Книга: Три недели с моим братом



Три недели с моим братом

Николас Спаркс, Мика Спаркс

Три недели с моим братом

Посвящается нашей семье, с любовью

«Друг любит всегда, а брат рожден, чтобы в беде прийти на помощь».

«Книга притчей Соломоновых», глава 17, стих 17

Благодарности

Данная книга не появилась бы на свет без помощи многих людей, и практически как всегда, это одни и те же люди.

Во-первых, мы хотим поблагодарить наших жен, Кэти и Кристину, без которых эта книга не была бы написана.

Наших детей – Майлза, Райана, Лэндона, Лекси и Саванну (дети Николаса), Элли и Пейтон (дети Мики). Трудно представить нашу жизнь без них.

Не меньшую благодарность заслуживают также наши уважаемые агент и редактор: Тереза Парк из «Сэнфорд Гринбургер Ассошиэйтс» и Джейми Рааб из «Уорнер Букс». Работать с ними – одно удовольствие.

Невозможно обойти благодарностью Ларри Киршбаума и Морин Игэн – главу «Уорнер Букс» и исполнительного директора, которые поверили в наш труд.

Дженифер Романелло, Эдна Фарли, Эми Баталли, Жюли Бэрер, Хоуи Сандерс, Ричард Грин, Флэг, Дениз Ди Нови, Линн Харрис, Марк Джонсон, Кортни Валенти и многие другие также заслуживают нашу признательность за участие в проекте.

И наконец, мы благодарим команду ТСС и наших попутчиков, включая замечательных Боба и Кейт Девлин. Путешествовать с вами было просто чудесно.

Пролог

Эта книга появилась на свет благодаря буклету, который пришел мне на почту весной 2002 года.

В доме Спарксов все шло своим чередом. Ранним утром я сел за «Ночи в Роданте», но работа не ладилась, и уже в обед мне хотелось, чтобы поскорее наступил вечер. Я написал меньше задуманного и не представлял, о чем писать завтра. Пребывая далеко не в радужном настроении, я решил, что с работой на сегодня покончено, и выключил компьютер.

Жить с писателем нелегко. Так говорит моя жена, и сегодня она снова мне об этом напомнила. Конечно, слышать подобное не так уж и приятно, и первым делом хочется возразить, но я знал, что спор ни к чему хорошему не приведет. Вместо этого я взял жену за руки, посмотрел ей в глаза и произнес три волшебных слова, которые необходимо услышать каждой женщине:

– Ты права, милая.

Некоторые верят, что раз уж я довольно успешный писатель, то пишу играючи. Многие считают, что я несколько часов «записываю приходящие мне на ум мысли», а остаток дня расслабляюсь у бассейна с женой, обсуждая очередной заграничный вояж.

На самом деле мы живем почти так же, как остальные люди среднего достатка. У нас нет штата прислуги, путешествуем мы не так уж и часто, и хотя на заднем дворе нашего дома имеется бассейн, а вокруг него шезлонги, я не припомню, чтобы мы праздно лежали – ни у моей жены, ни у меня нет на это времени. Я работаю, а жена посвящает все свое время семье – точнее, детям.

Видите ли, у нас пятеро детей. У первых поселенцев их бывало и больше, но в наши дни даже такое количество вызывает удивление. В прошлом году во время путешествия мы с женой разговорились с одной молодой парой. Слово за слово, и вскоре всплыла тема детей. У собеседников их было двое, они упомянули их имена, и моя жена тут же отбарабанила имена наших детей.

Разговор на миг прервался – другая женщина пыталась понять, верно ли она расслышала.

– У вас пятеро детей?

– Да.

– Вы что, сумасшедшие? – Она сочувственно коснулась руки моей жены.

Нашим сыновьям одиннадцать, десять и четыре года. Нашим дочерям-близняшкам скоро исполнится три. Я многого не знаю, однако твердо уверен в том, что дети помогают нам объективно смотреть на жизнь. Старшим сыновьям известно, что писательством я зарабатываю на жизнь, но вряд ли они понимают, каких усилий стоит написать роман. Например, когда моего десятилетнего сына во время доклада в школе спросили, чем зарабатывает на жизнь его отец, он выпятил грудь и гордо заявил:

– Папа целый день играет за компьютером!

Мой самый старший сын частенько с невероятной серьезностью заявляет, что «писать-то легко, сложно набирать текст на клавиатуре».

Я работаю дома, как и многие другие писатели, но на этом наше сходство заканчивается. Мой кабинет ничуть не напоминает труднодоступное святилище, напротив – его дверь выходит в гостиную. Говорят, иным писателям нужна тишина, чтобы сосредоточиться; мне, к счастью, этого не требуется. Иначе я вряд ли что-нибудь написал бы. Ведь стоит нам с женой подняться с постели, как в доме начинается бурная деятельность, которая стихает, лишь когда мы в конце дня обессиленные падаем обратно на кровать.

Кто угодно устанет, проведя день в нашем доме. В первую очередь из-за того, что наши дети активные. Очень активные! Просто невероятно активные. Их энергии хватит, чтобы осветить город размером с Кливленд. Возникает ощущение, что они каким-то образом подпитываются друг от друга. Три наших собаки тоже вбирают в себя эту энергию. Иной раз кажется, что ее потребляет даже дом.

Вот наш обычный день: по меньшей мере один из детей болен; разбросанные по всей гостиной игрушки чудесным образом вновь появляются там, откуда их только что убрали; лают собаки; смеются и хнычут дети; звонит телефон; приходят и уходят почтальоны и курьеры; кто-то потерял тетрадь с домашней работой; ломаются бытовые приборы; внезапно выясняется, что к завтрашнему уроку нужен проект, дети играют в бейсбол и футбол, занимаются гимнастикой и тхэквондо; приходят и уходят ремонтники; хлопают двери; дети носятся по коридору, кидаются вещами, дразнят друг друга, выпрашивают сладости, падают и плачут, ластятся и просятся на ручки или требуют внимания немедленно!..

Родителям жены, погостившим у нас неделю, едва хватает сил, чтобы добраться до аэропорта. У них мешки под глазами и контуженный вид, как у ветеранов Второй мировой войны, чудом выживших при высадке в Нормандии. Вместо того чтобы сказать «до свидания», тесть качает головой и шепчет:

– Удачи. Она вам понадобится.

Моя жена терпелива и редко выходит из себя. Похоже, она большую часть времени наслаждается происходящим. Наверное, она святая. Или все-таки сумасшедшая.

* * *

В нашей семье почту разбираю я. Кому-то ведь нужно? Так получилось, что ответственность за это несложное дело лежит на мне.

День, когда я получил тот буклет, ничем не отличался от остальных: шестимесячная Лекси подхватила простуду и никак не хотела засыпать; Майлз разрисовал собаке хвост флуоресцентными красками и гордо демонстрировал свой труд остальным; Райан должен был готовиться к контрольной работе, но забыл в школе учебник и «решил» проблему, пытаясь выяснить, сколько бумаги можно смыть в унитаз; Лэндон опять рисовал на стене; что делала Саванна, я не помню, наверняка что-то не менее разрушительное, поскольку в свои шесть месяцев она уже успешно перенимала привычки братьев. Прибавьте к этому орущий телевизор, шипящий на плите ужин, лающих собак, звонящий телефон… Подозреваю, что даже моя святая жена была на грани нервного срыва. Я отвлекся от компьютера, глубоко вздохнул и встал из-за стола. Выйдя в гостиную, я окинул взглядом царившее там безумие и по присущему только мужчинам наитию понял, что делать. Я кашлянул, и все взгляды сразу устремились на меня.

– Пойду проверю почту, – спокойно сказал я.

И вышел.

Наш дом находится в стороне от дороги, и путь до почтового ящика и обратно обычно занимает около пяти минут. Закрывшаяся дверь отсекла от меня суматоху, и я медленно пошел за почтой, наслаждаясь тишиной.

Когда я вернулся домой, моя жена стряхивала с одежды крошки печенья, держа при этом обеих дочек на руках. Рядом стоял Лэндон и дергал ее за джинсы. А она в это же самое время помогала старшим сыновьям делать уроки. Меня распирало от гордости за ее способность так эффективно управляться со множеством дел одновременно.

– Почта.

– Вот спасибо, что бы я без тебя делала? – сказала жена.

Я кивнул.

– Не стоит благодарности.

Я принялся за сортировку. Оплатил счета, просмотрел статьи в журналах и хотел было выбросить все остальное в корзину для мусора, когда мой взгляд упал на буклет, который я поначалу отнес к хламу. Его прислало сообщество выпускников университета Нотр-Дам, а рекламировал он «путешествие в земли небопоклонников». Трехнедельный кругосветный тур, который должен был состояться в январе-феврале 2003 года, назывался «Небо и земля».

Заинтересовавшись, я внимательно прочел буклет. Путешествие пролегало по развалинам городов майя в Гватемале, инкским руинам в Перу, острову Пасхи и полинезийским островам Кука. Лететь туда предстояло ни много ни мало частным самолетом. Также предполагались остановки у австралийского Айерс-Рок – огромного монолита из песчаника; храма Ангкор-Ват, «Полей смерти» и музея холокоста в камбоджийском Пномпене; Тадж-Махала и Амбер-Форта в индийском Джайпуре; каменных церквей эфиопской Лалибелы; гипогея и прочих древних храмов Мальты; и если позволит погода, можно будет увидеть северное сияние в норвежском Тромсё – городе, расположенном в трехстах милях от Северного полярного круга.

В детстве я был очарован древними цивилизациями и дальними странами и, читая буклет, то и дело думал, что всегда хотел побывать во многих из упомянутых мест. У меня появился шанс совершить путешествие всей моей жизни и увидеть достопримечательности, с детства поселившиеся в моем воображении.

Я со вздохом закрыл буклет. Может быть, в другой раз… Сейчас на это просто нет времени. Три недели вдали от детей, жены и работы? Невозможно. Нелепо. Лучше забыть.

Я сунул буклет под журналы, в самый низ.

* * *

Увы, забыть о путешествии не получалось.

Я искренне хотел однажды поехать в путешествие вместе с Кэт. Однако я прагматик и прекрасно понимал: возможно, мне удастся уговорить жену на Тадж-Махал или Ангкор-Ват, но вряд ли мы доберемся до острова Пасхи, Эфиопии или гватемальских джунглей. Они слишком далеко, а в мире так много других достопримечательностей, что поездка в отдаленные уголки Земли всегда будет подпадать под категорию «Может быть, в другой раз…».

Я был уверен, что этот «другой раз» не настанет никогда – и вот у меня появилась возможность посетить все, что я хотел, за один присест. Десятью минутами позже, когда суматоха в гостиной улеглась так же загадочно, как и возникла, мы с женой стояли на кухне, а на столе лежал открытый буклет. Я взахлеб, будто описывающий летний лагерь ребенок, перечислял основные достопримечательности, а Кэт, давно привыкшая к полетам моей фантазии, молча слушала. Когда я завершил монолог, она кивнула и хмыкнула.

– Это «да» или «нет»? – спросил я.

– Ни то ни другое. Я просто не понимаю, зачем ты мне об этом рассказал. Вряд ли мы сможем туда поехать.

– Знаю. Просто хотел показать тебе буклет.

Моя жена знает меня лучше, чем кто бы то ни было. Она сразу поняла, что дело не только в этом, и снова хмыкнула.

Два дня спустя мы всей семьей гуляли недалеко от дома. Двое старших сыновей шли впереди, а остальные дети сидели в колясках.

– Я все думаю о том путешествии, – с нарочитой непринужденностью сказал я.

– Каком еще путешествии? – удивилась жена.

– Кругосветном. Из буклета, который я тебе показывал.

– И?

– Ну… – Я глубоко вздохнул и выпалил: – Ты поедешь?

– Конечно, мне хотелось бы поехать – путешествие обещает быть замечательным, – помолчав, ответила Кэт. – Но это невозможно. Я не могу оставить детей на три недели. Вдруг что-нибудь случится? Вряд ли мы сможем быстро вернуться. Сколько вообще рейсов летает на острова Пасхи? Лекси и Саванна еще слишком маленькие, как они без меня? Остальные дети тоже… Может, другие матери и могли бы поехать, но не я.

Я кивнул – я заранее знал, каким будет ответ.

– Ты не против, если я поеду один?

Кэт мельком посмотрела на меня. Я вынужден много путешествовать по работе: два-три месяца в году обязательно уходит на очередное книжное турне, что плохо отражается на семейной жизни. Пусть я не очень люблю царящую в доме суету, я все же не совсем бесполезен. У Кэт есть занятия и вне дома: время от времени она обедает с друзьями, участвует в делах школы, посещает тренажерный зал, играет в настольные игры с подругами… Ей нужно выбираться из дома, чтобы не сойти с ума. В такие дни я ее подменяю. Но когда я в отъезде, ей становится трудно, практически невозможно сделать что-нибудь вне дома, и это плохо сказывается на ее самочувствии.

Кроме того, нашим детям хочется, чтобы рядом были оба родителя. Когда я уезжаю, суматоха в доме возрастает, будто заполняя пустоту моего отсутствия. В общем, жена устала от моих поездок. Она понимает – это часть работы, однако понимание не означает, что ей нравится мое отсутствие.

Так что мой вопрос был с подвохом.

– Для тебя это и правда так важно? – наконец спросила Кэт.

– Нет. Если хочешь, я останусь, – вполне искренне ответил я. – Но мне очень бы хотелось поехать.

– Ты собираешься ехать один?

– Вообще-то я думал поехать с Микой, – ответил я, имея в виду брата.

Какое-то время мы шли молча. Потом Кэт посмотрела мне в глаза и сказала:

– Отличная мысль.

Когда мы вернулись домой, я ушел в кабинет и с изумлением принялся звонить брату в Калифорнию.

В трубке звучали долгие гудки, более приглушенные, чем на городском телефоне – Мика никогда не отвечает на него, и если мне нужно поговорить с братом, я всегда звоню ему на мобильный.

– Привет, Ники. Как дела? – весело поздоровался брат – у него подключен определитель номера.

Мика предпочитает звать меня детским именем. Впрочем, до пятого класса меня все звали «Ники».

– Есть кое-что интересное.

– Слушаю.

– Мне тут по почте пришел буклет… В общем, хочешь в январе поехать со мной в кругосветное путешествие?

– Что за путешествие?

Следующие несколько минут я листал буклет и описывал ему основные туры.

– Путешествие, значит? А Кэт тебя отпустит?

– Сказала, что отпустит. Слушай, я понимаю, что это серьезное решение, поэтому можешь сразу не отвечать. Еще полно времени до того, как нужно будет подтвердить наши намерения. Я просто хотел, чтобы ты подумал об этом, обсудил с Кристиной. Три недели – долгий срок.

Кристина – жена моего брата. На заднем фоне раздавался слабый плач их новорожденной дочери Пейтон.

– Вряд ли она будет против. Но все же спрошу ее и перезвоню тебе.

– Хочешь, я вышлю тебе буклет?

– Конечно. Неплохо бы узнать, куда мы едем.

– Я вышлю его курьерской службой доставки. И вот еще что, Мика…

– Да?

– Это будет путешествие всей нашей жизни.

– Не сомневаюсь, братишка. Ничуть не сомневаюсь.

Я почти видел, как Мика усмехается.

Мы попрощались, и я повесил трубку. Взгляд упал на полки с семейными фотографиями. На большинстве из них были запечатлены мои дети: в грудничковом возрасте и когда начали ходить. На рождественской фотографии, сделанной пару месяцев назад, присутствовали все пятеро. Рядом стояла фотография Кэти, и я невольно погладил ее, вспомнив о сегодняшнем самопожертвовании жены.

Она не возмутилась тем, что я уеду на три недели и не смогу ей помогать; она решила взвалить все на свои плечи, пока я буду путешествовать.

Так почему она согласилась?

Как я уже говорил, моя жена знает меня лучше, чем кто бы то ни было. Она понимает, что я хочу не столько поехать в путешествие, сколько провести время с братом.

Так что эта книга – о братских отношениях.

О Мике и обо мне. О нашей семье. О трагедии и веселье, надежде и поддержке. О том, как он и я повзрослели и выбрали разные жизненные пути, но, тем не менее, стали еще ближе друг к другу. В общем, это будет роман о двух путешествиях: одно мы с братом предприняли в экзотические страны, а другое, еще не оконченное путешествие длиною в жизнь, сделало нас лучшими друзьями.



Глава 1

Многие истории начинаются с жизненного урока, и история нашей семьи не исключение. Постараюсь описать его вкратце.

Когда родились мы, дети, жизненный урок моей матери-католички, с ее слов оказался таким:

– Помните, что бы ни говорила Церковь, календарный метод контрацепции не работает.

Я – тогда мне было двенадцать лет – посмотрел на маму.

– Ты хочешь сказать, что мы все появились на свет благодаря случаю?

– Ну да. Каждый из вас.

– Но это же был счастливый случай?

– Наисчастливейший. – Она улыбнулась.

Я все равно не знал, как к этому относиться. С одной стороны, мама явно не жалела о том, что у нее есть мы. С другой стороны, мое самолюбие задевал тот факт, что я зародился случайно – быть может, причиной моего нежданного появления на свет стало слишком много выпитого шампанского. Однако кое-что это для меня прояснило. Я всегда удивлялся, почему наши родители не выждали хоть какой-нибудь срок до появления детей: они определенно не были к нам готовы. Впрочем, я не уверен, что они были готовы и к свадьбе.

И мать, и отец родились в 1942 году, в начале Второй мировой войны. Оба мои деда служили в армии. Дед по отцу был кадровым офицером. Мой отец, Патрик Майкл Спаркс, все детство переезжал с одной военной базы на другую, и воспитанием его занималась, в основном, мать. Он был старшим из пяти детей, очень умным и учился в английской школе-пансионе, а потом поступил в Крейтонский университет в городе Омаха штата Небраска. Там он и познакомился с моей матерью Джил Эммой Марией Тэйни.

Как и отец, она была старшим ребенком в семье – правда, из четырех, а не пяти детей. Росла она, по большей части, в Небраске и на всю жизнь полюбила лошадей. Ее отец, мелкий предприниматель, в течение жизни занимался различными видами бизнеса. Когда мама была подростком, он заправлял кинотеатром в Лайонсе, крохотном городишке посреди сельскохозяйственных земель, где обитали несколько сотен человек. Со слов мамы, кинотеатр стал одной из причин, побудивших ее поступить в школу-пансион. Впрочем, вполне возможно, ее отослали из-за того, что поймали целующейся с мальчиком, хотя мама это решительно отрицала.

– Твоя мать всегда была выдумщицей. Чего она только ни придумывала, чтобы развлечь вас, детей, – говорила бабушка.

– Так почему вы отослали ее в пансион?

– Из-за убийств. В те годы в Лайонсе было убито много девочек.

Так или иначе, после школы-пансиона мама поступила в Крейтонский университет, как и мой отец. Полагаю, поначалу их привлекала друг в друге схожесть жизненной ситуации. Какой бы ни была причина, на втором курсе они начали встречаться и постепенно влюбились. Примерно через год, в 1963-м, они поженились. Это случилось тридцать первого августа, им обоим тогда был уже двадцать один год, и учились они на предпоследнем курсе.

Несколько месяцев спустя их подвел календарный метод контрацепции, и мама усвоила один из трех своих жизненных уроков. Мика родился первого декабря 1964 года, а весной мама опять забеременела, и тридцать первого декабря 1965 года на свет появился я. Следующей весной, вынашивая нашу сестру Дану, она решила взять контроль за рождением детей в свои руки.

Окончив Крейтонский университет, отец решил продолжить обучение в университете Миннесоты, и осенью 1966 наша семья перебралась на ферму рядом с Уотертауном. Моя сестра Дана, как и я, родилась тридцать первого декабря. Нас воспитывала мама, пока отец днем учился, а вечером работал барменом.

Родители не могли оплачивать высокую аренду, так что мы поселились в нескольких милях от города на старой ферме. Мама уверяла, что там жили привидения. Годы спустя она говорила мне, что по ночам слышала плач, смех и шепот – однако стоило ей встать с кровати, как все стихало.

Скорее всего, у нее были слуховые галлюцинации. Нет, мама не сошла с ума – я не встречал более здравомыслящего человека; просто первые годы нашей жизни прошли для нее как в тумане – от безмерной усталости. Подобную усталость не исцелить двумя днями крепкого сна. Это длительное физическое, умственное и эмоциональное истощение, при котором человек выглядит так, будто его несколько часов крутили за уши.

Ее жизнь тогда была сущим адом. В двадцать пять лет прожить чуть ли не два года практически наедине с тремя детьми в тканевых подгузниках… Лишь изредка к ней приезжала мать, других родственников поблизости не было – из-за крайней бедности мы жили в забытом богом месте. Поехать в ближайший город мама тоже не могла – отец брал машину, чтобы ездить на работу и учебу. Прибавьте к этому миннесотскую зиму, когда сугробы буквально достигали крыши дома, бесконечное нытье и плач детей, вечно занятого мужа… и даже тогда вряд ли получится представить, как тяжко ей пришлось.

Отец почти не помогал маме – просто не мог. Я часто задавался вопросом, почему он не нашел постоянную работу, а перебивался случайными заработками и учился. Он уходил рано утром и возвращался, когда все уже спали, так что маме и поговорить-то было не с кем, кроме как с тремя маленькими детьми. Она по нескольку дней, а то и недель не общалась со взрослыми людьми.

Мика был старшим, и на него взвалили обязанности не по возрасту – я бы таких не возложил на своих детей. Мама вдалбливала нам в головы старомодные ценности, и заповедью моего брата вскоре стала фраза «Ты должен заботиться о брате и сестре». И он заботился. Даже в три года. Он помогал кормить нас, купать и развлекать и присматривал за нами, когда мы гуляли во дворе.

В семейном альбоме есть фотография Мики, где он укачивает Дану и одновременно кормит ее из бутылочки, причем сам он ненамного больше сестры. Я пришел к выводу, что для него это стало благом – ответственности нужно учиться, она не появится сама собой, когда вдруг понадобится. Видимо, оттого, что с Микой обращались, как со взрослым, он сам взял на себя определенные обязанности. И усердно исполнял их задолго до того, как пришла пора учиться в школе.

Мои самые ранние воспоминания связаны с братом. Мне тогда было два с половиной года, Мике на год больше. Итак: летний день, выходной, трава выше колен, отец собрался скосить ее и вытащил из сарая газонокосилку. Мика ее обожал, и я смутно помню, как он просил отца позволить ему покосить, хотя у него не хватало сил толкать газонокосилку. Разумеется, отец не позволил, но мой брат всеми своими тридцатью фунтами[1] не мог понять логику отказа. Как он признался мне позже, мириться с этим он тоже не собирался.

Он намеревался сбежать.

Я знаю, о чем вы сейчас подумали. Ему три с половиной года, далеко ли он убежит? Мой старший сын Майлз в этом возрасте тоже угрожал нам побегом, и мы с женой ответили ему так:

– Вперед. Только постарайся не уходить дальше угла дома.

Послушный и боязливый Майлз и правда не пошел дальше угла, а мы с женой наблюдали за ним из окна кухни.

Мой брат – другое дело. Он рассуждал так: «Я собираюсь убежать далеко-далеко, а раз я должен заботиться о брате и сестре, то нужно взять их с собой». И он взял нас с собой. Посадил в коляску сестру, которой было полтора года, взял меня за руку, незаметно для родителей прокрался за изгородь и повел нас в город. До города, кстати, было две мили, и путь туда лежал через двухполосную автостраду.

И ведь мы почти дошли! Помню, мы брели по полю по плечи в траве, светило солнце, вокруг порхали бабочки… Путь до автострады казался бесконечным. Наконец мы остановились у обочины – трое детей, не достигших даже четырехлетнего возраста, а один и вовсе в подгузнике, – а рядом проносились машины и фуры, обдавая нас потоками воздуха. Брат сказал, что я должен быстро бежать, когда он даст сигнал.

– Бежим!

Гудки, визг шин, и я бегу через дорогу, стараясь не отставать от него…

Дальнейшее помнится смутно. Я устал, проголодался и в конце концов залез в коляску к сестре. Мика тянул коляску, будто ездовой пес Балто по снегам Аляски. А я гордился им. Это было по-настоящему интересно. Это было настоящее Приключение! И невзирая ни на что, я чувствовал себя в безопасности. Мика позаботится обо мне, а мать всегда твердила: «Делай, что говорит твой брат!»

Уже тогда я слушался старших и, в отличие от брата, рос, делая, что мне говорили.

Мы прошли по мосту и поднялись на холм. У его подножия расстилался город. Годы спустя я понял, что мы шли несколько часов – маленьким ножкам не по силам одолеть две мили за меньший срок. Мы проголодались, и брат обещал накормить нас мороженым. Вдруг раздались крики, и я обернулся. По дороге к нам бежала мама, требуя остановиться и яростно размахивая мухобойкой – именно ею она обычно нас наказывала.

Да-да, мухобойкой. Мой брат ее ненавидел – он был безоговорочным лидером по части наказания ею. Матери нравилось шлепать нас мухобойкой: та причиняла боль, но не ранила, и звук от нее был громким – особенно когда она ударяла по подгузнику. С похожим звуком лопается воздушный шарик, и я до сих пор испытываю нечто вроде мстительного ликования, когда бью мухобойкой насекомых в доме.

Вскоре после возвращения домой Мика опять сбежал. Он набедокурил, и за мухобойку схватился уже отец. К этому времени Мике так надоел этот вид наказания, что он твердо сказал отцу:

– Ты меня не ударишь!

Отец поднял мухобойку, и Мика бросился наутек. Выбежал из кухни, промчался мимо меня, сидевшего в гостиной, и взбежал по лестнице в спальню. За ним по пятам следовал отец. Сверху донесся топот и звук прыжков – брат скакал по комнате. Вскоре он с невероятной скоростью сбежал по лестнице, снова промчался мимо меня в кухню и выбежал через заднюю дверь.

Отец, отдуваясь – он был заядлым курильщиком, – спустился по лестнице и побежал за Микой. Их не было несколько часов. Когда стемнело, и я уже лежал в постели, мама ввела Мику в спальню, уложила в кровать и поцеловала в щеку. Даже в темноте я видел, что брат грязный, будто несколько часов провел под землей. Когда мама ушла, я спросил его, что случилось.

– Я сказал ему, что он меня не ударит.

– И он не ударил?

– Нет. Не поймал.

«Я знал, что у тебя все получится», – подумал я с улыбкой.

Глава 2

Через два дня после того, как я послал Мике информацию о путешествии, зазвонил телефон. Я сидел за столом в кабинете, сражался с текстом, и, когда я поднял трубку, Мика тут же затарахтел:

– Потрясающее путешествие! Ты знаешь, куда мы поедем? На острова Пасхи и в Камбоджу! Мы увидим Тадж-Махал! Увидим австралийскую глубинку!

– Знаю. Здорово, правда?

– Еще как! Потрясающе! Ты прочел, что в Норвегии мы прокатимся на собачьей упряжке?

– Да-да, я…

– А в Индии верхом на слонах!

– Да, я…

– Мы поедем в Африку! В Африку, боже мой!

– Да…

– Невероятно!

– Значит, Кристина отпустила тебя?

– Я же сказал тебе, что еду.

– Знаю. Но Кристина не возражает?

– Ну, она не обрадовалась, но и не возражала. Это ведь… Африка! Индия! Камбоджа! К тому же с братом! Что она еще могла ответить?

«Нет», например. У них двое дочерей: Пейтон два месяца, Элли девять лет, – а Мика собирается уехать на несколько недель чуть ли не сразу же после первого дня рождения Пейтон.

Однако я был уверен, что Кристина, как и Кэти, понимает – Мика, невзирая ни на что, хочет повидаться со мной, а я с ним. Будучи братьями, мы привыкли полагаться друг на друга в трудные времена, и связь эта лишь крепла с годами. Мы поддерживали друг друга во время личных и эмоциональных кризисов, вместе переживали взлеты и падения. Мы узнали многое о себе самих благодаря тому, что узнавали друг о друге. Братья нередко близки от рождения, но в нашем с Микой случае эта связь поднялась на новый уровень. Его голос будит воспоминания о нашем детстве, его смех неизбежно воскрешает в памяти прошлое.

– Ник? Эй, ты еще здесь?

– Да, просто задумался.

– О чем? О путешествии?

– Нет, о наших детских приключениях.

– В Миннесоте?

– Нет, в Лос-Анджелесе.

– С чего ты вдруг вспомнил о них?

– Не знаю. Просто иногда они вдруг вспоминаются.

* * *

В 1969 году мы уехали из холодных зим Миннесоты в калифорнийский Инглвуд. Отца приняли в аспирантуру университета Южной Калифорнии, и мы поселились аккурат в центре Лос-Анджелеса, в районе, который можно было счесть неблагополучным, – там до сих пор гуляли отголоски расового беспорядка в Уоттсе 1965 года[2]. В обшарпанном многоквартирном доме помимо нас жили всего несколько белых семей, а нашими непосредственными соседями были проститутки, наркоторговцы и бандиты.

Квартира была небольшой: две спальни, гостиная и кухня. Впрочем, после Миннесоты мама наверняка сочла это улучшением. Ей по-прежнему никто не помогал, однако впервые за два года у нее появились соседи, с которыми можно поговорить. Пусть даже они отличались от людей, с которыми она росла бок о бок в Небраске. Теперь она могла пойти в магазин за покупками или просто прогуляться, наблюдая за жизнью других людей.

Обычно дети благоговеют перед родителями, и я не был исключением. Моя мама – белокожая брюнетка с темно-карими глазами – казалась мне невероятной красавицей. Невзирая на суровые условия первых лет нашей жизни, я не помню, чтобы она вымещала на нас свое раздражение. Она была прирожденной матерью и любила нас беззаветно. Можно сказать, мама жила нами. Она улыбалась больше всех, и не той фальшивой улыбкой, от которой по коже идут мурашки, – нет, от искренней улыбки мамы хотелось броситься в ее объятья, которые всегда были для нас открыты.

Отец до сих пор остается для меня загадкой. Из нас лишь он один интересовался музыкой, умел играть на губной гармошке и гитаре и непроизвольно насвистывал, когда нервничал. А нервничал он почти постоянно. Да и немудрено. В Лос-Анджелесе отец погрузился в ту же рутину, что и в Миннесоте: обучение днем и работа по вечерам в качестве уборщика и бармена. Он делал все, чтобы удовлетворить наши основные жизненные потребности. Но даже теперь ему приходилось прибегать к помощи своих родителей и тестя с тещей, чтобы свести концы с концами.

Дома он нередко бывал занят каким-нибудь своим делом и ни на что не обращал внимания. Чаще всего в моих воспоминаниях я вижу его за столом с книгой. Настоящий интеллигент, он был не из тех отцов, которые играют с детьми в салочки, ездят с ними на велосипеде или гуляют; мы не страдали от отсутствия подобных развлечений лишь потому, что никогда их не знали. По отношению к нам, детям, он был кормильцем и строгим воспитателем. Когда мы отбивались от рук – что случалось довольно часто, – мама угрожала рассказать обо всем отцу, когда тот вернется домой. Не знаю, почему нас это так пугало – отец не был жесток в наказаниях. Наверное, мы просто мало его знали.

Жизнь в Миннесоте сблизила нас. Несколько лет Мика, Дана и я дружили только друг с другом, и в Лос-Анджелесе это продолжилось. Мы жили в одной комнате, играли в одни игрушки и проводили время в компании друг друга. По воскресеньям мы смотрели по телевизору мультики и могли часами играть с пластмассовыми фигурками теперь не выпускающейся серии «Ковбой Джонни Вест». Подобно серии «Американский солдат Джо», там были ковбои (семья Вест: Джонни, Джейн и дети), солдаты (генерал Кастер и капитан Мэддокс), преступник (Сэм Кобра) и индейцы (Джеронимо, вождь чероки и Нападающий орел), а также сопутствующие предметы: крепости, повозки, лошади и различный скот. С годами они не раз заменялись на точно такие же: мы играли, придумывая одно приключение за другим, пока игрушки буквально не разваливались на части.

Мы с братом начали постепенно открывать для себя мир за пределами дома, а сестра, как самая младшая, оставалась с мамой. Родители, похоже, наивно верили, что вдвоем нам ничего не угрожает, и позволяли свободно гулять одним еще до того, как мне исполнилось пять лет. Единственное, что они требовали от нас – вовремя приходить к ужину. Поскольку мы соблюдали это правило, ни мама, ни отец не говорили, как далеко мы можем уходить во время прогулки, и мы вовсю этим пользовались. Куда бы ни шел мой брат, я хвостиком таскался за ним, проникаясь глубочайшим обожанием, как к герою. Мы обследовали ветхие дома или навещали взрослых соседок, которые стояли у обочин, завлекая клиентов. Мы могли бесконечно долго наблюдать, как подростки чинят машины на парковках, или сидеть на ступеньках лестницы с какими-нибудь бандитами, пока они пили пиво и тискали своих подружек. Нам это очень нравилось – там всегда было на что посмотреть или сделать, и даже время от времени раздававшиеся в отдалении выстрелы нас не пугали.

Для нас там было не опасно. Должно быть, оттого, что даже преступники знали – мы не только безвредны, но еще и беднее них. А наша семья и в самом деле была отчаянно бедна. Мы росли на сухом молоке, картошке и овсяной каше. До школы я и не знал, что молоко изначально жидкое. Мы никогда не ели в кафе, не посещали музеев и бейсбольных матчей и даже в кино не ходили. Машина, которую отец купил для поездки на работу и в университет, стоила меньше ста долларов. Когда мы пошли в школу, нам покупали пару обуви и одни штаны в год. Когда они рвались, мама нашивала заплатки, и постепенно штаны начинали выглядеть так, будто сразу продавались с наколенниками. Немногочисленные игрушки – в частности деревянные конструкторы «Тинкертойз» и «Линкольн логз», а также вышеупомянутые фигурки «Ковбой Джонни Вест» – нам дарили на Рождество и дни рождения; в магазине мы никогда не выпрашивали у мамы игрушек или сладостей – понимали: бесполезно.



Лишь недавно я осознал, что мы жили за чертой бедности. В то время мы, разумеется, этого не понимали. И хорошо. Мама не потерпела бы жалоб, даже вздумай мы жаловаться – она была ярым приверженцем выносливости, ненавидела нытье, уныние и оправдания и намеревалась искоренить эти пороки в своих детях. Если мы скулили что-нибудь вроде «Но я хочу…», она всегда реагировала одинаково: пожимала плечами и говорила:

– Даже не мечтай. Мы хотим одно, а получаем другое.

От ее понятий о выносливости содрогнулись бы большинство современных родителей. Когда Мика пошел в первый класс, школа, расположенная недалеко от нашего дома, оказалась ему недоступна из-за десегрегации – начиная с 1964 года белые и чернокожие дети учились вместе, и школьников одного района на автобусе возили в школу, расположенную в другом районе. Мике приходилось почти милю идти до автобусной остановки по шумным проспектам и неблагополучным соседским кварталам и срезать путь через свалку. В первый день мама проводила его на остановку, а на следующий день он пошел туда самостоятельно. Через неделю Мика сказал маме, что на углу свалки его подкараулили какие-то большие девочки – из седьмого класса или старше – и забрали деньги на школьное питание. А потом пригрозили побить, если он не будет приносить им по пять центов каждый день.

– Они сказали, что поколотят меня! – Мика заплакал.

Разрешить такую ситуацию можно разными способами. Например, мама могла бы постоянно провожать его до школы или поймать этих девочек и пригрозить полицией, если они продолжат вымогать деньги. Наверное, она могла бы выяснить, кто их родители, и поговорить с ними или найти тех, кто станет подвозить Мику до школы. Или поговорить об этом с кем-нибудь в школе.

Но это была бы не моя мама. Выслушав Мику, она вышла из комнаты и вскоре вернулась со старой жестяной коробкой для завтраков с изображением некогда популярного актера Роя Роджерса. Слегка ржавая и помятая, эта коробка годы назад принадлежала ее младшему брату.

– Завтра мы положим твой завтрак сюда, и если те девочки попытаются отобрать твои деньги, стукни их этой коробкой. Вот так… – Мама вскинула руку, словно укротитель львов, и принялась размахивать коробкой для завтраков.

Мика смотрел на нее во все глаза.

На следующий день мой шестилетний брат пошел в школу со старой коробкой для завтраков. Когда девочки его обступили, и одна из них замахнулась на него, Мика поступил так, как наказала мама.

Ночью, когда мы лежали в постели, он рассказал обо всем мне.

– Я размахнулся и стукнул изо всех сил.

– Ты не боялся?

Он поджал губы и кивнул.

– Боялся. Но я продолжал размахивать коробкой и бить, пока они не разбежались с плачем.

Следует сказать, что те девочки больше никогда к нему не подходили.

* * *

В 1971 году мы снова переехали – на Плайя-дель-Рей, в другой район Лос-Анджелеса. Причина была веской: по ночам выстрелы звучали все ближе, и родители сочли, что на новом месте будет безопаснее, чем в Инглвуде.

К тому времени я тоже пошел в школу, но не в ту, где учился Мика – у нас с ним была разница в год, и его по-прежнему возили в школу на бесплатном автобусе. Ученики в моем классе почти ничем не отличались от учеников из пригородов Айовы[3], а вот Мика был единственным белым в своем классе.

Однако день мы проводили по-прежнему вместе и так же, как в Инглвуде. Двое детей, не боящихся мира, мы шли, куда хотели. В двух милях от дома была гавань, где мы любовались на корабли. Мы влезали на опоры автомобильного моста или столбы линии электропередач в поисках птичьих гнезд. Обследовали заброшенные или обгоревшие дома в поисках интересных вещиц, забытых хозяевами. А через несколько улиц и заборов от нашего дома находилась средняя школа. Вечером она обычно пустовала, и мы играли в ее помещениях: бегали, или прятались, или просто гуляли по коридорам, заглядывая в кабинеты. Однажды мы заметили среди деревьев во́рона и как зачарованные шли за ним, пока он перелетал с дерева на дерево. С тех пор, приходя играть в эту школу, мы искали во́рона и, к нашему удивлению, находили. Окликнув его несколько раз, мы принимались за игры. Вскоре мы начали замечать ворона на деревьях недалеко от того места, где играли. Затем он начал попадаться нам на глаза каждый раз, как мы приходили в школу. Ворон всегда был где-то рядом, и мы поняли, что он следит за нами.

Мы стали кормить его. Бросали хлеб на землю, во́рон спускался и ел, а потом улетал. Постепенно он начал оставаться все дольше, позволяя нам подойти ближе. Мы кормили его сливами, и ворон перестал нас опасаться. Дошло до того, что мы протягивали ему сливу, и он без колебаний подлетал и ел. Мы с удивлением осознали, что ворон стал кем-то вроде питомца, и начали относиться к нему соответственно. Взяв у мамы фотоаппарат, мы сделали несколько снимков крупным планом и, распечатав их, с гордостью показали родным фотографии Черныша – так мы назвали во́рона. Черныш был потрясающим. Черныш был классным. Черныш, как выяснилось, был чудовищем.

Ворон нас интересовал, но мы заинтересовали его гораздо сильнее. Особенно наши волосы. Мы блондины, и наши волосы сияли на солнце, а вороны любят все блестящее. А еще они строят гнезда. Сложив вместе два эти факта, вы наверняка догадаетесь, что произошло дальше.

Однажды Черныш принялся пикировать на наши головы, будто самолет-истребитель, атакующий корабль. Он закаркал, и мы бросились наутек. Черныш полетел за нами. Казалось, его крылья выросли вдвое по сравнению со вчерашним днем; мы бежали со всех ног и кричали. Спрятавшись среди мусорных баков, мы задумались, как добраться домой. В конце концов пришлось рискнуть и выбраться из-за баков. Путь, казалось, был свободен, и мы снова побежали.

Я не мог бежать наравне с Микой и постепенно отстал. Черныш тут же спикировал на мою голову, и я испугался, как никогда в своей еще непродолжительной жизни. Я в панике затаил дыхание и замер. Черныш вонзил когти в мою голову и – что еще ужаснее – начал долбить ее клювом. Его голова ходила вверх-вниз будто нефтяные насосы Оклахомы. Я закричал. Черныш стал долбить сильнее. Удар – крик. Удар – крик. Удар – крик… Ворон будто задался целью продолбить дыру в моем черепе и выклевать мозг.

До моего первого крика брат продолжал бежать – возвращения Черныша он не заметил. Но когда я заорал, Мика развернулся и бросился ко мне, крича, чтобы я спихнул ворона с головы. А я оцепенел от ужаса – даже думать не мог и просто стоял, пока Черныш медленно, удар за ударом, убивал меня.

Разумеется, Мика знал, что делать. Крича и размахивая руками, он согнал адскую птицу с моей головы. Но Черныш продолжал кидаться на нас, и Мика снял рубашку и принялся размахивать ею, будто флагом. В конце концов ворон улетел к деревьям.

По дороге домой мне стало стыдно за свой испуг. Мика ведь не испугался, сразился с Чернышом, боролся, пока я стоял столбом. Я поверил, что Мика может все. Не то что я. Идя рядом с ним, я больше всего на свете хотел стать таким, как мой брат.

Глава 3

Мы с Микой подтвердили свои намерения совершить кругосветное путешествие, зарезервировали места и принялись готовиться к поездке. Помимо всего прочего нам предстояло сделать несколько прививок, включая прививки от тропической лихорадки и гепатитов А и Б, а также получить визы в Индию, Эфиопию и Камбоджу.

Весна сменилась летом, мы с братом часто разговаривали о путешествии, но вот что странно – мы стали расходиться во мнении. Мика все больше воодушевлялся, а мне все меньше хотелось уезжать. И однажды, когда он заговорил о путешествии, я сменил тему.

Назовите это «синдромом раскаяния покупателя», но я начал осознавать, что ошибся. Меня волновала мысль о путешествии, я жаждал посетить все эти места – однако не хотел тратить на поездку несколько недель. Время – единственное, чего мне вечно не хватает в круговороте семейных дел и работы. В моем доме постоянно царила суматоха, моя карьера шла в гору, и при мысли о путешествии ради развлечения я испытывал не только тревогу, но и угрызения совести.

Будь у меня лишний месяц, не должен ли я провести его с детьми? Или с женой? Если мне сейчас едва хватает времени, то как я могу даже думать о том, чтобы потратить месяц на развлекательное путешествие? Все, имеющее отношение к этой поездке, казалось неправильным. Вы бы поняли, почему, если бы узнали, как я жил в 2002 году.

Время представляется мне в виде ручья, порогов и водопада. В жизни каждого человека бывают периоды, когда дела идут гладко. Ты словно плывешь в каноэ, лениво гребя и наслаждаясь видами. Один день впадает в другой, работа спорится, и даже появляется время расслабиться. Потом течение становится сильнее, ты еще успеваешь все, но уже приходится прилагать чуть больше усилий. Но вот начинаются пороги, и внезапно становится труднее. Это может быть новый проект на работе, болезнь кого-нибудь из родных, смена места работы или сокращение – неважно, в такие периоды ты пытаешься удержать каноэ на плаву. Течение становится еще сильнее, и тебя несет. Ты «должен», тебе «требуется», у тебя «нет другого выбора». Ты плывешь, плывешь, плывешь… Слышишь отдаленный гул водопада и убеждаешь себя, что нужно грести усерднее. Ты должен миновать пороги и выплыть на безопасную воду. Иначе тебя ждет водопад.

Именно это и происходило со мной в 2002 году: меня несло течением, я изо всех сил греб, а гул водопада нарастал. Я был перенапряжен – умственно, физически, эмоционально. Я жил в подобном режиме уже три года.

Когда жизнь не сбалансирована, рано или поздно тебя ждет водопад. В то время я этого еще не осознавал.

Зато моя жена понимала это уже тогда. Кэт из тех, кто может трезво оценить сложившуюся ситуацию. Она не только заботливая мать, у нее есть с десяток друзей, с которыми она регулярно общается. Кэт много внимания уделяет семье, но как бы занята она ни была (а пять детей, трое из которых не достигли двухлетнего возраста, займут любую маму), ее день проходит без суетливой спешки, которой я никак не могу избежать. Она лучше, чем кто-либо, понимала, как мне необходим отдых, и знала, что я начну это отрицать и придумаю причину не ехать. А если и поеду, то не смогу расслабиться и насладиться путешествием.

Однажды перед сном, когда мы уже лежали в постели, она спросила меня о путешествии, и я снова пробормотал, что пока не решил окончательно.

Кэти повернулась ко мне и посмотрела в глаза.

– Тебе наверняка понравится. Ты должен поехать. Ты ведь никогда ничего подобного не предпринимал.

– Знаю. Просто сейчас не самое подходящее время.

– Подходящего времени не будет. Ты занят всегда. Такова твоя натура.

– Ничего подобного.

– Уж поверь. Ты никогда не позволяешь себе бездельничать.

– Лишь последние два года…

Кэти покачала головой.

– Нет, милый мой, со дня нашего знакомства ты постоянно чем-нибудь занят. Ты не можешь ничего не делать.

– Правда?

– Правда.

Я обдумал это и сказал:

– Следующие два года я буду очень сильно занят. Однако потом станет полегче, так что года через два у меня появится время на что-нибудь наподобие путешествия.

– Ты говорил то же самое два года назад.

– Разве?

– Да.

– Видимо, тогда я ошибался. Зато сейчас я твердо уверен в том, что все так и будет.

Кэти лишь вздохнула.

Несмотря на ее уговоры, с приближением осени путешествие внушало мне все большую тревогу. Брат тоже уловил мои колебания и принялся звонить чаще, изо всех сил стараясь подогреть мой интерес к поездке.

– Эй, Ники, ты уже получил посылки, которые ТСС отправила нам?

ТСС – это компания, ответственная за путешествие. Присланные ею две огромные коробки, все еще опечатанные, уже две недели стояли в углу моего кабинета, пока я работал над книгой «Ангел-хранитель».

– Получил, но еще не открывал.

– Почему?

– Времени не хватает.

– Ну так найди время и открой. Они прислали кучу прикольных вещиц. Жилет, рюкзак, небольшой чемоданчик и еще несколько штуковин. Даже путеводитель…

– Открою на выходных.

– Открой сейчас. Скорее всего, тебе придется отослать медицинское заключение о состоянии здоровья. И выбрать, что посетить в Гватемале: руины или центральный рынок. Ты должен отправить документы до конца недели.

Я на миг закрыл глаза, раздражаясь от того, что к моим заботам добавились еще две.

– Ладно, если получится, я открою посылки сегодня вечером.

На том конце телефонной линии воцарилась тишина.

– Что с тобой? – наконец спросил Мика.

– Ничего.

– Судя по голосу, предстоящее путешествие тебя не радует.

– Успею еще обрадоваться, когда настанет время ехать. А сейчас у меня так много работы, что просто не хватает времени долго раздумывать над поездкой. Придет время – и я обрадуюсь. Прямо сейчас я тону в делах.

– Ты не прав, – со вздохом сказал Мика.

– В смысле?

– Ты что, до сих пор этого не понял? Предвкушение – неотъемлемая часть путешествия. Радость от предстоящей поездки, от мест, которые мы увидим, от людей, которых мы встретим… Это часть удовольствия, которое мы получим от путешествия.

– Знаю, но…

– Ты не слушаешь меня, братишка. Никогда не забывай, что предвкушение – важная часть жизни. Работа важна, и семья важна, однако без радости жизнь пуста. Ты обкрадываешь себя, когда отказываешься наслаждаться тем, что вскоре должно произойти.

Я снова закрыл глаза. Мика прав, но…

– Сейчас у меня несколько иные приоритеты.

– В том-то и беда. У тебя всегда есть иные приоритеты.

* * *

В младших классах Мику регулярно лишали права посещать занятия, зато мне школа нравилась. Первый год был замечательным: чудесная учительница, замечательные одноклассники, а то, что мы изучали, оказалось несложным.

По настоянию родителей мы вступили в бойскауты. Однажды нам дали задание вырезать из дерева ракету и прикрутить к ней проволокой баллон с двуокисью углерода. Затем наша поделка должна будет соревноваться с ракетами, сделанными другими бойскаутами.

Волнуясь, мы с Микой самостоятельно прошли две мили до здания, в котором проходили соревнования. Моя ракета выбыла в первом же раунде. Ракета Мики выиграла и продолжала выигрывать. В конце концов ракета Мики заняла второе место, и я одновременно гордился братом и завидовал ему. Зависть лишь возросла, когда ему под аплодисменты вручили красную ленту. Я вдруг осознал: Мика не только может все – он делает это лучше меня.

Мне и остальным, кто не дошел до финала, тоже вручили ленту, и от этого стало тошно. Я учил буквы и звуки и уже умел читать короткие слова, однако длинные слова, особенно написанные от руки, частенько оставались для меня непонятными. Я не знал, что написано на моей ленте, зато видел – ее дали тем, кто выбыл из соревнования.

Я все-таки попытался прочесть надпись на ленте. В ней было два слова, второе оказалось знакомым – «участник». Но первое никак не поддавалось прочтению, и я произнес его по слогам вслух. Оно начиналось на «по», заканчивалось на «и», а в середине была буква «ч».

Кровь отхлынула у меня от лица. Нет, не может быть…

Я, моргая, уставился на слово, которое видели все. Постепенно его смысл дошел до меня, и буквы расплылись перед глазами. Заныло сердце. Хотелось кричать. В стороне стоял мой брат, гордо демонстрируя ракету и ленту. Его окружали такие же счастливчики-которые-сделали-все-хорошо. А люди наподобие меня сделали как раз то, что было написано на наших лентах – почти участвовали. «Почти участник» – вот какую ленту нам дали.

Не помню, как мы ушли оттуда, очнулся я лишь по дороге домой. Мика видел, что я сам не свой, но на все его расспросы я лишь качал головой. Наконец, не выдержав, я сунул ленту ему под нос и крикнул:

– Видишь?! Я «почти участвовал»! Вот что здесь написано!

– На твоей ленте написано не это.

– Читай!

Мика уставился на слово, как и я совсем недавно, и медленно поднял на меня взгляд. Брат выглядел так, будто тоже вот-вот заплачет.

Значит, я был прав… До этого момента я еще робко надеялся, что неправильно прочел слово. Я больше не мог держаться, и эмоции хлынули из меня, будто вода сквозь треснувшую дамбу.

– Я старался изо всех сил… я правда старался… – Я всхлипнул и разревелся. Мои плечи затряслись от рыданий.

Мика обнял меня и притянул ближе.

– Я знаю. Твоя ракета была не такая уж и плохая.

– А они дали мне эту ленту…

– Наплюй на них. По-моему, твоя ракета была одной из лучших.

– Нет, ты так не думаешь.

– Думаю. Ты очень старался, когда делал ракету. Я горжусь ею. И больше никогда не пойду к бойскаутам, раз они так поступают.

Не помню, лучше или хуже мне стало от слов брата – тогда я просто нуждался в его поддержке. Потом я захотел забыть об этом соревновании как можно быстрее, но Мика решил окончательно во всем разобраться.

– Не верится, что они дали тебе такую ленту, – то и дело бормотал он.

А я после его слов все сильнее падал духом.

Наконец мы пришли домой. Мама что-то готовила на кухне и окликнула нас:

– Эй, как дела?

– Я занял второе место. – Мика нехотя протянул свою ленту.

Мама взяла ее.

– Ух ты! Поздравляю! Надо же, второе место!

– Я почти победил, – сказал Мика.

– Второе место – это замечательно! А ты, Ник?

Я молча пожал плечами, стараясь не разреветься.

Ее лицо смягчилось.

– Тебе не дали ленту?

Я покачал головой.

– Значит, все-таки дали?

– Какая разница? – пробормотал я.

– Большая. Можно посмотреть?

Я затряс головой.

– Почему, солнышко?

– Потому что там написано, что я «почти участник»! – Я не выдержал и разрыдался, пытаясь крепче зажмуриться, чтобы остановить поток слез.

– Не может быть.

– Может. Там именно это и написано, – возразил Мика.

Я заревел еще сильнее, и мама обняла меня.

– Можно, я взгляну на нее?

Должно быть, в объятиях мамы я ощутил себя в безопасности, потому что все-таки вынул из кармана помятую ленту. Мама посмотрела на нее, затем подняла мое лицо вверх.

– Здесь написано не «почти», а «почетный», – сказала она. – Это хорошее слово, солнышко. Оно означает, что ты проделал большую работу и они гордятся тем, что ты сделал.

Поначалу я не поверил. Когда мама повторила это слово, мне стало чуть легче. И все же в глубине души я понимал: лучше бы никакой ленты не было.

* * *

В 1971 году в Лос-Анджелесе произошло несколько землетрясений. Самое первое началось в середине ночи. Я проснулся от того, что кровать подо мной жутко тряслась, будто кто-то пытался скинуть меня с нее.

Дана тоже проснулась и завизжала. В стенах что-то шуршало и скрипело, игрушки падали, пол трясся, как желе… Я не знал, что это землетрясение, однако понимал – ничего хорошего в происходящем нет, мы в опасности. Мика это тоже понял. Он выпрыгнул из кровати, схватил меня и нашу сестру и оттащил на середину комнаты. В комнату ворвался отец – абсолютно голый, с диким взглядом. Мы никогда не видели его без одежды, и это зрелище поразило нас гораздо сильнее землетрясения. За отцом появилась мама – в отличие от него, в халате. Родители повалили нас на пол рядом друг с другом и накрыли своими телами, пытаясь защитить от сыплющейся сверху трухи.

Пол по-прежнему трясся, стены качались, но мы лежали рядом всей семьей, и это, как ни странно, успокаивало. Я внезапно ощутил, что все будет хорошо, словно проявления родительской любви и заботы было достаточно для нашей защиты. Я понял, что ошибался, лишь когда увидел по телевизору последствия землетрясения: разрушенные дома, провалившиеся дороги… Это землетрясение оказалось сильнейшим в данной местности – по шкале Рихтера оно оценивалось в 7,2 балла.

Позже мы с братом, подобно Федеральному агентству по чрезвычайным ситуациям, несколько дней рыскали по развалинам, разглядывая и исследуя их. Это был наш способ избавиться от страха перед землетрясением, и в дневное время он срабатывал. Однако по ночам мы долго не могли уснуть и страдали от кошмаров.

После первого сильного толчка город еще несколько дней потряхивало. Поначалу родители сразу же врывались к нам в спальню, как в первую ночь землетрясения. Постепенно они стали приходить с запозданием, а потом и вовсе перестали нас проверять. Тогда уже мы стали врываться к ним.

После очередного толчка мы вбежали в их спальню и запрыгнули прямо на спящих родителей, едва не раздавив их.

– Сделай что-нибудь, Майк! – обратилась к отцу мама.

Отец, уставший от подобных пробуждений, решил положить им конец и встал с кровати. Он был абсолютно голый, но к этому мы уже привыкли. Внезапно отец начал исполнять что-то наподобие танца индейского шамана, призывающего дождь: он взмахивал руками, кружился и пел:

– Землетрясение, перестань! Могучее землетрясение, уходи!

И когда он остановился, земля в самом деле перестала трястись!

Мы восхищенно уставились на отца, а он лег в кровать и велел нам уходить. В благоговейном молчании мы вышли из родительской спальни.

Думаю, не нужно объяснять, какое влияние это оказало на наши неокрепшие умы. Уже лежа в своих кроватях, мы с братом пришли к однозначному выводу.

– Наш отец умеет колдовать, – торжественно провозгласил Мика.

И я всецело был с ним согласен.

Этот случай заставил нас увидеть отца в ином свете – в новом, волнующем свете. Я рассказал все школьным друзьям, и они тоже сильно удивились.

Отец умел останавливать и дождь. Не постоянно, а лишь когда мы ехали в машине, да и то ненадолго. Каким бы сильным ни был дождь, отец оглядывался и иногда спрашивал, готовы ли мы к прекращению дождя. Если мы отвечали: «Да», он советовал нам закрыть глаза и не подглядывать. Потом говорил: «Стоп» – и дождь прекращался! На миг воцарялась тишина, капли больше не барабанили по крыше машины, а потом дождь вдруг снова начинался.

– Чтобы остановить дождь, нужно много силы, я не могу сдерживать его долго, – объяснял отец.

Только несколько лет спустя я заметил, что колдовство срабатывало у отца, только когда мы проезжали под мостом.

* * *

В 1972 году в нашей семье кое-что поменялось. Сестра начала учиться в подготовительном классе, и мама вышла на работу, так что после школы мы были предоставлены самим себе. Предполагалось, что за нами будет приглядывать соседка, но она редко это делала. Мы сообщали ей, что пришли из школы, а потом занимались своими делами. Ее это полностью устраивало. Она принадлежала к типу нянь «если что – зовите, а я пока посмотрю мыльную оперу». К тому же мы так привыкли быть одни, что не нуждались в присмотре.

Неудивительно, что у нас с братом в детстве было столько травм. Брошенный подростком камень раскроил мне голову – потом к парню наведалась полиция, а мой отец пригрозил ему серьезными побоями, если подобное еще раз повторится. Осваивая велосипед, я лишился двух зубов, растянул запястья и лодыжки и чуть не отрезал палец осколком стекла. Брат получал такие же повреждения, только чаще и серьезнее.

В больницу нас водили редко – в основном чтобы сделать прививки. Под «редко» я подразумеваю ситуацию из разряда смертельной угрозы для жизни. К стоматологу я впервые пришел в восемнадцать лет. Иногда я задавался вопросом – сколько крови мне нужно потерять, чтобы родители сдались и отвели меня в больницу? Они избегали визитов к врачу не из религиозных побуждений – просто были убеждены, что это станет не только пустой тратой времени, но и обойдется дороже, чем они могут себе позволить. Так что нам советовали терпеть, а врачей мы с братом видели только по телевизору.

Помнится, когда мне в голову кинули камень, кровь буквально залила лицо, я плохо видел, меня шатало, и я едва добрел до дома.

– Завтра все будет в порядке, у тебя толстый череп, – взглянув на меня, сказала мама.

К счастью, мой череп и правда был прочным, а рана зажила сама по себе.

Примерно в это же время сестра заболела эпиглоттитом, у нее сильно воспалился надгортанник. Ни я, ни Мика не знали, что случилось с сестрой, почему она пышет жаром, бледнеет, бредит и всю ночь страдала тошнотой. Верно оценив степень опасности, родители повезли нас в больницу. К несчастью, медицинской страховки у сестры не было, и требовалось заплатить двести долларов. Отец поехал на поиски тех, кто одолжит ему денег, мама ушла в больницу с сестрой, а мне и Мике приказала ждать под деревом рядом с парковкой.

– Не вздумайте ходить сюда, сюда и вон туда, – наказала она нам, очертив в воздухе квадрат футов в двенадцать.

Даже в том возрасте мы уловили в голосе мамы страх и осознали, что нужно делать так, как она велит.

Стояла жара градусов под сорок. Ни еды, ни воды нам не оставили, и последующие часы мы развлекались тем, что залезали на дерево или бродили вдоль границ воображаемого квадрата. Это была такая игра – подобраться к ним как можно ближе, однако не пересекать. В какой-то момент я споткнулся и упал за невидимую черту. Я сразу же поднялся, но долгое пребывание здесь и осознание, что я нарушил мамин запрет, сделали свое дело – я заплакал. Как всегда, брат кинулся меня утешать. Обняв за плечи, он увел меня в тень дерева, где мы и просидели, казалось, еще несколько невыносимо долгих часов.

– Думаешь, Дана умрет? – спросил я.

– Нет.

– Что с ней?

– Не знаю.

– Тогда откуда тебе знать, что она не умрет?

– Потому что она не умрет. Просто знаю, и все.

Я мельком посмотрел на него.

– Мама испугалась. И папа тоже.

Мика молча кивнул.

– Я не хочу, чтобы она умерла, – сказал я.

Я впервые задумался о смерти. Семья у нас небольшая, но дружная. Пусть Дана младше всех и не похожа на меня и Мику, она взяла лучшее от мамы. Сестра жизнерадостная, часто смеется и улыбается, и я играю с ней в те дни, когда не гуляю с Микой. Как и я, она любит игрушечный набор «Джонни Вест», и по вечерам мы вместе часами играем.

Наверное, на парковке мы с братом представляли собой любопытное и печальное зрелище. Люди выходили из машин, навещали кого-то в больнице, возвращались обратно – а мы по-прежнему сидели под деревом. Некоторые предлагали купить нам газировки и еды, но мы качали головой и утверждали, что не голодны – нас приучили ничего не брать у незнакомцев.

Ближе к вечеру брат полез на дерево, сорвался и упал на асфальт. Закричав, он протянул мне руку, запястье на которой опухало и темнело. Мы ахнули – перелом? Может, нужно нарушить мамин приказ и пойти в больницу, показать ей руку Мики? Может, нужна гипсовая повязка?

Однако мы никуда не пошли. Просто не смогли. Позже выяснится, что наша сестра выздоровеет, а запястье Мики не сломано, но в тот момент мы этого еще не знали. Мы испуганно прижались друг к дружке и остаток дня просидели так, почти не разговаривая.

Глава 4

Я выслушал сентенцию Мики о том, что обкрадываю себя, не испытывая предвкушения от путешествия, повесил трубку и задумался. О его словах. О словах Кэти. О словах моего литературного агента. О словах всех тех, кому я рассказывал о путешествии. Однако невзирая на разумные доводы и даже на то, что идея с путешествием принадлежала мне, я все равно не ощущал радостного волнения.

Нельзя сказать, что мои дни проходят в мрачном унынии. Откровенно говоря, я получаю глубокое удовлетворение от того, что делаю. Кэти права – я занимаюсь делами потому, что мне это нравится. Быть может, беда в том, что все мои силы уходят на выполнение трех обязанностей – отца, мужа и писателя, – а на все остальное просто не хватает времени? И пока все укладывается в эти рамки, я чувствую уверенность и даже преуспеваю. Но поскольку в пределах этих обязанностей почти ничего не меняется, мысль о том, чтобы расширить границы и сделать что-нибудь новое – попутешествовать, провести три недели с братом – кажется совершенно невозможной; более того, заставляет жалеть о сделанном выборе. На меня вдруг снизошло редкое в тот год туманных мыслей просветление, и я осознал, что слишком уж зациклился на своих обязанностях.

Да что я за человек такой, если меня не радует мысль о кругосветном путешествии?! И как это изменить? Ясно лишь одно – я не хочу вечно пребывать в подобном состоянии. Нужно как-то сбалансировать свою жизнь.

Разумеется, тысячи книг и ток-шоу предлагают способы наставить человека на путь истинный, и разномастные эксперты кричат о том, что знают верный ответ… Но я подсознательно жаждал выяснить все при помощи единственного в моей жизни человека, который пережил то же, что и я – моего брата.

Последние три года и Мика переживал нелегкие времена – в частности это касалось веры в Бога. Брат почти перестал молиться, с ним стало невозможно обсуждать религию. Кристина, его жена, несколько раз обсуждала это со мной – она была истой христианкой, как и Мика некогда, – и я начал осознавать, что мы с братом можем помочь друг другу. Я перестал думать о путешествии, как о поездке вокруг земного шара; для меня забрезжила возможность вновь осознать, кто я есть.

Детство вспоминалось мне безоблачным, словно его никогда не омрачали неприятности. А если неприятности и всплывали в памяти, то я гордился ими, как знаками почета. Опасности с годами превратились в комичные анекдоты, болезненные моменты стали милыми невинными историями. В прошлом, отвечая на вопрос о родителях, я называл их обычными и заурядными, как и все мое детство. Позже я начал понимать, что мои ответы, в целом правдивые, в чем-то были ложью. Однако пока у меня не появились дети, я не осознавал той ежедневной ноши, что ложилась на плечи родителей.

Родительство всегда сопряжено с тревогой. Отец и мать держали нас на длинном поводке, но все равно тревожились за нас. Воспитывать детей не легко, однако супружеская жизнь подчас еще труднее, и мои родители не стали исключением.

В начале 1972 года они пытались сохранить брак. Мы, дети, были еще слишком малы и не знали всех подробностей, однако заметили, что отец начал насвистывать. Незнакомые мелодии с возрастающими и падающими интонациями стали первым признаком его раздражения, который мы научились распознавать – нечто вроде «Предупреждения о повышенной боеготовности номер один». Иногда отец начинал с ворчанием ходить кругами, отказываясь с кем-либо разговаривать – это было «Предупреждение номер два». Когда он поджимал губы, мы диагностировали «Предупреждение номер три». Когда краснел – «Предупреждение номер четыре». Порой отцу удавалось предотвратить взрыв, но если он достигал состояния, которое мы называли «Предупреждение номер пять»: лицо перекашивалось, а кончик языка высовывался наружу, – то нам оставалось либо бежать, либо прятаться. Мы знали – сейчас он схватится за ремень, который в деле наказания заменил мухобойку.

Со временем отец все чаще начал впадать в подобное состояние. Я его не виню. В 1963 он был юным голодным студентом, недавно обзаведшимся женой, однако девять лет спустя он оставался все тем же голодным студентом, только ко всему прочему прибавилась забота о содержании семьи из пятерых человек. Из-за работы его обучение продвигалось черепашьими темпами, а попытка написать диссертацию вечером в гостиной, где играют трое детей, кого угодно могла свести с ума.

Зато мама по-прежнему души в нас не чаяла. Она обладала удивительной способностью забывать, как плохо мы себя вели, причем ее умение прощать зависело все от той же стойкости, которую она нам прививала. Как бы мы ни буянили, как бы далеко ни забредали от дома, ни у кого не возникало сомнений, кто тут главный. Если мама говорила быть дома к обеду, мы возвращались к обеду. Если требовала убраться в комнате, мы тут же бросались убираться. Если мы ошибались, она следила за тем, чтобы мы исправили ошибку. Если было нужно, она защищала нас яростно, как медведица своих медвежат. Когда учительница отшлепала Мику, мама ворвалась к ней в кабинет, волоча за собой Мику и меня.

– Если вы еще раз шлепнете моего сына, я позвоню в полицию, и вас арестуют! Не смейте прикасаться к моему ребенку!

Обратно мы с Микой шли важные, будто петухи. Выкуси, старая карга! Наша мама показала, кто тут главный!

– Мама, ты лучше всех! – гордо заявил Мика.

Мама обернулась и наставила на него палец.

– Я знаю, почему она тебя наказала! Ты это заслужил, и если ты еще хоть раз заговоришь с ней подобным образом, я тебя накажу так, что мало не покажется!

– Я понял, мам.

– Ты ведь знаешь, что я люблю тебя?

– Да, мам.

– Ты ведь знаешь, что я всегда вступлюсь за тебя?

– Да, мам.

– Но я все равно расстроена твоим поступком и накажу тебя.

И она наказала Мику. Однако недовольство мамы ранило нас сильнее. Мы не любили ее расстраивать.

* * *

Невзирая на постоянное напряжение, в котором пребывали родители, отцу по мере нашего взросления все больше нравилось проводить с нами время. Иногда он разрешал нам забираться к нему на колени, когда смотрел какой-нибудь ужастик по телевизору – он обожал фильмы ужасов, – и мы ценили подобные моменты, предвкушали их, будто излюбленное лакомство. Вскоре мы стали опытными экспертами в деле правильного убиения вампиров и оборотней в случае, если наша семья подверглась бы их нападению. Мы с Микой даже вырезали колышки из деревянных палочек от мороженого и хранили их под кроватью.

Иногда, в еще более редкие моменты покоя, отец играл для нас на гитаре. Мелодии лились свободно и уверенно из-под его пальцев, и однажды он удивил нас признанием, что некогда играл в музыкальной группе.

Нас это изрядно впечатлило. Значит, отец не только обладает магической силой, но и сам по себе невероятно крут! Этот второй факт затмил для нас первый. В конце концов, мы знали, что круты не только мы сами, но и наши родители. И вот мы получили этому подтверждение.

Нам нравилось представлять, как отец играет перед визжащей от восторга толпой – как на концерте «Битлз», который мы видели по телевизору. Мы долго обсуждали это с братом, однако отец лишь рассмеялся, когда мы спросили, как он отбивался от фанаток.

– Моя группа была не настолько популярной, – объяснил он.

Мы ему не поверили. Не может быть. Он был в музыкальной группе. Он профессионально играет и поет. И жил в Англии. Какие еще доказательства нужны? Мало-помалу мы убедили себя в том, что отец не только знал Пола Маккартни и Джона Леннона, но и немало поспособствовал их успеху.

Помимо просмотра ужастиков нашим любимым времяпровождением стало слушать игру отца. Как только он начинал настраивать гитару, мы бросали все дела, затихали и садились у его ног.

Отец не спешил, сначала добивался идеального звука, подкручивая колки. Он редко начинал петь сразу – наверное, стеснялся, – и предпочитал для начала наиграть две-три песни, иногда отбивая такт ногой. Его пальцы невероятно быстро порхали по струнам, будто ими управляла неведомая сила. Потом отец начинал петь, и мы восторженно внимали. Когда же он наконец начинал исполнять что-нибудь из репертуара «Битлз», мы с Микой и Даной обменивались многозначительными взглядами, словно говоря: «Вот видите!»

* * *

Должно быть, в ответ на растущую в семье напряженность – к тому времени родители ругались на все подряд темы, начиная с нехватки денег и заканчивая отстраненностью отца, – мама начала приходить к нам перед сном и лежать рядом с каждым из нас по очереди. Тогда я еще многого не понимал и считал это очередным способом выказать нам свою любовь. Теперь я думаю, что таким образом она пыталась хоть ненадолго расслабиться. Лежа рядом с нами, мама расспрашивала нас о том, как прошел день, и мы шепотом отвечали, делясь с ней всем, что приходило на ум. Мы говорили о Боге, школе или друзьях, а она изредка отвечала, но гораздо чаще просто слушала, позволяя нам перескакивать с одной темы на другую. Мама была теплая и мягкая, словно подушка, и в эти драгоценные мгновения рядом с ней мы ощущали себя как в раю.

Позже приходил отец и подтыкал нам одеяла. Он возвращался поздно, чаще всего мы в это время уже спали. Однако стоило лишь входной двери с тихим скрипом открыться и впустить свет из коридора, как я сразу же просыпался.

Порой я притворялся спящим – хотел увидеть, что отец станет делать. Он всегда делал одно и то же, неважно, спали мы или нет: подходил к кровати, ласково гладил спящего по голове и подтыкал одеяло. Затем молча стоял несколько минут и целовал в щеку. После рабочего дня отец обычно выглядел уставшим, а его подбородок был шершавым, как наждачка. Пахло от него «Олд спайсом» и сигаретами. Отец шептал каждому из нас: «Я люблю тебя», и только тогда день ощущался завершенным. Я засыпал, согревшийся и умиротворенный, и спал беспробудно всю ночь.

Видимо, родители поняли, что их ссоры сказываются на нас и в тот год мы увидели настоящее чудо, единственное за все наше детство.

Рано утром я проснулся от того, что сестра пихала меня в бок.

– Идем! Не представляешь, что я сейчас видела!

– Что там?

– Идем! Быстрее! Я уже разбудила Мику.

Потирая глаза, я вслед за братом и сестрой вышел из спальни. Вдруг они остановились. Мика обернулся, посмотрел на меня широко распахнутыми глазами и указал на кухонный стол.

Я посмотрел туда и заморгал. Посреди стола лежали два пластмассовых меча и пластмассовая корона. Абсолютно новые.

– Откуда они взялись? – спросил я.

– Что это значит? – подхватила Дана.

– Странно все это, сегодня не Рождество и не день рождения, – добавил Мика.

Мы выдвинули стулья, сели и уставились на игрушки. Разумеется, мы хотели потрогать их, но не тронули. Просто не смогли – так ошеломило нас их нежданное появление.

– Может, мама или папа купили подарок кому-нибудь из наших знакомых? – спросил я.

– Вряд ли, – ответил Мика.

– Может, они для нас? – предположила Дана.

– Не глупи. Родители не покупают детям вещи просто так, – тут же возразил Мика.

– Так и есть, Дана. Это одно из правил, – подтвердил я.

Игрушки лежали на столе соблазнительно близко. Вдруг они для нас? Нет, не может быть. Однако я не мог отвести глаз от меча. Его так легко взять… Моя рука поползла вперед.

– Не тронь! Мама и папа разозлятся, – предупредил Мика.

– А я думаю, что это для нас, – повторила Дана.

– Нет, – отрезал Мика.

Но смотрел он на игрушки. Дана тоже.

– Может, спросим маму и папу?

– Я не пойду, – сказал Мика. – Они спят. Ты ведь знаешь, как они сердятся, когда мы их будим.

– Я тоже не пойду. – Я покачал головой.

– Я пойду, – поднявшись из-за стола, сказала Дана.

Секундное колебание – и сестра вошла в спальню родителей.

– Какая она смелая, – восхитился Мика.

– Надеюсь, ее не слишком сильно накажут, – шепнул я.

Мы ждали криков, но их не последовало. Дана вышла из комнаты, закрыла дверь и подошла к нам.

– Они все еще спят? – спросил я.

Дана покачала головой.

– Нет, мама уже не спит. Она сказала, что эти игрушки для нас. Что их принес нам папа.

Какое-то время я удивленно смотрел на нее, не в силах поверить.

– Она так сказала?

– Да.

– И мы можем играть ими?

– Видимо, да.

– Ты уверена, Дана?

– Мама так сказала, – настойчиво повторила сестра.

Наши взгляды метнулись к столу, дрожащие руки потянулись к игрушкам. Меч оказался легким. Абсолютно новым. И я получил его просто так, без причины.

Дана взяла корону и осторожно надела ее. Мика взял второй меч, взмахнул им и улыбнулся.

– Пойдем играть на улицу! – воскликнул он.

– Во что будем играть? – спросила Дана.

– Ты будешь принцессой, а мы рыцарями. Мы будем защищать тебя!

– От чего?

– От драконов и плохих людей. Идем, поищем крепость!

– Может, сначала оденемся? Мы же до сих пор в пижамах!

– Потом оденемся! – нетерпеливо отмахнулся Мика. – Давайте сначала поиграем! И раз уж ты спросила маму и папу, то будешь отдавать нам приказы. А мы станем защищать тебя!

И мы пошли играть. Мы играли несколько часов, защищая сестру от зла. Мика и я убили бессчетное количество воображаемых чудовищ. Дана звала нас сэр Мика и сэр Ники, а мы спасли ее жизнь не меньше сотни раз. Однажды она уже чуть не умерла по-настоящему, и мы никогда больше этого не допустим.

Когда мы возвращались домой, сестра держала нас за руки.

– С моими рыцарями я всегда буду в безопасности. Я так люблю вас обоих! – говорила она.

Даже недели спустя она продолжала называть нас придуманными именами – и мы с Микой ощутили, что должны оберегать Дану так же, как наши родители. Спокойная и милая, она, в отличие от нас, жила в ладу с миром. Дана была нашей принцессой, и мы решили всегда заботиться о ней.

* * *

Шло время, и родители ссорились все чаще. Обычно это происходило по ночам, когда мы крепко спали. Их громкие голоса будили нас, и мы друг за другом – сначала Мика, потом Дана, а после них и я – садились в кроватях и слушали. Мы вздрагивали от каждого громкого возгласа и переглядывались, желая, чтобы это прекратилось, и родители снова были счастливы. Обычно ссора длилась час или больше. Мы время от времени смотрели на Мику, но эта сфера жизни была вне даже его понимания.

– Почему они ругаются? – удивлялась Дана.

– Не знаю, – отвечал Мика.

– Кто начал первым? – спрашивал я.

– Вряд ли взрослые ругаются таким образом. Наверное, они начинают вместе.

– Почему бы им не поцеловаться и перестать беситься? – спрашивала Дана.

– Не знаю.

– Может, помолимся?

Мика кивал, и мы молились и слушали, пытаясь понять, помогают ли наши молитвы. Иногда они помогали, иногда нет, но в конце концов мы снова ложились. Уставившись в потолок, мы разглядывали тени, ощущая страх гораздо более сильный, чем при просмотре отцовских ужастиков.

Глава 5

22–23 января,

г. Форт-Лодердейл, штат Флорида

Близился день отъезда, и мы с женой принялись покупать вещи, которые могут понадобиться в путешествии. По требованию ТСС, вещи следовало упаковать в один чемодан, и среди них обязательно должна быть одежда для разных сезонов. Легче сказать, чем сделать: сначала мы побываем в южном полушарии в разгар лета, и температура в Австралии будет выше сорока градусов, а завершим путешествие зимой, в Норвегии, в трехстах милях от Северного полярного круга.

Я взял предметы личной гигиены – большинство из них можно легко купить в США, но не в Камбодже или Эфиопии, где средний годовой доход не превышает пятьсот долларов. Я положил в чемодан три пары брюк, три футболки и шесть рубашек в придачу к нижнему белью и прочим мелочам, которые, как мне казалось, могли понадобиться. Также прихватил пару крепких кроссовок из кожи и гортекса.

Еще я взял напрокат спутниковый телефон, хотя меня предупредили, что связь не всегда будет стабильной – из-за удаленности, перепадов ландшафта и постоянного передвижения спутника. Я смогу звонить Кэти, однако из-за регулярной смены часовых поясов и перелетов связь вряд ли будет надежной. В чемодане и ручной сумке даже осталось немного свободного места – для сувениров.

Работы не стало меньше: роман, который я уже должен был дописать, едва подошел к середине, и я не знал, как его продолжить. Я так много думал об этом, что не мог спать, и пообещал Кэт на время его отложить. Однако все же положил в сумку ноутбук – на случай, если передумаю.

Оставшуюся до поездки неделю я старался как можно больше времени проводить с детьми. Вечером перед отъездом Кэт и я на прощание поужинали в ресторане, и на следующий день она проводила меня в аэропорт. Хотя путешествие должно было начаться двадцать четвертого января, в пятницу, мы с братом вылетали в Форт-Лодердейл двумя днями раньше и собирались встретиться в местном аэропорту.

– Ну вот и все, – сказал я, пытаясь ощутить воодушевление от предстоящего путешествия. Я осознавал необходимость этой поездки, но уезжать все равно не хотел. Эта двойственность даже успела стать привычной.

– Ты все взял? – волновалась Кэти. – Паспорт, телефон, деньги…

– Все.

Она кивнула.

– Отдохни хорошенько.

– Я постараюсь.

– Нет, ты просто расслабься и хорошо проведи время.

Я обнял ее.

– Я люблю тебя, Кэт.

– Я тоже тебя люблю.

– Целуй детей за меня каждую ночь.

– Обязательно.

– Постарайся не перенапрягаться.

Кэт засмеялась – видимо, собиралась сказать мне то же самое.

– С тебя причитается. Ты не представляешь, сколько будешь мне за это должен!

– Знаю. Чувствую, несколько месяцев мне придется закрывать глаза на расходы с кредитной карты.

– Не месяцев, а лет. Или даже десятилетий.

Мы поцеловались на прощание. Во время полета я думал о том, как мне повезло с женой. О путешествии я не думал вообще.

Два часа спустя самолет сел в солнечном Форт-Лодердейле. Я получил чемодан, позвонил Кэт и опустился на скамью в багажном терминале аэропорта, дожидаться брата.

Он появился через полчаса. Высокий и светловолосый, брат выделялся в толпе. Заметив меня, Мика замахал обеими руками над головой. Я знал, что сейчас будет, и поежился.

– Брат мой Ники! Я наконец прибыл, праздник можно начинать! – прогремел голос брата.

Прохожие принялись удивленно озираться. Их взгляды остановились на мне.

– Мой брат нечасто выбирается из дома, – пробормотал я.

И вот мы уже обнимаемся с ним посреди образовавшегося в толпе пустого пятачка.

– Смотрю, ты в хорошем настроении, Мика.

– Выпил пару коктейлей в самолете, чтобы создать подходящий настрой. Не верится, что мы все-таки едем. Через два дня начнется наше приключение. – Он положил руку мне на плечо. – Ну как, ты уже предвкушаешь его?

– Конечно.

– Ничего подобного. Предвкушение выглядит так. – Он указал на себя. – А ты не выглядишь взволнованным.

– Я не демонстрирую.

Мика закатил глаза и сменил тему.

– Как долетел?

– Нормально. А ты?

– Потрясающе! Сидел рядом с милой парой, рассказывал им о путешествии. Они не поверили. Ты уже звонил Кэт?

Я кивнул.

– Да, несколько минут назад. Не хочешь позвонить Кристине?

– Чуть позже. Сейчас я хочу немного пройтись, размяться после полета. Нужно быть в форме, следующие несколько недель мне предстоит много ходить.

– Да неужели?

– Разве я не говорил? – Он повысил голос и почти прокричал: – Я собираюсь в кругосветное путешествие со своим братом!

Люди отодвинулась еще дальше, некоторые смотрели на нас с опаской.

– Есть хочешь? – спросил Мика.

– Немного.

– А я умираю с голоду. Может, перекусим после того, как забросим багаж в гостиницу?

– Давай.

Багажная карусель наконец пришла в движение, и я принялся высматривать чемодан брата.

– Вон тот, красный, – подсказал Мика.

Такой громадины я еще не видел. Чемодан был прямо-таки гигантским – раза в два больше моего, он едва ли не трещал по швам. Мика вцепился в него обеими руками, поднял, крякнув от натуги, и опустил на пол. Чемодан будто бы стал еще шире.

– Все, я готов. Идем.

– Ты точно ничего не забыл дома?

– Я взял все, что мне нужно.

Я посмотрел на чемодан.

– Он выглядит так, будто ты сунул туда козу или овцу.

– Видишь ли, сколько ни возьми вещей в путешествие – все будет мало.

– Мне всегда казалось, что верно обратное.

– Нет, это всего лишь выдумка авиакомпаний. – Мика подмигнул мне. – Не верь в нее. А если тебе чего-нибудь вдруг не хватит во время путешествия – не беспокойся, я с тобой поделюсь.

* * *

Мы выбрали ресторанчик в центре Форт-Лодердейла и пообедали снаружи, наблюдая за прохожими. Вдруг во время веселой болтовни Мика замолчал. Откинувшись на спинку стула, он искоса посмотрел на меня и спросил:

– Ты что, до сих пор еще не настроился на нужный лад?

– Почти настроился.

– А ты не думал, что у тебя может быть депрессия?

– У меня нет депрессии. Я просто занят.

– В нашем роду это не редкость. Кое-кто из наших родственников страдает от депрессии.

– Я не страдаю от депрессии.

– Они лечатся. Тебе бы тоже не мешало.

– Мне не нужно лечение.

– Нехорошо отрицать очевидное, Ники.

– Я не отрицаю.

– Нет, отрицаешь.

– Тебе говорили, что ты зануда?

– Ага, Кристина иногда говорит.

– Умная женщина.

– Да. Но ее здесь нет, и речь идет о тебе. Так почему ты впал в депрессию, братишка? Ты не радуешься предстоящему путешествию, хотя мы уже вот-вот отправимся. Поговори со мной. Давай я побуду твоим мозгоправом.

– У меня нет депрессии. Повторяю, я просто погряз в делах. Ты не представляешь, как я был занят. Сейчас… сейчас неподходящее время для путешествий.

– Неправда. – Мика покачал головой. – Ты предпочитаешь плыть по течению, а секрет в том, чтобы плыть туда, куда нужно тебе. Нужно жить так, как хочешь.

– Ты всегда так говоришь.

– И это правда! Вот ты, например, не можешь расслабиться только потому, что просрочил все свои дедлайны и хочешь наверстать упущенное, правильно?

– Да.

– А что случится, если ты не успеешь до дедлайна? Тебя уволят?

– Нет, но…

– Но тебе кажется, что случится что-то плохое, – закончил Мика за меня. – Иными словами, ты делаешь выбор. И если это твой выбор, то прими его, но не позволяй довлеть над собой. Точно так же ты можешь сделать выбор – и начать радоваться путешествию. Все зависит от тебя.

Я отвел взгляд и покачал головой.

– Не все можно выбрать. Иногда жизнь ставит тебе подножку.

– Думаешь, я этого не знаю? К твоему сведению, путешествие обещает быть грандиозным. Вот увидишь – в итоге ты будешь рад, что поехал. И поблагодаришь меня за то, что я взял тебя с собой.

– Вообще-то это я тебя позвал.

– Точно. Ну так будь хорошим хозяином и не порти мне кайф. – Мика повернулся и подозвал официантку. – Этому парню нужен коктейль!

Я невольно рассмеялся.

То ли беседа с братом меня взбодрила, то ли коктейль, однако путешествие начало вызывать у меня интерес. Мне стало неважно, есть ли у меня лишнее время – хорошее настроение Мики оказалось заразительным. Впрочем, он всегда так на меня действует. Уверенность и беззаботность Мики делает его душой компании – он был свидетелем на шести свадьбах. Подумать только, на шести!

На следующий день мы пошли в офис ТСС, чтобы отметиться о приезде. Мы подписали документы, отдали паспорта и получили багажные номерки – большие, розовые и пронумерованные: команда ТСС легко сможет подсчитать каждую сумку. Несомненным плюсом, как мы узнали позже, являлось то, что ТСС сама забирает багаж. Нам нужно только в определенное время вынести его из номера.

В полдень мы отдохнули у бассейна, а вечером пришли на вечеринку, где познакомились с будущими попутчиками.

В путешествие ехали восемьдесят шесть человек, большинство из них оказались гораздо старше Мики или меня. Мы начали постепенно знакомиться с ними и в конце концов перешли в зал для торжеств, где были накрыты столы. Пока все ели, нам представили команду ТСС, большая часть которой поедет с нами во избежание накладок, а также нескольких приглашенных лекторов и Джилл Ханну, врача.

Она была старше нас на несколько лет, всегда охотно улыбалась и в конце путешествия стала нам добрым другом. Будто предчувствуя это, сейчас она села за наш столик.

– Что-нибудь посоветуете? – спросил я.

– Не ешьте овощи или зелень, даже в приличной гостинице.

– Они могут быть напичканы удобрениями или немытыми?

– Нет, просто их моют в местной воде, а она может оказаться недостаточно чистой.

– Что-нибудь еще?

– После чистки зубов не полощите рот водой из-под крана. Соблюдайте эти предосторожности, и все будет хорошо. Я расскажу о них и остальной группе, но чуть позже, когда придет моя очередь выступать. Но вот увидите – половина группы пропустит мои предостережения мимо ушей и заболеет. А заболеть во время такого путешествия… уж поверьте, совсем невесело. – Ее взгляд перебежал с Мики на меня и обратно. – Вы братья? Близнецы? – уточнила она после нашего кивка.

Нас довольно часто принимают за близнецов.

– Нет. – Я покачал головой.

– Вы старший?

– Нет, старше он. – Я поморщился.

Мика с довольным видом откинулся на спинку стула. Он наслаждался тем, что почти все, кто видел нас вместе, считали его младшим.

– Я всегда советую ему лучше ухаживать за собой.

Женщина улыбнулась.

– Вы женаты?

– Да, оба, – ответил я.

– Почему вы поехали друг с другом, а не с женами?

Мы объяснили насчет детей и показали фотографии наших семей.

– Это замечательно, что вы едете вдвоем, – сказала она наконец. – Братья нечасто так близки, как следовало бы. Вы всегда с таким теплом относитесь друг к другу?

– Не всегда, – поколебавшись, признался я.

* * *

В 1973 году, в середине учебного года, мы переехали в Гранд-Айленд. Точнее, переехали все, кроме отца – мама объяснила, что ему нужно завершить диссертацию. Мы поселились в небольшом доме на две семьи недалеко от ее родителей. Отец и впрямь дописал в тот год диссертацию, но на самом деле они с мамой расстались. Мы узнали правду очень нескоро.

Гранд-Айленд, маленький сонный городок, находился посреди штата Небраска и сильно отличался от Лос-Анджелеса. Дома разделяли огромные лужайки, а наши бабушка и дедушка жили напротив начальной школы. В отличие от остальных школ, в которых мы учились, в начальной школе имени Гейтса имелись огромные стадионы и бейсбольные площадки. Недалеко находились железнодорожные пути, по которым то и дело ходили поезда.

Вскоре мы с братом уже раскладывали на рельсы мелкие монетки, чтобы их сплющило поездом. Впрочем, в Гранд-Айленде было не так много объектов для обследования и меньше возможностей попасть в беду, чем в Лос-Анджелесе: ни пустых, пострадавших от пожара домов, чтобы сделать из них крепость; ни мостов для лазанья; и даже местные во́роны не нападали на нас. Здесь мама стала работать помощницей оптометриста – специалиста по подбору очков, – и после школы мы шли к бабушке с дедушкой. Бабушка кормила нас самым лучшим полдником в мире: шоколадным напитком и гренками с корицей, а потом мы играли во дворе или спускались в подвал, где дядя Джо хранил модельки самолетов. Их было больше сотни, включая «Спитфайр» и японский «Зеро», и дядя собирался однажды передать их в музей. Самолетики были раскрашены с исключительной достоверностью, и, хотя нам не разрешалось их трогать, мы часами могли любоваться ими.

Менять школу в середине учебного года всегда трудно, и первые несколько недель мы с братом после уроков проводили время вместе, как бывало в Лос-Анджелесе. Мы катались на велосипеде в парках, где нередко сталкивались с играющими детьми, некоторые из которых были нашими одноклассниками. Месяц спустя они катались там на санках с горок.

К этому времени разница в нашей внешности стала заметнее. Мика был выше, сильнее и мускулистее меня и ничего не боялся. Он воспринял переезд как очередное приключение, с легкостью заводил друзей и вел себя с уверенностью, которая мне и не снилась. Я же постоянно чего-нибудь боялся. Боялся попасть в беду. Боялся получить плохие оценки. Боялся, что другие подумают обо мне плохо. Боялся сделать что-нибудь неправильно. Боялся общаться с «не теми» детьми. И хотя я тоже завел новых друзей, мне пришлось долго привыкать к новому окружению.

Зима сменилась весной, и Мика начал все меньше и меньше нуждаться в моем обществе, а когда я увязывался за ним, относился ко мне как к обузе. Он сдружился с Куртом Гриммингером, мальчишкой из его класса, чья семья жила на ферме за городом. Мика почти каждый день ходил туда, и они с Куртом часами играли: боролись в амбаре, ездили на тракторах и лошадях, стреляли в свиней и коров из пневматического пистолета. Позже, за ужином, Мика развлекал нас захватывающими историями. Трудно было удержаться от зависти – мои скромные развлечения не шли ни в какое сравнение с его времяпровождением.

Примерно в то же время мы впервые подрались. Не помню, с чего началась ссора: слово за слово, и дело дошло до кулаков. Мика ударил меня в живот, и я задохнулся. Он повалил меня на пол, сел сверху и принялся молотить кулаками. Я не мог защититься и покорно сносил удары.

Мама вскрикнула и, сдернув Мику с меня, сильно его отшлепала. Я с трудом встал, мама взяла меня за плечи и спросила:

– Что случилось?

– Он ненавидит меня!

Я испытывал одновременно боль и унижение и, когда мама попыталась утешить меня, стряхнул ее руку.

– Отстань! – крикнул я и убежал.

Я не понимал, куда бегу, я лишь не хотел ни с кем говорить, не хотел никого видеть, не хотел быть маленьким, не хотел жить в Небраске, не хотел ничьей жалости… Я хотел, чтобы все было как раньше, и бежал, бежал, бежал, будто надеялся повернуть время вспять.

Очнулся я у железнодорожных путей. Я сел под дерево и принялся смотреть на поезда. Они всегда ходили по расписанию, ровно через час, и я решил, что буду сидеть здесь, пока не пройдут два поезда. Но когда они прошли, я их даже не заметил – уронив лицо в ладони, я судорожно рыдал и страстно желал, чтобы этой драки не было. Впервые я плакал так сильно.

* * *

Когда я вошел в дом, уже стемнело и все сидели за столом, но мама поняла, что я не голоден, и кивком разрешила мне сразу пойти в мою спальню. Точнее, в нашу спальню – мы по-прежнему ночевали в ней втроем. Я лег на кровать и уставился в потолок.

Мой гнев стих, и я ощущал растерянность. Я говорил себе, что хочу побыть один и самостоятельно разобраться в своих чувствах, и вместе с тем мне хотелось видеть маму. Подобно большинству детей я верил, что внимание неким образом равнозначно любви. Из нас троих мне меньше всего доставалось внимания, а значит, и любви. С Микой всегда обращались как со взрослым, а поскольку он первым пошел, заговорил и начал попадать в неприятности, ему и доставалось внимание, положенное первым в очереди. Наша сестра, как самая младшая и к тому же девочка, имела двойные привилегии. Она проводила с мамой больше времени, чем я или Мика, выполняла меньше обязанностей, редко попадала в неприятные истории, а еще имела больше обуви. Мотивировалось это все одной фразой: «Она ведь девочка».

Все чаще я начинал чувствовать себя одиноко.

Меньше, чем через час, когда я уже откровенно жалел себя, раздался стук в дверь.

– Входи, – сказал я и сел на кровати. Мне стало интересно, что скажет мама. Однако когда дверь открылась, в комнату вошла не мама, а Дана.

– Привет.

– Привет, а мама придет? – ответил я, заглядывая ей за плечо.

– Не знаю. Она послала меня спросить, не голоден ли ты.

– Нет, – солгал я.

Сестра подошла и села на кровать. Ее длинные светлые волосы были разделены пробором посредине, белая кожа пестрела веснушками – Дана походила на Джен Брейди из сериала «Семейка Брейди».

– Живот болит?

– Нет.

– Ты еще злишься на Мику?

– Нет. Мне теперь на него наплевать.

– Ого.

– Он ведь на меня внимания не обращает, так?

– Так.

– И мама тоже.

– Нет, мама тебя любит.

– Она волновалась обо мне, когда я убежал?

– Нет, она знала, что с тобой ничего не случится. Но она тебя любит.

Мои плечи опустились.

– Никто меня не любит.

– Я тебя люблю.

Я был не в настроении слушать сестру.

– Вот уж спасибо.

– Но я не за этим пришла. То есть, я не это хотела тебе сказать.

– Я же сказал, что не хочу есть!

– И не это тоже.

– Тогда зачем ты пришла?

Она обняла меня за плечи.

– Я пришла сказать, что буду рада стать твоим лучшим другом, раз уж Мика больше не хочет с тобой дружить.

– Мне не нужен друг.

– Как скажешь.

Я со вздохом обвел взглядом комнату.

– Хочешь поиграть в «Джонни Веста»?

– Да! – Сестра улыбнулась.

* * *

Следующие два месяца Мика играл со своими друзьями, а я проводили время с Даной, хотя это было не так увлекательно, как с Микой. Дана не хотела прыгать с деревьев, зато с ней было удивительно легко ладить. Иной раз я бывал с ней слишком груб, и она плакала, а я просил не рассказывать об этом маме. Но она все равно рассказывала. Дана говорила маме обо всем, и пусть она не хотела навлечь на меня неприятности, мне все равно приходилось выполнять дополнительную работу по дому под хмурым взглядом мамы.

Без отца и его угрозы постоянной «повышенной боеготовности» мой брат начал пробовать на прочность границы дозволенного. Он задерживался дольше допустимого, чаще дразнил меня, перечил маме и вообще в девять лет начал себя вести как самый настоящий подросток.

Маме приходилось нелегко. Ей тогда было тридцать лет, она работала целый день и не нуждалась в дополнительных неприятностях от нашей троицы – хватало постоянных и допустимых. Она стала строже к Мике, а тот начал вести себя еще хуже, однако в девять лет он, конечно, не мог противостоять маме. Она пользовалась политикой кнута и пряника умело, как самурай своим мечом. Она могла сказать: «Я тебя родила, и уж будь уверен, смогу и прибить», а вскоре смягчиться и распахнуть руки для объятий.

Ее взгляды на родственные отношения тоже не поменялись. Маме нравилось, что я и Дана теперь больше общаемся, но вот изменившиеся отношения между мной и Микой ее не радовали. Некоторые родители сочли бы соперничество братьев преходящим явлением и оставили все как есть; только мама не собиралась с ним мириться.

– Вы трое родня, так что ведите себя хорошо, – твердила она. Или: – Друзья приходят и уходят, а братья и сестры всегда остаются.

Мы с Микой ее слушали и, может, даже подсознательно понимали, однако продолжали ссориться, драться и идти каждый своим путем.

Однажды вечером, когда мы готовились ко сну, мама вошла в нашу спальню. Этим днем мы с Микой снова подрались, когда я случайно уронил его велосипед. Мама за ужином ничего не сказала о нашей драке, и я решил, что на этот раз она предпочла не обращать на нее внимания. Она, как всегда, помолилась вместе с нами, потом потушила свет и села рядом с Микой, который свернулся калачиком под одеялом. Они довольно долго шептались, дразня мое любопытство, а потом мама, к моему удивлению, подошла и подсела ко мне.

Наклонившись, она погладила меня по голове, ласково улыбнулась и шепнула:

– Скажи мне три хороших поступка, которые Дана совершила сегодня по отношению к тебе. Любых, больших или маленьких.

– Она играла со мной, разрешила посмотреть мое любимое шоу по телевизору и помогла помыть мои игрушки.

Мама улыбнулась.

– А теперь скажи три хороших поступка Мики по отношению к тебе.

Это оказалось сложнее.

– Сегодня он не сделал мне ничего хорошего.

– Подумай получше.

– Он весь день был гадким.

– Разве он не пошел с тобой в школу?

– Пошел.

– Вот, видишь. Один хороший поступок уже есть. Подумай еще о двух.

– Когда я уронил его велосипед, Мика ударил меня не так сильно, как мог.

Мама сомневалась, что этот поступок такой уж хороший, но все-таки кивнула.

– Второй.

– Еще… – Я умолк. Сказать было больше нечего, абсолютно нечего.

Я долго собирался с мыслями и в конце концов что-то соврал, но мама приняла мой ответ и поцеловала меня, прежде чем отойти к Дане. Сестра справилась с ответами за десять секунд, и мама тихо вышла из спальни.

Я повернулся на бок и закрыл глаза, но тут внезапно раздался голос Мики.

– Ники?

– Что?

– Прости, что стукнул тебя сегодня.

– Ладно. А ты прости, что я уронил твой велосипед.

Мы помолчали, и тут в разговор вклинилась Дана:

– Ну как, теперь вам лучше?

Ночь за ночью мама спрашивала нас о трех хороших поступках, и мы каждый раз ухитрялись что-нибудь вспомнить.

К моему удивлению, мы с Микой стали все меньше и меньше ссориться. Возможно, нам было слишком трудно придумывать хорошие поступки, и в конце концов оказалось гораздо проще не только быть добрее, но и замечать, когда окружающие к тебе добры.

Учебный год завершился, я окончил второй класс, Мика – третий. В июне дедушка решил перекрыть крышу, а мы с Микой должны были помочь ему. Наши познания в кровельном деле и умение обращаться с инструментами можно было выразить одним словом – «э-э?». Но это не могло нас остановить – ведь нас ждало нечто новое, еще одно приключение, и следующие две недели мы постигали искусство забивания гвоздей, а наши ладони от молотка покрывались мозолями.

Приходилось работать на ужасной жаре – температура была под сорок градусов, стояла невыносимая духота. Мы сидели на горячей крыше, и нас время от времени подташнивало. Дедушка не возражал, чтобы мы работали у самого края крыши, а мы тем более.

За две недели я не только не покалечился, но еще и заработал семь долларов. Брату повезло меньше. Однажды в полдень, во время перерыва, он решил передвинуть мешавшую ходить лестницу. Он не знал, что на верхней ступеньке лежит кровельный резак – острый, тяжелый и похожий на ножницы инструмент. Мика шевельнул лестницу, резак рухнул вниз и задел его лоб. Хлынула кровь, на крик брата прибежал дедушка.

– Порез довольно глубокий, – мрачно сказал он. – Надо промыть. Сейчас включу шланг…

Это была единственная медицинская помощь, Мику не повезли ни к врачу, ни в больницу, он даже не отдыхал в тот день. Я смотрел на стекающую с Мики розовую воду и радовался, что у брата такой же толстый череп, как у меня.

* * *

К началу нового учебного года я привык к Небраске. Я отлично учился и подружился с некоторыми одноклассниками. После уроков мы играли с ними в футбол. Но когда летняя жара сменилась осенней прохладой, наша жизнь вновь радикально изменилась.

– Мы возвращаемся в Калифорнию. Уедем за пару недель до Рождества, – однажды за ужином сообщила мама.

Родители помирились, хотя в то время мы и не знали, что они расставались; отец начал преподавать менеджмент в Государственном университете Калифорнии в Сакраменто.

Наша жизнь в Небраске закончилась так же внезапно, как началась.

Глава 6

24–25 января,

Якса и Тикаль, Гватемала

В пятницу утром мы с Микой приземлились в Гватемале и вышли в мир, полностью отличающийся от того, из которого прибыли.

Пройдя таможню, наша группа села в поезд и поехала в Пете́н. За окном мелькали деревушки и ветхие домишки, которые, казалось, были слеплены из случайно подобранных вещей и материалов. Мы словно вернулись назад во времени, и я попытался представить, что подумали испанские конкистадоры, когда увидели эту землю. Они первыми обнаружили руины некогда процветавшей цивилизации, чьи большие города имели храмы высотой с современное двадцатиэтажное здание.

Я с детства интересуюсь майя и знаю, что они достигли интеллектуального развития, не сравнимого ни с кем в Новом Свете. В свой Золотой век, длившийся с 300 по 900 год н. э., цивилизация майя занимала территорию полуострова Юкатан, южную Мексику, Белиз, Гватемалу, часть Гондураса и Сальвадор. Их культура достигла расцвета среди джунглей и болот гватемальского Петена, где они построили города Якса́ и Тика́ль.

Цивилизация контрастов: наряду с жестокими культами, включавшими в себя человеческие жертвоприношения, майя за тысячу лет до европейцев имели представление о нуле и умели считать до сотен миллионов. Их математические познания позволяли создавать карты созвездий, точно предсказывать лунные затмения и разработать годовой календарь, состоящий из трехсот шестидесяти пяти дней, хотя, по имеющимся данным, майя так и не изобрели колеса.

Нас привезли в биосферный заповедник майя – большой парк с руинами, находящийся в Петене. Мы пообедали у озера и продолжили знакомиться со спутниками, большинство из которых путешествовали гораздо чаще Мики или меня. Через час мы выехали в Яксу.

Якса – это название лагуны и побережья рядом с ней, где полторы тысячи лет назад среди джунглей находился город. Некогда Якса был третьим по величине городом в империи майя и располагался милях в двадцати от Тикаля, самого большого и важного в церемониальном смысле города. Однако сейчас в Яксе мы увидели только деревья да вьющиеся меж холмов пыльные тропинки. Где-то среди густой листвы кричали обезьяны.

Гид начал рассказывать о городе и культуре майя, махая рукой в разных направлениях. Я посмотрел на Мику, брат пожал плечами. Когда гид поинтересовался, нет ли у кого-нибудь вопросов, я спросил:

– Когда мы уже попадем туда? В Яксу, я имею в виду.

– Мы уже в Яксе.

– Но где же здания?

Гид указал на окружающие нас холмы.

– Вокруг нас. Это не холмы, под каждым из них находится дом или храм.

Мы узнали, что деревья в этой части джунглей меняют листья трижды в год. Гниющие листья со временем разлагаются и смешиваются с землей, из нее прорастают травы, а потом и деревья. Они растут, матереют и умирают, уступая место новым деревьям. Здания поглотили джунгли, что неудивительно – город обезлюдел тысячу лет назад, а это три тысячи плотных слоев листвы и дерна. Джунгли беспрепятственно разрастались, понятно теперь, почему мы не увидели бы ничего похожего на город.

Впрочем, все оказалось не совсем так. Часть Яксы была восстановлена археологами примерно восемьдесят лет назад, почти так же, как сейчас восстанавливают Тикаль: срубая деревья и выкапывая из-под земли дома и храмы. Но дожди медленно уничтожали новообретенные здания, а из-за нехватки денег реставрировать их было невозможно, и правительство страны решило финансовый вопрос в пользу Тикаля, позволив джунглям вновь поглотить Яксу.

Мика с по-детски удивленным лицом принялся оглядываться по сторонам.

– Неужели эти заросли возникли всего за восемьдесят лет? – спросил он меня. – В те года еще наши бабушка с дедушкой жили.

– Невероятно.

– Интересно, как здесь все будет выглядеть восемьсот лет спустя.

– Наверное, так же, как сейчас, – предположил я. – Только холмы станут больше.

– Скорее всего, да. – Мика прищурился, пытаясь что-нибудь разглядеть сквозь лесную чащу. – И как только нашли это место? Я хочу сказать – увидев земляной бугор, я ведь не стану думать, что под ним может быть пирамида.

Я обнял его за плечи.

– Вот поэтому ты не археолог.

Гид повел нас по тропе, продолжая рассказывать о городе. Мика и я плелись за группой, глазея по сторонам. Мика внезапно потер ладонью о ладонь – он всегда так делает, когда волнуется.

– Ник, подумать только – мы здесь! В заброшенном городе майя, в джунглях Гватемалы! А шесть часов назад мы ели пончики со сливочным сыром в Форт-Лодердейле!

– Не верится, правда?

– Да. И вот еще что… – Он обвел рукой вокруг себя. – Никогда бы не подумал, что куча земли сможет меня так заинтересовать!

Несколько минут спустя мы вышли на то, что раньше было площадью. Перед нами стоял один из полностью выкопанных храмов, и впервые с момента прилета нас покинуло ощущение нереальности происходящего. Черно-серая трапеция храма уходила ввысь на сотню футов. Гид сообщил, что храм был покинут примерно в 900 году нашей эры, за шестьсот лет до Колумба. Почти столько же лет разделяет Колумба и нас. Потрясающе! По сравнению с этими историческими метаморфозами, расцветами и падениями цивилизаций мои ежедневные заботы вдруг показались микроскопически мелкими.

Брат тоже с интересом изучал храм, хотя его мысли отличались от моих.

– Посмотри, какой он высокий! Хочу залезть на него!

Гид разрешил, и мы принялись взбираться на храм. С другой стороны здания стояли шаткие подмостки из трухлявых досок, перетянутые гнилой веревкой. Мы с Микой раньше всех добрались до вершины храма, и первые несколько минут он принадлежал только нам.

На горизонте клубились черные тучи, а под нами голубела лагуна и зеленели джунгли, простираясь на тридцать миль во все стороны. Густые кроны скрывали землю, виднелись лишь несколько верхушек пирамид. Наверху царила тишина, прерываемая только нашим шумным дыханием, – мы запыхались, пока лезли сюда. Склоны пирамиды круто уходили вниз, и стоя у края, я испытывал головокружение, но с наших губ не сходила улыбка – несколько часов назад мы выехали в путешествие всей нашей жизни, и вот стоим практически на вершине мира, в месте, которое всегда хотели увидеть.

– Сфотографируй меня, – внезапно попросил Мика. – Кристине это должно понравиться.

– Если бы она поехала с нами, думаешь, полезла бы сюда?

– Ни за что. Она не любит высоту. Она осталась бы с теми, кто не полез. А Кэти?

– Она тоже не любит высоту, но она бы поднялась сюда. Хотя не стала бы подходить близко к краю.

Мы сфотографировали друг друга, потом сделали еще несколько снимков пейзажей. Еще какое-то время мы восторженно осматривались, а потом я достал из рюкзака спутниковый телефон.

– Позвоню Кэт, – пояснил я, ощущая потребность разделить с ней эти мгновения.

Я набрал ее номер, раздались гудки. Удивительно – я звоню из затерянного мира! Когда Кэти ответила, я первым делом выпалил:

– Я стою на вершине храма майя, посреди джунглей!

– Вот это да! – восторженно ахнула Кэти.

Я восхищенно огляделся.

– Здесь невероятно. И стало бы еще лучше, будь ты сейчас рядом со мной.

– Я по тебе тоже скучаю, – вздохнула она.

Когда я нажал отбой, Мика попросил у меня телефон – позвонить Кристине. Увы, ее не оказалось дома, и он раздосадованно сбросил вызов, оставив сообщение на автоответчике.

Миг спустя появились остальные путешественники, и наше уединение закончилось.

* * *

Вечером в гостинице состоялся фуршет, перешедший в ужин по системе «шведский стол». Несмотря на предупреждение насчет салатов и овощей, многие все равно их ели. И подтверждая предсказание врача, через несколько дней около десяти человек заболели. Некоторым из них нездоровилось до самого конца путешествия.

Мы сидели за столиком с Бобом и Кейт Девлин, которые поочередно жили то в Коннектикуте, то в Нью-Йорке. С ними было легко общаться. Они сказали, что мы напоминаем им сыновей, которые были примерно нашего возраста. Мы тоже отметили их сходство с нашими родными.

– Тебе не кажется, что Кейт похожа на нашу маму? – спросил Мика, когда мы шли в номер.

– И впрямь, – согласился я, удивленный схожестью наших мыслей.

Погрузившись в раздумья, остаток ночи мы почти не разговаривали.

* * *

Тикаль был культурным центром цивилизации майя, и ЮНЕСКО внесла его в список всемирного культурного наследия. Открытия, раскопки и реставрации велись здесь десятилетиями.

Некогда вокруг Тикаля жили сотни тысяч человек. Город кормил их и предоставлял защиту, однако в конце десятого века цивилизация почему-то начала угасать. Выдвигалось множество теорий: перенаселение, войны, вырождение правящего класса, засуха, голод, истощение почвы, а то и обычное недовольство правителями, которые заставляли людей совершать набеги на другие племена. Неизвестно, что стало причиной, но через несколько поколений жители Тикаля окончательно оставили город. Расцвет и внезапный упадок цивилизации майя до сих пор считается одной из величайших мировых загадок.

Развалины Тикаля включают в себя около трехсот зданий: дворцы, храмы, помосты, площадки для игры в мяч, площади и террасы… Они были построены в течение шестисот лет – некоторые строения смотрелись гораздо старше остальных, было заметно, как менялась архитектура, и это помогало археологам точнее датировать остальные постройки майя в Центральной Америке и Мексике.

Моего брата заинтересовали жертвенные камни, на которых убивали людей в качестве подношения богам. Пока наш гид гордо рассказывал об исторических и культурных значениях камней, Мика шепнул мне:

– Пусть кто-нибудь сделает снимок: я лежу на камне, а ты собираешься меня заколоть. Круто будет, правда?

Жутковатая задумка, но я неохотно согласился. Я передал фотоаппарат одному из туристов, и мы с Микой приняли требуемые позы. Гид замахал руками и бросился к нам.

– Нет, нет! – покраснев, закричал он. – Нельзя ложиться на эти камни и фотографироваться! Они имеют большое религиозное значение!

– Знаю, поэтому я и хочу сфотографироваться, – ответил Мика.

– Нельзя!

– Всего одну фотографию.

– Нет!

– Да ладно, всего одну. – Мика подмигнул гиду. – Мы никому не скажем.

Я засмеялся, но гид смотрел сердито. Подобно большинству живущих в округе гватемальцев, он был майя и наверняка решил, что мы хотим оскорбить его или его народ. Не дождавшись от гида улыбки, Мика неохотно слез с камня. Мы пошли за группой, и я покачал головой.

– Откуда у тебя только берутся такие идеи?

Мика засмеялся.

– Ему она не особо понравилась, да?

Я покачал головой.

– Он рассердился. Да и остальные, кто устроил этот тур, тоже. Ты оскорбляешь их культурное наследие. Из-за тебя у нас могут быть неприятности.

– Да что тут такого? Они уже и забыли.

Как же. Через час к нам и подошла одна из сотрудниц ТСС. Она была лет на десять старше нас, работала на разных турах и неплохо разбиралась в людях.

– Вы двое, похоже, еще доставите нам неприятностей.

* * *

Мы шли по главной улице Тикаля, разглядывали руины дворца, а над нашими головами верещали обезьяны. Затем мы ступили на главную площадь. По обеим ее сторонам высились одни из самых фотографируемых пирамид майя. На первую залезать было нельзя, а на вторую нам позволили взобраться.

Вид с вершины открывался такой, что дух захватывало. Мика наконец-то дозвонился до Кристины; когда он закончил разговор, мы сели на краю, свесив ноги. Внизу, в нескольких сотнях футов, по площади ходили туристы из нашей группы. Мало кто захотел лезть сюда, так что мы были предоставлены самим себе.

– Как Кристина? – спросил я.

– Все хорошо. Говорит, что скучает по мне.

– А как дела на домашнем фронте?

Мика улыбнулся.

– У нее голова идет кругом. Она не привыкла к моим отъездам, не то, что твоя Кэт. Кристина все твердит о том, сколько у нее дел – она начала этот разговор, еще когда я поехал в аэропорт. Говорит, что последние четыре дня были просто адскими и она собирается позвонить Кэти за моральной поддержкой.

Я улыбнулся.

– Скажи, чтобы звонила, когда старшие дети в школе, иначе Кэт не сможет говорить. Когда все пятеро дома, там все ходуном ходит. Особенно с пяти до девяти вечера. Мы называем это время ведьминским. Когда младшие угомонятся, старшие начинают стенать о том, что им нужно делать уроки. Кэти готовит ужин и как-то ухитряется уделять внимание детям. Потом начинается купание. Не пробовал купать разом пятерых детей?.. Но Кэти ко всему этому относится с оптимизмом. Она хорошая жена, а уж мать и вовсе отличная.

Мика обнял меня за плечи.

– Повезло нам с женами, правда?

– Да. Думаю, спасибо надо сказать маме – мы поняли, какой должна быть жена. Мы оба женились на умных женщинах с добрым сердцем и беззаветной любовью к детям. Вот чему научила нас мама.

– Хочешь сказать, что я фактически женился на маме?

– Мы оба.

Мика вскинул бровь.

– А чему мы научились у отца?

– Владеть собой? Помнишь, как он высовывал язык?

Мика рассмеялся.

– Да уж, он выглядел просто жутко, когда так делал. До сих пор мучают кошмары. Я не говорил тебе, что как-то опробовал это на Элли? Хотел посмотреть, как она отреагирует.

– И?

– Она убежала с визгом и долго еще не выходила из комнаты.

Я засмеялся.

– Нет, от отца мы взяли любовь к знаниям.

– Да. Когда я повзрослел, то понял, что мама умна. Очень умна. Но отец… он был в другой лиге.

– Из них получилась хорошая пара, правда?

– Они уравновешивали друг друга. Кто знает, как бы все обернулось, если бы они снова не сошлись после нашего пребывания в Гранд-Айленде?

* * *

Первого декабря 1974 года наша семья воссоединилась в местечке под названием Фэйр-Оакс, находящемся северо-восточнее калифорнийского города Сакраменто. Чуть ли не через несколько минут после нашего приезда отец включил телевизор и сел смотреть любимый сериал «Колчак. Ночной охотник» – претенциозный, но донельзя увлекательный ужастик. Мы трое уселись рядом с отцом, взяли попкорн – и ощутили себя так, будто никуда не уезжали.

В доме – съемном, разумеется, – было четыре спальни: немыслимая роскошь по нашим детским представлениям, хотя одну из комнат отец отвел под рабочий кабинет. Самая большая спальня досталась родителям, а из оставшихся двух одну мама отдала Дане по все той же причине: «Она ведь девочка».

Учебная четверть заканчивалась, идти в школу уже не было смысла, так что мы начали учиться после Нового года. Родители купили доберман-пинчера по кличке Бренди, и мы с братом, как всегда на новом месте, принялись обследовать окрестности, на сей раз с собакой. Улица, на которой мы жили, через несколько домов заканчивалась, переходя в пустырь, и нашим первым порывом было «изучить территорию». Сейчас Фэйр-Оакс почти полностью застроен, а тогда там еще встречались обширные поля и холмы, заброшенные дома и деревья, по которым можно было лазать. На этой же улице жили и другие дети нашего возраста. Почти все соседи вели кочевую жизнь, схожую с нашей, так что там были и другие новички. После обеда они играли на улице, и постепенно мы с братом познакомились с ними. И как в Небраске, Мика вскоре начал предпочитать мне компанию новых друзей.

Хотя родители снова сошлись, они продолжали жить каждый своей жизнью. Мама, устроившаяся работать помощницей оптометриста, поднималась рано и отводила нас в школу. Отец в это время еще спал. После работы мама два-три вечера в неделю приходила в пустой дом – отец в те дни допоздна преподавал. А когда он был дома, то проверял работы студентов или читал, чтобы не отстать в выбранной области знаний. Как и все университетские преподаватели, он должен был публиковать статьи, и частенько из его кабинета доносился перестук пишущей машинки. Родители сталкивались на кухне, но редко проводили время вместе.

Можно предположить, что им не нравилось находиться в обществе друг друга – они не ходили вместе в гости, – однако отношения между ними сложились довольно душевные. За обедом они смеялись и шутили, иногда отец целовал маму в шею, думая, что никто этого не видит. Родители не выставляли свои чувства напоказ, но и не страдали от эмоциональной зависимости или ревности. Я никогда не слышал, чтобы они говорили что-нибудь плохое друг о друге, ссориться они тоже стали реже. Они начали жизнь с нового листа гораздо успешнее многих пар.

Ни один из них не просил луну с неба. Отцу хотелось жить не так напряженно и иметь меньше проблем с финансами – он никогда не жаждал богатства, однако частенько бывал обескуражен каждодневной борьбой за то, чтобы содержать семью. Улучшения не предвиделось, и это тоже довлело над ним. То же самое происходило с мамой. Однажды я увидел, как она плачет в спальне, и ужаснулся. От удивления я разревелся, и она обняла меня.

– Я просто подумала, как замечательно жить в сельской местности, где есть лошади – так, как я жила в детстве, – сказала она. – Быть может, иметь маленький домик и приезжать туда по выходным… было бы чудесно. Вот бы устроить подобное для ваших детей…

Если мечта не сбывается, она рушится. Самые простые мечты обычно и самые болезненные – ведь они такие личные, такие разумные, такие… близкие. Кажется, что мечты вот-вот сбудутся, а они все никак не даются в руки, и это разбивает сердце.

* * *

Мой брат продолжал расправлять крылья и с легкостью находил новых друзей. Моя сестра тоже нашла подруг, и одна из них стала ей как сестра. Я в делах дружбы преуспел меньше – мне не везло. Моим лучшим другом в третьем классе стал Тим, в четвертом он перевелся в церковно-приходскую школу, и с тех пор наши дороги редко пересекались. В четвертом классе моим лучшим другом был Энди, а в пятом и он перевелся в церковно-приходскую школу, и мы с ним тоже больше не виделись. В пятом классе я подружился с Уорреном, а в шестом он переехал в Австралию. В шестом классе моим лучшим другом был Кевин, а на следующий год мы стали учиться в разных классах.

Зато моему брату везло, его дружеские отношения с годами лишь крепли. Никто из его друзей никуда не переезжал, даже не переводился в другую школу. Его друзья, как и сам Мика, любили приключения и свободное время проводили на окрестных полях или на Американской реке в нескольких милях от дома.

А я тем временем находил все большую прелесть в чтении. Мы не могли позволить себе покупать книги, а маленькая городская библиотека имела крайне небогатую подборку, так что читать мне было практически нечего. Не имея выбора, я взял в руки первый том энциклопедии «Британника», имеющейся у нас дома, и за последующие два года прочел все двадцать шесть томов, по нескольку статей за раз. Потом начал читать энциклопедию заново. Затем прочел от корки до корки Библию.

Впрочем, я не только читал. За нами никто не присматривал, а мир за пределами дома манил; иногда случалось так, что Мика и его друзья играли со мной и моими друзьями, почти как в старые добрые времена. Нам нравилось стрелять из компрессионных пневматических пистолетов, которые родители подарили на Рождество. Да, это нравится всем мальчишкам, другое дело, как играли мы. Быстро поняв, что стрелять друг в друга веселее, чем по мишеням, мы с Микой – иногда к нам недальновидно присоединялся кто-нибудь еще – придумали одну простую игру. Кто-нибудь кричал: «Начали!» – мы прятались среди деревьев или в заброшенном доме, а потом охотились друг на друга. Никаких команд – каждый играл сам за себя, да и конца как такового у игры не было: мы просто прятались, охотились и стреляли до ужина, когда наставала пора идти домой. Правил было два: накачивать пистолет не больше двух раз – это ограничивало скорость, и не стрелять в лицо. Однако даже это являлось скорее пожеланиями, поэтому все мухлевали. То-то было радости – выстрелить, услышать крик и увидеть, как жертва, приплясывая, потирает рану от пульки. Но долг платежом красен – я тоже несколько лет ходил со шрамиками от чужих метких выстрелов. Нередко приходилось даже выковыривать шарик из-под кожи.

Мике доставалось больше других. Частично из-за того, что он постоянно лез вперед. Однажды мы играли в заброшенном доме, и Мика решил окончательно выбить уже разбитое оконное стекло. Наверное, он видел нечто подобное по телевизору, но никто не объяснил ему, что там использовалось специальное стекло, которое не разлетается на осколки. В общем, он вышиб стекло и подстрелил кого-то в доме, а потом решил сменить укрытие.

Под ногами что-то хлюпнуло, Мика подумал, что наступил в лужу, и пошел дальше. Как он сам потом рассказывал:

– Хлюпанье стало громче, и я посмотрел вниз. По носку расплывалось розовое пятно, а ботинок промок. Я решил, что наступил в винную лужицу, которая осталась от подростков, любивших выпивать здесь, и пошел дальше. Шел я так: шаг – хлюпанье, шаг – хлюпанье. Вскоре ноге стало скользко, и я наконец понял, что порезался стеклом. Я сел и снял ботинок. Вдруг из моей лодыжки плеснула кровь и полилась, будто вода из питьевого фонтанчика. Она лилась все быстрее и быстрее – уже потом я понял, что, наверное, перерезал или по меньшей мере задел артерию, потому что кровь прямо-таки хлестала…

Мика позвал друзей. Они прибежали, перетянули рану окровавленным носком и повели хромающего брата домой. К счастью, день был выходной, и мама тут же осмотрела рану.

– Выглядит плохо, – коротко сказала она.

Как всегда, мама знала, что делать. Она залепила порез лейкопластырем, велела Мике придерживать его рукой и какое-то время не выходить на улицу.

* * *

Мы с братом были теми еще сорванцами, однако мама все равно каждое воскресенье водила нас в церковь. Там мы с Микой от скуки пихали друг друга локтями. Суть игры состояла в том, чтобы пихаться незаметно, не шевелясь и не вздрагивая, и не быть пойманным мамой.

Дана эту игру не любила. Она воспринимала походы в церковь очень серьезно – наверное, оттого, что так же относилась к этому и мама, а Дана хотела быть похожей на нее. Сестре нравилось молиться. Она молилась и утром, и вечером, поочередно за всех, кого знала, и просила Бога благословить их. Она молилась за родственников, за друзей, за незнакомцев, за собак и кошек и даже за животных в зоопарке. Она молилась о том, чтобы стать добрее и терпеливее, хотя не испытывала недостатка ни в одном из этих качеств. Дана жила в ладу с миром и умела сделать так, чтобы окружающим ее людям было хорошо. Она стала той скалой, за которую мы с братом держались, когда прибой жизни трепал нас особенно сильно.

Впрочем, как бы сильно Дана ни любила церковь и молитвы, именно по ее вине мы никогда не приходили на мессу вовремя. Обычно мы опаздывали минут на десять и появлялись в церкви, когда вся паства уже расселась. Я ничего не имел против опозданий – как я уже говорил, в церкви нам с Микой было скучно, – но мне не нравилось, когда все на нас укоризненно оборачивались.

Дана, при всех ее замечательных качествах, была жуткой копушей. Когда она просыпалась, то вставала с кровати не сразу – она садилась, скрестив ноги, и мечтательно смотрела прямо перед собой. Сидела так минут двадцать – это называлось у нее «просыпаться» – и лишь потом вставала. И даже после этого все делала медленно. Медленно ела, медленно одевалась, медленно расчесывала волосы. Если мама говорила мне и Мике готовиться к выходу, то мы уже через несколько минут были одеты; нашей сестре требовалось гораздо больше времени. Мы с Микой ходили в школу пешком, а Дану мама чаще всего отвозила на машине, чтобы она не опоздала.

– Все люди разные, – спокойно говорила Дана, когда мы принимались над ней подшучивать.

Мама тоже воспринимала ее медлительность без раздражения.

– Ей просто нужно чуть больше времени, чтобы собраться.

– Почему? – спрашивал Мика или я.

– Потому что она девочка.

Ох.

И все же Дана тоже порой действовала под влиянием порыва. Летом 1976 года наша семья несколько недель путешествовала по стране в микроавтобусе «фольксваген», которым мы владели с 1974 по 1982 год. Это были наши первые и последние каникулы подобного рода. Мы посетили пустыню Пейнтед в Аризоне, город Таос в Нью-Мексико и, напоследок, Большой каньон – одну из самых потрясающих достопримечательностей мира. Правда, тогда мы этого еще не понимали. Пока родители покупали нам обед, Дана подбила нас обойти ограничительные канаты и добраться до осыпающегося огороженного края каньона. Внизу, футах в трех от края, мы увидели небольшой уступ.

– Давайте спустимся, – предложила сестра.

Мы с Микой обменялись взглядами, посмотрели на уступ и пожали плечами.

– Ладно.

Почему бы и нет? Уступ не выглядел слишком опасным.

Мы спустились и сели на краю, болтая ногами. Далеко под нами по дну каньона вилась река Колорадо и кружили ястребы. Разноцветные пласты скал напоминали вертикальную радугу. Однако вскоре зрелище нам наскучило.

– Эй, я вот что придумала, – сказала Дана. – Давайте притворимся, будто мы сорвались с края, и напугаем людей.

Я и Мика потрясенно переглянулись. Обычно такие идеи выдвигали мы.

– Давай, – согласились мы в унисон.

Присев на корточки, мы осторожно выглянули из-за края каньона и положили локти на землю. За канатами, футах в тридцати от нас, стояла группа людей. Они фотографировали пейзаж и осматривались, восхищаясь красотой природы. Дана кивнула, и мы начали изо всех сил кричать, зовя на помощь.

Все головы тут же повернулись. Люди увидели, как трое маленьких детей цепляются за камни в попытке спастись. Пожилая женщина упала в обморок, другая схватилась за сердце, третья вцепилась в руку мужа. Никто не знал, что делать. Они смотрели на нас, оцепенев от ужаса и потрясения.

Наконец один из мужчин перестал смотреть на нас, как зачарованный, и перебрался через канат, но к нам уже бежала мама.

Возможно, вы догадались, что случилось дальше.

– Дети, оставайтесь там, пока я вас не сфотографирую! – крикнула мама.

Несмотря на забавное происшествие, мы не смогли остаться в Большом каньоне.

– Вам придется уехать. Немедленно, – вежливо сказал дежурный смотритель каньона через несколько минут.

* * *

Через полгода шериф забрал у нас пневматические пистолеты. Не из-за наших войнушек, а потому что мой брат зашел слишком далеко. Если вкратце, то произошло вот что: Мике было не с кем перестреливаться, и он подозвал двоих первоклашек. Велел им нагнуться и оттянуть в стороны штанины, чтобы стрелять им между ног.

– Не двигайтесь, а то я могу случайно попасть вам по ногам, – пояснил Мика. – Хочу потренироваться в стрельбе.

В общем, потом пришел шериф и забрал его пистолет. А через неделю и мой тоже – Мика стрелял по окнам соседей. Так и закончились наши игры в войнушку.

Глава 7

26 января, воскресенье,

Лима, Перу

Мы попрощались с Гватемалой, сели в самолет и отбыли в следующий пункт назначения. Им стал восьмимиллионный город Лима, обитель почти трети населения Перу. Некогда Лима была столицей Испанской империи в Америке – которая включала в себя Эквадор, Колумбию, Боливию, Чили, Аргентину и Перу, – а также богатейшим городом в шестнадцатом, семнадцатом и восемнадцатом столетиях. Однако эксплуатация, плохое управление и неэффективное планирование постепенно ослабили Испанскую империю, чем в 1824 году воспользовался Симон Боливар, окончательно разбив испанскую армию и освободив южноамериканские колонии. За последующие сто семьдесят пять лет здесь сменилось множество правителей, а в 1980 году состоялись демократические выборы, и я с волнением наблюдал современную жизнь страны.

Лима изнемогала от жары. Лето в Южной Америке более знойное, чем в североамериканской Гватемале. Мы сели в автобусы, сотрудники ТСС раздали нам бутылки с водой и представили местных гидов. Также нам выдали радио и наушники, и мы настроили радио на ту же частоту, что и наши гиды – благодаря этому мы слышали все, что происходило, даже на расстоянии ста футов.

Центральная площадь была битком набита людьми. Колониальная по стилю, площадь пересекалась с несколькими извилистыми улочками, утопающими в недавно высаженных цветах. Дети играли в траве и фонтанах, чтобы охладиться. Стоило нам выйти из автобусов, как дети нас окружили и попытались продать сувениры.

Мы сфотографировали президентский дворец и собор, где похоронен Франсиско Писарро. Репутация Писарро всецело зависит от точки зрения: в Испании он считался исследователем. Еще он взял в плен Атауальпу, вождя инков, а получив за него в качестве выкупа полную комнату золота, тут же убил вождя и поработил остальных индейцев. Интересно, что думают потомки инков об этом одобренном церковью месте погребения выдающегося исследователя.

Недалеко от площади находится Каса-Альяга, «Дом Альяга» – поразительный образец ранней испанской архитектуры, хотя со стороны он почти не отличается от остальных зданий квартала. Можно спокойно пройти мимо, если не знать, что это за здание. За его дверями скрывается изумительное зрелище.

Семейство Альяга владеет этим домом уже более четырехсот лет, его потомки до сих пор там живут. Он спроектирован как типичная испанская «асьенда» – поместье богатого землевладельца: комнаты выходят в открытый двор, посреди которого высится стофутовая смоковница. В особняке хранится одна из лучших коллекций произведений искусства в Южной Америке. Дом большой, содержать его дорого, поэтому хозяева разрешили водить сюда туристов. Мы с Микой бродили по зданию с широко распахнутыми глазами.

Все в доме: перила, дверные рамы, балюстрады, балясины – кроме разве что оштукатуренных стен – украшала искусная резьба. Картины покрывали каждый свободный кусок стены. Мебель, в основном семнадцатого-восемнадцатого веков, была так украшена, что мы не могли навести на резкость фотоаппараты.

Мика повернулся ко мне.

– Даже не верится, что этот дом настоящий!

– Да уж. Просто невероятно!

– Наверняка ты подметил несколько идей для следующего ремонта, а, Ники?

Я рассмеялся.

– Ну, было бы неплохо повесить портреты знаменитых предков.

– Это если у нас есть знаменитые предки.

– Точно. Пока род Альяга строил поместье, наши предки, должно быть, подковывали лошадей и работали на ферме.

Мика кивнул и огляделся.

– Скажи откровенно – ты хотел бы жить здесь?

Я покачал головой.

– Нет. Не в моем вкусе. Да и чтобы содержать дом в порядке, его владельцам надо вкалывать по ночам.

– Точно. Представляешь, сколько времени займет уборка? Кристина умерла бы от усталости.

Представители ТСС принялись созывать нас и пересчитывать. Потом мы сели в автобус и поехали в гостиницу.

В последующие несколько недель все экскурсии проходили подобным образом. Хотя тур наподобие нашего имеет свои преимущества, график строго спланирован, и в большинстве мест не получится задержаться или провести собственные изыскания.

Сегодня вечером должен был состояться турнир на суперкубок по футболу. «Тампа Бэй Бакканирс» против «Окленд Рэйдерс». Многие хотели посмотреть на их игру, и Мика тоже. Он живет в Сакраменто, «Окленд Рэйдерс» его любимая команда, и брат даже несколько раз ходил на их матчи. Мы сомневались, что турнир будут показывать в Перу, однако ТСС заверили нас в обратном, и весь автобус встретил это известие восторженными возгласами. Транслируемую по спутнику игру мы увидим в баре – всю целиком. Уж не знаю, какой хитростью это удалось добиться ТСС – в Перу мало кому интересен американский футбол.

Мы с Микой вошли в гостиничный бар одними из первых, заняли лучшие места и принялись заказывать традиционные вкусности. Постепенно к нам присоединились остальные. Половина болела за «Тампа Бэй», остальные за «Окленд Рэйдерс», и к началу трансляции гостиничный бар начал напоминать обычный американский бар, тем более что местных жителей поблизости не было.

Никаких предыгровых заставок – за пять минут до начала игры телевизор пару раз мигнул и показал нам выстраивающиеся на поле команды.

– Видишь, сколько нового опыта мы приобретаем, – сказал Мика. – Ты знаешь кого-нибудь, кто смотрел Суперкубок по футболу в Лиме?

– Нет.

– Тебе весело?

– Веселее не бывает.

– О работе думаешь?

– Не-а. Думаю только об игре.

Мика покачал рукой с зажатой в пальцах картошкой фри.

– Отлично, значит, ты еще не потерян для общества.

– Сделайте громче! Мы не слышим! – крикнул кто-то сзади.

Бармен нажал кнопку на пульте, и звук начал нарастать. Стал слышен рев болельщиков и имена игроков, а потом началась жеребьевка. Заговорили комментаторы.

Все подались вперед.

– Что за ерунду они там бормочут? – крикнул кто-то.

– Не знаю, кажется, говорят по-испански, – ответили ему.

Все стало на свои места.

– Испанский?!

– Испанский – официальный язык Перу и Испании, – любезно сообщил Мика.

Никто не счел это забавным.

– Я думал, матч транслируют по спутнику из Америки, – проворчал кто-то. – Может, на другом канале будет на английском?

Бармен начал нажимать на кнопки. Нет, либо по-испански, либо никак.

Я наклонился к Мике.

– Теперь тебе и в самом деле будет что рассказать. Ты не только смотрел игру любимой команды на Суперкубке в Лиме, но и слышал ее на испанском!

– Наконец-то ты в должном настроении! Не зря я старался.

Мы стали смотреть игру. «Рэйдерс» играли не очень хорошо и постепенно проигрывали. Выкрики брата становились все реже, и к середине матча он лишь качал головой.

– Ты должен верить в их победу, – сказал я.

– Боюсь, я теряю веру.

– Что-то подобное я уже слышал, – ответил я, припомнив последний разговор с его женой. – Так ты, значит, до сих пор не ходишь в церковь?

Мика улыбнулся. Мы частенько обсуждали с ним веру и религию, даже в раннем детстве. Когда Мика женился, эти темы стали всплывать в наших разговорах все чаще. Кристина не была католичкой и посещала не мессу, а внеконфессиональную христианскую службу. В отличие от предпочитаемой мной мессы, которая проводится традиционно, лишь с небольшими вариациями, Мика выбирал службы не столь жестко регламентированные, где больше времени отводилось на раздумья. Точнее, так он пояснил мне свой выбор. Позже даже эти отличия уже стали неважны.

– Дай-ка угадаю. Это Кристина просила тебя поговорить об этом во время путешествия?

Я промолчал. Мика поерзал на сиденье.

– Нет, иногда я хожу в церковь, – сказал он. – Но только потому, что так хочет Кристина. Она считает, мне нужно ходить туда из-за детей.

– И?

– Что – и?

– Ты извлекаешь какую-нибудь пользу от этих посещений?

– Не особо.

– Ты вообще молишься?

– Я не молился три года.

Я не представлял, каково это – жить без молитв.

– Ты не чувствуешь, что тебе чего-то не хватает?

– Я не молюсь потому, что молитвы не действуют, – резко ответил он. – Молитвы ничего не исправляют. Плохое все равно случается.

– А тебе не кажется, что молитвы помогают пережить трудные времена?

Мика не ответил, и я понял, что лучше его не трогать. Сейчас, по крайней мере.

«Рэйдерс» проигрывали, победа фактически была у «Тампа Бэй» в кармане, и мы с братом во второй половине матча ушли из бара в тренажерный зал. Немного побегали, покачались и вернулись в свой номер.

– Жаль, что твоя любимая команда проиграла, – посочувствовал я Мике.

– Ничего страшного. Я не так остро это воспринимаю, как ты в детстве. Помнишь? Ты ревел каждый раз, как «Викинги» проигрывали.

Миннесотские «Викинги» были моей любимой командой, я выбрал их за то, что в Миннесоте родилась Дана.

– Помню. Их проигрыш на Суперкубке разбил мне сердце.

– Который именно? Они много раз проигрывали Суперкубок.

– Спасибо за напоминание.

– Пожалуйста. – Мика помолчал и добавил: – Помнишь, ты становился невменяемым, когда дело касалось «Викингов»?

– Помню. Я во многом не знал меры.

– И до сих пор не знаешь.

– У каждого свои проблемы. Даже у тебя.

– Ничего подобного. Я абсолютно счастлив. Разве не видно? Именно я силой свой жизнерадостности поднял тебя из глубин отчаяния всего пару дней назад.

Я закатил глаза.

– Просто мы путешествуем. Не забывай – подобное было всегда в твоем духе, а не в моем. Ты вырос с любовью к приключениям, ты их вечно искал. А я следовал за тобой, пытаясь не дать тебе встрять в слишком уж большие неприятности.

– Но я все равно частенько встревал в неприятности… – Мика усмехнулся.

– Ну да. Особенно когда дело касалось оружия.

По лицу брата скользнула тень приятных воспоминаний.

– До сих пор не понимаю, почему так получалось. Я ведь не был плохишом. Я просто хотел повеселиться.

«А ведь и правда, было весело», – с улыбкой подумал я.

* * *

Наши замечательные родители наконец-то осознали, что Мике и мне нельзя доверять пневматическое оружие, пусть даже нам хорошо с ним игралось. Как мы ни умоляли, они отказались покупать нам новые пистолеты. И даже ружья, когда мы предложили их в качестве компромисса. Зато родители купили нам луки и стрелы.

Что ж, с луками мы тоже не скучали. Нехватку точности мы искупали скоростью стрельбы, и пущенные нами стрелы с жужжанием втыкались в деревья. Брат подходил к стрельбе из лука не так серьезно, как я, однако постепенно научился попадать в довольно большую цель на расстоянии в тридцать футов. Правда, я стрелял почти в два раза быстрее.

– Давай положим тебе на голову яблоко, и я попробую пронзить его стрелой, – однажды предложил Мика.

– У меня есть идея получше – давай положим яблоко на твою голову!

– М-м… какое-то дурацкое предложение.

Однажды мы гуляли с луками по лесу, и одна стрела вдруг полетела к бригаде рабочих, которые строили дом, – за прошедшие с нашего приезда годы здесь приключился самый настоящий строительный бум. Стрела упала не так уж и близко от рабочих, но один из них все равно разозлился, невзирая на наши попытки объяснить, что это случайность.

– Даже не думайте стрелять сюда! – буркнул он и, что хуже, не вернул нам стрелу, как мы ни просили. У нас было всего три стрелы, и утрата стала невосполнимой.

Мы с братом побрели домой, кипя от негодования. Когда мы поднялись на холм, Мика решил, что не будет слушаться приказов какого-то незнакомца, особенно когда тот забрал стрелу.

– У него нет права приказывать мне! – негодовал Мика.

Он наложил стрелу на тетиву и прицелился вверх, намереваясь, видимо, выстрелить в небо из принципа «выкуси!». Стрела сорвалась с тетивы и взлетела к облакам, взмывая все выше и выше, пока не превратилась в точку.

Разумеется, Мика не принял во внимание легкий бриз. И выстрелил не настолько прямо, как – Господь свидетель – намеревался. Его стрела сменила траекторию и полетела к подножию холма, прямо к строящемуся дому и рабочим. Когда я это понял, у меня перехватило дыхание.

– Мика, она летит туда, куда я думаю?

– Ох, нет… нет… не-е-ет!!!

Побледнев, мой брат запрыгал на месте, словно надеясь изменить неизбежное. Мы наблюдали, как стрела полетела вниз, прямо к рабочим, которые уже отобрали у нас ее предшественницу. Мика не смог бы послать стрелу на двести ярдов с подобной точностью, даже если бы тщательно целился.

– Не-е-ет!!! – кричал Мика, продолжая подпрыгивать.

Стрела летела навстречу своей судьбе, и я с каждым мигом все тверже убеждался в том, что мы убьем человека. Я испугался, как никогда. Время будто замедлилось, все происходило с ужасающей предопределенностью. Нас отправят в колонию для несовершеннолетних. А может, и в тюрьму…

И вдруг все закончилось.

Подняв облачко пыли, стрела вонзилась в землю меньше чем в футе от землекопа. Он в ужасе отпрыгнул.

– Слава Богу. – Мика тяжело вздохнул и улыбнулся.

– Здорово! Ты попал почти в то же самое место.

Разумеется, в этом возрасте – и в этот миг – мы не осознавали, о чем подумал строитель. В отличие от нас он не испытывал благодарности. Он спокойно работал, и вдруг его чуть не пронзила стрела, пущенная двумя детьми с вершины холма. Нет, благодарности он не испытывал, ничуточки. Он был в ярости! Даже с расстояния двухсот ярдов мы увидели, как он поднял взгляд на нас и, отбросив лопату, кинулся к своему грузовику.

– Может, пора удирать? – спросил я брата.

Но Мика уже бежал к нашему дому, пятки его так и мелькали. Я рванул за ним. С пыхтением перебегая лужайку соседей, я обернулся. Грузовик со скрежетом остановился у деревьев, рабочий вылез из кабины и бросился за нами.

Разумеется, он поймал нас, и был зол гораздо сильнее, чем мне показалось издали. Когда отец узнал, что случилось, он тоже разозлился и посадил нас под домашний арест на две недели. Однако худшее ждало впереди – тем же днем пришел шериф и забрал наши луки и стрелы.

* * *

За исключением той поездки к Большому каньону наши каникулы проходили в Сан-Диего – почему-то большинство родственников матери и отца переехали жить именно туда. Мы навещали их и наслаждались пляжем практически бесплатно, что не так уж и плохо для семьи, у которой нет лишних денег.

Все десять часов до Сан-Диего наша троица тряслась в задней части микроавтобуса вместе с доберманом Бренди и различным багажом. По пути мы дважды останавливались на заправках, но нам никогда не покупали еду или воду – мы ели то, что мама брала в дорогу: бутерброды с ветчиной, чипсы и розовый лимонад.

Хорошее было время. Как ни удивительно, родители не требовали, чтобы мы пристегивались, и пока машина петляла по Пятой улице, приближаясь к дому бабушки Спаркс, мы читали, играли в игры или боролись. Под «боролись» я имею в виду не тычки с нытьем, а настоящую борьбу с тесным контактом, захватом шеи в замок, переплетением рук и ног, сопровождаемую вскриками и слезами. Обычно родители не обращали на нас внимания, хотя порой отец оборачивался и кричал: «Прекращайте трясти чертову машину!» – значит, начинался неизбежный обратный отсчет до момента, когда он придет в состояние «повышенной боеготовности». Мы смотрели на отца так, будто у него из ушей выросли кукурузные стебли, и гадали, что же его рассердило.

– Это ты виноват, не надо было кричать, – шипел Мика.

– Мне было больно!

– Учись терпеть боль.

– Ты выкручивал мое ухо! Мог и оторвать!

– Ты преувеличиваешь.

– А ты дурак.

– Как ты назвал меня? – Мика прищурился.

– Он назвал тебя дураком, – услужливо подсказывала Дана.

– Я покажу тебе, кто здесь дурак… – сердился Мика.

Борьба возобновлялась. Когда я рассказываю об этом другим людям, я нередко добавляю, что мы не приезжали в Сан-Диего – машина туда прискакивала.

У кузенов мы становились «деревенщинами, приехавшими в город». Их семья была богаче нашей, и по приезде мы сразу же бросались в спальню кузенов. Там нас ждал воплощенный рай, и у нас на миг захватывало дух, а глаза начинало пощипывать от слез восторга. Мы никогда не видели столько игрушек и сразу же находили им применение.

– Что это? – спрашивали мы, схватив что-нибудь. И начинали крутить вещь в руках, пытаясь разобраться.

– Новый строительный кран на батарейках, – гордо объяснял кузен. – Он может собрать целый дом из…

Хрясь!

Кузен цепенел от ужаса при виде развалившейся надвое игрушки.

– Что такое? – спрашивали мы.

– Вы… вы… вы его сломали! – всхлипывал он.

– Ой, прости. А это что?

– Это новая машинка на радиоуправлении с…

Хрясь!

– Ой, прости. А это что?..

Когда игрушки были сломаны – удивительно, сколько случайностей может произойти за такое короткое время! – мы начинали играть с кузенами. Правда, им это игрой не казалось. Мы играли так же, как дома, для нас это было обычным делом, но для родственников граничило с безжалостной пыткой. Похоже, никто из них не имел детства, подобного нашему – без настоящих правил. Например, нам очень нравилось закатывать младших кузенов в ковер, где они потом лежали неподвижно, едва дыша. Затем мы по очереди прыгали с кровати на эти мягкие свертки и кричали: «Ура!» – всякий раз, когда не промахивались. Еще мы могли притопить кузенов в бассейне – по-настоящему притопить, держа под водой до тех пор, пока они не начнут терять сознание. Иногда мы пытались научить кузенов драться.

– Да нет же, не так. Отведи руку назад и бей костяшками. Смотри, вот так…

Бац!

Единственное, что расстраивало меня в кузенах – и мне стыдно за членов моей семьи, – они хныкали. Они ныли все время, пока мы были рядом. И как только родители с ними справлялись?

Наконец наступало время отъезда. У машины мы оборачивались и смотрели на кузенов. А они, бледные и дрожащие, будто призраки, махали нам на прощание пестрыми от синяков руками.

– Увидимся в следующем году! – кричали мы.

По пути к бабушке брат спрашивал меня:

– Что у них такое с лицами при прощании?

– Ты имеешь в виду то, как они моргают, жмурятся и внезапно дергают головой?

– Ага.

– Не знаю. Наверное, нервный тик.

Мика качал головой.

– Бедняги. Они не были такими, когда мы только приехали. Наверное, их внезапно поразила какая-то болезнь.

* * *

Такие поездки сами по себе были приключением. Однажды, когда мы поехали в Сан-Диего, у отца в кошельке был всего двадцать один доллар – все, что он взял на недельный отпуск для семьи. И по закону подлости наша машина сломалась в горах Техачапи, в часе езды от Лос-Анджелеса. Пришлось тащить ее до ближайшего СТО, где и выяснилось, что течет масло. Хотя нужная запчасть прибывала только через неделю, механик сказал, что к следующему вечеру подлатает машину. Разумеется, это стоило денег.

У моего отца была какая-то странная несовместимость с деньгами. Наверняка ему хотелось бы иметь больше денег, но когда в них возникала острая нужда, он не знал, как их заработать. Все траты расписывались заблаговременно, и поломка машины не укладывалась в бюджет. Отец не просто разозлился – он был вне себя от ярости: без объявления «повышенной боеготовности» он перешел к стадии ядерного взрыва. Он позвонил своей матери в Сан-Диего, и та согласилась занять ему денег на ремонт.

К вечеру мы доели последние бутерброды и чипсы и допили последний лимонад. Отец разозлился еще сильнее. Денег не было ни на еду, ни на номер в гостинице, и ту ночь мы провели в машине в обнимку с собакой. Наутро купить завтрак было не на что, и поели мы только днем в Сан-Диего.

Однако худшим в нашей вынужденной остановке было не это и даже не гнев отца. Когда я вспоминаю то путешествие, сначала на ум приходит самый первый день, примерно час спустя после того, как мы приехали на СТО. Отец уже был в ярости, а в такие моменты мы старались держаться от него подальше. От нечего делать мы втроем решили посмотреть, что может предложить город. Как выяснилось вскоре – ничего. Стояла адская жара, к обочинам шоссе жались ветхие домишки, среди которых не оказалось ни кафе, ни столовой, чтобы убить время за просмотром телевизора.

Чуть ли не впервые мы по-настоящему заскучали. К счастью, вскоре мы наткнулись на пса, который был рад нашему вниманию. Мы гладили его, а он ластился к нам и радостно вилял хвостом. Мы назвали пса созвучно нашей фамилии – Спарки. Потом он поднялся и потрусил куда-то по улице, высунув язык и то и дело оглядываясь на нас с довольным видом, чуть ли не с улыбкой. И тут его сбила машина, мчавшаяся со скоростью в шестьдесят миль.

Мы видели все в подробностях. Слышали глухой звук удара. Пес отлетел, брызгая кровью, и упал футах в двух от нас. Машина немного сбавила ход, но не остановилась. Сидевшая в ней семья ужаснулась не меньше нас. Спустя несколько всхлипов, поскуливаний и вздохов Спарки умер. Отец был в дурном настроении, мама пыталась его успокоить, и мы как всегда переживали происходящее в компании друг друга. Мы стояли втроем на обочине шоссе, плакали, обнявшись, и пытались понять, почему происходят ужасные события.

Глава 8

27–28 января,

Куско, Мачу-Пикчу, Перу

После короткой остановки в Лиме мы поехали в Куско – старейшее постоянное поселение в Западном полушарии и бывшую столицу империи инков. Город с населением в двести семьдесят пять тысяч человек, с кирпичными домами, красными черепицами крыш, извилистыми мощеными улочками, великолепными соборами и открытыми рынками был поразительно красив.

Во время полета нас предупредили о высотной болезни. Куско находится в Андах, на высоте одиннадцати с половиной тысяч футов над уровнем моря, и выходить из самолета следовало медленно. Служащие ТСС рассредоточились по терминалу и то и дело повторяли рекомендации:

– Не волнуйтесь. Не задерживайте дыхание. Идите медленно.

– Можно подумать, мы взбираемся на Эверест, а не идем по аэропорту, – шепнул Мика.

Я кивнул, соглашаясь, что происходящее нелепо. Может, кому-то и могло стать плохо, но мы молоды и в довольно хорошей форме. Не обращая внимания на предупреждения, мы шли так, как привыкли ходить, и в конце концов нам пришлось ждать остальных у автобуса.

На лице брата появилось озадаченное выражение. Он пару раз глубоко вздохнул и сказал:

– Знаешь, я, кажется, ощущаю что-то такое…

– Правда?

– Немножко странно. Я чувствую себя слегка… пьяным.

Вскоре мы оба ощутили себя пьяными, будто перебрали пива. Мы внезапно засмеялись и никак не могли остановиться. Во время поездки на автобусе нам все казалось донельзя смешным: одежда на людях, ухабистые мощеные улочки, на которых наш голос отдавался эхом, и особенно название места, куда мы ехали: крепость Саксайуаман. Звучало оно так, как будто кто-то пытался произнести фразу sexy woman с русским акцентом. Наш одурманенный нехваткой кислорода мозг зациклился: Мика на все лады твердил название, придумывая новые варианты, а я сгибался пополам от смеха и смахивал слезы с глаз.

* * *

Обедали мы в Куско, в отеле, некогда бывшем монастырем. Интереснее отеля мы еще не видели. Подобно дому семейства Альяга, он был выстроен в центре двора, хотя и гораздо большего размера. Возвели его в 1640 году, однако позднее комнаты модернизировали так, чтобы впускать больше кислорода.

После обеда, когда желание смеяться поутихло, мы наконец получили возможность посетить крепость инков. Наши ожидания не оправдались. Расположенная на большом открытом плато сразу над Куско и со всех сторон защищенная горами, крепость походила скорее на амфитеатр. Огромные гранитные блоки, из которых состояли стены, были так тщательно подогнаны, что даже сейчас между ними не просунуть и листа бумаги. Клубящиеся на небе тучи придавали пейзажу зловещий вид. Мы бродили по крепости с Бобом и Кейт Девлин, с которыми успели сдружиться. Пока гид рассказывал о сложной системе постройки стен, мы узнали, что Девлины недавно отметили сорок один год со дня своего бракосочетания. Позже, когда мы с Микой вдвоем ходили по крепости, мы снова увидели Боба и Кейт и какое-то время за ними наблюдали.

– Они выглядят счастливыми, правда? – спросил Мика.

– Да. Они и в самом деле счастливы.

– Сорок лет – долгий срок. Они женаты больше, чем я живу на свете.

– Как и многие люди в этом путешествии.

– Как ты думаешь, в чем секрет крепкого брака?

– Не знаю, есть ли такой секрет. Все пары разные. Что годится для одних, для других не подходит.

– А если брать какое-нибудь одно качество, что бы ты выбрал?

Я задумался. По небу мчались, меняясь на глазах, тучи.

– Обязательства, – наконец сказал я. – Оба супруга должны иметь обязательства. Если двое настроены на брак и всерьез намереваются сделать его успешным, то они найдут, как этого добиться. Что бы ни случилось. Если ты женишься на той, кто не выполняет обязательств, или если ты сам их не выполняешь, то брак не будет крепким. Брак – это труд.

Мика задумчиво хмыкнул.

– А ты что скажешь? Каков, по-твоему, секрет крепкого брака? – спросил я его.

– Не знаю. Я женат всего четыре года. Для меня и Кристины это, наверное, общение. Когда мы обсуждаем происходящее и открыты друг другу, то все просто замечательно. Когда мы держим все в себе, начинают копиться обиды и недовольство, и мы в конце концов ссоримся.

Я промолчал.

– Что? Думаешь, общение не важно? – спросил Мика.

Я пожал плечами.

– Что толку общаться, если в паре никто не считает себя обязанным придерживаться определенных правил? Если, например, один из супругов имеет связь на стороне, пристрастился к наркотикам или оскорбил второго супруга, то разговоры не устранят боль и не вернут доверие. Все-таки брак состоит из поступков. По-моему, люди слишком много говорят о том, что их беспокоит. Лучше бы они вместо этого сделали хоть что-нибудь для укрепления своего брака. Ты должен знать, что твоя супруга хочет от тебя, и делать это. А еще избегать поступков, вредящих вашим отношениям. Если твоя супруга поступает так же, брак не распадется.

– У вас с Кэт так? – с улыбкой спросил Мика.

– Да. У нас с Кэт так.

* * *

После Саксайуаман мы направились на экскурсию в главный собор Куско, поражающий воображение богатой обстановкой. Он оказался больше, чем нью-йоркский собор Святого Патрика, и был полон фресок и картин на религиозную тему. Везде сверкало золото и серебро – ими был отделан не только массивный алтарь, но и стены. Учитывая, сколько сокровищ испанцы отправили в Испанию, становится понятно, почему Писарро так жаждал завоевать инков.

Собор завораживал, однако Мику всецело захватила одна идея. Он привлек внимание гида и спросил:

– Скажите, а где картина, на которой Иисус ест морскую свинку?

В Перу морские свинки не являются питомцами. Это деликатес, их жарят к празднику. Когда первые испанские миссионеры пытались обратить инков в христианство, им пришлось учитывать особенности местной культуры, чтобы сделать свою религию более привлекательной для здешних жителей. И когда миссионеры заказали местному художнику написать картину с Тайной вечерей, остается лишь гадать, удивились ли они, увидев, что именно ест Иисус.

Вскоре мы уже смотрели на картину с изображением Иисуса в окружении учеников. Помимо хлеба и вина перед ним на блюде лежала жареная морская свинка.

Мика склонился ко мне и прошептал:

– Знаешь, у класса Элли в качестве питомца морская свинка.

– Правда?

– Ага. Ей это понравится. – И Мика тайком сфотографировал картину.

* * *

Музеи. Куда бы мы ни приехали, нас всюду водили в музеи, чтобы мы увидели памятники материальной культуры из истории местного населения. Если честно, многие музеи были откровенно скучны. Например, мы узнали, что почти каждая культура имела в прошлом – сюрприз! – глиняные изделия, так что мы тратили уйму времени на разглядывание кувшинов и чаш. Вскоре, естественно, они стали нам не интереснее посуды в собственном кухонном буфете. Однако наши гиды обожали кувшины и чаши и часами могли с благоговейным придыханием твердить о кувшинах и чашах.

– А в этом кувшине хранили воду! Посмотрите, как он отличается вон от того кувшина, в котором держали вино! Видите, он другой формы и цвета? Даже размер другой! Удивительно, какая развитая цивилизация! Различные жидкости хранились в различных кувшинах! Вы только представьте!

– Ух ты! Представьте только! – вторил Мика.

– Я пытаюсь представить, – подхватывал я.

– Различные жидкости! Различные кувшины! – восторгались гиды.

– Потрясающе, – кивал я.

Время от времени мы натыкались на действительно интересные экспонаты. К примеру, на кости, оружие или черепа. Особенно черепа. В музее Куско под стеклом хранилась целая коллекция черепов. Табличка была на испанском, но мы поняли слово «хирургия».

Нашего гида черепа и мысль о примитивной хирургии взволновали не так сильно. Он старался не обращать внимания на то, что мы с Микой разглядывали, будто оно каким-то образом бросало тень на респектабельность древних инков.

– Пустяки, – настаивал гид. – Идемте, я покажу вам кувшины и чаши, вон там, чуть впереди!

– Идите, мы нагоним вас, – отвечали мы.

Нас восхитило то, что инки оперировали на мозге. Мы разглядывали дырки в черепах, через которые производились операции. Они были размером с крупную монету и, судя по их расположению и тому, что они находились не на каждом черепе, операции на мозге практиковались не так уж и часто. Пока мы их разглядывали, я все пытался представить, через что приходилось пройти пациенту. И что говорил вождь, объясняя необходимость операции.

– Значит, ты пребываешь в угнетенном состоянии? Уверен, к тебе в голову проникли духи животных. Лучше их извлечь.

– Конечно, вождь, тебе виднее, что делать.

– Разумеется. Ты видел наши кувшины и чаши? Мы развитая цивилизация. А теперь передай мне вон ту кость ягуара, ложись на камень и дай мне покопаться у тебя в голове.

– Ладно, вождь.

* * *

Следующим утром нас отвезли на железнодорожную станцию Куско – в Мачу-Пикчу предстояло ехать на поезде через легендарную долину Урубамба. Гиды называли ее самым красивым местом в мире, и эта похвала полностью соответствовала действительности. Мика и я на три часа прилипли к вагонным окнам, глазея на гранитные скалы и реку, до которой иногда, казалось, было рукой подать. Кое-где виднелись ветхие остовы каких-то стен и хранилищ.

Поезд спустился в долину, потом начал взбираться на Анды, голубое небо выцвело и подернулось облаками, а склоны гор стали лесистее. Нас высадили у захудалой деревушки, примостившейся на берегу реки Урубамба. Под дождем мы прошли по местному рынку – узкой улочке, полной торговцев – и сели в автобус. Две тысячи футов вверх по горному серпантину – и мы в Мачу-Пикчу.

Когда в 1911 году в Перу прибыл Хайрам Бингем, рассказ о затерянном инкском городе в Андах был не более чем народным сказанием. Желая доказать существование города, Хайрам нанял проводников и отправился на поиски. Проводники были из местных – Хайрам решил, что они могут знать, где город, хотя бы приблизительно. По долине они пришли к скале, чья вершина терялась в облаках. Во время подъема им встретились еще несколько местных жителей, упомянувших о том, что недалеко есть какие-то дома. Вскоре Хайрам нашел развалины пресловутого города, где некогда обитали более двух с половиной тысяч жителей. До сих пор неизвестно, почему город был построен именно здесь. Одни предполагают, что он служил заставой против вторжения испанских захватчиков. Другие считают его местом королевского отдыха. Третьи предоставляют свидетельства того, что большинство жителей были женщинами, и это значительно усложняет все теории. Единственное, что не вызывает сомнений, – город был покинут вскоре после вторжения испанцев.

Мы с Микой вышли из автобуса и поначалу ничего не увидели из-за густого тумана и облаков. Но пока мы поднимались по узкой извилистой тропе вдоль скалы, руины начали медленно появляться перед нами. Постепенно картинка стала четче. И вдруг мы увидели сразу все – и онемели от восторга.

Мачу-Пикчу поражает отчасти из-за расположения – некоторые дома находятся на вершине горы, другие построены прямо на склонах. Скальные террасы напоминают огромные ступени, а сразу за ними находятся гранитные жилища и храмы древних инков. Крыши, некогда крытые деревом или соломой, давным-давно сгнили, зато сами строения сохранились – местами объединенные в ряд, словно проходные комнаты, и обвитые лестницами. Места поклонения богам усеивали поселение, тут и там на открытых местах стояли жертвенные алтари. Вокруг высились покрытые буйной растительностью Анды, а между пиками вились облака. Тикаль привел нас в восторг, но Мачу-Пикчу поразил до немоты. Это место станет для меня самым любимым за все наше путешествие.

Мы пошли по улице в сопровождении гида, рассказывающего о культуре и истории. Время от времени я отставал от группы – просто чтобы немного постоять в одиночестве. Подобные места нужно не просто посетить, а прочувствовать. Мика тоже так считал. Вскоре мы уже сидели на краешке каких-то руин, болтали ногами, наслаждались видами и не испытывали потребности нарушать тишину разговорами.

Несколько часов мы разглядывали Мачу-Пикчу, а потом нас ждал обед в ресторане. Мы с Микой предпочли бы остаться здесь еще на какое-то время, но это не было предусмотрено графиком; пришлось неохотно присоединиться к остальным.

После обеда мы выехали в Куско и прибыли туда уже в темноте. Один из ассистентов ТСС предложил нам подняться в номер, и там мы увидели, что он заказал в местном ресторане.

Жареную морскую свинку.

– Да вы только попробуйте, – сказал ассистент. – Я попросил одного из гидов заказать ее в ресторане. Мы сделаем фотографии.

Я посмотрел на свинку, и меня затошнило.

– У нее голова. И когти, – шепнул я Мике.

Брат пожал плечами.

– Это ведь деликатес. Кроме того, именно так ее сервировали на картине с Тайной вечерей.

– Ты же не собираешься ее есть?

– Попробую кусочек. Вряд ли мне еще когда-нибудь представится такая возможность. Там, где мы живем, такое не подают.

– Ты и впрямь хочешь попробовать?!

– Придется. А ты…

– Что?

– Сфотографируешь. Для Элли.

– Жуть какая. Она завизжит от отвращения.

– Не завизжит. Ей это покажется забавным. А я тоже сфотографирую, как ты пробуешь кусочек свинки.

– Я?!

– Ну да. Я не позволю тебе разбрасываться подобными мгновениями. Как говорится, в чужой монастырь со своим уставом не ходят.

Я снова посмотрел на свинку.

– Меня тошнит при одной мысли о том, чтобы ее попробовать.

– Именно поэтому я здесь – чтобы помочь тебе приобрести новый опыт. Расширить горизонты.

– Вот уж спасибо.

– Для того и нужны братья. – Мика пожал плечами. – Включай фотоаппарат.

Я заснял, как он съел кусочек свинки. Потом он сделал то же самое для меня. От маленького кусочка свинки содержимое моего желудка взбурлило, словно парафин в лавовой лампе.

– Неплохо, правда?

– Кажется, меня сейчас вырвет, – пробормотал я.

Мика засмеялся и положил руку мне на плечо.

– Просто думай об этом, как о последней на данный момент нашей глупости. Причем даже не опасной.

* * *

В первые годы в Фэйр-Оакс границы дозволенного мы испытывали порознь. Мика проводил большую часть времени со своими друзьями, я – со своими. Иногда мы играли все в одном месте, но чаще в разных.

Мы перенесли нечто вроде обряда посвящения, хотя и в разное время. Когда соседние поля и рощи застроили домами, мы с братом начали проводить больше времени у Американской реки. Там были велосипедные дорожки и мелководный серфинг – он похож на водные лыжи, только доска шире и привязана к дереву на берегу, а не к лодке, и тебя несет течение. А уж прыгнуть с сорокапятифутового пешеходного моста в холодную воду – и вовсе общепринятый ритуал детства. Дыхание перехватывает, берегов не видно… Я впервые спрыгнул с моста в десять лет, Мика на год раньше. Позже я начал прыгать с перил моста, которые, разумеется, предназначались для того, чтобы не давать прыгать с моста. Это добавляло к длине прыжка еще десять футов. Мика тоже прыгал с перил, и начал он это делать задолго до меня.

Однако больше всего мы любили тарзанку и могли раскачиваться на ней часами. Доска на веревке привязывалась к перилам посреди моста, затем мы садились на доску и спрыгивали. Ветер бил в лицо, а мы, вцепившись в веревку, летели над водой на скорости восьмидесяти миль в час и снова взмывали ввысь, к мосту. Опасное и запретное действо, и нередко приходил шериф и конфисковывал веревку. Заметив меня или моего брата, он спрашивал:

– Я вас вроде знаю?

– Навряд ли, – с невинным видом отвечали мы.

Мы с Микой лазили и на прибрежные скалы. Их отвесные склоны так и норовили осыпаться. Мы не раз срывались, иногда даже падали с высоты в тридцать футов, лишь чудом не ломая ноги. Однажды, карабкаясь на скалу, я чуть не лишился пальца – осколок камня рассек его до кости, – однако мама велела не волноваться, мол, она знает, что делать. И заклеила рану пластырем.

Правда по большей части мы с Микой проделывали все это порознь. Я ходил на речку от случая к случаю, а Мика почти каждый день. Я спрыгивал с моста один раз, он – десять и ухитрялся повышать степень риска: как-то раз он предложил съехать с моста на велосипеде. Я ходил в гости к другу по понедельникам, Мика – ежедневно. Брат усердствовал во всем, включая неприятности. Учился он довольно хорошо, однако любил поспорить с учителями и подраться с другими учениками, и родителей вызывали к директору по меньшей мере три раза в год. Я же, напротив, получал хорошие оценки на экзаменах и дополнительные баллы за домашние задания, а учителя говорили:

– Насколько же с тобой легче, чем с твоим братом!

Еще я постоянно читал. Не только энциклопедию и Библию, но еще альманахи и атласы. Я поглощал книгу за книгой, и информация, даже непонятная и маловажная, прочно оседала у меня в памяти. К шестому классу я знал много всего: если кто-нибудь называл страну, я после беглого просмотра информации о ней мог пересказать ее статистические данные, название столицы, экспортируемые товары или среднюю норму осадков. Впрочем, моих ровесников трудно было этим впечатлить.

Например, на перемене мальчишки собирались компанией, и кто-нибудь спрашивал у одного из друзей:

– Ну, и как тебе поход в Йосемити?

– Потрясно! Мы с отцом поставили палатку и пошли ловить рыбу. Парни, мы столько рыбы поймали! Еще там есть секвойи. Здоровенные, я таких никогда не видел!

– А к горе Хаф-Доум ходили? – интересовался другой.

– Нет, но отец сказал, что в следующий раз обязательно пойдем. Он говорит, это потрясающе!

– Точно. Мы с отцом в прошлом году туда ходили. Было круто.

Тут кто-нибудь замечал меня, стоящего чуть в стороне, и пытался вовлечь в разговор:

– Эй, Ник, а ты был в Йосемити?

– Нет. А вы знаете, что прежде чем стать в 1890 году национальным парком, Йосемити в 1864 году был передан американским конгрессом штату Калифорния по праву доверительной собственности, причем подтверждающий документ подписал сам Авраам Линкольн? Выкроил для этого время в разгар Гражданской войны! В итоге использование земли по доверительной собственности способствовало тому, что в 1872 году Йеллоустоун стал первым официальным национальным парком. А вы знаете, что Йосемитский водопад, имеющий высоту две тысячи четыреста пятьдесят футов, является пятым в мире и состоит фактически из трех отдельных водопадов?..

Глаза друзей медленно стекленели.

Да, позвольте представиться: мистер Популярность.

Моя сестра тоже становилась самостоятельной. Учителя относились к ней хорошо, как и ко мне, хотя ее оценки почти в каждом классе были ближе к тройке. У наших родителей высшее образование: мама – преподаватель младших классов, отец – преподаватель вуза, однако их почему-то не волновала успеваемость дочери. Они не заставляли ее учиться усерднее, не помогали ей с уроками и даже не ругали за плохие оценки. Объяснение было все тем же: «Она ведь девочка».

Зато они записали ее на занятия по верховой езде, полагая, что этот навык может ей пригодиться.

Чем лучше становились мои отметки в школе, тем усерднее я учился, желая выделиться на фоне Мики и Даны – мне казалось, тогда я буду купаться во внимании родителей, которое они безотчетно дарили моему брату и сестре за то, что Мика был старшим, а Дана – единственной дочерью. Я хотел признания хоть за что-нибудь.

Увы, что бы я ни делал, этого оказывалось недостаточно. Я никогда не сомневался в любви родителей, но не мог не думать о том, что если бы моей матери пришлось сделать такой же выбор, как героине фильма «Выбор Софи», она бы пожертвовала мной ради спасения остальных детей. Верить в подобное ужасно, и, став родителем, я понял, что внимание не равно любви, тем не менее чувства так просто не отбросить. Более того, я начал все чаще подмечать подобные моменты. Осенью, перед школой, я получал обноски Мики, а Мике и Дане покупали новые. Если бы мама узнала о моих переживаниях, она бы пожала плечами и сказала:

– Ты ведь не носил одежду Мики, так что для тебя она новая.

Никогда не забуду, как однажды в Рождество мы проснулись и обнаружили под елкой три велосипеда. Рождество было для нас самым волнующим праздником, потому что в другие дни мы редко получали желаемое. Мы считали дни до него и без остановки обсуждали то, что хотим получить в подарок. В тот год пределом наших мечтаний были велосипеды. Они означали свободу. Они означали развлечение. На нынешних велосипедах кататься уже было нельзя – так они износились. Утром мы на цыпочках вошли в гостиную и с восторгом уставились на три блестящих чуда.

Велосипед Мики был новым и блестящим.

Велосипед Даны был новым и блестящим.

Мой велосипед был… блестящим.

На миг я подумал, что он тоже новый. Однако вскоре я понял, что он выглядит так благодаря покраске. С нарастающим ужасом я осознал: родители подарили мне мой же велосипед, только отремонтированный. Разумеется, починить его стоило немало денег, однако меня убивала мысль, что я получил в подарок то, чем уже владел, а Мика и Дана – новые вещи.

Что до оценок, то родители обычно прилепляли наши табели успеваемости на холодильник, и я не мог дождаться, пока мама придет с работы и увидит мои хорошие оценки. Она увидела их и сказала, что гордится мною. Однако наутро я обнаружил наши табели в ящике стола – со слов мамы, мой табель ранил чувства Мики и Даны.

Больше табели успеваемости никогда не вывешивали на холодильник. Лишь позже я начал понимать, что Мика и Дана тоже могли быть в чем-то не уверены.

Несмотря на подобные ущемления, маму я обожал. Впрочем, ее обожали все, включая моих друзей и нашей собаки Бренди. По вечерам она читала в гостиной, а Бренди плюхалась всеми своими восемьюдесятью фунтами на мамины ноги и сворачивалась там клубком.

Маму трудно было не любить. Всегда жизнерадостная, она смотрела сквозь пальцы на то, что остальные полагали невыносимым. Например, моя мама работала, как и все мамы, но на работу ей приходилось ездить на велосипеде. Неважно, лил дождь или стояла жара под сорок градусов, мама одевалась, садилась на велосипед и крутила педали все четыре мили до работы. У ее велосипеда была одна корзина спереди и две сзади, и после работы мама ехала в продуктовый магазин, покупала все, что нужно, и возвращалась домой. И она всегда – всегда! – лучезарно улыбалась, входя в дом. Как бы труден ни был прошедший день, как бы жарко или холодно ей ни было, она всегда выглядела так, словно она счастливица и жизнь ее – лучше не бывает.

– Эй, у меня кое-что есть для вас! Не представляете, как я скучала сегодня!

Она подходила к каждому из нас и спрашивала, как прошел день. И пока она готовила ужин, я, Мика и Дана ей обо всем рассказывали.

Еще она была хохотушкой. Мама могла смеяться над чем угодно, и это располагало к ней людей. Она не была вечно оптимистичной Поллианной[4], однако осознавала, что в жизни есть и взлеты, и падения, и не стоит горевать над неприятностями, поскольку они не только неизбежны, но и преходящи.

Казалось, она знала абсолютно всех родителей моих друзей, и когда я с кем-то знакомился, вскоре мой новый друг заявлял, что его маме очень понравилась моя мама. Это всегда меня удивляло и казалось загадочным, потому что моя мама особо никуда не ходила. Почти все вечера и выходные она проводила дома с нами, а завтракала в одиночестве. К тому же мои родители никуда не выходили вдвоем – на моей памяти они пошли вместе на вечеринку только однажды, и нас прямо-таки потрясло, что они куда-то там идут. Мне тогда было тринадцать, и после их ухода Мика, Дана и я собрались на совет, чтобы обсудить этот экстраординарный случай.

– Они оставили нас одних? Какой кошмар! Мы ведь дети!

Неважно, что мы были предоставлены самим себе каждый день – какая может быть логика, когда ты жалеешь себя?

Так где же люди могли с ней познакомиться? Выяснилось, что родители наших новых друзей сталкивались с моей мамой у оптометриста. Завязывался разговор, мама умела внушить доверие, и люди открывали ей душу. Они рассказывали ей обо всем – мама была истинной Энн Лендерс[5] Фэйр-Оакса, и если я случайно упоминал какого-нибудь нового друга, мама могла сказать:

– Пусть он приходит сюда, но ты к нему домой не ходи. Я знаю, что там творится.

И все же мама была – и остается – для меня загадкой. Она любила меня, но почему-то никогда не признавала мои успехи. Мы были для нее смыслом жизни, но она позволяла нам бегать, где захочется, и творить, что вздумается. Эти противоречия всегда озадачивали меня, и даже сейчас я не в силах их объяснить. Я давно уже не пытаюсь понять ее, однако единственное, в чем она была последовательна, воспитывая нас, так это запрет жалеть себя. Она добивалась этого сводящими с ума доводами, в которых три утверждения повторялись в различных вариациях:

А. «Дело твое, но…» плюс комментарий.

Б. «Мы хотим одно, а получаем другое».

В. «Никто не обещал справедливой жизни».

Например, в одиннадцать лет я затеял с ней такой спор:

– Я хочу вступить в футбольную команду. В футбольную лигу «Папы» Уорнера[6]. Все мои друзья там играют.

– Дело твое, но я не хочу отвечать за то, что ты всю оставшуюся жизнь будешь ковылять на костылях из-за перелома колена. К тому же у нас нет денег.

– Но я хочу!

– Мы хотим одно, а получаем другое.

– Так нечестно. Ты всегда это говоришь.

Мама пожала плечами.

– Никто не обещал справедливой жизни.

Я задумался, пытаясь найти к ней другой подход.

– Я ничего не сломаю, и тебе не придется волноваться.

Мама смерила меня взглядом.

– Это с твоим-то ростом? Точно сломаешь. Я видела игроков в футбол. Ты для них будешь как жучок на лобовом стекле. Ты слишком маленький.

Я и в самом деле был маленьким.

– Хотел бы я быть больше. Как мои друзья.

Утешительным жестом мама положила руку мне на плечо.

– Ох, малыш, никто не обещал справедливой жизни.

– Я знаю…

– Просто запомни, что я скажу, ладно? – попросила она, и голос ее дрогнул от избытка чувств. – Это поможет тебе позже в жизни, когда ты в чем-нибудь разочаруешься. Ведь мы хотим одно, а получаем другое.

– Может, ты и права. Может, мне стоит попытать удачи в другом виде спорта.

Мама ласково улыбнулась – наконец я признал ее доводы.

– Делай, что хочешь. Ты сам строишь свою жизнь.

Чем старше я становился, тем больше ненавидел подобные разговоры – я все время в них проигрывал! Однако в глубине души я почти не сомневался, что в большинстве случаев мама права. В конце концов, она исходила из жизненного опыта.

Глава 9

29–30 января,

Остров Пасхи, Чили

Мы смотрели в иллюминатор на медленно приближающийся остров Пасхи, чей экзотический вид лишь подчеркивал, как далеко мы очутились от знакомых мест.

Остров Пасхи, как и большинство островов южной части Тихого океана, первыми заселили полинезийцы. Он находится более чем в двух тысячах миль от побережья Чили: это самый отдаленный из населенных островов мира. Из-за оторванности от мира его жители создали собственную культуру, в которую входило вытесывание из камня огромных статуй, известных как «моаи».

Остров Пасхи интриговал меня больше всех мест, перечисленных в буклете. Еще в детстве я прочел о моаи и мечтал увидеть и потрогать их. Из-за отдаленности острова я прекрасно осознавал, что нынешнее путешествие действительно уникально, и пока мы кружили в небе, я жадно разглядывал его в иллюминатор.

Поразительно, до чего здесь было мало деревьев. Я ждал пальм и тропического леса, характерного для южной части Тихого океана, однако остров был почти полностью покрыт лугами – будто часть Канзаса вдруг оказалась посреди океана. Позже мы узнали от археологов, что отсутствие деревьев частично обусловило культурную историю острова Пасхи.

Еще одна интересная особенность острова – часовой пояс, в котором он располагается. Мы летели на запад, пересекали часовые пояса, и на пути к Австралии потеряли один день, но это позволило нам удлинить день. Если мы, к примеру, вылетели в десять и летели пять часов, то по местному времени прибыли всего через три часа после отлета. Однако из-за того, что остров является частью Чили и принадлежит восточному часовому поясу – как Нью-Йорк и Майами, хотя они географически лежат западнее Калифорнии, – нам сказали, что солнце не сядет почти до одиннадцати вечера.

Ужин накрыли на открытом воздухе, а затем некоторые туристы прогулялись по побережью и полюбовались закатом. Волны яростно били о скалы, дымка взмывала ввысь. На западе небо стало розовым и оранжевым, а потом небывало алым и постепенно сменилось кромешной тьмой.

Мы с Микой наблюдали закат, потом брат повернулся ко мне и сказал:

– Кажется, я знаю, в чем твоя беда.

– Какая еще беда?

– Почему ты постоянно так напряжен.

– Почему ты постоянно твердишь мне об этом? Я тут наслаждаюсь своим первым южнотихоокеанским закатом, а ты снова лезешь мне в душу.

– Беда в том, что у тебя мало друзей.

– У меня много друзей.

– Друзей из числа мужчин?

– Ага.

– А что ты с ними делаешь? Ходишь с ними куда-нибудь? Рыбачить, плавать на лодке, или что там вы делаете на юге?

– Иногда хожу.

– Иногда – или очень редко?

Я задумался.

– Ладно, я не часто вижусь с ними. Мне просто некогда. Чтобы уделить время друзьям, придется отнять его у семьи, а для этого у меня слишком много детей. К тому же у многих моих друзей тоже есть дети. Не только у меня не хватает времени на то, чтобы потусоваться с друзьями.

– А надо бы. Потусоваться. Хотя бы иногда. Бери пример с меня. Я вступил в лигу мини-футбола, и мы играем каждую среду. Группа мужчин выбирается из дома, чтобы немного развлечься. Тебе тоже надо сделать что-нибудь такое.

– У нас нет лиги мини-футбола. Я живу в маленьком городе, забыл?

– Необязательно мини-футбол, можно заняться чем угодно. Ты просто должен делать что-нибудь. Отношения – важнейшая часть жизни, и дружба тоже.

Я улыбнулся.

– Мне кажется, или ты клонишь к тому, что все мои проблемы разрешились бы, стань я больше похож на тебя?

– Я этого не говорил, но если ты так думаешь…

Он пожал плечами, а я рассмеялся.

– Так ты до сих пор считаешь, что должен обо мне заботиться, да?

– Только когда вижу, что тебе это нужно, братишка.

– А что если я начну говорить с тобой о Боге, потому что сочту, будто тебе это нужно?

– Валяй, я послушаю.

Надо мной в бездонном небе сияли незнакомые созвездия, и слова пришли сами собой:

– «Бог никогда не допустит, чтобы вы были испытываемы сверх сил, и Он верен Своим обещаниям. Когда вас постигает испытание, Он дает вам и выход, так чтобы вы смогли его перенести».

Мика пристально посмотрел на меня. Даже в темноте я увидел, как он поднял бровь.

– Библия. Первое послание к Коринфянам, глава десятая, – сказал я.

– Впечатляюще.

Я пожал плечами.

– Мне всегда нравились эти строки. Они напоминают о притче со следами на песке – ну, где Бог шел вместе с мужчиной по пляжу. На небе мелькали картины из его жизни, и после каждой из них мужчина замечал на песке две цепочки следов: одну – от его ног, другую – от ног Бога. В самые тяжелые времена вдоль его жизненного пути тянулась лишь одна цепочка следов. Но не оттого, что Бог оставил его во дни нужды… просто тогда Он нес его на руках.

– Так ты думаешь, Он не покинул нас? – помолчав, спросил Мика.

– Да. И еще я думаю, Он не хочет, чтобы ты покинул его.

* * *

Утром мы отправились к первым из статуй моаи, которые находились всего в нескольких минутах езды от гостиницы, прямо на побережье. Знай мы это раньше, могли бы разглядеть их прямо из номера гостиницы.

С нами поехали археологи, посвятившие жизнь изучению этих статуй. Они сообщили, что на острове жили примерно четырнадцать разных племен, и у каждого был свой вождь. Вожди-то и приказывали вытесывать из вулканического камня статуи, которые должны походить на них. Со временем эти статуи делали все больше и больше, ведь каждый вождь старался впечатлить подданных своим величием. Некоторые из моаи весят около тридцати тонн и возвышаются на двенадцать футов. Одна из незаконченных статуй достигает шестидесяти шести футов в высоту и весит почти пятьдесят тонн.

Затем нам рассказали про отсутствие деревьев.

Во времена первой колонизации остров Пасхи ничем не отличался от остальных островов Тихого океана. Однако население его росло, и деревья стали самым востребованным из природных ресурсов. Из них строили дома, их сжигали, чтобы приготовить еду, а на больших стволах катили статуи через остров. В прошлом полинезийцы мигрировали со своих островов из-за перенаселения, они плыли в каноэ в поисках новых земель, однако остров Пасхи находился так далеко, что дальше плыть было некуда. Из-за перенаселения и истребления ресурсов начались войны, длившиеся несколько поколений. Во время этих войн деревья вырубались по-прежнему. В конце концов их не стало, и людям пришлось сжигать все подряд, чтобы приготовить себе еду – даже жилища и каноэ. Выжить помогла рыбалка, но «эффект Ла-Ниньо» – очередное охлаждение вод вокруг острова, – длившийся два года, убил коралловые рифы, и рыбы стало гораздо меньше. В конце концов люди стали поедать друг друга.

Со временем выросли новые пальмы, а чтобы ускорить процесс, с Таити привезли взрослые деревья. К сожалению, они оказались больными и не только не прижились, но и заразили большинство пальм острова.

Первая статуя произвела на нас сильное впечатление. Вторая и третья тоже. На четвертой и пятой эффект новизны сошел на нет. Хотя местные археологи заверяли нас, что все статуи разные, на мой дилетантский взгляд они были почти одинаковыми: длинные уши, носы и рот, высеченные в лавовом камне.

Затем нас повезли к вулканическому карьеру, откуда и брали камни. Он находится на другой стороне острова, и расстояние, на которое передвигали статуи, впечатлило меня гораздо больше самих статуй. Я пытался представить, сколько людей потребовалось, чтобы передвинуть одну статую, не говоря уже о сотнях.

По обе стороны дороги расстилались зеленые пастбища, где резвились стада диких на вид коней. На острове Пасхи лошадь – символ достатка. Их завезли в конце девятнадцатого века, но из-за удаленности острова доставлять еду для лошадей было слишком дорого, и владельцы позволяли им свободно пастись на лугах. Литые мускулы и блестящая шерсть коней побудили Мику взяться за фотоаппарат.

Вокруг вулкана высотой в тысячу четыреста футов виднелись брошенные статуи. Некоторые лежали на боку, другие были почти полностью погребены под насыпью дороги, ведущей к дальней части острова. У самого карьера стояли статуи на разных стадиях завершенности. Опять-таки о причинах этого оставалось только гадать. Складывалось впечатление, что резчики ушли, но вскоре вернутся.

К вершине вулкана вела извилистая тропа, и треть группы решила подняться. Мы с Микой шли первыми. Под синим безоблачным небом, по теплой погоде, прогулка получилась приятно бодрящей. Вокруг острова во все стороны, насколько видел глаз, расстилался океан. И как только первые полинезийцы ухитрились выжить в нем и добраться сюда?

На вершине мы сначала сфотографировали окрестности, а потом сели почти у края обрыва, и Мика принялся разглядывать фотографии лошадей.

– Маме они понравились бы. Наверняка она захотела бы напечатать их и повесить в рамочке на стену, – сказал он.

– Да. И Дана тоже.

– Помнишь, как мы обучались верховой езде?

– Вообще-то я почти не обучался. Учили Дану и тебя, забыл?

– Точно. А почему ты не занимался с нами?

– Потому что денег не хватало, а вам двоим это нравилось гораздо больше, чем мне.

Мика обнял меня за плечи.

– Бедный средний сын. Вечно ощущал себя обойденным вниманием.

– Я не ощущал, я был обойден вниманием.

– Нет, не был. Мама и папа всегда гордились тобой. Они твердили, что я должен учиться лучше. Как ты.

– И потому убрали мой табель успеваемости с холодильника?

– Ничего они не убирали.

– Убирали!

– Правда?

– Правда.

– Я этого не помню.

– Ну еще бы.

Мика рассмеялся.

– Память – странная штука. Особенно ярко запоминается то, что нас ранило – такие события, которые люди вспоминают у психиатра на кушетке. Я как-то попросил на Рождество наушники и стереосистему. Небольшую, чтобы поставить в мою комнатушку, понимаешь? Мне тогда было лет двенадцать. Я несколько месяцев донимал маму этой просьбой, и в рождественское утро я вышел из комнаты и увидел их под елкой: наушники и стереосистему. На карточке было написано «Мике». Я так обрадовался – это был самый лучший подарок! А потом из комнаты вышла мама, и когда я поблагодарил ее, сказала: «Нет-нет, твои только наушники. Стереосистема для всей семьи». Я был раздавлен. Что хорошего в наушниках без стереосистемы? Это как купить один ботинок из пары.

– Наши родители иногда вели себя как ненормальные, правда?

– Иногда? Да, пожалуй.

Я помолчал, размышляя о прошлом.

– Пойдем. Нас ждут еще несколько статуй.

Мика выглядел странно задумчивым и смотрел на горизонт.

– Нет. Давай еще немножко посидим, а потом пойдем, – тихо попросил он.

Я тоже посмотрел на горизонт.

– Ладно.

* * *

После вулкана нас повезли в самое фотографируемое место на острове Пасхи.

Около двадцати гигантских статуй моаи выстроились вдоль побережья. Несколько лет назад они лежали, некоторые были разломаны на куски. Археологи, ставшие нашими гидами, помогли и починить их, и поднять.

Должно быть, именно эти статуи видел нидерландский мореплаватель Якоб Роггевен, открывший остров в пасхальное воскресенье 1722 года. Легенда гласит, что он подумал, будто на острове живут гиганты. И лишь подплыв ближе, увидел среди статуй людей обычного роста.

Однако моаи отреставрировали не до конца. Изначально у всех статуй на острове имелись глаза – деревянные, с нарисованным зрачком, – но постепенно они сгнили, сделав моаи похожими на скелеты.

– Как по-твоему, почему им не сделают глаза? – спросил Мика. – Их подняли, значит, дело не в том, что статуи нельзя тревожить.

– Понятия не имею. Может, не хотят пугать туристов?

Мика посмотрел на статуи.

– Меня бы это не напугало.

– Меня тоже.

– С глазами им было бы лучше.

– Согласен.

– Может, устроим акцию «Глаза для статуй»?

– Любопытно. Действуй.

– Нет, все-таки с глазами им будет лучше, правда?

Я понимал, что иногда мы с братом говорим не потому, что хотим сказать что-то важное, просто голоса друг друга нас успокаивают.

Сделав еще несколько снимков, мы вернулись в микроавтобус, и нас повезли в Анакену – бухту с белым песком и одной из уцелевших пальмовых рощ. Древние моаи стояли у кромки бухты, будто охранники, наблюдающие за купающимися.

После барбекю на пляже Мика, я и еще несколько человек отправились поплавать. К этому времени наша группа уже разделилась на части. Авантюристы желали попробовать все, что можно. Для остальных обзор достопримечательностей становился досадным неудобством, которое приходилось терпеть между приемами пищи и вечеринками, – как правило, среди вторых оказывались люди в возрасте и те, у кого сложился такой взгляд на путешествия.

Мика и я были среди авантюристов. Мы всегда выбирали туры, где нужно много ходить, и не собирались упускать шанс поплавать в южном океане. Хотелось выполнить важный пункт в нашем с братом длинном совместном списке «Впервые».

– Они не понимают, чего себя лишили. – Мика указал на сидящих на берегу людей.

– Может, для них это ничего не значит. Многие из них бывалые путешественники.

– Допускаю. Или они и тогда ничего подобного не делали. Некоторые просто не умеют веселиться. Даже попробовать не хотят.

Я настороженно посмотрел на брата. Уж не обо мне ли он говорит?

* * *

В седьмом классе Мика перешел в среднюю школу имени Бэррета. Мы с ним по-прежнему взрослели порознь, зато я сблизился с сестрой. Она часто смеялась и была такой милой, что я испытывал чувство вины за свой характер. Дана редко злилась, и я однажды слышал, как она говорила маме, что гордится братьями. В ее глазах Мика и я были безупречны, и когда нас наказывали, она неизменно выслушивала наши жалобы на несправедливость родителей.

Казалось, сестра всегда понимала, что я чувствую. Лишь она осознавала, что я учился хорошо из-за комплекса неполноценности, а не из любви к учебе. Порой она просила меня помочь ей с уроками и подпитывала мою веру в себя похвалой.

– Хотела бы я стать такой же умной, – говорила она. Или: – Мама и папа рады тому, как хорошо ты учишься.

Теперь вечеринки по случаю дня рождения устраивались только для Даны. И вновь любимое мамино объяснение: «Она ведь девочка». С одной стороны, это было не так уж и плохо – ни Мика, ни я особо не любили отмечать свои дни рождения. Однако мы с Даной родились в один день, и странно было видеть, как сестра празднует, а я стою в сторонке. И если мама этого не понимала, то Дана понимала. Однажды в день нашего рождения сестра пришла в мою комнату рано утром и села на край кровати. Проснувшись от ее движений, я сел и спросил, что она тут делает.

– С днем рожденья тебя… – запела она.

Затем я спел эту же песню для нее, и с тех пор мы каждый год выполняли этот тайный ритуал. Мы пели друг для друга и никому об этом не рассказывали. После обмена песнями мы какое-то время разговаривали. Я доверял ей все – свои надежды и страхи, трудности и успехи, – и Дана отвечала мне тем же.

Когда нам исполнилось двенадцать, я спросил ее:

– Кем ты хочешь стать, когда вырастешь? Чего ты больше всего хочешь?

Сестра с мечтательной улыбкой обвела взглядом комнату.

– Я хочу выйти замуж и родить детей. А еще я хочу собственных лошадей.

Это ей передалось от мамы. Больше всего на свете маме хотелось иметь лошадь. В юности у нее был конь по имени Темпо, и мама часто говорила о лошадях и о том замечательном времени, когда ездила верхом.

– И все? – спросил я.

– Да. Это все, чего я хочу в жизни.

– Ты не хочешь быть богатой или знаменитой или делать что-нибудь потрясающее?

– Нет, это для вас с Микой.

– А тебе не станет скучно?

– Не станет, – убежденно ответила она.

Я – сплошной комок нервов, но моя сестра совсем другая, и когда она ушла, мне захотелось стать таким, как Дана, раз уж не получалось быть таким, как Мика.

* * *

На следующий год я тоже перешел в Среднюю школу имени Бэррета, и мы с Микой стали ездить на одном автобусе. Однако мы никогда не сидели рядом и даже не разговаривали друг с другом. Восьмиклассники занимали особое положение по сравнению с семиклассниками – они были «большими шишками», и мы редко виделись в коридорах или на переменах. После школы и на выходных Мика убегал к друзьям, а я участвовал в различных спортивных соревнованиях. Я был неплохим спортсменом, но не выдающимся, и не отличился ни на футбольном поле, ни в легкой атлетике.

На следующий год Мика стал старшеклассником, перешел в другую школу, и мы снова были врозь, теперь уже не только после занятий. Впрочем, к тому времени я привык заниматься своими делами.

В 1978 году, когда я учился в восьмом классе, мы переехали в собственный дом. Он стал первой и единственной недвижимостью, которой родители когда-либо владели.

Переезжали мы своими силами. Кто станет платить транспортной компании, когда под рукой есть двое крепких сыновей и микроавтобус «фольксваген»? Мы день за днем складывали вещи в заднюю часть машины и везли их в новый дом.

Увы, «фольксваген» не предназначен для перевозки тяжестей, а мы с братом не учитывали вес груза. Однажды мы так плотно напихали туда отцовских книг, что и сантиметра свободного не осталось. Они весили, наверное, полтонны, и микроавтобус изрядно просел на задние колеса, а перед задрался, словно вглядываясь вдаль.

– Мам, загрузили.

Мама посмотрела на микроавтобус.

– По-моему, сейчас он на дыбы встанет.

– Потому что сзади много вещей. Когда мы в него сядем, он выровняется.

– Думаете, на нем безопасно ехать? – поинтересовалась мама.

Не знаю, почему она это спросила. Все равно ни у Мики, ни у меня прав не было.

– Конечно! Что тут опасного?

Из хорошего – микроавтобус доехал до нового дома. Плохо было то, что даже после разгрузки он не выровнялся. Ничуточки. Видимо, мы сломали какую-нибудь заднюю подвеску.

– Перед все еще смотрит в небо, или это мне кажется? – спросила мама.

– Может, мы смотрим на него не прямо. Или дорога неровная.

Мы так и сяк наклоняли головы, смотрели на машину и на дорогу.

– Похоже, вы что-то сломали, – подытожила мама.

– Не, все в порядке! Дай ему время, и он станет, каким был.

– Отец разозлится.

– Он даже не заметит. А если и заметит, то ему будет все равно.

Разумеется, отец все заметил, и обратный отсчет до «повышенной боеготовности» начался сразу же, как он пришел с работы. Однако нам хватило ума уйти еще до его возвращения. К счастью, когда мы вернулись домой, отец уже остыл, ведь машина ездила как обычно, только выглядела дико. А раз она ездит, значит, чинить ее незачем. В общем, ее так и не починили, а через три года продали и купили новую модель «фольксвагена». Но все эти три года мы ездили на микроавтобусе, который выглядел так, будто на нем везли детенышей кита в зоопарк.

* * *

Наш новый дом был одноэтажный и маленький. В нем имелось четыре спальни, кабинет, гостиная и кухня, причем две комнаты – кабинет и хозяйскую спальню – переделали из гаража. Дому было двадцать пять лет, и он отчаянно нуждался в ремонте.

Даже учитывая переделанный гараж, площадь дома составляла всего тысячу триста квадратных футов, но для нас он был шикарным. Впервые у каждого была отдельная спальня, и мы постарались украсить ее по своему вкусу. Мама невероятно гордилась тем, что у нее наконец появился собственный дом, и следующие несколько лет наводила в нем уют – так, как она это понимала. Шестнадцать стен были выкрашены в разные цвета – мама меняла цвет стен чаще, чем иные меняют зубную щетку, – и каждый выходной Мика и я, прежде чем пойти играть, выполняли список дел. Субботние утра мы проводили за постройкой забора, очередной покраской стен, высаживанием кустов и деревьев, полировкой кухонных шкафов и тем, что еще придет в голову маме, пока она сидит на работе.

Лишних денег на все это у семьи не было, так что дело продвигалось медленно. Например, чтобы построить забор, мама каждую неделю с получки покупала с десяток досок – больше она позволить себе не могла. На то, чтобы накопить достаточно досок, ушло пять месяцев; к счастью – по ее мнению, – не пришлось платить за постройку. Учитывая наш с Микой опыт по ремонту крыши в Небраске, строить забор поручили нам, и мы его построили. Он получился заметно наклоненным, однако мы с братом сочли, что мама должна была это предвидеть, прежде чем поручить нам подобное дело.

Мы по-прежнему выполняли большую часть работы по дому, и родители начали дарить нам на Рождество инструменты, тем самым убивая одним выстрелом двух зайцев. Мы не только получали неожиданные подарки – к примеру, молотка я точно не ожидал, поскольку не просил его, – но родители еще и деньги на этом экономили. К тому же, по их мнению, лучше дарить нам инструменты, чем оружие.

Как-то одним рождественским утром я сел на кровать рядом с Микой.

– Ну, как тебе Рождество? – спросил он.

– Потрясно. Если бы я был плотником. – Я кивнул на свои подарки: плотницкий молоток и деревянные шканты. – Они хотят, чтобы я начал делать мебель?

Мика покачал головой и вздохнул.

– Ох, как я тебя понимаю. Но у тебя хотя бы несколько подарков. А мне подарили ножовку. Даже не представляю, что мама задумала. Я-то хотел джинсы «Леви Стросс».

Мы помолчали.

– У нас странные родители, – сказал я.

Мика не ответил. Он смотрел на ножовку.

– Что? – спросил я.

Он нахмурился и покачал головой.

– Да так. Просто на коробке написано, что она может пилить твердую древесину, например дуб.

– И?..

– Полы в моей спальне дубовые?

– Вроде бы да.

Мика задумался.

– Согласись, что наши родители слегка деспотичны?

– Точно. Они словно охранники в ГУЛАГе.

Мика заморгал так, будто марсианина увидел.

– Ты это о чем, Ник?

– Неважно.

– Ты тоже иногда странный.

– Знаю. – Мне уже доводилось это слышать. – Но о чем ты говорил?

– Что, если мы воспользуемся этими подарками для собственной выгоды?

– То есть?

Он нагнулся и прошептал мне на ухо свой план. Довольно толковый, надо сказать. У нас были каникулы, и, когда родители ушли на работу, Мика ножовкой пропилил дыру в полу своей кладовки прямо в подвал. Теперь ночью, когда он якобы шел спать, Мика мог выбраться из спальни незаметно для родителей. И, разумеется, он это делал.

Примерно в то же время мама решила, что устала работать полный день, а потом еще готовить и убирать в доме. Стать поваром пришлось отцу. Я узнал это, когда вернулся домой из школы, и даже не усомнился, что отцу это нравится. Он сказал, что собирается приготовить одно из любимых блюд своего детства, и запретил нам заходить на кухню.

– Будет сюрприз! – сказал он.

Мика, Дана и я не знали, что и думать. Единственное, что отец когда-либо самостоятельно готовил, были куриные потроха. Не крылья, не ножки, не грудки – потроха. Просто отцу они нравились. Он мог нажарить их полную тарелку. Мы уже знали их запах и сразу поняли, что в сегодняшнем меню на ужин явно не они.

При жарке потрохов – или вообще чего-либо – по кухне плывет приятный аромат. Сейчас пахло горелым, будто в огонь сыпанули муки, и отец несколько раз ойкал и бегал открывать заднюю дверь, чтобы проветрить. Иногда он заглядывал в гостиную и кричал:

– Пальчики оближете! – Или: – Потрясающее блюдо! Не могу дождаться, когда я приготовлю вам еще что-нибудь из блюд моего детства!

После еще трех-четырех «Ой!» он наконец позвал нас к столу. Мама еще не вернулась с работы, так что мы сели за стол втроем. Отец вынул что-то из духовки и поставил перед нами.

Блюдо состояло из двух частей: тарелки с тостами и…

Мы пригляделись. Серо-бурое, комковатое, с черными пятнышками… На медленно остывающей массе лежала ложка.

– Чуть-чуть подгорело, но на вкусе это не должно отразиться. Ешьте.

Мы не шевелились.

– Что это, папа? – наконец спросила Дана.

– Бобы. Я приготовил их по секретному рецепту.

На бобы масса ну никак не походила. Она даже пахла не бобами, а чем-то… несъедобным, как если бы собаку вытошнило полупереваренной пищей. Ну да ладно, пусть будут бобы с тостами и…

– А что на главное? – спросил я.

– Ты о чем? – удивился отец.

– Гамбургер? Или курятина?

– Ничего не нужно. Только не с этим блюдом.

– А что это за блюдо? – спросил Мика.

– Бобы на тостах, – гордо ответил отец. – Мама никогда вам такого не готовила, правда?

Мы переглянулись и покачали головами.

– Ну, кто первый?

Мы с Микой боялись шевельнуться.

– Я, папа, – кашлянув, сказала Дана.

Просияв, отец положил на ее тарелку тост и зачерпнул бобы. Они успели загустеть, и отцу пришлось приложить усилия, чтобы подцепить их. Запахло еще ужаснее. Отец наморщил нос.

– Как я уже говорил, они немножко подгорели. Но все равно должно быть вкусно. Наслаждайтесь.

– А ты не хочешь их попробовать, папа? – спросила Дана.

– Нет, это все для вас троих. Я просто посмотрю. Вы еще растете, вам нужно много есть. Мика?

Отец снова сунул ложку в миску и, нахмурившись, с усилием зачерпнул бобы, будто застывшее мороженое.

– Нет, спасибо. Я сегодня ужинаю у Марка. Не хочу перебивать аппетит.

– Ты не предупреждал.

– Забыл, наверное. Мне уже пора. Я должен был быть там еще десять минут назад! – Выскользнув из-за стола, Мика исчез за дверью.

– Ладно. А ты, Ник?

– Давай. – Я поднял тарелку и положил в нее тост. Густая, подгоревшая бобовая масса упала на тост тяжело, будто бейсбольный мяч.

– Размажьте их немного по тосту, так будет лучше, – посоветовал отец.

Мы с сестрой потыкали ложками в массу, честно пытаясь размазать ее. Мысль о том, чтобы положить это в рот, ужасала. Когда мы поняли, что дальше откладывать неизбежное не получится, вошла мама.

– Как дела? Я так рада вас видеть… – Она остановилась и наморщила нос. – Чем здесь воняет?

– Это ужин. Проходи, мы только тебя и ждем, – ответил отец.

Мама подошла к столу, глянула на еду…

– Так, дети, поставьте тарелки в раковину.

– Но… – заикнулся было отец.

– Никаких «но»! Я приготовлю спагетти. Ники, Дана, хотите спагетти?

Мы яростно закивали и быстро встали из-за стола.

– Отлично. Тогда возьмите с моего велосипеда продукты. Будет готово через несколько минут.

Как ни странно, отец ничуть не расстроился. Наверное, он это спланировал, ведь после того вечера ему запретили для нас готовить. И каждый раз, когда мама начинала жаловаться на то, что он не хочет взять на себя часть домашних обязанностей, отец искренне отвечал:

– Я пытался, но ты мне запретила.

* * *

Еда стала нашим слабым местом. Мы не могли тратиться на то же, что и другие дети – на печенье, конфеты и разные сладости, – и как только представлялась возможность получить их, становились будто пьяницы, уходящие в запой. Навещая друзей, мы наедались у них до отвалу. За раз мы могли съесть тридцать-сорок печений «Орео». Иногда мы ускользали из комнаты друга, тайком пробирались в его кладовую и снова ели.

То же самое происходило, когда мама покупала какие-нибудь сладости. Сухие завтраки, например. Как правило, дома у нас были только овсяные колечки «Чириос», и если мама вдруг покупала «Фрут Лупс» или «Трикс», то мы сразу же съедали всю коробку. Мы просто не могли оставить хоть немного на завтра. «Если я не съем это сейчас, то съедят другие, а там есть и моя доля!» – примерно так мы думали. И наедались до боли в животе. Однажды, съев по пять тарелок «Фрут Лупс» за полчаса, я и Мика сели на кровать. Животы у нас округлились.

– Там есть еще на одну тарелку, – сказал Мика.

– Знаю. Я тоже об этом думаю.

– Оставим Дане?

– Нет уж. Она съела последнюю порцию в прошлый раз.

– Помню. Но я уже объелся, больше ни кусочка не влезет.

Мы немного походили, наконец Мика повернулся ко мне и сказал:

– Может, разделим? Тебе половину и мне половину?

– Давай.

Отец тоже любил сладкое. У него всегда был запас «Орео», который он, зная о нашем пристрастии, прятал у себя в кабинете. Как следует поискав, мы обычно через несколько минут находили спрятанное и брали каждый по одной-две штучки, чтобы отец не заметил пропажи. Так повторялось еще пару раз, и каждый раз мы расправляли пачку, чтобы она выглядела так, будто ее не трогали. К возвращению отца в ней оставалась лишь пара раскрошенных печений.

Взяв опустевшую пачку, отец расширенными глазами смотрел на крошки.

– Стервятники! Мои дети – самые настоящие стервятники! – ища ключи, кричал он. Сев в машину, он ехал в магазин за «Орео». И потом весь вечер сердито смотрел на нас из своего кабинета.

На следующий день поиски печенья начинались заново. Найдя его, мы вновь непроизвольно съедали почти все, оставив лишь пару штучек.

– Стервятники! Стая проклятых стервятников! – опять кричал отец.

Глава 10

31 января,

Раротонга, Острова Кука

В наше последнее утро на острове Пасхи мы проснулись и позавтракали еще до восхода солнца. Ранние подъемы стали в путешествии обычным делом: мы завтракали в полседьмого и к восьми утра приходили в холл, чтобы поехать на осмотр очередной достопримечательности. А чтобы достичь этой достопримечательности, требовалось несколько часов – ну еще бы: почти девяносто человек и двести сумок багажа! Мы больше походили на медлительный караван. Как правило, самолет вылетал около десяти утра; к этому времени мы были на ногах почти пять часов и ничего уже не хотели.

За семь дней ранние подъемы, поздние ужины, долгие осмотры достопримечательностей и длительные поездки сделали свое дело: к концу визита на остров Пасхи почти все вымотались. А ведь это было лишь третье место нашего путешествия!

Перелет на Раротонгу, главный из южнотихоокеанских островов, известных как Острова Кука, занял семь часов. По графику никаких туров запланировано не было, и мы провели остаток дня кто как хотел, а наутро планировали отбыть в Австралию. В Раротонге мы остановились лишь для того, чтобы разбить четырнадцатичасовой перелет с острова Пасхи до Айерс-Рок.

Здесь было влажно и гораздо теплее, чем на острове Пасхи. Типичный островной день: небо затянуто плотными кучевыми облаками, предвещающими послеобеденный дождь, и постоянно дует легкий бриз. Красивый остров: главная дорога идет вдоль побережья, в центре вонзаются в облака зеленые горы. Как и остров Пасхи, Раротонгу изначально заселили полинезийцы; она стала известной благодаря принудительной высадке мятежниками капитана Блая и его сторонников с «Баунти» в конце восемнадцатого века.

После прибытия в отель группа разошлась. Кто-то пошел завтракать, иные решили вздремнуть, некоторые сели на пляже или у бассейна, а несколько человек занялись подводным плаванием. Мы с Микой взяли напрокат мопеды, чтобы осмотреть остров.

Он был около двадцати пяти квадратных миль, и транспорт двигался по левой стороне дороги – как в Англии. Непривычно, зато дороги были почти свободны, и мы ехали быстро, то и дело останавливаясь у обочины, чтобы сделать снимки. Везде, насколько видел глаз, росли пальмы. Может, остров Пасхи тоже выглядел так когда-то? Печально.

Острова Кука славятся черным жемчугом, и мы с Микой купили его для своих жен. За прошлую неделю Мика говорил с Кристиной дважды, а я с Кэт – четырежды. Говорили недолго, всего несколько минут. Жизнь наших жен стала гораздо суматошнее, но ежедневные дела не изменились. Зато мы с Микой столько всего увидели после отъезда, просто удивительно.

В лицо дул свежий ветер, в голове лениво проплывали мысли. Мы с братом оказались предоставлены самим себе и наконец-то могли не следовать графику. Вспомнилось детство. Места, где мы жили. То, что мы делали. Я пытался представить, чем заняты сейчас мои дети и как Кэти смотрится утром в зеркало. Самое замечательное – я ни на миг не задумался о работе. Впервые за несколько лет я наконец-то ощутил себя по-настоящему отдыхающим.

У нас с собой была вода в бутылках, и мы остановились передохнуть на одном из пляжей, усыпанном обломками кораллов. Волны высоко вздымались над рифом и обрушивались на берег. Ни души вокруг, даже жилья не видать. Если бы не слабый шум машин, можно было подумать, что мы одни на необитаемом острове.

Мы долго сидели и смотрели на волны. Океан был бледно-аквамариновым, и отлично просматривалось дно. Мимо плыли стайки ярких рыб. На большинстве южнотихоокеанских островов проживают особые виды фауны, не встречающейся больше нигде – некоторую рыбу можно встретить только на Гавайях или Фиджи; может, и сейчас я вижу рыбок, которых нет больше нигде в мире.

– Вот зачем мы приехали на Раротонгу, – сказал Мика. – Красивые пляжи, чудесная погода, и мы предоставлены сами себе. Лучше и не придумаешь.

– Не сравнить с поездкой к Большому каньону, правда?

– То еще было путешествие, а? – Мика усмехнулся.

– Потрясающее.

– Ужасное, – поправил брат. – Ты просто был слишком маленьким и не запомнил того же, что я. К концу поездки мы окончательно взбесили отца. Он вел машину весь день, потом нам пришлось ночевать прямо в «фольксвагене», потому что мы не могли позволить себе ночевку в отеле. Ты помнишь, что кондиционера в машине не было? И вот мы в середине лета едем через пустыню, солнце бьет в окна и медленно нас поджаривает. Мы жарились днем, жарились ночью и весь день жаловались. И боролись, пока наши тела не становились скользкими от пота. И постоянно верещали. Отец всю дорогу ворчал.

– Чтобы наш отец всего лишь ворчал? – притворно не поверил я. – Мистер Повышенная Боеготовность? Ты явно говоришь о ком-то другом.

Мика рассмеялся.

– Наверное, мы помним эти моменты так отчетливо, потому что он обычно был спокойным. Я едва замечал, что он дома, и вдруг – бум! И вот это уже не наш отец, а воплощенный ужас.

– Помнишь, он повел нас на премьеру «Чужого», когда узнал, что это самый страшный ужастик из всех? А сколько нам было, когда мы посмотрели по телевизору сериал «Участь Салема»? Одиннадцать?

– Около того.

– Ты бы позволил Элли смотреть подобное? Я хочу сказать, через пару лет?

Элли, приемной дочери Мики, было десять.

– Ни за что. Кристина меня убьет. Она не разрешает мне даже приносить ужастики домой.

– Кэти тоже. – Я вздохнул. – Я тебе рассказывал, как взял напрокат «Серебряную пулю» для Майлза?

– Нет. А что это?

– Фильм про оборотней по роману Стивена Кинга. Мне подумалось, что Майлз захочет его посмотреть. Отец нам только такие фильмы и показывал, помнишь? В общем, я разрешил сыну посмотреть.

– И?

– И его несколько месяцев мучили кошмары. Кэти прямо-таки рассвирепела – ты не представляешь, как сильно она разозлилась. До сих пор припоминает мне это, когда я предлагаю принести фильм для Майлза. «Только чтоб у него не было кошмаров, – говорит она. – Иначе сам будешь сидеть с ним по ночам!»

Мика улыбнулся.

– Наши жены и дети не ценят отличные ужастики.

– Жаль. А я всего лишь хотел вместе с сыном посмотреть кино. Это как сходить вместе на рыбалку, в музей или поиграть в мяч.

– Отлично тебя понимаю, братишка, – посочувствовал Мика и обнял меня за плечи. – Надо отдать отцу должное – он научил нас ценить то, что действительно важно в жизни.

* * *

По возвращении в гостиницу мы решили заняться подводным плаванием.

Мне доводилось плавать на Карибах и Гавайях, но здешний подводный мир произвел на меня более сильное впечатление. Тысячи ярко-голубых морских звезд, барракуды и разноцветные рифовые рыбки плавали в теплой прозрачной воде. Слабое течение позволяло держаться у поверхности на мелководье, почти не прилагая усилий. Мы не боялись обгореть на солнце – небо затянуло облаками. Мы оставались в воде, даже когда пошел дождь.

Потом мы обедали на открытой террасе гостиницы и решали, как провести остаток дня, раз уж никаких туров не запланировано. Просто пойти в номер казалось пустой тратой времени. Наш официант порекомендовал «обход баров» и сказал, что если мы согласимся, то в восемь часов за нами заедет микроавтобус.

«Обход баров» проходит так: микроавтобус привозит вас в один бар, потом забирает оттуда и везет в другой… и так весь вечер. Пьете вы в баре или нет, совершенно неважно. За последние годы я посетил разные страны и убедился, что пока вы не увидели людей в расслабленном состоянии, занимающимися привычными делами, вы не поняли по-настоящему их страны. Почти все в подобной ситуации вели себя дружелюбно; многим нравилось попрактиковаться в английском и блеснуть знанием фактов об Америке. Нашу страну, при всех ее недостатках, иностранцы находили очаровательной и загадочной. Им нравилось одно и не нравилось другое, однако у каждого имелось свое мнение об Америке. Удивительно, до чего похожи люди, живущие в разных концах мира. Почти никто не любит политиков и демагогов, неважно, правые они или левые.

Наш официант ничем не отличался от остальных людей. Его слегка разочаровало, что мы не летим в Новую Зеландию – его родную страну, – однако он сказал, что был в США.

– Правда? Где? – воскликнул Мика.

– В Лос-Анджелесе, Сан-Франциско, Сиэтле, Лас-Вегасе, Денвере, Далласе, Новом Орлеане, Чикаго, Детройте, Филадельфии и Нью-Йорке. Я все лето путешествовал по Америке.

– А Большой каньон видел? – спросил Мика.

– Конечно! Производит впечатление. И гора Рашмор тоже. И гигантские секвойи. Красиво. Но больше всего мне понравился Лас-Вегас.

– Ты там выиграл? – спросил я.

– Нет, проиграл. Игровым автоматам. Было забавно. Сумасшедший город, мне понравился. Вы там когда-нибудь были?

– Конечно. До него от Сакраменто всего час полета.

Официант кивнул.

– Я всем говорю: хотите увидеть Америку – езжайте в Вегас. Огни, развлечения, ажиотаж – вот она, настоящая Америка.

К нам за стол подсела врач Джилл Ханна. Последние дни она была сильно занята – многие в нашей группе маялись животом. Джилл выглядела вялой, и, когда мы упомянули, что собираемся на «обход баров», удивленно подняла брови.

– Вы что, совсем не устали?

– Чуть-чуть. – ответил Мика. – Вам бы тоже не помешало развеяться. Будет интересно.

– Спасибо, я лучше пойду спать. С вами еще кто-нибудь едет?

– Пока не знаем. Поспрашиваем остальных, – ответил Мика.

Однако как бы завлекательно мы ни расписывали грядущие развлечения, большинство отказалось. Из двадцати опрошенных согласился только Чарльз из ТСС. Договорились встретиться в вестибюле гостиницы в восемь вечера.

– Мы немного вздремнем и спустимся, – сказал Мика.

Мы ушли в номер, легли в постель и проспали до утра.

За завтраком Чарльз подошел к нашему столу.

– Где же вы были прошлым вечером? Я ждал вас, предвкушал веселье…

– Прости, – смущенно извинился Мика.

– Неужели братья Спаркс наконец-то выдохлись?

– Иногда и мы устаем, – кивнул Мика.

Чарльз отошел, и я шепнул брату:

– Не верится, что мы проспали всю ночь. Стареем, что ли?

– Наверное. В университете я вообще не уставал. Я мог куролесить всю ночь напролет. Вел себя как бешеный.

– В университете? – переспросил я. – Кого ты обманываешь? Ты был бешеным уже в старших классах.

* * *

В 1979-м Мика стал старшеклассником и в следующие два года от всех в семье отдалился. Он достиг того возраста, когда подросток начинает открыто оспаривать авторитет родителей – и соответственно себя вести. Не удивительно, что у Мики это проявилось в еще большей степени. Он напивался у реки, а однажды мама нашла в кармане его джинсов пакетик с марихуаной и на месяц засадила брата под домашний арест, пригрозив военным училищем. В пятнадцать лет Мика пришел домой с проколотым ухом; мама заставила его вынуть серьгу и опять заговорила о военном училище.

Она всегда грозила нам военным училищем. Оба наших родителя ходили в школу-интернат, и у каждого в запасе имелись ужасные истории, обычно заканчивающиеся фразой «по крайней мере не военное училище». В детстве мы ужасались при мысли об этом учреждении, полагая, что его придумал сам сатана. Однако с возрастом Мика все меньше и меньше слушал родителей – он осознал, что никуда его не отправят: семья не может позволить себе этого. В общем, он вел себя все хуже и хуже. Весь его девятый год обучения в школе обстановка в доме была крайне напряженной, я и Дана частенько поражались тому, что Мика дерзко повышает голос на маму и папу.

Имидж важен для большинства подростков, и брат не стал исключением. Он устал от бедности и тем более устал выглядеть бедно. В шестнадцать лет он начал работать мойщиком посуды в кафе-мороженом и копить деньги. Мика приобрел подержанную машину и научился чинить ее, купил новую одежду и стал ходить на свидания. Вскоре брат серьезно увлекся девушкой по имени Джули и проводил с ней все свободное время. Мама полагала, что ему еще рано вступать в серьезные отношения, и они спорили. Однажды она застала их спящими в его комнате и устроила такое… По-моему, она никогда еще так не злилась.

Вскоре мама пришла к отцу в кабинет и сказала:

– До сих пор их воспитывала я. Теперь твоя очередь.

Мама больше не справлялась. Отец просто кивнул, видимо, решив, что воспитывать лучше, чем готовить или мыть посуду.

Наш отец был очень умен и постоянно что-нибудь читал. Он изучил теорию бихевиоризма и менеджмент в Калифорнийском государственном университете Сакраменто и прочел каждую мало-мальски серьезную книгу по этим предметам. Правда-правда. В его кабинете были тысячи книг – они громоздились на полках, лежали на полу, теснились в коробках, – и каждую он прочел. Читал отец с изумительной скоростью, за вечер проглатывал одну-две книги, да еще и успевал делать пометки в блокноте. Его время не совпадало со временем остального семейства: он преподавал по вечерам, поэтому обычно бодрствовал до пяти утра, а потом спал до полудня.

Хотя дверь его кабинета всегда была открыта, мы знали, что отцу удобнее в одиночестве. Он спокойно и внимательно всех выслушивал, и меня всегда поражало, насколько его любили коллеги. Отец мог выслушать любой бред, не считая нужным его прерывать. Он не давал непрошеных советов, зато прояснял ситуацию, иными словами пересказывая то, что услышал. Это помогало собеседнику собраться и самостоятельно решить проблему.

С Микой – а позже и со мной – отец вел разговор по одному шаблону. Он спрашивал, что произошло, потом слушал в тишине наши рассуждения. И чем больше было сказано нами, тем меньше говорил отец. Порой наш монолог длился час. Обычно мы покидали кабинет отца с более упорядоченными мыслями и убеждением, что нет в мире человека умнее него.

Отец сформулировал три нерушимых правила, которые красной нитью прошли через все наши подростковые годы:

А. Не садиться за руль пьяным.

Б. Предохраняться, чтобы наши девушки не забеременели.

В. Возвращаться домой не позже определенного часа: в полночь в девятом классе, плюс полчаса в каждый следующий год учебы в школе.

Отец был весьма предусмотрительным – приближался возраст, когда с нами могло приключиться что-либо из перечисленного, а поскольку мы уже усвоили эти три правила, они казались нам разумными. По крайней мере Мика соглашался им следовать.

Уточню: только им Мика и следовал. Все остальное он пропускал мимо ушей, и следующие несколько лет упорно пробовал на прочность границы дозволенного. Не раз я слышал, как родители волновались.

– Он становится неуправляемым. Что будем делать? – говорил один из них.

– Не знаю, – после долгого молчания отвечал другой.

* * *

В тот год в моей жизни тоже произошли перемены. Я принимал участие в соревнованиях по легкой атлетике, и пусть не хватал звезд с неба, все же был одним из лучших девятиклассников в команде. Правда, девятиклассников там было всего несколько.

Вдруг выяснилось, что в Фэйр-Оакс живет легендарный легкоатлет. Билли Миллс, индеец из племени оглала-лакота, выросший в бедности в Черных холмах Южной Дакоты, выиграл золотую медаль в забеге на десять тысяч метров на токийской Олимпиаде 1964 года. Это до сих пор воспринимается как величайшая сенсация в олимпийской истории легкой атлетики, ведь Билли Миллс – единственный американец, когда-либо выигрывавший забег на десять тысяч метров. А на следующий год он побил мировой рекорд, доказав потомкам свой талант.

Я прочел о нем статью в каком-то альманахе несколько лет назад и был глубоко впечатлен. Узнав, что он живет в Фэйр-Оакс, я пришел в восторг и побежал на кухню поделиться прочитанным с мамой.

– А, Билли! Я знаю его и его жену Пэт, – кивнув, сказала она.

– Правда?! – Я уставился на нее.

– Да. Они заказывали у нас очки. Чудесные люди.

Я оторопело смотрел на маму, и в голове крутилась лишь одна мысль – я стою рядом с человеком, который говорил с настоящим американским героем!

На меня это произвело неизгладимое впечатление, и я начал выискивать Миллса взглядом везде, куда бы ни шел. Я приходил в восторг, когда видел его в гастрономе или ресторане, но никак не мог собраться с духом и заговорить с ним. Узнав, что в местной школе проходят неформальные встречи с легкоатлетами, я решил, что и он там будет, и пошел туда. Разумеется, Миллс пришел, и когда я его увидел, меня будто парализовало. Я смотрел, как он идет, думал: «Вот как ходит быстрейший человек в мире» и пытался подражать его походке. У Билли было три дочери, младшая тоже участвовала в соревнованиях; в отличие от меня, она блистала и никогда не проигрывала забегов.

Прошлое Билли побудило меня прочитать и о других выдающихся легкоатлетах. Я мечтал бегать как Генри Роно, Себастьян Коу или Стив Оветт. Увы, это были всего лишь мечты. И все же я участвовал в соревнования легкоатлетов и постепенно сдружился с Гарольдом Купхальдтом. Гарольд, пока еще старшеклассник, практически стал легендой уровня Миллса. Он был одним из быстрейших бегунов в стране – позже он выиграет национальный забег на две мили среди юниоров, и какое-то время никто не сможет побить его рекорд. Сперва, как в случае с Билли, я обожал его издалека. К тому же между девятиклассником и выпускником пропасть различий. И все же однажды в конце сезона, когда мы бежали всей командой, мне выпало бежать рядом с Гарольдом. Мы принялись болтать, но вскоре Гарольд умолк.

– Я видел, как ты бегаешь, – сказал он через несколько секунд дружеского молчания. – Ты можешь стать выдающимся бегуном, если как следует поработаешь над собой. Не просто хорошим, а выдающимся. Ты прирожденный бегун.

Чем закончилась пробежка, я не помнил. Я будто плыл по воздуху, влекомый его словами. Они не только поощрили мои мечты, но и затронули что-то глубоко в душе – что-то, всегда искавшее одобрения родителей. Я могу стать выдающимся бегуном… Я прирожденный бегун…

В тот миг я поклялся воплотить его пророческие слова в жизнь и решил летом тренироваться вместо того, чтобы, как обычно, бездельничать. Я тренировался много – больше, чем когда-либо за сезон, – и чем упорнее я тренировался, тем больше мне этого хотелось. Я бегал дважды в день, частенько по сорокаградусной жаре, и меня потом нередко мутило от перенапряжения. Гарольд ошибся – я не был прирожденным бегуном, но недостающий талант я восполнял стремлением и усердным трудом.

Мой брат в это время зарабатывал деньги. За прошедшие два года он возмужал и постепенно становился мужчиной, более того – красивым мужчиной. Учитывая его врожденную уверенность и обаяние, он очень скоро стал неотразимым для женского пола. Наличие у Мики постоянной подружки ничего не значило – девушки липли к нему, как к магниту, или обожали его издали.

Не то, что я – ниже ростом, с тощими руками и ногами, я не обладал непринужденной самоуверенностью брата. Впрочем, возможность отличиться предоставлял мне бег, и тем летом я сосредоточился на нем в ущерб всему остальному.

Почти всему – меня, как и родителей, беспокоило поведение Мики. После долгой обработки я убедил его присоединиться к команде легкоатлетов, собирающейся участвовать в соревнованиях по кроссу. Команда под предводительством Гарольда считалась лучшей в штате и ехала на сборы в область залива Сан-Франциско. После соревнований можно было посетить парки развлечений или пляжи, обычно недоступные для нас из-за отсутствия денег или уважительных причин.

– Тебе нужно только бежать быстрее, чтобы попасть в семерку лидеров, – сказал я брату. – Это интереснее, чем ты думаешь.

Мика внял моим словам и быстро попал в семерку. Наша команда каждый раз побеждала в забегах, а победителем в большинстве случаев становился Гарольд. Он устанавливал новые рекорды чуть ли не на каждом забеге, и в итоге финишировал вторым в национальном соревновании старшеклассников.

Хотя Мика не уделял столько внимания бегу, как я, это все равно изменило его в лучшую сторону. Он стал частью команды, на него рассчитывали, и он всерьез воспринял свои обязанности – что неудивительно, учитывая его воспитание. Мало-помалу Мика начал доставлять меньше неприятностей семье, и чем успешнее становилась команда, тем сильнее он гордился принадлежностью к ней. Казалось, ему все равно, что я быстрее – он всегда первым поздравлял меня с успехами.

Для меня же было важно то, что мы впервые за долгие годы снова проводим время вместе и нам это нравится.

Десятый год обучения меня преобразил. Я не только полюбил легкую атлетику и бег, но и впервые превзошел брата физически. Вместе с тем я продолжал хорошо учиться. А еще я увлекся чтением романов. Мама, как и отец, была книголюбом и дважды в месяц ходила в библиотеку. Обычно она брала шесть-восемь книг и прочитывала их от корки до корки. Особенно ей нравились рассказы о животных Джеймса Хэрриота и детективные романы Дика Френсиса. А я открыл для себя классику: «Дон Кихот», «Возвращение на родину», «Преступление и наказание», «Улисс», «Эмма», «Большие надежды»… и полюбил романы Стивена Кинга. Я зачитывался ими и с нетерпением ожидал новых – ведь я вырос на фильмах ужасов.

В десятом классе у меня появилась первая постоянная подружка. Лайза была младше меня на год, подобно мне бегала кросс, а ее отцом был Билли Миллс, герой моего детства.

Мы встречались четыре года, и я полюбил не только Лайзу, но и ее семью. Билли и Пэт, в отличие от моих родителей, ценили мои достижения.

После школы, бега, домашних обязанностей и Лайзы на что-либо еще почти не оставалось времени. Денег тоже не было, и я начал осознавать, что для свиданий это не годится. Родители не выделяли нам карманных денег, не оплачивали наши походы в кино, и я решил последовать примеру брата. Когда период соревнований закончился, я вдобавок ко всем прочим делам стал работать мойщиком посуды в том же кафе, что и Мика. Поначалу я мыл посуду два будних вечера в неделю, а через несколько месяцев уже работал ежедневно и получил повышение до помощника официанта. Спустя некоторое время я стал официантом и вкупе с чаевыми зарабатывал довольно приличную для старшеклассника сумму.

Мой день был расписан буквально по минутам, он начинался в семь утра и заканчивался почти в полночь. В подобном режиме я прожил все два года до окончания школы.

* * *

На тренировочных пробежках мы с Микой часто говорили о прошлом и будущем, иногда о мечтах и деньгах.

– Ты когда-нибудь забываешь о том, как мы были бедны? – однажды спросил Мика.

– Иногда. Если честно, я по-настоящему узнал, что мы бедны, лишь пару лет назад.

– Ненавижу бедность. И всегда ненавидел. Понятия не имею, чем я буду заниматься, когда стану старше, но точно не буду бедным. К тридцати пяти годам я хочу стать миллионером.

– Обязательно станешь.

– А чего хочешь ты?

Я улыбнулся.

– Я хочу стать миллионером к тридцати годам.

Мика промолчал. Наши ноги двигались синхронно, размеренно впечатываясь в землю.

– А что? Думаешь, не смогу? – наконец спросил я.

– Не знаю. По-моему, к тридцати пяти реальнее.

– А как ты собираешься этого добиться?

– Не знаю. А ты?

– Не имею ни малейшего представления.

Мы с братом бегали вместе, работали вместе и в свободное время начали тусоваться с одними и теми же друзьями. Гарольд, Майк Ли (еще один член команды легкоатлетов), Трейси Йейтс (чемпион штата Калифорния по спортивной борьбе), Мика и я называли себя «Боевая команда».

Несмотря на то, что мы считались примерными учениками-легкоатлетами, мы вели жизнь Джекилла и Хайда[7]. В компании этих парней я впервые напился. Нам невероятно нравилось использовать фейерверки способами не только глупыми, но и нелегальными. Мы частенько подрывали почтовые ящики друзей и вопили от восторга, когда они с грохотом взмывали в воздух. Еще мы обматывали дома знакомых туалетной бумагой так плотно, что казалось, будто их засыпало снегом. Однажды под Рождество мы наткнулись на улицу, где на каждом доме сверкали огоньки. За два часа мы вывинтили все лампочки – нам это показалось ну очень забавным – и заполнили ими шесть пластиковых пакетов для мусора. Дома после этого выглядели так, будто их посетил Гринч[8].

Я затрудняюсь объяснить, зачем мы так поступили. Это инфантильно и глупо, и все же скажу честно: если бы у нас появилась возможность вернуться назад во времени, мы сделали бы то же самое.

Мы с братом опять сблизились. Хотя наши отношения изменились. Теперь мы были не просто братьями, мы стали друзьями. Мы больше не ссорились и не дрались.

Весной мы с Микой вместе участвовали в эстафетном беге на длинные дистанции, где мои тренировки полностью оправдались. Я бежал на первом этапе, Гарольд – на последнем, мы устанавливали рекорд за рекордом, и наша команда показала лучшее время в стране. Гарольд выиграл чемпионат штата в беге на две мили, а показанное мной время в беге на восемьсот метров стало лучшим среди девятиклассников страны.

Из всей моей семьи на соревнованиях присутствовал только Мика, родители редко их посещали. За все время моих занятий спортом они лишь раз приехали посмотреть, как я бегу – и устанавливаю рекорд.

Кому-то может показаться странным, что родителей не интересовало мое увлечение бегом, но меня это не беспокоило. В конце концов, они так же не интересовались бегом Мики и гимнастикой Даны. Мы делали это для себя – мы привыкли быть самостоятельными. К тому же каждый из нас троих понимал, что родители слишком заняты в течение недели – работают, ведут хозяйство, занимаются повседневными делами, заботятся о нас и решают финансовые проблемы, – и несправедливо просить их посвящать свои выходные нам, если им хочется отдохнуть по-другому.

Например, маме нравилось работать во дворе или в доме; ничто так не радовало ее, как возможность посадить куст или дерево или покрасить одну из комнат. Вернувшись с соревнований, я всегда заставал ее со свежим пятном грязи или краски на щеке и в заляпанных, словно у чернорабочего, джинсах.

Отец, наоборот, предпочитал по выходным работать в тишине и расставлять и переставлять книги на полках. Бесспорно, это замечательно – иногда побыть в тишине в собственном доме. Никто из нас троих не знал, проводили ли они это драгоценное свободное время вместе. Наши родители становились крайне замкнутыми, когда речь шла об их взаимоотношениях, и мало нам об этом рассказывали. Да мы и не спрашивали.

* * *

Следующим летом Мика тренировался вместе со мной и стал одним из лучших бегунов среди старшеклассников округа. Впрочем, хотя на большинстве соревнований мы оба финишировали в первой тройке, Мика никогда не относился к бегу так серьезно, как я.

Окончив школу, он поступил в Калифорнийский университет Сакраменто и бросил все свои силы на развлечения. Менял как перчатки красивых девушек, зимой по выходным катался на лыжах и сноуборде, летом – на горном велосипеде, каноэ и водных лыжах, на выходные уезжал на озеро Тахо, в Сан-Франциско или Йосемити. Потом он увлекся сплавом по реке и постепенно так овладел этим умением, что стал гидом. Затем вступил в команду яхтсменов и участвовал в гонках. Он снял квартиру недалеко от университета и вместе с другими студентами ходил в бары и ночные клубы. Казалось, каждый выходной он увлекался чем-то новым и волнующим, празднуя новообретенную свободу. В то же время он хорошо учился и подрабатывал в фирме, занимающейся коммерческой недвижимостью.

Мой последний год в школе прошел на грани нервного срыва. Я стал одержим хорошими оценками; я мог стать лучшим выпускником и не хотел, чтобы в последний миг все сорвалось. Более того, я знал, что если продолжу в том же духе, то мне назначат спортивную стипендию – такую цель я себе поставил, – но предстояло еще получить предложение от университета, так что приходилось ждать до апреля. Я по-прежнему работал тридцать пять часов в неделю и старался проводить свободное время со своей девушкой. Постоянное напряжение вылилось в приступы чудовищной бессонницы, я спал меньше трех часов в сутки и все время был на взводе.

В глубине души я завидовал образу жизни Мики. Я восхищался способностью брата просто жить, без необходимости чего-то достигать. Я слышал в школе, как друзья обсуждают проведенные ими каникулы на озере Фолсом или катание на лыжах в Скво-Вэлли, и внутренний голос шептал, что мне следует больше развлекаться, но я безжалостно отвергал его совет. Качая головой, я твердил себе, что у меня нет времени, мне нельзя рисковать здоровьем, я слишком близок к финишной прямой и не могу все потерять.

Достичь поставленных целей стало смыслом моей жизни, и путь к ним оказался тернист и малорадостен. Впрочем, я как-то выдержал. Окончил школу лучшим учеником выпуска, как и намеревался. А месяцем раньше, пробежав восьмисотметровку быстрее всех, получил полную спортивную стипендию в университете Нотр-Дам. Три месяца спустя я уже жил в городе Саут-Бенд штата Индиана, за две тысячи миль от семьи.

* * *

Я не горел желанием ехать в университет. Будь у вас такое детство, как у меня, вы бы тоже волей-неволей привязались к семье. Брат, сестра и родители были единственными постоянными величинами в уравнении моей жизни.

Я много пишу о нас с Микой, и кто-то наверняка уже решил, что сестра не имела для меня большого значения. Это не так. В раннем детстве я играл с сестрой не меньше, чем с Микой, хотя и по-другому. Именно ей я всегда рассказывал о наших приключениях, именно ей я говорил о сложностях в отношениях с Лайзой. Взрослея, я рассказывал Дане обо всех своих переживаниях, и она как никто другой понимала, почему я вырос таким. Сестра любила меня и сопереживала мне. Мои проблемы становились ее проблемами, и наоборот. Если спросить Мику о Дане, он ответит то же самое, потому что у них были точно такие же отношения.

В конце последнего года обучения в школе я однажды услышал, как сестра плачет у себя в комнате. Постучав, я вошел. Она сидела, уткнувшись лицом в ладони.

– Что случилось? – Я сел рядом с ней на кровать.

– Ничего.

– Дана, признавайся!

– Я ненавижу свою жизнь!

– Почему?

– Потому что я не похожа на тебя или Мику.

– Не понимаю.

– У вас есть все. Вы все умеете. У вас есть верные друзья, успехи в спорте, хорошие оценки… Вы нравитесь людям, и у вас есть подружки. Все вас знают и хотят быть похожими на вас. А у меня ничего этого нет. Будто у меня не те же родители, что у вас!

– Ты лучше нас. Ты самый замечательный человек на свете!

– И что с того?

Я взял ее за руку.

– Что тебя беспокоит?

Сестра молчала. Я обвел взглядом ее комнату. Как и у большинства подростков-девушек, стены ее комнаты были увешаны различными картинками из журналов. На туалетном столике стояла коллекция колокольчиков и керамических лошадок. На журнальном столике лежали Библия и четки, а над кроватью висел крест.

– Холли пригласили на школьный бал, – нехотя призналась Дана.

С Холли, ее лучшей подругой, они были неразлучны много лет.

– Это ведь хорошо?

Дана не ответила, и я с замиранием сердца осознал, почему она плакала.

– Ты расстроилась, потому что тебя не пригласили.

Дана снова заплакала, и я обнял ее.

– Тебя тоже пригласят. Ты чудесная девушка. Ты красивая и добрая, и те, кто тебя не пригласят, просто дураки.

– Ты не понимаешь… Вы с Микой… Все девочки считают вас красавчиками. Они постоянно твердят, как повезло мне с братьями. А мне… мне никто не говорит, что я хорошенькая.

– Ты хорошенькая.

– Нет. Я обычная. И вижу это, когда смотрюсь в зеркало.

Она снова заплакала и отказалась говорить. Я ушел, осознавая, что моя сестра борется с теми же самыми сомнениями, что и все. Просто она это хорошо скрывает.

Я был уверен, что ее пригласят. Однако время шло, а ни один парень не спешил подъезжать к ней на белом коне и объявлять себя ее принцем. Дана выглядела расстроенной, в ее взгляде читалась боль. У меня щемило сердце при мысли о том, что никто не понимает, какая она замечательная, сколько любви она готова подарить тому, кто попросит. Я обожал сестру так же, как обожал брата, и, подобно родителям, ощущал потребность защитить ее.

Однажды вечером, за неделю до бала, я вошел в комнату сестры. Если ее друзья считают меня красивым и популярным, то пусть увидят, как весело нам будет с Даной. Мне все равно, что мы брат и сестра, пусть весь мир знает, что я счастлив сопровождать ее.

– Дана, ты пойдешь на бал со мной? – серьезным тоном спросил я.

– Не глупи.

– Будет весело. Изысканный ужин, лимузин и танцы всю ночь напролет.

Она с улыбкой покачала головой.

– Не стоит. Я все равно не хочу идти на бал. С этим покончено.

Я колебался.

– Уверена?

– Да. Но спасибо, что спросил.

– Ты разбиваешь мне сердце.

Дана невесело усмехнулась.

– Забавно, Мика сказал то же самое.

– Ты о чем?

– Он тоже пригласил меня на бал. Вчера.

– С ним ты тоже не пойдешь?

– Нет. – Она обняла меня и поцеловала в щеку. – Но я хочу, чтобы вы знали – вы самые лучшие братья, какие только могут быть. Я вами горжусь! Я самая удачливая девочка в мире и очень сильно люблю вас обоих.

От наплыва чувств у меня перехватило дыхание.

– Ох, Дана. Я тоже тебя люблю.

Глава 11

2–3 февраля,

Айерс-Рок, Австралия

Если вы не летали через Тихий океан, то не сможете представить, как он велик. Мы летели четыре часа до острова Пасхи, семь до Раротонги, еще семь до австралийского Брисбена и пересекли линию перемены дат[9]. Потом мы летели еще три часа до австралийской глубинки, где находится государственный заповедник Улуру-Ката Тьюта и, собственно, скала Айерс-Рок.

Пересечение линии перемены дат удлинило наше путешествие. Странное чувство: ты вдруг понимаешь, что из твоей жизни выпал один день. К тому же наша остановка в Брисбене отняла еще два часа, и в общей сложности мы провели в пути двенадцать часов.

К тому времени, как мы добрались до гостиницы, народ ужасно вымотался. В вестибюле можно было записаться на экскурсии на следующий день. Все хотели поехать в Айерс-Рок в обед, так что утро было свободно. Можно было, например, арендовать «харлей» и самостоятельно осмотреть окрестности, или на вертолете облететь Олгас – скопление скал и каньонов рядом с Айерс-Рок. Еще можно было принять участие в пешем туре через Олгас или во встрече рассвета у Айерс-Рок, для чего требовалось выйти из гостиницы до восхода.

Мы с Микой не выспались, но все же в назначенное время присоединились к утренней экспедиции. В пустыне царили холод и непроглядная тьма, в которой сияли десятки тысяч – если не миллионы – звезд. Наш автобус был одним в череде многих, едущих тем же маршрутом. Как выяснилось, гостиница вмещала в себя около трех тысяч постояльцев. Для Орландо или Чикаго это не так уж и много, однако для австралийской глубинки просто невероятно. В гостинице проживало больше людей, чем в любом из окрестных городов.

Айерс-Рок – самый большой монолит, или одиночная скала, в мире. Около пяти миль в окружности, он возвышается над поверхностью почти на тысячу футов и уходит в глубь земли на три мили. Наша взъерошенная группа выбралась из автобуса и побрела к смотровой площадке.

В должное время горизонт посветлел, и все взгляды устремились к скале. Состоящий из крупнозернистого песчаника с вкраплениями полевого шпата, Айерс-Рок меняет цвет в зависимости от времени суток и погодных условий. Однако поначалу трудно понять, почему многие находят его завораживающе прекрасным – в первые мгновения рассвета нет никакого ослепительного сияния, которым славится монолит. Мы с братом разочарованно сфотографировали Айерс-Рок. Вскоре солнце поднялось выше и осветило небо, и в тот миг, когда мы решили, что репутация Айерс-Рок искусственно раздута, это случилось.

Солнечные лучи ударили в скалу под определенным углом, и камень вспыхнул алым, будто огромный тлеющий уголь. Я и Мика зачарованно смотрели на него и думали, что ничего удивительнее в жизни не видели.

* * *

Мы с братом предпочли вертолетную экскурсию пешему походу через Олгас и к восьми утра снова приехали в аэропорт.

В столь раннем отбытии был свой смысл: припекать начало уже сейчас – как-никак, лето в пустыне, – а в кабине вертолета стало еще жарче, и пятеро человек вспотели чуть ли не сразу после взлета.

За тридцать минут мы миновали Айерс-Рок, полетели над Олгас и увидели диких верблюдов, бредущих через пустыню. В Австралии, как нам сказали, живут десятки тысяч диких верблюдов. Они не исконные обитатели – их ввезли, чтобы помочь людям обживать внутренние малонаселенные районы континента. Несколько верблюдов сбежали и со временем невероятно расплодились. В наши дни их даже вывозят в страны Ближнего Востока.

За гулом лопастей и ревом мотора слова были не слышны, но я несколько раз оборачивался на Мику и видел, что с его губ не сходит улыбка.

После вертолетной экскурсии до обеда еще оставалось свободное время, и мы решили пробежаться вокруг гостиницы. За прожитые годы наши ноги отмерили тысячи миль, и пробежка была нам привычна. Взяв средний темп, мы вскоре побежали в ногу.

– Как в старые добрые времена в школе, – сказал я.

– Мне то же самое пришло в голову.

– Ты часто бегаешь?

– Не очень, – размеренно дыша, признался Мика. – Я бегаю во время игры в футбол, но если я бегаю каждый день, у меня начинает болеть спина.

– Понимаю. Раньше я по воскресеньям пробегал двадцать миль, а сейчас мне такое трудно даже представить. Я пробегаю четыре мили, а ощущения такие, будто я мешки таскал.

– Это потому, что мы стали старше. Представляешь, через несколько месяцев намечается встреча выпускников, окончивших школу двадцать лет назад!

– Ты идешь?

– Скорее всего. Хорошо бы всех повидать. Хотя думая об учебе в старших классах, я вспоминаю Майка, Гарольда, тебя и Трейси. Чудесное было времечко.

Он замолчал, и какое-то время я слышал лишь глухой стук наших ног об утоптанную землю.

– Помнишь, как ты и Гарольд однажды пошли на двойное свидание? – спросил Мика. – Когда Трейси и я нашли вас, заставили тебя опустить стекло в машине и закинули вам внутрь петарду?

Я засмеялся.

– Такое разве забудешь? Эта штуковина взорвалась у нас под ногами, напугав до смерти.

– Точно, такое не забывается. Потрясающие парни, до сих пор с удовольствием о них говорю. Даже не верится, что все это было двадцать лет назад.

После обеда и душа мы направились обратно к Айерс-Рок с остальной нашей группой. Слепящее солнце стояло в зените, и Айерс-Рок выглядел огромной песчаной глыбой неприметного цвета. Вокруг вились миллиарды мух, приходилось все время двигаться, чтобы они не садились на губы, ресницы, руки и спину; мы постоянно дергались, словно приняли таблетки, вызывающие судороги.

За последующие часы автобус останавливался в нескольких местах вокруг Айерс-Рок, который у аборигенов считается священным местом. Мы бродили вокруг, слушали легенды и ехали дальше. Нас сводили в разрисованные пещеры и к озеру. На третьей или четвертой остановке я повернулся к Мике, собираясь что-то спросить, и поймал его отрешенный взгляд. Нам как раз рассказывали историю об одной из верхних расселин в скале. Она появилась, когда призрак умершего в пустыне воина сразился с другим призраком, и их битва каким-то образом отобразилась на скале. Это позволило людям найти озеро, которое располагается рядом с изображением битвы. Что-то в таком духе. От палящего зноя меня подташнивало, и детали легенды совершенно не запоминались.

– Ты замечал, что чем скучнее рассказ, тем дольше люди хотят говорить? – Мика со вздохом отмахнулся от жужжащих мух.

– Да ладно тебе, история интересная. Мы ведь ничего не знаем об этой культуре.

– Если мы чего-нибудь не знаем, значит, оно скучное.

– Здесь не скучно.

– Подумаешь, большая скала посреди пустыни.

– А как же ее необычный цвет?

– Необычный цвет мы видели утром. А днем это всего лишь большая скала. И мне не хочется быть съеденным мухами или поджариться на солнце, слушая бесконечные истории о битвах призраков.

– Тебя не удивляет, что люди ухитряются жить здесь тысячи лет?

– Меня удивляет, почему они отсюда не уходят. Хочешь сказать, ни один из аборигенов никогда не доходил до побережья, чтобы поймать рыбу на ужин, а потом, увидев пляжи и ощутив прохладный ветер, не говорил себе: «Эй, может, стоит переехать сюда»?

– По-моему, тебе голову напекло.

– Еще как. Такое ощущение, будто над головой кружат грифы, дожидаясь, пока я утрачу бдительность.

* * *

Вечером того же дня мы поехали к Айерс-Рок в третий раз – посмотреть, как он будет выглядеть при закате.

– Мне начинает казаться, что здесь больше нечего делать, кроме как пялиться на Айерс-Рок, – сказал Мика.

– Не все так плохо. Говорят, сегодня вечером мы услышим местную музыку.

– О боже, жду не дождусь! – Мика всплеснул руками.

Этот вечер оказался самым запоминающимся. Он начался с фуршета на фоне заката, во время которого все смотрели на Айерс-Рок. Потом нас ждала небольшая площадка со столиками, покрытыми белыми скатертями. На них красовались канделябры и цветочные композиции. Обстановка была потрясающей, а еда вкусной и необычной: в частности, мясо кенгуру и крокодилов, тушенное со специями. Стало прохладнее, даже мухи куда-то исчезли.

Мы ужинали в пустыне, под медленно темнеющим небом, на котором постепенно зажигались звезды. Потом свечи задули, и слово взяла астроном. Указывая прожектором на различные участки неба, она описывала мир над нашими головами.

На темном безоблачном небе были ясно различимы даже отдельные звезды Млечного пути. Незнакомая звездная карта завораживала. Вместо Большой Медведицы и Полярной звезды мы увидели Южный крест и узнали, что по нему ориентируются моряки. Юпитер будто придвинулся к Земле и ярко сиял на небе. Сатурн тоже. Приятный сюрприз – ТСС подготовила для нас телескопы. Этой ночью я впервые увидел луны Юпитера и кольца Сатурна не в книге, а через объектив.

На обратном пути в гостиницу Мика с довольным видом откинул голову на подголовник.

– Утро было превосходным, но вечер оказался еще лучше.

– Зато без дневной экскурсии можно было прекрасно обойтись, правда?

Он улыбнулся, не открывая глаз.

– Читаешь мои мысли, братишка.

Я тоже откинул голову на подголовник и закрыл глаза. Никто не разговаривал, большинство, как и мы, расслабились. Я лениво размышлял в тишине. Годы летят быстро, и порой складывается ощущение, что ты не живешь, а наблюдаешь за жизнью чьим-то другим взглядом. Возможно, виной тому был сегодняшний вечер или усталость, но посреди этой чужой страны я внезапно ощутил себя не как тридцатисемилетний автор книг, муж и отец пятерых детей. Мне казалось, я только-только вступаю в жизнь, и будущее мое неизвестно, – то же самое я чувствовал, когда в августе 1984 сошел с самолета в городке Саут-Бенд штата Индиана.

* * *

Первый год обучения в университете Нотр-Дам выдался трудным. Впервые я был не самым умным учеником в классе. Занятия длились в среднем четыре часа в день, и я справлялся не так хорошо, как надеялся.

Тяжело находиться вдалеке от дома. Я скучал по семье, друзьям и Лайзе и не находил общий язык с одногруппниками. Более того, на второй неделе обучения я перенапряг ахиллово сухожилие и, пытаясь тренироваться невзирая на боль, получил чудовищный тендинит. Часть сухожилия распухла до размеров мяча для гольфа. Врачи утверждали, что единственный способ излечить его – прекратить заниматься бегом навсегда.

К тому времени бег являлся важной частью моей жизни. Я мечтал стать как Билли Миллс, представлять Америку на Олимпийских играх и выиграть золотую медаль. Теперь я знаю, что, даже не будь у меня этого повреждения, мечта все равно осталась бы недосягаемой. С тем же успехом я мог хотеть летать. Я был хорошим бегуном, но не выдающимся. Не было у меня прирожденной легкости бега или выносливости для того, чтобы стать бегуном мирового класса. То, чего я достиг, я достиг благодаря упорным тренировкам. Все это я понял гораздо позже, а пока из-за травмы я был сам не свой. Впервые в жизни я ощущал себя неудачником.

Нога донимала меня всю осень, зимой она немного подзажила, но позже я снова повредил сухожилие, и боль возобновилась. К тому времени мы с Лайзой расстались – расстояние убило наш школьный роман. Обучение по-прежнему давалось мне тяжело, частично оттого, что мысли мои были заняты другим.

Я кое-как собрался с силами и принял участие в местном забеге, даже установил рекорд в эстафете. Однако к концу эстафеты я едва мог ходить, сухожилие распухло до размеров лимона. Наступать на ногу было мучительно больно, при каждом шаге сухожилие скрипело, как ржавая дверная петля. Когда я прилетел домой на летние каникулы, из самолета мне пришлось выходить на костылях.

* * *

Первые несколько недель дома я провел в подавленном настроении: ни работы, ни девушки, и даже потусоваться не с кем – брат уехал. К тому же врачи предписали мне не бегать три месяца, что еще больше отдалило меня от знакомых.

Мама по-своему пыталась развеселить меня.

– Развлекись, покрась гостиную, – говорила она. Или: – Ошкурь дверь, мы выкрасим ее в другой цвет. Это поднимет тебе настроение.

Если бы ее советы работали, я стал бы самым жизнерадостным юношей в мире. А так я в забрызганной краской одежде тоскливо выполнял ее просьбы и бормотал, что хочу лишь бегать, ну почему Бог не поможет мне, почему Он не слышит меня? К середине июня маме надоело выслушивать мое нытье, и однажды за ужином она, покачав головой, сказала:

– Беда в том, что тебе скучно. Займись чем-нибудь.

– Я хочу бегать.

– А вдруг ты больше не сможешь бегать?

– Как это?

– Вдруг твое повреждение никогда полностью не излечится? А если даже излечится, то ты все равно не сможешь тренироваться в полную силу, чтобы снова не повредить ногу? Ты ведь не хочешь всю жизнь ничего не делать?

– Ну, мам…

– Так уж обстоят дела. Да, неприятно, но никто не обещал справедливой жизни.

Я опустил глаза.

– Нет-нет, хватит кукситься. Займись чем-нибудь.

– Чем?

– Реши сам.

Я расстроенно посмотрел на нее.

– Мам…

– Не знаю. – Она пожала плечами, затем посмотрела на меня и произнесла слова, которые однажды изменят мою жизнь: – Напиши книгу.

Прежде я никогда не думал о писательстве. Да, я много читал, но сесть и написать собственную книгу? Какая нелепость! Я не посещал занятий по литературному творчеству, не писал заметки в школьную газету и не подозревал у себя никакого скрытого таланта к писательской деятельности. И все же мысль показалась мне интересной.

– Хорошо, – ответил я.

Наутро я сел за пишущую машинку отца, вставил первый лист бумаги и начал печатать. Жанром я выбрал ужасы, главным персонажем – человека, вокруг которого все умирали от несчастного случая. Шесть недель и три тысячи страниц спустя, работая по шесть-семь часов в день, я завершил свой труд и написал последнее предложение. До сих пор помню то чувство глубочайшего удовлетворения от проделанной работы, какого я не испытывал прежде.

Одна беда – книга получилась кошмарной. Ужасной во всех смыслах этого слова; я знал это, и мне было все равно. Я не собирался ее публиковать, я писал, чтобы понять, получится или нет. Даже тогда я осознавал, что начать книгу – это одно, а закончить – другое. Как ни странно, процесс написания мне понравился.

Вот так в девятнадцать лет я случайно стал писателем.

* * *

Я не был дома восемь месяцев, так что мы с братом редко виделись. Мика по-прежнему тратил выходные на какое-нибудь новое, волнующее увлечение. Я по-прежнему страдал от боли в ноге и не мог заниматься бегом, хотя прикладывал все усилия к выздоровлению.

За прошедший год я сдружился с несколькими одногруппниками, некоторые из них были в легкоатлетической команде, и я рассчитывал с их помощью пережить очередной трудный год. Однако на пути в университет я кое-что осознал. Моя привязанность к семье ослабла сильнее, чем у брата или сестры. Дана жила дома и училась в местном университете. Мика жил в съемной квартире, но бывал дома три-четыре раза в неделю. Когда я звонил родителям, он чуть ли не все время оказывался там.

Вскоре после того, как я перешел на второй курс, позвонила мама и сказала, что Бренди плохо себя чувствует. Бренди было уже двенадцать лет – немало для добермана. Мамин голос звучал обеспокоенно – она любила Бренди. Мы все любили ее.

– Она немного похудела, и суставы воспалились, – ответила мама на мои настойчивые расспросы.

Когда я приехал на осенние каникулы, то ужаснулся при виде Бренди. За те два месяца, что я ее не видел, она из вполне здоровой собаки превратилась в ходячий скелет. Живот ввалился, ребра можно было пересчитать даже с другого конца комнаты. Она медленно побрела ко мне, в ее глазах светилась радость узнавания, а костлявый, облезший хвост медленно качнулся в приветствии. Ощущая ком в горле, я сел на пол и осторожно погладил дрожащее тело Бренди.

Следующие два дня я почти не отходил от нее, сидел рядом и ласково гладил. Я понимал – она не доживет до Рождества, и шепотом напоминал ей о наших совместных приключениях.

За день до моего возвращения в университет она умерла.

Сдерживая слезы, мы с Микой пошли будить Дану. Сестра не стала притворяться и разрыдалась. От ее всхлипов заплакали и мы. Потом мы со слезами на глазах вырыли яму на заднем дворе и похоронили там Бренди. Она ушла, оставив нам воспоминания, которые пребудут с нами навеки.

– Она ждала тебя, – серьезно сказал Мика. – Должно быть, знала, что ты вернешься, и хотела увидеть в последний раз.

Лишь годы спустя мы узнали правду о смерти Бренди. Она умерла не ночью, а ранним утром, в ветеринарной клинике, от укола снотворного. Затем мама привезла Бренди обратно домой и положила на кровать, чтобы мы, проснувшись, увидели ее и подумали, будто она мирно умерла во сне, а не была усыплена.

Пусть мы были уже взрослыми, пусть мама всегда пропагандировала стойкость, она все равно хотела пощадить наши чувства.

* * *

В апреле мне прооперировали ахилловы сухожилия на обеих ногах – они и жила, идущая вдоль подошвы, серьезно повредились из-за напряженных тренировок. Но мои мечты не изменились, и, пройдя реабилитацию, в июле я начал бегать. К середине августа я уже не чувствовал боли во время бега – впервые за последние годы. Упорные тренировки вскоре вознаградились быстротой, с которой я не бегал даже в прошлом: на второй за день напряженной разминке я пробежал пять миль примерно за двадцать три минуты и не сбился с дыхания.

В октябре боль вернулась и даже усилилась. Пришлось делать укол кортизона в область старого повреждения. Он снял воспаление и боль, и я продолжил бегать. Через шесть недель боль вернулась, и я сделал еще один укол. Вскоре мне пришлось делать их каждый месяц, но я не отказывался от соревнований. К лету кортизон мне требовался уже каждую неделю – в целом после операции я сделал около тридцати уколов, – и я готовился к последним своим соревнованиям. Оба ахиллова сухожилия и подошвенная жила воспалились, и когда я, хромая, пришел на тренировку, то с обреченной ясностью осознал, что просто не в силах больше бегать.

Я раз и навсегда убрал свои кроссовки, ощущая грусть и, как ни странно, облегчение. В школе я установил новый рекорд, который после меня за девятнадцать лет никто не побил, однако поставленных перед собой целей так и не достиг. Хотя последние семь лет бег значил для меня многое, я знал, что проживу и без него. Я занимался им самозабвенно, но затраченные усилия не оправдались. И если моя очередная мечта вновь не исполнится, я все равно не брошу мечтать. Когда ты следуешь за мечтой, ты познаешь себя. Познаешь свои способности, и пределы возможного, и ценность упорного труда.

Я поделился с отцом, ощущая одновременно разочарование и облегчение от того, что наконец принял решение.

– Мечты есть у всех, – обняв меня за плечи, сказал отец. – И пусть твои не сбылись так, как тебе хотелось, от этого я не стану меньше гордиться тобой. Многие даже не пытаются воплотить свои мечты в жизнь.

* * *

В тот год мама наконец приобрела лошадь, которую давно хотела: арабскую трехлетку. Она назвала ее Чинук.

Лошадь содержалась в конюшнях у Американской реки, и мама до и после работы забегала к ней, чтобы покормить и почистить. Она часами могла вычесывать Чинук, чистить ее стойло и грязь с копыт.

Прошли месяцы, прежде чем мама смогла ездить на Чинук. Лошадь большую часть своей жизни провела на пастбище вместе с козами, ее никогда не седлали и не объезжали, вот потому-то мама и смогла купить ее. Чинук была нервной, как и многие арабские кони, и только мама умела ее успокоить. Вскоре лошадь позволила надеть на себя седло, и мама наконец села на нее. Чинук это не понравилось, но мама была терпелива. Однажды она позвонила мне и радостно сказала:

– Сегодня я несколько часов ездила на Чинук! Ты не представляешь, как это здорово!

– Я рад за тебя, мама, – ответил я.

Мама жертвовала многим ради нас, ее мечты всегда были на втором месте, и вот наконец-то она получила то, что сделало ее счастливой.

Позже она завела второго коня по кличке Наполеон. Он был добродушным и спокойным – идеальный конь для нашего отца. К моему удивлению, отец тоже начал ездить верхом.

Вообще-то, он чувствовал себя неуютно в седле; видимо, так он показывал маме, что хочет сохранить брак. Годы эмоционального отчуждения сделали их отношения напряженными, и Мика порой упоминал, что мама вот-вот сорвется. Если раньше она хотела сохранить брак ради детей, то теперь иногда размышляла вслух о том, что без мужа ей будет лучше. Не знаю, рассматривал ли всерьез кто-нибудь из родителей развод, однако мама все чаще упоминала это слово по телефону и дома. И отец наверняка его слышал.

Воссоединение всегда трудно. Если отчуждение росло годами, иной раз его невозможно преодолеть. Тем не менее совместная верховая езда дала родителям шанс на сближение, и понемногу они начали наслаждаться возобновляющимися отношениями.

* * *

Брат по-прежнему жил беззаботно. Окончив в 1987 году университет, он с другом укатил в Европу. Почти за месяц они на велосипеде объехали Испанию, Францию и Италию. По возвращении он засыпал нас историями о своих приключениях, а после уехал в горы на речной сплав.

В августе Мика устроился на работу брокером коммерческой недвижимости. Он по-прежнему часто менял подружек – каждые две недели приезжал к родителям с новой девушкой, и все они были без ума от него. Однажды мама позвонила мне и сказала, что он привел одну из девушек дважды. За последние годы для Мики это было самым близким к понятию «постоянная подружка». И когда он привел эту девушку к родителям в третий раз, думаю, мама поняла, что это у него серьезно.

Я вот-вот должен был получить диплом по специальности «Финансовый менеджмент предприятий», и после окончания университета планировал поступить на юридический факультет. В марте 1988 года мы с друзьями решили на последние весенние каникулы вместо Дайтона или Форт-Лодердейла съездить во Флориду, на остров Санибел.

На вторую ночь нашего пребывания там я заметил идущую по парковке в компании подруг девушку. Привлекательную девушку; впрочем, большинство девушек вечером на отдыхе кажутся хорошенькими, и я быстро забыл о ней. Вскоре мы с друзьями вышли в коридор, и тут нас окликнули с шестого этажа:

– Эй, парни, вы живете здесь?

Это оказались те самые девушки с парковки.

– Да.

– Мы хотели встретиться здесь с друзьями, но их что-то нет, а нам очень нужно в уборную. Можно воспользоваться вашей?

– Конечно! Поднимайтесь, мы на восьмом этаже.

Девушки, старшекурсницы из Нью-Гэмпширского университета, затем пошли на кухню, все трое, но мой взгляд был прикован к той девушке, которую я заметил первой. Таких красивых, редкого цвета глаз я не видел никогда. Мне с трудом удавалось не пялиться на нее в открытую.

– Привет, я Ник, – наконец представился я.

– Привет, Ник. Я Кэти, – с улыбкой ответила она.

Хотел бы я сказать, что мы оба были очарованы друг другом с самого начала, но это будет ложью. Девушки провели у нас примерно полчаса и пригласили в гости к своим друзьям на шестом этаже. Там я взял у одной из подружек Кэти номера их телефонов и пообещал завтра позвонить, чтобы узнать, смогут ли они прогуляться с нами по пляжу.

Настало утро, девушки согласились на встречу. Я ощутимо волновался при мысли, что снова увижу Кэти, и надеялся, что произвел на нее впечатление.

– Привет, я рад, что ты смогла прийти, – окликнул я Кэти, идущую с друзьями.

– Привет, я Кэти. Мы вроде незнакомы?

Невзирая на уязвленное самолюбие, я не отступился. В конце концов мы разговорились, и, когда девушки упомянули, что идут в соседний ночной клуб, я убедил друзей пойти туда и немедленно бросился искать там Кэти. Протанцевав с ней час, я наклонился и шепнул:

– Однажды мы с тобой поженимся.

Кэти недоверчиво рассмеялась и посоветовала мне выпить пива.

Как я понял, что она предназначена мне? Должно быть, сработала интуиция.

У нас оказалось много общего. Она тоже училась на старших курсах и вот-вот должна была получить диплом в сфере бизнеса. Она тоже была католичкой и каждое воскресенье ходила в церковь. Она тоже была средним ребенком в семье – правда, из четырех детей. У нее тоже были старший брат и младшая сестра. Ее родители, подобно моим, тоже были бедны перед тем, как разбогатеть, никогда не разводились и – невероятное совпадение! – поженились в тот же день, что и мои – тридцать первого августа. Она тоже занималась легкой атлетикой и была чемпионкой штата по гимнастике. Она хотела детей, как и я, и мечтала сидеть дома и растить их – именно этого я ждал от будущей жены.

Но больше всего меня привлекало в Кэти ее поведение. Она много смеялась, а увлечься тем, кто в любой ситуации видит что-то смешное, легко. К тому же она была умной, начитанной и вежливой, умела слушать и имела убеждения. А еще она буквально ко всем относилась с теплотой. Она общалась с моими друзьями так, будто они долгие годы были и ее друзьями, улыбалась и детям, и взрослым.

Я подметил эти ее качества, и пока мы танцевали, вдруг понял, что все это я хочу видеть в спутнице жизни.

* * *

Вернувшись в университет, я позвонил брату.

– Мика, я встретил девушку, на которой собираюсь жениться.

– Где? Когда? Ты ведь уезжал на весенние каникулы?

– Ага. Там и встретил.

– Дурик, ты же был на отдыхе. Какого черта ты вдруг задумался о женитьбе?

– Подожди, вот увидишь ее и поймешь.

– Весенние каникулы!..

– Я знаю. Здорово, правда?

За два месяца до окончания университета я написал Кэти сотню писем. Она дважды приезжала ко мне в Нотр-Дам. В день вручения диплома ко мне впервые приехали родители. Я показывал им место, которое на четыре года стало моим домом, и говорил в основном о Кэти и о том, как много она для меня значит.

После получения диплома, когда мои родители улетели домой, я поехал в Нью-Гэмпшир на церемонию вручения диплома Кэти. Она представила меня своим родителям, и десять дней спустя я повез ее в Сакраменто знакомиться с моими родителями.

Мама и папа тут же обняли ее, а потом она около часа проговорила на кухне с моей мамой. Ночью, после того, как Кэти легла спать, мама сказала:

– Она замечательная. Даже лучше, чем ты рассказывал.

Мое сердце чуть не разорвалось от счастья.

– Я рад, что она тебе понравилась, мама.

* * *

Получив диплом, я задумался, что мне делать дальше.

Я несколько лет учился и занимался бегом. Я поступал так, как мне говорили, и следовал правилам. Однако обе эти жизни вдруг остались позади, и я растерялся. Я не знал, кто я, чего хочу, куда мне идти. Я всегда верил, что, раз я не пренебрегаю правилами, мир сам проложит дорогу к двери моего дома. Но миру, похоже, было все равно.

Невзирая на диплом с отличием, меня не приняли ни на один из юридических факультетов, так что эта дверь закрылась для меня, даже не открывшись. Все мои друзья работали в компаниях Нью-Йорка или Чикаго, недалеко от мест, где выросли. Я тоже захотел вернуться домой и со смутными представлениями о будущем сел в самолет до Сакраменто.

Официант – вот моя первая работа. Даже имея диплом, я получал минимальную зарплату и начал рассматривать различную работу, пытаясь выявить то, что меня интересует. Я был в замешательстве, но особо не волновался, и, когда в августе в Сакраменто приехала Кэти, я окончательно решил попробовать себя в сфере недвижимости. Примерно в это же время мы с Микой купили два маленьких домика в захудалом районе, отремонтировали их и начали сдавать в аренду. В свободное время, которого было откровенно мало, я написал второй роман, «Королевские убийцы» – детектив в старинном стиле, тоже недостаточно хороший для публикации.

Я начал работать помощником оценщика недвижимости в одной из местных компаний, не бросая работу официанта и написание книг по ночам, и постепенно накопил на колечко с маленьким бриллиантом. Опустившись на колено, я преподнес его Кэти в день ее рождения двенадцатого октября 1988 года, и она согласилась стать моей женой.

Через несколько дней я попросил Мику быть свидетелем на моей свадьбе. Он был рядом все мое детство и юность и будет рядом, я знал, и в будущем, куда бы жизнь нас ни забросила.

Глава 12

4–5 февраля,

Ангкор, Камбоджа

Храмы Ангкора, расположенные на территории почти в сто двадцать квадратных миль, были построены между 879 и 1191 годами, когда империя кхмеров переживала пик расцвета. Храмов около сотни, и некогда их окружали города, откуда кхмерские короли правили территорией, в которую входила большая часть нынешней Юго-Восточной Азии: Бирма, Таиланд, Лаос, Вьетнам, южный Китай и Камбоджа. Их правление длилось почти пять сотен лет, до 1432 года, когда сиамцы – ныне этот народ называют таиландцы – захватили Ангкор. Столицу пришлось перенести в Пномпень. Ангкор так и не вернул былого статуса, и постепенно его поглотили неумолимые джунгли. Ангкор стал легендой: видевшие руины люди сочли, что город построили боги, а европейские исследователи-авантюристы распространяли слухи о знаменитых руинах среди коллег. Лишь в 1860 году французский путешественник Анри Муо заново открыл Ангкор миру.

Французов очаровали древние руины, и они начали восстанавливать город. Однако все, что осталось от Ангкора – храмы. Их считают одним из величайших архитектурных достижений человечества. Города с деревянными домами давно сгнили и растворились в окружающих джунглях.

Большинство храмов в Ангкоре несут отпечаток индуистской культуры, остальные – буддистской. Во времена их постройки в империи главенствовали эти две религии, правители приходили и уходили, буддизм сменялся индуизмом, индуизм – буддизмом, и храмы строили в соответствии с религиозными устремлениями правителей. Правда, они мало отличаются друг от друга, и большинство храмов выглядят так: в центре похожее на гору здание, огороженное квадратной или круглой стеной и дополнительно окруженное рвом или высокой стеной.

Ангкор-Ват, «Город-храм» – самый большой в комплексе Ангкорских храмов и крупнейшее религиозное строение из существующих. Построенный в двенадцатом веке королем Сурьяварманом II, он считается жемчужиной кхмерской архитектуры. Подробная замысловатая резьба на внешних стенах изображает значимые сцены из индуистской литературы, а также некоторые события из периода правления Сурьявармана II. Нужны годы, чтобы полностью изучить и понять резные изображения на стенах, уходящих в высоту на двенадцать футов и в длину на километр. Целые тома посвящены самим изображениям, а чтобы попытаться объяснить их, потребуется написать еще больше книг.

Но, как говорится, лучше один раз увидеть…

* * *

До Камбоджи мы летели семь часов, и я начал понимать, что путешествие вокруг света – нелегкое дело. К концу тура мы пролетим тридцать шесть тысяч миль и проведем в воздухе почти три дня.

Я не представлял, что увижу в Камбодже. Я ездил в Гонконг и Корею на соревнования по бегу, однако к Пномпеню все равно оказался не готов. Трагичность здесь идет рука об руку с надеждой на лучшее. Главные городские улицы так же суетливы и шумны, как и улицы других городов мира, только люди здесь водят не машины, а мопеды. Рядом с обшарпанными многоквартирными домами стоят новые сияющие высотки, на каждого мужчину в деловом костюме приходится один безногий – в сельской местности люди до сих пор подрываются на минах. Страна контрастов. Страна, борющаяся за то, чтобы оставить позади прошлое и добиться процветания.

В Пномпене мы оставались недолго. Посетили Национальный музей, королевский дворец и вернулись в аэропорт.

Национальный музей тоже оказался характерным для Камбоджи. Перед воротами многочисленные нищие выпрашивали у туристов мелочь, а в самом здании имелись и другие напоминания о войне, бушевавшей в стране несколько десятилетий. В музее полно коллекционных предметов и статуй различных индийских божеств – Шивы, Вишну и Брахмы, – однако окна не застеклены и все экспонаты подвергаются воздействию стихий. Стекла вышибло еще в войне, случившейся двадцать пять лет назад, и до сих пор не хватает денег, чтобы заново застеклить окна. Лишь немногие экспонаты привинчены болтами, большинство просто стоят на подставках. Многие статуи сломаны, а на осыпающейся штукатурке стен зияют следы пуль. Потолок испещрен пятнами воды, ее потеки виднеются и на стенах. Пол бетонный.

Тем не менее гиды с гордостью говорили о музее, культуре и духе своего народа, и к концу экскурсии мы с братом испытывали чувство подавленности. Из всех мест, посещенных нами к этому времени, Камбоджа показалась наиболее чуждой и непонятной, нам здесь было не по себе.

Затем нас отвезли в королевский дворец, который на самом деле является комплексом из примерно двадцати зданий и храмов, огороженных одной стеной. Весь комплекс размером примерно с городской квартал. Там есть дворец, где живет король, и приемная зала, куда приводят почетных гостей для аудиенции с королем – великолепное строение с высокими разукрашенными потолками, длинным красным ковром и колоннами. В ближайшем к ней храме мы увидели гигантскую серебряную статую Будды. В отличие от большинства предметов культуры, война не оставила на ней следов, и она, похоже, занимает главное место в сердцах камбоджийцев – статую окружают сотни небольших подношений в виде цветов.

В Пномпене мы пробыли всего три часа, хотя показалось, что дольше – так давило на нас прошлое этой страны.

* * *

В Ангкор мы прибыли после заката. Главная дорога из Ангкорского аэропорта также ведет к храмам, а на месте джунглей раскинулись гостиничные комплексы. Некоторые из них ошеломительно красивы. Сияющие здания окружены ухоженными и неярко подсвеченными парками. Высокие пальмы и раскидистые папоротники обрамляют извилистые дорожки. Везде, куда ни кинь взгляд, растут цветы. Пять гостиниц хвалятся номерами, которые стоят дороже, чем средний камбоджиец зарабатывает за год. В некоторых есть оздоровительные салоны и СПА, и в каждой гостинице – шикарный ресторан, в который не пустят без пиджака.

А по дороге перед ними едут люди на велосипедах или мопедах.

В гостинице нам сообщили, что экскурсия в Ангкор-Ват состоится на восходе солнца. Большинство из нашей группы, включая Мику, отказались от этой поездки. Впервые Мика и я смотрели достопримечательности порознь. И впервые за две недели мы разделились.

В автобусе один из туристов спросил меня, как мы с братом уживаемся.

– Отлично. С Микой легко путешествовать.

– А вас не раздражает то, что вы все время вместе?

Я задумался, наконец-то осознав, как странно мы выглядим со стороны.

– Ничуть. По-моему, мы всегда хотели одного и того же. Наверное, мы с ним просто на одной волне.

– Удивительно! – Турист покачал головой. – Вы двое ладите лучше, чем большинство путешествующих с нами женатых пар. Если присмотреться, то некоторые из них уже начали уставать друг от друга.

* * *

Я с нетерпением ждал, когда увижу Ангкор-Ват – похожий на гору храм, находящийся в центре трех концентрических квадратных стен, вокруг которых высится еще одна стена примерно двести семьдесят пять ярдов[10] длиной, окруженная гигантским рвом. Попасть к храму можно лишь по длинному перешейку, и мы побрели по нему к внешним стенам. Сразу за ними гид нас остановил.

В темноте ничего не было видно, затем небо за храмом покраснело, потом стало ярко-оранжевым и, наконец, желтым. На фоне меняющегося неба чернело пятно храма. Подробностей я не видел, но все равно не мог отвести глаз. Даже на расстоянии, даже после того, как я прочел о нем, размер Ангкор-Вата ошеломил меня. Не верилось, что его возвели восемьсот лет назад.

Мы стояли, пока небо не посинело, а потом вновь сели в автобус. Окрестности Ангкор-Вата ожили: на дорогах замелькали мопеды, то и дело огибая наш неповоротливый автобус. Правил дорожного движения здесь, похоже, не существовало: люди ехали по обеим сторонам дороги, лавировали и в последний момент поворачивали, как-то ухитряясь не сталкиваться.

Водители мопедов на свой лад впечатляли не меньше Ангкор-Вата. Мы узнали, что большинство мопедов – китайского производства и стоят около шестисот долларов. Небольшого размера, они являются камбоджийской версией «шевроле-сабурбана».

– На том мопеде едут четверо! – крикнул кто-то, и все сгрудились у окон.

– А там пятеро! – раздался еще один крик, и мы переместились на другую сторону автобуса.

– Я вижу шестерых!

– Не может быть!

– Вон там, смотрите!

Я удивленно моргнул при виде мопеда с шестью людьми. Он ехал медленно, но все же ехал, да еще и умудрялся лавировать, как остальные.

– Просто не верится! – воскликнул кто-то. – Вон там, впереди, смотрите.

– Что там?

– Я насчитал семерых.

И правда. На мопеде сидел мужчина в окружении, по-видимому, своих детей. Две маленьких девочки сидели за ним, еще трое детишек впереди, а на его плечах восседал самый младший мальчик лет пяти. Все дети были в форме – похоже, отец вез их в школу.

И пока мы ехали до гостиницы, все безуспешно высматривали мопед с восемью людьми. Как будто в этом удивительном месте недостаточно было увидеть семерых.

* * *

Из-за жары и влажности экскурсии поделили на две части. Утром нам предстояло посетить храмы и достопримечательности – Та-Пром, Байон и Слоновью террасу. После обеда мы несколько часов проведем в гостинице, а потом снова поедем в Ангкор-Ват.

Наша первая остановка была в Та-Пром. Ангкор-Ват грандиозен, но любимым храмом у нас стал Та-Пром. Небольшой и почти полностью разрушенный, он выглядел завораживающе благодаря джунглям. Окутанные тенями огромные корни баньянов и хлопковых деревьев обвивали дверные проемы и спадали со стен, будто выливаясь со стволов. Казалось, что джунгли поедают храм так же, как поглотили все остальное.

Корни были везде. Самые большие первыми привлекли наше внимание, но приглядевшись, мы увидели тонкие корешки, впивающиеся в щели между камнями и со временем расшатывающие кладку стен. Лет через двадцать эти камни окажутся на земле, среди других таких же.

Храм разрушен так, что не подлежит восстановлению, однако он до некоторой степени сохранил свой первоначальный облик. Как и у остальных храмов, в центре высилось похожее на гору здание, которое окружали четыре квадратных стены, на самом деле являющихся туннелями. Петляя между деревьями и камнями, мы постепенно продвигались к центру. В отличие от остальных мест, которые мы посетили, здесь легко можно было скрыться из виду, всего лишь завернув за угол.

– Обалденно! – воскликнул Мика.

– Потрясающее место, правда? – спросил я.

– Напоминает об Индиане Джонсе и «Храме судьбы» в Диснейленде.

– Ты американец до мозга костей.

– А тебе разве не напоминает? Еще похоже на декорации к фильму. Словно кто-то вообразил, как должны выглядеть руины храма, и построил их. Слишком настоящие, чтобы быть настоящими.

– Слишком настоящие?

– Точно. Как будто их тщательно спроектировали.

Через сорок минут мы вернулись в автобус и направились к храму Байон.

Там джунглям не давали разрастаться, и мы шли через обычные руины. Жара в Ангкор-Вате не такая, как в Австралии – она удушающе-влажная. Вокруг вьются тучи комаров, и мы густо обрызгивались спреем от насекомых.

По сравнению с Та-Пром храм Байон ничем не примечателен. Устроен он подобно остальным, хотя именно здесь мы впервые увидели рельефную резьбу, которой славятся камбоджийские храмы. На песчанике виднелись различные изображения, и каждое гиды сопровождали рассказами.

Однако мы едва их понимали. Из всех языков посещенных нами стран камбоджийский кажется самым чуждым. Звуковой ряд отличается так сильно, что сложно разобрать и самые простые слова. Даже когда наши камбоджийские гиды говорили на английском, нам приходилось продираться сквозь их акцент и долгие паузы с заминками.

– Почему это называется рельефной резьбой, а не просто резьбой? – спросил Мика.

– Ведь… м-м… это… э-э… рельефная резьба, – доброжелательно улыбаясь, отвечал наш гид.

– Но почему она рельефная?

– Видите? – Гид указал на стену. – Рельефная резьба. – Он тщательно повторил слово: – Рельефная.

– Что ж, и на этом спасибо, – сказал Мика, осознав, что ничего не добьется.

Гид кивнул.

– Я с радостью.

* * *

Когда мы наконец прибыли на Слоновью террасу, солнце уже стояло в зените и нещадно палило. Нам сказали, где можно сесть на стене – настоящей стене, длинной, толстой, с вырезанными на ней слонами, – чтобы посмотреть представление на раскинувшейся перед ней площади.

– Что за представление? – тут же спросил Мика у гида.

– Ну… э-э…

– Пьеса?

– Нет, это… э-э…

– Цирк?

– Да, цирк. С акробатами на… э-э…

– Трапеции?

– Да. Трапеции. Еще женщины… э-э… – Гид шевельнул бедрами из стороны в сторону.

– Танцовщицы?

– Да, танцовщицы. И… и…

– Слоны? – предположил Мика.

– Нет, слонов не будет.

После возвращения в гостиницу мы как нельзя кстати получили трехчасовой перерыв. До поездки в Ангкор-Ват мы с Микой немного потренировались в зале, поели и вздремнули. По дороге в храм нас предупредили, что двух часов будет недостаточно, чтобы оценить его по достоинству.

Гиды оказались правы просто потому, что храм был огромен. Однако если вы неплохо знаете истории о индийском боге Вишну, то двух часов вам более чем достаточно, чтобы терпеливо выслушать, какие из них запечатлены в каменной резьбе. Один парень из команды ТСС интересовался рельефной резьбой Ангкор-Вата и усердно ее изучал. Пока мы шли к главным стенам, его аж потряхивало от предвкушения. Когда мы разглядывали и фотографировали резные изображения – надо сказать, изумительно подробные, – он то и дело останавливался, указывал на незамеченные нами детали и с энтузиазмом рассказывал о них.

Если честно, нам это лишь мешало.

– Вот здесь Вишна пересекает реку. Посмотрите, где он стоит. Видите храм на переднем плане?

Прищурившись, мы искали храм и, найдя его, думали «ладно», но парень не умолкал.

– Возможно, вы знаете, что храм рядом с ним символизирует мир с центром на горе Меру – иными словами, это изображение вселенной в миниатюре! То же самое представлено и здесь, в Ангкор-Вате! Все эти сюжеты взяты из «Рамаяны» и «Махабхараты», а также «Бхагавад-Гиты»[11], что просто невероятно! Более того, чуть дальше будут сцены из жизни самого Сурьявармана II, который явно отождествлял себя с Рамой и Кришной – воплощениями Вишну, тем самым сделавшись как бы девараджа![12] Можно лишь догадываться, что об этом подумал Джайяварман II, победив чамов[13]. А вот здесь мы видим знаменитую сцену возрождения вселенной, также известную как «Пахтание молочного океана»!

– Молочного? – В глазах Мики зажегся знакомый огонек любопытства.

– Именно, – подтвердил я.

– Что это значит? Кто такой Рама и что такое девараджа?

– Хочешь, чтобы я спросил его?

– Нет! Может, если ему не будут задавать вопросы, он вскоре замолчит. – Мика покачал головой и добавил: – Он что, и правда думает, мы знаем вот это все о Шиве?

– Вишну. Он говорил нам о боге Вишну.

– Без разницы. Я знать не знаю ничего об этом и не запомню то, что он нам рассказал. Да, опоясывающая храм стена высотой десять футов и длиной в полмили. Как образчик архитектуры она потрясающая, и я понимаю, почему ее строили несколько десятилетий. Но если ты не живешь этим, то вся эта резьба тебе кажется однообразной.

– Рельефная резьба, – поправил я его.

– Неважно.

А наш невольный гид все говорил и говорил:

– А теперь взгляните на те четыре головы из песчаника на вершине стены! Видите? Это, скорее всего, Боги-хранители четырех сторон света, а может, даже и Бодхисаттва Авалокитешвара![14]

Когда мы остановились у подножия храма в центре Ангкор-Вата, парень совсем разошелся.

– Конечно, интересно сравнить махаяну[15] и тераваду[16], но с точки зрения истории не стоит забывать об анимизме[17], который превалировал в ранней кхмерской империи – например, веру в неак та[18]. Возможно, вы заметили Нага, бога– змея с человеческим торсом у входа? Это…

– Прошу прощения, – вмешался Мика.

– Да?

– Можно на него залезть? – Брат указал на храм.

Оставшийся час мы исследовали руины в одиночестве. Мы поднимались по пологим крошащимся ступеням и бродили по каменным коридорам, фотографировались и обозревали Ангкор-Ват с высоты.

– Надеюсь, по всему этому не проводится никакой тест – я бы его завалил, – сказал Мика по пути к выходу.

– Мы оба его завалили бы.

– Подумать только, прошло уже две недели! – помолчав, сказал Мика.

– Время пролетело незаметно.

– Грустно. Я месяцами мечтал об этом путешествии, и вот уже половина его позади. Как-то быстро оно проходит.

– Все мечты таковы. Ты отчаянно чего-нибудь хочешь, потом получаешь – и вдруг оно заканчивается. Как соревнования по бегу – все твои тренировки укладываются в несколько минут на беговой дорожке. Секрет в том, чтобы ценить процесс.

– Решил подсадить меня на философию?

– Нет, просто к слову пришлось.

– Тогда ладно. Сегодня и так было слишком много философии.

Некоторое время мы молчали.

– Скучаешь по Кристине? – спросил я.

– Да. И по детям. А ты?

Я кивнул.

– Я соскучился по ним сразу же, как уехал.

* * *

Мы с Кэт поженились в ее родном городе Манчестере, находящемся в штате Нью-Гэмпшир. За предыдущие шесть месяцев она сделала все необходимые приготовления из моего дома и к родителям приезжала лишь дважды. Моя невеста, как оказалось, при необходимости умела действовать с большой отдачей.

Мы поженились двадцать второго июля 1989 года в католической церкви, которую Кэт посещала с детства. Я не мог отвести от нее глаз, когда она шла по проходу в сопровождении своего отца. Глаза Кэт сияли под вуалью, а руки слегка дрожали в моих руках. Я едва помню церемонию, единственное, что врезалось в память – как я надел ей на пальчик кольцо. Свадебные торжества тоже прошли как в тумане, и праздновать наш медовый месяц на гавайский остров Мауи мы приехали жутко уставшими. Эта поездка стала подарком от Билли и Пэт Миллс, которые полюбили Кэт не меньше, чем я. Лайза, которая давно нашла себе другого мужчину, в шутку называла меня «бывший парень, который все никак не уйдет».

Бракосочетание и свадьба проходили на другой стороне континента, так что лишь немногие из моих друзей смогли приехать. Однако мама решила устроить в нашу честь вечеринку в Сакраменто. Она украсила задний двор, испекла торт, наготовила еды и созвала всех, кого я знал с детства. Вечеринка длилась несколько часов и оказалась даже более веселой, чем свадьба в Манчестере.

Вернувшись с Мауи, мы с Микой приобрели два дома для сдачи в аренду, а я закончил свой второй – так и не опубликованный – роман. Я был увлечен новым бизнесом и глубоко любил жену. Никогда еще я так весело не проводил летний вечер, как на устроенном мамой празднике.

Мама веселилась еще больше нас. Она сказала, что намерена вскоре уволиться. Мы окончили учебу, отец зарабатывает больше, чем когда-либо, так что она может не работать. Она достаточно поработала за свою жизнь и теперь хочет проводить время, наслаждаясь семьей и катаясь с отцом на лошадях.

– Вообще-то мы собираемся снова прокатиться в следующие выходные, – сияя, призналась она.

Шесть недель спустя, тоже в пятничный вечер, мы с Кэти приехали к моим родителям на барбекю. Мы там были единственными – Мика возвращался из Канкуна лишь в субботу, а Дана укатила с бойфрендом в Лос-Анджелес. Вечер выдался тихим. Мы готовили, ели, а потом в гостиной смотрели фильм. Когда стемнело, я сказал, что мы с Кэти едем домой, и поцеловал маму в щеку.

– Может, мы приедем завтра, – добавил я.

– Хорошо. Будем рады видеть вас. Осторожнее за рулем! – ответила мама.

– Пока, мам! – Я помахал ей рукой.

* * *

В полдень родители ехали на лошадях по тропе, идущей вдоль Американской реки. Тот августовский день выдался жарким, как всегда бывает в долине Сакраменто – температура под сорок и полное безветрие, лишь на горизонте белеют несколько облаков. Мама и папа устроили пикник в одном из тенистых местечек парка и чуть позже вновь сели на лошадей. Из-за жары родители не давали им бежать рысью или галопом и ехали тихим шагом, любуясь окрестностями и разговаривая.

Там, где река делает крюк, дорожка сужалась, и отец на Наполеоне поехал первым, а мама на Чинук держалась чуть позади. Со слов отца, ничто не предвещало того, что потом произошло. Не было ни внезапных звуков, ни змей. Правда, на гравийной дорожке встречались крупные камни, но опять-таки, Чинук ничто не мешало обходить их. К тому же обе лошади – и тысячи лошадей до них – много раз ходили этой дорогой.

Однако Чинук почему-то споткнулась.

Я был у себя на кухне, когда зазвонил телефон. На другом конце провода слышалось тяжелое дыхание отца.

– С твоей мамой произошел несчастный случай… Она упала с лошади… Ее отвезли в медцентр Калифорнийского университета…

– Как она?

– Не знаю. Я ничего не знаю! – Его голос звучал одновременно взволнованно и отстраненно. – Я должен был отвести лошадей домой. Я еще не говорил с врачом… Сейчас поеду туда.

– Я скоро буду.

Мы с Кэти приехали в больницу, испуганные, убеждая себя, что все обойдется. Вбежали в реанимационное отделение и стали расспрашивать дежурную медсестру.

Сверившись с записями и поговорив с кем-то, она сказала нам:

– Ваша мать в хирургии с подозрением на разрыв селезенки и перелом руки.

Я облегченно выдохнул. Повреждения серьезные, но не смертельные. Вдруг в дверь вошел Майк Маротти, мой школьный друг, с которым мы вместе участвовали в эстафетных бегах.

– Что ты здесь делаешь? – окликнул я его.

– Я бежал по дорожке, когда вдруг заметил толпу и узнал твоего отца. Я помог отвести ему лошадей и сразу же поехал сюда. Что случилось с твоей мамой?

Майк, как и все мои друзья, обожал мою маму и теперь выглядел таким же испуганным, как я.

– Не знаю. Вроде бы у нее разрыв селезенки, но со мной еще никто из врачей не говорил. Ты ведь там был? Она серьезно расшиблась? Что произошло?

– Она была без сознания, больше ничего не знаю. Вертолет за ней прилетел спустя пару минут после того, как я подошел.

Комната закружилась у меня перед глазами.

– Тебе чем-нибудь помочь? Может, позвонить кому-нибудь? – спросил Майк.

– Да, позвони вот этим людям… – Я дал ему номера телефонов родственников. – Расскажи, что случилось, и попроси позвонить остальным нашим родственникам. Найди Мику, он утром вылетел из Канкуна в Сан-Франциско.

– Какой авиакомпанией?

– Не знаю.

– А когда прилетает?

– Тоже не знаю. Постарайся отыскать его… И Дану. Она в Лос-Анджелесе с Майком Ли.

– Хорошо, я все сделаю. – Майк кивнул.

Через несколько минут прибыл отец, бледный и дрожащий. Я рассказал ему все, что узнал, и он заплакал. Я обнял его, и отец, глотая слезы, забормотал, что он в порядке.

Мы сели и молча принялись ждать. Прошло десять минут. Двадцать. Я пытался читать журнал… Смысл слов ускользал от понимания. Кэти сидела рядом, положив руку на мое колено. Потом она придвинулась ближе к отцу, желая его утешить. Он вскочил и принялся мерить коридор быстрым шагом, потом сел. Опять вскочил, прошелся и сел вновь.

Прошло сорок минут, но никто так ничего и не знал.

* * *

Мика сошел с самолета в Сан-Франциско и услышал, как его имя выкрикивают по системе оповещения с просьбой перезвонить по телефону аэропорта.

– Пожалуйста, поезжайте сразу в медицинский центр Дэвиса при университете, – сказали ему по телефону.

– Что случилось?

– Таков текст переданного для вас сообщения.

Встревожившись, Мика сел в лимузин – других такси не нашлось – и поехал в дом друга, которому оставил на неделю свою машину.

До Сакраменто предстояло ехать еще два часа.

* * *

Через час к нам вышел одетый в костюм мужчина с тихим голосом.

– Мистер Спаркс?

Мы все встали, надеясь, что это врач. Но мы ошиблись.

– Я работаю здесь консультантом, – сказал мужчина. – Пожалуйста, пройдите со мной.

Мы вошли за ним в маленький зал для ожидания. Он оказался пуст, словно его специально для нас освободили. У меня перехватило дыхание еще до того, как я услышал слова консультанта.

– У вашей жены произошло кровоизлияние в мозг, – тихо и сочувственно сказал он отцу.

По щекам отца снова заструились слезы.

– Она поправится? – прошептал он и добавил глухо: – Пожалуйста… пожалуйста… скажите, что с ней все будет хорошо…

– Сочувствую, но…

Комната снова закружилась у меня перед глазами, однако я упорно смотрел на консультанта.

– Она ведь не умрет? – прохрипел я.

– Сочувствую, – повторил консультант.

Я больше ничего не слышал. Я стиснул в объятьях Кэти и отца и зарыдал – взахлеб, так как никогда не плакал до сих пор.

* * *

Я позвонил Дане. Она как раз садилась на самолет в Сакраменто. Потом я позвонил еще нескольким родственникам и рассказал о случившемся. Они плакали и обещали тут же приехать.

Минуты ползли медленно, мы будто попали во временную петлю. Обессилев от слез, я, Кэти и отец пытались взять себя в руки. Однако прошел еще час, прежде чем мы увидели маму. Она лежала под капельницей, подключенная к аппарату искусственного дыхания. От кардиомонитора доносился равномерный писк.

Мама казалась спящей. Во мне затеплилась надежда, и я взмолился о чуде.

К вечеру ее лицо начало отекать. Инфузионная терапия позволяла сохранить ее органы, если вдруг их придется пересаживать другим людям, но мама все меньше и меньше походила на саму себя.

Кое-кто из родственников уже приехал, другие находились в пути. Побыв некоторое время в палате, они уходили. Их сменяли другие родственники. Не находя себе места, мы то входили в палату, то снова выходили.

Приехали еще родственники и друзья. Все смотрели друг на друга в поисках поддержки. Мне не хотелось верить в происходящее. Никому не хотелось. Кэти не выпускала моей руки, а меня все время тянуло посмотреть на маму.

Когда палата опустела, я вошел и закрыл за собой дверь. Со слезами на глазах осторожно взял мамину руку. Теплая. Как всегда. Я поцеловал ее запястье. Я проплакал большую часть дня, но при виде мамы вновь перехватило дыхание, и я опять заплакал. Невзирая на отек, она по-прежнему была красива, и я пожелал – всем сердцем и душой, – чтобы она просто открыла глаза.

– Пожалуйста, мама, – глотая слезы, шептал я. – Пожалуйста… Очнись побыстрее, хорошо? Время уходит. Пожалуйста, попытайся… Просто сожми мне руку. Ты нам нужна…

Я положил голову ей на грудь и зарыдал, ощущая, как у меня внутри тоже что-то умирает.

* * *

Приехал Мика. Я обнял его и снова заплакал. Час спустя появилась Дана. Ее покачивало, она не могла идти самостоятельно, без поддержки – она теряла не просто мать, но и лучшую подругу. Мы с Микой ввели Дану в палату. Сестру предупредили об отеке, однако она все равно разрыдалась. Мама отекла еще сильнее.

– Она не похожа на саму себя, – сквозь слезы пробормотала Дана.

Мика крепко обнял ее.

– Посмотри на ее руки, – шепнул он. – Все такие же. Они не изменились. Это наша мама.

– Мама… – Дана заплакала. – Мама, пожалуйста, вернись…

Но она не отвечала на наши мольбы. Наша мама, которая столь многим жертвовала и любила своих детей, как никто другой, чьи органы спасли потом жизни троих человек, умерла четвертого сентября 1989 года.

Ей было сорок семь лет.

Глава 13

6 февраля,

Пномпень, Камбоджа

Проведя два дня в Ангкоре, мы вернулись в Пномпень. Нам предстояло посетить музей холокоста и «Поля смерти».

Музей находится в центре Пномпеня, захваченном «Красными кхмерами» в 1975 году. Пол Пот, их предводитель, собирался создать идеальное коммунистическое государство и эвакуировал целый город. Миллион людей насильно переселили в сельские районы. Пномпень опустел, в нем жили только солдаты «Красных кхмеров» – двенадцатилетние мальчишки.

И началось кровавое правление Пол Пота, ведь американские войска ушли из Вьетнама, и ему больше никто не мешал. Сначала он пригласил в город образованных людей, которых затем незамедлительно казнили. Тысячи людей подвергались пыткам и казням. Вскоре, чтобы сэкономить пули, людей стали убивать, пронзая им шеи заостренными бамбуковыми палками. За несколько лет в месте, ныне известном как «Поля смерти», от пыток или казней умерли больше миллиона человек.

Во время полета мы с Микой испытывали двойственные ощущения. Да, мы хотели увидеть музей и «Поля смерти», однако нас то и дело терзали сомнения. Раньше мы посещали древние места, а это современная история, здесь произошли события, которые жители Камбоджи хотели бы, но не могут забыть.

Снаружи музей холокоста выглядел невзрачно. Двухэтажное здание с балконами напоминало школу. Ею оно и было когда-то. Безобидный вид нарушает зловещего вида колючая проволока, до сих пор опутывающая здание, где Пол Пот пытал людей.

Оказалось, наш гид в детстве учился в этой школе. Нас охватило ощущение жути и странной неправдоподобности происходящего, когда он показал свой бывший класс.

Экспонаты ужасали: комната, где жертв пытали электричеством, и другие помещения со столь же чудовищными приспособлениями. На полу и стенах до сих пор видны пятна крови – здесь ничего не трогали с тех пор, как Пномпень освободился от режима Пол Пота.

Просто невероятно, сколько всего мы увидели за тот день. Ужасает сама мысль о том, что большинство «Красных кхмеров» были детьми. Нам сказали, что солдаты убивали без жалости и с деловитой сноровкой… дети убивали матерей, отцов и других детей, пронзая им шеи. Меня затошнило, когда я понял, что мой старший сын почти того же возраста, что и те солдаты.

На стенах висели фотографии пыток и непогребенных тел. В каждом углу главной залы стояло по две полки с черепами жертв, обнаруженных в лагере после побега охраны. На стене – фотография мальчика в солдатской форме, пронзающего палкой жертву на «Поле смерти». Мы узнали, что там была убита и семья самого фотографа.

Обуревавшие нас чувства невозможно выразить словами. Мы переходили от экспоната к экспонату, качали головой и бормотали что-то себе под нос. Ужасно. Чудовищно. Отвратительно.

Многие, не выдержав, уходили.

– Здесь умер кто-нибудь из вашей семьи? – напоследок спросил я гида.

– Я потерял всех. Жену. Отца. Мать. Дедушек. Бабушек. Всех дядьев и теть.

Гид говорил ровно, будто уже тысячу раз отвечал на этот вопрос, и вместе с тем в его голосе звучало удивление, словно он не верил собственным словам.

– А братья или сестры у вас были? – спросил я.

– Да. Младший брат.

– Он выжил?

– Не знаю. Я не видел его с войны. Он был солдатом «Красных кхмеров».

* * *

Мы выехали из Пномпеня и направились в сторону «Полей смерти». По обеим сторонам дороги стояли ветхие дома. Невдалеке виднелась швейная фабрика; у ее дверей сидели на земле и обедали с десяток женщин.

Если не знать, где находятся «Поля смерти», то их можно принять за обычное поле с канавами, одно из многих, мимо которых мы проезжали. «Поля смерти» оказались меньше, чем мне представлялось – квадрат земли со стороной в сотню ярдов. Единственная отличительная черта – храм в честь погибших, установленный в центре поля.

Следующий час нас водили от одного места к другому: вот здесь было обнаружено сто жертв, здесь – двести, там – четыреста… Мы узнали, что трупы хоронились без голов, так что нельзя было сказать, сколько их. На этом конкретном поле погибли тысячи человек, точной цифры никто не знает.

Мика и я молча ходили по полю, ощущая печаль и дурноту. Наконец нашу группу повели в храм – белое здание шириной десять на десять футов и сорок футов высотой. Белый блок, поставленный вертикально. Увиденное внутри нас потрясло. У одной из стен стояли высокие – от пола до потолка – закрытые стеклянные полки, заполненные тысячами черепов.

Когда мы шли обратно к автобусу, Мика выразил обуревавшие нас обоих чувства в четырех словах:

– Здесь творился сущий ад.

* * *

После этой экскурсии я на весь остаток дня утратил душевное равновесие, однако по странному контрасту после «Полей смерти» нас повезли прямиком на «Русский рынок», чтобы мы посвятили несколько часов легкомысленным покупкам.

Камбоджа, как и многие азиатские страны, в совершенстве овладела искусством пиратства. В здании «Русского рынка» сидели сотни продавцов, предлагающих все – от пиратских ДВД до пиратской одежды. ДВД стоили по три доллара, а джинсы якобы фирмы «Гэп» шли за полтора доллара.

Рынок был переполнен – похоже, каждый недавно прибывший в страну турист решил посетить его именно сейчас. В нашей группе было довольно много состоятельных людей, которые могли позволить себе купить дома подлинные изделия, однако чуть ли не каждый из них вышел с рынка с полными сумками дешевого барахла.

Традиционного фуршета не предвиделось, нам заранее предложили заказать столик в одном из ресторанов нашей гостиницы, раз уж она может похвастаться чуть ли не лучшей кухней в Камбодже. Мы с Микой забыли сделать заказ и поужинали в одном из баров. Он был почти пуст, и мы поели за полчаса.

Поначалу мы чувствовали себя разочарованными, однако вкусный ужин улучшил наше настроение. Позже выяснилось, что этим вечером в ресторанах, как назло, все шло наперекосяк. Тем, кто забронировал столики, пришлось дожидаться несколько часов. Печи ломались, повара не справлялись, блюда получались невкусными – закон Мерфи действовал в полную силу. Закуски приносили через полтора часа, основное блюдо появлялось еще два часа спустя. Может, в иное время это не так сильно раздражало бы людей, но мы были в пути почти тринадцать суток, мы устали, а наутро нам предстоял ранний подъем, чтобы ехать в аэропорт для полета в Джайпур. В общем, все хотели поспать восемь часов, как мы с Микой, но проспали не больше пяти.

* * *

В номере мы с Микой вновь смотрели шоу «Охотник на крокодилов» – единственное англоязычное шоу на единственном обнаруженном здесь нами канале «Си-эн-эн». Как ни включишь телевизор – по нему показывают это шоу.

– Эта змейка настоящая красотка, – говорил Стив Ирвин, самый экзальтированный ведущий Австралии. – Посмотрите на ее цвет. Она великолепна, правда? Но малышка опасна – один ее укус может убить десять мужчин!

– Он рехнулся, – сказал Мика.

– Он всегда такой. Мои дети обожают смотреть его передачи.

Мика долго молчал, и я решил, что он уснул. Однако потом я взглянул на него и увидел, что брат смотрит в потолок.

– О чем задумался? – спросил я.

Ответил он не сразу.

– О том, что мы сегодня увидели. Ну, рано утром. Тот музей, «Поля смерти»…

– Чудовищно, правда?

– Да. Я ужасно расстроился, – кивнув, глухим голосом ответил брат. – Мне стало жалко тех людей, весь мир и вообще все. А еще я ощутил себя опустошенным. Подобное не должно происходить. Похожие чувства я испытывал после смерти мамы.

Я ничуть не удивился его словам. Всякий раз, когда кто-нибудь из нас огорчался, разговор сворачивал на нашу семью.

– Ты заметил, что чуть ли не все в этом путешествии старше того возраста, в котором умерла наша мама? – спросил Мика. – Просто не верится, что прошло уже тринадцать лет.

– Да, не верится.

– Ты понимаешь, что меньше, чем через десять лет мы с тобой достигнем возраста, в котором умерла мама? Пейтон исполнится всего одиннадцать лет.

Я молчал.

– Так странно… – с глубоким вздохом заявил брат. – Когда я думаю о маме, я не могу представить ее старой. В моем воображении она такая, какой я видел ее в последний раз. Я совершенно не представляю, как она могла бы выглядеть сейчас… – Он осекся, помолчал и спросил спокойным тоном: – А знаешь, о чем я жалею?

Я выжидающе смотрел на него.

– Что я так и не попрощался с ней. Вы с Кэти попрощались, когда уезжали, а я тогда опаздывал в Канкун и даже не додумался позвонить. А когда я увидел ее в следующий раз, то она уже не походила на мою маму, и мы обсуждали донорство ее органов. Это было как во сне. У меня сердце ноет при мысли о том, что она так и не понянчила своих внуков, не узнала, что ты стал писателем, не увидела Кристину или наших детей… Мама стала бы замечательной бабушкой… – Мика замолчал.

– Я тоже по ней скучаю, – тихо сказал я.

* * *

Несколько месяцев после похорон мамы мы с трудом возвращались к обычной жизни. Никто не знал, как себя вести и что делать. Мика, Дана и я пытались поддерживать друг друга и отца. Каждый раз, когда кто-либо из нас начинал плакать, остальные тоже разражались рыданиями. В итоге каждый пришел к независимому решению, что плакать не нужно. И мы перестали плакать, по крайней мере, когда были не в одиночестве.

Мамы не стало, хотя иной раз возникало странное ощущение, что она еще здесь. Все в доме носило ее отпечаток: то, как в шкафу лежали приправы, как на полках стояли фотографии, цвет стен, ее халат на стуле в спальне… Куда бы мы ни посмотрели, все напоминало о ней. Иной раз, стоя на кухне, я словно ощущал ее присутствие. Я искал знаки: движение на границе зрения или качнувшиеся ветви деревьев – я жаждал получить свидетельство того, что ее душа осталась с нами. И не получал.

Дом постоянно напоминал о маме и вместе с тем казался опустевшим. Из него ушли жизнь и веселье; задорный смех больше не отражался эхом от стен. Иной раз мы подумывали передвинуть мебель или убрать самые явные признаки присутствия мамы. Ее сумочку, например. Она постоянно клала ее на корзину у двери, и долгие месяцы никто из нас не осмеливался убрать сумочку в чулан или открыть и посмотреть, что внутри. Мы и так знали, что там увидим: наши фотографии, письма ее матери, губную помаду и прочие мелочи – слишком личное, слишком… ее, мы не могли коснуться этих вещей из странного опасения предать память мамы. Мы не хотели забывать маму, и эти вещи в некотором смысле были единственным, что от нее осталось. Сумочка будто стала нашей молчаливой мольбой о ее возвращении.

В тот год мы не праздновали Рождество дома. Впервые мы отмечали его у родственников. Невзирая на приятное общество, у каждого из нас в душе царила пустота. Мама умерла, и Рождество, справляемое дома, уже никогда не будет таким, как прежде.

* * *

Мы с Кэт привыкали жить вместе и заботились об отце. Каждый четверг мы откладывали в сторону все дела и водили отца в кино или на ужин.

Мика и Дана решили снимать одну квартиру на двоих. Жили они теперь всего в паре миль от дома и тоже решили приглядывать за отцом. Смерть мамы тяжело сказалась на нас, однако по отцу она ударила гораздо сильнее. Я не всегда понимал их отношения, но родители прожили вместе двадцать семь лет, и после смерти мамы мир отца изменился внезапно и всецело.

Теперь он жил, словно повинуясь инстинкту. После похорон он начал носить черное, одно лишь черное. Поначалу мы решили, что это пройдет, но шли месяцы, и мы начали понимать, как тяжело отцу без мамы. Он зависел от нее так же сильно, как мы. Он не умел жить без нее: они поженились в юном возрасте, и у отца не было опыта одинокой жизни. Он потерял лучшего друга, любовницу, доверенное лицо и жену разом. И, как будто этого было недостаточно, он потерял единственный способ жизни, который знал. Ему пришлось учиться готовить и убирать дом, он утратил приличную часть семейного дохода и учился экономить. А также полагаться на своих детей, которых, по большей части, воспитывала его жена. Мы любили отца, и он любил нас, но, откровенно говоря, он знал о нас слишком мало, и мы о нем тоже. Мы изо всех сил старались заполнить возникшую в его жизни пустоту и постепенно заменили ему маму в некоторых сферах жизни.

Мика стал его доверенным лицом, единственным, с кем отец мог поговорить. Отец, как и я, всегда восхищался Микой, и после смерти мамы это чувство лишь окрепло. Мика, наверное, воплощал многое из того, чем отец хотел обладать и сам: красоту и харизму, уверенность и популярность. Похоже, теперь отец искал у Мики одобрения. Он почти ничего не предпринимал без совета сына и с гордым блеском в глазах слушал рассказы Мики о его приключениях.

Кэт стала для отца приятельницей, он обожал ее со дня знакомства, и когда бы мы ни приехали, они проводили много времени вместе. Пили десертные вина, вместе готовили, шутили и смеялись, а когда отцу было грустно, он искал у Кэт поддержки. И Кэт всегда говорила или делала именно то, в чем он нуждался.

Отец также начал заботиться о Дане. Он помогал ей оплачивать счета, купил машину, оформил страховку здоровья, и постепенно они стали вместе ухаживать за лошадьми. Он не только делал то, что, по его мнению, сделала бы мама; в заботе о Дане он обретал силы жить.

Мне тоже досталась роль, которую некогда играла мама, но такая, какой не пожелаешь никому. В старших классах мой график был слишком плотным, потом я окончил университет и женился на Кэти… В общем, начиная с шестнадцати лет я все меньше и меньше зависел от родителей. Видимо, отец тоже это осознал, потому что спустя несколько месяцев он начал изливать на меня свой гнев и свою боль.

Вскоре он стал вести себя так, будто терпеть меня не может. Если я спрашивал, не нужно ли ему помочь вести бюджет, отец обвинял меня в желании его обокрасть. Если я убирал в доме, он заявлял, что я считаю его беспомощным неряхой. Если я оставлял нашего кокер-спаниеля в его доме, пока работал – иногда мы с Кэт так делали после покупки собаки, – отец выговаривал мне, что я сел ему на шею. Во время наших с Кэти визитов случались вечера, когда он вообще отказывался со мной разговаривать; он шутил и смеялся с моей женой на кухне, пока я в одиночестве сидел в гостиной. Со временем это стало повторяться все чаще и чаще.

Я знал, что он не питает ко мне ненависти. У него болела душа, он переживал сильнее нас, детей. Я знал, что его гнев и боль должны находить выход, и глубоко в душе он меня любит, что бы ни говорил, как бы ни обращался со мной. И все же я искал утешения у Кэти, удивляясь вслух, за что он со мной так обращается.

Мы с братом старались не прерывать общения даже несмотря на то, что жили порознь. Мика делал карьеру в сфере недвижимости, да и мой маленький бизнес – я производил ортопедические напульсники, в первую очередь для тех, кто страдал запястным синдромом – постепенно сдвинулся с мертвой точки. Однако подобно большинству молодых людей я самонадеянно полагал, что знаю о ведении бизнеса больше, чем знал на самом деле, и вскоре набрал долгов, которые значительно превысили наш семейный годовой доход. Я месяцами работал чуть ли не денно и нощно, но все равно не был уверен, что смогу оплатить долги и удержаться на плаву. В первый год брака жизнь то и дело испытывала нас на прочность; по счастью, нас с Кэт это только сблизило.

В самые трудные моменты – когда я сомневался, смогу ли выплатить аренду или купить еду – я обращался к Мике. Он угощал меня пиццей с пивом, и мы разговаривали. В конце концов мы решили продать два доходных дома, которые некогда приобрели. Денег от продажи хватило, чтобы выбраться из долговой ямы, и мой бизнес постепенно начал приносить доход. Тем не менее я не бросал работу официанта, и жена моя тоже работала.

А Мика по-прежнему вел беззаботную жизнь. Встречался с девушками, развлекался на выходных и преуспевал на работе. Когда мы с Кэти выбирались с ним на встречу, то никогда не знали, с кем он придет. Большинство женщин были едва знакомы с Микой, однако казались очарованы им не меньше, чем я Кэти. Тем не менее за легкомысленным фасадом брата скрывались серьезные переживания, которые усугублял наш отец. Он все еще не оправился от потери жены, и Мика взял на себя роль главы семьи. Отец говорил с ним чаще, чем со мной или с Даной, и Мика лучше понимал глубину его горя. Как-то летним вечером 1990 года во время прогулки с Микой я заметил, что брат как-то особенно задумчив.

– Что случилось?

– Я беспокоюсь о папе.

Я о нем тоже беспокоился, но по иной причине. Со мной отец выходил из себя, с Микой – полностью себя контролировал. И то, и другое было ненормально.

– Почему?

– Он никак не может отпустить маму. Прошло почти девять месяцев, а он до сих пор плачет во сне. И становится все более резким.

Я не знал, что ответить.

– Он заменил всю свою одежду на черную. И выходит из дома только на работу. Конечно, он тоскует по маме, но ведь и мы по ней скучаем. А мама хотела бы, чтобы он был счастлив, даже без нее. Она хотела бы, чтобы он был сильным.

– Что будем делать?

– Не знаю.

– Хочешь, мы с Кэти поговорим с ним?

Я знал, что меня отец слушать не станет, однако он все больше начинал зависеть от Кэти.

– По-моему, без толку. Я уже пытался. Я приглашал его прогуляться, но он не пошел. И он не хочет никуда выходить, когда я прихожу к нему. Он когда-нибудь вас навещал?

– Нет.

Мика покачал головой.

– Папе нельзя закрываться от мира, ему станет лишь хуже. Он будет чувствовать себя еще более одиноким.

– Ты ему это говорил?

– Все время говорю.

– А он что?

– Твердит, что у него все хорошо.

* * *

Приближалась годовщина смерти мамы, и отец постепенно начал опускать щиты, которые возвел вокруг себя. Хотя он по-прежнему носил черное, Мика, Дана и я уговорили его вместе с нами изучать народные танцы, и выходы в свет его оживили. Отец постепенно стал походить на себя прежнего, даже со мной он вел себя не так язвительно.

Мы как-то пережили этот первый год без мамы.

* * *

Осенью выяснилось, что Кэти беременна, и мы, подобно всем взволнованным будущим родителям, начали готовиться к появлению ребенка, с нетерпением ожидая момента, когда в первый раз увидим его на снимке УЗИ.

Кэти была всецело поглощена своей беременностью. Она тщательно следила за тем, что ест, делала зарядку и училась справляться с утренней тошнотой перед выходом на работу. На ее лице цвел здоровый румянец, свойственный беременным. Мы сообщили друзьям и родным о ее состоянии, и эта новость всех обрадовала, включая отца. Таким счастливым я не видел его уже очень, очень давно.

На двенадцатой неделе беременности мы пошли делать УЗИ. Я держал Кэти за руку, пока медсестра наносила на ее живот гель и водила по нему прибором.

– Вот он, – сказала медсестра, и мы с женой удивленно уставились на монитор.

«Он» был крохотным и ничуть не походил на ребенка. Скорее на арахис. Однако мы увидели его впервые, и Кэти улыбнулась и сжала мою ладонь.

Медсестра все еще водила по животу Кэти прибором, пытаясь добиться лучшего изображения на мониторе, и вскоре нахмурилась.

– Что случилось? – спросила Кэти.

– Трудно сказать. – Медсестра натянуто улыбнулась. – Извините, мне нужно на минутку выйти. – Она поднялась и ушла.

Мы не знали, что и думать. Вскоре в кабинет вошел врач.

– Что-то не так? – спросила Кэти.

– Сейчас посмотрим, – ответил врач. Медсестра вновь взялась за прибор, ткнула пальцем в экран, и они с врачом принялись шептаться, не обращая внимания на наши вопросы. Вскоре медсестра поднялась и вышла. Врач серьезно посмотрел на нас.

– Что-то не так, верно? – спросила Кэти.

– Сожалею, у плода нет сердцебиения.

Кэти зарыдала. Когда она немного успокоилась, я вывел ее из кабинета.

Наш ребенок умер, как и моя мама, по непонятной причине. Несколько дней спустя моей жене сделали выскабливание. После процедуры она лишь молча утирала слезы, а я был не в силах облегчить ее боль.

Позже я выплакался на плече у брата.

* * *

Несколько последующих месяцев мы с Кэти беспокоились, способны ли мы стать родителями. Как скоро она вновь сможет забеременеть? Получится ли у нее выносить ребенка? Нам говорили, что выкидыши – обычное дело. Казалось, у всех были знакомые, которые не смогли выносить ребенка; нас утешали, что в конце концов все будет хорошо. Нам желали добра и говорили правду, но у подобных историй есть и другой конец.

Наступило и прошло еще одно невеселое Рождество, и на наш двадцать пятый день рождения сестра по телефону спела песенку «С днем рожденья тебя!» и спросила, чего бы мне хотелось. Мне хотелось лишь одного.

Мы получили ответ на свои молитвы в конце января 1991 года, но на сей раз никому ничего не сказали – не хотели повторения того, что случилось в прошлый раз. В апреле мы узнали, что ребенок развивается нормально, и наконец сообщили всем о беременности Кэти. К лету живот Кэти вырос, и она часами изучала книги с именами детей и читала «Чего ждать, когда ждешь ребенка».

Однако в нашей жизни хватало и неприятностей. Они шли одна за другой, не давая передышки. Невзирая на две работы – три, если считать работу Кэти, – денег нам не хватало. У Кэти была оформлена страховка, покрывающая беременность, тем не менее в начале лета, на сроке пяти месяцев, ее все равно уволили. Когда наш щенок кокер-спаниеля стал весить двадцать фунтов, нас выселили из дома, пришлось искать новое место жительства. Одна из машин сломалась так, что не починишь, а другой было тринадцать лет, и на счетчике у нее значилось сто тысяч миль. Налоговое управление решило проверить и мой бизнес, и мою личную налоговую декларацию за последние три года. Все было в порядке, но попробуйте работать на двух работах, да еще и собирать нужные документы!..

Я чудом сумел в срок закончить книгу «Вукини», написанную в соавторстве с Билли Миллсом. И хотя ее позже напечатали, я не питал иллюзий о себе, как о писателе – вся заслуга принадлежит Билли Миллсу.

В сентябре я повез жену в больницу – начались схватки. Все происходило слишком быстро, и Кэти была готова родить прямо в дороге. Однако ребенок лежал неправильно, Кэти не могла разрешиться от беременности и страдала от чудовищной боли. В предродовой палате возникла суматоха, вскоре прибыла акушерка, но сердце ребенка вдруг начало биться медленнее.

По лицам акушерки и медсестер я понял, что дело серьезное. Мы могли потерять и этого ребенка.

Мир вдруг съежился до Кэт и младенца, от беспомощности меня захлестнула паника, я едва осознавал кипящую вокруг деятельность. Акушерка взялась за дело, и я отошел, молясь истово, как никогда.

Миг спустя я стал отцом. Кожа ребенка была серой, и он не кричал. Позже мы узнали, что виной тому анемия – кровь ребенка вытекала обратно через пуповину. Но в тот миг я всего лишь желал услышать его крик.

И вечность спустя услышал.

Через несколько минут – они казались невероятно долгими – акушерка заверила нас, что все будет хорошо, и я впервые за день расслабился и осознал, что мы стали родителями. Сын лежал рядом с Кэт. Мы назвали его Майлз Эндрю, и первым об этом узнал Мика.

– Я отец! У меня родился сын! – крикнул я в телефонную трубку.

Мика радостно ахнул.

– Поздравляю, папочка! А как себя чувствует мамаша?

– Отлично! Ребенок, к счастью, тоже. Ты должен приехать! Ты должен увидеть малыша! Он такой милый!

Мика снова засмеялся.

– Уже еду, братишка. Уже еду.

Он первым из родственников добрался до больницы и, бросив взгляд на Майлза, заявил:

– Слушай, вылитый я!

Я хлопнул его по спине.

– Нет уж, красавчик, к появлению на свет этого парня ты отношения не имеешь!

* * *

Я стал отцом, у меня началась новая жизнь, но мы с Микой общались по-прежнему. Какое-то время он помогал мне с ортопедическим бизнесом, пока к концу года я не решил бросить это дело. После появления ребенка нужно было заняться чем-нибудь, приносящим более стабильный доход. В начале 1992 года я стал представителем аптечной сети «Ледерле лабораториз» и впервые в жизни начал зарабатывать больше прожиточного минимума. Мне было двадцать шесть лет.

Ребенок и серьезные перемены не давали мне зацикливаться на мыслях о маме, но у отца настроение по-прежнему то поднималось, то падало. После летнего жизнерадостного настроя он впал в депрессию, потом снова оживился. Дошло до того, что мы не знали, в каком состоянии он нас встретит, и начали всерьез подозревать у отца маниакально-депрессивное расстройство.

Сестра тоже переживала нелегкие времена в попытках найти свой путь, как это свойственно многим молодым людям. Училась она не сказать чтобы блестяще, затем вовсе бросила университет и вышла на работу на полный день, но через несколько недель уволилась. Потом она то и дело меняла работу, успев побывать и официанткой, и инструктором аэробики, и администратором в солярии. Они с Микой вновь стали снимать разные квартиры, и отец помогал ей с оплатой аренды. Внешне она тоже изменилась. В двадцать с небольшим лет она стала настоящей красавицей и пользовалась успехом у противоположного пола. Однако подобно Мике не задерживалась надолго ни с кем.

– Что с вами такое? – однажды спросил я брата.

– О чем ты?

– О тебе и Дане. Почему вы не можете встречаться ни с кем дольше месяца?

– Я встречался с Джули и Синди несколько лет.

– Вы несколько раз расставались и встречались с другими людьми. А потом ты порвал с ними обеими.

Мика улыбнулся.

– Ну, Ник, не всем хочется жениться в двадцать три года.

– Я не собирался жениться так рано. Просто я встретил Кэти.

– Не обязательно было сразу же играть свадьбу.

– Обязательно. Знаешь, что она сказала мне по прилете в Калифорнию? Когда я приехал за ней в аэропорт?

Мика покачал головой.

– В аэропорту я начал говорить ей все те милые словечки – мол, люблю, рад приезду и ценю ее смелость. А когда я закончил, она улыбнулась и сказала, что тоже любит меня и рада видеть, но хочет кое-что прояснить. Мол, невзирая на любовь, она не уйдет из семьи ради временных отношений. Я спросил, что это означает. Она погладила меня по груди и сказала, что если в течение шести месяцев я не предложу ей выйти за меня замуж, она вернется домой.

– Так и сказала?! – Мика широко распахнул глаза.

– Ага.

Он засмеялся.

– Мне нравится эта девчонка. Не даст задурить себе голову пустыми словами!

– Угу.

– Ты правильно поступил, Ник. Лучшей жены ты бы не нашел.

– Знаю. Но вернемся к моему вопросу – что с тобой такое?

– Все просто, Ник. Я еще не встретил свою Кэти. А когда встречу, женюсь и остепенюсь.

* * *

В 1992 году, спустя три года после смерти мамы, мы кое-как привыкли жить без нее. У меня была семья и новая работа. Дана встречалась с очередным парнем и вернулась в университет. Мика по-прежнему менял подружек и увлечения. Отец все так же носил черное; зато его настроение перестало скакать, и он даже подумывал найти себе другую женщину. Жизнь нашей семьи, как и следовало ожидать, постепенно упорядочивалась.

В октябре мы с Кэти решили переехать. Нам нравилась Калифорния, но кое-какие аспекты не позволяли вести жизнь, подходящую для нашего сына. Моя зарплата, пусть и не маленькая, не позволяла переселиться в лучший район, как того хотелось Кэти. А из-за быстро растущих цен на жилье мы не ждали, что наше положение в будущем изменится.

Нам с Кэт хотелось жить в соответствии с «американской мечтой», мы мечтали о собственном доме с площадкой для детей и грилем для барбекю на заднем дворе… Минимум, но минимум недостижимый. В конце концов я подал на работе прошение о переводе на юго-западную территорию. Начальника мое прошение не обрадовало – я проработал в фирме всего восемь месяцев, недавно прошел тренинги и неплохо справлялся. Он не хотел нанимать нового человека – всегда есть шанс, что тот не справится, к тому же на его обучение потребуется время.

Тем же вечером я позвонил брату и спросил, не хочет ли он поработать представителем аптечной сети. Мне это казалось как нельзя более логичным: мы вместе бегали, вместе работали официантами, вместе владели домами и вели маленький бизнес, который я начал… мы даже выглядим похоже.

Мой вопрос озадачил Мику. Хотя он неплохо зарабатывал на сделках с недвижимостью, работа эта была на комиссионной основе, и крупные компании имели перед ним преимущество. В маленькой фирме ему приходилось действовать быстро, чтобы найти новые выставленные на продажу дома, к тому же он устал от постоянной задержки выплат причитающихся ему денег.

– Что ты имеешь в виду?

– Если я соберусь переезжать, то представлю тебя своему начальнику, он проведет собеседование и наверняка тебя наймет.

– Полагаешь, так и будет?

– Уверен.

Он думал об этом всю ночь и наутро позвонил мне.

– Ник, по-моему, я хочу быть представителем аптечной сети.

И вот я получил новую территорию в штате Северная Каролина с центром в городе Нью-Берн, а на территорию в Сакраменто назначили моего брата, и я передал ему ключи от рабочей машины.

Мы с Кэти принялись готовиться к новой жизни на другом конце страны.

В начале ноября, меньше, чем через неделю после назначения Мики, я был дома и упаковывал вещи для переезда. Раздался телефонный звонок. Звонил отец.

– Немедленно поезжай в больницу! – Голос отца звучал отчаянно, он говорил прерывисто, почти так же, как три года назад. – Она в Методистской больнице! Знаешь, где это? Боб привез ее туда… две минуты назад…

Я знал, что Бобом звали парня Даны, но не понимал, о чем говорит отец.

– Кто? Ты говоришь о Дане? Что с ней?

– Дана… в больнице…

– Что с ней? – повторил я.

– Не знаю… Собираюсь туда ехать.

Меня вдруг накрыло острым ощущением дежавю.

– Что случилось? Несчастный случай?

– Не знаю… Вряд ли… Боб сказал, у нее было что-то наподобие приступа… Мика уже в пути. Я тоже выезжаю.

Боб ждал нас в больнице. Он жил на ранчо в Элк-Гров и развозил на грузовике еду для лошадей и коров. Боб был выше и крупнее Мики и меня, носил ковбойские сапоги и однажды победил на родео, однако сейчас он выглядел как никогда испуганным.

– Она проснулась и не могла связно говорить, – рассказал он. – Путала слова и несла околесицу. Так что я посадил ее в машину и отвез в больницу. По пути у нее закатились глаза и начались судороги. Так мы доехали до больницы, здесь ее забрали, и больше я ее не видел.

Больница остро напоминала ту, в которой умерла мама. Идя по маленькому коридору, мы испытывали те же чувства. И палата, в которой лежала сестра, казалась той же самой.

Дана выглядела уставшей – ей дали противосудорожные препараты, и теперь ее глаза сонно слипались. Как и мы, она была испугана и не больше нашего знала о том, что с ней случилось. Однако за вычетом усталого вида сестра выглядела здоровой. Она с легкостью касалась кончиками пальцев большого пальца и могла вспомнить все, что делала вчера. Еще она помнила ощущение неправильности происходящего, когда проснулась сегодня утром.

– Я пыталась говорить, я слышала свои слова, но они были не теми. Я снова и снова пыталась что-нибудь сказать, однако получалось то же самое. И еще запах. Пахло чем-то плохим. Потом Боб посадил меня в машину, и больше я ничего не помню.

Врач сказал, что у Даны был большой эпилептический припадок, причина его неясна, и нужны дополнительные обследования. А пока Дане не помешает отдохнуть.

Когда все вышли, Дана попросила меня остаться.

– Ник, я хочу знать, что происходит. Почему у меня был этот припадок?

– Причин может быть несколько. На твоем месте я не стал бы сильно волноваться.

– Например? – Сестра с доверчиво и с надеждой смотрела на меня: она знала, что я всегда говорю ей правду.

– Что угодно, на самом-то деле. Внезапная аллергия. Стресс. Возможно, ты эпилептик, но припадки до сих пор ничто не провоцировало. Опухоль в мозгу. Может, ты съела что-нибудь не то. Обезвоживание. У многих бывают судороги. Это довольно частое явление.

Дана пристально смотрела на меня, сосредоточившись на одной из перечисленных причин. А я так надеялся, что она не обратит на нее внимания…

– Опухоль в мозгу? – тихо спросила сестра.

Я пожал плечами.

– Поверь, такое случается не всегда. Это наименее вероятная причина из всех, которые я перечислил.

Она опустила взгляд.

– Я не хочу опухоль…

– Не волнуйся, как я уже сказал, вряд ли причина в ней.

* * *

Дану обследовали несколько недель. Безрезультатно. Компьютерная томография мозга ничего не показала. Поскольку припадок не повторился, все сочли, что худшее позади. Однако отсутствие результатов камнем лежало на сердце, мы так и не узнали, что вызвало те судороги.

А нам с Кэт нужно было ехать в Северную Каролину.

После того, как Дана попала в больницу, мы с женой несколько раз обсуждали наш отъезд. Она предлагала остаться, пусть даже мне придется найти другую работу, ведь мы нужны Дане. Наши мечты могут подождать. Хотя бы до тех пор, пока мы не узнаем, в чем причина судорог Даны.

Это был один из тех случаев, когда единственно верного решения просто нет.

– Я поговорю с Микой, узнаю его мнение, – наконец сказал я.

Тем же вечером я признался брату, что чувствую себя виноватым за предстоящий отъезд.

– Ты ничем не можешь помочь Дане. – Мика положил руку мне на плечо. – Мы так и не выяснили, что с ней. У тебя ребенок. Тебе нужно думать о том, что лучше для него.

Я не мог смотреть ему в глаза.

– Я не знаю…

– Я присмотрю за Даной, – пообещал Мика. – Я здесь, и отец тоже. А ты прилетишь, если понадобится.

– Все равно это как-то неправильно.

– Я тоже не хочу, чтобы ты уезжал, – улыбнулся брат и добавил: – Запомни, Ник, мы хотим одно, а получаем другое.

* * *

Незадолго до Рождества 1992 года Кэти с сыном вылетели в Северную Каролину, чтобы встретить там грузовик с нашими вещами. Я остался, чтобы проинструктировать брата по рабочим вопросам и представить его нескольким врачам. В нашей квартире не осталось вещей, так что ночь перед отъездом я провел в своей старой комнате в доме отца.

Мика помог сложить оставшиеся вещи в машину – мне предстояло добираться до нового дома на ней. Я заметил, что брат надел мои шорты: у нас один размер, и мы частенько брали вещи друг у друга.

Мика два лета работал на «Консолидейтед Фрейтвейс», занимающейся перевозкой грузов, и знал, как правильно укладывать вещи. Машина была забита под потолок, свободным оставалось лишь место за рулем. Я уже попрощался с Даной и отцом, теперь оставалось сказать «до свидания» Мике и уехать. А я все медлил.

В этом доме жили тысячи воспоминаний. Я помнил доносящийся с кухни смех мамы, видел мысленным взором брата и сестру за столом. Второй раз в жизни я уезжал от семьи, но сейчас все не так. Тогда я был подростком, теперь у меня своя семья, и я знал, что никогда не вернусь.

– Помнишь, как мы нагрузили «фольксваген» отца, когда переезжали сюда? – сдавленно спросил я.

– Ну да, твоя машина тоже набита под завязку. Зато хотя бы стоит ровно. Когда ты доедешь?

– Дня через четыре.

– Будь осторожен на дорогах.

– Обязательно.

Мы обнялись.

– Я буду скучать по тебе, – признался я.

– Я тоже.

– Я люблю тебя, Мика.

Он крепче обнял меня.

– Я тоже люблю тебя, братишка.

Я пытался унять подступающие слезы. Я убеждал себя, что просто переезжаю, мы расстаемся не навсегда. Я смогу навещать его, а он меня, и мы будем общаться по телефону.

– Ты надел мои шорты, – невпопад сказал я.

– Я верну их тебе завтра, – не задумываясь, ответил он и тут же поправился: – Нет, не верну. Не получится – ты ведь сейчас уезжаешь. – Заплакав, он снова обнял меня.

– Все хорошо, Мика. Все будет хорошо… – шептал я со слезами на глазах.

Несколько минут спустя я затуманившимися глазами смотрел на его отражение в зеркале заднего вида. Брат стоял на лужайке, натянуто улыбался и медленно махал мне рукой на прощание.

Глава 14

7–8 февраля,

Джайпур и Агра, Индия

Мы приземлились в Джайпуре, столице северного штата Раджастан, где проживают два с половиной миллиона человек. Славящийся своими крепостями, дворцами и колоритной культурой Джайпур нередко называют «Розовым городом». Кроме того, он является торговым центром для большинства сельских регионов Раджастана.

Мы не знали, чего ожидать от Индии, однако быстро поняли, что она не похожа на другие страны. Предъявив паспорта в трех различных местах, мы сели в автобус и поехали через город в Амбер-Форт, где некогда жил магараджа.

На прекрасном английском, в котором проскальзывал индийский акцент, наш гид сообщил, что Джайпур считается одним из красивейших городов Индии. В течение сорока минут пути он указывал нам на различные достопримечательности и рассказывал о них. Его любимым словами были «Джайпур», «красивый» и «розовый». Каждое описание включало в себя следующие слова и фразы: «Джайпур. Красивый город. Джайпур. Розовый город. Видите, какой он красивый? Пейзаж красивый, а здания в старом городе окрашены в розовый. Джайпур розовый город. Джайпур красивый город».

Я и Мика открыв рты смотрели в окно.

Было людно. Наш автобус лавировал между пешеходами, мотороллерами, велосипедами, верблюдами, слонами, ослами и запряженными в повозки лошадьми. Все это двигалось в разных направлениях по улицам и тротуарам. Священные для индусов коровы свободно бродили по городу, роясь в мусоре вместе с собаками и козами.

Нас поразила царящая здесь бедность. Обтрепанные палаточные городки и дома, слепленные из гнилых досок и каких-то обломков, служили прибежищем для десятков тысяч индусов. Жилища стояли вдоль главных улиц и на каждом перекрестке, и всюду бродили люди в лохмотьях. Десятки, если не сотни спали в канавах. Люди беззастенчиво справляли нужду на виду у всех, и никто не обращал на это внимания. Невыносимо пахло бензином.

– Взгляните на великолепные дома за стенами, – рассказывал гид. – Видите, какие они красивые? В старом городе все дома розовые. Джайпур розовый город. Джайпур красивый город…

– Что еще за великолепные дома? – шепнул мне Мика.

– Видимо, они за стенами. Видишь вон те крыши?

– За теми трущобами?

– Да.

– И это красивый город? Гид, наверное, из ума выжил.

К нам наклонился один из наших спутников и прошептал:

– Вообще-то Джайпур по сравнению с другими городами Индии довольно богатый город. Вы не представляете, как выглядят Калькутта или Бомбей.

– Там хуже? – спросил Мика.

– Гораздо хуже. Уж поверьте, Джайпур и в самом деле красивый город.

Мы снова уставились в окна, недоумевая, как здесь могут жить люди.

* * *

Амбер-Форт, расположенный в шести милях от города, стоит на вершине горы. Он окружен скалами и долинами, которые легко оборонять, – идеальное место для резиденции магараджи.

Нас разделили на группы по четыре человека и на слонах повезли вверх по извилистой дороге к большому двору у входа в крепость.

Поездка заняла немало времени – на нашу группу понадобилось двадцать слонов, а идут они медленно. Мы с Микой вскоре узнали, что индийские торговцы еще более напористы, чем перуанские. Они столпились вокруг нас группками по четыре-шесть человек; у каждого в руках были какие-то безделушки, и каждый перебивал цены других. Мы говорили «нет» и отходили, но торговцы все равно шли за нами, криками привлекая наше внимание. Когда мы в очередной раз отказывались покупать у них вещи, они придвигались ближе и кричали еще громче.

Те из нашей группы, кто прибыл в крепость раньше нас, встали в кружок спинами к торговцам, изо всех сил стараясь не обращать внимания на крики. Мы выносили напор торговцев полчаса, они преследовали нас до самого входа в крепость.

* * *

Мы целый час ходили по Амбер-Форту, изумляясь сочетанию индийской и мусульманской архитектуры. Просторные живописные дворики, превосходные картины и фрески, личные покои многочисленных наложниц магараджи… Мы сфотографировались на фоне большого сада с искусной системой орошения, которая позволяла растениям цвести круглый год, затем поднялись на верхний этаж и оценили расположение крепости с точки зрения обороны.

Однако самое сильное впечатление на нас произвел Зеркальный зал. Здесь мы впервые увидели тонкую резьбу по мрамору, которой славится Амбер-Форт. Подобной филигранности мы еще не видели. Зеркальный зал строился десять лет двумя тысячами рабочих. Его мраморные стены выложены десятками тысяч драгоценных и полудрагоценных камней и крошечных зеркал. Говорят, по вечерам магараджа стоял у стены со свечой в руке и наблюдал, как мерцают в ее свете камни и зеркала. Рельефная резьба Ангкор-Вата довольно подробна, но с мрамором работать гораздо сложнее. Каждый из десятков тысяч драгоценных камней и зеркал сидел в мраморе идеально.

– Невероятно, – шепнул Мика. – Хотя и как-то слишком. Чересчур броско, на мой вкус.

– Ничего страшного. Вряд ли ты найдешь человека, кто знает, как делать подобное. Если ты, конечно, не собираешься переехать в Индию.

– Вот уж навряд ли!

* * *

После Амбер-Форта мы миновали трущобы, въехали в ворота и – так может удивить лишь Индия – попали в рай.

Наша гостиница оказалась бывшим дворцом магараджи. Номера располагались в отдельных домиках, а окружающий пейзаж был великолепен: деревья, фонтаны, извилистые тропинки, цветы… многопрофильный спа-салон, теннисные корты, фитнес-центр и бассейн. Гостиничный персонал был вышколен идеально: стоило лишь бросить взгляд в их направлении, как они тут же бежали к нам с готовностью услужить. Каждого туриста нашей группы провожали в номер и не только подробно расписывали, где что находится, но и предлагали забрать белье в стирку и почистить обувь. В общем, роскошнее гостиницы мы не видели за все путешествие. Хотя мы с Микой все равно никак не могли забыть о неприглядной реальности за ее стенами.

Вечером нас ждал очередной фуршет, и для посещения дворцового комплекса Сити-Палас пришлось надеть тюрбаны. Встретили нас воистину по-королевски: охранники стояли навытяжку рядом с украшенными верблюдами, белыми конями и слонами. После ужина нам показали представление в традиционном индийском стиле. Впрочем, мы с Микой так устали за день, что хотели лишь одного – вернуться в гостиницу и уснуть.

Утром у нас был выбор: посетить музей и близлежащие торговые зоны, либо остаться в гостинице. Мы с братом остались. Покидать это уютное прибежище не хотелось, и впервые за две недели мы предавались полному безделью. Днем Мика, надев солнечные очки и купальные плавки, нежился в шезлонге у бассейна.

– Сейчас мне нужно именно это, – заявил брат.

– Прекрасно тебя понимаю и все же чувствую себя слегка виноватым – последняя возможность посмотреть Индию, а мы сидим у бассейна в гостинице.

– Ты и правда хотел посмотреть очередной музей и пройтись по магазинам?

– Нет, я просто чувствую себя виноватым за то, что не сделал этого.

– Твоя беда в том, что ты всегда чувствуешь себя виноватым.

– А я думал, моя беда в том, что у меня мало друзей.

– И это тоже.

Я иронично развел руками.

– Вот за что я люблю тебя, Мика, так это за то, что ты всегда готов предложить конструктивную критику.

– Рад помочь. Должен же кто-то сменить маму на этом посту.

– Она была незаменима.

– Знаешь, кем она была? – задумчиво спросил Мика. – Центром нашего семейного колеса. А мы были спицами. Она умерла, и наш центр пропал. Наверное, поэтому ее утрата так болезненна. Мы не только утратили маму, нам пришлось стать другой семьей. Думаю, поэтому я, ты и Дана снова сблизились.

– А отец?

– Не знаю. Он потерял жену, но я все равно считаю, что у него было маниакально-депрессивное расстройство. Мама сдерживала эти проявления, а когда… Да, пожалуй, у отца тоже не осталось центра.

– Как по-твоему, он был нам хорошим отцом? Ну, когда мы взрослели?

– В чем-то хорошим, в чем-то не очень. В конце концов, их можно назвать хорошими родителями уже за то, какими мы, их дети, стали. Мы счастливы в браке, успешны, порядочны и по-прежнему близки друг другу. Если твои дети, повзрослев, скажут о тебе то же самое, не значит ли это, что ты был им хорошим отцом?

– Несомненно.

* * *

Утром следующего дня мы вылетели в Агру, где нам предстояло посетить Тадж-Махал.

Вид за окном автобуса оказался таким же, как в Джайпуре, только воздух был грязнее да немощеных дорог больше. Из-за этого самого загрязнения нас за две мили до Тадж-Махала пересадили на автобус с электрическим приводом и высадили за четверть мили до ворот.

С этого места Тадж-Махал не виден – многие не осознают, что он часть большого дворцового комплекса. Нам снова пришлось выстоять длинную очередь – багаж проверяли на предмет взрывчатки или оружия. Однако Тадж-Махал мы не увидели, даже когда вошли в ворота. Нас повели по дорожке, по обеим сторонам которой стояли дома для гостей Шаха Джахана. Впереди и чуть правее высилась огромная кирпичная арка, украшенная орнаментом. Перед воротами нам снова устроили досмотр.

За воротами мы наконец увидели то, что считается самым прекрасным строением в честь любви.

Тадж-Махал – «Величайший дворец» – начали строить в 1631 году по приказу Шаха Джахана, императора моголов. Возводили его в честь его второй жены, Мумтаз Махал, которая умерла, рожая их четырнадцатого ребенка. Иными словами, Тадж-Махал – это усыпальница. Внутри есть кенотаф Мумтаз Махал, выложенный драгоценными камнями, а рядом с ним находится кенотаф ее мужа. Тадж-Махал считается самым симметричным зданием в мире: кенотаф Мумтаз находится ровно под центром купола, а четыре башни по углам расположены на одинаковом расстоянии от купола и имеют одинаковые размеры.

Для постройки Тадж-Махала понадобилось двадцать тысяч рабочих, тысяча слонов и двадцать два года, а материалы везли со всей Индии и Центральной Азии. Он считается символом вечной любви, хотя Шах Джахан провел там весьма немного времени: вскоре после окончания строительства сын Шаха и Мумтаз сверг отца и заточил его в Красный форт, находящийся в нескольких милях отсюда. Из места своего заточения Шах Джахан видел Тадж-Махал, но больше никогда не ступал под его своды.

С того места, где мы стояли, Тадж-Махал выглядел нереальным: белый мрамор сиял на фоне мрачного, грязного неба и отражался в длинных прямоугольных прудах. Большинство людей, судя по фотографиям Тадж-Махала, считают, что его беломраморные стены гладкие. Лишь вблизи заметно, что они украшены резьбой и драгоценными каменьями как Зеркальный зал, только в большем масштабе: драгоценные и полудрагоценные камни выложены в форме цветов и виноградных лоз. Сделав несколько снимков, мы подошли ближе и принялись рассматривать фасад.

– Много мрамора, – коротко высказался Мика.

В Тадж-Махале мы провели час. Как ни странно, этого оказалось вполне достаточно. В конце концов, Тадж-Махал – усыпальница, внутри только небольшое помещение, где были похоронены сначала Мумтаз, а потом и сам Шах Джахан. По большей части внимание здесь привлекают лишь изумительно подогнанные мраморные плиты, использованные при строительстве. Тадж-Махал построен с математической точностью, но отделка его стен однообразна: узор на одной стене повторяется на противоположной.

Нас с Микой поразило, что сын Шаха Джахана заточил отца в крепости и до конца его дней не позволил вернуться в Тадж-Махал – усыпальницу собственной матери.

– Теперь ты понимаешь, о чем я говорил? – Мика многозначительно покачал головой. – Наш отец гораздо лучший родитель, чем Шах Джахан. Сын ненавидел его.

Я кивнул. Однако глядя на этот величественный памятник Мумтаз, я думал не о своем отце, а о сестре.

* * *

В январе 1993 года, почти через три недели после переезда в Северную Каролину, я вернулся в Калифорнию.

После новогодних праздников сестра сходила на прием к новому терапевту, и тот направил ее на МРТ в другую больницу. Магнитно-резонансные томографы в то время постоянно модернизировались, и более новая модель могла показать то, чего не увидели ее предшественники. Как нам сказали, предыдущее обследование Даны проводилось на устаревшей модели, новая может оказаться более эффективной.

Дана легла на кушетку, вставила в уши заглушки, и кушетка с ней въехала в аппарат. Томограф некоторое время громко брякал – будто кто-то стучал ложкой по кастрюле, – и спустя несколько часов снимки были готовы. На них четко отобразилось то, что мы не ожидали увидеть. У Даны в мозгу была опухоль.

Сестру немедленно записали на операцию в Медицинский центр университета Калифорнии в Сан-Франциско, а я вылетел, чтобы присоединиться к Мике и отцу, снявшим номер в гостинице.

Только оставшись вдвоем, мы с братом смогли поговорить о собственных страхах. У нашей сестры, у нашей младшей сестренки, в мозгу опухоль. Как будто было недостаточно смерти матери, раз нам пришлось столкнуться еще и с этим!

Операцию назначили на раннее утро, и мы привезли Дану в больницу к семи часам. Однако из-за плотного графика прооперировали ее лишь в полдень. Этот день стал самым долгим днем в нашей жизни.

Врач вышел к нам в семь вечера и сказал, что операция прошла успешно. Удалили большую часть опухоли – всю удалить не получилось: она уходила в глубь мозга и к тому же располагалась рядом с отделами, отвечающими за жизненно важные функции организма. Если убрать ее всю, Дана может стать овощем. Врач довольно долго объяснял нам это, однако мы попросили уточнений – сколько осталось опухоли, где она находится и чем это грозит Дане в долгосрочной перспективе. Как мы уже поняли, операции на мозге не всегда проходят так, как запланировано.

– Когда она оправится от операции, ей придется начать противосудорожное лечение и пройти курс радиотерапии, – сказал врач. – Будем надеяться, это уничтожит то, что осталось от опухоли.

– А если нет? Что тогда? Снова операция?

Врач покачал головой.

– Будем надеяться, радиотерапия поможет. Как я уже сказал, я не смогу удалить оставшиеся части опухоли, не причинив девушке вреда.

– Каковы ее шансы на излечение? Она выздоровеет?

– Зависит от вида опухоли. Мы сделали биопсию для исследования. Некоторые опухоли чувствительнее к излучению, чем другие. Некоторые растут быстро, другие медленно. Нужно дождаться результатов анализа. Если эта опухоль окажется чувствительной к излучению, то оно поможет.

– Значит, Дана сможет вести нормальный образ жизни?

– По большей части, – поколебавшись, ответил врач и замолчал. Однако заметив, что мы ждем пояснений, добавил: – Во время противосудорожного лечения нельзя беременеть, иначе у ребенка могут быть врожденные пороки развития…

Врач замялся, и мы с Микой переглянулись, уже догадываясь, что услышим дальше.

– Скорее всего у нее никогда не будет детей, – наконец сказал он.

– Когда можно ее увидеть?

– Завтра. Сейчас она спит, ей нужно отдохнуть.

Ночь я провел в гостиничном номере, смотря в потолок и вспоминая наш с Даной давний разговор в день нашего рождения.

– Я хочу выйти замуж и родить детей, – сказала тогда сестра.

– И все? – спросил я.

– Да. Это все, чего я хочу в жизни…

Воспоминание чуть не разбило мне сердце.

* * *

Голова сестры была плотно забинтована. Большую часть нашего визита она проспала, а когда проснулась, выглядела заторможенной: рассеянный взгляд, медленные движения.

– Все… прошло… нормально? – запинаясь, прошептала она.

– Просто замечательно, малышка, – ответил Мика.

– Хорошо…

– Я люблю тебя, малышка, – сказал я.

– Я тоже… люблю вас… обоих…

И она снова заснула.

Через неделю пришли результаты биопсии. У сестры в мозгу оказалось три вида раковых клеток: олигодендроглиома, астроцитома и мультиформная глиобластома – все из разряда быстрорастущих опухолей, чьи метастазы вытягиваются, как паучьи лапы, и все они малочувствительны к радио– и химиотерапии. Один факт засел у нас в голове: через пять лет из тех, у кого диагностировали мультиформную глиобластому, в живых остается лишь два процента больных.

Сестре в то время было всего двадцать шесть.

* * *

Через три дня, когда Дану выписали из больницы, я вернулся в Северную Каролину. Сестре назначили радиотерапию и противосудорожное лечение. Испытывая вину за то, что я не рядом с ней, я погрузился в работу.

Однако жизнь продолжалась, и появлялись новые источники стресса. Новый начальник тут же завалил меня работой. Мы с Кэт купили свой первый дом. За три месяца столько всего произошло: переезд, смена работы, покупка и ремонт дома, беспокойство за сестру…

И это было еще не все. Отец с трудом перенес известие о диагнозе Даны, а мой переезд в Северную Каролину лишь подогрел его гнев и чувство вины. Я вновь стал громоотводом для его злости и беспомощности. Когда я рассказал ему о покупке дома, он сухо сообщил мне, чтобы я не рассчитывал на финансовую помощь. Когда он звонил, то разговаривал только с моей женой. Я стоял рядом, желая пообщаться с отцом.

– Здесь Ник, хочешь поговорить с ним? – спрашивала Кэти и после долгой паузы отвечала: – Ладно, тогда до свидания. Мы тебя любим. – И тихо вешала трубку.

– Он не захотел общаться со мной? – спрашивал я.

– Дело не в тебе, просто он напуган, – шептала Кэти, обнимая меня.

Зато с Даной отец держался молодцом. Он возил ее по врачам, и в апреле, когда началась радиотерапия, она переехала в его дом. От лечения Дана чувствовала слабость и тошноту, ее волосы поредели, но голос по телефону звучал бодро. Оптимистка по натуре, моя сестра знала, что все будет хорошо.

– Я молюсь, Ник, – однажды сказала она. – И уверена, что это помогает. Я буквально ощущаю, как опухоли умирают, и представляю, как они кричат в агонии.

– Наверняка так и есть. Ты молодая и сильная.

– Помолишься за меня?

– Могла бы и не спрашивать. Я молюсь за тебя каждый день.

– Спасибо.

– Как отец?

– Прекрасно. Не представляешь, как сильно он мне помогает. Он готовит мне суп и даже принес телевизор с пультом, чтобы я лишний раз не вставала.

– Рад слышать.

– А ты как поживаешь? Что интересного в твоей жизни?

Я колебался, не желая отвечать. Как я скажу ей это? Впрочем, рано или поздно она все равно узнает.

– Ну, мы недавно обнаружили, что Кэт снова беременна. Ребенок должен родиться в сентябре.

Дана долго молчала.

– Замечательно, я рада за вас, – наконец ответила она подавленно.

– Ты сказал ей? – спросил меня Мика несколько минут спустя – я позвонил ему сразу после разговора с Даной.

– Да, сказал.

– Как она это восприняла?

– Почти так, как ожидалось.

– Ужасно, правда? Дана могла бы стать великолепной матерью. Она похожа на нашу маму.

Я промолчал. Что тут скажешь?

– Я думал о тебе и о том, как все потом происходило, – сказал Мика.

– О чем ты?

– О взлетах и падениях. Сначала ты женился и был на седьмом небе от счастья. Шесть недель спустя умерла мама, и ниже падать было просто некуда. Кэт впервые забеременела, а потом потеряла ребенка. Вы с Кэт решили переехать и начать новую жизнь, а месяцем позже у Даны случился приступ и выяснилось, что у нее опухоль мозга. Потом Кэт снова забеременела, и в то же самое время мы узнали, что Дана не сможет иметь детей и проживет не больше пяти лет. Мы словно на «русских горках», то вверх, то вниз. А у тебя самые высокие взлеты и самые низкие падения.

– То же самое можно сказать и о тебе. И об отце тоже.

– Знаю. И нужно радоваться каждому взлету, правда ведь?

* * *

В середине лета Дана завершила курс радиотерапии, и компьютерная томография показала, что лечение прошло успешно. Врачи были настроены оптимистично, волосы сестры медленно отрастали, и впервые за последнее время наше беспокойство за нее отошло на задний план.

Когда Дана пошла на поправку, отношение отца ко мне тоже изменилось. Он снова начал разговаривать со мной по телефону. Первые попытки возобновить общение были робкими и неуверенными, с Кэт он по-прежнему говорил гораздо дольше. Выяснилось, что у него появилась женщина.

Дана тоже стала лучше ладить с Бобом, после операции они сильнее сблизились.

И только Мика, как всегда, развлекался по выходным и избегал серьезных отношений.

В сентябре 1993 года родился Райан. Я не присутствовал в больнице при его рождении – был за городом, на встрече, которую не мог пропустить. Воды у Кэт отошли как раз, когда встреча закончилась, и сына своего я увидел лишь на следующий день.

В ноябре наша семья собралась в Техасе – отпраздновать День благодарения с младшим братом отца по имени Монти. Меня поразило, что отец выглядел невероятно счастливым. Он влюбился, и мы трое порадовались, что он наконец-то нашел ту, с кем ему хорошо. Однако эту новость затмило другое известие.

Дана сообщила, что они с Бобом расстались. Не удивительно – перенесенная ею болезнь могла стать проверкой на прочность для любых отношений.

– Жаль, мне нравился Боб, – сказал я.

– Есть еще кое-что, – сказала сестра.

– Что?

Она улыбнулась и слегка пожала плечами.

– Я беременна.

Я ошарашенно молчал.

– Не волнуйся, я перестала принимать противосудорожные препараты.

Моя сестра подвергла серьезной опасности свое здоровье – что на протяжении последующих семи месяцев было для нас источником постоянной тревоги, – и явно собиралась стать матерью-одиночкой. А вскоре выяснилось, что она ждет близнецов.

После Рождества у нас появился еще один повод для волнений: отец внезапно потребовал у Даны съехать, хотя уходить ей было некуда.

Я втайне начал подозревать отца не только в маниакально-депрессивном расстройстве, но и в куда более серьезных психических заболеваниях.

Дело было вот в чем: в декабре отец узнал, что женщина, с которой он встречается – его первая женщина после смерти мамы – на самом деле не разведена. Она просто жила отдельно от мужа и связалась с нашим отцом из-за денег. К концу их отношений отец погряз в долгах, и, когда с него больше нечего было взять, она с ним порвала. То ли в конечном счете из-за навязчивости отца, то ли случайно ее муж узнал об их отношениях. Дюжий офицер полиции, он физически угрожал моему отцу прямо у дверей его дома. Отец не просто испугался; он испугался за свою жизнь.

Все это случилось как раз на Рождество и серьезно подкосило отца.

Со временем ему становилось лишь хуже. Его настроение было пронизано горечью, он стал самым настоящим параноиком. В частности купил оружие и приобрел пса по кличке Флейм. Эту немецкую овчарку когда-то тренировали для полиции, но из-за неуравновешенного характера пес остался невостребован. Флейм привязался к отцу, зато всех остальных заставлял нервничать. Агрессивный и страшный, он рычал и скалил зубы иной раз совершенно без причины. Его вспыльчивый характер вкупе с эмоциональной нестабильностью нашего отца представляли собой опасное сочетание.

Первые месяцы 1994 года мы с братом подолгу разговаривали по телефону о сестре и об отце, ломая голову над вопросом, чем им помочь в случае чего.

– Может, мне пригласить Дану пожить с нами? – спросил я.

– Не получится, ее лечащие врачи находятся здесь, – ответил Мика.

– Тогда, может, она поживет у отца?

– Он категорически против. Откровенно говоря, я тоже не хочу, чтобы она жила с ним. Отец все больше чудит. А там ведь еще и Флейм… Нет, Дане нельзя туда возвращаться. Особенно беременной.

– Может, она поживет у тебя?

– Я предлагал ей, она не захотела. Сказала, что сама со всем разберется. Ее подруга Ольга сдает маленькую квартиру, Дана пока думает.

Ольга давно знала Дану – она жила на старой ферме, где мы держали наших лошадей.

– Как она «со всем разберется»? У нее нет ни работы, ни мужа, ни денег… только опухоль в мозгу.

– Знаю. Я пытался ей это объяснить.

– И что она ответила?

– Сказала, что справится. Ее это не волнует, она радуется своей беременности.

– Откуда такое спокойствие? Что, если у нее снова случится припадок, а никого рядом не окажется?

– Она верит, что все будет хорошо.

– Ты тоже веришь? – поколебавшись, спросил я.

– Не знаю.

* * *

К счастью, беременность сестры протекала без осложнений. В мае 1994 года она родила здоровых близнецов-мальчиков и назвала их Коул и Коди. Через неделю она снова начала принимать противосудорожные препараты.

Дана с детьми жила в тесной комнатушке, Мика и я давали ей деньги, которых ей вполне хватало на жизнь. Два месяца она с малышами спала на продавленном матрасе, лежащем прямо на деревянном полу, а к концу лета помирилась с Бобом и переехала к нему, чтобы дети жили с отцом. Как ни странно, она не говорила ему о своей беременности до самых родов.

Отец дрессировал пса и раздражался все сильнее, невзирая на то, что Дана выздоровела. За шесть месяцев он отдалился от своей родни: не хотел говорить по телефону ни с матерью, ни с отцом, ни с братьями и не открывал присланные ими письма. Он сердился на наши расспросы – вплоть до стадии «ядерного взрыва» – и только шипел сквозь стиснутые зубы. Непонятно, почему во всех своих бедах он начал винить семью.

Вскоре отец стал посещать психиатра, и мы с Микой надеялась, что это ему поможет. Хотя, пожалуй, я осознавал, что отец долгие годы жил двойной жизнью Джекилла и Хайда. Он успешно обманывал людей – на работе никто не подозревал о его состоянии – и точно так же мог обмануть психиатра. Вместо антидепрессантов психиатр выписал ему «Валиум», однако успокоительное лишь ухудшило состояние отца.

Все шло своим чередом: Дана и Боб снова жили вместе, их дети росли здоровыми; отец ограничил – хорошо хоть, не прекратил – общение с нами; Мика успешно справлялся с работой и по-прежнему менял подружек.

А я жил за три тысячи миль от них, спокойно и обыденно. За одним маленьким исключением – сразу после того, как мы с Кэт отпраздновали пятую годовщину свадьбы, я вновь начал писать.

* * *

В 1993–1994 годах мы с братом виделись довольно часто, невзирая на разделявшее нас расстояние. Фармацевтическая компания, на которую мы работали, устраивала встречи торговых представителей для рекламы новой продукции. Помимо того проводились тренинги и вне офисов, в Нью-Джерси, и там мы с Микой неизменно встречались. Еще он навещал меня в Северной Каролине, а я по меньшей мере раз в год прилетал в Калифорнию. Брат был для меня примером всю мою жизнь, и я ощущал потребность с ним общаться. А он – со мной, потому что только со мной он мог говорить свободно.

В конце 1994 года мы встретились на очередной торговой конференции.

– Как отец? – спросил я.

– Не знаю. Похоже, он снова с кем-то встречается.

– Он хотя бы видел близнецов?

– Нет.

– Ты не спросил, почему?

– Он сказал, что уж лучше проведет выходные со своим псом.

– Он не мог такое сказать.

– Судя по его поведению, дело обстоит именно так. Кроме пса и новой женщины его, похоже, больше ничего не волнует.

– Он не говорил, почему не хочет общаться со своими родными?

– Нет.

– И встречается с женщиной?

– Да. Можешь себе представить? Иногда мне кажется, что ему становится лучше. Но если оценить всю картину целиком… – Мика осекся, помолчал и добавил: – Я надеюсь, что отец придет в себя, но уже не так в этом уверен, как раньше. Он постоянно злится.

– А как поживает Дана?

– Дети отнимают у нее уйму времени. Последняя компьютерная томография показала, что опухоли нет. Видел бы ты ее сынишек! Такие милашки. У меня почти возникло желание завести ребенка.

– Почти?

– Только не сейчас. Наверное, через несколько лет.

Я засмеялся.

– Что думаешь о последних слухах о слиянии? – спросил Мика.

Говорили, что «Американ Цианамид» – родительская компания «Ледерле Лабораториз» – выставлена на продажу, и все присутствующие на конференции опасались потерять работу.

– Пока ничего. Поживем – увидим. Мы столько всего пережили, что уж как-нибудь справимся и с этим.

В декабре 1994 года, меньше чем через две недели после конференции, мы узнали, что компанию покупает «Американ хоум продактс». В январе началась постепенная реструктуризация, и, чтобы не потерять работу, мне пришлось переехать в Южную Каролину, в город Гринвилл. Мике предложили место на юге Лос-Анджелеса, и он решил уволиться.

– Я не хочу отсюда уезжать, – сказал мне брат. – Здесь мой дом, и, кроме того, я не могу оставить Дану и отца.

– Что будешь делать?

– Наверное, снова займусь продажей недвижимости. Посмотрим. А как твоя книга?

– Почти готова. Правда, еще не отредактирована.

– Собираешься предложить ее издательству?

– Да.

– Она лучше, чем первые две?

– Там видно будет.

– Эй, да ты тоже вскоре уйдешь из фармацевтического бизнеса!

– Может быть. – Я вздохнул. – Посмотрим. Я уже давно не пытаюсь предугадать будущее.

Глава 15

9–10 февраля,

Лалибела, Эфиопия

Утром мы из Джайпура прилетели в Агру и посмотрели Тадж-Махал, а после обеда сели на самолет до Аддис-Абебы, столицы Эфиопии, и приземлились уже ночью.

Даже в темноте Аддис-Абеба поражала. Наши впечатления об Эфиопии сложились из информации, которую мы видели по телевизору или прочли в газетах, и я ожидал попасть во второй Пномпень или Джайпур. Однако Аддис-Абеба оказалась похожа на Лиму и удивляла своей космополитичной атмосферой.

Ухоженные ряды зеленых насаждений тянулись вдоль автострад, по чистым, хорошо освещенным улицам ездили только машины, и впервые за эти недели мы увидели элементы американской культуры: рекламные щиты с изображениями кока-колы и джинсов «Гэп».

Наш гид превосходно говорил по-английски и в ответ на вопрос о городе кивнул.

– Да, Аддис – современный город. Хотя обычно он не такой чистый.

– То есть?

– На прошлой неделе состоялось собрание представителей африканских наций. Город несколько недель чистили, чтобы произвести на них благоприятное впечатление.

Впрочем, здесь вообще было мало работы для уборщиков. Аддис-Абеба, пусть и на первый взгляд, казался невероятно, почти шокирующе богатым по сравнению с городами, которые мы недавно посетили.

Утром наша группа снова поехала в аэропорт и на двух винтовых самолетах вылетела в Лалибелу.

Лалибела – духовный дом Абиссинской (или Эфиопской) православной церкви, однако она более известна своими церквями, вырубленными в скалах еще в тринадцатом веке. Сделать это приказал король Лалибела, и сорок тысяч рабов вырубили в скалах одиннадцать церквей. Их уникальность в том, что они подземные – крыши находятся на уровне земли.

Приземлились мы на каком-то аэродроме, окруженном скальными пиками. Помимо здания аэропорта других строений вокруг не было. Пейзаж напоминал южную Неваду в районе гор: каменистая почва, скудная растительность, а по долине стелется низкорослый кустарник.

Нам сказали, что Лалибела находится в двадцати пяти милях отсюда, на высоте в две тысячи футов над уровнем моря. Выщербленная асфальтовая дорога змеилась по долине и уходила в горы, за час пути мы не увидели ни одного транспортного средства.

Впрочем, в восьми милях от Лалибелы нам встретился идущий в город мальчик лет десяти с огромным джутовым мешком угля на спине. Этот мешок был выше и шире самого мальчика. Улыбнувшись и помахав рукой нашему автобусу, мальчик продолжил свой медленный путь в город.

* * *

Большая часть Лалибелы располагается в стороне от главной трассы, вдоль ухабистых гравийных дорог. Далеко не в каждом местном доме, построенном из необожженного кирпича и крытом соломой, застеклены окна; зато в городке есть несколько кафе, маленькие семейные предприятия и сувенирные лавки. Почти все встреченные нами жители носили одежду в западном стиле. Вдоль дорог стояли торговцы, на их столиках лежали различные футболки с логотипами американских фирм. В сущности, Лалибела является эфиопской приманкой для туристов.

Наши автобусы припарковались недалеко от знаменитых церквей, и стоило нам выйти наружу, как нас осадили толпы подростков. Однако в отличие от остальных мест, которые мы посещали, у них не было безделушек на продажу. Они просили денег – каждый ребенок твердил, что это на школу или учебники. В конце концов эфиопские полицейские разогнали их, размахивая жезлами.

Лалибела была для нас самым малоизученным местом во всем путешествии, мы совершенно не представляли, что увидим. Впрочем, разочарованными мы не остались. При первом же взгляде на одну из церквей мы поняли, сколько кропотливого труда было затрачено на то, чтобы вырубить ее в скале вручную. Она оказалась большой – по меньшей мере шестьдесят футов в длину и сорок в ширину. Вокруг нее стояли вполне современные подмостки с крышей.

– Крыша защищает церковь от дождей, – пояснил гид.

Следующие несколько часов мы бродили от одной церкви к другой. Внутри царил мрак, окна были далеко не в каждой церкви. Снаружи висели лампы, но свет от них почти не разгонял темноту. На гладком полу – за восемьсот лет верующие вытоптали его чуть ли не до состояния ледяного катка – тут и там лежали коврики: церкви до сих пор посещались. Жаль, что лежали они не на всем полу, и нам приходилось идти осторожно, как слепым, чтобы не упасть.

В Лалибеле мы провели три часа. Под конец мы немного походили между церквей, делая снимки. Ничего подобного мы раньше не видели – церкви высечены из скал, а не составлены из каменных блоков, – и пытались отыскать такой ракурс для съемки, который отобразит их уникальность.

После посещения церквей Мика сделался до странности тих. Пока я фотографировал, он сидел на высоком уступе и молчал. Вскоре я присоединился к нему.

– Ну, и как тебе это место? – спросил брат.

– Стоило увидеть.

– Совсем не похоже на церкви у нас дома, правда?

– Вряд ли детям понравилось бы простоять на ногах всю службу.

Мика улыбнулся.

– Тебе до сих пор нравится ходить на мессу? Не хочешь посетить другие христианские службы?

Я задумался.

– Пожалуй, нравится. Кэт тоже католичка, так что мы никогда не задумывались о том, чтобы сменить церковь.

– Мне нравится церковь, которую я сейчас посещаю. Ну, или я к ней привык, – признался Мика.

– Почему?

– Не знаю. Наверное, мне надоело однообразие мессы. И я никак не могу соотнести проповеди со своей жизнью. Я считаю, что церковь должна помогать человеку ощутить себя ближе к Богу. В новой церкви я иной раз чувствовал нечто подобное. Хотя… я не уверен в том, что вообще верю в Бога.

– Правда?

– Точнее, даже не в Бога. Я думаю, Бог существует; я не верю в то, что он активно участвует в жизни мира. По-моему, он привел все в движение, а потом стал только наблюдать.

– Ну-ну.

– Разумеется, в церкви о таком не говорят. В церкви нужно молиться и благодарить, но как я уже упоминал, я понял, что молитвы бесполезны. К тому же порой трудно быть благодарным – мы переживали одно потрясение за другим. А все советовали быть сильным, мол, в конце концов все наладится.

Я молчал – знал, что Мика не ждет ответа.

– И спустя некоторое время меня осенило – во что я вообще верю? Я следовал заповедям, я верил в Иисуса, ходил в церковь и все время молился. А когда мне по-настоящему понадобилась помощь Бога, отклика не последовало. И я перестал молиться и ходить в церковь.

Я молчал. В вопросах веры лучший ответ – не говорить ничего, если вас напрямую не попросят.

– Ты такое когда-нибудь испытывал? – спросил Мика.

– Да. Часто.

– Но на тебя это так не повлияло, как на меня?

– Да.

– Почему?

– Не знаю, – со вздохом произнес я. – Наверное, я не думал о том, что во всем плохом в первую очередь виноват Бог. События просто происходят. И раз уж не Бог их вызвал, то не Ему их и исправлять.

– Мне до сих пор тяжело вспоминать о том, что случилось, – кивнув, сказал Мика. – Иногда это выбивает меня из колеи, и требуется несколько дней, чтобы прийти в себя.

Я обнял его за плечи.

– Со мной такое тоже происходит.

– И что ты тогда делаешь?

– Работаю.

Он рассмеялся.

– Ну да, ведь твой жизненный баланс серьезно нарушен.

– Твой тоже. Работа, духовная жизнь, семья, друзья, здоровье – нельзя закрывать глаза ни на одну из этих сфер жизни, иначе однажды проблемы, связанные с ней, накопятся и обрушатся разом.

– Хочешь сказать, я такой же, как ты?

– Конечно. Мы ведь братья. Может, мы и реагируем на стресс по-разному, однако наши ситуации схожи больше, чем тебе кажется. Мы столько всего пережили вместе, забыл?

* * *

В начале 1995 года Дана наслаждалась материнством и прекрасным самочувствием – болезнь не возвращалась, компьютерная томография показывала отсутствие опухолей в мозгу. С каждым месяцем мы все меньше и меньше волновались за сестру. И в то же время мы втроем все больше беспокоились об отце.

Вне работы его поведение постоянно ухудшалось. Он погряз в долгах, однако сорил деньгами направо и налево. Он перестроил дом и купил новый внедорожник. А с нами по телефону говорил только о Флейме, будто этот пес – его единственный свет в окошке. Даже новая женщина столько для него не значила.

Отец продолжал отдаляться от семьи – родственники звонили нам все чаще и спрашивали, что с ним происходит. Я отвечал, что знаю об этом не больше них. Со мной по телефону отец общался отчужденно и раздраженно, его разговоры с Кэт стали менее продолжительными, а Дана занималась близнецами, жила на другом конце города и виделась с ним крайне редко.

Даже Мика не понимал, что происходит с отцом. В ответ на настойчивые расспросы тот заявлял, что счастлив как никогда, на работе все хорошо, а на выходных он прекрасно отдыхает со своим псом и подругой. Полчаса спустя – уже после того, как Мика начинал обсуждать другие темы – отец мог взорваться:

– Не твое дело, как я живу! Выметайся отсюда!

Дикое, обидное и настораживающее поведение.

Мы с Кэт были в стороне от этой ситуации и полную историю узнали лишь спустя годы. Мы растили сыновей и в то время в очередной раз переезжали. Несколько месяцев Кэт пришлось провести в Нью-Берне, продавая наш прежний дом, а я жил в маленькой квартире в Гринвилле. Днем я работал, осваивая новую территорию, а по вечерам искал подходяще для нас жилье. По выходным либо я возвращался домой, либо Кэт приезжала в Гринвилл, чтобы посмотреть выбранные мной дома.

В конце мая мы наконец переехали и первые несколько недель знакомились с соседями, узнавали город и заводили новых друзей. Майлз с рождения был дружелюбным и общительным, он охотно играл с другими детьми. Райану еще не исполнилось двух лет, он не умел говорить, меньше интересовался тем, чем в его годы интересовался Майлз, и казалось, что он витает в облаках. Он плакал от страха, когда его сажали в машину, и редко реагировал, когда мы пытались привлечь его внимание. Мы обратились к педиатру; он посоветовал не беспокоиться и заверил нас, что со временем это пройдет.

– Ему нет еще и двух лет, подождите.

В июле я начал искать литературного агента. Я разослал двадцать пять писем, и первой мне ответила Тереза Парк. Она согласилась работать со мной, остальные двадцать четыре агента постепенно выбыли из проекта. В октябре 1995 года роман был готов к публикации.

Невзирая на сложности с отцом и переездом, год выдался спокойным. Сестра вновь получила благоприятные результаты анализов и компьютерной томографии – она обследовалась каждые три месяца. Брат преуспевал в продаже недвижимости. Отец, несмотря на странности в личной жизни, вполне справлялся с профессиональной деятельностью. Какое-то время казалось, что жизнь вошла в свою колею. Оглядываясь назад, я понимаю, что это было лишь затишье перед бурей.

* * *

Мы оба – мой агент и я – серьезно рассчитывали на то, что роман будет иметь успех. Однако ожидания – это одно, а реальность – другое. В глубине души я знал, что буду рад, если полученных за книгу денег хватит на выплату банковских кредитов или покупку хорошей машины для жены. Меня устроила бы любая сумма – я был типичным представителем среднего класса и имел те же финансовые заботы, что и мои соседи. Мой банковский займ на покупку дома составлял сто двадцать пять тысяч долларов.

Роман, озаглавленный «Дневник памяти», был отправлен издателям в четверг и пятницу. В понедельник я выслушал запись на автоответчике – мой литературный агент просила перезвонить ей. Время приближалось к обеду, и я готовился к демонстрации фармацевтической продукции в одном из врачебных кабинетов. Я все разложил и дожидался, когда врачи закончат прием пациентов, чтобы рассказать им об эффективности антибиотиков и гипотензивных средств фирмы «Ледерле».

Я позвонил агенту прямо из кабинета, по одному из местных телефонов, и она сразу же перешла к главному.

– Есть предложение от «Уорнер букс»! – слегка задыхаясь, выпалила она.

– Какое?

– Они готовы предложить тебе за книгу миллион долларов!

Я моргнул и крепче прижал трубку к уху. Решив, что неправильно расслышал, я попросил агента повторить сказанное. Она повторила, и я опустился на стул – ноги не держали меня.

Вот так, меньше, чем за два месяца до своего тридцатилетия, я одним махом стал миллионером.

Как я должен был отреагировать в подобной ситуации? Я не знал. Не знала и Кэти. И хотя я заставил агента повторить сумму даже не два, а три раза, я все равно не был уверен, что правильно расслышал ее. Несколько минут спустя мы с Терезой Парк снова поговорили, и она сказала, что сделка состоялась.

Я немедленно позвонил Кэт; ее не оказалось дома. Мика был где-то за городом и к телефону не подходил. Не отозвалась и Дана. Отец тоже. Я горел желанием поделиться с кем-нибудь из родных фантастической новостью, но тут начали собираться врачи. Несмотря на потрясение, я кое-как взял себя в руки и поговорил с ними о лекарствах.

Позже я дозвонился до Кэт. Новость ее ошеломила.

– Быть того не может! – воскликнула жена с нью-гэмпширским акцентом – он всегда появляется в ее речи, когда она волнуется.

– Может!

Даже отец, когда я сообщил ему новость, искренне обрадовался за меня. После разговора с ним я весь вечер общался с различными родственниками. Мика оказался почти в самом конце списка и довольно долго молчал, переваривая известие.

– Шутишь! – наконец сказал он.

– Невероятно, правда?

– Миллион долларов? За книгу, которую написал ты?

– Что, не верится?

– Прямо сейчас – нет, дай мне время. – Он шумно задышал в телефонную трубку. – Это… невероятно… – пробормотал он и снова умолк.

Братская любовь не давала нам полного иммунитета к родственной ревности. Даже после того, как мы окончили учебу, Мика всегда больше преуспевал в любой работе, чем я. Мы оба знали: он старший, и потому более успешен во всем – ну, кроме учебы и бега.

Все же брат подавил ревность, и его следующие слова значили для меня больше, чем то, что сказали мне остальные:

– Я горжусь тобой, братишка. Ты молодец.

– Спасибо, Мика.

– И еще кое-что…

– Что?

– Ты должен помочь мне понять, как я могу заработать свой миллион. Ты заработал свой – полагаю, я теперь должен сделать то же самое.

* * *

Несмотря на головокружительный гонорар, я продолжал работать фармацевтическим представителем. Я не знал, как будет продаваться изданная книга и смогу ли я написать еще одну. Мы с Кэт относились к нежданной удаче, как к случайному выигрышу в лотерее. Мы выплатили кредит банку, купили подержанный «форд-эксплорер», новое обручальное кольцо для Кэт – и на этом остановились. Годы, прожитые в бедности, научили нас быть крайне осторожными. Мы решили распределить деньги на три части: на выплату долгов банку, на университетское образование детей и на пенсию.

В общем, ноябрь и декабрь выдались волнующими. Столько всего нового: книжный клуб и право издания книги за границей, продажа права на экранизацию книги «Нью-Лайн синема», даже процесс редактирования – каждый день приносил что-то новое, волнующее, и я делился всем этим с женой.

Помимо разговоров о работе жизнь шла заведенным порядком. Мы отпраздновали День благодарения, отпраздновали Рождество… Обследования Даны опять ничего не показали – уже третий год, – и она позвонила мне на наш общий день рождения и спела поздравительную песню. Отец встречался все с той же женщиной и неплохо с ней ладил.

В январе 1996 года – Майлзу было четыре с половиной, а Райану два с половиной – мы пошли к врачу: нужно было подготовить Майлза к тонзиллэктомии, назначенной на следующий день. Пока врач разговаривал с Майлзом, Райан спокойно стоял между Кэт и мной. Консультация оказалась краткой, затем врач повернулся к Райану и спросил его о чем-то. Сын промолчал.

Ни меня, ни Кэт это не удивило. Мы объяснили врачу, что сын еще не научился говорить, и он кивнул. Однако перед нашим уходом попросил на пару минут оставить его наедине с Райаном. Мы, не задумываясь, согласились – решили, что врач даст ему леденец или покажет какие-нибудь приборы в кабинете. Тем не менее они пробыли в кабинете почти десять минут. Когда врач наконец вывел Райана, его лицо выглядело озабоченным.

– Что случилось? – встревожился я.

Я хорошо знал этого врача, я месяцами звонил ему, как фармацевтический представитель и считал его другом.

– Я кое-что проверил… – Врач глубоко вздохнул, посмотрел на Райана, потом снова на нас и медленно сказал: – Похоже, что Райан – аутист.

Райан – аутист?..

Мы с Кэт уставились на врача. От волнения у меня подвело живот и перехватило дыхание, жена побледнела.

Райан с отрешенным видом стоял рядом. Мы знали, что он не может говорить, мы даже позаботились сообщить об этом педиатру, однако сами себя успокоили. «Нужно время, – было сказано нам. – Все будет хорошо».

Аутист?

Я до сих пор считаю, что это одно из самых страшных слов, которое могут услышать родители о своем ребенке. Мы с Кэт знали об аутизме – кто ж не видел фильм «Человек дождя», не читал об аутизме в журналах, не видел передач по телевизору? Я посмотрел на Райана. Неужели это относится и к нему? Нашему сыну? Нашему малышу?

Нет, тут же решил я, врач ошибается. Райан не аутист. Не может быть. Он здоров. Я не верю. Не могу поверить…

Однако в глубине души я знал, что с сыном не все в порядке. Мы с Кэти давно об этом знали, только не представляли, что все настолько серьезно. Господи, только не это…

– Что вы… имеете в виду? – запинаясь, спросил я.

– Это нарушение в…

– Я знаю, что такое аутизм. Но почему? Как вы…

Врач терпеливо объяснил, почему он пришел к такому выводу. Отсутствие зрительного контакта. Недостаточное понимание. Неумение говорить. Слишком сильная концентрация на цветных предметах. Нарушения моторики.

Я слушал врача, и голова шла кругом. Мы это замечали – ведь мы знали своего сына, – вот только не понимали, что это значит.

– С ним все будет хорошо?

– Не знаю.

– Что нам делать?

– Нужно провести тесты. В городе есть центр детского развития, они лучше ответят на ваши вопросы.

Дома на нас с Кэт нахлынули эмоции. Отрицание. Вина. Гнев. Страх. Отчаяние.

Остаток дня мы искали причины верить врачу и причины не верить ему. Мы говорили о Райане и о том, что замечали в нем. Мы часами ходили туда-сюда, разговаривали, волновались, плакали, садились рядом с сыном, пытались убедить себя в том, что с ним все хорошо, при этом осознавая обратное. Мы надеялись. Молились. Умоляли…

Вечером я позвонил Мике и путано сообщил новость. Рука, державшая телефонную трубку, тряслась. Горло перехватило от волнения, и я говорил запинаясь.

– Боже мой, это точно? – ахнул Мика.

– Нет. Мы ничего точно не знаем. Его нужно отвезти на обследование.

– Что я могу сделать?

Я заплакал.

– Мика… я…

– Хочешь, я приеду? Поддержу вас? Хочешь, я найду нужного специалиста?

– Не приезжай, мы еще толком ничего не знаем.

– Но что же мне делать?

– Просто помолись за Райана, ладно? Помолишься?

– Я помолюсь за всех вас.

* * *

Следующие два месяца нас не отпускала тревога за сына. Иногда она утихала до состояния ноющей боли, иногда усиливалась, заслоняя собой все остальное. Порой я не мог думать ни о чем другом, а бывало, наоборот, осознавал вдруг за каким-нибудь делом: что-то не так – и лишь потом понимал, что подсознательно думал о сыне.

Страх поселился в доме, проник во все сферы нашей жизни.

За прошедшие недели и месяцы Кэт в поисках ответов несколько раз водила Райана к различным врачам. Нужно было заранее записываться и ждать своей очереди; чтобы сделать первые заключения понадобилось шесть недель. Помню, как я сидел в кабинете врача в ожидании слов, которые не хотел слышать.

– Ему уже два с половиной года, но уровень развития у него примерно как у четырнадцатимесячного ребенка. Есть и другие проблемы. Например, отсутствие зрительного контакта.

– Что вы хотите сказать?

– Велика вероятность, что он аутист.

– С ним все будет хорошо?

– Не знаю.

– Что можно сделать?

– Не знаю.

– Что мы можем сделать дома?

– Не знаю.

Ответов не было. Зато после каждого обследования врачи рекомендовали пройти еще одно. Это снова занимало шесть недель, и мы снова не могли думать ни о чем другом.

В конце апреля, после трех месяцев ожидания, мы прошли очередное обследование и пришли на прием. Врач тщательно изучил полученные результаты и посмотрел на нас.

– Мы, похоже, ошибались, – сказал он. – Маловероятно, что Райан аутист. Тем не менее у него есть некоторые аутистические наклонности.

– Что это означает?

– Возможно, у него общее расстройство психологического развития.

– С ним все будет хорошо?

– Не знаю.

– Что мы можем сделать?

– Не знаю. На данный момент я могу предложить вам пройти еще одно обследование: специализированную проверку остроты слуха. Нужно убедиться, что он правильно слышит звуки.

Очередной месяц ожидания. Очередная волна беспокойства. Очередное обследование. Очередной прием у врача.

– Мы, похоже, ошибались, – сказал он. – У Райана не общее расстройство психологического развития.

– Тогда что с ним?

– Райан глухой.

Мы пристально посмотрели на врача.

– Почему же он оборачивается, когда включается кондиционер?

– Правда? Тогда ему нужно пройти еще одно обследование.

Обследования – вот и все, что рекомендовали врачи.

Райану проверили внутреннее ухо. Месяц спустя мы снова сидели в кабинете врача.

– Вы правы, Райан слышит, – сказал он.

– Тогда что с ним?

– У вашего сына серьезная задержка развития и синдром дефицита внимания.

– У него нет задержки развития, – возразил я. – Он умный. И все помнит.

Не зная, что делать, врач порекомендовал еще одно обследование.

На очередном приеме он снова заговорил об аутизме, на этот раз классифицируя его как умеренный. А на следующем приеме вернулся к диагнозу «общее расстройство психологического развития».

Иными словами, никто не знал, что с нашим сыном. Никто не мог сказать нам, что делать. Никто не мог сказать, что будет с Райаном. Никто не говорил нам ничего.

Кэт гораздо сильнее, чем я, переживала этот тяжелый период походов по врачам. Пока я работал, она водила Райана с одного обследования на другое. По вечерам, пока я писал книгу, она занималась детьми. Когда мне удавалось урвать немного свободного времени, я читал о детских нарушениях развития. Я прочел одну книгу, другую, третью… Через несколько месяцев я прочел уже около сорока книг, затрагивающих вопросы всевозможных нарушений развития, и пару сотен врачебных заключений, предписывающих различное лечение. Настала моя очередь пытаться разобраться в сложившейся ситуации, изучить неведомое и как-нибудь научиться понимать сына. Я искал то, что натолкнет меня на правильный ответ.

В конце августа Райану исполнялось три года. Последнее обследование показало исключительно малый, практически нулевой прогресс – теперь у Райана был уровень развития не четырнадцатимесячного ребенка, а пятнадцатимесячного.

В общем, после восьми месяцев хождения по врачам, после десятков тестов и обследований Райан еще сильнее отстал в развитии от своих сверстников. И он до сих пор не говорил.

* * *

Невзирая на все треволнения, я продолжал работать фармацевтическим представителем, а в июне сел за второй роман. Работая по вечерам и черпая вдохновение в борьбе моего отца с горем, я начал «Послание в бутылке». Работа над ним стала для меня отдушиной.

Все нелегкие месяцы 1996 года я часто общался с Микой. Лишь ему я доверял свои страхи, и он всегда меня выслушивал. В его жизни тоже происходили перемены – в апреле 1996 года он сообщил мне, что бросает работать риэлтером.

– Подумываю купить бизнес.

– Какой?

– Производство систем хранения для гардероба, гаража, дома и офиса.

– Ты в этом разбираешься?

– Ничуточки. Но владелец бизнеса пообещал меня научить.

– Рад за тебя.

– Вот только…

– Что?

– Займешь мне денег? Верну через несколько месяцев.

Он назвал сумму, и я согласился, почти не колеблясь.

– Спасибо. Как поживает Райан?

Мика единственный из всей семьи не забывал спрашивать о моем сыне.

* * *

В 1996 году было лишь две хороших новости. Дане в очередной раз сделали компьютерную томографию, по результатам которой признали сестру абсолютно здоровой. Помимо усталости – двухлетние близнецы способны вымотать кого угодно, – она пребывала в добром здравии.

Отец тоже наконец-то начал приходить в себя. Теперь он меньше говорил о Флейме и больше о женщине, с которой встречался. О работе тоже рассказывал – только там он был прежним, – а к лету даже начал прислушиваться к моим советам возобновить общение с родными.

– Они скучают по тебе и беспокоятся.

– Знаю. Я поговорю с ними, просто надо подготовиться.

Вряд ли нерешительность отца имела отношение к приступам его гнева – скорее всего, он боялся реакции близких на попытку примирения. В конце концов он отбросил колебания и позвонил своему брату. Позже я узнал от дяди Монти, что большую часть времени говорил отец, их разговор походил на монолог, иной раз бессвязный. Звонок взволновал дядю – он любил своего брата, скучал по нему и жаждал услышать его голос. Отцу следовало позвонить не только ради брата, но и ради себя самого. Со временем они стали общаться чаще.

Узнав о разговоре с дядей, я сказал отцу, что горжусь им. Это его растрогало.

– Я люблю тебя, папа, – прошептал я.

– Я тоже тебя люблю.

Через две недели отец позвонил мне и сказал:

– Я женюсь.

* * *

– Ник, она тебе понравится, – сказал Мика.

Я позвонил брату, чтобы узнать о женщине, на которой собрался жениться наш отец. Мика, в отличие от меня, ее видел.

– Папе с ней будет хорошо, – добавил он.

– Кажется, отец счастлив.

– Да. Он даже навестил Дану и близнецов.

– Это хорошо, – сказал я и, помолчав, добавил: – С тех пор, как умерла мама, прошло семь лет.

– Да. Жаль папу – я уже начал опасаться, что он так и не оправится от удара. Ты знаешь, что он позвонил дяде Монти?

– Да. Очень хорошо. Ему нужно общаться с родными. Как твой бизнес?

– Понемногу. Я работаю денно и нощно, продажи растут с каждым месяцем.

– Поздравляю.

– Я хочу сказать тебе еще кое-что, – после паузы произнес Мика.

– Что такое?

– Кажется, я встретил свою Кэти. Только ее зовут Кристина.

– Правда? Здорово!

– Она тебе обязательно понравится.

– Серьезное заявление.

– Так и есть.

– Ага. А что серьезнее – свадьба или Мика?

– Очень смешно.

Я удивился. Если он не хотел шутить над этим, то, похоже, ответ я уже знал.

– Рад за тебя. Жду не дождусь, когда ты нас познакомишь.

* * *

Через два дня после того, как отец сообщил мне о свадьбе, и за месяц до публикации «Дневника памяти» в мой дом приехала телевизионная группа из шоу «48 часов» канала «Си-би-эс».

Один из продюсеров, Эндрю Коэн, в начале лета прочитал сигнальный экземпляр книги и задумал снять сюжет под названием «Как пишется бестселлер». Все лето они вели съемки в «Уорнер букс». Были отсняты заседания маркетологов, интервью с Ларри Киршбаумом – генеральным директором «Уорнер букс», директором Морин Игэн и моим редактором Джейми Раабом, а также с остальными, незнакомыми мне людьми, работающими над книгой.

Телевизионная группа приехала к нам домой в четверг, а два дня спустя, в субботу, мне предстояло лететь в Лос-Анджелес на прием, организованный ассоциацией книготорговцев Южной Калифорнии. Это было первое рекламное мероприятие в моей карьере писателя. Разумеется, я дико волновался.

Продюсер и его команда прибыли рано утром и ходили за мной весь день. Они снимали меня дома и на работе, ведущая передачи, Эрин Мориарти, задавала мне вопросы о процессе написания книги и о том, будет или не будет книга иметь успех. Эндрю и Эрин вечером отбыли в аэропорт, чтобы улететь обратно в Нью-Йорк, а телевизионная группа осталась заснять, как я работаю над новой книгой. Примерно в девять вечера, когда я под прицелом видеокамер смотрел в монитор и печатал, в кабинет вошла моя жена с телефоном в руке.

– Это Мика, – сказала она.

– Пожалуйста, передай ему, что я перезвоню через полчаса.

– Он хочет поговорить с тобой немедленно.

– Что случилось?

– Не знаю, но он расстроен.

Я взял трубку, и оператор тут же навел камеру на меня.

– Привет, Мика. Что случилось?

– Папа, – как-то заторможено ответил он.

– Что с ним?

– Сообщили из полицейского участка, расположенного недалеко от Рино. Отец попал в автомобильную аварию. Я только что звонил в больницу, куда его отвезли.

Мика глубоко вздохнул. Я молчал, осознавая услышанное. Рядом жужжали телевизионные камеры.

– Он умер, Ники, – тихо сказал брат.

– Кто? – спросил я, уже зная ответ.

– Папа. Наш папа умер час назад.

Я окаменел. На глаза навернулись слезы, и в тот же самый миг расплакался Мика.

– Мы с Даной поедем к нему, сейчас ее подхвачу, – сказал он. – Я знаю, что он умер, но мы должны его увидеть.

– Ох… Мика…

– Да. Мне нужно идти…

Я повесил трубку. Пока я разговаривал, Кэт не сводила с меня глаз.

– Что случилось?

Я рассказал. Она разрыдалась и обняла меня. Камера наконец-то выключилась. Я понял, что все это заснято, но операторам хватило такта тихо собраться и уйти.

Почти всю ночь мы с Кэти говорили и плакали. Позвонил Мика, сказал, что они с Даной доехали до больницы и увидели тело отца.

– Не могу поверить, что он умер. – У брата явно был шок. – Я ведь говорил с ним вчера вечером, а теперь мы больше никогда не поговорим.

– Как Дана?

– Ужасно. Плачет, не переставая. Через пару минут мы уезжаем. Я… я не знаю, что еще делать.

– Жаль, что я не с вами.

– Мне тоже жаль. Когда ты прилетишь?

– Как только смогу. В выходные я должен был лететь в Калифорнию на прием… Господи, до сих пор не могу поверить!

– Этого просто не может быть, правда?

И мы опять заплакали.

Утром Мика снова позвонил. Мы поговорили об отце, потом он вдруг замолчал.

– Ник, я тут думал о твоей поездке в Калифорнию, – наконец сказал он.

– Я тоже.

– Ты ведь едешь туда?

– Вряд ли. Как я могу сейчас туда поехать?

– Ты должен, – серьезным тоном сказал Мика.

– Как я…

– Папа гордился тем, что ты написал книгу, – оборвал меня брат. – Зная, как это важно для тебя, он первый потребовал бы, чтобы ты поехал. Твоя первая книга. Не исключено, что твой единственный шанс.

– Но… я не уверен, что смогу…

– Сможешь, Ник. Ты полетишь туда. Знаю, ты любил отца, и он знал, что ты его любишь. Он тебя тоже любил. Но тебе нужно думать и о своей семье. Мама и папа хотели бы, чтобы ты поехал на это мероприятие.

После разговора с Микой я задумался. Он был прав и не прав одновременно. Я понимал его точку зрения, и все же это было как-то… бессердечно. Приходилось выбирать между планами на будущее и уважением к отцу. Если я останусь дома, выпадет ли снова такая возможность? И важно ли это?

А если я поеду, что тогда? Что мне ответить, если кто-нибудь спросит – наслаждаюсь ли я поездкой, нравится ли мне происходящее?

Я не знал ответа.

Я советовался с Кэт, Даной, Микой и остальными родственниками. Поговорил со своим агентом и редактором – они сказали, что я могу отменить поездку. В конце концов я неохотно решил ехать. Меня терзало неимоверное чувство вины – я не мог отделаться от мысли, что это неуважение к памяти отца.

Вскоре мне позвонил Эндрю Коэн, продюсер «48 часов». Он принес мне искренние соболезнования, и я попросил его не выпускать в эфир запись о смерти моего отца. Мы оба знали, что подобный материал повысит рейтинг передачи – современное телевидение это подтверждает, – однако Эндрю, не колеблясь, согласился. Несмотря на душевную боль от потери отца, я вновь убедился в доброте людей.

С тяжелым сердцем я летел в Калифорнию. На приеме мне ничуть не полегчало. Я почти ничего не помню о том, что там происходило, за исключением ощущения нереальности – я словно смотрел чужими глазами. Меня спрашивали о новой книге, и я машинально отвечал то, что от меня хотели услышать. Чем больше я говорил, тем сильнее ощущал неправильность происходящего и желание быть рядом с братом и сестрой.

С ними я и провел всю следующую неделю. Мы с Микой остановились в родительском доме. Он опустел – и в то же время в нем ничего не изменилось. На кухонном столе стояла чашка с кофе, а в холодильнике – свежее молоко. По-прежнему приходили письма – Мика выложил на стол целую кипу. Траву недавно скосили. Казалось, что вот-вот приедет отец, а мама готовит на кухне… Они вдруг вспомнились так живо, что мы с братом, бродя по дому, не могли думать ни о чем другом.

Я устал… Мама. Сестра. Отец. Сын. Слишком много волнений за короткий срок. Мика тоже выглядел изможденным.

Мы занялись приготовлением к похоронам. Начали собираться родственники. Все были потрясены, а дядя Монти не сдержал слез. Мы тоже плакали.

Папу похоронили рядом с мамой, и на похороны пришли те же самые люди, что и семь лет назад. Дядя Джек произнес проникновенную надгробную речь. У могилы мы с Кэт держались за руки – как Боб и Дана, Мика и Кристина.

Вот о чем я тогда думал:

«Мой отец был хорошим человеком. Добрым. Смерть мамы серьезно ранила его, а болезнь дочери углубила рану. Последние семь лет он боролся с тоской. Да, иногда он злился, даже бывал резким. Однако он был моим отцом, он помогал растить нас. И я не только уважал его за это, но и любил. Он привил нам независимость, научил ценить знания и с любопытством воспринимать мир. Более того, он помог нам троим стать по-настоящему близкими. Я не знаю, чего еще желать от отца».

Позже я, Мика и Дана в последний раз стояли у гроба, обнявшись и навек прощаясь с отцом. Нам его уже не хватало.

После похорон мы с Кэт задержались в Калифорнии еще на два дня. Майлз был уже достаточно взрослым и понимал, что случилось; Райан, по-видимому, не понимал ничего.

За год мы с женой пришли к единому мнению в отношении Райана. Только мы двое полностью сознавали, каким трудным выдался этот год, и делили людей на две группы – хороших и плохих: тех, кто по-доброму относится к Райану, и тех, кто не обращает на него внимания.

Мы не питали иллюзий насчет того, что он такой же, как остальные дети. Он почти не смеялся, не смотрел на людей, когда они говорили, и не понимал, когда они к нему обращались. Однако мы больше всего хотели, чтобы Райана приняли таким, какой он есть.

В отличие от Майлза, у Райана не было друзей, никто из соседских детей не хотел с ним играть, не приглашал на дни рождения, не пытался даже поговорить с ним. Взрослые вели себя ничуть не лучше. Чаще всего они просто игнорировали его, или, что еще хуже, обижались. «Я ему не нравлюсь», – говорили они. Даже родственники не обращали внимания на Райана в ту неделю, добавляя еще больше стресса и в без того сложное время. Мы с Кэт едва сдерживались, чтобы не закричать: «Просто попробуйте с ним пообщаться!»

Мы держали свои чувства в себе. И делили всех на две группы. Мы решали проблемы Райана вдвоем – и раньше, и теперь. Мы не хотели, чтобы люди жалели нашего сына или нас. Мы хотели, чтобы они любили его так же, как мы. Пусть даже он не такой, как все дети.

Через два дня после похорон мы с Кэт пошли в магазин. Мика остался дома с Майлзом и Райаном, и, когда мы уходили, брат разбирал бумаги в кабинете отца. Однако когда мы вернулись, Мика осторожно боролся с Райаном в гостиной. И Райан смеялся. Смеялся.

Так жизнерадостно и заливисто, что мы с Кэт ошеломленно замерли.

– О, привет, а мы тут развлекаемся, – сказал брат обыденным тоном, словно не произошло ничего необычного.

Мике не нужно было объяснять, что мы с Кэт чувствовали. Он и так это знал.

* * *

Мой книжный тур продлился три месяца. Кэт занималась детьми и по-прежнему водила Райана по врачам.

Невероятно трудный год не мог не сказаться на нашем браке. Напряженные отношения между мною и Кэт вызвал далеко не один-единственный случай – наша семья переживала кризис за кризисом чуть ли не с того момента, как мы предстали перед алтарем. Наша супружеская жизнь редко бывала безмятежной, скорее она походила на некую безумную версию лагеря выживания; при этом эмоции требовалось куда-либо изливать. Мои эмоции изливались на Кэт, а ее – на меня. Наш брак уже переживал сложный период, а проблемы Райана стали переломным моментом.

Я жутко беспокоился о нем, но мои волнения не шли ни в какое сравнение с чувствами Кэт. Наверное, это как-то связано с материнством, почти инстинктивная реакция: ведь она выносила Райана, нянчила его и заботилась о нем каждую минуту, пока я работал вне дома.

Приближалось Рождество, но мы уже не могли наслаждаться обществом друг друга так, как раньше. Мы стали чаще ссориться. Я знал, что моя жена не просто заслуживает отдых – он ей просто необходим: она три месяца занималась домом и детьми, пока я был в отъезде. На Рождество я решил подарить ей путешествие на Гавайи. Пока они с подругой будут неделю отдыхать, я займусь детьми.

Кому-то это может показаться странным – если у нас возникли проблемы в отношениях, почему я решил не ехать с ней? Ответ прост: кто-то должен позаботиться о Райане. Наши родные далеко, соседи вряд ли захотят помочь, да и кому можно доверить его на неделю? Если моя жена едет отдыхать, я остаюсь дома. И я остался.

Она уехала, но мы продолжали ссориться по телефону. Грубые слова летели в обе стороны – мы не щадили друг друга. Упреки высказывались на повышенных тонах. Наконец Кэт не выдержала и накричала на меня.

– Слушай, я знаю, что тебе пришлось нелегко в этом году. Хочешь узнать, как проходит год для меня? – Она судорожно вздохнула и продолжила: – Каждое утро, проснувшись, я думаю о Райане. Я смотрю на моего чудесного мальчика, которого люблю больше жизни, и задаюсь вопросом – будет ли у него когда-нибудь друг? Заговорит ли он когда-нибудь? Пойдет ли в школу? Станет ли играть как все дети? Встречаться с девушкой? Водить машину? Будет ли у него выпускной? Женится ли он когда-нибудь? Я целыми днями вожу его по врачам, и никто не может сказать, что с ним такое. Никто не знает, что делать. Скоро ему исполнится четыре года, а я даже не знаю, любит ли он меня. Я думаю об этом, когда просыпаюсь. Думаю весь день и потом еще перед сном. Я просыпаюсь в слезах. Вот так вот я живу весь этот год, – надорванным голосом закончила она.

Я не знал, что сказать. Да, я беспокоился о нашем сыне. Однако, как ни печально признаться, беспокоился не так, как Кэт. Мои волнения были поделены между Райаном, отцом, Даной и книгой – в то время как моя жена полностью сосредоточилась на сыне. Он заслонил собой остальной мир.

Я впервые осознал всю ту бездну отчаяния, в которую погрузилась Кэт, и мне стало невыносимо стыдно за начатую ссору.

– Прости, я не понимал, – тихо извинился я.

Кэт лишь шмыгнула носом.

– Милая? – шепнул я.

– Да?

– Я однажды поклялся вечно любить тебя, а теперь пришло время дать еще одну клятву. Я обещаю – клянусь телом и душой, – что вылечу нашего сына.

На следующий день, пока Майлз был у соседей, я пошел в «Уолмарт» и купил маленький стол и стул. В этом наборе у стула был ремень, которым можно закрепить ребенка. Припомнив все то, что я прочитал за прошлый год, я усадил Райана на стул, застегнул ремень и открыл книжку с картинками. Я указывал на картинку яблока и держал на виду маленький кусочек конфеты. Я произнес вслух слово «яблоко». Потом еще раз. И еще раз. И снова…

Яблоко. Яблоко. Яблоко… Я повторял это слово, страстно желая, чтобы мой сын заговорил. Вряд ли я желал чего-нибудь так сильно. Я сосредоточился на сыне и его способности сказать единственное слово.

Вскоре Райан заскучал. Потом недовольно заерзал. Затем заплакал и попытался подняться. Когда ему это не удалось, он разозлился. Он был просто вне себя от ярости. Он кричал и сжимал кулаки, пытался выдернуть свои волосы и расцарапать руки. Он орал как сумасшедший.

А я взял его за руки, прижал их к столу, чтобы Райан не навредил себе, и повторял: «яблоко, яблоко, яблоко».

Я повторял и повторял. Он кричал и кричал. А я повторял. А он кричал.

Через два часа Райан сказал «я».

Через четыре часа «яб».

А через шесть часов – шесть часов душераздирающих детских воплей – мой сын тихо шепнул «ябо».

Яблоко.

Эти шесть часов вымотали нас обоих, и я просто не поверил, что он это произнес. Я подумал, что неправильно расслышал его, и снова произнес «яблоко». Райан повторил свое «ябо», и я вскочил и пустился в пляс, радостно напевая. Потом я кинулся к Райану и обнял его. Он меня не обнял, зато снова произнес «ябо». Я заплакал.

Дух захватывало от того, что я просто услышал его голос. Не визг, хныканье или крик – голос. Он показался мне слаще ангельского пения. Более того, я внезапно осознал, что Райана можно учить.

Одно слово внушило мне надежду – до этого момента я не осознавал, что уже ни на что не надеялся.

Я не питал иллюзий, что обучать Райана будет легко или ему вдруг сразу станет лучше. Да, путь будет долгим и трудным… но ведь это мой сын.

Мой сын, который мог научиться.

Я знал, что пройду весь этот путь с ним, каким бы долгим он ни был. Я взял личико сына в ладони и, не рассчитывая на понимание, произнес:

– Мы будем трудиться над этим вместе, ладно? Я не брошу заниматься с тобой и тебе не дам лениться. И ты обязательно выздоровеешь.

На следующий день я вновь занимался с Райаном в течение шести часов, а вечером позвонил жене. Опять извинился за прошлый спор, затем подозвал к телефону Майлза, чтобы он поговорил с матерью. Когда я снова взял трубку, то сказал обычным тоном:

– Кстати, сейчас подзову Райана.

Я приложил трубку к голове Райана, показал ему кусочек конфеты и беззвучно произнес слова, над которыми мы сегодня работали. И Райан сказал в трубку:

– Я лубу тебя.

«Я люблю тебя» – самые первые слова, которые Кэт услышала от сына.

Тем же вечером я решил уволиться из фармацевтической компании. Однако вторую работу я бросать не собирался. Помимо написания романов, следующие три года я по три часа каждый день занимался с Райаном. Процесс был медленным и трудным: одно слово за день. В конце концов я научил его говорить.

Это оказалось нелегко. Улучшение не наступило «вдруг». Процесс был донельзя обескураживающим. Не «два шага вперед, один назад» – скорее полшажка вперед, потом назад почти к самому началу, затем немного вбок и опять назад до конца, и лишь потом крохотное улучшение. Через несколько месяцев Райан начал повторять слова – любые услышанные слова, – не понимая их значения и не осознавая, зачем они нужны. Для него они были просто способом получить конфету. Потребовалось еще несколько месяцев, чтобы он наконец понял: слово «яблоко» что-то означает.

Были и другие проблемы: отсутствие зрительного контакта, плохая моторика, боязнь незнакомой еды, приучение к горшку. Мы работали с Райаном и в этих направлениях. Например, его пугал поход в ванную. Чтобы приучить Райана к горшку, мне пришлось раздеть его донага, заставить выпить несколько стаканов сока и буквально сидеть в ванне вместе с ним, терпеливо не позволяя выйти, невзирая на его страхи. Мы просидели там целых восемь часов.

Я работал с Райаном по три часа в день, однако не хотел, чтобы его времяпровождение со мной было связано лишь с преодолением трудностей и выполнением каких-либо задач. Я не ограничивался обучением, я пытался проводить с ним по меньшей мере еще один час, делая то, что хотелось ему. Мы играли на детской спортивной площадке, гуляли, раскрашивали картинки – в общем, занимались его любимыми делами.

Я не забывал, что у меня есть еще один сын. Я помнил – в детстве внимание кажется равнозначным любви, и не хотел, чтобы Майлз вырос обделенным любовью родителей. Я и с ним проводил несколько часов, делая то, что ему нравилось. Мы катались на велосипедах, играли в догонялки, я тренировал их команду по футболу, и мы вместе начали понемногу изучать тхэквондо.

Мои дети стали еще одним моим призванием.

* * *

В мае 1997 года мы вернулись в Нью-Берн и начали расширять дом, в котором живем и по сей день. Капитальная перестройка продолжалась несколько месяцев, зато с тех пор любой ремонт и любой переезд – вместе со всеми сопутствующими стрессами – кажутся мне пустяком.

Мы продолжали работать с Райаном. В августе я закончил второй роман – «Послание в бутылке», а в конце месяца позвонила сестра и сообщила, что они с Бобом решили пожениться. Мика с Кристиной тоже объявили о помолвке и назначили свадьбу на следующее лето. Бизнес Мики процветал, и он даже начал еще один бизнес по производству мебели для телевизоров и прочей развлекательной аппаратуры.

У Даны возобновились головные боли – впрочем, она была к ним склонна задолго до того, как ей диагностировали опухоль, да и компьютерная томография по-прежнему ничего не выявляла. Со дня операции прошло почти пять лет – значит, у нее наступила ремиссия. На Гавайях сыграли красивую свадьбу, и какое-то время в жизни моей сестры все шло хорошо. Она жила той жизнью, к которой всегда стремилась: замужество, дети и даже лошади на ранчо.

Однако во время медового месяца у Даны внезапно случился еще один приступ. А по возвращении компьютерная томография показала то, чего не было несколько лет.

Опухоль вновь начала расти.

Глава 16

11–12 февраля,

Валетта, Мальта

За предыдущие четыре дня – считая утро перед поездкой в Агру – мы провели пять часов в Тадж-Махале и Лалибеле. Для сравнения – из Индии до Мальты мы летели в общем счете десять часов, что в два раза больше.

Из-за подобной протяженности нашего путешествия мы с Микой ко времени приземления чувствовали себя разбитыми и сонными. Но Мальта с ее европейским духом и атмосферой немедленно напитала нас энергией.

Остров был ослепительно прекрасен. Его белые скалы нисходили в синее Средиземное море, а безоблачное небо было кристально-чистым и по-зимнему ясным – впервые за все наше путешествие погода оказалась прохладной. Надев пиджаки, мы сели в автобус и поехали смотреть достопримечательности.

Из-за размера нашей группы ее разделили на три части. Мы с Микой попали в первую группу, которую повезли в гипогей – подземный храмовый комплекс, обнаруженный в 1902 году. В нем лежали останки шести или семи тысяч человек.

Этот комплекс – настоящий лабиринт со множеством комнат, расположенных на трех уровнях и уходящих на глубину около сорока футов. Его построили примерно в 3600 годах до н. э., что делает его старше пирамид или Стоунхенджа. Это самое древнее из известных строений в мире, оно было вырублено из известняка с помощью примитивнейших орудий: костей, кремня и твердых камней.

Наряду с руинами в других частях Мальты, которые нам предстояло посетить, – храм Таршин с древнейшей статуей богини-матери и надземными мегалитическими храмами, которые являются старейшими отдельно стоящими зданиями в мире, – гипогей представляет собой творение одной из самых ранних цивилизаций мира. Никто не знает, кем были строители, что с ними случилось, или куда они ушли. Их цивилизация исчезла так же загадочно, как и появилась.

Однако мистическая история о пропавших жителях острова заинтересовала Мику гораздо меньше, чем сама Мальта. Пока мы ехали по асфальтированной дороге, на которой все подчинялись правилам движения – к этому времени нам это уже казалось странным, – Мика улыбался.

– Знаешь, что я вспоминаю? – спросил он.

– Нет.

– Мою поездку в Италию после окончания университета. Мы с Трейси ездили по Италии на велосипеде. Там были похожие пейзажи. Ну, по крайней мере частично похожие. Классное было путешествие.

– Да ладно? – притворно удивился я. – Исследования, знакомства с новыми людьми, развлечения? Вроде бы не твой конек.

Мика улыбнулся.

– Я когда-нибудь рассказывал тебе о том, что случилось во время нашей первой поездки в Европу?

Я покачал головой.

– Мы с Трейси прилетели в Мадрид, но поскольку у нас были бесплатные мили на разных авиалиниях, то летели мы порознь. Мы должны были приземлиться в одно и то же время, однако когда я подошел к нужному выходу, Трейси на этом самолете не оказалось. Дело в том, что именно у Трейси в багаже было все, что мне нужно – путеводитель, адреса, карты… даже инструменты для сбора велосипеда. Представь: чужая страна, по-английски никто не говорит, я не могу прочесть надписи и не знаю, у кого спросить, почему моего друга не оказалось в самолете. Я даже не знал, где по отношению к аэропорту находится город.

– И что ты сделал?

– Я все-таки нашел парня, который говорил по-английски, и он мне помог. Выяснилось, что Трейси опоздал на самолет и прилетит лишь завтра. Идти некуда. Даже кредитной карты нет. Наконец двое ребят-механиков помогли мне собрать велосипед, а потом указали, где город, и я начал крутить педали. До города я добрался за час, но по-прежнему не знал, куда идти и где переночевать. Наконец я отыскал «Хард Рок кафе» и подумал, что там я по крайней мере найду меню на английском. Потом все стало проще.

– Почему?

Он пожал плечами.

– Я спросил официантку, не хочет ли она куда-нибудь сходить. И вечером у меня было свидание.

* * *

Мика записывал поездку на видео – в итоге запись заняла шесть часов, и позже он то и дело ее пересматривал. Во время осмотра достопримечательностей можно было подумать, что он снимает документальный фильм.

– Эй, Ник, ты когда-нибудь слышал о гипогее? – спросил меня брат.

– Я читал о нем.

– Это ведь гробница?

– По сути своей, да. Но эта самая старая гробница из всех ныне обнаруженных. Поэтому она считается особенной.

Мика задумался.

– Знаешь, какое фото я хочу?

– Какое?

– Фото, где я лежу в гробнице. Ну, притворяюсь мертвым. Круто, правда?

– По-моему, гадость.

– Гадость или круто – неважно, – отмахнулся он от меня.

Увы, Мике не удалось сфотографироваться среди пыли и микроскопических останков людей, некогда похороненных в гипогее.

Подобных подземелий мы еще не видели. Начать с того, что гипогей располагался под зданием, с виду ничем не примечательным: оно могло быть рестораном, бизнес-центром или домом – как здания по обе стороны от него. На то, что это музей, указывала лишь наклейка на стеклянной двери.

Внутри нас встретил исключительно серьезный гид. Он объяснил, что большая часть гипогея закрыта во избежание порчи экспонатов. Мы спустимся под землю – внимание, низкие потолки! – и там нам расскажут, где раньше находились человеческие останки. Но для начала придется посмотреть короткий фильм о гипогее. Экскурсии проводятся каждый час, так что мы должны держаться вместе и идти быстро. Нельзя прерывать гида, так как ему не хватит времени, чтобы ответить на наши вопросы. Фотографировать тоже нельзя. У тех, кто это сделает, заберут фотоаппараты.

– Чисто тюремный охранник, даже не улыбается! – шепнул Мика.

– Кто? Вот этот мистер Весельчак?

– По-моему, он нас изучает, чтобы выяснить, кто будет следовать правилам, а кто нет.

– Думаю, он уже понял, что ты принадлежишь к последним. Он с тебя глаз не сводит.

– Ага, я заметил. Для столь жизнерадостного парня он неимоверно восприимчив.

Нас привели в зал с кондиционерами, компьютерами и системами видеонаблюдения и предложили сесть. Выбора не было, фильм придется посмотреть. Наш гид отметил присутствующих, и фильм начался.

Вот что мы узнали за следующие пятнадцать минут: почти ничего. Неизвестно, кто построил гипогей. Неизвестно, для чего его построили. Неизвестно, что случилось с теми, кто его построил. Неизвестно, откуда они пришли. Неизвестно, почему гипогей таков, каков есть. Неизвестно, что это была за цивилизация. Известно лишь, что гипогей построили задолго до пирамид.

Зажегся свет.

– Сюда, пожалуйста, – сказал гид. – Идемте, экскурсия начнется через минуту. Времени мало, так что не разбредайтесь. Не задавайте слишком много вопросов.

И нас повели в гипогей, предупредив, чтобы мы ничего там не трогали.

Фактически гипогей – это пещера. Пригнувшись, мы шли по подмосткам, которые на шесть дюймов возвышались над полом, и сорок минут слушали непрерывный монолог гида. Вот что мы узнали: почти ничего. Все, что он сказал, мы уже слышали в фильме.

Однако идти по старейшим в истории человечества руинам само по себе знаменательное событие. Наша группа вела себя исключительно серьезно – гид запугал всех. Жутковатое ощущение: двадцать человек, большинство из которых уже успели подружиться, стоят в пещере и довольно долгое время не позволяют себе даже шептаться. Это был самый тихий период во всем путешествии.

Потом нас повезли в храмовый комплекс Таршин, который находится прямо в центре города. На сей раз вместо зданий нас привели на небольшой пустырь с разбросанными вокруг огромными камнями. Да уж, отнюдь не Мачу-Пикчу.

– И это все? – удивился Мика.

– Зато здесь можно снимать видео.

– Здесь нечего снимать. Скучное местечко. Сколько мы тут пробудем?

– Час, наверное.

– Слишком долго, учитывая, что никто ничего об этом месте не знает.

Мика оказался прав – час тянулся долго, даже несмотря на нового гида в лице женщины, которая, казалось, искренне была рада нас видеть. Каждое описание у нее начиналось с фразы «Мы полагаем, что это может быть…» или «Мы не уверены, для чего это использовалось, но…»

Также она часто употребляла слово «копия»:

– Это копия колонны, которая, на наш взгляд, имела важное значение…

Услышав это слово десять раз за первые несколько минут, Мика поднял руку.

– Вы постоянно говорите «копия».

– Да, это копия. – Гид кивнула.

– То есть она не настоящая?

– Нет, настоящая колонна в музее. Большинство настоящих частей храма отвезли в музеи, чтобы спасти их от дальнейшего разрушения.

– А то, что вы нам только что показывали?

– Тоже копии. Их сделали максимально похожими на оригиналы. – Она просияла. – Удивительно, правда?

– И сколько здесь копий?

Гид огляделась.

– Почти все, что вы видите. Посмотрите, какая огромная проделана работа! – Она обвела рукой развалины. – Например, мы считаем, что эта стена…

Мы с Микой быстро утратили интерес к экскурсии. Нам показывали не руины Таршина, нам показывали… подделку. Все равно что в Лувре увидеть фотографию картины с Моной Лизой, а не саму картину.

– Похоже на бутафорию для фильма, – оглядываясь, сказал Мика.

– Точно. И, откровенно говоря, не самую лучшую.

* * *

Вечером нашей группе было предоставлено свободное время, и мы с братом решили поужинать в ресторане рядом с гостиницей – там подавали пиццу и пиво. Как всегда, оставшись наедине, мы предались воспоминаниям о детстве.

– Помнишь Черныша? – спросил Мика.

– Ту адскую птицу? Такое разве забудешь? А «почти участник»?

Мы громко рассмеялись.

– А помнишь, как мы нагрузили «фольксваген» книгами так, что казалось, будто он вот-вот взлетит?

– А помнишь, как мы притворились, что вот-вот упадем с края Большого каньона?

Мы засмеялись еще громче.

– А войны с пневмооружием? Когда я выстрелил тебе в спину и нам пришлось вырезать пульку ножом, потому что она глубоко засела?

– А когда мы с Марком свалили почтовый ящик и те парни задали нам жару?

– Или когда дедушка поливал меня из шланга?

– Не забудь про лечение пластырями!..

Мы всегда рассказываем одни и те же истории, и нам почему-то не надоедает их слушать. Мы наклонялись и хлопали себя по бедрам, а люди за соседними столиками смотрели на нас и не понимали, почему мы смеемся.

В том-то все и дело – наши истории кажутся нам смешными, потому что мы прожили и пережили их. Чем ужаснее был случай, тем забавнее он становился для нас с годами.

Спустя какое-то время Мика затих. Он поднял на меня затуманенный, проникновенный взгляд и сказал:

– Хорошее было время.

Я кивнул.

– Самое лучшее.

После ужина мы решили попытать удачи в казино. Мы играли в блек-джек, и Мика выиграл, а я проиграл. Казино было меньше и спокойнее таких же заведений в Рино или Лас-Вегасе, зато нас приятно удивило сообщение, что вскоре тут будет играть музыкальная группа. Крупье заверил, что группа хорошая и очень известная:

– Они местные. Играют здесь несколько лет.

– Интересно будет послушать мальтийскую музыку. Никогда не слышал, – сказал Мика.

– Сюда многие вечером приходят, чтобы послушать их. Вскоре здесь станет людно, и будут танцы.

– Еще лучше, – с улыбкой сказал Мика.

Спустя какое-то время за нами принялись рассаживаться музыканты, однако мы так сосредоточились на игре, что даже не обернулись к ним. Прозвучали первые аккорды. Мы узнали их, но поначалу не смогли вспомнить песню. И вот, когда мы уже почти вспомнили ее, солист начал горланить слова из песни «Трус» Кенни Роджерса.

Мы обернулись и удивленно заморгали. На местных музыкантах, выступающих в мальтийском казино, красовались ковбойские шляпы. Парни пели американские кантри-песни, отбивая такт ногами. Толпа подбадривала их выкриками и подпевала. Мы с Микой переглянулись, со смехом пожали плечами и тоже начали подпевать.

Вот так всегда – стоит нам решить, что больше ничего интересного не случится, как сразу же происходит что-то необычное. Я бы ни в жизнь не смог представить, что буду горланить песни Кенни Роджерса, имитируя мальтийский акцент.

* * *

Утром мы посетили Хаджар-Ким – очередной храм, очередную копию развалин. Он лежал у подножия скалы, и окружающий пейзаж оказался гораздо интереснее самого храма. Местность стоила того, чтобы ее сфотографировать.

Завтракали мы в кафе на побережье, где подавали традиционную мальтийскую еду: много свежих морепродуктов и хлеба. Оттуда мы поехали в город-крепость Мдину, расположенную в нескольких милях от Валетты. Она изначально строилась как крепость – на возвышении. Улочки Мдины вымощены камнем, а со стен видна большая часть города.

В Мдине находятся катакомбы Святого Павла – там прошла наша последняя экскурсия за день. Катакомбы некогда служили местом захоронения сотен, если не тысяч мальтийских граждан, и в отличие от гипогея в них можно было трогать и фотографировать все что угодно. Сотни вырезанных прямо в скале ниш сейчас пустовали – тела несколько лет назад вынесли и захоронили на кладбище.

Мика, разумеется, поднял руку.

– Можно мне сфотографироваться в какой-нибудь нише?

Гид посмотрел на Мику, как на сумасшедшего.

– Конечно, если вам так хочется… Раньше никто о подобном не спрашивал.

– Правда? Сколько лет вы здесь работаете?

– Семнадцать.

Мика подмигнул мне и шепнул:

– Знаешь, что это означает?

– Что?

– Что я первый, кто решил там полежать. Ну, первый после тех мертвецов.

Ухмыляясь, брат вполз в нишу, и я его сфотографировал.

Пока мы шли по мощеным улицам обратно к машине, Мика осматривал окрестности.

– Кристине наверняка понравится Мальта.

– А остальные места?

– Ее не затащишь ни в Индию, ни в Эфиопию, ни уж тем более на остров Пасхи. Для Кристины заграничное путешествие означает поездку в Лондон или Париж.

Я улыбнулся.

– А Кэт наверняка понравилось бы везде, где мы побывали. Но поскольку она никогда не была в Европе, то туда мы, скорее всего, и поедем в первую очередь.

– Ты имеешь в виду, когда подрастут дети.

– Разумеется. Пока они маленькие, особого веселья не будет.

– Знаешь, куда нам стоит поехать? Следующим летом можно на месяц снять большой дом в Италии и отвезти туда наши семьи. Устроим базу, откуда можно совершать путешествия.

– Посмотрим.

– Тебе не нравится идея?

– Очень нравится. Просто я не уверен, что мы сможем ее воплотить. И не из-за моих пятерых детей. К тому времени у тебя может появиться еще один ребенок.

– Не спорю. Но все равно неплохо бы собрать информацию. Наверняка большинство наших спутников несколько раз побывали в Италии. С их помощью можно найти хорошее место.

– Тебе и в самом деле этого хочется?

– Ага. Нужно же хоть немного отдохнуть.

– А путешествие вокруг света для тебя не отдых?

– Не мешает еще немного отдохнуть, – уверенно ответил Мика.

Я рассмеялся.

– Ты мог вообразить, что когда-нибудь мы вдвоем объедем мир и посетим такие экзотические места?

Брат покачал головой.

– Нет, конечно. С другой стороны, если задуматься, мы уже столько всего пережили…

Я замолчал, вспоминая.

* * *

В начале 1998 года Мика владел двумя фирмами, работал допоздна и планировал свадьбу. Вместе с Бобом они взяли на себя отцовскую роль по заботе о здоровье сестры. Мика посещал все консультации и делал заметки, по вечерам проглядывал «Настольный справочник врача» и читал медицинские журналы, желая убедиться, что сестра получает наилучшее лечение.

Мика звонил мне каждый раз, как возвращался от онколога.

Опухоль Даны, невидимая еще три месяца назад, выросла до размеров виноградины. Она была не такой большой, как та, первая, размером с куриное яйцо, но располагалась глубже – в отделе мозга, ответственном за память и жизненно важные двигательные функции. Удалить ее было нельзя – в случае повреждения окружающих тканей сестра в лучшем случае ослепнет; в худшем она либо станет овощем, либо умрет во время операции. По той же самой причине не годилась и радиотерапия. Лечить будут химиотерапией.

После первичной консультации сестре назначили три вида лекарств, которые показали наилучший результат в лечении опухолей, поразивших ее мозг. Однако шансы на излечение были невелики. Химиотерапия, в сущности, отрава, и вся надежда на то, что яд выест опухоль прежде, чем убьет человека. Причем против опухолей мозга химиотерапия не столь результативна. Гематоэнцефалический барьер – его можно представить как стену между мозгом и остальным телом – не позволяет накопиться нужной концентрации лекарства. Тем не менее иногда удается сдержать рост опухоли или, в лучшем случае, остановить его.

– Каков прогноз в отношении Даны? – спросил я брата в телефонном разговоре.

– Врачи не могут ничего сказать до тех пор, пока она не начнет принимать лекарства.

– Но у нее есть шанс?

– Шанс-то есть, но… – Мика осекся.

– Он невелик, – закончил я.

– Врачи молчат.

– Что случится, если опухоль перестанет расти, но не исчезнет?

– Не знаю.

– Они могут сказать, как долго потом опухоль не будет расти, если лечение подействует?

– Нет. Откровенно говоря, Ник, я не получил ответа ни на один из своих вопросов. Не потому, что ее лечащие врачи никуда не годятся, просто сейчас они не могут сделать компетентное заключение. Больше у меня никакой информации нет. Со слов врачей что-нибудь может проясниться месяца через три, когда Дана сходит на очередную компьютерную томографию.

– Что нам делать до той поры?

– Ждать и наблюдать.

– Вот так тебе сказали?

– Слово в слово.

После этого наша жизнь превратилась в трехмесячное ожидание.

Первую дозу лекарства Дана приняла при Мике. Когда яд начал всасываться в ее тело, брат держал ее за руку.

* * *

Первые два месяца нового года я с трудом занимался писательством. Книжное турне в поддержку «Послания в бутылке» – в марте и апреле – вновь оставило Кэт наедине с детьми. В дороге я беспокоился о сестре и злился, что не могу заниматься с Райаном.

По возвращении я продолжил писать, однако перед самым финалом отложил роман в сторону. Работа не шла.

Я вновь и вновь пытался научить Райана говорить и сталкивался с одной трудностью за другой. Врачи снова изменили диагноз – теперь на «Нарушение фонематического восприятия». В сущности, это неспособность различать звуки – по какой-то причине они сливаются в неразличимый шум, серьезно затрудняя речь и понимание. Однако к этому времени ни я, ни Кэт уже не обращали внимания на заключения врачей, мы просто продолжали работать с Райаном.

Через год он наконец-то понял, что слова обозначают объекты, и смог повторить за мной почти все. Камнем преткновения стали вопросы. Он не мог понять мысль, выраженную с помощью слов «что, кто, когда, почему, как». Я неделями пробовал различные подходы, чтобы преодолеть это препятствие.

Я показывал картинку с деревом и говорил:

– Дерево.

– Дерево, – повторял Райан.

– Хорошо! Молодец! – хвалил я и снова указывал на дерево: – Что это?

– Что это? – повторял Райан.

– Нет-нет, это дерево.

– Нет-нет, это дерево, – снова повторял он.

А время шло. Райану должно было исполниться пять лет.

* * *

В апреле, когда я был в очередном книжном турне, Дана прошла компьютерную томографию и позвонила мне сразу же, как получила результаты.

– Опухоль уменьшилась вдвое! – выпалила она.

– Потрясающе!

– Господи, как же я волновалась! Последние десять дней я была как на иголках.

– Еще бы. Я тоже волновался. Отличная новость.

– Если лекарство и дальше будет так действовать, то через три месяца опухоль может и вовсе исчезнуть.

– Это врачи сказали?

– Нет, я так думаю. Ведь опухоль уже уменьшилась наполовину. Вообще-то даже больше, чем наполовину.

– Замечательно!

– Я намерена победить болезнь.

– Я в тебе не сомневаюсь.

* * *

В мае 1998 года, после сотен и сотен часов труда, я наконец-то придумал, как помочь Райану понять, что такое вопрос.

– Что это? – шептал я, указывая на дерево, и тут же кричал, прежде чем Райан успевал повторить мой вопрос: – Дерево!

– Дерево! – машинально повторял Райан, захваченный врасплох моим выкриком.

– Правильно. Отлично!

Постепенно он научился отвечать на некоторые вопросы – в основном, начинающиеся с «что» и «кто». Огромный шаг вперед. Это позволило ему наконец-то участвовать в несложном общении. На освоение «где» ушло гораздо больше недель. «Когда», «почему» и «как» все еще ускользали от его понимания. Также он не мог кататься на велосипеде, писать ручкой или завязывать шнурки. Этому его обучала Кэт, и старалась она не меньше меня. Мы оба хотели, чтобы Райан влился в общество обычных детей, когда пойдет в обычную школу. Мы хотели, чтобы его воспринимали как нормального ребенка.

Однако нам нередко казалось, что времени не хватает. Меньше чем через год Райан пойдет в подготовительный класс.

* * *

В конце мая 1998 года мы с Кэт провели две недели в Калифорнии, навестили и Мику, и Дану. Я был шафером на свадьбе брата. На красивую церемонию съехались родственники и друзья.

Через несколько дней после возвращения из свадебного путешествия Мика повел Дану на очередное обследование.

– Я отлично себя чувствую и уверена, что результат будет лучше, чем в прошлый раз, – говорила сестра по пути в клинику.

Она ошибалась. Опухоль снова начала расти. Теперь она была размером с три виноградины и начала разрастаться в стороны.

Дане назначили другие лекарства. Хотя все мы знали, что они не столь эффективны, как предыдущие, в нас теплилась надежда: согласно клиническому исследованию, один из двенадцати пациентов полностью вылечивался именно с их помощью. Врачи советовали нам не терять надежды.

На всякий случай Мика и Дана в сопровождении еще двух родственников полетели в Хьюстон, где находился Онкологический центр имени М. Д. Андерсона, одна из новейших клиник в стране. Они хотели получить заключение сторонних специалистов. И те сказали, что, обратись Дана к ним, ей назначили бы то же самое.

В разговорах с нами сестра проявляла оптимизм.

– Я одолею болезнь, – говорила она.

– Конечно, – отвечали мы с Микой.

То же самое мы с ним говорили и друг другу. Однако мы стали общаться реже, чем в прошлый год: один-два звонка в неделю вместо трех-четырех. Мы с Кэт продолжали обучать Райана, Мика привыкал к семейной жизни и усердно работал. Также он принялся перестраивать дом и старался как можно больше времени проводить с Даной.

Телефонные разговоры меня расстраивали. Разговаривая с братом, я вспоминал о сестре, и наоборот. И хотя я разговаривал с Даной не меньше, чем с Микой, я никак не мог отделаться от мысли о том, что в ней необратимо растет нечто ужасное.

Тем летом, воодушевившись разговорами с сестрой, я написал «Спеши любить». Джейми, главный персонаж, воплощал все лучшие качества моей сестры и все мои тревоги за ее будущее. Я впервые плакал во время работы над книгой.

Я посвятил ее памяти моих родителей и Мике с Даной.

Сестра, даже зная, что книга о ней, наотрез отказалась читать ее.

– Не хочу знать, чем она заканчивается!

* * *

Осенью опухоль уменьшилась. Прогресс был налицо. Дана продолжала назначенный курс лечения, а мы терпеливо ждали зимы, когда сестре предстояло сделать очередную томографию, и по-прежнему жили от результатов одного трехмесячного цикла до результатов другого.

В начале декабря Мика и Дана, а также Боб, Кристина и близнецы прилетели к нам в Северную Каролину. Мы вышли на пляж, одевшись в брюки защитного цвета и белые рубашки с длинными рукавами – для семейной фотографии. Она до сих пор висит в моей гостиной, и сколько ни вглядывайся в лица, ни за что не догадаешься, что с Даной или Райаном что-то не так.

Через несколько недель, в день нашего рождения, сестра позвонила мне и спела поздравительную песенку. К тому времени я заметил, что она нечетко произносит кое-какие звуки и с трудом понимает некоторые вещи. Однако она все равно была полна оптимизма.

Несколько дней спустя пришли результаты очередной томографии.

Второй курс лечения не оправдал надежд: опухоль увеличилась до размеров четырех виноградин и продолжала распространяться. Дане назначили новое лечение.

– Последнее из лучших, – сказали врачи. – После него мы сможем назначить только экспериментальное лечение.

Однако надежда на выздоровление была. Надежда – это все, на что мы могли рассчитывать.

* * *

В феврале 1999 года Мика и Дана, а также их вторые половины прилетели в Лос-Анджелес на премьеру фильма «Послание в бутылке». А днем, до появления на красной ковровой дорожке, мы свозили сестру в Медицинский центр Седарс-Синай. Там работал доктор Кейт Блэк, один из лучших нейрохирургов, на прием к которому заблаговременно записали Дану. Мы хотели удостовериться, что операция невозможна, кто бы и где бы ее ни проводил. Мы надеялись на последний назначенный курс лечения, однако хотели убедиться в том, что альтернативы ему нет.

Мика, Дана, я и еще несколько наших родственников сидели в кабинете врача. Томограмму Даны поместили на экран негатоскопа. Я впервые видел томограмму сестры, и Мика шепотом пояснил, что опухоль будет легко различить – рак отображается в виде белых пятен.

Когда негатоскоп включили, у меня перехватило дыхание – белые пятна были везде.

Мы все же спросили про операцию, но врач сказал, что опухоль затронула срединную линию мозга и удалить ее нельзя. На вопрос о химиотерапии мы получили ответ, что она, возможно, замедлит рост опухоли.

Не остановит – замедлит. Врач деликатно дал нам понять, что это лишь отсрочит неизбежное.

– Для нее делают все то, что мы делали бы здесь, – сказал он.

Мы спросили про экспериментальные лекарства, и врач ответил, что они называются так не без причины – их эффективность не доказана. Потом он долго говорил о качестве жизни – опять-таки, давая понять, что шансы сестры на излечение не так уж высоки.

Опухоль уже сказывалась на Дане. Сестра еще поддерживала повседневные разговоры, однако полностью понять объяснения врача уже не могла и хмурилась, не в силах уловить нюансы.

– Вы на удивление хорошо держитесь, – сказал ей врач.

Мы поняли, что он описывал ее состояние – большинство людей с такими опухолями вообще не способны ходить и разговаривать. К концу консультации Мика сидел в углу, низко опустив голову. Когда врач ушел, мы долго не могли произнести ни слова.

– О чем он говорил? – наконец спросила Дана брата.

Мика перевел взгляд с сестры на меня, а потом опять посмотрел на Дану и натянуто улыбнулся.

– Он сказал, что ты получаешь хорошее лечение. Другого назначать не станут.

Дана кивнула.

– И мне не нужна операция или облучение?

– Нет.

Дана моргнула и посмотрела на меня.

– Мне ведь пропишут другое лекарство, если это перестанет действовать?

– Обязательно, – ответил Мика. – Есть еще пара средств, которые можно попробовать.

– Тогда ладно, – сказала Дана.

Два часа спустя мы стояли среди кинозвезд. Дана сфотографировалась с Кевином Костнером и Робин Райт, которые были с ней исключительно любезны. Сестра позировала для снимков, а я смотрел на нее и думал, сколько она еще проживет.

* * *

Словно пытаясь уйти от неизбежного, весной 1999 года я начал писать «Спасение» – роман о мальчике по имени Кайл, который не мог говорить. На очень личную и выстраданную книгу меня вдохновил, конечно же, Райан.

Свободное время я проводил с Майлзом и Кэт, но не переставал и учить Райана. Кэт тоже выкладывалась целиком, прививая сыну разные навыки. Он все лучше понимал вопросы, пробовал отвечать. Однако мне хотелось, чтобы процесс обучения шел легче. Я отчаянно жаждал, чтобы – оп! – и Райан начал учиться самостоятельно, впитывая в себя окружающий мир, как остальные дети. Увы, ничего подобного не происходило; обучать сына было все равно что катить камень вверх по бесконечному склону.

Я задавался вопросом – почему мне достался столь проблемный ребенок? Иной раз я злился на Бога, злился на свой удел. С Райаном мы с Кэт были лишены радостей взросления ребенка, его удивления при познании мира, крепнущих связей с родителями, способности учиться самому. Буквально все в его взрослении было борьбой без вознаграждения, и я роптал на несправедливость. Я хотел, чтобы кто-нибудь сделал эту работу за меня. Я хотел, чтобы кто-нибудь пришел и волшебным образом разрешил проблему. Я мечтал о дне, когда изобретут таблетку, которая излечит Райана. Я устал. Устал от всего и молил Бога помочь моему сыну. Не так уж много я просил, правда? Я лишь хотел того, что есть у наших друзей, у соседей – практически у всех. Я хотел обычного ребенка.

А потом мне стало стыдно за эти мысли, чудовищно стыдно. Ведь Райан не виноват в своих бедах. И Бог не виноват. Никто не виноват. Райан не ленился и усердно трудился – гораздо усерднее любого другого ребенка. Мы с ним прошли огонь и воду. Он мой сын, и я люблю его. К тому же никто не обещал справедливой жизни. Мы хотим одно, а получаем другое… И я с новыми силами взялся за Райана.

Впрочем, у меня не было выбора – меньше, чем через полгода моему сыну предстояло идти в подготовительный класс, а освоить требовалось еще очень и очень многое…

* * *

Через месяц, в апреле 1999 года, Кэт снова забеременела, а опухоль сестры, к всеобщему удивлению, остановилась в росте. Или даже уменьшилась. Еще через месяц Мика справил первую годовщину свадьбы, и я поздравил его по телефону.

– Как там Райан? Я по нему скучаю, – сказал брат.

Он всегда спрашивал о Райане. Всегда. И всегда говорил что-нибудь хорошее.

Летом я продолжал работать над «Спасением», обучать Райана и проводить время с Майлзом.

Мы с Кэт восхищались ее растущим животиком, и каждое утро я просыпался с мыслью о том, что она самая замечательная женщина в мире. Мы вновь побывали в Калифорнии: наши визиты туда стали чаще и продолжительнее.

Осенью Райан пошел в подготовительный класс. Первый день мы места себе не находили от беспокойства за него, ужасаясь при мысли о том, что с ним может случиться. Хотя он постепенно обучался всему необходимому, он все равно значительно отставал в развитии. Мы опасались, что другие дети будут дразнить его, что он не сможет выполнять задания. Каждый день мы ждали звонка из школы с просьбой перевести Райана куда-нибудь еще. Каждый вечер мы молились о нем.

Кэт вынашивала ребенка, а мне снова пришлось уехать на два месяца. Я ездил по Европе и США, представляя книгу «Спеши любить». Во время переездов я беспокоился о Кэт и Райане. Посреди тура стало известно, что опухоль сестры опять начала расти. Дане прописали экспериментальные лекарства в экспериментальных комбинациях, без каких-либо прогнозов на улучшение.

Меня почти всегда спрашивали, считаю ли я себя удачливым человеком? Считаю ли я свою жизнь счастливой? Я не знал, что ответить.

* * *

На протяжении 1999 года мы с братом постоянно созванивались, и я чувствовал, насколько он эмоционально истощен. Он принял на себя роль отца и возил Дану по врачам, поддерживал и выслушивал ее – и в то же время старался не выказывать ей своих тревог.

Как и для меня, работа стала для Мики отдушиной. Его бизнес рос, у брата было уже почти тридцать служащих вместо шести; он работал, не покладая рук, даже по выходным и вечерами, и к тридцати пяти годам стал миллионером, как и мечтал когда-то.

С Даной мы созванивались дважды в неделю. Иногда звонил я, чаще она. Ей нравилось общаться с Кэт – они говорили в основном о детях и о том, как утомительно быть матерью. Дана живо интересовалась беременностью Кэт. В подобные моменты с легкостью забывалось, что она больна.

Сестра не придавала значения своей опухоли, то ли не желая признавать факт ее существования, то ли из оптимизма. Обычно Дана вообще не говорила об опухоли, а если и упоминала, то лишь в контексте грядущей победы над ней.

– Я не сомневаюсь в успехе лечения, ведь у меня двое детей, которые нуждаются во мне, – говорила Дана.

– Так и есть, и ты отлично держишься, – даже врачи это признают.

Иногда на мой вопрос об опухоли сестра тихо спрашивала:

– Ник, по-твоему, я выздоровею?

– Разумеется! У тебя все будет отлично, – лгал я, а в горле стоял ком.

* * *

В конце декабря, через несколько дней после Рождества, позвонил Мика. Голос его звучал безжизненно и тихо, и я встревожился.

– Что случилось?!

– Дана. Мы только что вернулись с последнего обследования. – Брат замолчал и заплакал. Спустя некоторое время он взял себя в руки. – Опухоль по-прежнему растет. Последняя томограмма показала, что новые лекарства не помогают вообще.

Я закрыл глаза.

– Ей назначили другое лечение, однако врачи думают, что оно не поможет, – дрожащим голосом продолжил Мика. – Лекарства назначили, потому что Дана хотела попробовать что-нибудь еще. Врачи полагают, будто Дана так долго держится лишь из-за своего отношения к болезни, и не хотят, чтобы она пала духом. Ей нужно чувствовать, что она борется с опухолью. Но…

– Она не знает?..

– Нет. Когда мы уходили, она сказала мне, что уж на этот раз лекарства точно помогут.

В горле у меня стоял ком, глаза жгли слезы. Мика плакал.

– Черт, Ник… она так молода… наша младшая сестра… – всхлипывал он.

Я тоже заплакал.

– Сколько ей осталось? – выдавил я.

Мика глубоко вздохнул, пытаясь успокоиться.

– Врачи не знают. Когда я настоял на ответе, один из них предположил, что около шести месяцев.

Снаружи темнело. На небе зажигались звезды, над горизонтом висела белая луна, листья шелестели на ветру, слышался шум прибоя… Такой прекрасный вечер, будто в мире все хорошо. Но после звонка брата я потерял последнюю надежду на выздоровление Даны.

Я даже не осознавал, как сильно цеплялся за призрачную надежду. Повесив трубку, я надел пиджак и вышел из дома. Прошелся по двору, думая о сестре – какая она сильная и жизнерадостная, – о ее детях, о будущем, которое она никогда не увидит… Прислонившись к дереву, я завыл вместе с ветром.

Следующие два дня я бесцельно бродил по дому, начинал что-нибудь делать и вскоре бросал, смотрел телевизионное шоу, а потом осознавал, что не помню, о чем оно. Снова и снова перечитывал прочитанное, не в силах понять ни слова.

Зазвонил телефон. Кэти была на последнем месяце беременности, и, ответив на звонок, она принесла трубку мне в кабинет. Ее глаза блестели от слез.

– Это Дана.

Как только я приложил трубку к уху, сестра запела. Сегодня был наш день рождения, и я внимательно слушал ее, желая навек запомнить – я знал, что слышу ее пение в последний раз.

* * *

Одиннадцатого января 2000 года родился Лэндон. Зеленоглазый и светловолосый, как и его мать, он казался крошечным в моих руках. В последний раз я держал новорожденного семь лет назад и сейчас все никак не хотел отпускать ребенка.

Впрочем, выбора у меня не было. Ведомый чувствами, которые я испытывал к своей остальной семье, три дня спустя я вылетел в Калифорнию. С тех пор я начал летать в Калифорнию раз в две недели и проводить с сестрой по меньшей мере четыре дня.

Я скрывал причину своих визитов – Дана все еще надеялась на излечение, и надежда придавала ей сил. Болезнь уже сказалась на сестре, однако она вполне могла заметить, что я зачастил к ней и заподозрить худшее. Я не мог так поступить с Даной – ее настрой придавал ей сил, и я не хотел омрачить остаток ее жизни, так что говорил полуправду:

– У меня кое-какая работенка в Лос-Анджелесе, и раз уж это всего лишь в часе езды отсюда, то я решил заскочить к тебе.

Или:

– Я встречался с друзьями в Лас-Вегасе, вот и заехал к тебе.

– Как здорово! Рада тебя видеть, – говорила Дана.

Мика всегда встречал меня в аэропорту, и дальше мы действовали по заведенному порядку – ехали в пиццерию «У Зельды» в центре Сакраменто и там, за пиццей с пивом, часами разговаривали о моем писательстве и его бизнесе, о нашей сестре и нашем детстве. Мы смеялись, а потом внезапно затихали, вспомнив маму или отца, или о болезни сестры. Ночевал я у Мики дома, а утром он отвозил меня на ранчо Даны.

В мой первый приезд сестра притворилась здоровой. Она готовила и убирала, и спрашивала, не хочу ли я помочь Коди и Коулу с домашним заданием. После ужина мы дружески болтали, пока она не ушла спать, сославшись на усталость.

Опухоль неумолимо росла, и мало-помалу Дане все труднее становилось скрывать последствия болезни. В каждый мой новый визит она дремала днем все дольше и ложилась спать вечером все раньше. В феврале она начала хромать – из-за опухоли у нее постепенно отнималась левая сторона тела. В следующий приезд я заметил, что ее левая рука тоже ослабла. Через неделю левая часть ее лица утратила подвижность. Раньше она произносила неотчетливо лишь некоторые слова, теперь проблемы с речью возникали все чаще. Абстрактно мыслить ей тоже стало труднее.

Моя младшая сестра постепенно проигрывала свою битву, но даже теперь она иной раз верила, что победит.

– Все будет хорошо, я еще увижу, как взрослеют Коди и Коул.

Когда она так говорила, я едва сдерживал рыдания. Первые месяцы 2000 года я пребывал в душевном разладе. Я разрывался между сестрой и новорожденным сыном и каждое утро просыпался с мыслью, что должен быть в другом месте. Если я держал на руках Лэндона, то хотел оказаться рядом с сестрой в Калифорнии. А когда обнимал сестру, хотел очутиться рядом с сыном в Северной Каролине. Я не знал, что делать, как соблюсти баланс между ними и сколько еще я выдержу. Я плохо спал, мог неожиданно заплакать и, заставляя себя выполнять ежедневные дела, уставал как никогда сильно.

Когда известно, что кто-то из близких скоро умрет, то возникает естественное желание проводить с ним как можно больше времени. Как я уже упоминал, я постоянно пытался соблюсти баланс между своей новой семьей и семьей, в которой вырос. Однако я не мог оставаться в Калифорнии надолго еще и по другой причине – мои приезды изменяли привычный распорядок жизни сестры и ее семьи. Гости, даже если они родня, всегда меняют жизнь хозяев дома. К тому же у сестры появились и другие родственники.

С новой семьей Даны сложилась интересная ситуация. Отец Боба жил на ранчо в доме, который находился совсем рядом, что называется, рукой подать. Там же жили мачеха и сводный брат Боба. Мать и отчим Боба жили меньше чем в десяти минутах езды от его ранчо. Родной брат тоже жил недалеко. Все они искренне полюбили мою сестру и сердечно к ней относились. И каждый из них переживал за нее не меньше, чем мы с Микой. Пожалуй, им приходилось даже хуже, чем нам.

Когда из-за растущей опухоли Дана перестала справляться с домашними делами, в доме стали появляться различные родственники Боба и тихо ей помогать. Кто-нибудь всегда мыл там посуду, стирал, помогал с уборкой. В трудную минуту сестра никогда не оставалась одна.

В общем, я навещал Дану не так часто, как хотел – чтобы дать семье Боба возможность провести время с ней без меня. Они этого заслуживали, и в глубине души я знал, что каждому из них – в особенности Бобу – тоже нужно время для прощания с Даной.

* * *

Я приезжал и уезжал, а вот Мика ни на секунду не отказывался от обязанностей в отношении сестры, которые он перенял от отца. Невзирая на страхи, Мика держался уверенно и всегда подбадривал Дану. В середине марта он отвез ее в Сан-Франциско, к онкологу. Экспериментальные лекарства, как и предполагали, оказались неэффективными. Мика сидел рядом с Даной, когда врач объяснял, что в его арсенале больше ничего не осталось. Можно, конечно, попробовать другие лекарства, но от них Дана будет лишь еще больше спать. К этому моменту сестра спала каждый день по четырнадцать – шестнадцать часов, и очередное лекарство заставило бы ее спать круглые сутки напролет.

Попрощавшись с врачом, Мика под руку вывел Дану из больницы. Они сели на ступеньки. День выдался прохладный, небо было голубым и чистым. По тротуару шли люди, не обращая на них внимания, по дороге ехали машины, то и дело сигналя, – все, как обычно, и только для Мики не осталось ничего обычного.

Как и я, брат устал. Он знал, разумеется, каков будет финал. Мы все это знали. Но, как в ситуации с нашей матерью, мы не прекращали надеяться и молить о чуде. Логических причин ждать его не было, просто мы очень любили сестру – и были бессильны ей помочь.

Дана молчала. Ее левое веко было полуопущено, а из уголка рта стекала ниточка слюны. Она не ощущала этого, и Мика нежно вытер ей рот.

– Эй, малышка.

– Да? – тихо отозвалась она изменившимся голосом – из-за болезни он звучал будто сонное бормотание.

Мика обнял ее.

– Ты понимаешь, что сказал врач?

Дана медленно повернула голову и посмотрела ему в глаза, силясь вспомнить.

– Больше… никаких лекарств? – наконец спросила Дана так тихо, что Мика едва ее расслышал.

– Да, малышка, больше никаких лекарств.

Сестра пристально смотрела на него, пытаясь понять. Ее лицо омрачилось, правый уголок рта опустился.

– Значит, все?

Глаза Мики наполнились слезами. Сестра, как могла, спросила его, умирает ли она.

– Да, малышка, все, – шепнул он и, крепче обняв сестру, поцеловал ее в макушку.

Дана прижалась к нему и впервые с тех пор, как у нее диагностировали опухоль, заплакала.

* * *

В конце марта сестра стала спать дольше даже без лекарств, и в мои приезды я часами сидел на кухне в одиночестве, дожидаясь, пока закончится ее дневной сон. Я сидел и вспоминал, как Дана выглядела в детстве, что мы делали, о чем говорили. Наше время было на исходе, и мне хотелось разбудить ее, побыть с ней подольше, побольше пообщаться… Вместо этого я приходил в ее спальню, ложился рядом на кровать, ласково гладил по голове и рассказывал истории из нашего детства или о Лэндоне. Дана не просыпалась, ее дыхание было затрудненным и тяжелым. Спустя какое-то время я возвращался на кухню и слепо глядел в окно.

По вечерам, после ужина, мы сидели в гостиной, и я смотрел на Дану, желая запомнить ее лицо. Я уже не помнил, как выглядела мама, лицо отца тоже почти стерлось из памяти, и я не хотел, чтобы забылось и лицо сестры. Я запоминал изгиб скул, золотисто-карие глаза, россыпь веснушек на щеках… Я хотел, чтобы все это отпечаталось в моей памяти навечно.

Семья Боба тоже иногда сидела с нами после ужина. Как-то в конце апреля к Дане приехала мачеха Боба, Каролина. Мы пообщались втроем, и вечером сестра сказала, что идет спать – ей становилось все хуже, она уже не говорила, а невнятно бормотала, но продолжала улыбаться кривой улыбкой парализованного. Меня пронзило мыслью, что это мог быть наш последний нормальный разговор. Как только Дана ушла, я не вытерпел и разрыдался. Каролина обняла меня, и я полчаса рыдал в ее объятьях.

В мае ужасающие симптомы начали нарастать, как снежный ком. Дане не хватало сил удерживать вилку, я ее кормил. Через неделю она уже не могла ходить и говорить. Еще через неделю ей установили катетер, чтобы она усваивала хотя бы жидкую пищу, и для удобства перенесли в другую комнату.

В середине мая я привез в Калифорнию всю свою семью – попрощаться.

Незадолго до отъезда я принес в спальню сестры Лэндона. Глаза Даны – единственное, что не поддалось разрушительному воздействию опухоли – засияли, когда я поднес к ней младенца. Позже мы остались вдвоем, я встал на колени у кровати и взял сестру за руку. Уходить не хотелось, в глубине души я знал, что вижу ее в последний раз.

– Я люблю тебя, ты лучше всех на свете, – наконец шепнул я.

Сестра с нежностью посмотрела на меня. С усилием подняв палец, она указала на меня и обозначила одними губами:

– Ты тоже.

На следующий день Коди и Коул праздновали шестилетие. Дану вынесли из спальни и усадили в кресло. А ночью она впала в кому, из которой больше не вышла. И через три дня скончалась.

Ей было тридцать три года.

* * *

Похоронили Дану рядом с родителями. Многие пришли проводить ее в последний путь, и некоторых я узнал – они были на похоронах мамы, а потом и отца. За последние одиннадцать лет я видел этих людей только на похоронах.

В своей надгробной речи я рассказал, что мы с сестрой поздравляли друг друга с днем рождения песней. Я признался, что при мысли о сестре слышу ее смех, ощущаю ее жизнерадостность и веру. Я сказал, что моя сестра была добрейшим созданием и жизнь без нее станет мрачнее. И наконец я попросил всех запомнить ее улыбающейся, какой запомнил ее я, потому что, хоть она и похоронена молодой рядом с родителями, мы навек сбережем в наших сердцах лучшие воспоминания о ней.

Когда служба закончилась, мы стояли у могилы и смотрели на усыпанный цветами гроб. Брат молча обнял меня за плечи. Говорить было не о чем. Плакать мы не могли – слез просто не осталось.

Я чувствовал взгляды окружающих, ощущал их печаль. Мне казалось, они думали, будто мы слишком молоды для того, чтобы потерять и родителей, и сестру. Что ж, так и есть.

Навалилось одиночество. Я стоял рядом с Микой, и меня вдруг потрясло, что мы последние из нашей семьи.

Нас осталось двое.

Двое братьев.

Глава 17

13–14 февраля,

Тромсё, Норвегия

На следующий день мы прибыли в Тромсё, живописный прибрежный городок, расположенный в трехстах милях от Северного полярного круга. Небо здесь уже потемнело, но было скорее прохладно, а не холодно. Невзирая на близость полярного круга, в этом районе прибрежные воды из-за Гольфстрима теплее, а зимы мягче, чем в более южных городах Норвегии.

Тромсё расположен среди гор, и землю покрывал снег, придавая городу сходство с рождественской открыткой. В гостиницу мы прибыли уже в темноте, хотя часы показывали всего четыре. Сразу после регистрации я сел за гостиничный компьютер и написал письмо Кэт. Я писал ей регулярно – из-за разницы во времени нередко было проще рассказать ей все в письме. Отправив письмо, я набрал ее номер, хотя не был уверен, что из-за гор и туч сигнал пройдет. Однако мне удалось дозвониться. За последние три недели мы разговаривали не более десяти раз и то всего по нескольку минут. Кэт знала, что ей придется нелегко после моего отъезда, но мы и не предполагали, насколько. В ее голосе чувствовалась усталость; судя по всему, она вымоталась до предела.

После разговора с ней я вернулся в номер и застал Мику за чтением.

– Тебя долго не было, – посмотрев на меня, произнес он.

– Разговаривал с Кэт.

– Как она? Наверное, ждет не дождется твоего возвращения?

– Можно и так сказать. У них там жуть что творится.

– Что именно?

– Она заболела, дети тоже. Чуть ли не сразу после моего отъезда.

– Не может быть!

– За три недели на них шестерых в общей сложности пришлось семь случаев простуды, пять ОРВИ и три синусита. Из пятерых детей трое постоянно болели, хныкали и ныли. Однако невзирая на болезнь, Кэт свозила их на лыжную прогулку. А добирались они туда семь часов.

Мика удивленно моргнул.

– Семь часов? В машине с больными детьми?

– Невероятно, да?

– Даже представить трудно… – Брат помолчал и добавил: – Наверняка она не в лучшем расположении духа?

– Да нет, вполне держится.

– Твоя жена ненормальная. В хорошем смысле слова, но все равно ненормальная. Я на дух не выношу детское нытье. Хуже, чем скрежет гвоздя по классной доске. – Мика покачал головой и усмехнулся. – Ай-ай-ай, как тебе не стыдно путешествовать по миру вместо того, чтобы помогать ей.

– Да уж.

– Если бы ты только знал, да?

– В точку. Я бы, может, и не поехал.

Мика рассмеялся.

– Ты сказал ей, чтобы к твоему приезду все были здоровы?

– Да она бы меня убила!

Мика опять засмеялся.

– Кристина бы меня тоже за такое убила. Вы с Кэт поедете в отпуск на две недели? Только вдвоем, верно?

Я кивнул.

– Ну да. Немного расслабимся на пляже.

– Теперь она будет решать, что вы станете делать в отпуске.

– Я уже это понял.

– Я имею в виду – она будет решать вообще все. Вместо подводного плавания с аквалангом вы будете часами бродить по магазину, выбирая детскую одежду. Она будет спрашивать, какая рубашка тебе нравится – с розовыми кроликами или желтыми утятами, – а ты должен вести себя так, словно для тебя это очень важно.

– Знаю.

– А еще ты будешь обращаться с ней как с королевой и притворяться, что тебе это нравится.

– Знаю.

– В общем, тебе изрядно придется прогнуться.

– Поверь, знаю. И это справедливо. – Я пожал плечами.

– Ох уж эти ваши взаимные уступки и компромиссы… – Мика улыбнулся. – И все же как прекрасен брак, да?

* * *

Вечером мы поднялись по канатной дороге на одну из гор возле Тромсё и направились в охотничий домик на фуршет. Сквозь окна были видны мерцающие в темноте огни города и падающие хлопья снега. Не верилось, что всего несколько дней назад мы обливались потом в Эфиопии, Индии и Камбодже.

Это была наша предпоследняя ночь в путешествии, и все принялись обмениваться номерами телефонов и адресами. Все устали, но были в хорошем расположении духа. Не хотелось думать, что наше путешествие вот-вот закончится.

Сидя у окна, мы с братом с грустью наблюдали за падающим снегом и делились впечатлениями. Говорили о местах, которые стоило бы посетить снова – оба поместили Мачу-Пикчу в начале этого списка, – и о том, как мы ждем встречи с семьями.

Спустя какое-то время Мика посмотрел на меня и спросил:

– А как поживает Райан?

– Хорошо. В табеле успеваемости две четверки, остальные пятерки.

– Он в третьем классе?

– Да.

– У него есть друзья?

– У него прекрасные одноклассники, они его полюбили. Причем если ты их спросишь о Райане, они скажут, что он самый умный в классе.

– Он уже играет как обычные дети?

– Прогресс налицо, хотя в социальном развитии он еще отстает и не так хорошо умеет общаться. О своих интересах Райан расскажет вполне связно, но вот шутить или болтать на отвлеченные темы пока не умеет. Возможно, в этом частично виновата его застенчивость, трудно сказать.

– Вы с Кэт многого добились. Просто удивительно, насколько он изменился. Каждый раз я замечаю в нем перемены к лучшему.

– Спасибо. Нам порой трудно вспомнить, каким он был до того. Мы сосредоточились на будущем – работаем над его разговорными навыками, пониманием прочитанного… Но если честно, иногда просто руки опускаются. Приходится каждый раз искать новые способы достучаться до него – ему ведь просто так не объяснишь.

– Он очень изменился, Ник. То, что вы с Кэти делаете, невероятно. Я не шучу.

– Спасибо.

– Вы уже установили, в чем причина?

Я покачал головой.

– Нет. Есть разные предположения. Кэт считает, что у него нарушено фонематическое восприятие – то есть, он не понимает звуки. У меня несколько иное мнение. Я много читал о нарушении фонематического восприятия, и если у Райана именно оно, то это самый тяжелый случай заболевания подобного рода. Мне кажется, что дело, по большей части, в другом. Я полагаю, он еще и аутист, однако, как я уже сказал, полной уверенности нет. – Я глубоко вздохнул. – Мы продолжаем учить его, и он выправляется. Надеюсь, в итоге Райан сможет вести нормальную жизнь. Окончит университет, женится и будет совершать ошибки, как все мы. Он еще не вполне полноценен, но уже близок к этому. Занятия продолжатся, однако порой…

Я замолчал, и Мика пристально посмотрел на меня.

– Что?

– Порой я задаюсь вопросом, почему у нас такой ребенок. Учитывая, что мы пережили после смерти мамы, отца и Даны… Слишком много бед. И как будто мало было мне испытаний – Бог дал еще одно. – Я помолчал и закончил: – Знаешь, что я всегда говорю Майлзу и Райану?

Мика удивленно поднял брови.

– Райану я говорю: Бог дал тебе такого брата, как Майлз, для осознания того, что все возможно, и ты можешь научиться чему угодно. А Майлзу говорю: Бог дал тебе такого брата как Райан, чтобы научить терпению, упорству и преодолению испытаний.

Мика улыбнулся.

– Замечательно.

Я пожал плечами. Лучше бы, конечно, мне не приходилось формулировать такие жизненные уроки.

Брат сжал мое плечо.

– Я знаю, почему Бог дал Райана вам с Кэт.

– Правда?

– Да.

– Почему же? Он хотел испытать мою веру?

– Нет. Просто не все родители способны на то, что делаете вы с Кэт. Он дал вам Райана потому, что знал – вы достаточно умны и сильны, вы сумеете ему помочь. С другими родителями Райан мог быть потерян для мира.

Мы долго молчали. За окном завораживающе танцевали снежные хлопья. Я думал о Райане и его трудах, о том, через что он прошел. Да, он изменился в лучшую сторону от того, что мы с Кэт сделали. Я был уверен в его будущем. И все же у меня стоял ком в горле. Не знаю, почему.

* * *

Фуршет закончился довольно рано, и мы с Микой уговорили нескольких человек из нашей группы сходить в какой-нибудь бар. Кстати, в Тромсё множество баров. Когда восемнадцать часов в сутки царит темнота, чем еще заняться человеку, который хочет приятно провести время с друзьями? Мы быстро выяснили, что норвежцы – самая дружелюбная нация в мире. Как только мы сели за столик, вокруг нас собрались местные жители и с удовольствием слушали рассказы о нашем путешествии. Они спросили, как нас зовут, откуда мы и нравится ли нам их город. Угостили выпивкой и радостно просветили, что ближе к ночи здесь будет караоке. Вскоре бар заполнился людьми, пришедшими сюда исключительно попеть. А я-то думал, что караоке давным-давно вышел из моды.

Я никогда не пел в караоке. И никогда не хотел – в основном, потому, что я ужасно пою. Мика тоже. Как, впрочем, и остальные туристы из нашей группы.

Но сегодня здесь пели, и мы постепенно осознали, что и нам придется спеть для собравшихся норвежцев. Мы передавали микрофон из рук в руки, смеясь, когда наставала очередь горланить очередной куплет. Мы пели несколько часов, и этот вечер стал самым лучшим за все путешествие – конечно, после вечера в Айерс-Рок.

В баре был большой выбор музыки, включая и песню Кенни Роджерса «Трус». Мы с Микой сочли это добрым знаком и исполнили песню старательно и громко. Мы также спели «Бриолиновую молнию» из фильма «Бриолин», маскируя неумение петь диким танцем. Мы двигались, как сам Джон Траволта в этом фильме, как профессионалы с Бродвея, словно этот танец был последним в нашей жизни; нам аплодировали и свистели, нас подбадривали. Позже мы спросили одного из спутников, что он думает о нашем выступлении. Помолчав, он ответил:

– Видели гватемальских обезьян-ревунов? Вы точь-в-точь как они.

В общем, как я уже говорил, ночь выдалась незабываемой.

После такой ночи просыпаться наутро было трудно. Нас, усталых, повезли в музей Тромсё и накормили длинной лекцией о кувшинах и чашах. После музея мы поехали за город кататься на собачьей упряжке. Куда ни глянь, везде были низкие холмы, поросшие деревьями, а в отдалении виднелись заснеженные пики гор, чьи вершины утопали в тучах.

Стоял бодрящий морозец, и поверх одежды мы натянули еще и зимние комбинезоны. До нужного места требовалось спуститься с довольно пологого холма, на выбор – пешком или на «ватрушке».

Большинство пошли пешком, а мы с Микой съехали на «ватрушке». Раз этак пятьдесят.

Нас по трое усадили в сани; к нам с братом села Джилл Ханна, терапевт. Ожидая отправления, мы познакомились с псами. Это были хаски, но мельче, чем я ожидал – весом в пятьдесят фунтов – и очень дружелюбные: в ответ на поглаживания они так и норовили лизнуть наши комбинезоны. Управляла ими уже немолодая женщина, некогда занявшая пятое место в «Идитарод» – ежегодных гонках на собачьих упряжках. Она не только тренировала собак, но и владела большей частью окружающей местности.

О езде на санях нужно знать следующее: во-первых, мероприятие это весьма небыстрое, тряское и неудобное; во-вторых, ты всю дорогу сидишь на одном месте; в-третьих, говорить, что ты прокатился на собачьей упряжке в Норвегии с командой, которая однажды участвовала в гонках «Идитарод», гораздо увлекательнее самой поездки.

Но мы это сделали, причем оставив себе на память много фотографий. Теперь на вечеринке я могу рассказать что-нибудь наподобие: «Помнится, как-то ехал я на собачьей упряжке в норвежских Альпах – тренировал команду для «Идитарод». Сани тяжелые, снег летит в глаза, лицо немеет от холода, а я…»

Это звучит даже лучше, чем: «Помнится, как-то ехал я на слоне к древней крепости Амбер-Форт в Джайпуре. Было жарко, как в аду, слон устал, и когда мы наконец добрались до верха, я…»

После катания на собачьей упряжке наша группа собралась в шалаше-типи, где уже раскладывали по тарелкам рагу из оленины. В типи было дымно, зато тепло, а еда, что не удивительно, показалась исключительно вкусной.

К сожалению, из-за густых облаков наши шансы увидеть северное сияние упали до нуля. Северное сияние вообще нечастое явление, а ведь именно возможность увидеть его и привлекала нас в Тромсё в первую очередь. В общем, мы с Микой остались разочарованы.

Взамен нам предложили посетить очередной музей, но мы с братом были уже сыты по горло музеями. И отказались. Вместо этого остаток дня мы гуляли по городу, болтали и фотографировали.

– Ты когда-нибудь задавался вопросом, почему все происходит так, а не иначе? – вдруг ни с того ни с сего спросил Мика.

– Постоянно задаюсь, – ответил я, понимая, к чему он клонит.

– Большинство моих друзей не теряли близких.

– Мои друзья, включая Кэт, тоже.

– Почему так?

– Кто знает? Хотел бы я тебе объяснить…

Мика сунул руки в карманы.

– Ты замечал, что люди теперь считают, будто мы разбираемся в смерти? Я хочу сказать, когда у кого-нибудь из знакомых умирает родственник, он или она сразу же звонит мне. С тобой такое случалось?

– Очень часто.

– И что ты им говоришь?

– Исходя из обстоятельств.

– А я каждый раз теряюсь. Да и чем можно унять чужую боль? Меня так и подмывает выложить правду: что три месяца ты будешь чувствовать себя хуже, чем когда-либо, и изо всех сил пытаться взять себя в руки. После шести месяцев боль утихнет, но все равно не пройдет окончательно. И даже годы спустя ты будешь с грустью вспоминать о том, кого потерял. И все время скучать по нему.

– Так почему бы не сказать правду?

– Потому что они не хотят правду. Они хотят услышать, что все будет хорошо. Что боль пройдет. Но она не проходит. Никогда. Такое не скажешь, пока душа еще болит. Нельзя сыпать соль в открытую рану. Вот я и говорю им то, что они хотят услышать. – Мика помолчал. – Чему тебя научили все эти потери?

– Нужно превозмогать боль, нужно продолжать жить.

– Согласен. Хотя, знаешь, я бы предпочел усвоить этот урок гораздо позже.

– Я тоже.

– А знаешь, что я еще понял?

– Что?

– Что боль накапливается. Смерть мамы и папы причинила нам большую боль, однако боль возросла экспоненциально потом, когда умерла Дана: мы потеряли не троих людей, которых любили, мы словно потеряли почти все. – Мика покачал головой. – После такого, как ни пытайся справиться, взять себя в руки, казаться благополучным, внутри ты развалина, порой даже не подозревая об этом.

Я пихнул его в плечо.

– Ты снова обо мне?

– Не только о тебе. О себе тоже. Как ты говорил, мы просто по-разному реагируем на утраты.

* * *

После смерти нашей сестры Мика изменился.

Он как будто в одночасье глубоко уверовал в хрупкость жизни и ценность времени и сознательно попытался упростить свою жизнь, поставив себе цель избегать ненужного стресса. Не обращая внимания на общественное определение успеха, Мика начал избавляться от вещей. Жизнь, решил он, нужна для того, чтобы жить, а не иметь; надо ощущать каждый прожитый миг. На глубочайшем уровне он пришел к пониманию, что жизнь может оборваться в любой момент, и лучше быть счастливым, чем все время чем-либо занятым.

Мика устроил распродажу ненужного. За два месяца он продал оба своих бизнеса и перевел все инвестиции в наличные. Продал обе лодки и джип и всецело посвятил себя семье. В телефонном разговоре со мной он объяснил это так:

– Чем больше ты имеешь, тем больше не принадлежишь себе. Я устал от того, что вещи ломаются, и их нужно чинить. Это лишь источник дополнительного стресса. Я устал от необходимости обо всем заботиться.

В конце концов он оставил лишь основное: дом, машина и мебель. После продажи обоих бизнесов у него появилось достаточно денег, чтобы не заботиться о ежемесячных выплатах по меньшей мере несколько лет. Следующие восемь месяцев Мика не делал ничего, что могло бы добавить нежелательного стресса в его жизнь. В какой-то мере он вновь стал тем юношей, каким был в студенческие годы. Летом он ходил в походы и сплавлялся по рекам, а зимой, когда Сьерра-Неваду укрывал снег, катался в горах на сноуборде. Вместе с Кристиной съездил на мексиканский курорт Пуэрто-Вальярта. Потом навестил Коди и Коула на ранчо, вновь начал тренироваться и вступил в лигу мини-футбола. Еще брат взял за привычку как можно чаще видеться со мной. Когда я по делам приезжал в Лос-Анджелес, он прилетал туда, чтобы провести со мной несколько дней. Когда осенью промо-тур по продвижению книги привел меня в Сакраменто, Мика снова приехал ко мне. В декабре, через шесть месяцев после смерти Даны, он, Кристина и их приемная дочь Элли навестили меня в Северной Каролине. Приехал и Боб вместе с Коди и Коулом. Три наших семейства съездили в Нью-Йорк и постояли на вершине Всемирного торгового центра – почти за девять месяцев до уничтожения башен-близнецов.

Позвонив мне в день моего рождения, Мика начал петь, точно так же, как пела мне сестра.

Я слушал с закрытыми глазами и вспоминал.

– Видимо, теперь это должен делать я. По традиции, – сказал он.

Я улыбнулся, скучая по сестре, но испытывая благодарность к брату.

– Спасибо, Мика.

– Не за что, братишка.

Мика изменился и в кое-чем еще. Теперь он ходил в церковь нерегулярно, и со временем его посещения становились все реже и реже. В церкви же он просто сидел на скамье и ничего не чувствовал. После смерти нашей сестры Мика утратил веру.

* * *

Я тоже внезапно уверился в хрупкости жизни и ценности времени. Однако как бы ни были мы с Микой похожи, я отреагировал совершенно по-другому. Я решил, что если жизнь может внезапно оборваться, то нужно быть готовым к любой неожиданности. Я хотел быть уверенным, что моя семья не будет нуждаться, невзирая на обстоятельства. Часики тикали, вынуждая меня поторапливаться, чтобы успеть достичь поставленных целей прежде, чем случится неведомое. Следовало спешить, следовало подготовиться, следовало работать. Следовало действовать.

Меньше чем через две недели после смерти сестры я начал писать «Крутой поворот» – роман, на который меня вдохновил зять Боб. Я заставлял себя сидеть за компьютером дни напролет, чтобы в сжатые сроки закончить историю о молодом вдовце с ребенком. Той осенью я ездил в турне по Европе и США с книгой «Спасение» и, закончив в начале 2001 года править «Крутой поворот», сразу же сел за «Ангела-хранителя». Работа над ним стала самой долгой и трудной, однако постепенно захватила меня.

За последние одиннадцать лет я так привык к стрессовому состоянию, что уже не мог без него и постоянно добавлял себе тревог. В январе 2001 обнаружилось, что Кэт опять беременна. Через несколько месяцев мы узнали, что она ждет девочек-близнецов. После трех мальчиков это было просто замечательно, и даже то, что девочек две, казалось правильным, учитывая внезапно возросший темп жизни.

Я стал специалистом в планировании времени. Мой день был расписан буквально по минутам. Я не тратил время впустую, даже когда не работал над книгой – ведь у меня хватало и других забот. Я разложил свою жизнь по полочкам: когда я не писал книгу, то выполнял обязанности отца или мужа и делал это не менее усердно. Некогда я искал одобрения родителей – сейчас я точно так же искал одобрения семьи. Я не мог быть просто отцом, я стремился стать самым лучшим отцом: я тренировал футбольную команду, посещал занятия по физкультуре, помогал с домашней работой, играл с детьми в мяч, а по выходным мы плавали на лодке, играли в боулинг, купались и гуляли по пляжу. Райан теперь меньше нуждался в обучении, так что я занимался с ним на свое усмотрение и каждый вечер играл с Лэндоном. Я старался быть идеальным мужем, помогал по дому и ухаживал за женой. А еще я выкроил время и получил черный пояс по тхэквондо, поднимал штангу и каждый день бегал. И по-прежнему читал около сотни книг в год.

Спал я меньше пяти часов в сутки.

* * *

Новости не всегда бывали плохими. Весной 2001 мне позвонил Мика и взволнованно сообщил:

– Кристина беременна!

– Поздравляю! Когда ей предстоит рожать?

– В январе. Ребенок родится в тот же самый месяц, что и ваш Лэндон. А близнецы будут всего на несколько месяцев старше, так что подрастут и будут играть вместе. Когда они должны родиться?

– В конце августа. Как Кристина себя чувствует?

– Отлично.

– Замечательная новость! И вот что я тебе скажу – ребенок изменит твою жизнь.

– Знаю. Жду не дождусь, когда он родится.

– А ты готов стать отцом?

– Ну конечно! Я ведь воспитывал Элли с двухлетнего возраста.

– Это не то, с такого возраста воспитывать легче. Вот подожди, появится у тебя новорожденный…

– Что-нибудь посоветуешь? Раз уж для меня это будет в новинку, а ты у нас опытный папаша?

– Постарайся до рождения ребенка пересмотреть как можно больше фильмов.

– Почему?

– Потом ты их не увидишь по меньшей мере год.

– Да ладно, Кристина тоже любит кино.

– Поверь мне, ничто так не меняет жизнь, как ребенок.

– Конечно-конечно.

Я невольно улыбнулся. Вскоре он познает это на собственном опыте.

– Еще раз тебя поздравляю.

– Спасибо, братишка. Ах да, Кэт просила сказать тебе…

– Что именно?

– Хватит работать на износ.

– Перестану, как только ты начнешь ходить в церковь.

Мы засмеялись.

– Отличная новость. Я рад за тебя и Кристину.

– Я тоже.

* * *

Я не послушался брата и жену.

В начале 2001 года, через год после смерти сестры, когда Кэт была беременна близнецами, мне пришлось взять на себя больше забот, поскольку жена не успевала заниматься малышом и старшими сыновьями. Времени не хватало, и я пожертвовал сном. Тем летом я спал в среднем меньше трех часов в сутки. Вставая с кровати, я чувствовал себя зомби, но быстро пил кофе и погружался в дела.

Я работал, как заведенный. Писал книгу. Следил за детьми. Заботился о Лэндоне. Выполнял работу по дому. Вперед, вперед, вперед…

Подобный темп жизни не нормален. От чего-то приходилось отказываться, и я принес в жертву не только сон, но и отдых. Никакой утренней дремоты, никаких игр в покер с друзьями, никакого просмотра спортивных передач по телевизору, и даже ел я наспех. Постепенно я разучился отдыхать. Что еще хуже, я искренне считал, что не заслуживаю отдыха до тех пор, пока… (подставить требуемое).

Однако дела не переводились. Всегда нужно было написать еще одну страницу, еще один роман, добавить к турне еще один город, дать еще одно интервью. Дети требовали моего внимания, сколько бы я с ними ни занимался. В доме нужно было что-нибудь еще прибрать или помыть. Я не чувствовал себя несчастным – мне было просто некогда, – однако недостаток отдыха, как позже выяснилось, повлиял на мое умственное и эмоциональное состояние. Я просыпался с ощущением, что не успеваю. Мне казалось, что, невзирая на все усилия, я не справляюсь. Раньше я все делал по собственному желанию, теперь – из чувства долга. Как будто у меня нет выбора.

Я понял это гораздо позже, а тогда я не видел леса за деревьями. С утра до ночи мной владел тошнотворный страх. Как только я открывал глаза, наваливались проблемы, и в голову сразу приходило расписание на день. Моя жизнь превратилась в длинный список дел; вместо того, чтобы спокойно и методично выполнять посильную работу, я, засучив рукава, стискивал зубы и трудился еще усерднее.

Повторюсь – я не осознавал, что несчастлив. Я пытался смотреть на ситуацию с юмором и помнил о необходимости улыбаться. Люди нередко отмечали мою удивительную жизнерадостность. Медленно и неумолимо моя жизнь превращалась в рутину и катилась под откос, и я никак не мог этому помешать.

Мы с братом по-прежнему регулярно общались по телефону. Обсудив сперва состояние наших беременных жен, мы вели разговоры по однотипному сценарию:

– Как дела? – спрашивал Мика.

Я рассказывал все, что запланировал. Выслушав меня, брат какое-то время молчал, а потом спрашивал:

– Когда же ты спишь?

– Когда получится. – Как ни странно, я гордился этим, словно какой-то достойной восхищения способностью.

– Ну и зря. Необходимо больше спать и уделять время себе, иначе с ума сойдешь. Ты что, до сих пор не знаешь, как важно соблюдать во всем баланс? Основа жизни в равновесии, а твоя жизнь дала серьезный крен.

– Все нормально, – возражал я.

– Судя по голосу, ты устал.

– Просто занят. Все хорошо, правда. А как ты поживаешь?

– Живу, как живется. Просыпаюсь, когда захочу, не торопясь читаю газеты. Немного тренируюсь, в полдень принимаю душ, а потом обдумываю, что еще сделать.

– Недурно.

– Ты тоже так можешь. Каждый выбирает сам, как ему жить.

– Не всегда. Иногда мешают обязанности. Конечно, я могу не выполнять их, но тогда плохо будет моей семье.

– Ничего с твоей семьей не случится, не ищи оправдания. Ты спятишь, если не изменишь образ жизни.

Я так не думал, однако знал, что спорить с братом бессмысленно.

– Ходишь в церковь?

– Нет.

– Как это воспринимает Кристина?

– Как всегда. Дуется.

– Может, тебе стоит ходить в церковь хотя бы ради нее?

– Ник, в церковь ходят ради себя. Нельзя ходить в церковь ради другого человека.

– Ну так и ходи ради себя.

– Сейчас я не хочу. Ничего не имею против церкви, но я ощущаю себя лицемером, когда сижу на проповедях.

– Ты можешь в это время молиться.

– Я пытался молиться. Я молился за Дану каждый день, а она все равно умерла. Молитвы ничего не дают.

Разговор заходил в тупик, и мы какое-то время молчали.

– Как поживает Райан? – кашлянув, спрашивал Мика.

* * *

В начале августа предостережения брата начали сбываться.

Многомесячный трехчасовой сон изнурил меня, и что-то во мне надломилось. Случилось это внезапно. Я проснулся с ощущением ранее не испытанного чувства мучительного беспокойства. Я не мог сосредоточиться и вдруг заплакал – впервые со дня смерти сестры. Я плакал и плакал, и никак не мог успокоиться. Жена, к этому времени на тридцать пятой неделе беременности, обняла меня и усадила на стул.

– Тебе нужно отдохнуть. Поживи в домике у моря пару дней. Со мной ничего не случится.

– Да… хорошо… только возьму кое-что…

Кэт положила руку на мой компьютер.

– Не смей. Я хочу, чтобы ты расслабился. Побольше гуляй у моря, выспись. Несколько дней ничего не делай.

В первую ночь я проспал семнадцать часов. Проснувшись, немного почитал, потом спал еще девять часов.

Через пару дней мне позвонил брат.

– Слышал о твоем срыве. Я же говорил, что этим все кончится.

– Ты был прав.

– Как ты себя сейчас чувствуешь?

– Лучше. Наверное, я действительно устал и нуждался во сне.

– Тебе надо сбавить темп.

– До твоего уровня?

– Эй, не у меня случился нервный срыв, а у тебя. Я-то как раз уже готов снова работать. Я начинаю свое дело.

– Какое?

– То же самое. Делать мебель.

– Молодец.

– Мне занятие по душе, да и Кристина беременна, деньги не помешают. Кроме того, я заскучал. Все мои друзья вкалывают, ни у кого нет времени на развлечения.

– Подумать только! – Я невольно засмеялся.

* * *

Осенью 2001 года, невзирая на полученный урок, я вновь погрузился в работу. Если уж на то пошло, я стал даже более занятым, чем раньше.

Саванна и Лекси родились двадцать четвертого августа. Лекси получила второе имя «Даниэль» – в честь моей сестры. Пока жена ухаживала за близнецами и приходила в себя после родов, я заботился об остальных детях и пытался дописать роман. Через месяц я уже ездил по стране, представляя «Крутой поворот». Жена ухитрялась управляться и с близнецами, и с тремя сыновьями, и с домашними обязанностями.

Но не все было так просто. Все всегда не просто.

Лекси родилась с маленькой гемангиомой под подбородком. Сначала опухоль была размером с ластик на кончике карандаша, однако ко времени, когда я поехал в книжное турне, разрослась до размеров луковицы, и лиловый нарост почти полностью скрывал маленький подбородок дочери.

Пока я был в поездке, гемангиома прорвалась. Мы с Кэт разговаривали по телефону, когда она вдруг закричала:

– У Лекси из подбородка льется кровь!

И вот в возрасте семи недель Лекси прооперировали. А я тем вечером подписывал книги восьмистам читателям – и сам себя ненавидел за то, что не могу быть с семьей.

Однако я по-прежнему работал как одержимый. Еще в городе Джексон штата Миссисипи я довел до конца черновик «Ангела-хранителя», а по возвращении домой написал сценарий фильма по этому роману и составил для веб-сайта текст, в котором было больше слов, чем в моем первом романе. В свободное время я работал над пилотной серией фильма для «Си-би-эс», основанной на моем романе «Спасение» – я согласился выступить исполнительным продюсером, если фильм будет иметь успех.

В конце декабря издательство попросило переработать «Ангела-хранителя» – полностью переписать вторую половину книги. На горизонте маячил дедлайн, я должен был предоставить какой-нибудь роман, чтобы его издали осенью, – и я сел за «Ночи в Роданте». Я собирался предложить его вместо «Ангела-хранителя», который будет напечатан весной 2003 года. Хотя время поджимало – «Ночи в Роданте» следовало завершить к апрелю, потому что в этом году требовалось написать еще один, третий роман, сразу же после «Ангела-хранителя», чтобы к осени 2003 его могли издать под названием «Свадьба».

Иными словами, 2002 год грозил стать еще более напряженным и занятым. У меня были жена и пять детей – каждый из которых нуждался в моем внимании, – а работать приходилось еще усерднее и быстрее.

Я трудился изо всех сил и просто не знал, как остановиться. Жизнь превратилась в борьбу; даже захоти я что-нибудь изменить, вряд ли я понял бы, как это сделать. Однако даже тогда я подсознательно знал, что мне нужно уравновесить свою жизнь, и помочь в этом сможет только Мика.

И словно в ответ на мои молитвы на почту пришел тот рекламный буклет.

Эпилог

15 февраля, суббота,

дорога домой

В последнюю ночь в Тромсё у нас состоялся прощальный ужин. Вечерело, вылетать предстояло рано утром, а из-за двухчасового ожидания в Лондоне наш путь домой должен был занять почти пятнадцать часов.

Атмосфера на борту самолета царила разнообразная: от оживленной до спокойной. Люди бродили по проходу, обменивались телефонными номерами и адресами электронной почты. Мы с Микой тоже попрощались с новообретенными друзьями: как только мы приземлимся и пройдем таможню, все разойдутся в разных направлениях и разлетятся по домам.

Мика задремал, а я смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу облака.

Я испытывал смешанные чувства – немного грустил от того, что наше путешествие подошло к концу, и в то же время с волнением предвкушал встречу с женой и детьми. Мы с Кэт полюбили друг друга в третью неделю марта 1988 года, и с течением лет моя любовь к ней все больше крепла. Да и как могло быть иначе? Когда жизнь нанесла мне первый удар, мы были женаты всего шесть недель, и Кэт поддерживала меня те первые ужасные ночи, когда боль от утраты кажется нестерпимой. С тех пор она не переставала меня поддерживать. Как бы тяжело мне ни приходилось, я в общем и целом считаю себя счастливчиком. И доказательством тому моя жена и дети. Даже сейчас в молитве перед сном я благодарю Бога за Его дары.

В душе я, наверное, такой же оптимист, как и моя мама. Да, этот самый оптимист иногда слишком много беспокоится и слишком усердно работает, но все равно не перестает радоваться жизни. Когда я печалюсь об утрате родителей и сестры, я смотрю на своих детей и вижу в них себя в детстве. В родительской семье было пять человек – трое мужчин и две женщины. Моих детей тоже пятеро, и я осознал, что если эхо голосов моей семьи со временем затихнет, то их заменят взволнованные звуки счастливого детства. Как говорится, круговорот жизни продолжается.

Я хорошо усвоил уроки, которые преподали мне папа и мама. Я теснее общаюсь с детьми, – хотя нередко ловлю себя на том, что говорю или поступаю так же, как мои родители. Например, с работы мама приходила всегда с улыбкой, и я стараюсь тоже улыбаться, когда заканчиваю работать над книгой по вечерам. Отец всегда внимательно выслушивал меня, когда я обращался к нему с каким-нибудь вопросом, и помогал мне найти решение проблемы самостоятельно. Я стараюсь так же поступать со своими детьми. По вечерам, когда я укладываю детей спать, я прошу их назвать три хороших поступка, которые для них совершили сегодня братья и сестры. Я надеюсь, что это поможет им сблизиться так же, как сблизились Мика, Дана и я. И очень часто я говорю им «Дело твое, но…». Или «Никто не обещал справедливой жизни» и «Мы хотим одно, а получаем другое». Тогда я отворачиваюсь и улыбаюсь при мысли о том, что сказали бы мои родители, услышав такие слова от меня.

О Дане думать нелегко. Ее смерть выбила меня из колеи; потребовались годы, чтобы прийти в себя. Она была слишком молода, слишком близка мне, чтобы я смирился с утратой. Однако сестра преподала мне хороший урок. Она единственная из семьи не позволяла болезни сломить себя. Она жила полной жизнью, невзирая на страхи, она смеялась и улыбалась до самой кончины. Сильный человек…

– О чем думаешь? – Мика потянулся спросонья.

– Обо всем. О путешествии. О нашей семье. О Кэт и детях.

– О работе тоже?

– Нет. – Я покачал головой.

– Снова впряжешься в работу?

– Вряд ли. Сначала мне нужно провести время с семьей.

Мика пихнул меня локтем.

– Похоже, тебе полегчало. Выглядишь лучше и уже не такой угрюмый, как в начале путешествия. Ты… расслабленный.

– Так и есть. А ты? Тебе стало легче?

– Легче? У меня не было проблем.

Я фыркнул.

– Хорошо быть тобой.

– Еще как. Кристине повезло, что рядом с ней такой, как я.

Я рассмеялся.

– Так что у тебя на повестке дня после возвращения?

– Ничего особенного. Увидеть жену и детей. – Мика пожал плечами и глубоко вздохнул. – Завтра Кристина наверняка захочет пойти в церковь, так что мне тоже придется идти.

Я удивленно выгнул бровь, но промолчал.

– Что? – спросил брат.

Я покачал головой, не в силах скрыть ухмылку.

– Ничего.

– Знаешь, я иду в церковь не из-за того, что узнал во время путешествия, или из-за твоих слов. Ты не такой уж мудрый, братишка, не воображай.

– Конечно-конечно.

– Я серьезно.

– Разумеется.

– И не смотри на меня так.

– Как?

– С таким выражением лица. Я вообще-то не полностью перестал ходить в церковь; время от времени я ее посещаю. Я пойду в церковь из-за того, что детям полезно будет меня там увидеть. Пусть получат урок: каждый из нас – часть Божьего плана. Как нам внушала мама.

Я хмыкнул и кивнул, не переставая улыбаться.

– Ты ухмыляешься!

– Знаю, – самодовольно ответил я.

* * *

Меня и брата часто спрашивают, как нам удается жить – и вполне неплохо – после подобных трагедий. У меня есть лишь один ответ: ни Мика, ни я никогда не задумывались об альтернативе. Нас учили выживать, преодолевать трудности и следовать за мечтой.

Мы добились многого, потому что должны были добиться. Потому что хотели этого. У нас есть семьи, которые нуждаются в нас, и мы не можем их подвести. А еще мы с Микой выжили и преуспели потому, что мы есть друг у друга. Я нуждался в поддержке брата, он – в моей поддержке. Мика следовал за мечтой, потому что это делал я, и наоборот. Нам некогда было беспокоиться друг о друге, в нашей жизни и без того хватало событий.

Мы не смогли избежать ударов судьбы. Да и кому это удается? Смерть сестры – и вся череда смертей – стала для нас серьезным потрясением. Даже сейчас наша радость от достигнутой цели или преодоленной трудности омрачается пониманием, что наша семья не сможет разделить с нами эту радость. Осознание, что наши дети никогда не узнают своих бабушку, дедушку и тетю, разбивает нам сердце.

Однако у нас есть мы. Меня спрашивают, почему мы с братом так близки. Ответ прост – так должно быть. Нас сблизила не утрата семьи, мы всегда были близки, с самого детства. Мы постоянно общаемся не из чувства долга, а потому что хотим этого. Мы с братом с детства не ссоримся, даже не спорим. Моя жена и брат – мои лучшие друзья. И если спросить об этом его, он ответит так же.

Может, наши родители были слегка сумасшедшими, но их поступки принесли благие плоды.

* * *

Мы приземлились в вашингтонском аэропорту имени Даллеса и направились на таможенный досмотр. Вскоре мы с Микой, как и остальные наши спутники, поедем в разные стороны. Мы прошли через терминал, лавируя в толпе, пока не достигли места, где нашим дорогам предстояло разойтись.

На прощанье мы пристально посмотрели друг на друга. Мне вдруг подумалось, что я могу больше никогда не увидеть брата. Мысль печальная, однако так может случиться – мы с ним уже трижды прощались навек с нашими близкими. Я всегда думаю об этом, когда расстаюсь с Микой.

– Я прекрасно провел время, – сказал я. – Как ты и обещал, фантастическое получилось путешествие.

– Самое лучшее путешествие. – Брат поставил чемодан и улыбнулся. – Я позвоню тебе, когда вернусь домой.

– Отлично.

Он распахнул объятья, и я шагнул в них. На долгий миг мы замерли, обнимая друг друга и не обращая внимания на огибающих нас людей.

– Я люблю тебя, братишка, – шепнул Мика.

– Я тоже тебя люблю, Мика.

* * *

Три недели с моим братом

Николас Спаркс с братом Микой


Три недели с моим братом

Николас Спаркс с семьей


Три недели с моим братом

Николас и Мика в аэропорту Гватемалы – начало путешествия


Три недели с моим братом

Мачу-Пикчу, Перу


Три недели с моим братом

Остров Пасхи, Чили


Три недели с моим братом

Николас с родителями


Три недели с моим братом

Николас и Мика на стадионе, во время совместных занятий бегом


Три недели с моим братом

Николас, Мика и Дана


Три недели с моим братом

Пномпень, Камбоджа


Три недели с моим братом

Амбер-Форт, Индия


1

1 фунт равен 453 грамм. Мика весил примерно 6 килограмм. – Зд. и далее примеч. пер., если не указано иное.

2

«Беспорядки в Уоттсе» начались 11 августа 1965 года в пригороде Уоттса при попытке белого полицейского арестовать чернокожего водителя, за которого потом вступились его друзья.

3

Отсылка к этническому составу штата Айова: там более 90 % населения – белые.

4

Поллианна – героиня одноименного романа американской писательницы Э. Портер, опубликованного в 1913 г.

5

Энн Лендерс – псевдоним авторов (сначала Рут Кроули, а после ее смерти Эстер Ледерер) популярной газетной колонки «Спроси Энн Лендерс» (1955–2002), дававших жизненные и бытовые советы.

6

Лига американского футбола для мальчиков 7–11 лет. Названа в честь тренера Г. Уорнера.

7

Положительная и порочная ипостаси главного героя фантастического романа Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекилла и мистера Хайда».

8

Гринч – главный персонаж книги и фильма «Гринч – похититель Рождества», ненавидящий Рождество.

9

Условная линия на поверхности земного шара, проходящая от полюса до полюса примерно по 180-му меридиану, по разные стороны которой время отличается на сутки.

10

1 ярд равен 91,44 см.

11

«Рамаяна», «Махабхарата», «Бхагавад-Гита» – древнееиндийские эпосы.

12

Девараджа – богоугодный правитель (инд.).

13

Чамы – народность, живущая в Юго-Восточной Азии.

14

Воплощение бесконечного страдания всех будд.

15

Махаяна (инд. «великая колесница») – путь к просветлению ради блага других людей. Целью верующего в махаяне является достижение состояния Бодхисаттвы (просветленного человека), чтобы помогать другим людям в избавлении от страданий.

16

Теравада («учение старейшин») – путь к личному просвещению, открытый лишь для монахов.

17

Вера в существование души и духов, а также одушевленность всей природы.

18

Духи-хранители местности в кхмерской мифологии.


на главную | моя полка | | Три недели с моим братом |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу