Книга: Читалка



Читалка

Поль Фурнель

ЧИТАЛКА

На свете есть куча книг, прочитать которые обязан каждый и которые читали все — кроме меня, рассудившего, что их читало столько народу, что я им уже не нужен, и потратившего свое время на чтение совсем других книг.

Франсуа Карадек

— Никто не знает, почему книги распродаются быстрее или медленнее.

— Об этом я уже слышал, — сказал Гарп.

Джон Ирвинг. Мир глазами Гарпа

Этот текст написан по принципу секстины — поэтической формы, придуманной в XII веке трубадуром Арнаутом Даниэлем. В ней соблюдается определенное количество строф и чередование рифмованных слов в конце каждой строфы. В конце каждой главы согласно классическому спиральному принципу секстины повторяются одни и те же слова: в данном случае «читать», «крем», «издатель», «ошибка», «я» и «вечер».

Строфы секстины имеют заданный объем. В каждой из них количество знаков постепенно уменьшается (тающий снежный ком): в первой строфе 7500 знаков с пробелами, во второй — 6500; и так далее до шестой, в которой 2500 знаков с пробелами. Общее количество знаков — 180 000, включая пробелы.

{1}

Долгое время у меня была привычка сидеть, задрав ноги на стол, чтобы расслабиться, а заодно разогнать кровь и усилить ее приток к мозгу, но теперь мне все чаще, особенно вечером, особенно вечером пятницы, случается опускать на него голову. Я складываю руки поверх раскрытой рукописи и склоняюсь к ней, лбом утыкаясь в предплечье, а щекой касаясь свежеотпечатанного текста. Ребро столешницы упирается мне в грудь, заставляя сердце колотиться быстрее. Старый письменный стол в стиле ар-деко — отличный проводник эмоций, в том числе отрицательных. Рульманн? Лелё? Он много чего перевидал. Я слушаю, как в тишине опустевшего издательства стучит мое сердце, мое усталое пятничное сердце. К этому часу все уже разошлись, на борту я один, выжатый как лимон и не способный даже собрать рукописи, которые должен взять на выходные домой. Как всегда по пятницам.

Сейчас у меня под щекой любовный роман: история парня, который знакомится с девушкой; он женат, у нее — бойфренд… Я одолел семь страниц, но наизусть знаю, что будет дальше. Меня ничем не удивишь. Я уже многие годы не читаю, а перечитываю. Жую одну и ту же жвачку, из которой мы лепим свои «новинки», объявляем их гвоздем сезона, выставляем на салонах, зарабатываем кучу денег и несем жуткие убытки. Машины перемалывают макулатуру, грузовики поутру мчатся в типографию, чтобы к вечеру вернуться с грузом «новинок», устаревших еще до своего появления.

Сколько лет назад я перестал прыгать от радости при мысли о том, что вот-вот открою шедевр и в понедельник войду к себе в кабинет новым человеком? Двадцать? Тридцать? Не люблю заниматься такими подсчетами — от них слишком явственно веет смертью. Стоит мне закрыть глаза и мягкий желтый свет настольной лампы, проникая сквозь веки, заполняется уродливыми черными фигурами, что громоздятся друг на друга, как на рисунках Виктора Гюго. Дыхание выравнивается, пульс замедляется — я вот-вот усну. Или умру. Смерть у штурвала. «Он умер, как жил, — скажут про меня, — среди книг, за чтением!» — хотя на самом деле я умру, мечтая ни о чем. Я уже давно не читаю по-настоящему. Может, я разучился читать — в общепринятом смысле слова? Может, я уже утратил эту способность? Если я поверну голову набок, сердце плотнее прижмется к столешнице, сообщая ей свои вибрации…

Здание погружено в бумажный кокон тишины. Подобно снегу, книги поглощают звуки. У моего ремесла — свой собственный удушливый запах. В тишине я чувствую его особенно остро. Возвращение к шуму внешнего мира дается мне с трудом.

Стучат в дверь? Кто бы это мог быть? Я не узнаю этот стук — легкий, чуть слышный, робкий. Стук тоненькой руки.

— Войдите.

Она вошла. Я ее раньше не видел. На мгновение меня охватила тоска по тем временам, когда издательство было таким маленьким, что по стуку каблуков в коридоре я узнавал каждую сотрудницу. У девушки приятное лицо. Судя по ее удивленному взгляду, мое собственное выглядит слегка помятым. Должно быть, на щеке отпечатались полосы от пиджачного рукава.


— Я вам не помешала?

— Как-нибудь переживу, мадемуазель. Вы кто?

— Я? Я тут на практике.

— В каком отделе?

— Понятия не имею. Знаете, на практикантов чего только не наваливают. Приходится везде поспевать.

— И вы хотите прибавки?

— Да нет, я вообще работаю без зарплаты.

Мне показалось, что она слегка растрепана. Одета в драные джинсы и еще во что-то пестрое. Невысокого роста, темноглазая, симпатичная — но вот сказать, красивая она или нет, я бы не смог. Читать девушек я тоже разучился. Во всяком случае, шустрая. Студентка «Эколь Нормаль»?[1] Гуманитарные университеты — чем не машина, производящая тысячу Гастонов Галлимаров[2] в год и в том же ритме их перемалывающая?

— Нет, я учусь менеджменту в сфере культуры.

— Вот как? И вы хотите руководить издательством? Что ж, желаю вам удачи.

— Я бы предпочла заниматься организацией концертов.

— Присаживайтесь.

— Вообще-то мне пора бежать… Пятница, уже поздно…

— Пять минут. Итак, вы хотите организовывать концерты?

— Да. Музыка — это здорово.

— Тогда что же вы делаете здесь?

— Ну, я и книги тоже люблю! И потом, здесь была вакансия. Мы должны пройти практику в компании. Это обязательно.

— А что вас привело ко мне в кабинет, если не секрет?

— Главный начальник, месье Менье, сказал, чтобы я…

— Главный начальник? Менье?

— Разве вы его не знаете?

— Знаю-знаю. Даже слишком хорошо.

— Значит, знаете? Так вот, он попросил принести вам вот это.

— Что «это»?

— Ну это просто читалка. Электронная книга, вроде айпада, что ли… Он сказал, что загрузил в нее все рукописи, которые вам нужно прочитать за выходные, чтобы не таскать тяжести. Хотите, покажу, как ею пользоваться? Вот, смотрите, это экран, а на нем — все ваши рукописи. Они хранятся на виртуальных книжных полках. Дотрагиваетесь до какой-нибудь одной, и она тут же открывается. Ух ты, да их тут целая куча. Не представляю, как вы все это прочтете за два дня. Вот, глядите, текст открывается.

— А как же их перелистывать?

— Нажмите пальцем вот здесь, в нижнем углу, и появится следующая страница.

— Как в настоящей книге?

— Ну да, это специально так придумали. Пошли навстречу старичкам. Когда все забудут, что на свете были бумажные книги, еще удивятся, зачем эта опция. Можно же проматывать текст по вертикали. Скроллингом. Так гораздо удобнее…

— То-то Керуак обрадуется.

Это имя не вызвало у нее никакой реакции.

— Простите, месье, но мне надо бежать. У меня сегодня самолет. Не читайте слишком много!

— В мои-то годы…

Она поднялась и ровно через секунду исчезла за дверью, аккуратно прикрыв ее за собой, а я попытался приручить читалку. Она была черная, холодная, враждебная. Я ей не нравился. На гладкой поверхности не торчало ни одной кнопки. Ни ручки, ни петли, чтобы носить в руке, как папку или портфель, — только хайтековский шик, стильный, как загорелый швед. Черный матовый или блестящий — по выбору — экран. Все обтекаемое, тонкое, стеклянное, невесомое (я прикинул на ладони).

Я положил читалку на стол и прилег на нее щекой. Она не шелестела, не сминалась, не пачкала. Ничто не наводило на мысль о том, что у нее внутри хранится множество книг. Но главное — она была жутко неудобной: в портфеле потеряется, слишком мала; в кармане не поместится, слишком велика.

Если честно, больше всего она напоминала Менье. «Главного начальника». С такими невозможно найти общий язык.

Так что там эта девчонка говорила насчет книг и концертов? Похоже, мне придется расстаться со своим объемистым портфелем. Я таскаю его со студенческой поры, и развод будет трудным. Мы с ним любили друг друга, хотя никогда не высказывали своих чувств вслух. Доверху набитый вечером пятницы, он с точностью показывал, сколько весит моя работа. Из-за него мое левое плечо опущено чуть ниже правого. Профессиональная деформация. Квазимодо.

Теперь мне понадобится специальный футляр для читалки. Только с ручкой, пожалуйста. Я уверен, что такой уже лежит у Менье в ящике стола и в понедельник утром он торжественно вручит его мне, потребовав поделиться впечатлениями о своем подарке. «Надо идти в ногу со временем, Гастон!» Это его любимая шутка — называть меня Гастоном. Наверное, он думает, что доставляет мне удовольствие. А может, просто пытается блеснуть остроумием. Никаких иллюзий я не питаю — футляр, конечно, будет не от «Эрме» и даже не от «Лоншана», скорее всего, синтетическая подделка под крокодиловую кожу с противоударной прокладкой внутри. Вылитый Менье.

Пора домой, давно пора. Но мне хочется задержаться еще на минуту, полежать щекой на бумажных листах, — всего одну минуту, чтобы напоследок принюхаться к рукописи. Почувствуй, чем пахнет страница, и считай, ты ее прочитал.

{2}

Терпеть не могу деревню. Именно поэтому я каждые выходные неизменно провожу в деревне. Чтобы читать, хватаясь за сердце, на вражеской территории, в зловещей черной тиши. Давно расставшись с надеждой на здоровый крепкий сон, я поднимаюсь с постели в непроглядной сельской темноте и берусь за самую увесистую из привезенных с собой рукописей. Ложусь на диван, укутываю ноги пледом и читаю. Обычно техника проста: я кладу бумажную кипу себе на живот и перемещаю прочитанные страницы на грудь. Постепенно груз проделанной работы давит на меня все сильнее и сильнее. Первые двадцать страниц я читаю очень внимательно, заставляя себя не спешить, потом темп понемногу ускоряется, сказывается профессионализм — знакомство с автором, понимание развития сюжета, а остальное довершает воображение. Именно в этом состоянии, уже подуставший, я глубже всего погружаюсь в книгу. Проникаюсь к ней симпатией. Это самый благодатный час работы с давними авторами издательства, с их неизменно добротными текстами, которым требуется лишь легкое подстегивание.

Сейчас на моем животе — читалка, которую я держу обеими руками. На экране — открытая страница. Размер шрифта я подогнал под диоптрии своих очков. На ощупь читалка холодная. Лишь через некоторое время рукам удается ее согреть. В углу экрана дрожит пятнышком и режет глаз отражение лампы. Я ее выключаю. Теперь освещен только текст. Очко в ее пользу. Если я сейчас посмотрю на себя в зеркало — как есть, с читалкой под подбородком, — то пойму, что похож на привидение. Я — призрак бывшего читателя.

Кончиком пальца переворачиваю страницы, которые улетают в никуда. Исчезают со всеми своими потрохами в виртуальном мире, с трудом поддающемся воображению. Груди некомфортно — нет ощущения, что чтение продвигается. Не слышно шелеста страниц. Мне недостает легкого сквознячка, обдувавшего шею всякий раз, когда я перекладывал очередной лист. Жарко. Глаза устали смотреть на светящийся экран. Вдруг до меня доходит, что я потерял одного из героев и вынужден вернуться назад. Бесполезный карандаш так и торчит за ухом (обычно я использую его в качестве топора) — спрашивается, как мне теперь править опечатки? Мысль о том, чтобы вывести на экран клавиатуру и вклиниться в электронный текст (практикантка показала, как это делается), мне глубоко противна. Я привык делать карандашные пометки на полях рукописи. Чтобы иметь возможность стереть их ластиком, если передумаю. Вот я кладу читалку на грудь и закрываю глаза. Жду, пока погаснет экран, и в ожидании рассвета на четверть часа погружаюсь в дремоту.


Во второй раз я возобновляю ритуал чтения уже в бистро, куда прихожу к открытию. Первый двойной кофе, крепкий до горечи, — мой. Неизменный кофе, подаваемый неизменным Альбером, с которым мы знакомы со школы, — немногословным человеком со своим набором привычек.


— Что, теперь прямо с телевизором гуляешь?

— Как видишь.

— Значит, бумажные пачки больше с собой не таскаешь?

— Зато не мнется.

— Вот твой сок. Сейчас Марко откроется, принесу тебе круассан.

Постепенно бистро заполняется шумом, наступает час считывания мимики и жестов. Первые посетители стряхивают остатки сна с помощью кофе с рюмкой кальвадоса или бокала белого вина, разбавленного газировкой. День начинается неторопливо. Суббота в деревне всегда тянется долго. Лично я в этот час читаю детективы. Подвешенный над барной стойкой радиоприемник передает новости, и его бубнеж сливается с негромким гулом голосов. И тут убийства, и там убийства. Я уже начинаю их путать. Обычно книжные убийства я раскрываю на раз, потому что заранее знаю, что будет в конце; с реальными труднее — несмотря на многократные повторы в каждом очередном выпуске, здесь я бессилен. Альбер не обращает на меня внимания, завсегдатаи тоже — я для них что-то вроде мебели, шума от меня никакого. Я держусь, пока они не садятся играть в белот, — тогда громкие восклицания, привычное переругивание и звуки голосов, объявляющих взятки, гонят меня прочь.

Экран читалки поблескивает жирными пятнами. Ясное дело, круассан от Марко. Альбер услужливо протягивает мне тряпку, которой вытирает стойку. Для верности прохожусь по экрану еще и рукавом, чтобы уж досуха, и покидаю бистро. Интересно, эта штука боится влаги?

Пора в парк, там у меня своя скамейка. На улице пасмурно, но дождя нет. Идеальная погода, чтобы сидя под липой читать стихи. Черт, где же они в этой проклятой черной коробке? Я все перерыл, обшарил каждый уголок, но стихов так и не нашел. Что ж, это вполне в духе Менье — взять и просто выкинуть их. На всякий случай — вдруг мне взбредет в голову настаивать, чтобы мы их издали. «Убыток, Гастон! Сплошной убыток!»

Если стихи хорошие, то они дарят мне лучшие минуты за весь день. Становится жарче, слышны пронзительные вопли играющих детей. Я задираю на скамью согнутую в колене ногу и сам себе пою стихи. Сегодня производительность моего труда ничтожна. Я топчусь на месте, возвращаюсь назад, с трудом вспоминаю забытую строчку — зря теряю драгоценное время. Будем считать, что я взял отпуск. Я кладу читалку на колено, блуждаю взглядом по сторонам, на ум приходят другие стихи, потом еще другие, потом вообще ничего. Я дезертировал.

Порой ко мне присоединяется Адель. С годами она научилась точно угадывать, в какой именно момент я уношусь мыслями к облакам, и иногда умеет вернуть меня к нормальной жизни. В мир людей, которые читают не больше часа в день, в мир вещей пятидесятилетней домохозяйки, которая диктует свои вкусы издательствам, торговым фирмам и новостным агентствам. Обычно Адель появляется из глубины парка, я узнаю ее белоснежную голову, ее гибкую походку, в последнее время слегка утратившую легкость, и понимаю, что мне пора.


Сегодня она не придет — заранее предупредила, что хочет поспать подольше, и попросила меня зайти в магазин. Я не забыл. На сей раз буду выбираться из мечтательного оцепенения самостоятельно. Кстати, она добавила, что собирается умыкнуть у меня читалку, пока я буду спать после обеда. У Адель тонкие пальцы и острый ум. Она не то что я, способный приручить разве что кнопку «Вкл/Выкл», — пользователь, и даже не продвинутый.

— Привет, Рене. Можешь взвесить мне эту штуку?


Мясник — прямая спина, заляпанный кровью фартук, свисающий с пояса нож — не моргнув глазом берет у меня читалку и кладет на весы. Стрелка, чуть поколебавшись, замирает.


— Семьсот тридцать грамм, тютелька в тютельку, старина Робер.

— А весы точные?

— Спрашиваешь. Можно посмотреть эту хреновину? Как включается?

— Нажми пальцем вот здесь, внизу.


Толстыми красными пальцами Рене подхватывает всю мировую литературу. Семьсот тридцать граммов. Гюго + Вольтер + Пруст + Селин + Рубо — все вместе тянут на семьсот тридцать граммов. А если добавить Рабле? Семьсот тридцать граммов. А Луизу Лабе? Семьсот тридцать граммов.


— Отрежь-ка мне пару кусков мяса потолще, Рене.

— Парочку ромштексов? Не вопрос. На, машинку свою забери. Я ее малость кровью испачкал, извини. Небось детишки себе такую захотят. А кино на ней смотреть можно?


Рене сжимает пальцами нож и отточенным жестом, унаследованным от отца, отрезает два куска мяса. Затем бережно, словно шедевры искусства, укладывает их на лист пергаментной бумаги. В этой мясной лавке ничего не меняется — тот же нож, такое же мясо. Никакой революции на марше.


— Видишь, Рене? У тебя с одной стороны — стейк, с другой — бумага. Так и у меня теперь. Текст сам по себе, бумага сама по себе. Они теперь по отдельности.


Надо бы заглянуть к Марко, кондитеру, проверить, не надул ли меня Рене, взвешивая мировую литературу, а заодно и мясо. В крайнем случае, заляпает мне читалку еще и кремом.



{3}

— Почему у вас на носу пластырь? Вы что, подрались?

— Нет, я читал лежа и задремал, а читалка возьми и упади на меня. Она весит ровно семьсот тридцать граммов, я проверял. Хорошо, хоть нос у меня крепкий. Правда, должен признать, что пластырь на носу сильно мешает — хочешь не хочешь, все время косишь на него глазом… Итак, что вы на сегодня для меня запланировали?

Я очень хорошо отношусь к Сабине. Она рыженькая. Если бы в каждой конторе работала хоть одна рыженькая, дела у всех пошли бы в гору. Мне нравится заходить к ней в кабинет. Когда я открываю ее дверь, она разворачивается вместе с крутящимся креслом и встречает меня лицом к лицу, словно нам предстоит сражаться на поединке. На самом деле это лишь игра: я притворяюсь, что не знаю, чем должен заняться, она делает вид, что полностью контролирует мое расписание. Она знает обо мне все, я о ней — тоже немало. Более внимательный наблюдатель обнаружит, что на ней держится все издательство и что она с большим удовольствием доказывает это всем и каждому. В юности она была невероятно хорошенькой, но даже сейчас, в свои тридцать с хвостиком, остается красивой. Сколько авторов остались у нас только ради нее? Сколько пылких сердец влюбилось в нее без памяти? Она пережила все бури и сокращения. В тот день, когда лет десять тому назад я брал ее на работу, мне подумалось: «Ну, с таким темпераментом она здесь и двух недель не продержится, но мне позарез нужна помощница!» Судите сами, насколько я разбираюсь в женщинах.


— Утром вас хотят видеть дизайнеры с макетом, а в тринадцать пятнадцать вы обедаете с Бальмером.

— В какой забегаловке?

— Я заказала столик в «Тильбюри». Годится?

— Как всегда. А Бальмеру чего надо?

— Ничего. Это его надо подстегнуть. Он получил большой аванс, и Менье боится, что он будет тянуть резину.

— Много он понимает, этот ваш Менье. Бальмер всегда сдает рукописи в срок.

— Менье сам спит на ходу!

— Почаще мне это повторяйте. Америкашкам мейл отправили?

— Конечно, шеф.


Мадам Мартен, хозяйка «Тильбюри» на улице Драгон, дама в возрасте Полины Реаж,[3] несет личную ответственность за желудки доброй половины французской издательской братии. Она заботливая хлопотунья, этакая лионская мамочка, непонятно зачем оказавшаяся в Сен-Жермен-де-Пре. Помню, в молодости, собираясь основать свое издательство, я раздумывал, стоит ли мне открываться в этом квартале, — причиной моих сомнений была она, потому что я своими глазами видел, как толстеют мои старшие товарищи, делаясь все более грузными и неповоротливыми, — пугающая картина. Мысль о том, что в один прекрасный день я стану таким же, меня отнюдь не прельщала. Положение отчасти спасали два выдающихся аскета, неизменно сидевшие за одинокой бутылкой воды «Эвиан». Это были две статуи Командора, два Джакометти от книгоиздания. И я сдался. В конце концов, состояния я, может, и не сколочу, зато хоть питаться буду хорошо.


— Я оставила для вас обычный столик, месье Дюбуа.

— Вот спасибо, мадам Мартен. Пожертвовать круглым столом ради всего двух посетителей, да еще на улице, где каждый квадратный сантиметр на вес золота, — это ли не щедрость!

— Постоянный клиент с таким прекрасным аппетитом вполне мог бы претендовать на половину моего ресторана!

— Я бы не возражал.

— Сегодня у меня бланкет.

— Я жду Бальмера, но пока что-нибудь выпил бы.

— Как всегда, бруйи?

— What else?[4]

Чистое наслаждение — наблюдать, как, переваливаясь с боку на бок, она ходит между столиками. Неделями ловя обрывки разговоров, она наверняка в курсе всех наших секретов. Так, мне бы очень хотелось узнать у нее, что замышляет толстяк в глубине зала — кого из моих авторов он собирается сманить, суля златые горы и всемирную славу…


— Вот ваше бруйи. Как, достаточно охладилось? Еще есть неплохое бордо.

— Ни за что. Видите ли, на работу я прихожу раньше всех. Пашу как вол. Решения, в правильности которых не сомневаюсь, я принимаю до обеда. Вы обратили внимание, что двадцать лет назад я приходил обедать в половине первого, потом — в час, и вот докатился до часа пятнадцати? И ведь это не случайно. За обедом я немного выпиваю, чтобы до вечера в голове плавал легкий туман. Он помогает мне принимать решения неожиданные и странные. В нашем деле без этого нельзя. Издательское ремесло требует не только точных расчетов. Иногда все зависит от случая — сумасшедшего, я бы сказал, пьяного случая. Разумеется, это мое личное мнение. Те, кто делает ставку на Лагардов с Мишарами,[5] сколачивают недурные состояния — вот они пусть и пьют выдержанное бордо… Простите. Алло?.. Бальмер? Привет. Ты что, хочешь меня голодом уморить? Уже половина второго!

— Пируй без меня. Тут такое наклевывается… Я сейчас в представительстве Apple, не знаю, насколько задержусь. Они предлагают, чтобы я писал им тексты для айфонов и айпадов. Представляешь? Прощай, бумажный роман, прощай, Гонкуровская премия! Теперь буду строчить текстики по полстранички, веселить народ. Золотая жила! И работы — непочатый край…

— А ты не забыл, что должен мне текст? И без всяких новомодных примочек? Старый добрый роман?

— Да не забыл, не забыл. Но ты уж мне поверь — это нечто! Ты тоже должен заняться чем-то в этом духе. Эти ребята просто гении! Ну, пока. Увидимся!


Вот так. Понадобилась технологическая революция, чтобы за обедом я оказался в одиночестве. Я никогда не обедаю один, а если уж обедаю, то не в ресторане. Большой круглый бокал с бруйи, украшенный красным баскским крестом, сейчас как нельзя кстати.


— Приношу вам свои глубочайшие извинения по поводу стола, мадам Мартен. Сегодня я вынужден обедать один.

— Это что-то новенькое, месье Дюбуа. Чем же мне вас порадовать?

— Начнем с артишока?

— Теплого?

— Теплого. А потом — телячьи мозги в сухарях.


Артишок — овощ одиночек. В компании есть его трудно, но когда ты один — это воистину пища богов. Медитативный овощ, предназначенный для настоящих гурманов. Вначале твердый и плотный, затем понемногу все более мягкий и нежный. Постепенно зеленоватый оттенок бледнеет, переходя в соломенный, открывающийся взору за последним из остроконечных фиолетовых лепестков. Уксусный соус подчеркивает нюансы вкуса каждого следующего слоя. Темп продвижения выбираешь себе сам. Артишок тебя не торопит. Можно по несколько минут держать во рту каждый листик, пока язык не ощутит горечь; можно, напротив, вонзить зубы в основания нескольких листиков сразу и отхватить добрый кус плотной мякоти. Для артишока существует лишь одно табу — спешка. Этот овощ диктует свои правила этикета. Затем наступает миг развлечения — ты удаляешь внутренние волокна. Прижимаешь их большим пальцем и аккуратно срезаешь ножом прядку за прядкой, в нежном, почти любовном содрогании, освобождая сердцевину от ее шевелюры. И вот она — награда: с помощью вилки и ножа ты проникаешь в сердце артишока, молясь про себя, чтобы взрастивший его садовник не оставил в нем ни намека на мучнистый привкус.

Оказывается, мадам Мартен успела поставить на стол мисочку с дополнительной порцией соуса, смягченного чайной ложкой сметаны.

Кстати, а что там насчет литературы? Нашел ли в ней артишок свое достойное отражение? Кто-нибудь посвятил ему роман, страницу или хоть абзац? Сегодня же вечером проверю.

Теперь, откинувшись на спинку стула, медленно прожевать кусочек хлеба перед глотком вина — бруйи несовместим с уксусом — и дождаться обжаренных в сухарях божественно вкусных телячьих мозгов, которые лениво разваливаются под вилкой, а затем тают между языком и нёбом. Еще одно блюдо для одинокой трапезы. Интеллектуалы терпеть не могут, когда при них едят мозги. Заказывать на обед мозги — проявление предосудительного дурновкусия со стороны издателя.

{4}

— Ну что, Гастон, как тебе мой подарок? Потрясающая штука, скажи? Чудо техники!

— Я обратил внимание, что она имеет склонность прятать стихи.

— Глупости. Ты просто не умеешь искать. Постарался бы, все бы нашел.

— И в поезде на обратном пути я читать не смог — села батарейка. Согласись, это большое неудобство.

— Что ж ты ее не зарядил?

— Наконец, я поранил об нее нос. Полагаю, мне следует взять больничный на пару недель — как-никак производственная травма. Очевидно, нам придется пересмотреть все трудовые договоры.

— Не волнуйся, больше это не повторится. Я принес тебе мягкий футляр. Смотри: легкий, элегантный, синтетика под черную крокодиловую кожу…

Менье. Не надо быть Нострадамусом, чтобы предсказать его поступки. Когда он впервые вошел ко мне в кабинет, я увидел перед собой мальчика в стариковском костюме. У него была непропорционально большая голова резинового пупса, торчавшая над уродливым, но черным галстуком, дешевой, но белой рубашкой и плохо скроенным, но серым пиджаком. Он только что окончил бизнес-школу и явился устраивать мне аудиторскую проверку. Его прислали шишки из холдинга, который выкупил у меня издательство, чтобы навести прозрачность в моей бухгалтерии — до того прозрачной, что сквозь нее можно было смотреть как сквозь стекло. Я в тот момент переживал не лучшие времена: четыре обреченные на успех книги подряд провалились, а два летних бестселлера оказались бэдселлерами. Мои финансы пели романсы. Мне страшно хотелось дать ему пинка под зад, но, как ни странно, под толстой коркой кретинизма я разглядел в нем проблески ума. Помню, я даже пытался объяснить ему, как работает книжное издательство, надеясь, что он хоть что-нибудь поймет и оторвется наконец от кипы счетов.

Спустя неделю, в течение которой он каждый день работал до десяти вечера, Менье с торжествующим видом вошел в мой кабинет и заявил:


— Я нашел решение вашей проблемы, месье Дюбуа!


Помахал перед собой пачкой листков и провозгласил:


— Надо отказаться от книг, которые продаются тиражом меньше пятнадцати тысяч экземпляров, — и вы выйдете в ноль. А если сократить две штатные единицы, то уже в первый год можно рассчитывать на небольшую прибыль.


Самое поразительное (Менье по-прежнему не перестает меня изумлять: судите сами, насколько хорошо я разбираюсь в мужчинах), что я ему даже не врезал. После долгого молчания я выдвинул правый ящик стола и протянул ему годовой издательский план.


— Гениально, месье Менье. Вот план книгоиздания на будущий год. Будьте добры, отметьте те книги, которые разойдутся тиражом меньше пятнадцати тысяч, и я с радостью их вычеркну.


Он внимательно, словно прилежный ученик, изучил листок и вернул его мне.


— Затрудняюсь, — признал он. — Я не всех этих авторов знаю.

— Видите ли, все дело в том, что точно сказать, продашь ты пятнадцать тысяч экземпляров или нет, можно только после выхода книги. Даже если знаешь всех авторов. Гораздо важнее знать покупателя.

— Значит, нужно провести маркетинговое исследование рынка.

— А вам известно, во что оно обойдется, месье Менье? Не старайтесь, все равно не угадаете. В три раза дороже, чем выпуск книги. Поэтому мы и завели дурную привычку сначала печатать книги, а потом смотреть, как они продаются. Это называется издательский бизнес. И я, так уж сложилось, занимаюсь им профессионально.

Следующие несколько дней я наблюдал, как он шатается по коридорам, постепенно ослабляя узел галстука, а потом и вовсе сунув эту деталь костюма в карман. Видно было, как его мозг выкипает в бесплодных попытках соединить вместе части головоломки, которые не желали складываться в связную картину. Да уж, задал я ему задачку. Затем была Женевьева и ночь долгих поцелуев — и он пропал с потрохами. Эта дылда весь день пишет как проклятая, а по ночам для восстановления сил пожирает молоденьких парнишек. Она поведала ему, как прекрасно писательское ремесло, какими розами и шипами усыпан путь литератора. Она смяла его простыни в гармошку. Всего за несколько недель Менье совершил массу головокружительных открытий и подхватил вирус. Книгоиздание — это болезнь, передающаяся половым путем. К этому мы еще вернемся. С тех пор Менье и прилип ко мне как банный лист. Он отверг предложение аудиторской компании PricewaterhouseCoopers, хотя они сулили ему сумасшедшую зарплату, и с благословения акул капитализма, по отношению ко мне довольно прижимистых, решил остаться в издательском бизнесе. Видеть его не могу.

Временами, когда он особенно меня достает, я прошу Женевьеву его отключить. Она идет на это только ради меня, потому что предпочитает новизну. На несколько дней она забирает его к себе и держит в плену своих длинных ног, после чего возвращает назад, преподав пару-тройку наглядных уроков. Она сидит перед компьютером и работает над любовным романом, а он и пикнуть не смеет, пока она не закончит очередную главу.


— Знай, засранец, — говорит она ему, — дать автору от ворот поворот проще простого. Издеваться над его работой тоже легко. Но я хочу, чтобы ты видел, чего стоит написать книгу. Даже плохую. Особенно плохую!


Мы получаем его назад улучшенным — менее зажатым, более гибким. В нем даже начинает проглядывать издатель. Женевьева творит чудеса. Именно по этой причине я никогда не отвергаю ее рукописей и на каждую ее книгу обеспечиваю хвалебную рецензию в Elle. Она обожает любоваться своей фотографией в женских журналах. Кстати, что-то давненько она у нас не появлялась. Надо будет пригласить ее в «Тильбюри».

— Я прочитал рукопись, которую нам прислал Будон. Парень знакомится с девушкой. Он женат, у нее бойфренд… Сюжет вроде ничего, но, хоть убей, не пойму, что стряслось с Будоном, пьяный он писал, что ли? Волосы цвета спелой пшеницы, небесно-голубые глаза… Короче, сам понимаешь.


Менье так и остался зеленым новичком в нашем ремесле. Его хлебом не корми — дай разнести автора в пух и прах. Делать ему больше нечего. Мы получаем такое количество плохих рукописей, что лучше поберечь голосовые связки.


— Чем хороши читалки, так это тем, что теперь можно рискнуть и опубликовать тексты вроде этого. Привлечем массу новых читателей.

— Если бы меня научили, я бы на ней кино смотрел. У нее больше общего с телевизором, чем с книгой. Выбираешь себе сериальчик и смотришь между делом — в кафе, а автобусе, в туалете… «Прослушку» там или «Отчаянных книгоиздателей»… Хоть в оригинале, хоть в переводе, хоть на иврите с китайскими субтитрами…

Кабинет озаряет рыжая вспышка. Это Сабина.


— Шеф, гоните Менье вон, у нас срочная работа. А ну брысь! Посмотрите только на этого паразита! Мало того, что сам ничего не делает, еще и вам мешает. Знаете, за чем я его сегодня утром застукала? Сидел у себя за столом, пялился в зеркальце и расчесывал брови! А вчера на практикантов орал, почему ушли с работы в семь вечера! Хотя им, между прочим, даже не платят. Ну ни в какие ворота!.. Ничего, он у меня еще попляшет.

— Чем займемся в ожидании этого великого дня?

— Я принесла цифры. Дело дрянь.

— Хуже, чем обычно?

— Вот, смотрите. Это возвраты. Просто какой-то обвал! Утром отправляем по дорогам Франции десять грузовиков, а вечером шесть с половиной получаем обратно. Как это понимать?

— Значительная часть работы издательства состоит в том, чтобы жечь бензин. Разве ты не в курсе?

— Говорю вам, дело дрянь. У меня ощущение, что наши книги даже на прилавки не попадают. Повозят туда-сюда и назад, к нам. Только не притворяйтесь, что эти цифры вам безразличны, не злите меня. Хотите дольку темного шоколада?

— Мы выхолостили книги, убрали из них всяческий смысл, чтобы они лучше продавались, — и вот результат: теперь они не продаются вовсе. Это наша ошибка.

{5}

— Входите, входите. Я узнал стук вашей мышиной лапки, мадемуазель практикантка. Присаживайтесь.

— Я просто хотела спросить, все ли в порядке с читалкой. Вы в ней разобрались?

— Наилучшим образом. За исключением того, что забыл ее подзарядить. Сначала все шло отлично, но потом начались сложности. Я уж и тряс ее, и дул на нее, и бодался с ней — видите боевую рану? И все впустую. Так и остался во тьме невежества. В этом смысле читалка чрезвычайно полезна — я хоть отдохнул.

— Конечно, бумажные книги подзаряжать не надо. Но вы не думайте, я очень люблю книги. Даже я. У меня всегда с собой какая-нибудь книга. Правда, когда дочитываю, оставляю в вагоне метро — у меня в комнате мало места.

— Как вас зовут? Мысль, которую вы только что сформулировали, заслуживает авторства.

— Валентина. Валентина Тижан. А вас как зовут, если не секрет?

— Обычно я отзываюсь на имя Робера Дюбуа.

— Робер Дюбуа? Ну надо же! То есть вы — тезка издательства? «Издательский дом „Робер Дюбуа“»! Прикольно, наверно, когда тебя зовут так же, как издательство.

— Ко всему привыкаешь.

— Наверное, месье Менье это нравится.

— Обычно он называет меня Гастоном — это ему нравится еще больше.

— Почему Гастоном?

— Долгая история…


Она расположилась на кожаном честерфилдском диване, закинув ногу на ногу, и я обратил внимание, что на голой левой коленке больше нет ни пластырей, ни ссадин. Ну, это ненадолго. На ногах — ботинки «Доктор Мартенс» в цветочек. Одета модно, но по моде прошлого года. Она мне нравится. Ничего не знает и хочет всего. Вот оно — будущее моей профессии.



— Скажите, пожалуйста, вы, должно быть, в курсе… Где вы, практиканты, прячетесь? Похоже, вас тут полно, а я ни одного практиканта ни разу не видел. Ну, кроме вас, конечно.

— Обычно нас человек пять-шесть, но состав постоянно меняется. Большинство — студенты Эколь Нормаль Сюперьёр или Сьянс-По.[6] Математиков почти не бывает. Торгаши стараются устроиться на биржу, особенно если есть шанс заработать.

— Действительно, здесь вам такое явно не грозит.

— Ну, зато в издательстве прикольно. Можно читать новые книги. И на писателей можно посмотреть, они же приходят подписывать договоры.

— Но они все же не такие прикольные, как певцы?

— Лично я предпочитаю гитаристов, типа guitar heroes.[7] И очень хотела бы посмотреть на Жана-Мари Леклезио.

— Как вы думаете, вы могли бы организовать мне небольшую встречу с вашими коллегами, как-нибудь вечерком на этой неделе? Небольшой междусобойчик, здесь, у меня в кабинете.

— Запросто.

— Спасибо. Соберемся попозже, после работы. А пока — вот, возьмите эту рукопись. Как видите, она старого образца, на восьмидесятиграммовой бумаге. Прочитайте, а потом скажете, что вы о ней думаете.

— Но я же не рецензентка…

— Что-то мне подсказывает, что читать вас все же научили. Рискнем…


По вечерам я экономлю время: не разглядываю витрины — все равно в них больше не увидишь ни одной книги, а в новомодные зауженные пиджаки и остроносые ботинки я уже не влезаю. Я экономлю время: не захожу в бар опрокинуть по стаканчику с коллегами — все наши разговоры сводятся к тому, что мы публикуем слишком много никому не нужных книг, что давно пора это прекратить, а вместо этого с каждым годом увеличиваем их выпуск еще на десять процентов. Я экономлю время: не ужинаю в городе, потому что давно объелся этими ужинами.

Футляр не спасает — читалка по-прежнему болтается в слишком большом для нее портфеле, я чувствую ее ногой. Мне трудно расстаться с портфелем, у меня в нем книжка карманного формата с обтрепанными страницами («Времена года» Мориса Понса — я таскаю ее в наказание за то, что в свое время упустил этого автора), «белая книга» с полной информацией о нашем издательстве — десять лет назад я дарил такие своим авторам на Рождество, перьевая ручка «Шиффер» и складной нож со штопором. Я ни разу им не пользовался, но уверяю себя, что когда-нибудь он может мне пригодиться. Скажем, в тот день, когда наступит конца света. Или в день, когда весь мир устроит грандиозный пикник. Или когда у меня по причине старческого слабоумия отберут столовый нож. Тут-то я его потихоньку и достану. Возможно, в скором времени люди и бумажные книги будут носить с собой на всякий случай, как я ношу нож. Вещь бесполезная, но придающая уверенности в себе. И со штопором в придачу. В этот вечер длина пути от работы до дома составила 788 шагов. Я считал.

Адель понравилась моя читалка. Она забирает ее у меня, пока я чищу картошку, а потом ставлю запекаться с сыром, добавив пару-тройку белых грибов — вместо мяса — и сливки. Адель нашла в читалке игры, и до меня регулярно доносится «пф-фф, пф-фф», когда она убирает очередную пару в маджонге. И честно ставит читалку на подзарядку, пока мы ужинаем. До чего надоели журналисты, говорит Адель. Она постоянно повторяет, что ей надоели журналисты. Мне кажется, она разлюбила свою работу. Лично я был готов заниматься в издательстве чем угодно — кроме пиара. Потому-то я на ней и женился. Вдвоем мы представляем собой полноценного издателя. Хотя и работаем в разных издательствах (что разумно), но тем не менее. В этот вечер мы пьем вакейрас — за то, чтобы праздник жизни длился вечно.


Ночью мне слышен негромкий шум бульвара. Огни в доме погашены, лишь кое-где темноту нарушает отсвет уличных фонарей. Адель без конца кашляет во сне. Может, ей снится Бернар Пиво?[8] Читалка лежит у меня на коленях, и я читаю историю о парне, который знакомится с девушкой… В какой-то момент мне захотелось проверить в словаре одно слово. Где-то в бездонном чреве этой штуковины запрятан и словарь. «НаноРобер».[9] В его поисках неожиданно натыкаюсь на телевизионный канал. Вот так-так — у меня в руках настоящий телевизор размером с книгу. В темноте я смотрю кино, и мое лицо озарено отраженным светом лица Жюльет Бинош. Кажется, ее собирается изнасиловать оборотень. Не бросать же ее в такой жуткой ситуации… А может, вообще хватит читать?


Утром, невыспавшийся — это все из-за нее, — торопливо собираюсь на работу; за ночь я так ничего и не сделал. Адель курит возле окна свою первую сигарету, на улице моросит дождь, я допиваю кофе, одновременно бреясь, — довольно рискованное занятие. В памяти всплывает похожая сцена из одного романа (я напечатал его давным-давно и с тех пор напрочь забыл и фамилию автора, и название), а вслед за ней — образ стоящего перед зеркалом Антуана Дуанеля, влюбленного в мадам Табар, хотя, по правде говоря, я существенно старше Жан-Пьера Лео.[10] Остывший кофе, пахнущий пеной для бритья, отвратителен на вкус.

На столе вибрирует мобильник. Первая за день эсэмэска от Менье. Он сообщает, что из США пришла рукопись Роберта Кувера и надо срочно принять по ней решение. На часах всего восемь утра, а меня уже теребят. Значит, первую половину дня проведу за чтением. Я люблю Роберта Кувера, он меня злит. Он из тех авторов, которые никогда не повторяются. Его книги плохо продаются, но я все равно его люблю. Уверен, что Менье скрестил пальцы, чтобы я отверг роман. Но я все равно его возьму.

Помню, когда я, начинающий издатель, познакомился с Адель (в те времена она походила на прелестного черного котенка), то говорил ей, что, если мне удастся напечатать великолепный роман, написанный талантливым автором, чьим творчеством я искренне восхищаюсь, если этот роман будет исключительно благосклонно встречен критикой, переведен на шесть языков и принесет мне кучу денег, — я в тот же день закрою лавочку.

В дальнейшем мне случалось выполнить все пункты этой программы, но по отдельности, с разными книгами. Так что я продолжаю…

Сегодня утром длина пути от дома до работы составила ровно 749 шагов. Подсчитано лично мной.

{6}

Рукопись Кувера лежит на моем рабочем столе. Чья-то белая рука освободила для нее место в самом центре, очевидно, на тот случай, если мне взбредет в голову похоронить ее под одной из бумажных груд — моих Пизанских башен, моих Абу-Даби. Внезапно меня посещает кошмарное видение: мой стол в ближайшем будущем, на котором нет ничего. Кроме небольшого плоского предмета с черным экраном на гладкой столешнице орехового дерева. Опустевшие стеллажи, доживающие свои последние дни. И — никаких запахов, кроме моего собственного. Может, повесить на стены пару-тройку фотографий с книгами в стиле ретро? Например, Кертеса? Или красоток с бабеттами, делающих вид, что поглощены чтением карманной книги? Никаких больше монбланов рукописей, никаких пачек писем на компьютерной клавиатуре… Только записки-стикеры от Сабины: «Отменить заказ на бумагу», «Разорвать договор с типографией», «Побывать на похоронах брошюровщика», «Постараться не загибать уголки страниц», «Не швырять книгу об стену, даже самую плохую», «Спрятать бумажную книгу в дальнем ящике стола, вместе со свечой, на случай, если отключат свет», «Перестать быть собой».

Под скрип кресла задираю ноги на кипу журналов «Книжный мир». Кувер. Сборник рассказов. Менье будет счастлив в очередной раз в подробностях изложить мне свою теорию о не продаваемых ни при каких обстоятельствах книгах. Я стану на защиту Кувера, настаивая на его принадлежности к Организации электронной литературы. Человек будущего, модерновый постмодернист. Уже отмеченный премиями, что должно несколько успокоить Менье. Он напоминает мне Рене, моего нормандского мясника, помешанного на премированных быках. У того вся витрина в медалях.

Я задраиваю все люки. Отгораживаюсь от внешнего мира и погружаюсь в чтение. Кувер — трудный автор, надо уметь влезть в его панцирь, втиснуться в него, окорябав руки-ноги, чтобы потом пережить беспокойное умиротворение, какое приносит только подлинная литература.

Не могу сказать, что я больше всего люблю подобные книги, но одно знаю наверняка: перед ними критик во мне умолкает. О том, чтобы отвергнуть рукопись, не может быть и речи. Перевод придется поручить кому-то уровня Хепффнера или Петийона.[11] «И сколько он с нас сдерет?» Вложив деньги в то, что было «моим» издательством, все эти менье устроили в нем гражданскую войну. Или как минимум игру в войнушку. И, поскольку я ее уже, считай, проиграл, мне позволено иногда одерживать мелкие локальные победы. Роли распределены, кинжал уже пробил мне сердце. Но я еще дергаюсь из последних сил и печатаю хорошие книги, которым суждена короткая жизнь; кое-какие из них обретут вечный покой в крупных библиотеках, большинство пойдет на макулатуру. Или вернется в исходные пиксели. Интересно, как будут пускать под нож читалки? Увы, я всегда предпочитал деньгам книги.


Я беру Менье за горло. Не успевает он сунуть ко мне нос, как я издаю вопль:


— Гениальная книга! Кувер — чудо! «Маминар» все локти себе искусает, когда мы уведем его у них из-под носа! Срочно покупаем права, готовим договор и заказываем перевод! Первая полоса «Либерасьон» нам обеспечена! Вечерние новости по телевидению! Это нечто! Бриллиант чистой воды!


— И сколько экземпляров мы продадим?

— А это, дружище, спроси у Менье. Если Менье и вправду так хорош, как о нем говорят, то он продаст вагон и маленькую тележку. Верно, Менье?

— Посмотрим… Что там, сборник рассказов? Ладно, обсудим позже. А сейчас ты срочно нужен.

— Кому?

— Ты прекрасно знаешь, что мы провожаем на пенсию месье Марселя и мадемуазель Матильду — после сорока лет далеко не беспорочной службы.

— Я думал, завтра.

— Чем раньше, тем лучше.


Мадемуазель Матильду ни с кем не перепутаешь. Это пожилая дама, то и дело промакивающая глаза уголком вышитого платочка. Она шмыгает носом и застенчиво краснеет. В тот день, когда я брал ее на работу, она выглядела хмурой, видно, пришла ко мне не в лучший момент своей жизни, зато оказалась отличным бухгалтером — старой школы, из тех, кто аккуратно заносит в одну колонку доходы, а в другую — расходы и сгрызает себе все ногти от ужаса, если баланс между ними не сойдется тютелька в тютельку. Ковролин в издательстве вымок от слез мадмуазель Матильды и не просохнет уже никогда: ей так хотелось, чтобы первая колонка была гораздо длиннее второй! Сейчас все сотрудники столпились вокруг нее, и она в последний раз от души оплакивает судьбу французского книгоиздания и лично бедного месье Дюбуа. Менье стоит настороже в окружении своих клонов, чьи зубы хищно сверкают — теперь кому-то из них достанется отдельный кабинет. Валентина держится чуть поодаль, дружески подмигивает мне и указывает подбородком на своих собратьев-практикантов. Они налегают на жареный арахис, горстями загребая его из вазочек, — успели проголодаться. Месье Марсель, завскладом, ответственный за погрузку-разгрузку-упаковку (ценность этой профессии в том, что она скоро станет раритетной), глядит бодрячком: все, что здесь происходит, — не более чем ступенька на пути к сияющим вершинам, где играют в петанк и пьют анисовый ликер и где только и начинается настоящая жизнь. Его улыбка обращена к новым заманчивым горизонтам.

Чтобы воздать должное обоим, я обращаюсь к ним с бесконечной речью, в которой вспоминаю все: знаменательные события, имена известных писателей, банкеты в ресторане «Лютеция» по случаю того, что один из наших авторов засветился в «Апострофе»,[12] бестселлер, вынудивший нас закупать бумагу у конкурентов — настолько быстро рос тираж, ни с чем не сравнимую прелесть нашей работы, ни с чем не сравнимую подлость нашей работы, день, когда мадемуазель Матильда допустила ошибку в расчетах, день, когда месье Марсель ездил на машине в замок Блуа за Жаном д'Ормессоном,[13] три тучных года, когда мадемуазель Матильда, борясь с собой, в конце декабря приносила мне на подпись премиальную ведомость — такую сумасшедшую прорву денег мы тогда заработали. Я искусно обошел эпизод с массовым десантом людей в сером, вогнавших мадемуазель Матильду в дрожь и подсадивших ее на прозак, и закончил на ликующей ноте, вспомнив банку маринованных огурцов, которыми мадемуазель Матильда потчевала месье Марселя в обеденный перерыв. Мы выпили, закусили, и некоторые из нас вышли на пенсию. «Уф!» — выдохнул трезвый Менье.

Ближе к концу пирушки я делаю знак Валентине зайти ко мне в кабинет.


— Какая вы сегодня нарядная. Впервые вижу вас в юбке и кардигане. Полагаю, Менье пригласил вас на ужин?

— Вы почти угадали!

— Ну, значит, не он, а один из его клонов.

— Вот теперь в точку.

— Захватывающе интересное свидание. Смотрите, как бы вам со смеху не помереть… Но я должен сообщить вам нечто срочное. Вы уже начали читать рукопись, которую я вам дал?

— Да, но…

— Я вас не тороплю, читайте спокойно. Я просто хотел сказать вам про две вещи, которые нужно иметь в виду, когда читаешь по работе: учитесь читать и оценивать то, что вам не нравится. Обычный читатель не обязан дочитывать книгу до конца, он может оставить ее в метро, но вы — нет. Вы должны без гнева и пристрастия перевернуть последнюю страницу рукописи и спокойно положить ее в общую стопку. Второе: вам потребуется небольшая толика воображения, чтобы представить себе, что произойдет с текстом, когда он превратится в книгу. В типографском виде любой текст обретает дополнительную убедительность. В некоторых случаях этот волшебный эффект проявляется сильнее, в других — слабее. Все это, конечно, никак не пригодится вам в организации концертов, как, без сомнения, не пригодится издателям будущего, но все-таки я должен был вам это сказать, прежде чем уйду на пенсию — не сегодня, так завтра вечером.

{7}

Краем глаза я наблюдаю за Женевьевой, сидящей в поезде напротив меня. Уткнувшись в экран читалки, я делаю вид, что поглощен очередной рукописью. Женевьева не поглощена ничем. Я знаю, что она не скажет ни слова до тех пор, пока мы не прибудем к месту назначения. Каждый раз, когда я сопровождаю ее на автограф-сессию в провинцию, повторяется один и тот же сценарий. Она созерцает расстилающийся за окном пейзаж, ее голова мерно покачивается в такт движению поезда, иногда она смежает веки и делает глубокий вдох, как спортсменка. На ней сиреневый костюм и белая блузка с золотой брошкой — она похожа не на себя, а на домохозяек в возрасте от пятидесяти и старше, сердца которых ей в самом скором времени предстоит завоевать. Она всегда так сосредоточена перед встречей с читателями — входит в образ. Я высоко ценю эти поездки, каждую из которых мы начинаем почтительным двухчасовым молчанием в память о французской книготорговле.

Женевьева — прирожденная подписантка. Она не пропускает ни одного салона, ни одного книжного магазина с полками длиной больше двадцати погонных метров.

На этот раз книжный огромен, как кафедральный собор: три этажа, доверху забитых книгами, фаланга продавщиц в красных футболках, комиксы, кулинария, новинки — наши на самом видном месте, поскольку сегодня мы здесь в гостях, — книги о путешествиях, триллеры и, о ужас, целый раздел «женской литературы». Для провинциальных магазинов, желающих удержаться на плаву, стратегия номер один — брать количеством. Стратегия номер два — открыть бистро. Здесь оно имеется — настоящее бистро с плиточным полом, круглыми одноногими столиками и витриной с пирожными.

Читательницы уже собрались. Я прячусь среди них с бокалом красного вина и жду торжественного выхода Женевьевы. Ей передают микрофон, она начинает говорить — и ее уже не остановишь. Она без запинки отвечает на все вопросы, начиная с первого, наиболее предсказуемого: «Да, моя книга полностью автобиографична» (можно подумать, реальность описанных в книге событий — надежная гарантия ее качества). Она владеет тайным знанием, как сохранить мужа (хотя сама не замужем), и непринужденно сравнивает радости клиторального и вагинального оргазмов, у нее есть унаследованный от бабушки особый рецепт крем-брюле по-бретонски, она считает, что ходьба пешком менее полезна для коленных суставов, чем горнолыжный спорт; воспитание детей — захватывающее приключение; литература будущего будет увлекательным чтивом или умрет; легкомыслие — красиво; стиль — это женщина, чему она живой пример; козий сыр менее питателен, чем камамбер; книги Жанин Буассар[14] очень недурны; о, разумеется, Бальзак и Мопассан, само собой, Симона де Бовуар; конечно, можно читать, одновременно смотря телевизор, да, я совершенно с вами согласна, реалити-шоу выглядят не слишком правдоподобно, но ничто не сравнится с хорошей книгой, выпущенной издательством «Робер Дюбуа» и приобретенной в вашем замечательном магазине.

Я восхищаюсь Женевьевой. Восхищаюсь читательницами, которые каждую неделю приходят на встречу с очередной заезжей писательницей, чтобы спросить, полностью ли ее книга автобиографична. А Женевьева все раздает и раздает автографы. Как вас зовут? А вашего мужа?

Неужели я работаю для этих читательниц? Объективно — да, хотя мне кажется, что я выдумал себе некую идеальную читательницу, слепил ее образ по кривому образцу. Я восторгаюсь Женевьевой, которая изо дня в день принижает свой труд, потому что на самом деле стоит в двадцать раз больше, чем сама догадывается. Она настоящий писатель — иначе я бы ее не печатал, — но она давным-давно отказалась это признавать. Жизнь приучила ее обходить эту тему молчанием.

Ко мне приближается, пряча руки за спиной, застенчивого вида девушка. Я уже сообразил: она написала роман… Понимаете, это история о том, как парень знакомится с девушкой… Я редко возвращаюсь из таких поездок без добычи.

Владелец книжного магазина и посетительницы вернулись к семейному очагу, Женевьева на минутку поднялась к себе в номер. Я жду ее на диване в холле, рассеянно перелистывая врученную девушкой рукопись. Я чувствую себя бесконечно далеким от своего рабочего кабинета, от Парижа, но значит ли это, что я приблизился к чему-то другому? Я звоню Адель, и она, откашлявшись, сообщает, что поражается моему мужеству — неужели мне еще не надоели эти встречи с провинциальными кумушками? Я отвечаю, что не понимаю, что она имеет в виду, и читаю ей подходящий к случаю катрен, сочиненный во время недавней автограф-сессии:

Как на улице Сиам

Грохот, шум и тарарам.

Для тебя, Барбара, там

Строят поезд на Сиам.[15]

Из лифта, позвякивая ключами, выходит Женевьева. Она вновь стала собой. Теперь на ней брюки, туфли на высоких каблуках, мягкая водолазка, подчеркивающая грудь, вычурный пиджак и масса украшений, которые сверкают, переливаются и звенят. На лице макияж, волосы взбиты в пышную прическу. Она огромная, колоритная, шумная.

Она подхватывает меня под руку и тащит за собой, она о-бя-за-тель-но должна посетить ресторан, расположенный на одном корабле, где подают морской язык толщиной с «Постороннего» Камю.


— Ты же знаешь, я терпеть не могу корабли.

— Ничего с тобой не случится, он надежно пришвартован. Утонуть не может, потому что не может плавать. Крыса ты сухопутная!

— В книжном ты была бесподобна.

— Пошел в задницу!


Мы идем вдоль набережных. Вечереет, и в гаснущем свете дня Женевьева пересказывает мне фантастическую новеллу из книжки Шаторено, которую она сейчас читает…

Я слушаю и одновременно удивляюсь, почему сегодня мы с ней вдвоем. Такого давненько не случалось. Обычно она приволакивает с собой какого-нибудь молодого книготорговца или журналиста. Пожалуй, сейчас ей подошел бы морячок в белом мундире, наподобие Кереля из Бреста.[16]

Кораблик и правда симпатичный — стоит непоколебимо, как могучий утес. Внутри пахнет старым деревом, свежей рыбой и горячим маслом. Женевьеве приходится низко наклонить голову, чтобы не удариться о притолоку. Перед морским языком она требует себе мюскаде и улитки. Я заказываю дюжину вогнутых устриц и треску, приготовленную с чечевицей и шкварками.


— Что-нибудь сейчас пишешь?

— Как всегда. Я как яблоня — на мне постоянно зреют яблоки.

— Ну и как, наливаются соком?

— Полагаю, да.

— И про что, если не секрет?

— Да просто книга. История девушки, которая знакомится с мужчиной…

— Вряд ли тебе удастся убедить публику, что книга «полностью автобиографична»!

— Хам! Ты прекрасно знаешь, на что я способна. С книгой все будет в порядке!

— Гарантированное качество от Женевьевы. Хочешь устрицу?

— Я рада, что мы с тобой сегодня одни. Чудесный вечер.

{8}

— Вот и твой расчудесный морской язык.

— Хотела бы я попробовать морской язык, приготовленный тобой. Мне нравится смотреть, как ты готовишь. Ты так прикасаешься к продуктам, что заранее слюнки текут. Мне будет тебя не хватать, Робер.

— Что это значит?

— Я как раз собиралась сказать, что книгу, над которой сейчас работаю, я отдаю Брассе. Как издатель он тебе в подметки не годится, это я понимаю, но у него связи на телевидении, а я хочу туда пробиться.

— Но твои книги приносят мне двадцать процентов всех доходов!

— А твои гонорары — сто процентов моих. Я должна зарабатывать больше.

— Оставляю тебе несколько рыбьих костей — вот тут, на краешке тарелки. Можешь их обсосать — на них еще много масла.


Валентина настолько взволнована, что слегка запинается:


— Я дочитала рукопись, и она мне понравилась. Я постаралась делать, как вы сказали, читать, даже если не нравится, но мне и правда понравилось! Может, я ошибаюсь, но это очень трогательная история. Героиня, девушка, знакомится с парнем…

— Дальше можешь не рассказывать, я знаю продолжение.

— Вы ее читали?

— Раз сто. Полагаюсь на твое мнение. Значит, ты думаешь, что написано хорошо?

— Ну да, интересно. И что вы теперь будете делать?

— Я — ничего. А вот ты позвонишь автору и скажешь, что мы берем ее роман.

— Но я не умею! Я же простая практикантка!

— Судя по всему, именно практиканты двигают вперед французское книгоиздание — так что давай, двигай!

— Она мне наверняка не поверит.

— А ты ей объясни, что ты здесь на практике, что тебе поручили самую приятную часть издательской работы и сейчас ты осваиваешь технику сообщения хороших новостей. Не жалей восторгов. Если она отдаст рукопись другому издательству, я тебе шею сверну.

— Но она захочет получить подтверждение — письмо, договор…

— Получит. Но первым делом — хорошая новость от Валентины.


Пока мы беседуем, я поглаживаю лежащую на столе выключенную читалку. Иногда я ловлю себя за этим занятием. На ощупь она — как плитка темного шоколада.


— Кстати, как прошел твой ужин с клоном?

— Понты кидать умеет.

— В смысле?

— В смысле, больно много о себе воображает. Но должна признать, что немецкий рок он знает.

— Про работу что-нибудь рассказывал?

— Я не совсем поняла, но, кажется, они с Менье что-то затевают.

— Охотно верю.

— А вам Менье нравится?

— А у меня есть выбор? Ты с ним еще увидишься?

— Само собой. В субботу идем на концерт.

— В любом случае, в юбочке в оранжевый горошек и в голубых колготках ты гораздо привлекательней, чем в костюме из бабушкиного гардероба. Больше похожа на себя.

— Ладно, я пошла звонить. А как принято обращаться к авторам?

— По имени и фамилии. По большей части они принадлежат к человеческому сообществу.

— Даже Истон Эллис?[17]


В кои-то веки Бальмер меня не надул. Вот он, за моим столом, на пузе салфетка, вид хитрющий и довольный. И тексты у него в точности такие же. В данный момент он о чем-то горячо спорит с мадам Мартен. Айфон лежит рядом, на скатерти, и Бальмер придерживает его рукой.

— Учти, позволишь ей заговорить тебе зубы, она всучит тебе свою кошмарную утку под апельсиновым соусом. А если ты станешь при мне есть эту гадость, я потребую развода.

— Предупреждаю: в случае развода дети останутся со мной.

— Одной заботой меньше.

— А если я закажу тушеный порей и свинину, ты не откажешься оплатить счет?

— Против порея не возражаю. Себе я возьму морской язык. Мне необходимо восстановить отношения с морским языком. Что касается счета — полагаю, у меня нет выбора. Бруйи.

— Это совет?

— Это приказ. Ну что, как поживаешь, киберавтор?

— Я напал на золотую жилу, уж ты мне поверь. Пока вы тратите кучу денег, чтобы научиться продавать свое старье в цифре и при этом не рассориться с книготорговлей, которую все равно не сегодня завтра прикончите, мы лудим себе всякие штучки-дрючки для гаджетов и ни от кого не зависим.

— А как насчет личной независимости?

— Да я для них царь и бог.

— А остальные?

— Остальные или последуют моему примеру, или будут писать по старинке. Ты пойми, бумажные книги совсем не исчезнут. Будет и то и другое. Такие вещи в одну минуту не меняются.

— И чем конкретно ты занят?

— Военная тайна. Ты же не думаешь, что я вот так с ходу выложу тебе все свои секреты? Расслабься. Порей выше всяких похвал.

— Не представляю, что за хрень она добавляет в соус. Хотя за столько лет должен был догадаться. Ну ладно, но книгу-то ты пишешь? Смотри, не кинь меня, она мне нужна к осени.

— Получишь свое, не волнуйся. Я еще не разучился писать по старинке, как ты любишь. Скоро кончаю.

— Горю желанием прочитать.

— А я, если честно, отнюдь не горю желанием подписывать твой договор. Не хотелось бы лишиться прав на электронное издание. Продать его ты все равно не сможешь, а мои права присвоишь. И я останусь с носом.

— Это к Менье.

— Мне по фигу, кто там у вас заправляет, ты или Менье, я знаю одно: у вас меня обдирают как липку. До лозунга «Вся власть творцу» вам еще далеко. Вы продолжаете подсовывать авторам договоры на бумажные права, как будто ничего не меняется, хотя на самом деле все меняется на глазах. Для творческих личностей вы что-то слишком неповоротливы. Так что давай для начала продай мне двести тысяч экземпляров в бумажной версии, а там посмотрим.

— Ну так и не подписывай. Вычеркни из договора этот пункт и оставь свои права при себе. Как ты думаешь, эти твои гении от кибернетики собираются заняться издательским бизнесом?

— Ну, раз они начали печатать тексты для широкой публики, наверное, идут в этом направлении.

— Могу я попросить тебя об одной услуге? Разрежь, пожалуйста, мне эту рыбину.

— У тебя что, руки болят?


Бальмер — мой самый талантливый автор. Он талантлив во всем. Прежде чем писать, он детально продумывает каждую книгу, и то, что кажется у него импровизацией, на самом деле результат глубоких размышлений. Он — образец идеального писателя: гибкий и несговорчивый, абсолютно типичный и ни на кого не похожий. Он способен расслышать любую критику и обернуть ее себе на пользу. Он изобретает формы и наполняет их новым содержанием (одного без другого не существует, не так ли?). Ради таких, как он, я и работаю. Я печатаю его уже двенадцать лет, и до публики это наконец-то дошло. Сегодня он какой-то встрепанный; такое впечатление, что еще толком не проснулся. То и дело беспокойно косится на мобильник, очевидно, прикидывая, которая из его любовниц дозвонится ему первой и куда позовет. Кроме того, ему единственному достает ума разрезать мне морской язык, не задавая дурацких вопросов. Впрочем, с этой несложной задачей он едва справляется. И желает убедиться, что я не пропустил рецензию в «Монд» на его последний роман.


— Я ее уже прочитал.

{9}

Я решил достать читалку на улице — пусть нюхнет реальной жизни.

Ее неотразимая красота сильно померкла в моих глазах, поскольку тест на удобство ношения она провалила. В боковой карман пиджака не влезала, в прорезном кармане плаща застревала; надежда запихнуть ее в нагрудный карман также оказалась иллюзорной. Но, даже будь она значительно меньших размеров, дела это не спасло бы: острыми краями она пропорола бы мне подкладку. С брючными карманами я даже не экспериментировал: не хватало еще очутиться посреди улицы в цветастых трусах, с упавшими до щиколоток под ее тяжестью штанами. Разве что перейти на подтяжки… Мысль о подтяжках заставила вспомнить про кобуру. Может, сгодилась бы прямоугольная кобура, как у полицейских? Впрочем, следует признать, что от полицейского кольта «Питон» читалка отличается более строгой геометрической формой. Надо будет озадачить своего портного мистера Холлингтона, видного специалиста в области пошива архитектурно-издательской одежды, снабженной множеством карманов: для трубок, мобильных телефонов, сигарет, зажигалок, рулеток, карандашей и ручек всех размеров и, разумеется, фляжек. Итак, констатируем: носить с собой читалку неудобно, следовательно, придется призвать на помощь древний издательский гений: уж электронный-то покет можно изобрести — все-таки не порох.

Тест на чтение в сквере, напротив, прошел вполне успешно. Я проскользнул между витринами «Арни» и террасой «Рекамье», ресторана, где в прошлом собирались издатели, а теперь тусуются политики, вследствие чего цены взлетели до небес, — и расположился в небольшом скверике в глубине улицы, подальше от уличного шума. Читалка на колене, читалка в двух руках, читалка в одной руке, читалка на скамейке (кегль пришлось увеличить до 18-го), читалка в тени платана — все отлично. Даже если один из многочисленных голубей, обильно гадящих на Париж, подумалось мне, попадет прямиком в экран, вреда от этого будет не больше, чем в случае с книгой, — а может, и меньше. Пожалуй, следует запастись лишней пачкой бумажных носовых платков. Между зданиями пробивается луч солнца, и я сдвигаюсь на скамье, чтобы он не попал на экран читалки. Но война со светом проиграна заранее. Даже если увеличить интенсивность подсветки до максимума, читать все равно невозможно. С другой стороны, кому взбредет в голову читать Бодлера на солнцепеке?

Читать за столом в ресторане, очевидно, в провинции удобнее, чем в Париже, а в некоторых кварталах правого берега Сены — удобнее, чем в Сен-Жермен-де-Пре. Соотношение между размером стола и диаметром тарелок часто таково, что читалку просто некуда приткнуть. Любопытно, как она отнесется к соседству с вином? Как добрый глоток красного повлияет на восприятие «В поисках…»?[18]

Читать на ходу в принципе не рекомендуется. Надо, чтобы тебе попалась исключительно захватывающая книга, чтобы подвергать себя подобному риску. Другое дело — стихи; в промежутках между каждой парой строк можно чуть поднять глаза и избежать рокового столкновения с фонарным столбом.

В бистро — никаких проблем. Кофейная чашка много места не занимает, да и жизненное пространство здесь отмеряют не так скупо. Освещение идеальное, на окружающий гомон можно не обращать внимания и перейти к серьезным вещам. Делать пометки в читалке — испытание не для слабаков. Я это ненавижу. Клавиатура позволяет вносить любую правку, но способом, который меня не устраивает. Чем хороши заметки на полях, так это тем, что они существуют автономно от авторского текста. Я делаю их карандашом, и мои торопливые записи стоят от него особняком. Не вторгаются в него, не соперничают с ним — они другие. Они ведут диалог не столько с текстом, сколько с его автором. Но здесь, забетонированные внутри читалки, они внушают мне страх и звучат непреклонно, как царские указы. Жалко, что нельзя писать грифельным карандашом прямо по экрану.

В окно кафе скребется Валентина. Я знаком приглашаю ее войти.

— Я вам не помешала?

— Кофе?

— Нет, спасибо. У меня к вам еще один вопрос.

— А у меня еще один ответ.


К этому мы еще вернемся.

Неожиданно читалка начинает мигать, требуя подзарядки. Я достаю шнур и направляюсь к стойке бара. Стоящий за ней бармен смотрит, как я иду.


— Простите, можно мне воспользоваться розеткой? У меня батарейка села.

Он хмыкает.

— Очень вас прошу. Мне не терпится узнать, выпутается Лисбет Саландер из этой истории или нет. Она попала в жуткую передрягу. Ее хотят сжить со свету, а журналисту не удается выйти с ней на связь… Ее уже один раз избили чуть ли не до полусмерти, и я боюсь…

— А вы представляете, что будет, если каждый посетитель, который чего-то боится, начнет пользоваться моим электричеством? Когда вы заправляете машину бензином, вы ведь за него платите?

— Я готов заплатить.

— Такой услуги у нас в меню пока нет. Так что заряжайте свою читалку дома, оно вернее будет. А если хотите узнать, чем дело кончится, купите себе нормальную книжку и читайте на здоровье. Кстати, может, она у меня есть. Клиенты вечно забывают, я их под прилавок складываю. Вот, держите. Это случайно не та? Помялась малость, но все буквы на месте — никуда не делись.


В конце дня я назначил Адель свидание в баре «Лютеция». Вообще-то я давно перестал сюда ходить — слишком много там крутится собратьев по ремеслу, писателей, продюсеров и прочей публики, и с каждым нужно раскланяться, чтобы потом забиться в самый дальний угол, — иначе подробности договора, который собираешься обсудить с автором, мгновенно станут достоянием широкой общественности, а личность твоего собеседника даст обильную пищу сплетням, как в сфере бизнеса, так и в личном плане. Сейчас из мастодонтов уже не осталось никого: Менгир отдалился от дел, нервный коротышка перебрался в Пятнадцатый округ, великан — к Орлеанским воротам, Командор умер. Одних я оплакиваю, о других сожалею, кое о ком — не так чтобы очень.

На ходу здороваюсь с завсегдатаем здешних мест Дюссолье, чмокаю в пышные щечки толстуху Фанфан и, наконец, опускаюсь в красное кресло напротив Адель, коротающей время за стаканчиком виски.


— Вообрази себе на минутку, — говорю я, — что я хочу поделиться с тобой книгой. Но если я отдам тебе читалку, то, во-первых, мне самому будет нечего читать, а во-вторых, зная тебя, я подозреваю, что ты начнешь читать не то, что я предлагаю, а что-нибудь другое. Как быть?

— Решение элементарно. Ты даришь мне другую читалку (что, кстати сказать, следовало сделать давно), потом через блютус перекачиваешь из своей читалки в мою какую хочешь книгу. Мягко, плавно, я бы даже сказала, сексуально.

— Что именно представляется тебе сексуальным — способ или я?

{10}

Валентина все-таки собрала всю компанию у меня в кабинете. Я говорю «всю», хотя подозреваю, что практикантов в издательстве гораздо больше, а эти составляют костяк группы. Выглядели они единомышленниками: все, как один, в джинсах и черных свитерах, все лохматые (во всяком случае, на мой взгляд). Три парня и одна девушка.[19] Этот факт вдруг поразил меня своей очевидностью: три парня и она, как всегда, в яркой одежде — красная юбка, желтые колготки и того же цвета кофточка.

— Это Грегор, Сьянс-По, это Мом, Эколь Нормаль, а это Кевин, компьютерный гений.

— И где же теперь учатся гении?

— В Университетском технологическом институте.

Воцаряется тишина. Они не совсем понимают, зачем я их позвал. Стоят и смотрят на меня. Но я молчу, и первым решается заговорить тот, кого назвали Момом:


— Это правда, что вы разрешили Валентине выбрать рукопись и сообщить автору, что она принята?

— Прошу прощения, но рукопись, которую должна была прочитать Валентина, выбрал я. В остальном все верно. Читаешь, выбираешь что нравится, печатаешь, продаешь. Это и есть издательская деятельность, разве нет?

— А что потом? Скрестить пальцы и ждать, что читателям тоже понравится?

— Не так все просто, дружище. Скрещивать пальцы, конечно, не возбраняется — главное, не складывать руки. С выходом книги работа не заканчивается — в каком-то смысле она только начинается. Как только роман будет напечатан, Валентине предстоит рассказать о нем журналистам, торговым представителям, владельцам книжных магазинов, своим приятелям и френдам из «Фейсбука». Ей придется то ввязываться в драку, то пускать в ход лесть. Если она будет хорошо работать, а ее писательница продолжит печь роман за романом, то лет через десять на нее обратят внимание, о ней заговорят в газетах, на радио и в блогах. У автора образуется круг постоянных читателей, которые будут ожидать появления каждой новой книги. Единственный неизвестный член этого уравнения — размер ее виртуальной семьи. Есть авторы, вокруг которых сложилась небольшая, зато верная семья. Есть другие — у этих семья огромная, но отличающаяся непостоянством: сегодня есть, а завтра нет. Наконец, есть авторы, сумевшие обзавестись многочисленной семьей и с тех пор вынужденные безотлучно хлопотать на кухне: попробуй прокормить такую ораву…


Не прерывая речи, я поднимаюсь со стула. Достаю складной нож и штопором открываю для гостей бутылку пик-сен-лу. Я выбрал это вино потому, что оно еще не достигло своей финальной стадии. Пик-сен-лу бывает средненьким, бывает безумно дорогим (цена не всегда соответствует качеству), но чаще — впитавшим много солнца и со временем обретающим свои неповторимые черты. Это вино для начинающего дегустатора. Мальчишеское вино. И вдруг я замираю на месте: они хором интересуются, нет ли у меня пива. А пива у меня нет. Полагаю, они рискнут попробовать вина, но, боюсь, без всякого удовольствия.

Валентина, по моим прикидкам, успела с ними переговорить, и, не дожидаясь пока опустеет мой бокал, я перехожу к делу:


— Итак?

— Итак, — отвечает Кевин, — мы уже освободили полки от кучи бумажного хлама: телефонных справочников, железнодорожных расписаний, «Универсальной энциклопедии», модных каталогов «Редут»… Скоро доберемся до газетных подшивок. Все переведем в цифру.

— Не слушайте его. Знаете, как мы между собой зовем Кевина? «До основанья, а затем…» Ему лишь бы чего-нибудь снести! Лично мне все эти справочники до лампочки. Вот игры — дело другое. Это перспективно. Уже сейчас попадаются интересные, а если над ними поработать, будут не хуже книг…

— Давайте-ка по порядку. Что бы вам самим хотелось читать?

— Лично я, — начинает Валентина, — была бы не против, если бы каждое утро мне на айфон приходил симпатичный стишок, потом рассказик для чтения в метро, с цветными иллюстрациями, как в комиксах: крупным планом физиономия предателя, прекрасная блондинка, которую нужно спасать, ну и плюс немного музыки. Днем я пользуюсь айпадом и ноутбуком. А вечером мне нужна обыкновенная бумажная книжка, чтобы читать в постели.

— Вот что конкретно меня интересует. Какие новые виды текстов мы можем предложить для гаджетов? Конечно, тут нужен кто-нибудь вроде Перека.[20] Придется многое перепробовать, а главное — полностью освободиться от старых форм. Роман, возможно, проиграет, зато поэзия выиграет, так же как короткий рассказ, юмореска, блог, да еще масса всего, о чем мы пока не догадываемся, но что обязательно появится…

— Первым делом — отделить писателя от текста. Дать читателю возможность влезть в текст. Позволить его переделывать.

— Учредить премию «Электронный Гонкур».

— Навести там шороху…


Я отпиваю добрый глоток вина. Теперь, немного постояв открытым, оно приобрело изумительную бархатистость. Вся четверка — напротив меня, плечом к плечу, единым блоком. Смешные они. Но ничего, сейчас я им устрою. Я выброшу их тепленькими в реальную жизнь. Они даже испугаться не успеют.


— Итак, вот вам моя идея. Мы создаем небольшую фирму, наше собственное предприятие, и немедленно принимаемся за работу.

— Но ведь издательство уже существует…

— Издательство здесь ни при чем. Это будет наше дело, для нас пятерых. Строго секретное!

— На это деньги нужны!

— Эту роль я беру на себя. Я вкладываю деньги, вы делаете все остальное. Только одно условие: не увлекайтесь техническими деталями. Даже ты, компьютерный гений. Вас должны интересовать не сами гаджеты, а то, что будет внутри. Тексты, идеи, картинки, авторы. Главное — авторы. Ищите их повсюду, пишите сами, делайте что хотите — нам нужен контент. Все без исключения заняты одним — как бы впихнуть устаревшее содержание в новые формы. Выкидывают на ветер миллионы, вроде Менье. А у нас миллионов нет, и мы создадим нечто новое, то, чего нет ни у кого…

— А если облом?

— Значит, обломаемся. И не один раз. Учитывая суть проекта, это нормально.

— Типа шесть раз упал, семь поднялся?

— Ты сам это сказал, великий сахем.[21]

— А с чего мы начнем?

— Прежде всего вы должны придумать название для нашего общества. Потом я оформлю все нужные бумаги, и — за работу. Можете приступать прямо сейчас.

— Надо прошерстить блоги.

— Шерстите что хотите. И составьте мне список всего, что вам нужно.

— А как насчет нашей работы здесь?

— Понятия не имею. Так или иначе, если Менье вас эксплуатирует, вы имеете право на небольшую забастовку, разве нет? И вообще, напрягите извилины. Поднатужьтесь.

Они переглядываются и теснее придвигаются друг к другу. Я вижу в их глазах тень сомнения. Французское книгоиздание тут как тут, и ему очень страшно. Еще бы: ему не поздоровится.


— Все, сезон охоты открыт! И тащите только самое лучшее — крем де ля крем!

{11}

Сабина буквально врывается в ресторан. Ее рыжие вьющиеся локоны, собранные на затылке в некое подобие снопа, вздымаются, как змеи на голове Медузы, и взглядом карих глаз, которые сейчас кажутся черными, она уже готова обратить Менье в камень.


— Вы не должны позволять ему так себя вести! Это ваше издательство, это наше издательство, и мы должны его остановить! Сегодня утром он отказался подписать договор с этой девочкой, он послал к черту Бальмера, потому что тот хотел оставить за собой права на электронное издание, и нанял в отдел распространения еще двух обормотов. Куда мы катимся?

— Успокойтесь, Сабина. Иначе мадам Мартен, привыкшая к тишине, выставит нас за дверь. Мы спокойно обсудим все наши проблемы за обедом. Я заказал паштет из свиных голов и ската с каперсами.

— У меня даже аппетит пропал.

— Какая жалость.

— Ну ладно. Салат с утиной грудкой и андулет.

— Вот, уже лучше.


Мадам Мартен приносит бруйи. Ставит бутылку на стол, откупоривает, наливает вино в бокалы и присаживается к столу.

— В кои-то веки вы решили дать себе поблажку! За все тридцать лет, что я сюда хожу, вы в первый раз сидите!

— Это не поблажка. Моя работа окончена. Я пришла вам сказать, что продала заведение. Ухожу на покой.

— Сейчас, — вмешивается Сабина, — я попробую угадать, кто его купил. Прада? Стефан Келиан? Уэстон? Кензо?

— Нет, здесь по-прежнему будет ресторан.


Она поворачивается, берет с соседнего столика чистый бокал и наливает себе немного бруйи.

— Какая-нибудь бутербродная? Деревенская ветчина на натуральном хлебе с листиком салата?

— Нет, его купили китайцы, чтобы превратить в ресторан японской кухни.

— Значит, суши. Писк моды.

— И вы это допустили? После гор бланкета, Гималаев свиного паштета и кафедральных соборов кровяной колбасы с картофельным пюре вы приговариваете нас к комочкам сладкого риса, обернутым тонким до прозрачности ломтиком лососины! Разумеется, по бешеным ценам?

— Зато вы, месье Дюбуа, наконец сядете на диету.

— Во всяком случае, моциона мне не избежать. Далеко придется топать, чтобы добраться до приличной харчевни… Вам известно, что я очень любил у вас бывать?

— Мне кажется, я это заметила. Я буду скучать без вас и ваших авторов. Они забавные.

— Далеко не все. Вы уедете из Парижа?

— Пока не знаю. Переезжать в деревню побаиваюсь, оставаться в городе не хочу.

— Чувствую, вы легко сделаете выбор.


Она поднимается и бодрым шагом идет за закусками.

— Что-то не так? — спрашивает Сабина. — Вы как-то побледнели.

— Ничего страшного, обычный предобеденный инфаркт.

— Выпейте глоточек.


Сабина знает не обо всем, что происходит в издательстве, но о многом догадывается не хуже ясновидящей. Из множества имеющихся в ее распоряжении элементов она способна воссоздать цельную картину. На меня она злится. Не понимает, что я затеваю, а потому теряется. Она не успокоится, пока не выяснит, во что я ввязался.


— Вы не можете не видеть, что у нас творится. Вас выпихивают! Вы что, хотите оказаться на улице?

— И правда. Теперь, когда вы мне об этом сказали, я и сам что-то такое чувствую. У меня прямо поджилки трясутся.

— Все бы вам смеяться! Очнитесь, посмотрите, что делается у вас за спиной! Чем настойчивее он повторяет, что вы — лучший издатель в мире, чем больше нахваливает на редсовете, чем чаще зовет Гастоном, тем сильнее укрепляет свои позиции. Принимает решения, с которыми вы никогда бы не согласились, отбирает тексты, не ставя в известность редсовет, отказывает авторам, которых вы продвигаете.

— До сих пор мне всегда удавалось его переубедить.

— До сих пор. Вы знаете, что он только что одобрил текст Гоэрана, который вообще ниже плинтуса?

— Что-о?


Она берет у меня читалку («Вы бы ее хоть протерли! Это ж надо так заляпать экран. Скоро вы на ней даже „Ночной полет“ не прочитаете!»), просматривает каталог и открывает текст, ускользнувший от моего внимания.


— Я его почему-то не видел.

— У вас бардак в каталоге. Но в любом случае уже поздно. Женевьеве он предложил двойной аванс. А она послала его к черту — между прочим, не посоветовавшись с вами.

— Она уходит к Брассе. Я сам сообщил Менье эту новость.

— Она уходит к Брассе, а вы и глазом не моргнете?

— Они дают ей то, чего мы дать не в состоянии.

— И как мы сведем годовой баланс, если осенью не выпустим новую книгу Женевьевы? Будем создавать новую Женевьеву?

— Боюсь, это заняло бы слишком много времени.

— Будем переманивать чужих авторов?

— Вряд ли, момент не самый подходящий. Лучше подождать присуждения литературных премий года. Обиженные авторы нередко испытывают желание сменить издателя. Особенно на того, чей автор отхватил премию.

— Значит, вы вообще ничего не собираетесь предпринимать…


К столу приближается мадам Мартен, и Сабина умолкает.


— Андулет и скат для месье Дюбуа.

— Когда вы закрываетесь, мадам Мартен?

— В конце месяца.

— А прощальная вечеринка будет?

— Нет, конечно.

— А что станется с вашим персоналом?

— Остается всего одна официантка. Шеф-повар наотрез отказался переквалифицироваться в производителя суши. Ищет другую работу. Приятного аппетита.


Сабина подхватывает пальцами с тарелки обжаренную картофелину и отправляет в рот. Картофель обжигающе горяч.


— Мне надо знать, что вы собираетесь делать, чтобы выправить ситуацию.

— Дело, видите ли, в том, что контроль над ситуацией полностью утрачен. Если так пойдет и дальше, то через два года во Франции не останется ни одного книжного магазина, производители бумаги разорятся, типографии сдадут свое оборудование в металлолом, авторы будут сочинять мини-тексты на английском языке и печатать их самым мелким шрифтом, а издатели толпой ринутся в «Гугл» и «Амазон», умоляя, чтобы их взяли на работу.

— И что с того? Лично я еще жива, и мне по-прежнему хочется читать и работать в издательстве. Зачем еще патрон, если не для решения проблем? Это ваша забота — предвидеть трудности и сделать все для их преодоления. Докажите, что вы человек с фантазией. Пора уже! Я уверена, ваша реальная роль в издательстве куда больше, чем ваша доля в пакете акций. Ну так удивите нас! Не позволяйте людям без воображения взять над собой верх. Да хоть на наших практикантов посмотрите! Они тут начали что-то вроде «забастовки усердия» — выполняют все инструкции Менье до идиотизма буквально и уже довели его до белого каления. Непрерывно бомбардируют его вопросами. Он просит их что-нибудь сделать, а они давай его выспрашивать, зачем это нужно и какова целесообразность порученного задания. А дело ни с места! Заодно они получают массу полезной информации. Если дальше так пойдет, скоро они вникнут во всю нашу издательскую кухню. Последуйте и вы их примеру. Иначе допустите фатальную ошибку!

{12}

Стоит густая, жирная ночь. Половина четвертого — самый темный, самый безмолвный ее час. Я сижу на диване с читалкой на коленях и все никак не наберусь сил, чтобы нажать на кнопку и вывести на экран текст. Меня страшит то, что сокрыто в ее утробе. Я зол на свое ремесло — оно не давало мне читать значительные, серьезные книги уже состоявшихся авторов, заставляя тратить время на наброски и проекты, на то, чего еще не существует и что, может быть, когда-нибудь состоится — в неопределенной перспективе. На нечто бесформенное. Я делал это во имя будущего, которого не увижу и которое, без сомнения, докажет, что я без конца ошибался: выбирал совсем не те тексты, поддерживал не тех женщин и мужчин.

Я вытягиваю ноги, — они весят, кажется, целую тонну, — и устраиваюсь поудобнее. Что станется с моими авторами через десять лет? В какой бараний рог скрутит их жизнь? И в какой бараний рог скрутят ее самые сильные из них?

Однажды в половине четвертого утра у меня зазвонил телефон. В ту пору я еще спал по ночам. Звонил один из моих авторов, невероятно возбужденный, буквально вне себя. Он прокричал мне прямо в ухо, что наконец-то это случилось — он сменил пол! И только что переспал с женщиной: она рядом и может это засвидетельствовать. Ну вот, добавил он, теперь я гетеросексуал, респектабельный писатель и могу появиться на телевидении, в программе Пиво! На следующее утро он ни свет ни заря ворвался ко мне в кабинет. Для пущей важности облачился в пожелтевший от старости костюм в виндзорскую клетку, который был ему явно мал, и повязал зеленый галстук — нацепить подобное безобразие мог только тот, кто никогда не носил галстуков.


— Ну что, прилично я выгляжу? Давай звони Пиво, скажи ему, что со мной все в порядке, я больше не устраиваю скандалов и сплю с бабами.

— Ты и в самом деле выглядишь шикарно, но не думаю, что мужской костюм, даже с галстуком, тебе поможет. Особенно если ты собираешься говорить о книге, в которой рассуждаешь — замечу, талантливо рассуждаешь — исключительно о гомосексуализме.

— Слушай, ну давай, пригласи его пообедать с нами. Вот увидишь, я буду вести себя безупречно. Вдвоем мы его убедим. Если я попаду к нему в «Апостроф», вся моя жизнь изменится. Я произведу фурор, мы оба разбогатеем! Поверь, мне есть что сказать телезрителям.

— Напиши книгу.

— Так никто давно ничего не читает! Читателей больше нет!


Все годы, что выходила программа «Апостроф», меня донимали одним и тем же сакраментальным вопросом: «Когда я попаду к Пиво?» Мелькнуть в телепередаче значило для автора получить сертификат качества. Отныне в глазах всего мира, включая киоскера, у которого он покупал газеты, он становился настоящим писателем. Для него начиналась долгая неделя славы и признательности. Писатель! Наконец-то! Так думали люди, не выпускавшие из рук пера ни днем, ни ночью.

Однажды ко мне в кабинет забрела только что вышедшая на пенсию учительница, подозреваю, учительница словесности. Безупречная прическа, изящная одежда, украшения… Она протянула мне стопку бумажных листов.


— Это моя рукопись. Она наверняка нуждается в редактуре. Пожалуйста, не сердитесь на меня за ошибки — я писала очень быстро. Начала, как только вышла на пенсию, чтобы успеть попасть к Пиво, пока не превратилась в старуху.

— Вы хотите сказать, что написали книгу только ради того, чтобы попасть к Пиво?

— А разве не все так делают?


Адель, которая всегда была влюблена в Пиво (и до сих пор его не разлюбила), рассказывала, как однажды ей удалось уговорить его пригласить в программу одного из ее ведущих авторов. Означенный автор, большой писатель и профессор (сейчас таких уже не делают), умел не только талантливо писать, но и блестяще говорить. Студенты его обожали, коллеги и издатели перед ним преклонялись, включая, как я мог убедиться, и руководительницу отдела пиара. Когда в наших кругах прошел слух, что он будет выступать в программе «Апостроф», никто не сомневался, что повторится история с Анри Венсено, который за четверть часа обворожил всю Францию и буквально взорвал рынок так называемой почвенной литературы. Сам Пиво радовался, что залучил к себе на передачу столь импозантного писателя. Откинув со лба прядь волос и глядя из-под полукруглых очков, Пиво задал гостю первый вопрос. И вдруг наш автор сдулся, как проколотый мяч. Начал что-то мямлить, совершенно подавленный собственным вознесением на вершины славы. Его перепуганная физиономия выражала единственную мысль: «Как я сюда попал? Выпустите меня!» Пиво ловко переключился на другую гостью, сказать которой было нечего, но которая умела складно говорить ни о чем.

Писатели многого ждали от этого диалога, ведь он давал им возможность за один вечер заинтересовать собой несколько миллионов телезрителей и потенциальных читателей. Вполне законные ожидания — в те годы телевидение действительно говорило о книгах, и авторам грех было этим не воспользоваться. Сегодня, когда телевидение рассказывает исключительно о телевидении, авторам приходится худо. Они выискивают себе читателей поштучно, обходят детские сады, школы и университеты, посещают коллоквиумы и занятия в «Альянс франсез»,[22] не чураются никаких приглашений. Колени у них подгибаются от усталости, а расходы на бензин зашкаливают.

Один из моих авторов, прекрасно показавший механизмы действия «общества шоу», заставил меня включить в договор пункт на право отказа от участия в программе Пиво. Столь же решительно он отвергал любые поползновения взять у него интервью для газеты или журнала. Разумеется, Пиво ни разу не выказал ни малейшего желания его пригласить, чем лишил меня изысканного удовольствия ответить «нет» тому, кому все на свете говорят «да».


Я включаю читалку. Глаза режет ярким светом. Ну да, она настроена на дневное освещение. Я чуть убавляю яркость экрана и принимаюсь за чтение. Понемногу повесть меня захватывает. Текст очень хорош, и я быстро продвигаюсь вперед. Это история про кота из квартала Марэ — я чувствую, что в сюжет должна быть заложена какая-то бомба, но пока просто одну за другой глотаю страницы, посвященные истории про кота из квартала Марэ.

Из спальни доносится шум. Скрипит кровать. Значит, Адель проснулась. И вот она, пошатываясь со сна, входит в гостиную.


— Пить хочу. Не спится что-то…


В одной футболке на голое тело она исчезает на кухне, сверкнув ягодицами, затем, уже более бодрым шагом возвращается со стаканом воды, на сей раз демонстрируя темный треугольник на лобке. Как она похудела.


— Налить тебе? Жарко. На, отпей из моего. Подвинься. И включи свет. Кончай меня пугать своей читалкой под подбородком. Ты не призрак. Ты — издатель.

{13}

В издательстве тихо и пусто. Все ушли. Грегор, Мом и Кевин украдкой проскальзывают ко мне в кабинет.


— Заходите, заходите. На сей раз у меня есть пиво.

— Я лучше постою, — говорит Кевин. — Стоя я лучше соображаю. И пиво легче льется.

— Псст, — произносят пивные банки.

— Значит, так, мы вот тут подумали… — начинает Мом.

— Может, подождем Валентину?

— Валентина тю-тю.

— Тю-тю?

— Ага. Ей предложили работу на фестивале электронной рок-музыки в южном предместье. «Ведра мегаватт». В парке.

— Она ушла из издательства? Но она передала мне список вопросов, вот он, на столе. Мне казалось, ей здесь интересно. И потом, получается, она бросает Мод, своего автора… Это в принципе как, в ее духе?

— Ну, черные — они вообще такие, их ничего не интересует, кроме бабла и рока. Может, шмотки еще. А так — сегодня тут, а завтра там! Ритм, ритм!

— Изложи свою теорию письменно, страниц этак на сто пятьдесят, и сядем вместе. Ты на правильном пути.

— Да я шучу. Просто ей нужны деньги, и к тому же она хочет отыскать одного гитариста, на которого запала еще на «Старой телеге».[23] Он вроде откуда-то с Балкан. Довольно потасканный, кстати сказать.

— Даже так?..


И вот я, слегка растерянный, сижу напротив трех парней. Я отдаю себе отчет в том, что не рассматривал наш проект без Валентины. Он без нее приобретает совершенно другую форму. Если вообще не превращается в нечто бесформенное. Ведь мне казалась, что именно в ней я нашел ту самую новизну, ту самую свежую идею, в которой нуждался. Три парня — и она. Отличная, гармоничная команда. Два разных и уравновешивающих друг друга начала. Теперь, с тремя мальчишками, конструкция становится более примитивной. И мне непонятно, остался ли у них запал. По крайней мере, могла бы зайти попрощаться.


— Ну так вот, — продолжает Мом, почесывая затылок, — мы придумали название для нашей лавочки. Ты скажешь, Грегор?

— Сам скажи, это твоя идея.

— Короче, мы хотим его назвать «Лесная опушка». Так мы сохраним в нем вашу фамилию, хоть и в завуалированной форме.[24]

— И потом, грабители всегда поджидали проезжих на лесной опушке.

— Мы станем электронными издателями с большой дороги!

— По-моему, название удачное. Не скрою, мне приятно, что вы обо мне не забыли. Я, со своей стороны, подготовил все необходимые документы. Теперь мы можем зарегистрироваться, открыть счет и положить на него деньги. Мне нужны будут ваши подписи. И еще. Нам придется заново распределить обязанности, раз Валентина с нами больше не работает. И что на нее нашло? Может быть, позвоните ей, так, на всякий случай?

— Не, лучше оставить ее в покое. Она в своем праве.

— И мы вот еще что подумали. Все-таки мы уже староваты, — добавляет Грегор, — поэтому хотим привлечь к работе младшего брата Кевина. Ему уже четырнадцать, и он головастый пацан. Пора и ему делом заняться.


Грегор встает и вынимает из заднего кармана джинсов сложенный вчетверо листок, успевший от соприкосновения с ягодицами принять вогнутую форму. Развернув листок, он разглаживает его на журнальном столике. Один уголок упорно топорщится, и Грегор прижимает его пивной банкой.

В конечном итоге мне даже нравится пить с ними пиво. Я не большой любитель и пью его редко, во всяком случае, в Париже, но, наверное, теперь придется привыкать — новое издательство без него никак. Похоже, к будущему Рождеству надо будет заказывать оптовую партию.


— Я тут набросал примерный бизнес-план. Поначалу будут большие убытки, зато потом денежки потекут рекой.

— Мне нравится ваша уверенность. Она обнадеживает.

— Самый главный расход — зарплаты, даже если платить по минимуму. Вопрос аренды помещения и технического оборудования не стоит — мы же будем работать в издательстве.

— Ну конечно! А еще можно натырить карандашей и бумаги.

— Бумаги?

Этот невинный вопрос вызывает во мне приступ хохота. Троица смотрит на меня в недоумении.

— Простите. Просто меня развеселило, что вам не нужна бумага, потому что сам я начал карьеру как раз с бумаги. Я был главным редактором издательства, а затем после довольно сложной операции стал его владельцем. Я был счастлив, но поскольку по образованию я все-таки филолог, то очень боялся, что меня облапошат. Первая сделка, которую я заключил в качестве главы издательства, была связана с покупкой бумаги. Бумаги требовалось много, потому что наша последняя книга била все рекорды продаж и мы заказывали допечатку за допечаткой. И вот меня приглашает на встречу один мужик — тот самый, что помог мне возглавить издательство и вложил в него капитал. Зубр в бизнесе. Его шофер отвез нас в супердорогой ресторан, куда он частенько заглядывал. Сели мы за стол, шампанское, закуски, то-се, и вдруг я его спрашиваю: какую тактику я должен избрать, чтобы выгодно купить несколько тонн бумаги. Он порылся у себя в портфеле, а потом прочел мне лекцию. «Если ваш партнер — выпускник Высшей школы экономических и коммерческих наук, а распознать такого нетрудно, они не умеют сдерживаться, — то начинайте с обсуждения товара. Уточняйте массу квадратного метра в граммах, плотность, цвет, формат бумаги, длину рулонов и так далее и только потом заговаривайте о цене. Если перед вами — выпускник Высшей коммерческой школы, напирайте на деньги — эта публика неравнодушна к деньгам, — то есть сначала узнавайте цену, а уж потом задавайте технические вопросы». Он немного помолчал, отпил глоток вина, поудобнее устроился на стуле и сказал: «Конечно, если он читал „Утраченные иллюзии“ или „Милого друга“, ситуация может в одну секунду измениться. Но, поскольку вы их тоже читали, и раньше него, — все должно пройти нормально». В эту минуту я стал издателем.

{14}

Понятия не имею, как они это сделали — не вникал, — но бизнес-план оказался в моей читалке. Ночью я его изучаю. Одно ясно сразу — эти ребята не гурманы. Не менее очевидно и другое — они развлекаются. Добрая половина из того, что они предлагают, на мой взгляд, полный бред, но я категорически отказываюсь доверять своим вкусам. Читалка покоится на колене, в состоянии неустойчивого равновесия. Вдруг она соскальзывает, и я еле успеваю ее подхватить. Что произошло бы, если бы она упала? Какой формы звезда появилась бы на расколотом экране? Никак не могу понять, почему присутствие Валентины вселяло в меня такую спокойную уверенность. Словно она, со своими пестрыми юбками, кричаще яркими чулками и черной кожей, воплощала новизну и оригинальность. Олицетворяла радикальный характер «Лесной опушки». Останься она с нами, я бы принял все их предложения без колебаний.

Наутро я звоню Бальмеру.


— Бальмер?

— Робер? Как мило с твоей стороны звонить в такую рань.

— Вставай и одевайся. Я отправляю к тебе трех лохматых парней, и не вздумай говорить, что я спятил. Мальчишки — гении. Ты выслушаешь все, что они скажут. Если поймешь, что тебе это интересно, начнешь рыть глубже, а потом изложишь мне свое непредвзятое мнение.

— Робер, что ты затеваешь? Тебе что, так трудно выпустить к Рождеству подарочный альбом «Породистые кошки»? Или дивной красоты «Замки Луары», которых ждут не дождутся американцы? Ты неисправим. Учти, я выпотрошу твоих ребят. Похоже, я догадываюсь, что у тебя на уме, хотя, если честно, не думал, что ты решишься…

— А что, по-твоему, мне следовало делать?

— Я полагал, ты используешь тяжелую артиллерию.

— Пушка занята. Менье уже влез в самое жерло. Нам с ним слишком тесно в одном издательстве.

— И какое у твоих парней поле для маневра?

— Полная свобода. Пусть вытворяют любые глупости. Главное, чтобы среди сорняков проросла пара-тройка голубеньких цветочков.

— Глупости — это по моей части. Ладно, согласен. Разуваю глаза и даю тебе полный отчет. Кстати, ты мне что-нибудь заплатишь?

— Тебе столько и не снилось.


Люблю свой кабинет ранним утром. Закрываю глаза и прислушиваюсь. Вот мимо двери на цыпочках крадется бухгалтер, проходят секретарша и телефонный оператор. Кажется, напряги я слух, и до меня донесутся звуки их сладких зевков и хруст разминаемых суставов. Издательство понемногу оживает, хлопают двери, проносятся шепотки, поют свою песню включаемые компьютеры. И вот сигналом общей тревоги коридоры окутывает аромат кофе. Теперь можно и поболтать.

В кабинет вплывает дымящаяся кружка с надписью «I♥NY», а вслед за ней — Менье в белой рубашке с расстегнутым воротником. Невероятно бодрый. Дверь за собой он закрывает. Значит, разговор предстоит конфиденциальный.


— Гастон, мне нужна твоя помощь.

— Должно быть, дело серьезное.

— У меня проблемы с практикантами. Такое впечатление, что они ни шиша не делают.

— Ну и что?

— У нас полно работы. Хотелось бы получить от них хоть какую-то помощь.

— Но их сюда присылают учиться, а не работать. Или я ошибаюсь?

— Лучший способ научиться — это включиться в работу.

— Ну, простимулируй их, как штатных сотрудников. Давай им интересные задания и плати бешеные зарплаты.

— Я вижу, ты в своем репертуаре. Мне не нужны волшебные рецепты. Я хочу, чтобы ты с ними поговорил. Пробуди в них интерес, расскажи об издательском бизнесе, добавь пару анекдотов — ты это умеешь. Объясни наконец, что им крупно повезло…

— Что по окончании практики работы они не найдут и что жизнь прекрасна.

— Попытайся хоть иногда мыслить позитивно. И поговори с ними, очень тебя прошу.

— Я так понимаю, это приказ.


Потом я иду к Эмманюэль, несущей вахту на границе между редакционной и производственной сферами, — туда, где бьется пульс нашего мира.

— Эмманюэль, дай-ка мне какой-нибудь из последних текстов. Только на бумаге, пожалуйста. Все равно какой — хочу поработать.

— Есть один роман, совсем тепленький. Подойдет?

— Отлично. Поможешь распечатать? Я каждый раз забываю, на какие кнопки нажимать. Хотя обожаю следить за процессом.

— К принтеру я бы тебя в любом случае не подпустила. Так… Файл открылся.


Она засовывает кипу распечатанных листов в конверт из крафт-бумаги. Смотрит на меня своими прекрасными глазами, полными знания грамматики, и, улыбаясь, качает головой.


— У тебя все в порядке? — тихо спрашивает она.

Я возвращаю ей улыбку, криво подмигиваю и умыкаю из стаканчика для карандашей красный фломастер. Коридор пуст, я быстрым шагом преодолеваю его, киваю сотруднице на ресепшене и выхожу на улицу. Идет дождь. Прикрыв голову конвертом с рукописью, добегаю до библиотеки.

Районная библиотека выглядит современно. Она по-прежнему носит имя писателя, хотя по большей части выдает посетителям фильмы. Внутри обстановка не слишком уютная, и, полагаю, это сделано намеренно, чтобы отвадить любителей просиживать за столами долгие часы. Скорее гипермаркет, чем место для вдумчивого чтения. Но я все равно ее люблю, потому что сумел приручить. Здесь царит чисто книжная тишина. Книги в основном новые, они пахнут клеем и типографской краской, опровергая расхожий стереотип о вечной пыли библиотек. Я сажусь за свободный стол, втиснутый между полками со спортивной и научной литературой, обезопасив себя от снующих туда-сюда читателей. Вешаю на спинку стула промокший пиджак, отключаю мобильник, вынимаю из конверта рукопись, смахиваю капли влаги с верхней страницы и превращаюсь в корректора. Я твердо настроен вымести вон все опечатки и исправить все орфографические ошибки — последствия эпидемии безграмотности, охватившей молодых авторов. Я усердно тружусь до самого вечера.

{15}

От редсовета осталась одна видимость. Я понял, что все кончено, в тот день, когда обнаружил в издательском плане название книги, которую мы даже не обсуждали. Мы по-прежнему делаем вид, что что-то такое решаем, совершаем ритуальные телодвижения, но… Достаточно, чтобы проскользнула одна-единственная плохая книга, и сеть перестает служить сетью. Решение о том, какую рукопись принять, а какую отклонить, всегда чревато ответственностью, даже если выпускаешь по триста книг в год. Существует десять четких правил, которыми мы руководствуемся при отборе текстов: священная принадлежность к одной из литературных серий (для книг, не годящихся в серию, изобрели такую фишку, как «отдельный проект»); стратегически точная дата выхода книги (противоядие: умножение до плюс-минус бесконечности числа окололитературных событий); модная тема (опровергается эффектом неожиданности); нацеленность на получение литературной премии (не работает в условиях продажности жюри); нехватка денег (вопрос решается путем вливания денег); новизна жанра, способного произвести фурор (если его не затмит еще более новый жанр, способный на еще более мощный фурор), — ну и так далее. Эти ясные правила, обойти которые легче легкого, нужны лишь для того, чтобы относительно уверенно произносить: «Мне нравится» или «Мне не нравится», махнув рукой на два десятка других, куда более смутных, но в конечном счете и диктующих выбор. Эти туманные мотивы слагаются из личных вкусов и культурных пристрастий: нравятся книги, похожие или, напротив, решительно не похожие на те, что ты знаешь давно и любишь; нравятся те, что заставляют злиться; нравятся те, что напоминают юность и учителей, не говоря уже о друзьях и возлюбленных, — чем не причина, чтобы принять рукопись к публикации? Талантливый человек талантлив во всем, в том числе в том, как целуется.

Я занимаю единственное кресло — это моя привилегия, и я ею дорожу. Остальные кружком сидят на стульях. Все они — герои романа, который мы совместными усилиями сочиняем уже много лет. Каждый играет свою роль. Я точно знаю, кому какую рукопись отдать на рецензию, если хочу ее зарубить. У каждого свои предпочтения. Некоторые чувствуют читателя лучше, чем другие, у них легкая рука. Кое у кого есть нюх на новое. Эти призывают к риску. Иногда время доказывает их правоту, но перед финансовым руководством они всегда виноваты.

Существуют редсоветы, состоящие исключительно из знаменитых писателей: молодую литературную поросль они отбирают из числа наиболее достойных и заботливо взращивают. Эта дорогостоящая схема неплохо работает в области высокой литературы и эссеистики. Проблемы у них обычно начинаются по мере приближения к основе основ ремесла — умению удержать издательство на плаву. Момент принятия решения о публикации настолько чарует широкую публику, что многие склонны считать, что в нем-то и состоит работа издателя. На самом деле она с него только начинается.

В нашем издательстве редакционный совет — собрание профессионалов, представленное не столько писателями, сколько читателями.


— Первым делом надо решить, кто займется романом, который оставила бросившая нас Валентина, — начинает Менье. — Довериться этой девчонке было явно не лучшей идеей.

— Принимаю этот нежный упрек на свой счет. Беру работу с текстом на себя.

— А может, воспользоваться предлогом и вообще его отклонить? Рукопись-то слабенькая. Какая-то история несчастных подростков… Кто-нибудь ее читал?

— То есть ты предлагаешь дать от ворот поворот начинающему автору, уже получившему наше согласие?

— Ну вряд ли она сможет нам сильно навредить.

— Тебе, может, и нет, но лично я буду испытывать жгучий стыд до конца своих дней.

— Мне вносить этот поучительный обмен мнениями в протокол? — вмешивается Сабина.

— Обязательно. В нем каждое слово — золото. Короче говоря, я лично займусь этим текстом, и мы выпустим симпатичную книжку. Она получит премию за лучший дебют, засветится во всех журналах под рубрикой «Книжные новинки» и тихой сапой проникнет в книжные магазины и на соответствующие сайты. Бестселлером она не станет, но и убытков нам не принесет. Теперь поговорим о новом романе Бальмера. Марк, ты его прочитал?

— Да. Бог свидетель, я обожаю Бальмера и всегда его защищаю, но на этот раз он меня, честное слово, разочаровал. Мне очень жаль, но эта история про корабль, затерянный в Северном Ледовитом океане, пусть даже и с хорошенькими девушками на борту…

— А мне он показался интересным, — неожиданно объявляет Менье. — Ну, скажи, неужели сцены с собакой тебя не развеселили? И потом, композиция романа, построенная по принципу партии в домино, — удачная находка. В любом случае, мы рассчитываем на Бальмера. В это сумасшедшее время он понадобится нам очень скоро.

— И все-таки я предпочитаю его романы о любви и даже сборник рассказов «Плот „Медузы“»…

— Кто еще читал рукопись?

— Я читала, — говорит Сабина. — Но я же не член совета.

— Что не мешает тебе высказать свое мнение.

— Мне тоже больше нравятся его романы о любви, потому что я люблю читать про любовь. Особенно тот, про девушку-блондинку из Ирландии… Но новый роман тоже очень интересный. И потом, мне кажется, читателя полезно время от времени встряхивать.

— То есть ты бы его напечатала?

— Без малейших колебаний.

— А ты, Марк? Твой ответ: «нет, но…» или «да, но»?

— Разумеется, «да»!


Я рад, что обсуждение идет без моего участия. Его результат не вызывал у меня сомнений, но я предпочитаю, чтобы решение не исходило напрямую от меня. Бальмер — мой друг, и, думаю, отвергать его рукописи в любом случае было бы с нашей стороны большой ошибкой.

{16}

Когда к автору приходит успех, все поголовно — читатели, книготорговцы, издатель (особенно если он это отрицает) — хотят, чтобы его следующая книга была похожа на предыдущую, и только сам автор порой колеблется. Издавать произведения одного и того же писателя — совсем не то же самое, что нанизывать на нитку одинаковые жемчужины. У каждого автора есть свои слабые стороны и свои тайны, которые проясняются от текста к тексту; у каждого — свои прорывы, способные стать решающими. Писатель может вообще бросить писать. Хотя есть авторы, всю жизнь пишущие одну и ту же книгу, но при этом умудряющиеся выпускать собрание сочинений, достойное войти в историю литературы.

Что сегодня утром понадобилось от меня Женевьеве? После того самого застрявшего в глотке морского языка я не обмолвился с ней ни единым словом. От дверей издательства мы сворачиваем налево.

— Куда ты меня ведешь?

— Придется немного прогуляться, дорогая: мадам Мартен закрылась. Но с твоими длинными ногами тебе, надеюсь, не составит труда прошагать в моей компании весь наш квартал. Кстати, пройдем мимо твоего нового издательства!

— Ты догадываешься, почему я попросила тебя о встрече?

— Сейчас попробую. Ради удовольствия оплатить ресторанный счет? Или, если ты сегодня добрая, чтобы еще разок повернуть нож в моей ране? Или просто на всякий случай, мало ли что завтра будет? От великой и прославленной старушки Женевьевы я жду чего угодно! Заходи, нам сюда.


Бистро выглядит как типичное бистро, недавно отремонтированное под старину. Кухня у них, должно быть, километрах в пятидесяти дальше, а еду разогревают в кипятке или в микроволновке…

Я нарочито долго изучаю меню. Мне хочется как следует помариновать Женевьеву. Итогом мучительных раздумий становится по-спартански аскетичный выбор: салат из помидоров и хек. Как раз мне под настроение. Женевьева это чувствует.

— Значит, ты не притворяешься. Ты и в самом деле на меня злишься.

— Пусть это не лишает тебя права заказать утиный паштет и заячье рагу.

— Как начет бруйи?

— Может, лучше бордо? Грав, например?

— О, даже так?

— Похоже, обед не доставит большого удовольствия ни мне, ни тебе. Так какой смысл…

— Ладно, я не собираюсь тянуть до десерта. Я хочу, чтобы ты прочитал мою рукопись.

— Ту, что ты отдала Брассе? Ты надо мной издеваешься?

— Нет. Я ее закончила. Они ее прочитали и приняли. Но я представить себе не могу, чтобы книга вышла без твоего глаза. Мне надо знать, что ты о ней думаешь.

— Я не думаю о ней ничего.

— Ты не можешь мне отказать!

— Что-то я не пойму. Я не вычеркнул из твоих текстов ни слова. Ничего не правил, не тронул ни одного абзаца. Если мне не изменяет память, я оставил в неприкосновенности всех твоих блондинок. Послушай… Ты уже тридцать раз доказала, что способна написать книгу!

— Мне нужно, чтобы ты ее прочитал. Когда она выйдет, ты ее читать не станешь. А я не смогу ее продать, пока ты ее не прочтешь.

— Мне незачем ее читать. Во-первых, я и так знаю, о чем она, а во-вторых, меня ждет «Беглянка».[25]

— Как хек?

— Сама догадайся. Предупреждаю: будешь настырной, заставлю попробовать. Ну, хватит реветь, ты уже большая девочка!

— Эти слезы от смеха. Взгляни на мое рагу…


Подцепив на вилку кусочек мяса, она протягивает его мне. Я его съедаю.


— Недурно. Скажи, а ты могла бы написать что-нибудь, абсолютно непохожее на все, что ты делала раньше? Выбраться из своей раковины и рискнуть?

— Ни разу не пробовала.

— А ты на это способна, как думаешь?

— Что конкретно ты имеешь в виду?

— Я пришлю к тебе Мома и Грегора. Они сами все объяснят.


Кажется, я задремал в кабинете, прямо за столом. Разбудил меня голод — после такого обеда неудивительно. Ничто не усваивается организмом быстрее, чем помидоры и хек. Настоящие спринтеры. Надо позвонить Адель и пригласить ее куда-нибудь поужинать. Она сообразит куда. Сейчас она, скорее всего, на радио, повела толстяка Бушю давать интервью на «Франс Кюльтюр». Значит, этот деятель продаст еще пару вагонов своих книжек. Куда, интересно, я задевал мобильник? С тех пор, как у меня из кабинета вынесли все что можно, я ничего не могу найти! Может, он под читалкой?

В дверь тихонько стучат. Я наклеиваю на лицо улыбку. В приоткрытую дверь просовывается голова Валентины.


— Ага, объявилась наконец! Зашла-таки попрощаться. Подозреваю, что среди рокеров это не принято, но в издательствах мы еще цепляемся за устаревшие обычаи.

— Ну, прощайте.

— Нет уж. Иди и садись. Это приказ.


Сегодня на ней джинсы без дыр и свитер без разноцветных полос. В волосы воткнут огромный желтый гребень.


— Так что, «герой гитары» тебя окончательно присвоил? Будешь разъезжать вместе с ним?

— Да нет. В нем оказалось слишком много героя и слишком мало гитары — ну, сами понимаете, что я имею в виду.

— Не понимаю, но могу себе представить. А что с «Ведрами мегаватт»? Они предложили тебе работу?

— Тоже нет. Я сама отказалась. Они оказали мне большую услугу, так что я на них не в обиде.

— Заплатили-то хоть прилично?

— Средне. Но они дали мне испытать себя, и у меня сложилось впечатление, что мне интересней работать с книгами. Хочу проверить, так ли это.

— То есть ты хочешь вернуться сюда, в издательство?

— Или, вернее, сюда, на лесную опушку — если вы понимаете, что я хочу сказать.

— Обычно я хорошо понимаю человеческую речь. Ты очень облегчила мне жизнь тем, что вернулась, — значит, рукописью Мод будешь заниматься ты, а не я. Потому что мне она свалилась как снег на голову, совсем не ко времени.

— Мод тоже страшно обрадовалась, когда я сказала ей по телефону, что возвращаюсь. Я все время об этом думала. И повторяла сама себе: «Это ты первая ее прочитала».

{17}

— Сегодня у меня есть пиво!

— Спасибо, я бы предпочла капельку вина.


Она смущенно натягивает на колени чересчур короткую юбку. Хотя у нее такие ноги, которые глупо прятать.


— Я ведь еще почему ушла? Мне хотелось посмотреть, что ребята будут делать без меня. Они молодцы, ничего не бросили. Это обнадеживает. И название придумали отличное. Вам понравилось?

— Звучит более оптимистично, чем «Конец игры». Нет, мне и в самом деле нравится. Хорошее название, тем более с намеком.

— Кое-что мы уже сделали, но пока не буду рассказывать, что именно. Мы бы хотели немного подождать, чтобы отчитаться за все сразу. Я пока занимаюсь поиском потенциальных электронных авторов. Роюсь на разных сайтах, подбираю тексты, которые можно использовать, — помощь в чтении, игровые вселенные. Альфонс Алле, «Улипо», Тардьё…[26] Параллельно мы придумываем всякие новые штуки. И, конечно, ищем авторов.

— То есть занимаетесь обычной издательской деятельностью…

— Ну да. Потому-то я и хотела получить ответы на свои вопросы.

— Я сохранил твой список, вот он, у меня в столе. Но по большей части они не требуют ответов. Они интересны сами по себе. Вопросы обычно намного полезнее ответов.

— Но все-таки…

— Скажу тебе только одну вещь. Тебя пугает, что ты не сумеешь распознать, обладает рукопись литературными достоинствами или нет. Ты боишься, что тебе не хватит культуры, знания великих книг, знакомства с литературными направлениями, в результате чего ты прозеваешь главное и упустишь редкую жемчужину. Эти страхи неизбежны, и они будут сопровождать тебя всю жизнь. От них нельзя избавиться, потому что ни один человек на свете не способен овладеть в таком огромном объеме знаниями, без которых, как тебе сейчас кажется, невозможно хорошо делать нашу работу. Успокаивайся тем, что ты не нанималась литературе в сторожа. Даже сами писатели — не сторожа литературе. Литература — это не некая изначальная сущность, которую автор вкладывает в текст; литература — это невероятно сложное коллективное творчество, оцениваемое спустя годы. Разумеется, каждый автор вносит в него что-то свое, как и издатель, формирующий книжные серии, но главное решение принимают не они, а читатели, в том числе журналисты, книготорговцы, университетская наука, начальная и средняя школа. Часто они не соглашаются друг с другом, меняют мнения, в результате чего в литературе отсутствуют заданные границы и формы. Возвращаются, казалось бы, прочно забытые авторы; другие, вроде бы утвердившиеся навсегда, погружаются в пучину забвения. В конце концов остается твердое ядро из писателей, которых все считают великими, но никто не любит.

— Пруст?

— Пруст, Бальзак, Расин, Мольер, Золя… В школе тебя беспрестанно пичкали ими, нарезав тонкими ломтиками. Что, разумеется, не отменяет их гениальности. Это было бы слишком просто.

— Но все-таки что нужно делать, чтобы уменьшить риск ошибки?

— Читать, конечно. Постоянно, все без разбору. И еще надо любить книги. Если ты по-настоящему влюблена в текст, который собираешься печатать, это значит, что он уже сделал первый шаг на пути к вечности.


Она машинально натягивает юбку на колени и отпивает глоток красного вина. У нее своя особая манера слушать. Мне нравится в ней смесь напускной наивности и показной самоуверенности. Если только ни в том ни в другом вовсе нет притворства…

— Иногда ужасно трудно понять, нравится ли тебе то, что ты читаешь.

— В таких случаях стоит сделать над собой усилие. Заодно это помогает решить другую стоящую перед тобой проблему: как сказать автору «да» или «нет»? Ты уже убедилась на собственном опыте, что сообщать хорошие новости легко и просто. Гораздо труднее научиться говорить «нет». Но без строгого отбора в издательском деле нельзя. На одно «да» нам приходится говорить три тысячи «нет». Все, хватит с тебя ответов! Как тебе этот кот-дю-рон?

— Я не разбираюсь в винах. На вкус приятное. И очень красное. Ударяет в голову. У меня сейчас потрясающее чувство, что происходит что-то важное. Все как-то меняется… Я рада.

— Все, беги. Я страшно хочу есть, и мне пора. Адель ждет.

— А я сегодня ужинаю с Мод, с моей писательницей.

— О, так вы уже подружки?

— Не знаю.

— Она симпатичная?

— Не знаю.

Она быстро исчезает, напоследок обернувшись и с порога помахав мне рукой. Я допиваю свой бокал за ее здоровье. Затем перевожу взгляд на папку для официальных документов, которая лежит на столе уже полдня, и меня вдруг охватывает ничем не объяснимое предчувствие, что в ней — приказ о моем увольнении. Я медленно протягиваю руку, задерживаю дыхание — как будто это может что-то изменить — и осторожно, как игрок в покер, открывающий карты, приподымаю картонный уголок и настороженно вглядываюсь внутрь, пытаясь догадаться… В папке — письма с отказами, которые Сабина принесла мне на подпись. «Спасибо, что обратились к нам…», «Ваша рукопись интересна, но…», «Будем рады ознакомиться с вашими текстами в будущем…» Я старательно расписываюсь под собственной фамилией. Испытываю ли я облегчение?


— Адель, я проголодался.

— Передача вот-вот закончится. Ты ее слушаешь?

— Вполуха. Как там твой Бушю?

— Восхитителен. Как всегда. Во времена Пиво он имел бы бешеный успех.

— Будь добра, избавь меня от упоминания своих бывших возлюбленных.

— Боюсь, не смогу. Что бы ты хотел на ужин? Дома шаром покати.

— Акулу или корову, главное, поскорей. Ты не очень устала?

— Как только закончится передача, сразу пойду в туалет — прекрасное место для размышлений, где меня осенит блистательная идея, — и потом тебе перезвоню. Пока будешь собирать портфель, я подкрашусь: освежу помаду, подрисую глазки и смажу руки кремом.

{18}

Я решил провести выходные без чтения. Читалка осталась одиноко лежать посередине письменного стола, и я не взял с собой ни одной рукописи. Мне захотелось дать отдых глазам и немного помечтать. Список первых проектов «Лесной опушки» я тоже оставил на работе. Сегодня я — никто. Выгуливаю самого себя по тропинкам, как собаку на поводке. Иногда я натягиваю поводок, ускоряя шаг или спрямляя путь. Деревня до ужаса похожа на деревню — листва на деревьях, трава на лугах, корова под яблоней, истинно деревенская тишина, лишь изредка нарушаемая вялым шевелением жизни на фермах, и скука, плотным зеленым ковром устлавшая землю. Я иду размеренным шагом, слегка сгибая ноги в коленях, — в городе я не позволяю себе подобной походки из боязни слишком напомнить окружающим Граучо Маркса.[27] Я пообещал себе дойти до ручья в глубине долины, серебристо поблескивающего в зарослях травы, но чувствую, что на исполнение этого обета мне не хватит мужества. Слишком велико искушение повернуть на тропу, проложенную через поля, и вернуться в деревню, в лоно цивилизации.

На мне чуть помятая шляпа, найденная на крюке в гараже. Мне очень хочется с кем-нибудь встретиться, чтобы почтительно ее приподнять, но вокруг ни души. Впрочем, я с трудом представляю себе, кого сюда может занести в этот час. Пара-тройка далеко отстоящих друг от друга усадеб служат мне подтверждением, что я на верном пути и приближаюсь к обитаемым местам. В окрестностях по-прежнему безлюдно, но я догадываюсь, какие безмолвные драмы разыгрываются внутри домов, населенных деревенскими буржуа, и какие мориаковские страсти там кипят.

В деревне поразительно пусто. Наверное, еще слишком рано. Только зеленщик и торговка сыром деловито раскладывают свои прилавки. Оба молча снуют от рыночной площади к своим фургончикам и обратно. Я приветствую их, приподнимая шляпу, они на ходу кивают в ответ. В бистро подхожу к барной стойке, стоя заказываю чашку кофе и, успешно преодолев внутренний порыв, воздерживаюсь от рюмки кальвадоса. Хозяин заведения беседует с торговцем — тот жалуется, что рыночный день, сколько ни обещают, так и не перенесли.

В булочную за круассаном я отправляюсь сам. Чуть поразмыслив, беру еще порцию флана и возвращаюсь в бистро. Я ем медленно, пережевывая каждый кусочек до полной потери вкуса. Тщательно подбираю крошки. Заказываю еще чашку кофе, чтобы запить еду. Это помогает мне убить минут десять. Крупный заголовок с первой полосы газеты, лежащей на стойке, сообщает о наводнениях и изменении климата. Тут же фотография двух победителей турнира по игре в петанк. Надо бы и мне как-нибудь собраться и покатать шары. Хорошее занятие: вселяет веру в себя, поскольку всегда можно начать новую партию, и будит азарт, поскольку результат непредсказуем. Шляпа у меня уже есть, не хватает только адреса клуба.

Мясник предупреждает, что оставил вырезку лично для меня. Он с гораздо большей охотой всучил бы мне антрекот, нашпигованный эмментальским сыром и присыпанный чудо-травами, — его куски, уложенные на льду плотно, как солдаты в строю, воинственно топорщатся петрушечными усами. Заворачивая мясо, продавец сообщает мне последние деревенские новости: его рассказ, даже повторенный дважды, занимает не больше пяти минут.

По дороге домой я покупаю пакет топинамбуров и свежий багет.


— Уже? — удивляется Адель. — Ты вроде собирался обойти всю округу.

— Я ее обошел.

— Только не рассчитывай, что тебе удастся заставить меня приготовить обед к половине двенадцатого.


Больше она со мной не разговаривает, разве что ворчит время от времени: «Ну что ты все путаешься под ногами?» Я уже почистил и сложил в дуршлаг топинамбуры — хоть сейчас на сковородку. Адель сидит на диване с книгой, на плечах у нее пуховая шаль. Сегодня утром она, пожалуй, выглядит лучше, чем в последние дни.

Я пару раз обхожу вокруг журнального столика, сцепив руки за спиной, заглядываю на кухню, выпиваю стакан воды, открываю бутылку вина и внезапно останавливаюсь перед книжным шкафом. «Может, почитать?» Нет, я не собираюсь работать. Я хочу просто почитать, вернуться, так сказать, к высоким литературным образцам. С этими сырыми рукописями волей-неволей утратишь всякие ориентиры. Шансы наткнуться на шедевр стремятся к нулю; шансов напасть на добротный текст несколько больше, это верно, но… Чтобы быть уверенным, что текст действительно заслуживает всяческих похвал, его надо сравнивать с творениями признанных мастеров, а не с другими хорошими рукописями. Таким образом, я не нарушу данного себе обещания не читать, дав некоторый отдых глазам и одновременно освежив восприятие. Блестящая идея, радуюсь я. Скольжу взглядом по корешкам — что же выбрать? И спиной чувствую насмешливый взгляд Адель. Уверен, она опустила открытую книгу на колени и смотрит на меня, улыбаясь краешком рта.

Я снимаю с полки «Роковой миг» Кено и «Милого друга» Мопассана. Два противоположных конца спектра. Первый — неподражаем, второму кто только не подражал. Два нормандца. Один весь погружен в себя, второй открыт любому воздействию. Метафизика и вещный мир. Сомнение и уверенность. Общая для обоих тревога. Два текста, которые я могу страницами цитировать наизусть. Я буду читать их поочередно: одно стихотворение, одна глава. Медленно, не торопясь, строчку за строчкой — как топинамбур, что постепенно пропитывается мясным соком.

Я занимаю свою законную половину дивана. Адель делает вид, что читает. Обе раскрытые книги я кладу себе на колени, одну поверх другой. Теперь достаточно легонько сдвинуть Мопассана, и передо мной Кено. Я только что изобрел собственную мышку. Лично я.

{19}

— Бальмер, доложите обстановку!

— Есть, шеф, слушаюсь, шеф!

— Короче, что ты об этом думаешь?

— Я понял не все, но, по-моему, прикольно. Два положительных момента: у ребят есть литературный вкус, они чувствуют текст, но главное — они загорелись, а это самый надежный способ достучаться до читателя.

— Чувствуют текст, говоришь? Вопрос в том, какой именно текст…

— Да уж тебе, старый хрыч, такой точно не понравится! Хотя, если приглядеться, разница не такая уж большая… Кстати, мне приглянулась идея Валентины насчет электронных писателей, опередивших свое время. Сейчас с помощью гаджетов появляется возможность нового прочтения старых текстов, в том числе в игровой форме. У них большой потенциал, надо только оторвать их от бумаги. В общем, мне это интересно, и думаю, не только мне.

— Ладно, займусь этим делом!

— А в чем конкретно состоит твоя роль? Кстати, как это по деньгам? Очень дорого?

— Да нет, не слишком. У меня есть кое-какие сбережения. Так что партнеров я пока привлекать не намерен. Я работаю не столько с этими ребятами — боюсь, на это я не способен, — сколько ради них. Подписываю более или менее виртуальные договоры с какими-то невероятными персонажами. Даю советы, когда у меня их просят. На самом деле, мне просто нравится наблюдать, как людей постепенно заражает вкус к чтению.

— А мне нравится, что вы отталкиваетесь от авторов, а не от каналов продажи. Менье тут излагал мне, как он видит будущее издательского бизнеса. Для него есть текст и есть реклама. Главное, сделать книге рекламу, и дело в шляпе. Но реклама стоит бешеных денег.

— А договор-то ты подписал?

— Подписал.

— Ты в курсе, что из-за твоего текста на редсовете была драчка?

— Мог бы догадаться. Он довольно-таки спорный. Я сам не убежден в том, что все получилось, как я хотел! Честно говоря, нервничаю. Меня волнует, как его воспримут читатели — пойдут за мной или отвернутся. В то же время я не представляю, что в нем можно изменить.

— Изменить-то можно, но никто от тебя этого не потребует. Я просто хотел тебя предупредить. Раз уж внутри совета мнения разделились, то за его пределами они разделятся наверняка. Тебе придется говорить об этом с торговыми представителями, не забывай. На сей раз этого не избежать.

— Нет проблем.

— Зато унесешь с собой новую книгу Отмана, с пылу с жару. И ты ее прочтешь!


Менье крайне недоволен. Он громко объявляет об этом прямо с порога моего кабинета. Валентина вернулась, но о том, чтобы принять ее обратно, не может быть и речи. У нас не проходной двор, и не практикантам устанавливать тут свои правила. Тоже мне, ценный кадр. Мы должны преподать урок остальным. Кстати, ты с ними переговорил?

Сабина дуется. Забирает у меня со стола папку с подписанными бумагами и молча кладет на ее место другую. Ее лицо ничего не выражает. Она не удостаивает меня ни улыбкой, ни обычным понуканием.


— Что-то не так, Сабина?

— Нет, с чего вы взяли? Все нормально. Дела идут, издательство работает, новых проектов хоть отбавляй, а книга Женевьевы выходит у Брассе тиражом в сто двадцать тысяч. Подписан контракт на экранизацию, в главной роли — Ромен Дюрис. Все в полном порядке. А мы в это время обсуждаем жизненно важный вопрос — принять обратно практикантку или нет!

— Вы прочитали роман юной Мод?

— Роман неплохой, это правда. Трогательный, временами забавный. Достаточно женский, чтобы понравиться читательницам. Сотен пять экземпляров мы точно продадим!


В подобных случаях я никогда не спорю с Сабиной, потому что она права, а когда она права, она права столь безоговорочно, что становится похожа на неприступную крепость. Благодаря ей я точно знаю, какого автора должен найти — знаменитого, недорогого, перспективного, талантливого, любезного (с Сабиной), преданного, плодовитого, соблюдающего сроки, малопьющего, скромного, по-мужски обаятельного, прилично одетого, обеспечивающего минимальный тираж в триста тысяч экземпляров. В конце концов, это моя работа.


Адель плохо себя чувствует и сегодня не пошла на работу. Я слышу по телефону, как она кашляет.


— Хочешь, приду домой обедать?

— Хочу. Кстати, я тут подумала… Пора мне познакомиться с твоими ребятами — ну, с этими, из «Лесной опушки». Мне ведь тоже принадлежит часть акций твоей лавочки. Только предупреди их, что я вообще не в теме. Не хочется выглядеть идиоткой.

— Я принесу тебе новый роман Отмана, который только что вышел. Книга с большой буквы.

— Ты видел груду книг у меня на тумбочке? Что я буду рассказывать журналистам, если их не прочитаю?

— Прочти аннотацию. «Это история парня, который…»

— И это мне говоришь ты?

— Это тебе говорю я.

{20}

Совещание с торговыми представителями — неизбежный, как месса, ритуал. Я проводил его сотни раз, и с течением лет, со все большим отвращением относясь к крупным книжным ярмаркам, я все нежнее люблю встречи с торговыми представителями. Они — первое звено в цепи недоразумений.

Мне нравятся торговые агенты — бойкие ребята, которые каждое утро поворачивают ключ зажигания в своей «пежо» с дизельным двигателем и едут продавать книги, хотя с тем же успехом могли бы продавать что-нибудь такое, что нужно всем и про что не требуется ничего рассказывать. Но они выбрали книгу, которая мало кому нужна и которую приходится нахваливать, пока язык не отсохнет.

В них есть кураж, они любят книги, они любят даже владельцев книжных магазинов, которым вечно не до них, которые стонут, что книг навезли слишком много, жалуются на нехватку места на складе и необходимость возвратов. Они — тот самый винтик, без которого безумный механизм книготорговли застопорится.

Мы рады их видеть, когда дважды в год они приезжают в Париж. Они говорят с северным или южным акцентом, ворочают делами в Эльзасе или Бретани и мешают шампанское с бордо. Мы их кормим, поим и обрушиваем на них потоки прекрасных слов, из которых они запомнят одну фразу, идею или образ, чтобы потом пересказать книготорговцам. Кости брошены, у ребят есть цель и знание профессии, они более или менее правильно представляют себе, что ждет ту или иную книгу, и наделены властью назначать свою наценку. Иногда, загоревшись какой-нибудь книгой, они начинают носиться с ней как курица с яйцом и добиваются того, что книга пойдет. Вот за это авторы и издатели и ценят их больше всего. Надо видеть, с каким вдохновенным видом они цитируют нашу издательскую библию, умудряясь в двух словах передать суть захватывающей истории: «Это история парня, который знакомится с девушкой, но…»

Юная Мод дрожит от страха. Худышка в скромном платьице в цветочек, придающем ей провинциальный вид. Она уже сама не понимает, что написала в этом романе, и судорожно перелистывает его, надеясь, что он все скажет вместо нее. Рядом с ней сидит Валентина, которой Менье в виде исключения позволил вернуться (мне это дорого обойдется), — ее чернокожая сестра-близнец, такая же беспомощная и испуганная.

Наблюдая за ними и за дружелюбно-снисходительными агентами, внезапно пробудившимися от послеобеденного оцепенения, я понимаю, что сейчас мои девицы наломают дров. Не писатель и редактор, а пара модисток. И я решительно отправляю их за кулисы — оплакивать свое убожество и преждевременную кончину первенца. Тем временем торговые представители с улыбками передают друг другу книгу. На задней обложке — фото автора. Девушки, пошатываясь, покидают зал заседаний.

Бальмер — стреляный воробей. Я представляю его чисто для проформы: все и так его прекрасно знают. Он не меньше десятка раз ездил на презентации в провинцию и знаком с большинством присутствующих.


— Ты вроде новенький? Откуда?

— Из Бретани. Я теперь вместо Тьерри.

— Увидишь Кермарека[28] — передавай от меня привет.

— О'кей.


Бальмер простыми словами рассказывает о своем новом романе. Держится уверенно и не изображает из себя писателя. Честно признается, что боится за судьбу этой книжки.


— Я знаю, вы страшно загружены, но если у вас будет возможность хоть краем глаза заглянуть в эту книгу, я буду очень рад узнать, что вы о ней думаете. Напишите мне на электронную почту.

— Ты случайно не собираешься в Лион? «Пассаж» готов устроить тебе презентацию.

— Если книга пойдет, приеду: Что скажешь, Робер?

— Само собой. Если вы считаете, что это принесет пользу, он приедет.


Бальмер скрывается за черным занавесом, и его сменяет Отман. Это уже совсем другой коленкор. Отман — наше все. Рано или поздно он пробьется в академики. У него безупречные манеры и четкая дикция. Профессионал до мозга костей. Он кратко излагает содержание своей книги, объясняет, почему ее написал и почему она должна хорошо продаваться, напоминает о своих предыдущих романах и их достоинствах и выражает надежду на успешную кампанию — так генерал отдает приказы солдатам. Я свою работу сделал, господа, теперь вам предстоит сделать вашу.

Я чувствую себя обязанным выступить после него, чтобы внести в эту нотацию хоть каплю человечности, а главное, подтвердить, что книга и в самом деле качественная и далеко не такая гладкая, как может показаться со слов автора.

Наступает очередь Менье, который представляет своих авторов и объявляет победителя конкурса «Хит сезона». Награда — неделя на Крите. Вечером жду вас всех в ресторане «Крейзи». Вот она, жизнь издателя.

{21}

— Простите нас! Мы облажались. Когда я увидела, как она дрожит, у меня самой поджилки затряслись. Кошмар! Из головы все вылетело — а там и так не густо. Но, честное слово, мы готовились. Репетировали все утро. Я подготовила вопросы, она наизусть выучила ответы. Но когда мы увидели перед собой этих людей… Они смотрели на нас как… как… хуже, чем на пустое место… Я не думала, что они будут вести себя так нахально…

— Да, торговые представители — ребята грубоватые. Но это не повод распускать нюни. Тебе придется учиться с ними разговаривать, и Мод тоже. Презентацию книги вы благополучно провалили, это правда, — только ясновидящий догадался бы, о чем она, но вообще-то они умеют читать и иногда пользуются этим своим умением.

— Мне стыдно. Я должна была поддержать Мод или выступить вместо нее, но я все забыла. Наверное, я не создана для этой работы. У меня нет к ней способностей.

— Скажем так: тебе надо набираться опыта в общении с торговыми представителями. Это будет ближе к реальности.


Она утирает слезы с глаз и улыбается до ушей. Выходя, толкает дверь пальчиками и аккуратно ее закрывает.


— У меня есть и хорошая новость.

— В самом деле?

— В самом деле. Леклезио согласился давать нам по загадке в день для айфонов. Разгадку будем публиковать на следующий день.

— Леклезио?

— Именно. Знаменитый Леклезио, лауреат Нобелевской премии. Белый маврикиец.[29]

— Как ты его уломала?

— Просто попросила о встрече и рассказала, чего мы от него хотим. Он немного подумал и согласился. Потом спросил, откуда я родом.

— Откуда родом блуждающая звезда…

— Он очень славный.

— Н-да, если с торговыми представителями у тебя пока не очень, то с авторами дело обстоит гораздо лучше!

— Я сказала, что вы ему позвоните. Вас это не затруднит?

— Конечно, затруднит. Еще как.


Она довольна произведенным впечатлением. Даже забывает одергивать юбку. Такое ощущение, что она повзрослела. Смотрит мне прямо в глаза и в душе хохочет.


— Так что конкретно вы с ним намерены делать?

— Сиранданы. Это такие загадки, которые у нас старики загадывают детям. Леклезио их коллекционирует. Я уверена, что он и свои придумывает. Есть отличные сиранданы. Вот, например. «Тот, кто это делает, его продает; тот, кто это покупает, им не пользуется; тот, кто им пользуется, об этом не знает». Что это такое?

— ?

— Гроб! Идея в чем? Он в нескольких строках дает описание предмета и задает вопрос: что это такое. На следующий день мы сообщаем отгадку и публикуем новую загадку. Попутно даем рисунки в народном стиле — типа мальгашских узоров для вышивания, помещаем фотографию автора — девчонкам понравится — и получаем отличное приложение к айфону. Желающие подписываются и каждое утро получают по загадке.

— А абонентская плата высокая?

— Да нет, несколько евро в месяц. Зато подписчиков будет много. Может, попробуем публиковать загадки на креольском, с переводом. Что ты об этом думаешь?

— Любопытная идея. Вот только…

— Mo zet li anler, li tonm anba; то zet li anba, li mont anler. — «Бросишь вверх, он упадет вниз; бросишь вниз, он взлетит».

— И что это такое?

— Boule lastic. Резиновый мяч.

— Прелесть какая. И язык красивый. Разумеется, надо приводить креольский вариант. Так мы удваиваем загадку. Сначала попробуй расшифровать текст, а потом отгадать саму загадку.

— До чего же я рада…

— Имеешь полное право.

— За это имеет смысл выпить.

— Красного вина.


Я открываю потайной шкафчик, некоторое время размышляю и выбираю поммар 2005 года, какого не сыщешь на островах. Открываю бутылку, осторожно разливаю вино по бокалам, и мы отпиваем по глотку. Такое вино заменяет обед.

— Кстати, мы встречались с Женевьевой. Она сама нам позвонила, сказала, ты ее попросил.

— Действительно, это была моя идея. И как прошло совещание?

— Мне кажется, она вообще не врубилась. Мом пытался ей объяснить, но он так нервничал, что начал сыпать словами, которых она не понимала и из-за этого только злилась. Тогда я повторила все то же самое, только медленно и на доступном ей языке, но она все равно не въезжала. Знай себе повторяла: а что нам это даст? Да откуда я знаю, может, ничего! Перед встречей я прочитала все ее книги — они и правда классные. Я ей так и сказала, и тут у нас вроде как дело пошло лучше. Не думаю, что она во всем досконально разобралась, но главное ухватила. Мы договорились, что она напишет для нас небольшой роман в своем фирменном стиле. Будем публиковать его с продолжением. По тысяче знаков в день. И заканчивать каждый фрагмент саспенсом.

— Тогда весь роман будет состоять из сплошного саспенса.

— Boule lastic! Можно мне еще вина? Такое густое, прямо крем.

{22}

Врач порекомендовал Адель взять пару дней отпуска и хорошенько отдохнуть. Обычно она расслабляется в чайных салонах Парижа, но на сей раз предпочла им лондонское солнце. По ее словам, только под ним ей будет спокойно, — никто не станет дергать и грузить срочными делами, а городская суета ее не раздражает. К тому же это недалеко — и в то же время в другой стране. И скоростной поезд выкрашен в бодрящий желтый цвет.

Вот почему сейчас она сидит напротив меня в глубоком бархатном кресле в номере отеля «Саут-Кенсингтон», где цветов не меньше, чем в парке, поверх ковролина настелены ковры, а на окнах двойные шторы, поглощающие звуки не хуже плотного снежного покрова. Картина над кроватью изображает охоту на лис — лошади мчатся, перепрыгивая через препятствия. Адель с усталым видом прикрывает глаза и откидывает голову на спинку кресла. На плечах у нее несколько шалей, и я знаю, что в данный момент все ее силы уходят на то, чтобы согреться.

Я веду беспощадную войну против пульта, пытаясь поймать ВВС World News, предварительно убрав звук. У них такие картинки, что звук чаще всего и не нужен.

Адель полусонно бормочет, что будет ждать меня в пять вечера в знаменитом чайном салоне, расположенном в одном из шикарных отелей на улице Пикадилли. Это всего лишь деликатный способ сплавить меня из номера и дать ей побыть в одиночестве. Я трактую ее слова буквально, надеваю плащ, прихватываю читалку и исчезаю, беззвучно ступая по утопающим в коврах коридорам.

Такое ощущение, что лондонское метро стыдится самого себя — забилось в глубину темного чрева города и продирается сквозь узкие кишки туннелей, едва способных вместить вагоны поездов. Да и в самих вагонах все время инстинктивно пригибаешься, опасаясь обо что-нибудь стукнуться затылком. Вокруг кишмя кишат девицы в мини-юбках, на высоких каблуках и с пышными прическами, они слишком громко смеются или переругиваются, на что невозмутимые англичане или сикхи в тюрбанах не обращают ни малейшего внимания. Я просматриваю на читалке «Гардиан»; моя соседка косит в текст, сохраняя отстраненно-невинный вид, что меня забавляет. Я интересуюсь, дочитала ли она и можно ли мне открыть следующую страницу. Она в шоке.

Моя любимая улица в Лондоне — Черинг-Кросс. По всему городу книжные магазины закрываются стремительнее, чем пабы, и книжный пейзаж производит удручающее впечатление выжженной пустыни — повсюду, кроме Черинг-Кросс. Здесь книжные вросли в стены зданий, и их так просто не выковыряешь. Лавчонки букинистов, подвальчики с порнушкой, бэушные рок-альбомы, китайская медицина и даже особый магазин, посвященный Конан-Дойлю, с портретом сэра Артура над входом. Я мимоходом приветствую маэстро, размышляя о том, что если бы я курил трубку, то выбрал бы такую же, как у него, — большую и красивую, которая помимо удовольствия от курения дарит вам иллюзию игры на саксофоне. Моя цель — дом под номером 100. Я вынужден лавировать в плотной толпе, огибать длинные очереди к театральным кассам, держась на безопасном расстоянии от трехколесных веломобилей, везущих туристов в Риджент-парк, и преодолевая желание перечитать все рекламные надписи на давно исчезнувших в Париже «людях-бутербродах», расхваливающих мюзиклы Вэст-Энда.

В доме под номером 100 расположен большой и довольно унылый книжный магазин. Серо-голубой ковролин, столы и тумбы с новинками, классика, бизнес-литература, детские книжки (не на самом виду), короли и королевы, чтиво для домохозяек, «нуар», триллеры… У самой кассы — стопка тоненьких книжек в веселой красной обложке, повествующих о читательских пристрастиях Ее Величества, и пирамида американских бестселлеров. Современной французской литературы почти нет, как нет и коробок с комиксами — видать, эта мода сюда еще не докатилась. Посередине торгового зала — внушительных размеров машина. Собственно, ради нее я и притащился в это угрюмое местечко, словно специально созданное, чтобы портить людям настроение. Машина называется POD и напоминает нечто среднее между небольшим комбайном и гигантским принтером. POD — Print On Demand, печать по заказу. Если вам до зарезу нужна книга, которой нет в продаже, — милости просим, вам изготовят ее на месте, как суши в японском ресторане.

Я гордо протягиваю служащему свою читалку и тычу пальцем в название на виртуальной полке. Это тоненькая книжка, электронную версию которой мне удалось раздобыть не вполне законным путем. Ни одного бумажного экземпляра не сохранилось. Похоже, читалка с тем же успехом может служить кладбищем книг и местом их загробной встречи по вечерам.

{23}

Речь идет о «Пятидесятилетии в Сен-Квентине» добряка Жака Бенса, маленьком шедевре, депрессивном до уморы, романтичном до мачизма и стилистически безупречном до совершенства. Я намерен преподнести его Адель — за бокалом шерри.

Никакого бумажного шелеста, никаких миганий лампочек — текст просто перетекает из читалки в машину, которая слегка вздрагивает и, не выпустив ни единого клуба дыма и ни капли машинного масла, печатает книгу, брошюрует ее и одевает в не сказать чтобы исключительно изящный, но все же настоящий переплет. Бумага грубовата, страницы перелистываются не без натуги — но это книга, которой не существовало и которую я держу в руках.

Уплатив надлежащую сумму, я снова окунаюсь в сутолоку Пикадилли, спеша на свидание с Адель в чайном салоне отеля «Ритц». Здесь царит атмосфера безвкусной роскоши, непроницаемого спокойствия и блаженной неги. Адель уже сидит за круглым столиком под хрустальной люстрой, слегка сгорбившись, как человек, который постоянно мерзнет. Она клюет ломтик огурца, уложенный на смазанный маслом крохотный кусочек губчатого хлеба, который обойдется мне в пятьдесят фунтов, и я понимаю, что она счастлива — счастлива наблюдать за английскими старушками, попивающими портвейн и поедающими кремовые пирожные. Это ее маленькая слабость.

Я сажусь напротив нее и с самым несерьезным видом, на какой способен, протягиваю ей Бенса. Она рассматривает подарок.


— Ну ничего себе! Нашел все-таки, и где? В Лондоне! Сколько лет…

— Штучный товар, моя дорогая! Как костюмчик с Сэвил-роу. Я заказал единственный экземпляр, исключительно для тебя. Второго такого нет.

— Как это?..

Я докладываю о техническом гении несравненной машины POD, одновременно потягивая шерри — в Париже мне и в голову не придет взять его в рот, но здесь он как-то кстати. Почти сразу заказываю второй бокал — надо же чем-то запить миниатюрные тосты, на одном из которых я только что не без труда обнаружил креветку на невероятно аппетитной лужице сладкого розового майонеза. К вкусу шерри примешивается тонкий аромат черного китайского чая лапсанг сушонг, который медленно пьет Адель.

Моя жена уже составила программу на вечер: она хочет выпить пива в пабе в час пик (можно подумать, у них бывают другие часы), посмотреть какой-нибудь мюзикл и, наконец, поужинать в индийском ресторане «Ред-Форт», ну, помнишь, там подают такие невероятно вкусные штуки, достойные магараджей…


— … надо полагать, и жен махараджей. Не возражаю.

— А в какой театр мы пойдем?

— Мне все равно. Я готов смотреть что угодно: «Чикаго», «Мамма Миа!», «Авеню Кью», «Парни из Джерси» — словом, все, кроме «Отверженных», потому что они «забыли» поместить на афиши имя Виктора Гюго!

— Это никакие не «Отверженные»! Это «Нотр Дам де Пари» Пламондона, темнотища!

— Съешь тартинку с заварным кремом. Они и правда недурны. Тем более что до благословенной встречи с индийским карри еще не один час.


На следующее утро я запланировал визит в книжный магазин, который считаю лучшим в Европе, — магазин мистера Джеймса Даунта в Мэрилебоне. За скромным фасадом открывается настоящий лабиринт залов, каждый из которых посвящен отдельной тематике. Панели, лестницы, полки и даже, кажется, книги — все здесь темного дерева, и все, до спинок кожаных кресел, насквозь английское. Адель остановилась в длинной узкой комнате первого этажа и мечтательно изучает путеводители. Мистер Даунт удостаивает меня самого любезного приема, показывает мне свои владения и объясняет принцип размещения книг. Оказывается, весь этот очаровательный беспорядок на самом деле подчинен строгой географической логике, равно как и разработанная лично им система обновления ассортимента — присев к ближайшему к кассе компьютеру, мистер Даунт демонстрирует мне, как она функционирует.

Сзади подходит Адель: она намерена прогуляться по бутикам Мэрилебона. Прощаясь, она легонько сжимает мне плечо.

Рядом со столом новинок, на видном месте, стоит второй — с современными классиками: Бойд, Коу, Зэди Смит, Моника Али… Есть также Эллис, Карвер, Остер и Бротиган, приплывшие с той стороны Атлантики. И Тарун Тейпал, Викрам Сет, Аравинд Адига, явившиеся из другой вселенной.


— Вы даже не представляете себе, с какой скоростью у нас пустеет именно этот стол! Он, можно сказать, уникальный. Вообще все мои лондонские магазины — последние в своем роде. Мы не предоставляем скидок, при покупке двух книг не предлагаем третью бесплатно, вообще не играем в коммерческие игры — мы просто продаем книги. И покупатели это ценят.

— А почему у вас так мало французских книг?

— Потому что их никто не читает.

{24}

— Как же люди будут их читать, если их нигде не продают?

— Возможно, вы и правы. Но это забота издателей, а я не собираюсь вливаться в их ряды. Так что меня это не касается.


Адель сидит на пуфике в обувном магазине. На правой ноге у нее — нечто голубого цвета, напоминающее сапог на высоком каблуке и усыпанное блестками. Она во власти сомнений.


— Как думаешь, взять или не стоит? Если бы я жила здесь, я бы не раздумывала. Но вот в Париже…

— Конечно, бери, иначе так и не узнаешь. В крайнем случае, если решишь, что для Парижа они не годятся, смотаемся разок в Лондон.


Адель неважно себя чувствует, но поездкой довольна. Впрочем, едва обратный поезд трогается с места, ее начинают одолевать беспокойные мысли о работе. Она требует у меня читалку: завтра у нее обед с одним критиком, и надо успеть проглядеть текст книги. Но ей не читается. Включенная читалка так и лежит у нее на коленях, а она молча смотрит в непроглядную тьму тоннеля.


Должно быть, я где-то серьезно напортачил, потому что, не успел я войти к себе в кабинет, таща в каждой руке по тяжеленному пакету с привезенными из Лондона книгами, на меня скопом накинулись Эмманюэль, Сабина и Менье. На лицах — выражение паники. Я опускаю пакеты на пол и одариваю их широкой улыбкой.


— Что на тебя нашло? — спрашивает Менье.

— В каком смысле? Ты о чем? Я только что из Лондона…

— Только не говори, что ничего не помнишь! Жинетт Перро в ярости. Она чувствует себя оскорбленной, преданной, униженной — и она в своем праве! Она уже заявила, что забирает у нас свой текст. И мне нечего ей возразить.

— Погоди-ка. Что там не так с ее текстом?

— А это у тебя надо спросить. Это ты его «редактировал»!

— Вообще-то отчасти это моя вина, — вмешивается Эмманюэль. — Я, как всегда, зашивалась и не посмотрела правку. Просто убедилась, что текст вычитан, и вычитан вами, а я вам доверяю, поскольку, кто бы что ни говорил, вы прекрасный корректор, хотя на этот раз, должна признать, вы несколько перегнули палку…

— Я уже точно не помню. Я исправил орфографические ошибки — «корову» через «а» и прочие прелести, но больше вроде бы ничего не трогал.

— А с какой стати ты, например, изменил имя главной героини?

— Это ты про «Лизетту»? Да так людей вообще не называют! «Симона» звучит гораздо лучше! На что тут обижаться?

— А почему ты вычеркнул сцену в саду, сразу после ссоры?

— Она была лишней и написана из рук вон плохо. Ты сам-то это читал?

— Позволь тебе напомнить, что мы приняли этот текст и взяли на себя обязательство издать его в виде книги — но не в виде «другой книги». Почему ты изменил цвет платья героини? Почему оно из зеленого ни с того ни с сего стало фиолетовым? В чем дело? Раньше ты никогда не корежил авторские тексты! У тебя что, совсем крышу снесло?

— Зеленое платье выглядело пошло.

— И ладно бы еще ты только убрал пару сцен. Но ты ведь и новые добавил! Своей собственной рукой, красным карандашом, внес в рукопись одной из наших писательниц слова, которых она не писала! И какие слова! Ты выставил ее идиоткой! «И тогда Симона, не в силах больше терпеть, решила, что должна заполучить его сейчас же, и протянула руку к ширинке директора, который покраснел, понимая, что не может скрыть эрекцию, внезапно открывшуюся перед всей учительской». И это в романе Жинетт Перро! Или вот еще: «Вашу мать! — вскричала девушка из приличной семьи. — Пропадите вы пропадом, деревня немытая, а я уеду в город, куплю себе роскошное платье и буду соблазнять женщин дурного поведения в черных смокингах!» И это в почвенном романе!

— Неужели я и в самом деле добавил этот фрагмент? Не могу сказать, что он написан блестяще.


И тут я наконец вспомнил тот дождливый день в районной библиотеке. Свой промокший пиджак на спинке стула. И тот миг, когда, устав вылавливать ошибки, я в гаснущем свете дня прикрыл глаза и вдруг подумал: а что станется с текстами, если каждый, проникнув в читалку, сможет вытворять в них что угодно, например заменить прустовские мадлены на сухие крекеры, надушить своими любимыми духами женщину в красном, стянуть юбку с Полины Реаж, подсыпать соленых шуток в романы Бернаноса, добавить в целомудренный сюжет пикантных подробностей, переписать пару-тройку фраз, переименовать мадам Бовари из Эммы в Адель, чтобы сделать приятное жене… Я был уверен, что стер все свои поправки, — как выяснилось, я только собирался их стереть, но потом забыл. Пожалуй, я чересчур прогрессивен. Я обгоняю свое время и живу завтрашним днем. Я просто обречен на непонимание. Поэтому самое разумное в моем положении — попросить прощения, смиренно признав свою ошибку.

{25}

— Понятия не имею, что на меня нашло. Наверное, думал о каком-то другом тексте. Проклятая рассеянность.

— Если ты хочешь писать — на здоровье. Заключим договор…

— Так что там с Жинетт?

— Она жутко орала — ты же ее знаешь, — но потом я ее успокоил, и она согласилась сесть вместе с Эмманюэль и привести текст в прежний вид. Откровенно говоря, это займет время, а как тебе известно, у нас сроки…

— Есть еще одна проблема, — вмешивается Эмманюэль. — Когда у Жинетт прошел первый приступ ярости и мы занялись текстом, она вдруг решила, что кое-какие изменения сохранит. Говорит, у нее появились новые идеи. Она просила уточнить, не возникнет ли из-за этого проблем. Особенно из-за комичных эпизодов…

— А какие могут быть проблемы?

— Проблема в том, что Менье клятвенно пообещал ей вымарать все твои исправления, чтобы от них не осталось и следа, и она испугалась, что он и правда все вымарает.

— Я приглашу ее пообедать. А чтобы она нас окончательно простила, сделаем для нее красивую цветную обложку.

— Красивую — это какую?

— Какую она сама захочет.


Они уходят, а я включаю читалку, намереваясь просмотреть газеты, и принимаю свою любимую позу — откидываюсь на спинку кресла, задираю ноги на стол, кладу читалку на бедро на таком расстоянии, чтобы ясно видеть текст в очках, и под таким углом, чтобы экран не отсвечивал. Начну с «Экип», затем прогляжу «Монд», «Фигаро» и «Либерасьон», тщательно избегая страниц, посвященных литературе. Я отказался читать их давно, еще в те времена, когда Адель впадала в дикую ярость, раз в неделю разражаясь гневной филиппикой: «Нет, ты только посмотри, что они творят! Как тут можно работать? „Монд“ пишет только об умерших писателях, „Либерасьон“ — об иностранцах, а „Фигаро“ — об академиках! А что прикажете делать нам, с нашими незнаменитыми французскими авторами?» Да уж, работать в отделе пиара — тяжкий труд. Вроде бы с тех пор положение немного улучшилось, но я все равно не читаю литературных разделов. Секретари приносят мне газетные вырезки со статьями о наших авторах, когда таковые появляются, их я читаю, а про остальных не желаю ничего знать. Надо будет просмотреть «Книжный еженедельник», и не только ради объявлений. Мне очень нравится рубрика «Издательские опционы», где публикуются скорбные списки книг, на которые издатели покупают эксклюзивные права. Я изучаю названия и развлекаюсь, пытаясь угадать, про что та или иная книга. Еще надо почитать, что специалисты пишут об электронных правах, не дающих Менье спать по ночам. Он предрекает, что из-за этого нововведения мы скоро останемся без штанов. Любит он себя запугивать.

В кабинет заглядывает Эмманюэль. Быстро заходит и прикрывает за собой дверь.


— Я пришла вам сказать, что давно я так не хохотала. На самом деле я перечитала корректуру и все ваши правки видела, но не стала их сразу убирать, чтобы остальные тоже посмеялись. А тут вдруг все это всплыло. Извините, что так получилось.

— У мадам Жинетт Перро с чувством юмора туго.

— Ну да, и еще Менье подлил масла в огонь…

— Думаешь, она действительно от нас уйдет?

— Да вы что? Она обожает скандалы. Наконец-то издатель обратил пристальное внимание на ее рукопись.

— Куда мне ее пригласить на обед?

— Ну, если навскидку, лучше всего в чайный салон… Знаете, вместо еды одна видимость, зато настоящий фарфор и льняные салфетки.

— Приятная перспектива… Двойное наказание. Ладно, найди мне какое-нибудь заведение в этом духе — я в них отродясь не бывал.

— Только не заказывайте к обеду чай English Breakfast. Ни в коем случае! Это будет непростительной ошибкой.

{26}

Вся компания разместилась на диване: Адель в середине, справа и слева от нее — Мом и Валентина, по краям, притиснутые в самый угол, — Грегор и Кевин. У двоих айфоны, у двоих читалки. Еще один гость, с которым я пока не знаком, — Бико, младший брат Кевина и тоже компьютерный гений, — болтается неприкаянным.


— Тебя в самом деле зовут Бико?

— Да ну прям! Это эти придурки меня так прозвали. Говорят, был такой парень в каком-то древнем комиксе,[30] а я типа на него похож. Лицом.

— Ну, если только лицом…

— Не, у меня еще бейсболка такая же.

— Я так понимаю, всем пива, а Валентине — красного вина?

— Только не мне, — говорит Бико. — Я еще маленький, я не пью. Мне кока-колы.


Они дружно включают свои гаджеты и пускаются в объяснения, тыча пальцами в экраны.


— Мы начали с чего попроще, но к чему народ успел привыкнуть. Это хорошо идет. Стишок дня, афоризм дня, пословица дня, гороскопы в стихах — их Гранго сочиняет, — ну и прочее развлекалово. Но главное — никакой халтуры. Только качественные тексты.

— А картинки?

— Да. Для начала фоновые, потом подключим анимацию.

— Вы сами выбираете стихи?

— Да, знакомые ребята помогают. Между прочим, стихи идут лучше всего. Люди, которые ни разу в жизни не открывали ни одного стихотворного сборника и не собирались этого делать, счастливы, что им на мобильник каждое утро приходит по стихотворению.

— Мы отобрали Аполлинера, Рубо, Людовика Жанвье. На прошлой неделе был Фоллен. На следующей будет Жуэ.

— Еще есть новость дня — коротенькая, буквально на три строчки, в стиле Фенеона.[31] Людям нравится читать про всякие чрезвычайные происшествия, так что с этим тоже полный порядок.

— А вот это сиранданы.

— Какие красивые рисунки.

— Такие узоры вышивают на мальгашских скатертях. Вы играть любите?

— Люблю.

— Вот, смотрите. Сначала появляется загадка на креольском языке: «Dilo debou, dilo pandan». Если вы не можете догадаться, что это значит, проводите пальцем по экрану, и загружается перевод: «Вода стоит, вода висит». Отгадывать можно до завтра. На следующий день вы получаете ответ. Вот он: «Kan, сосо». Еще раз проводите по экрану пальцем, и вот, пожалуйста, перевод: «Сахарный тростник, кокосовый орех».

— Прелесть какая. А можно еще загадку?

Я слушаю их из кухни. Меня в основном интересует реакция Адель, и именно ее я пытаюсь уловить, пока готовлю ужин. Я уже засыпал во фритюрницу картошку и теперь жду момента, когда ее надо будет встряхнуть, чтобы ломтики получились мягкими внутри и хрустящими снаружи. Я стряпаю картофель фри каждые пять лет и всякий раз трясусь от страха испортить блюдо. Потом поджарю им говяжью вырезку по рецепту великого Россини.[32] Для пущей демократичности я купил круглые булочки с кунжутом, которые разрежу пополам и положу мясо внутрь, чтобы получились «бифштексы по-гамбургски», как первые французские переводчики американских детективов называли неведомые нам тогда гамбургеры.


— Еще мы разрабатываем новые подходы к самому чтению. Смысл в том, что электронный носитель позволяет читать, вернее, перечитывать текст иначе.

— Это как же?

— Например, текст стихотворения появляется на странице постепенно, с заданной скоростью и в выбранном вами порядке. Вот Мом, он у нас романтик, предлагает подкладывать под стихи музыку.

— Ну ты, негритоска, отцепись от меня!

— В моем доме, пожалуйста, без расизма!

— А Кевин оцифровал «Сказку на ваш вкус» Кено. Вы просто кликаете на нужную строчку, и загружается соответствующий текст. Что вам больше нравится — история про горошек или про жердь, которую этот горошек обвил?

— А можно попробовать?


Тем временем я…

{27}

…добавляю к трем ложкам оливкового масла ложку бальзамического уксуса и рассеянно перемешиваю соус, прислушиваясь к доносящимся из гостиной голосам.

Слово берет Кевин:

— Бико придумал одну крутую штуку, хотя, если честно, я не уверен, что это пойдет. Система действует по принципу С + 7.

— Это как?

— Загружаешь текст, и программа автоматически заменяет в нем каждое существительное на другое, седьмое от него по счету в словаре. В общем, чисто механическая фишка. Но прикалывает, особенно пока едешь в метро. Мы с Грегором занимаемся вещами попроще: буриме — ты пишешь строчку, тебе выдают набор рифм, акростихи, поздравления, припевы к песням…

— Боюсь, мне не успеть все перепробовать…

— Ну и что, зато у вас есть выбор. Главное, не пропустите знаменитый Институт литературных протезов имени мадемуазель Валентины!

— Я взяла самые популярные пьесы, например Лагарда и Мишара, и установила программу, с помощью которой можно менять имена, костюмы, даже пол действующих лиц…

— Вы полагаете, это улучшает тексты?

— Да нет, конечно, это так, развлекуха. Мы же пока действуем больше наугад. Сами не знаем, что у нас в итоге получится. Если вообще что-нибудь получится…


Эти слова звучат для меня смутным намеком, и я спешу вернуться к духовке, где стоит песочное печенье, которое я намерен подать к фруктовому салату. Ай-яй-яй, как не стыдно. Еще чуть-чуть, и сгорело бы.

Бальмер, как всегда, опоздал.

— Извините ради бога, еле вырвался из книжного. Владелец вцепился в меня как клещ, все пытал, что завтра с ним станется. А у вас как дела? Что это ты делаешь, Адель?

— Играю и читаю.

— Так играешь или читаешь?

— И то и другое, мой генерал.

— Раз уж Бальмер до нас добрался, я вам покажу кое-какие его новинки.

— Фу, скукотища, — бормочет Бико. — Я лучше на кухню пойду, помогу шефу.

— Здесь мы ближе к традиционному чтению. Каждое утро Бальмер присылает нам очередной шутливый портрет Джоконды. Когда она ему надоест, он перейдет к творчеству Филиппа де Шампеня…

— Плюс у нас есть роман с продолжением Женевьевы. По тысяче знаков в день.

— Роман, кстати, потрясный. Я сама каждое утро сижу как на иголках, пока не придет очередной кусок. Она пересылает их ночью, Кевин обрабатывает, и к утру все готово.

— Между прочим, мы ходили к ней в гости. Она вообще ни капли не зануда. Мом от нее тащится. Настолько, что все ушли, а он остался!

— А ты не завидуй!

Не скажу, что я сильно удивлен, но все же новость стоит того, чтобы на минуту высунуть нос из кухни.

— Женевьева, как всегда, в прекрасной форме! Кстати, сегодня утром продолжение романа почему-то не пришло. Что-то случилось?

— Да нет, мы просто добавляем английскую версию. Начиная с завтрашнего дня там появится флажок — кликаешь и читаешь перевод на английский.

— Вы нашли переводчиков, согласных работать по ночам?

— Да легко. Сейчас подумываем, что надо делать переводы на какой-нибудь экзотический язык, просто ради хохмы. Только никак не договоримся на какой. Я голосую за лапландский, а Валентина — за чувашский.

— Я очень люблю поэзию Геннадия Айги.

— А у нас с месье Бальмером свой проект, — встревает Бико. — Он будет писать тексты, которые можно перемешивать. Перетаскиваешь куски с места на место, и появляется совсем другой смысл. Но это трудное дело, потому что я не хочу просто тасовать строчки по горизонтали, как в тестах «Китайский портрет».[33] Лучше бы по диагонали. Месье Бальмер на меня ругается и тянет резину, но я не обижаюсь, потому что потом все равно выйдет клево, он сочинит целую эпопею, такую грустную, что мы все обрыдаемся, пока будем ее читать.

{28}

Адель счастлива наконец встать с дивана.


— У меня все кости ломит и голова гудит. Я заслужила бокал вина.

— Моргон подойдет?

— А он достаточно моргонистый?

— Пусть попробует оказаться не. Прошу к столу!


Они проголодались, и еда — единственное, что может заставить их ненадолго замолчать. Когда я приношу картошку фри, они на радостях аплодируют, затем в благоговейной тишине снимают пробу. Она горячая, хрустящая снаружи и мягкая внутри, хотя не такая, к какой они привыкли, — строго откалиброванной по размеру и приготовленной из замороженного пюре. Ну как, ничего? Даже вкусно? Правда вкусно? Объедение! Уф, стало быть, я выдержал экзамен. Но меня ждет безмолвный поединок с Бико. Он смотрит на меня, я — на него. Решится или нет? Он еще стесняется. Наконец кивает. Я киваю в ответ:


— Да есть, есть.


И приношу ему кетчуп, который уже достал из холодильника. Он широко улыбается. Ну вот, я завербовал сообщника. Он аккуратно намазывает кетчупом обе половинки булочки, укладывает между ними мясо с ломтиком фуа-гра и отхватывает зубами здоровенный кусок. Мясо настолько нежное, что жуется легко, не хуже гамбургера.


— Вкуснотища! Фирменный «Биг-Робер»! — объявляет он, на миг перестав работать челюстями.


С этим утверждением согласны даже те, кто пользуется ножом и вилкой. Бальмер, никогда не жаловавшийся на отсутствие аппетита, и сегодняшний вечер — не исключение, рассказывает, как однажды пригласил друзей на ужин, собираясь разогреть в духовке замороженное мясо с картошкой, и как в последний момент у него сломалась плита. Угощение так и осталось замороженным, а гостям пришлось довольствоваться хлебом с кетчупом, даже не поджаренным. Молодежь хохочет. Мне-то эта история знакома — я был в числе гостей.

Адель говорит, что очень рада лично познакомиться с командой проекта «Лесная опушка» и благодарит ребят за то, что продемонстрировали ей, что это за штука. Кевин объясняет, что они с младшим братом подробно изучили сайты разных издательств, чтобы понять, кто чем занимается и в каком направлении им самим следует двигаться дальше.


— Я вам одно скажу, — добавляет Бико, — у вас в «Опушке» айтишников всего трое, так что далеко вы не ускачете.

— Погоди, Бико, — вмешивается Адель. — Я не собираюсь изображать из себя твою бабушку и выпытывать, кем ты хочешь стать, когда вырастешь, — по-моему, ты уже достаточно вырос и даже кое-чему научился… Я просто хочу спросить: как ты себе представляешь, что ты будешь делать через несколько лет?

— В смысле, после того как мы продадим «Лесную опушку» за бешеные бабки какому-нибудь мажору? Ну, я хочу в двадцать пять лет стать миллиардером и гулять по улицам в драных джинсах, свитере на три размера больше и бейсболке.

— Только не в бейсболке! — протестует Валентина.

— Ну ладно, без бейсболки. Короче, я хочу шляться по городу, пока меня не осенит очередная гениальная идея. Прикинь, да? Мы богачи, у меня в банке куча денег, а я делаю вид, что мне наплевать, и мотаюсь по всему свету, прыгаю в первый попавшийся самолет — само собой, в бизнес-класс, — так что иногда сам не знаю, куда меня занесло. То меня видели в Пало-Альто — говорят, после этого в корпорации «Оракл» начались неприятности; то засекли в офисе «Эппл» в Сиэтле, то заметили в Дубай, я выходил из здания «Ай-Би-Эм» — я был в гриме, но меня узнали… И вот гуляю я себе, глазею по сторонам и придумываю что-нибудь новенькое, чтобы заработать еще миллиард… Скажете, не круто? Не современно? Да про меня еще кино будут снимать!

— Однако, — заключает Бальмер. — Довольно свежий взгляд на труд издателя.

{29}

Я чувствую, как вокруг меня сгущается атмосфера тайного заговора. Коллеги пришли к единодушному мнению, что у меня глубокая депрессия. Они перешептываются на мой счет, собравшись у кофейного автомата, и обращаются со мной осторожно, как с яйцом. Осторожно, не разбейте! И вот — сначала чуть заметная трещинка, затем она ширится, из нее вытекает отвратного вида мозг, следом плюхается желтый шар жизнелюбия, и наступает пора скитаний по погруженным в мрак улицам города теней.

В действительности мои дела обстоят не так уж плохо, хотя, скажу честно, я не предпринимаю ровным счетом ничего, чтобы это стало известно окружающим; потому-то вокруг меня и витают эти тревожные флюиды. Все словно сговорились подсунуть мне подушку безопасности, но излишняя забота раздражает хуже шипов. У меня интересуются, хорошо ли я спал. Мне приносят плитку шоколада — для «поддержания сил». Якобы случайно заводят разговор про какой-то бензодиазепин, который снимает стресс как по волшебству. Предлагают забрать у меня часть рукописей (видно, острота моих суждений несколько притупилась), приглашают на детские утренники, судя по всему, надеясь, что мне доставит удовольствие изображать из себя клоуна. Меня собираются отправить на книжную ярмарку в Нью-Дели. Люди, с которыми я ни за что не сел бы за один стол, приглашают меня на обед в свои любимые дурацкие бистро.


— Попробуйте-ка мои груши! — приказывает мне начальник производственного отдела, помешанный на садоводстве.


По мнению знатоков, которые доверительно делятся со мной подробностями собственного путешествия в бездну мрака, главное сейчас — «переключить мысли». Это выражение вгоняет меня в ступор: с одной стороны, я дорожу кое-какими из своих мыслей и не стал бы от них отказываться даже ради гипотетического исцеления; с другой — даже те мысли, что не нравятся мне самому, служат источником дискомфорта, тем самым стимулируя умственный процесс. Их я тоже предпочитаю оставить при себе.

По большей части предложение «переключить мысли» подразумевает отпуск. Каждый знает, что отпуск превращает тигра в ягненка, а ягненка — в волка, в обоих случаях загорелого, следовательно, воспрянувшего духом. Где еще «переключать мысли», как не на пляже?

На меня пляж обычно действует как фильтр. Совместное воздействие воды и песка вымывает цветные мысли, оставляя черные, — словно моя черепушка загорает изнутри. Пожелай я окончательно поставить на себе крест, лучшего способа не найти. Так что я, пожалуй, поостерегусь.

Поэтому я игнорирую посторонние эманации и отвечаю на приторную любезность своих сотрудниц сдержанным раздражением. Что лишь убеждает их в том, что дело плохо, и заставляет удваивать усилия.

Менье, соблюдавший дистанцию, но под нажимом общественности решившийся поговорить со мной начистоту, сразу берет деловой тон:

— Слушай, если тебе надо сменить обстановку — никаких проблем, мы справимся. Можешь уехать с Адель, можешь даже остаться в Париже — уж я-то тебя знаю! Не хочешь бросать работу — пожалуйста, работай дома, мы будем только рады. Ничего страшного не случится.

— Ты что, даже не трахнешь меня, когда я повернусь к тебе спиной?

— А зачем? Ты и так давно трахнутый.

— Если я правильно тебя понял, ты пришел сообщить мне, что я здесь больше не нужен.

— Черт возьми, Гастон! Я этого не говорил!

— Но ты об этом очень громко подумал.

— Нет. Ты прекрасно знаешь, как тебя зовут — так же, как наше прекрасное издательство. И авторы, включая Жинетт Перро, вопреки всем моим стараниям, до сих пор верят тебе. По крайней мере, верили. Еще вчера вечером.

{30}

Зима миновала, скоро весна, но настроение у меня осеннее. «Лесная опушка» копит силы. Роман Мод, против всякого ожидания, завоевал большой успех. Издательский бизнес состоит из сюрпризов. И это не просто успех у критики, а настоящий успех, который зарождается сам по себе, крепнет день ото дня и, наконец, становится очевидным. Люди хотят читать эту книгу, говорят о ней, передают друг другу, восторгаются ею и спорят о ней до хрипоты. Мы продаем по тысяче экземпляров в день. Пресса, поначалу обронившая в ее адрес пару поощрительных слов, спохватилась и печатает статью за статьей, пытаясь проанализировать феномен и вернуть доверие читателей. Фотографии Мод повсюду. Книга сделала ее другим человеком. Ее теперь не узнать: одежда от «креативных дизайнеров», туфли на каблуках, стильные аксессуары, уверенная походка. Она превратилась в красавицу. Слава провидению, хранящему вечно сомневающихся в себе писателей, — она осталась доброй и в глубине души прежней. Она мелькает на телевидении, где очень мило высказывает свое мнение о предметах, в которых не смыслит ни черта. На передачах, посвященных ее книге, среди публики я замечал Валентину — они теперь неразлучны. Колесят по всей Франции, встречаются с читателями в книжных и не отказываются от приглашений на региональные телеканалы. Открытки от них приходят с визитками магазинов «Джеронимо», «Клебер», «Сорамп», «Мола», «Ле-Фюре»… Они знакомятся со страной и учатся искусству выбирать провинциальные рестораны.

Отман, не покидающий Парижа, не слишком-то радуется чужому успеху, полагая, что тот достигнут в ущерб его собственному. По его мнению, издательство слишком уж носится с этой Мод, пренебрегая остальными авторами. Надо будет за ним проследить, не то еще отправится искать славы к конкурентам. Бальмер пребывает в замешательстве, размышляя, что бы этакое написать, чтобы снискать у публики такую же популярность. Валентина по неопытности считает издательский бум почти естественным; с другой стороны, разве не она первая сказала, что это хорошая книга?

— Я только что от Менье, — сообщает она, — он предложил мне штатную работу. Говорит, у меня счастливая рука, и он хочет «дать мне шанс».

— Это меньшее, что он мог для тебя сделать.

— Не знаю, соглашаться или нет. В «Лесной опушке» полно работы. У нас тьма новых проектов.

— Ну и что? Сейчас ты одной ногой стоишь в издательстве прошлого, а второй — в издательстве будущего. Это положение называется неустойчивое равновесие, и лучше него нет ничего на свете. Это точка кризиса. Книгоиздание, специализирующееся на художественной литературе, не может оказаться в кризисе, потому что оно и есть кризис. Такова его природа. И потом, нельзя говорить «нет» Менье — особенно если он платит приличные деньги.

— С тех пор как он влюбился, он стал сама щедрость. Кстати, о любви. Грегор собирается бросить «Лесную опушку». Из-за меня.

— Вы поссорились?

— Нет, но он набивается мне в любовники, а я этого не хочу. Он больше не желает меня видеть. Говорит, ему слишком больно.

— Еще не хватало.

— Думаешь, я должна согласиться? Он вроде неплохой парень…

— Что за чушь, я ничего такого не говорил! Выпутывайся сама как знаешь.

— Да, представляешь, Женевьева прямо фонтанирует. Сочиняет совершенно невероятные истории! Читатели в восторге, требуют еще и еще. Завтра утром сам прочтешь — там будет рассказ про толстуху, которая хотела похудеть, а заниматься гимнастикой ей было лень, и она заставляла свою дочку прятать от нее по всему дому шоколадные эклеры, ромовые бабы и заварные пирожные с кремом!

{31}

Я сидел и читал рукопись об устаревании александрийского стиха. Вдруг у меня в кабинете возник неизвестный господин. Присматриваюсь и вижу: в своей мощной длани он держит читалку, похожую на мою.


— Здравствуйте, — говорит он, — это ваша новая читалка.

— Но я предпочитаю старую, — отвечаю я, невольно напрягаясь. — В ней полным-полно хороших и менее хороших книг.

— Я все перекачаю в новую.

— Но моя прекрасно работает. Я не хочу с ней расставаться.

— Это невозможно. Мы меняем весь парк.

— Парк?!

— Все сотрудники переходят на новое оборудование. Вот увидите, новая модель гораздо лучше старой. Гораздо быстрее.

— Но я все равно читаю с той скоростью, с какой читаю. Не машина же вместо меня читает! К тому же старая еще совсем новая. Кто же выбрасывает новые вещи? Особенно набитые старыми книгами…

— У новой и экран лучше, изображение четче. А Интернет грузит вообще молниеносно.

— Боюсь, мои биоритмы далеки от молниеносности.

— Послушайте, ну не упрямьтесь. Отдайте мне старую читалку.

— Да мы с ней только-только познакомились. Я даже не уверен, что изучил все ее способности.

— А вот это пусть вас не беспокоит. Я все перекачаю в новую.


Вынужден признать, что новая читалка как две капли воды похожа на старую. С той же легкостью помещается в футляр из фальшивой крокодиловой кожи, так же попискивает при включении. Более пристальное изучение показывает, что на ней отсутствуют характерные для предшественницы царапинки и потертости — следы моих злобных ударов, вызванных бездарностью очередного текста. Впрочем, за этим не заржавеет.

Я подвергаю ее тестированию в городских условиях, надеясь обнаружить хоть какой-нибудь недостаток, который позволит мне сбить спесь с притащившего ее типа. Но нет, она работает как зверь.

Я дочитываю рукопись — начал в сквере, заканчиваю в бистро, рассеянно потягивая отвратительное на вкус пиво, — зачем, спрашивается, я его заказал? Если мы издадим этот великолепный текст, то сколько экземпляров книги продадим? Вот он, вопрос всей моей жизни, но самое потешное, что после стольких лет работы у меня нет ни намека на ответ. Ну не комедия?

Адель, наверное, обрадуется новой читалке. Теперь она сможет читать тот же роман с продолжением, но набранный намного более четким шрифтом. По возвращении домой я первым делом протягиваю ей читалку, готовый разразиться хвалебной речью в ее адрес, но, вопреки моим ожиданиям, Адель на нее даже не смотрит.

— А я тебя жду, — говорит она. — Представь себе, у меня руки укоротились. Так что придется тебе втирать мне в спину целебный крем.

{32}

На свадьбу Сабины и Менье Валентина надела пышное белое платье. Мы с ней танцуем рок-н-ролл. Она смеется, демонстрируя зубы того же цвета, что и платье. Мы исполняем несколько акробатических па — гости, должно быть, думают, что я в прекрасной форме. Народу видимо-невидимо, и, если бы не вечерние наряды, можно было бы решить, что здесь проходит совещание с торговыми представителями.

Менье выбрал странное место — художественную галерею «Красный дом» недалеко от площади Бастилии. Посреди просторного зала возвышается нечто вроде аквариума — его дно усыпано гравием, а в центре расположено надгробие из черного мрамора. Под ним, очевидно, покоятся иллюзии автора инсталляции, что, вне всякого сомнения, усиливает ощущение праздника.


— Вот уж ни за что бы не подумал…

— А по-моему, прекрасная пара.


Валентина снова рвется танцевать — похоже, решила меня доконать. К счастью для нее, сохранившийся небольшой запас злости позволяет мне крутануть ее еще пару-тройку раз.


— А ты здорово танцуешь, — говорит она. — Я даже не представляла.

— Во мне скрыт великий и ужасный рокер. Вся моя жизнь — сплошной рок-н-ролл. Я — герой гитары, замаскированный под издателя.

— Пригласи Мод, — требует она.

— Сама пригласи.

— Я оставила для нее танго.


Мне предлагают тост с намеком на спаржу — я его съедаю. Подносят бокал шампанского — я его выпиваю. Потом сам себе предлагаю второй и тоже выпиваю. Третий мне снова подносят. Вообще у меня с шампанским отношения скорее напряженные, но сегодня оно пьется легко. Подходит Сабина и щиплет меня за щеку, довольная тем, как ловко разыграла комедию. Меня одолевает желание хорошенько наподдать ей по заднице, но я внушаю себе, что делать этого не следует. В конце концов, сегодня она невеста — во всяком случае, если судить по подвенечному платью.

Женевьева — в экстравагантном брючном костюме и с намертво приклеенным Момом — обходит приглашенных, здороваясь с каждым: пусть лично убедятся: она здесь. Бальмер нацепил галстук — исключительно ради удовольствия оставить его незавязанным. Веселье набирает обороты. Гости с бокалами в руках фотографируются на фоне надгробия.

Исполненный заботы Менье, проходя мимо меня, строго отдает приказ молоденькой официантке:


— Принесите-ка выпить моему другу Гастону!


Праздник все больше напоминает море с его приливами и отливами. Волны накрывают меня с головой и увлекают за собой. Я отдаюсь их воле, погружаясь в равнодушный покой. И, лишь оказавшись на улице — по-прежнему с бокалом в руке, — вдруг смутно ощущаю, что совершил большую ошибку.

{33}

На бульваре Бурдон температура не выше тринадцати градусов. Прохлада идет от канала. Пришвартованные лодки поскрипывают, качаясь на волнах. Я двигаюсь к площади Бастилии, все так же не выпуская из рук бокала. Я поднимаю тост за здоровье прекрасного города и во славу пауков, умело плетущих свою симпатичную паутину. Бокал я несу как букет, прохожие улыбаются мне, и я на ходу киваю им головой. Шампанское!

Я чокаюсь с матросами в порту Арсенала, приветствую певцов Оперы, Июльскую колонну и апрельское небо…

Когда я миную обогреваемую террасу кафе, меня окликает официант:

— Заходите! Плесну вам чего-нибудь в бокал!


Идея мне нравится. Официант тоже.


— Тогда пусть будет шабли. Без пузырьков.

— Сию минуту.


Я попиваю шабли крошечными глотками, растягивая удовольствие. Ноги словно налиты свинцом, и я не уверен, что сумею на них подняться. Прохожие скользят мимо, похожие на плоских двухмерных существ, которых почему-то неожиданно много, тысячи и тысячи. Несмотря на оранжевые блики, отбрасываемые обогревателем, шабли хранит чудесный золотисто-зеленоватый оттенок. Я смотрю сквозь него на мир, который дрожит и меняет краски. Мне хорошо. Вот бы сейчас почитать какую-нибудь рукопись. Приближается официант — уже с целой бутылкой. Той, что требуется.


— А, вот ты где! Тоже сбежал?


Это Бальмер, только чуть более расхристанный и утративший твердость походки. Из кармана пиджака торчит скомканный галстук, из-за пояса брюк вылезла рубашка. Он плюхается на стул рядом со мной.


— Гарсон, мне то же самое! Знаешь, Робер, пока народ веселился, я все обдумал. Отныне я буду писать исключительно любовные романы. В сущности, под видом любовного романа можно писать на любую тему, о чем угодно, хоть об истории, хоть о политике… Можно пускаться на любые формальные эксперименты! Я понял, в чем моя беда. Моей последней книге катастрофически не хватает эмоциональности, секса, желания — она слишком сухая и умная. Посмотри на то, что делает Мод, — чувства через край, и пусть цена им грош, но результат? Книжка разошлась тиражом в сто тысяч!

— В двести.

— Я должен стать ближе к своим читательницам. Гарсон, повторите. Спасибо. Должен найти новую трактовку любовного безумия. Изобрести новые приемы для развития старых, как мир, сюжетов, — обольщение, ревность и прочее в том же духе… У меня уже родились кое-какие идеи. Вот, скажем, история парня, который знакомится с девушкой… Ой, мне пора. Вечно я опаздываю. Целуй Адель. Мне приятно, что ты одобряешь мои планы.


И он исчезает в ранних сумерках наступающего вечера.

{34}

В тот день, когда Адель наконец отмучилась, стояла прекрасная погода. Пиарщики, как и представители всех остальных профессий, умирают от рака вне зависимости от метеоусловий. Над Монпарнасом ярко светило солнце, весело щебетали птицы, мирно шелестела листва. Даже близость улицы с леденящим названием Фруадево[34] не омрачала благостной атмосферы.

Чисто техническая сторона прощания с покойной — подготовка тела к погребению, нашествие родственников, рукопожатия, слезные поцелуи и прочие неуместные нежности — мне не понравилась. Поначалу бесконечные восклицания: «Боже мой, поверить невозможно, что Адель больше нет!» — вызывали у меня слабую улыбку, затем не стали вызывать ничего. Монпарнасское кладбище мне тоже не понравилось — оно слишком плотно застроено, и, чтобы добраться до своей могилы, приходится попирать чужие.

На похороны явились почти все, кто присутствовал на свадьбе Сабины, плюс дружное семейство пиарщиков, плюс пара-тройка человек из издательства, в котором работала Адель. Одни переминались на могильных плитах, другие теснились в узких проходах. Я умилялся, глядя, как они толкаются. Ни дать ни взять очередь в супермаркете.

Мою покойницу опустили в могилу, и собравшиеся прошли перед ней медленной скорбной чередой. Два подоспевших здоровяка водрузили сверху надгробный камень, и толпа рассеялась. Представление окончено.

Я дождался, пока все разойдутся, чтобы в одиночестве насладиться теплом предвечернего солнца. Я отклонил приглашения; я подталкивал в спину замешкавшихся, торопя их убраться, а потом обошел кладбище, навестив кое-кого из знакомых. Я не особенно силен в кладбищенской географии, но некоторых отыскал. Откровенно говоря, я никогда не хожу на кладбища, но тут уж сам бог велел. Между могилами пробился чертополох, кое-где виднелись голубые цветочки. Воздух был прозрачен, издалека доносился городской шум, по цветам ползали черные пауки. Рабочий невозмутимо катил по дорожке катафалк.

Какая-то дама, деликатно утирая платочком глаза, поинтересовалась: я тоже потерял кого-то из близких? Я успокоил ее на этот счет. Всему свое время. Похоже, времени прошло прилично, потому что на улице незаметно стемнело. Рабочий выпроводил меня вон, едва не раздавив мне пятки колесами катафалка.

Город за далеко протянувшейся черной кладбищенской стеной сиял обычными огнями. На перекрестках рокотали автомобили, из зева метро выбирались на волю парижане. Я свернул налево, на улицу Радости, намереваясь где-нибудь поесть, но в конце концов передумал и решил, что лучше пойду домой. Пойду к себе.

{35}

Хорошая погода установилась надолго. Моя квартира залита светом. Я слоняюсь по ней из угла в угол, одним и тем же маршрутом.

Я перестал ходить на работу. Честно говоря, я вообще перестал куда-либо выходить. Я себя чувствую никак — ни хорошо, ни плохо, ни подавленно, ни лучше, ни хуже. Я не двигаюсь вперед и не отступаю назад, я застыл на месте, как старый покосившийся менгир.

Не могу сказать, что я угнетен смертью Адель, у меня нет ощущения потери, все-таки я успел много получить от нее. Я не делаю машинальных жестов в ее сторону, я знаю, что ее нет. Я не ищу ее в постели, не плачу и не жалуюсь на ее отсутствие. Не повторяю себе, что все мы там будем. Нет, я просто живу, и мне хочется читать.

Сделав пару телефонных звонков, я передал свои акции «Лесной опушки» молодежи и Бальмеру. В итоге оказалось, что на опушке они подкарауливали именно меня. Бальмер сказал, что я спятил, поддался скорби, что эти акции стоят кучу денег, что Бико, может, и не станет миллиардером, но сделаться красавцем-миллионером в драных джинсах и растянутом свитере имеет все шансы и что я должен хорошенько подумать, прежде чем… Он еще долго распространялся на ту же тему, но я ответил ему, что мне некогда. Слишком много надо прочитать.

Я пошел в свой любимый книжный магазин. Долго бродил вдоль полок и между столами. Так долго, что преданные своему делу продавщицы несколько раз спрашивали, не нуждаюсь ли я в помощи. Нет, я не нуждаюсь ни в чьей помощи. Я в состоянии сам себе помочь.


— Простите, не найдется ли у вас картонной коробки? Такой, в какие вы складываете возвраты?

— Сейчас принесу, месье.

— Сколько примерно книг в нее помещается?

— Около пятидесяти.


Значит, пятьдесят. С тем же успехом я мог бы склониться к десяти или к тысяче, но пусть будет пятьдесят. Пятьдесят книг, оставшихся непрочитанными из-за работы. Теперь у меня наконец-то дойдут до них руки.

Я методично выбираю книги — от Арагона до Фрица Цорна — и вперемежку складываю в коробку дорогие издания, покеты и переводы, выпущенные крупными и мелкими издательствами. Одни книги я беру, чтобы удивить самого себя, другие — потому, что мне не особенно хочется их читать, третьи — потому, что всегда относился к их авторам с почтением. Я собираюсь прочесть их все как обычный читатель, не сдерживая негодования. Буду злиться столько, сколько захочу.

Почему, расплачиваясь у кассы, я вдруг понимаю, что книги — дорогое удовольствие? Я жизнь положил на то, чтобы доказать обратное.


— Простите, месье, а вы случайно не Робер Дюбуа, знаменитый издатель?

{36}

Книги сложены стопками на краю стола, образуя подобие крепостной стены. На полу стоит коробка, в которую они когда-нибудь вернутся, — но не раньше, чем будут прочитаны. Наконец я под надежной защитой книг. Я долго ждал этого дня. Каждый день твердил себе: «Ты должен это прочитать», «Будь у меня время, я бы это прочитал», «Подумать только, я до сих пор этого не читал», «Везет людям, которые могут читать для удовольствия», «Прочти я это, я бы гораздо лучше разбирался в литературе…»

И вот они передо мной. «Прекрасная дама», «Третья книга», «Костры амбиций», «К примеру, репейник», «Бросок игральных костей», «Тридцать один в кубе», «Черные мантии», «Вокруг дня за восемьдесят миров», стихи на якобы детском языке Капитана де Лафриза…[35] Размерами они точно совпадают с растянувшимся до горизонта полем безмолвия. Я не испытываю ни малейшего желания спешить, ни малейшей тревоги. Я знаю, что постепенно выпотрошу их все, каждую поочередно. Для меня не секрет, что чтение обернется кровавой схваткой. Эти книги — не подарок, но и я им не спущу. Не исключено, что не раз и не два они выведут меня из себя и я буду швыряться ими в стены.

Холодильник забит доверху, дверь прочно забаррикадирована. Телефон, телевизор, желание — все предусмотрительно отключено.

За окном светит солнце, а мне наплевать. На улице дождь — еще лучше. Пусть разразится гроза или повалит снег. Для меня все это отныне не имеет никакого значения.

Я кладу на стол читалку и мобильник. Отправляю Валентине в белом платье эсэмэску: «Танцуй на здоровье» и долго сижу замерев, неотрывно глядя на книги. Спешить некуда. Я знаю, что постепенно они выдохнутся, лишенные силы и смысла. День клонится к вечеру, и после долгих часов ожидания я наконец слышу, как их корежит от боли. Им страшно, они требуют хлеба и с последним судорожным спазмом по очереди погружаются в тьму небытия.

Отныне я недоступен для комитета по спасению от депрессии. Им до меня не добраться. Я свободен. За книгами я как за каменной стеной. И я читаю — для того чтобы медленно и методично разрушать эту стену. Я буду вынимать из нее по кирпичу — без всякой системы, наугад, и выбранный таким образом порядок будет наилучшим. Предоставленные сами себе, книги не ошибаются.

Я открываю первую страницу первой книги, в первый раз с хрустом разгибаю спину, сую нос внутрь, словно беру след, и приступаю.

Когда я дочитаю последнее слово последней фразы последней книги, когда я переверну последнюю страницу, тогда и решу, стоит ли оставшаяся часть жизни того, чтобы ее читать.

Примечания

1

Эколь Нормаль Сюиерьёр (Высшая педагогическая школа) — один из самых престижных парижских вузов. (Здесь и далее прим. ред.)

2

Гастон Галлимар — основатель одного из самых известных французских независимых издательств (1911).

3

Полина Реаж — псевдоним французской писательницы Доминик Ори (1907–1998), автора нашумевшего эротического романа «История О», анонимно опубликованного в 1954 году. В своем авторстве писательница призналась широкой публике в возрасте 86 лет.

4

Что же еще? (англ.)

5

Лагард, Андре и Мишар, Лоран — авторы школьных учебников и хрестоматий по литературе, издающихся рекордными тиражами.

6

Сьянс-По — Высшая политологическая школа (Париж), один из самых престижных французских гуманитарных вузов.

7

Героев гитары (англ.); «Guitar Hero» — приставочная игра, симулятор игры на гитаре, в котором используются хиты знаменитых гитаристов.

8

Бернар Пиво — французский журналист, телеведущий и литературный критик, один из «законодателей мод» в области культуры.

9

Имеется в виду «Ле Пети Робер» — толковый словарь французского языка.

10

Антуан Дуанель, мадам Табар — персонажи автобиографического фильма Франсуа Трюффо «Украденные поцелуи». В роли Антуана Дуанеля снялся Жан-Пьер Лео.

11

Бернар Хепффнер — переводчик Джойса, Марка Твена и многих других англоязычных авторов; Ив-Пьер Петийон — профессор Сорбонны, специалист по американской истории и литературе, переводчик.

12

«Апостроф» — литературная передача на французском канале «Антенна».

13

Жан д'Ормессон — французский писатель, с 2009 года — пожизненный глава Французской академии.

14

Жанин Буассар — французская писательница, автор семейных романов, а также сценариев телесериалов и художественных фильмов.

15

Парафраз знаменитого стихотворения Жака Превера «Барбара». Пер. Е. Головиной.

16

«Керель из Бреста» — роман французского писателя Жана Жене.

17

Истон Эллис — американский писатель, автор романа «Американский психопат».

18

Роман Марселя Пруста «В поисках утраченного времени».

19

«Три парня и одна девушка» — комедийная пьеса французского драматурга Роже Фердинана, посвященная проблемам семьи и брака.

20

Жорж Перек — французский писатель-авангардист, признанный мастер литературного пазла, создатель нового типа игровой литературы.

21

Сахем — вождь в некоторых индейских племенах.

22

«Альянс франсез» — крупнейшая сеть языковых школ по изучению французского языка, имеющая филиалы по всему миру.

23

«Старая телега» — музыкальный фестиваль, с 1992 года каждое лето проводящийся в Бретани.

24

«Лесная опушка» (фр. Au coin du bois) — выражение частично совпадает с фамилией Дюбуа.

25

«Беглянка» — шестой и последний роман Марселя Пруста из цикла «В поисках утраченного времени», изданный посмертно.

26

Альфонс Алле (1854–1905) — французский писатель, сатирик, юморист, мастер каламбура; «Улино» (OuLiPo — Ouvroir de littérature potentielle, фр. Мастерская потенциальной литературы) — международная ассоциация экспериментальной литературы; Жан Тардьё (1903–1995) — французский писатель, поэт и журналист, сторонник творческого эксперимента.

27

Граучо Маркс (1890–1977) — американский актер, участник комик-труппы «Братья Маркс», знаменитый в том числе особой «петушиной» походкой.

28

Ивон Кермарек — бретонский предприниматель, президент футбольного клуба «Брест».

29

Леклезио родился во Франции, но его родители были выходцами с острова Маврикий. В 1990 году Леклезио опубликовал книгу маврикийских загадок «Сирандан» (креол. «Что это такое?»).

30

«Бико» — французский вариант американского комикса Мартина Бреннера «Вини Винкль» про озорного, непослушного и ленивого подростка.

31

Феликс Фенеон (1861–1944) — французский писатель, художественный критик и публицист.

32

Медальоны а-ля Россини традиционно подают на круглых ломтиках поджаренного хлеба и сверху покрывают слоем фуа-гра и мелко нарезанными трюфелями.

33

Ассоциативный тест, в котором вопросы строятся по принципу: «Если вы животное, то какое?» и т. д.

34

От фр. froid — холодный.

35

Альбер Коэн «Прекрасная дама»; Франсуа Рабле «Третья книга героических деяний и речений доброго Пантагрюэля»; Том Вулф «Костры амбиций»; Жан-Ноэль Блан «К примеру, репейник»; Стефан Малларме «Бросок игральных костей»; Жак Рубо «Тридцать один в кубе»; Поль Феваль «Черные мантии»; Хулио Кортасар «Вокруг дня за восемьдесят миров», Марк Папийон, он же Капитан де Лафриз.


на главную | моя полка | | Читалка |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу