Книга: Элеанор Олифант в полном порядке



Элеанор Олифант в полном порядке

Гейл Ханимен

Элеанор Олифант в полном порядке

Gail Honeyman

ELEANOR OLIPHANT IS COMPLETELY FINE


© Gail Honeyman, 2017

© Липка В., перевод, 2017

© ООО «Издательство АСТ», 2018

Cover illustration © Gett y Images

* * *

Посвящается моей семье

…Одиночество характеризуется ярко выраженным стремлением человека побыстрее положить ему конец; этого нельзя достичь просто за счет силы воли или более частых появлений в людных местах, но только с помощью установления тесных межличностных связей. Это гораздо легче сказать, чем сделать, особенно тем, чье одиночество возникло из-за потери, или изгнания, или предубеждения, тем, у кого есть причина бояться или не доверять всему, что касается общества других.

…Чем более одиноким становится человек, тем сложнее ему ориентироваться в социальных потоках. Одиночество обволакивает его, будто плесень или мех, предотвращая любые контакты, как бы сильно человек их ни желал. Одиночество разрастается вглубь, вширь и стремится жить вечно. Стоит ему укрепиться, как избавиться от него становится очень нелегко.

Оливия Лэнг «Одинокий город»

Хорошие Времена

1

Когда окружающие – например, водители такси или дантисты – спрашивают меня, чем я зарабатываю на жизнь, я отвечаю, что работаю в офисе. За девять лет никто еще не поинтересовался, в каком именно – или в чем конкретно заключается моя работа. Я не могу понять: то ли я для них выгляжу как типичный офисный сотрудник, то ли, услышав фразу «работаю в офисе», они додумывают все остальное: кто-то размножает документ на ксероксе, кто-то стучит по клавиатуре. Я не жалуюсь. Я довольна, что мне не нужно пускаться в захватывающие хитросплетения объяснений, приемлемых для них. Когда я только начала работать в этом месте, в ответ на расспросы я говорила, что работаю в компании, занимающейся графическим дизайном. Но тогда меня принимали за творческую личность. Было немного утомительно смотреть, как вытягивались лица собеседников, когда я объясняла, что выполняю лишь второстепенные функции и никогда не пользуюсь ни остро заточенными карандашами, ни крутым программным обеспечением.

Сейчас мне почти тридцать, я работаю здесь с двадцати одного года. Боб, владелец фирмы, взял меня вскоре после ее открытия. Думаю, из жалости. Я получила диплом по классической филологии, у меня не было опыта работы, а на собеседование я явилась с синяком под глазом, парой выбитых зубов и сломанной рукой. Вполне возможно, Боб уже тогда предвидел, что я всегда буду довольствоваться плохо оплачиваемой должностью, никогда не претендуя ни на что большее и не доставляя ему хлопот по поиску замены. Возможно, он смог предугадать, что я никогда не возьму отпуск, чтобы провести медовый месяц, и не уйду в декрет. Не знаю.


У нас в офисе определенно двухуровневая система: творческие личности – кинозвезды, все остальные – массовка. Чтобы сказать, кто к какой категории относится, достаточно одного взгляда. На самом деле, в значительной степени это определяется зарплатой. Операционному отделу платят жалкие гроши, поэтому мы не можем позволить себе ни модных стрижек, ни задротских очков. Одежда, музыка, гаджеты – наши дизайнеры до жути хотят, чтобы их считали свободомыслящими уникумами с неповторимыми идеями, но при этом все они строго придерживаются одного стиля. Меня графический дизайн не интересует. Я занята в финансовом секторе и могла бы выписать счет-фактуру на что угодно: оружие, флунитразепам или кокосы.

С понедельника по пятницу я приезжаю на работу в половине девятого утра. Час трачу на ланч. Раньше я сама делала себе сэндвичи, но у меня дома продукты всегда портились до того, как я успевала их доесть, поэтому сейчас я беру что-нибудь на главной улице. В пятницу, в ознаменование удачного завершения рабочей недели, в обед я всегда устраиваю поход в «Маркс и Спенсер». Потом усаживаюсь в комнате отдыха с сэндвичем в руке, прочитываю газету от корки до корки и принимаюсь за кроссворды. Я покупаю «Дэйли Телеграф» – не потому, что она мне так уж нравится, а потому что в ней они лучше всего. Ни с кем не разговариваю: пока я успеваю купить бизнес-ланч, дочитать газету и разгадать оба кроссворда, перерыв подходит к концу. Я возвращаюсь за свой стол и работаю до половины шестого. Поездка домой на автобусе занимает полчаса.

Слушая «Арчеров»[1], готовлю ужин и съедаю его. Обычно это спагетти с соусом песто и салат – одна сковородка и одна тарелка. Мое детство было наполнено кулинарными противоречиями: в течение многих лет меня кормили то выловленными вручную морскими гребешками, то полуфабрикатом из трески.

После долгих размышлений о политических и социологических аспектах питания, я пришла к выводу, что еда меня совершенно не интересует. Я отдаю предпочтение дешевому корму, который можно легко и быстро добыть и приготовить, при этом обеспечивая организм всеми необходимыми для поддержания жизни нутриентами.

Вымыв посуду, я читаю книгу или смотрю телевизор, если там показывают какую-то передачу, которую в этот день порекомендовал «Телеграф». Обычно (ладно, всегда) разговариваю с мамочкой вечером по средам в течение пятнадцати минут или около того. Ближе к десяти ложусь в постель, полчаса читаю и выключаю свет. Засыпаю, как правило, без проблем.

По пятницам после работы я не сразу иду на автобусную остановку, а сначала направляюсь в супермаркет «Теско» за углом и покупаю пиццу «Маргарита», немного «Кьянти» и две большие бутылки водки «Глен’з». Когда прихожу домой, съедаю пиццу и выпиваю вино. Потом добавляю немного водки. В пятницу мне много не надо, лишь каких-то пару глотков. Обычно в три часа ночи я просыпаюсь на диване и бреду в кровать. Оставшуюся водку выпиваю в течение выходных, растягивая на два дня так, чтобы не быть ни пьяной, ни трезвой. Время до понедельника тянется долго.

По телефону мне звонят редко – от его звука я подпрыгиваю, – чаще всего только для того, чтобы поинтересоваться, не всучили ли мне по ошибке страховку по выплате кредитов. Я шепчу им: «Я знаю, где вы живете», – и очень, очень аккуратно кладу трубку. Если не считать всякого рода работников, в последний год в моей квартире не было никого – я очень неохотно пускаю других представителей рода человеческого на порог, разве что им нужно снять показания счетчика. Думаете, так быть не может, да? И все же это правда. Я же ведь существую, не так ли? Хотя порой мне действительно кажется, будто меня нет, будто я лишь плод собственного воображения. Временами связь с землей ощущается настолько слабо, что нити, соединяющие меня с этой планетой, становятся тонкими, как паутина. Мощный порыв ветра мог бы сорвать меня, я взмыла бы в воздух и улетела, словно былинка одуванчика.

С понедельника по пятницу эти узы немного крепчают. В офис без конца звонят клиенты, чтобы обсудить очередной кредитный лимит, и присылают электронные письма с подробностями контрактов и смет. Если я не приду, коллеги – Джейни, Лоретта, Бернадетта и Билли – сразу это заметят. Через несколько дней (я часто задавалась вопросом, через сколько именно) они забеспокоятся, почему я не позвонила и не сообщила, что заболела (это на меня непохоже), а потом откопают в базе данных сотрудников мой домашний адрес. Думаю, в конечном итоге они обратятся в полицию, правда? И что же, полицейские выломают входную дверь? Обнаружат меня и прикроют лица, задыхаясь от вони? В офисе это даст пищу для разговоров. Они меня ненавидят, но моей смерти все же не желают. Я, по крайней мере, думаю так.


Вчера я ходила к врачу. Кажется, что с тех пор прошла целая вечность. На этот раз мне достался доктор помоложе – бледный и рыжеволосый малый, – чем я была весьма довольна. Чем они моложе, тем свежее их знания и навыки, и это всегда преимущество. Ненавижу попадать к доктору Уилсон. Ей около шестидесяти, и мне трудно себе представить, что она что-то знает о новых лекарствах и открытиях в медицине. Она и с компьютером-то с трудом управляется.

Доктор, как они обычно это делают, разговаривал со мной, но при этом смотрел на экран, читая историю болезни и все яростнее тыча в клавишу ввода по мере продвижения вперед.

– Чем могу быть полезен, мисс Олифант?

– У меня болит спина, доктор, – сказала я, – я очень мучаюсь.

Он по-прежнему на меня не смотрел.

– Как давно у вас боли?

– Пару недель.

Он кивнул.

– Я думаю, я знаю, в чем причина, – сказала я, – но мне хотелось бы услышать ваше мнение.

Он наконец перестал читать и скользнул по мне взглядом.

– Что же, по-вашему, вызывает у вас боли в спине, мисс Олифант?

– Думаю, доктор, это груди, – сказала я.

– Груди?

– Ну да, – продолжала я, – понимаете, я взвесила их, и они потянули на три килограмма – конечно, не каждая по отдельности, а вместе! – я засмеялась.

Он смотрел на меня в упор и не смеялся.

– Вес немалый, чтобы постоянно его на себе таскать, правда? – сказала я. – Подумайте сами: если вам к груди привязать три килограмма лишней плоти и заставить их на себе носить, ваша спина тоже заболит, разве нет?

Все так же неподвижно глядя на меня, он откашлялся.

– А как… как вы…?

– Кухонные весы, – сказала я, понимающе кивнув, – просто положила на чашу. Я не стала взвешивать обе, сделав допущение, что они приблизительно одной массы. Я понимаю, это не совсем научный подход, но…

– Я выпишу вам еще болеутоляющего, мисс Олифант, – перебил он и склонился над клавиатурой.

– Но на этот раз посильнее, – твердо сказала я, – и побольше. Раньше от меня пытались отделаться крохотными дозами аспирина. Но теперь у меня в запасе должно быть высокоэффективное средство. Не могла бы я вас заодно попросить выписать препарат от экземы? У меня такое ощущение, что в моменты стресса или радостного возбуждения она значительно обостряется.

Мою вежливую просьбу он даже не удостоил ответом и лишь кивнул. Мы хранили молчание, пока принтер выплевывал рецепты и предписания, которые затем врач протянул мне. Он опять уткнулся в экран и забарабанил по клавишам. Повисла неловкая пауза. Да, его социальные навыки удручающе непрофессиональны, особенно для такой работы, где приходится иметь дело с людьми.

– Ну что же, до свидания, доктор, – сказала я, – огромное спасибо, что уделили мне время.

Мой подчеркнуто вежливый тон явно не произвел на него впечатления. Он неподвижно застыл, углубившись в свои записи. Что делать, у молодых врачей тоже есть недостаток: неумение разговаривать с пациентами.


Это было вчера утром, в другой жизни. А сегодня, в нынешней, автобус на приличной скорости нес меня в офис. Шел дождь, окружающие, съежившись в своих пальто, выглядели несчастными, от их несвежего утреннего дыхания запотевали окна. Жизнь искрилась мне навстречу каплями дождя на стекле, ласково мерцая над спертой духотой промокших ног и сырой одежды.

Я всегда гордилась, что справляюсь в этой жизни одна. Я одинокий боец – я Элеанор Олифант. Мне больше никто не нужен, в моей жизни нет зияющей бреши, и все фрагменты моего пазла на месте. Я вещь в себе. Вот что я себе всегда говорила, во всех ситуациях.

Однако вчера вечером я встретила любовь всей своей жизни. Как только он вышел на сцену, все сразу стало ясно. Он был в удивительно стильной шляпе, но привлекла меня совсем не она. Нет, я не настолько поверхностна. На нем был костюм-тройка, и нижняя пуговица жилета была расстегнута. Настоящий джентльмен всегда оставляет нижнюю пуговицу жилета расстегнутой, говорила мамочка. Это одна из вещей, на которые нужно обращать внимание, они выделяют элегантного, утонченного мужчину соответствующей классовой принадлежности и социального статуса. Его красивое лицо, его голос… наконец передо мной стоял мужчина, которого не без уверенности можно было описать как «подходящий вариант».

Мамочка будет в восторге.



2

В офисе витал дух пятничного веселья. Все, будто сговорившись, делали вид, что выходные почему-то будут замечательными и что на следующей неделе на работе все будет по-другому, лучше. Время их ничему не учит. Вот для меня все действительно изменилось. Я спала плохо, но, несмотря на это, чувствовала себя хорошо, еще лучше, замечательно. Говорят, что когда встречаешь «того самого», то просто знаешь – это Он. Так оно все и было, вплоть до того, что по велению судьбы он встретился мне в четверг вечером, и теперь меня ждали долгие, заманчивые, многообещающие выходные.

Один из наших дизайнеров сегодня как раз работал последний день, и мы, как обычно, намеревались отметить это событие дешевым вином и дорогим пивом, закусывая их наваленными в глубокие тарелки чипсами. Если повезет, все начнется рано, я смогу показаться и все-таки уйти вовремя. Сегодня мне просто необходимо пройтись по магазинам до их закрытия. Я толкнула перед собой дверь и вздрогнула от холодного воздуха кондиционера, несмотря на то что на мне была моя телогрейка. Билли был в центре внимания. Сам он стоял ко мне спиной, остальные, слишком поглощенные его словами, тоже не заметили, как я вошла.

– Она чокнутая, – сказал он.

– Мы в курсе, что она чокнутая, – сказала Джейни, – никто в этом никогда и не сомневался. Вопрос лишь в том, что она сделала на этот раз.

Билли фыркнул.

– Выиграла билеты и пригласила меня на этот идиотский концерт!

Джейни улыбнулась.

– А, эта ежегодная лотерея говнохалявы от Боба. Первый приз – два билетика, второй – четыре…

– Вот-вот, – вздохнул Билли. – Не четверг, а недоразумение: благотворительная вечеринка в пабе с командой маркетологов нашего крупнейшего клиента в главных ролях, плюс неловкие выходки их друзей и членов семьи. И в довершение всех бед – она!

Все засмеялись. Я не могла не согласиться с его мнением: вечер не был похож на пышный блистательный бал в духе Великого Гэтсби.

– В первой половине выступала одна очень даже неплохая группа – какой-то Джонни и «Первые Пилигримы», – сказал он. – В основном они играли свои песни, но было и несколько каверов на старую классику.

– Я знаю его, это Джонни Ломонд! – воскликнула Бернадетта. – Он учился вместе с моим старшим братом, а когда мама с папой уехали на Тенерифе, явился к нам на вечеринку вместе с другими приятелями из старших классов. Насколько я помню, кончилось все тем, что в ванной засорилась раковина.

Я отвернулась, не желая слушать о его оплошностях в молодости.

– Ну так вот, – продолжал Билли (я давно заметила, что он не любит, когда его перебивают). – Ей просто совершенно не понравилась эта группа. Ее будто заморозили: сидела не шевелясь, не хлопала, вообще ничего не делала. А как только они закончили, заявила, что ей пора домой. Даже не дождалась перерыва. В итоге мне пришлось до конца сидеть там одному, как будто я лузер без друзей.

– Какая досада, лузер, – Лоретта толкнула его в бок, – ты ведь наверняка хотел после вечеринки сводить ее куда-нибудь выпить, а может, потанцевать.

– Очень смешно, Лоретта. Нет, она сорвалась, как комета, – и наверняка устроилась в кровати с чашкой какао и журналом «Женские секреты» еще до того, как концерт закончился.

– Ой, – произнесла Джейни, – я не думаю, что она читает «Женские секреты». Это должно быть что-то гораздо более странное и неожиданное. «Спутник рыболова» или «Дом-фургон».

– «Золотой мустанг», – твердо заявил Билли, – она получает его по подписке.

Все захихикали.

На самом деле, даже я засмеялась.


Минувшим вечером я ничего такого не ожидала, и от этого произошедшее потрясло меня еще больше. Я принадлежу к тем, кто любит все надлежащим образом спланировать, заранее подготовить и организовать. А это возникло из ниоткуда. Мне будто дали пощечину, саданули под дых, обожгли.

Билли я пригласила на концерт главным образом потому, что он в нашем офисе самый младший и в силу возраста, как мне показалось, должен любить музыку. При мне коллеги отпускали в его адрес по этому поводу шуточки, полагая, что я ушла на обед. Я ровным счетом ничего не знала о концерте, ни разу не слышала приглашенных групп и отправилась туда только из чувства долга, потому что выиграла билеты в благотворительную лотерею и знала, что коллеги потом обязательно будут расспрашивать, как все прошло.

Я тянула кисловатое белое вино, теплое и с привкусом пластиковых стаканчиков, в которых подавали напитки в этом заведении. За каких дикарей они нас принимают? Билли проявил настойчивость и заплатил за меня в благодарность за приглашение. Не было никаких сомнений в том, что это не свидание. Сама мысль об этом была нелепой.

Свет погас. Билли не хотел смотреть музыкантов на разогреве, но я проявила твердость. Никогда не знаешь, кто сейчас выйдет на сцену и станет творить, никто не может дать гарантии, что перед тобой не восходящая звезда. Вот в этот момент и появился он. Я не сводила с него глаз. Он был весь свет и тепло. Он сиял. Все, к чему он прикасался, претерпевало изменения. Я выпрямилась на стуле и подалась вперед. Ну наконец-то. Я его нашла.

Теперь, когда судьба приоткрыла завесу над будущим, я была просто обязана узнать о нем больше. Поэтому перед тем как начать борьбу с кошмаром, называемым ежемесячным отчетом, я решила быстро глянуть сайты универсальных магазинов, чтобы посмотреть, сколько может стоить компьютер. Думаю, можно было бы прийти на работу в выходной и воспользоваться одним из офисных, но существовал немалый риск того, что там окажется кто-то еще и поинтересуется, что я делаю. Не то чтобы это запрещено, но моя личная жизнь никого не касается, к тому же мне не хотелось бы объяснять Бобу, как я, работая даже в выходные, так и не разгребла огромную кучу счетов, ждущую своего часа. К тому же дома параллельно можно было бы делать и другие дела, например, приготовить на пробу что-нибудь для нашего первого совместного ужина. Когда-то мамочка говорила мне, что мужчины просто без ума от слоеных пирожков с мясом. Путь к сердцу мужчины, сказала она, лежит через испеченные собственноручно пирожки – слоеное тесто и мясо хорошего качества. Но я в последние годы ничего, кроме макарон, не готовила. Я никогда не пекла пирожки с мясом. Но я не думаю, что это так уж трудно. Это всего лишь тесто и фарш.

Я включила свой компьютер и ввела пароль, но он вдруг завис. Я выключила его и включила опять, однако на этот раз дело даже не дошло до пароля. Досадно. Я отправилась на поиски Лоретты, нашего офис-менеджера. Она чересчур высокого мнения о своих административных способностях, а в свободное время мастерит уродливые украшения и потом продает их всяким идиотам. Я сказала, что у меня сломался компьютер и что связаться с нашим системным администратором Дэнни мне не удалось.

– Дэнни у нас больше не работает, Элеанор, – сказала она, не отрывая от монитора глаз, – вместо него теперь другой парень, Рэймонд Гиббонс? Мы взяли его месяц назад?

Она произнесла это таким тоном, будто я должна была об этом знать. Все так же не глядя на меня, Лоретта написала его полное имя и добавочный телефон на стикере и протянула его мне.

– Большое спасибо, Лоретта, – сказала я, – ты, как всегда, оказала мне огромную услугу.

Она, конечно же, пропустила мои слова мимо ушей.

Я набрала номер, но услышала лишь автоответчик: «Привет, Рэймонд здесь, но его нет. Он как кот Шредингера. Оставьте сообщение после короткого сигнала. Пока!»

Я с отвращением покачала головой, после чего медленно и внятно продиктовала:

«Доброе утро, мистер Гиббонс. Это мисс Олифант из финансового отдела. У меня сломался компьютер, и я была бы чрезвычайно признательна, если бы вы сегодня пришли и посмотрели, нельзя ли его починить. Если вам нужны дополнительные подробности, можете позвонить мне по добавочному пять-три-пять. Заранее вас благодарю».

Я надеялась, что мое лаконичное, предельно ясное сообщение он воспримет в качестве примера для подражания. Я подождала десять минут, наводя на столе порядок, но он все не звонил. Потом еще два часа разбирала бумаги, а по прошествии этого времени, так и не получив от мистера Гиббонса никаких вестей, решила раньше обычного уйти на обед. Мне пришло в голову, что мне следует физически подготовиться к потенциальной встрече с музыкантом и несколько усовершенствовать себя. Но где начать себя переделывать – снаружи или внутри? Я мысленно составила в голове перечень процедур индустрии красоты, через которые придется пройти: волосы (на голове и теле), ногти (на пальцах рук и ног), брови, целлюлит, зубы, шрамы… все это необходимо было привести в порядок, удалить, обновить, улучшить. В итоге я все же решила начать снаружи и постепенно двигаться внутрь – в конце концов, в природе чаще всего происходит именно так. Сбрасывание старой кожи, возрождение. Животные, птицы и насекомые способны навести на очень правильные мысли. Если я сомневаюсь, как следует поступить, я спрашиваю себя: «А что на моем месте сделал бы хорек?» или «А как в подобной ситуации поступила бы саламандра?». И обязательно нахожу верный ответ.

Каждый день по дороге на работу я проходила мимо салона «Джули’з Бьюти Баскет». На мое счастье, сегодня какая-то их клиентка отменила визит и у них для меня нашлось окно. Меня примет Кайла, это займет порядка двадцати минут и обойдется мне в сорок пять фунтов. Сорок пять! Однако, когда Кайла повела меня в один из кабинетов на нижнем уровне, я напомнила себе, что он того стоит. Как и другие сотрудники салона, Кайла была одета в некое подобие белого хирургического халата и белые сабо. Мне эта псевдомедицинская униформа понравилась. Мы вошли в неприятно маленькую комнатку, в которую едва помещались лишь кушетка, стул и небольшой столик.

– Теперь вам надо снять… – сказала она и бросила взгляд на нижнюю половину моего туловища… – э-э-э… брюки, нижнее белье и лечь на кушетку. Хотите, оставайтесь ниже пояса обнаженной, или можете взять вот это.

С этими словами она положила на кушетку небольшой пакет.

– Накроетесь полотенцем, я вернусь через пару минут. Хорошо?

Я кивнула.

Как только за ней закрылась дверь, я освободила ноги от туфель и стащила брюки. А вот нужно ли оставлять носки? Взвесив все за и против, я пришла к выводу, что, видимо, нужно. Я сняла трусы и на мгновение задумалась, куда их девать. Размещать их так же, как и брюки, на стуле, где их кто угодно может увидеть, казалось не совсем верным, поэтому я аккуратно свернула их и сунула в сумку. Чувствуя себя неловко в таком оголенном виде, я взяла с кушетки пакет, открыла и вытряхнула из него содержимое: маленькие черные трусы в стиле, фигурирующем в каталогах «Маркс и Спенсер» как «танга», сшитые из той же фильтровальной бумаги, из какой делают чайные пакетики. Натянув их на себя, я обнаружила, что они слишком узкие и что моя плоть вываливается из них со всех сторон – спереди, сзади и по бокам.

Кушетка оказалась очень высокой. Под ней я обнаружила пластмассовую табуреточку, которой я воспользовалась, чтобы взобраться. Я легла. В изголовье кушетки лежало полотенце, ниже она была покрыта голубой эластичной простыней, какими пользуются и врачи. В ногах было сложено еще одно черное полотенце, которое я натянула на себя, чтобы прикрыться. Черные полотенца внушили мне беспокойство. Какую грязь на них пытались скрыть, выбрав этот цвет? Я уставилась в потолок, сосчитала на нем лампочки, потом посмотрела по сторонам. Тусклое освещение не помешало мне углядеть на бледных стенах царапины. Кайла постучала в дверь и вошла – сама живость и приветливость.

– Ну, и что мы сегодня будем делать? – спросила она.

– Как я уже говорила, восковую эпиляцию в зоне бикини, пожалуйста.

– Да-да, простите, – улыбнулась она, – я имею в виду, какой вариант вас интересует?

Я немного подумала и сказала:

– Может, самый обычный воск… из которого свечи делают?

– Какую форму? – резко спросила она.

Тут она заметила выражение моего лица и стала терпеливо перечислять, загибая пальцы:

– Вы можете выбрать французскую, бразильскую или голливудскую.

Я опять задумалась, без конца прокручивая в голове эти три слова и пользуясь той же методикой, к которой прибегала, решая кроссворды, терпеливо дожидаясь, пока буквы выстроятся в нужном порядке. Французская, бразильская, голливудская… Французская, бразильская, голливудская…

– Голливуд, – наконец решила я, – Голый Вуд, и я тоже голая…

Не обращая внимания на мои игры со словами, она убрала полотенце и протянула:

– Таааак… ну ладно…

Потом подошла к столу, выдвинула ящичек и что-то из него вытащила.

– Еще два фунта за стрижку, – сухо сказала она, надевая одноразовые перчатки.

Машинка зажужжала, я уставилась в потолок. Мне ни капельки было не больно! Закончив, она взяла щетку с густой щетиной и смахнула состриженные волосы на пол. Я почувствовала, что в душе поднимается волна паники. Войдя в комнату, я даже не посмотрела на пол. Неужели она то же самое делала и с другими клиентками? Неужели волосы с их интимной зоны теперь пристанут к подошвам моих носков в горошек? От этой мысли мне стало немного дурно.

– Ну вот, теперь лучше, – сказала она, – теперь я постараюсь сделать все как можно быстрее. Как минимум двенадцать часов после процедуры не применяйте в этом месте ароматические лосьоны, хорошо?

Она встряхнула баночку с воском, которая все это время нагревалась на столе рядом с кушеткой.

– Не волнуйтесь, Кайла, я не особенно увлекаюсь притираниями, – ответила я.

Она вытаращила на меня глаза. Я полагала, что у тех, кто занят в индустрии красоты, навыки общения должны быть развиты получше. У Кайлы с ними было почти так же плохо, как и у моих коллег.

Она отодвинула бумажные трусы и попросила меня туго натянуть кожу. Потом нанесла деревянной лопаточкой воск на мой лобок, вдавила в него полоску ткани, взяла ее за конец и резко дернула, одарив меня вспышкой отчетливой, резкой боли.

– Morituri te salutant[2], – прошептала я, когда глаза защипало от слез.

Так я всегда говорю в подобных ситуациях, и каждый раз эта фраза чрезвычайно меня ободряет. Я уже собиралась сесть, но Кайла мягко толкнула меня обратно на кушетку.

– Боюсь, это только начало, – радостно сказала она.

Боль – это просто. С болью я хорошо знакома. Я удалилась в небольшую белую комнатку в своей голове, комнатку цвета облаков. В ней пахнет хлопком и крольчатами. Воздух здесь пропитан ароматом миндаля, играет чудесная музыка. Сегодня это «Вершина мира» в исполнении «Карпентерз». Этот изумительный голос… сколько же в нем благословения… сколько любви… Прекрасная, счастливая Карен Карпентер.

Кайла продолжала брать и драть. Потом попросила меня развести в стороны колени и соединить пятки.

– Как лягушка? – спросила я, но она проигнорировала меня, занятая работой, и стала отрывать волосы в самом низу.

Никогда бы не подумала, что это возможно. Закончив, Кайла попросила меня лечь нормально, сняла бумажные трусы, намазала на остатки волос горячий воск, вдавила еще одну полоску материи и победоносно ее отодрала.

– Ну вот, – сказала она, снимая перчатки и вытирая тыльной стороной ладони лоб, – так куда лучше!

После чего дала мне небольшое зеркальце, чтобы я могла на себя посмотреть.

– Но теперь там ничего нет! – в ужасе воскликнула я.

– Все правильно, это же «Голливуд», – ответила она, – как вы и просили!

Кулаки мои сжались, я недоверчиво тряхнула головой. Целью моего прихода было приобрести облик нормальной женщины, но уж никак не ребенка.

– Кайла, – сказала я, все еще не веря, что это правда со мной происходит, – тот, кто представляет для меня интерес, самый обычный взрослый мужчина. Он найдет удовольствие в совокуплении с обычной взрослой женщиной. Вы что, намекаете, будто он педофил? Как вы смеете?

Она в ужасе уставилась на меня. Ну все, с меня хватит.

– Пожалуйста, оставьте меня, мне нужно одеться, – сказала я, отворачиваясь к стене.

Когда за ней закрылась дверь, я спустилась с кушетки и натянула брюки, утешая себя мыслью, что к нашей первой интимной встрече волосы обязательно отрастут. Чаевых я не оставила.


К моменту моего возвращения в офис компьютер по-прежнему не работал. Я села, еще раз позвонила системному администратору Рэймонду, но вновь нарвалась на его несуразное сообщение на автоответчике. Я решила подняться наверх и отыскать его; судя по приветствию на голосовой почте, он наверняка принадлежал к тем, кто игнорирует телефонные звонки, просто сидит и ничего не делает. Как раз когда я отодвигала стул от стола, ко мне подошел какой-то мужчина. Он был почти с меня ростом, разве что чуть повыше, на нем были зеленые кроссовки, плохо сидящие джинсы и футболка с мультипликационным псом, разлегшимся на крыше конуры. Картинка туго обтягивала уже заявляющее о себе пивное брюшко. У него были пшеничные волосы, подстриженные коротко в попытке скрыть то обстоятельство, что они уже начали редеть, и такая же светлая, растущая клочьями щетина. Кожа на лице и теле – по крайней мере, доступная взору – была сплошь розовая. В голове всплыло слово: поросенок.



– Э-э-э… Олифант? – спросил он.

– Да, это я, Элеанор Олифант, – ответила я.

Он навис над столом и сказал:

– А я Рэймонд, сисадмин.

Я протянула ему руку, которую он в конце концов пожал, хотя и не очень уверенно. Еще одно свидетельство печального упадка современных нравов. Я подвинулась, давая ему возможность сесть рядом за стол.

– И в чем у нас проблема? – спросил он, вглядываясь в монитор.

Я объяснила.

– Окей! – ответил он и громко застучал по клавиатуре. Я взяла «Телеграф» и сказала, что буду в комнате отдыха: стоять рядом, пока этот Рэймонд чинил компьютер, не было никакого проку.

Сегодняшний кроссворд был составлен «Элгаром», неизменно использовавшим элегантные, красивые ходы. Постукивая кончиком ручки по зубам, я раздумывала о том, что же он мог упрятать на двенадцать по вертикали, но в этот момент, прервав плавное течение моих мыслей, размашистым шагом вошел Рэймонд.

– Кроссворд, да? – сказал он, заглядывая мне через плечо. – Никогда не видел в них смысла. Но я когда угодно готов играть на компе. Call of Duty, например…

Я проигнорировала его бессодержательную болтовню.

– Ну что, починили? – спросила я.

– Ага, – с довольным видом ответил он, – ты подхватила жуткий вирус. Я почистил жесткий диск и перезагрузил файрвол. В идеале тебе бы надо раз в неделю запускать сканирование системы.

Тут, видимо, он заметил мое недоуменное выражение лица.

– Пойдем, я покажу.

Мы двинулись по коридору. Пол под его отвратительными кроссовками противно скрипел. Он кашлянул и спросил:

– Так, значит, Элеанор… давно ты тут работаешь?

– Да, – ответила я, прибавляя шагу.

Он не отставал, но дыхания ему явно не хватало.

– Здорово, – он откашлялся, – а вот я пришел только пару недель назад. Раньше работал в «Сандерсонз». Это в центре. Слышала о них?

– Нет, – ответила я.

Когда мы подошли к моему столу, я села, а Рэймонд навис надо мной. От него пахло какой-то едой и немного сигаретами. Неприятная смесь. Он говорил, что надо делать, а я выполняла его инструкции, пытаясь сохранить все в памяти. К тому моменту, когда он закончил, я полностью исчерпала отведенный мне на этот день лимит интереса к техническим проблемам.

– Спасибо вам за помощь, Рэймонд, – сказала я с подчеркнутой вежливостью.

Он встал и махнул на прощание рукой. Я даже не думала, что на свете существуют мужчины, чья выправка столь далека от военной.

– Нет проблем, Элеанор. Увидимся!

«А вот это вряд ли», – подумала я, открывая таблицу с ежемесячным списком просроченных счетов.

Он ушел странной, танцующей походкой, неуклюже пружиня на ногах. Я давно заметила – так ходит много невзрачных мужчин, и никакие кроссовки здесь помочь не в состоянии.

Минувшим вечером на ногах моего певца были прекрасные кожаные броги. Он стоял у края сцены – высокий, элегантный, изящный. Трудно было поверить, что они с Рэймондом принадлежат к одному виду.

Я заерзала на стуле. Внизу пульсировала боль и начинался зуд. Наверное, все-таки нужно было надеть обратно трусы.


Прощальная вечеринка действительно началась в половине пятого. Когда Боб закончил свою речь, я усиленно захлопала в ладоши и воскликнула: «Именно! Именно! Браво!» – чтобы все обратили на меня внимание. Без одной минуты пять я уже вышла из офиса и быстрым шагом – насколько позволяло жжение лишенного волос эпидермиса – направилась в торговый центр. В четверть шестого, слава богу, я уже была на месте. «Синица в руке», – думала я, поскольку задача передо мной стояла крайне важная. Я направилась в первый попавшийся торговый центр и поднялась прямо в отдел бытовой электроники.

Там пялился на бесконечные ряды телевизоров с огромными экранами молодой человек в серой рубашке и ярком галстуке. Я подошла к нему и сообщила, что хочу приобрести компьютер. Это его как будто напугало.

– Десктоп, ноутбук, планшет, – нараспев протянул он.

Я понятия не имела, что он имеет в виду.

– У меня никогда не было компьютера, Лиам, – объяснила я, прочитав на бейджике его имя. – Я очень неопытный потребитель всякого рода техники.

Он судорожно дернул воротник рубашки, будто пытаясь освободить из оков свой непомерный кадык. Чем-то он напоминал то ли антилопу, то ли газель, словом, какое-то скучное бежевое животное с большими круглыми глазами по бокам головы. Животное, которое в конце концов всегда съедает леопард.

Начало было тяжелым.

– В каких целях вы собираетесь его использовать? – спросил он, не глядя на меня.

– Это абсолютно не ваше дело! – ответила я, оскорбленная до глубины души.

У него был такой вид, будто он вот-вот заплачет, и мне стало неловко. Парень просто еще очень молод. Я прикоснулась к его плечу, хотя вообще-то ненавижу это делать:

– Боюсь, я немного нервничаю… видите ли, мне в обязательном порядке необходимо выйти в Сеть в эти выходные.

Его перепуганное выражение никуда не девалось.

– Лиам, – медленно произнесла я, – мне всего лишь нужно приобрести компьютерное оборудование, которое я смогу использовать в располагающей обстановке моего частного жилища с целью выполнить некоторые интернет-исследования. Возможно, время от времени я буду отправлять электронные письма. И это все. У вас для меня есть что-нибудь подходящее?

Парень воздел к небу взор и глубоко задумался.

– Может, ноутбук с мобильным Интернетом? – сказал он.

Боже мой, ну зачем он меня спрашивает? Я кивнула и протянула ему мою кредитную карту.

Испытывая легкое головокружение от потраченной суммы, я вернулась к себе и обнаружила, что дома нет еды. В пятницу мне полагалось есть пиццу «Маргарита», но сегодня, впервые за всю мою жизнь, привычный порядок был нарушен. Я вспомнила, что в отсеке для кухонных полотенец лежит рекламная листовка, которую сунули в почтовый ящик некоторое время назад, без труда ее нашла и разгладила. В нижней части были расположены купоны с предложением скидки – к этому времени уже просроченные. Я решила, что цены с тех пор выросли, но предположила, что номер остался неизменным и что они все еще продают пиццу. Впрочем, даже старые цены показались мне просто смешными, и я даже посмеялась над ними. В супермаркете «Теско» пиццу можно купить за четверть этой цены.

Но я решила побаловать себя. Конечно, это была сумасбродная роскошь, но почему бы и нет? «В жизни всегда нужно пробовать что-то новое и раздвигать привычные границы», – напомнила я себе. Мужчина на противоположном конце провода сообщил, что пиццу привезут через пятнадцать минут. Я причесалась, сбросила шлепанцы и вновь надела туфли для работы. Интересно, а как они поступают с черным перцем? Неужели привозят с собой перцемолку? Ведь навряд ли курьер станет молоть перец и посыпать им пиццу прямо на пороге моей квартиры? Я включила чайник, на тот случай, если ему захочется выпить чашечку чая. По телефону они назвали мне стоимость заказа, я взяла деньги, положила их в конверт и написала на нем «Пицца Пронто». Адресом заморачиваться не стала. Подумала, не стоит ли дать немного чаевых, и пожалела, что рядом нет никого, кого бы можно было спросить. К мамочке за советом обращаться точно не стоило – она больше не решает, что ей есть.

Единственным недостатком в доставке пиццы было вино. «Алкоголь не доставляем», – сказал мне мужчина по телефону, причем голос его звучал удивленно. Странно: что может быть естественнее пиццы с вином? Я не представляла, как я теперь успею купить выпивку к пицце. А выпить мне было необходимо. Этот вопрос не давал мне покоя все время, пока я ожидала заказ.

В конечном итоге, вся эта история с доставкой меня крайне разочаровала. Парень просто сунул мне в руки большую коробку, взял конверт и грубо разорвал его прямо передо мной. Потом стал считать монеты и едва слышно процедил: «Твою мать!» В небольшом керамическом блюдце у меня скопилось энное количество пятидесятипенсовых монет, и я подумала, что это прекрасная возможность от них избавиться. Для курьера я добавила одну лишнюю, но благодарности не услышала. Грубиян.

Сама пицца оказалась слишком жирной, а тесто – рыхлым и безвкусным. Я тут же решила больше никогда не заказывать ее на дом, и уж тем более когда буду с моим музыкантом. Если случится так, что нам вдруг захочется пиццы, а до «Теско» будет слишком далеко, у нас останется только два варианта. Первый: сесть в черное такси, отправиться в центр и поужинать в каком-нибудь милом итальянском ресторане. Второй: музыкант просто сам приготовит нам пиццу. Замесит тесто, растягивая и разминая его своими длинными, тонкими пальцами, пока оно не станет таким, как он хочет. Встанет у плиты, потушит помидоры с зеленью и превратит их в густой, наваристый соус, придав ему блеск оливковым маслом.

На нем будут самые старые, потертые и удобные джинсы, плотно обтягивающие стройные бедра, он станет помешивать соус, попутно тихо напевая своим восхитительным голосом и отбивая такт босой ногой. Соединив вместе все компоненты, он бросит сверху артишоки и ломтики фенхеля, поставит в духовку, придет ко мне в комнату, возьмет за руку и поведет на кухню. В центре стола будет стоять ваза с гардениями, огоньки свечей будут мерцать сквозь разноцветное стекло. С протяжным, греющим душу хлопком он медленно откупорит бутылку «Бароло», поставит ее на стол и пододвинет мне стул. Но прежде чем я сяду, он обнимет меня за талию и прижмет к себе с такой силой, что я почувствую, как пульсирует в нем кровь, вдохну сладкий и пряный запах его кожи и медовый аромат его дыхания.


Доев низкого качества пиццу, я бросила на пол коробку и стала прыгать на ней, стараясь смять до такой степени, чтобы она поместилась в мусорную корзину. И вдруг вспомнила о бренди. Мамочка всегда говорила, что бренди хорошо помогает при потрясениях, и несколько лет назад я на всякий случай купила бутылку. Я поставила ее в шкафчик в ванной вместе с остальными предметами чрезвычайной помощи. Я пошла за ней. Она притаилась за бинтами и фиксаторами запястья – целая бутылка «Реми Мартен», полная и даже нераспечатанная. Я отвинтила пробку и сделала глоток. С водкой не сравнить, но все же сойдет.

К ноутбуку я подходила с опаской – мне еще ни разу не доводилось настраивать новый компьютер, но это оказалось проще простого. Трудностей с мобильным Интернетом тоже не возникло. Я поставила ноутбук и бренди на кухонный стол, зашла в «Гугл», вбила в строку его имя, нажала клавишу ввода и закрыла руками лицо. Я подождала несколько секунд и осторожно взглянула сквозь пальцы. Сотни результатов! Поскольку это оказалось так просто, я решила просматривать страницы дозированно – в конце концов, впереди целые выходные и торопиться мне некуда.

Первая ссылка вывела меня на его собственный веб-сайт, полностью забитый фотографиями его и группы. Я прильнула к экрану – настолько близко, что буквально ткнулась в него носом. Нет, я не выдумала его, нисколько не преувеличила масштаб его красоты. Следующая ссылка привела меня на его страницу в «Твиттере». Решив доставить себе удовольствие, я прочла три последних поста, из которых первые два оказались остроумными и колкими, а третий поистине очаровательным. В нем он декларировал профессиональное восхищение каким-то музыкантом. Как он любезен.

Потом пришла очередь его «Инстаграма». Там он выложил почти пятьдесят фотографий. Я наугад щелкнула по одной из них – портрету крупным планом, на котором он выглядел естественным и расслабленным. Он обладал прямым римским носом с классическими пропорциями. Уши тоже были без изъяна – как раз нужного размера, с симметрично расположенными ушными раковинами. Светло-карие глаза. Им так же шел светло-карий цвет, как розе красный, а небу голубой. Их вполне можно было считать эталоном светло-карего.

Снимки на странице тянулись нескончаемыми рядами, поэтому мозг приказал пальцу нажать на клавишу и вернуться в поисковую систему. Я просмотрела остальные сайты, найденные «Гуглом». Там были видеозаписи их выступлений, выложенные на «Ютьюбе». Там были обзоры и статьи. И это только первая страница результатов поиска. Нужно будет непременно прочесть все материалы, которые удастся отыскать, и составить о музыканте точное представление – в конце концов, я многим могу дать фору в поиске информации и решении проблем. Нет-нет, это не хвастовство, а лишь констатация факта. Если ему суждено стать любовью всей моей жизни, то решение как можно больше о нем разузнать – самый что ни на есть здравый подход. Я взяла бутылку бренди, новый блокнот, ручку, позаимствованную в офисе, и перебралась на диван, готовая приступить к составлению плана действий. Бренди одновременно успокаивало и согревало, поэтому я продолжала потягивать его небольшими глотками.

Когда я в четвертом часу утра проснулась, ноутбук с ручкой валялись на полу. В голове медленно всплыло воспоминание о том, как по мере убывания в бутылке бренди я размечталась и совсем позабыла, что собиралась сделать. Ладони с тыльной стороны были изукрашены черным, сплошь испещрены его именем, вписанным в сердечки. На руках не было ни сантиметра чистой кожи. В бутылке еще оставалось пару глотков бренди. Я прикончила его и пошла спать.

3

Почему он? Почему именно сейчас? В понедельник утром, стоя на автобусной остановке, я пыталась в этом разобраться. Это была непростая задачка. Кто, в конце концов, может понять, как работает судьба? Куда более великие умы, чем мой, пытались это сделать, но так и не смогли прийти ни к каким выводам. Вот он был передо мной, подарок богов – красивый, элегантный и талантливый. Одной мне было вполне хорошо, но надо было сделать все для спокойствия и счастья мамочки, чтобы она оставила меня в покое. Бойфренд – а может, даже и муж? – мог бы помочь. И это не потому, что мне кто-то был нужен. Я, как уже говорилось ранее, в полном порядке.

Внимательно проштудировав за выходные все доступные в Интернете фотоданные, я заключила, что в его глазах есть что-то особенно завораживающее. У меня они примерно того же оттенка, хотя даже близко не столь прекрасны, поскольку в них не содержится такой мерцающей медной глубины, как у него. Глядя на эти фотографии, я о ком-то вспомнила, но воспоминание было смутное, неясное, будто лицо, затянутое льдом или скрытое в дыму. Точно такие же глаза, как у меня – на маленьком лице, широко распахнутые, беззащитные и полные слез.

Как глупо, Элеанор. Досадно, что я, пусть даже на короткий миг, позволила себе поддаться сентиментальности. В конце концов, в мире полно людей, у которых такие же светло-карие глаза, – это научно установленный факт. С точки зрения статистики, я неизбежно встречалась с кем-то из них взглядом в самой рутинной жизненной ситуации.

Но меня волновало и нечто другое. Все исследования показывают, что в партнеры мы выбираем себе тех, кто привлекателен примерно так же, как мы сами: как говорили римляне, подобный подобному радуется. Такова норма.

Никаких иллюзий я не питала. В плане внешности он тянул на десять баллов из десяти, в то время как я… даже не знаю, на сколько. Но не на десять, это точно.

Конечно же, я надеялась, что он не ограничится поверхностным впечатлением, заглянет глубже, но при этом понимала, что его профессия требует партнера, который будет выглядеть как минимум презентабельно. В шоу-бизнесе главное – визуальный образ, так что он не может появляться на людях с женщиной, чью наружность простаки сочтут неподходящей. Я прекрасно это осознавала. Чтобы соответствовать ему, мне придется очень постараться.

Он выложил новые фотографии: два портрета в профиль, вид слева и справа. На обеих он выглядел совершенно, оба профиля были абсолютно одинаковы – он объективно, в буквальном смысле, не имел плохих сторон. Разумеется, симметрия – главный критерий красоты. Это еще один пункт, по которому ученые сошлись во мнениях. Интересно, каким должен быть набор генов, чтобы дать такое великолепное потомство? Есть ли у него братья или сестры? Если мы когда-нибудь будем вместе, я, вполне возможно, их увижу. Мои познания о семье и, в частности, о сиблингах весьма ограниченны в силу… несколько нетрадиционного воспитания.

Мне жаль красивых людей. Как только человек обретает красоту, она тут же начинает ускользать, превращаясь в мимолетную иллюзию. Это должно быть нелегко: все время доказывать, что ты и сам чего-то стоишь, надеяться, что окружающие заглянут глубже и полюбят тебя самого, а не твое великолепное тело, сияющие глаза и густые шелковистые волосы.

В большинстве профессий чем старше ты становишься, тем лучше выполняешь свою работу, приобретая уважение в силу своих лет и накопленного опыта. Но если работа связана с внешностью, все происходит с точностью до наоборот. Как же это печально. А еще, наверное, трудно терпеть злобу всех этих жестоких, завистливых, менее привлекательных людей, обиженных на твою красоту. С их стороны это в высшей степени несправедливо. В конце концов, красивые люди не просили делать их такими. Несправедливо не любить людей из-за привлекательности, так же как несправедливо не любить их из-за безобразия.

Меня ничуть не задевает, когда окружающие реагируют на мое лицо, выступающие белые контуры шрама, который тянется через всю правую щеку, начинаясь у виска и заканчиваясь на подбородке. На меня оглядываются, пялятся, обо мне перешептываются. Было утешительно думать, что он все поймет, ведь на него тоже без конца обращают внимание, хотя и совсем по другой причине.


Сегодня я воздержалась от «Телеграфа» в пользу другого материала для чтения и потратила просто неприличную сумму на небольшую подборку женских журналов – хлипких и аляповатых, толстых и блестящих. Каждый из них предлагал свой спектр чудес, простых, но обещающих переменить жизнь к лучшему. Раньше я никогда не приобретала подобные товары, хотя время от времени и листала, дожидаясь своей очереди в каком-нибудь учреждении или в приемной врача.

Я с разочарованием отметила, что нормальных кроссвордов в них нет. Только один предлагал сканворд о жизни звезд мыльных опер, который оскорбил бы даже интеллект семилетнего ребенка. За деньги, потраченные на эту маленькую стопку, можно было бы купить три бутылки вина или литр самой качественной водки. Тем не менее, после тщательных размышлений я все же пришла к выводу, что они представляют собой самый надежный и доступный источник требуемой информации.

Эти журналы расскажут мне, какую одежду и обувь носить и какую сделать стрижку, чтобы выглядеть надлежащим образом. Из них я узнаю, какую косметику необходимо купить и как ее использовать. Таким образом я растворюсь в толпе приемлемости. На меня больше не будут глазеть. Ведь моя конечная цель заключается в том, чтобы мимикрировать под самую обычную женщину.

Мамочка всегда называла меня страшной, уродливой, мерзкой. С самого раннего возраста, даже еще до того, как я приобрела шрамы. Поэтому я была рада, что предстоят перемены. Взволнована. Я – чистый холст.

Вечером, моя поврежденные руки, я посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Вот я, Элеанор Олифант: длинные, прямые каштановые волосы до пояса, бледная кожа, лицо, изрезанное письменами огня. Слишком маленький нос и слишком большие глаза. Уши: ничего особенного. Примерно среднего роста и такого же среднего веса. Я изо всех сил стремлюсь во всем быть средней. Слишком уж часто на меня обращали внимание. Пожалуйста, проходите, здесь нет ничего интересного.

В зеркало, как правило, я гляжусь нечасто. Но шрамы тут абсолютно ни при чем. Дело в тревожащем меня наборе генов, который смотрит на меня оттуда. Я вижу слишком много мамочкиных черт. В своем лице я не могу разглядеть ничего от отца, потому что никогда его не видела, и, насколько мне известно, фотографий его не существует. Мамочка почти никогда о нем не упоминала, а в тех редких случаях, когда все же приходилось, называла не иначе как «донором гамет». После того как я нашла значение этого слова в «Новом кратком Оксфордском словаре английского языка» (от греческого γαμέτης, то есть «муж», – может, это юношеское этимологическое приключение стало той искрой, которая воспламенила во мне любовь к классической филологии?), я в течение многих лет размышляла об этом странном стечении обстоятельств. Даже в столь нежном возрасте мне было понятно, что искусственное зачатие представляет собой антитезу необдуманной, спонтанной, незапланированной беременности, и что принять подобное тщательно взвешенное решение может только серьезная женщина, самоотверженно стремящаяся стать матерью. Опираясь на факты и мой собственный опыт, я просто не могла поверить, что мамочка относилась к их категории, что ей до такой степени хотелось ребенка. И, как выяснилось позже, была права.

В конечном итоге я набралась храбрости и напрямую потребовала рассказать об обстоятельствах моего создания и дать исчерпывающую информацию об этом мифическом доноре сперматозоидов, моем отце. Как и любой другой ребенок на моем месте – а если учесть мои обстоятельства, может, даже больше, – в своем воображении я уже наделила моего отсутствующего родителя определенной внешностью и характером. Мама хохотала до упаду.

– Донор? – переспросила она. – Я что, в самом деле так сказала? Радость моя, это же просто метафора!

Еще одно слово, которое мне потом пришлось смотреть в словаре.

– Я просто хотела пощадить твои чувства. В некотором роде это донорство было… вынужденным, скажем так. У меня в этом деле не было выбора. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Я ответила, что да, но я лукавила.

– А где он живет, мамочка? – спросила я, чувствуя прилив смелости. – Как выглядит, чем занимается?

– Как он выглядел, я не помню, – пренебрежительно ответила она скучающим тоном, – но от него исходил запах амбиций и сыра «Рокфор», если это тебе о чем-то говорит.

Мое лицо, по всей видимости, приняло озадаченное выражение, потому что она нагнулась ко мне и оскалила зубы.

– Подобно этому плесневому сыру, дорогуша, он вонял тухлятиной.

Она на несколько мгновений умолкла и вновь обрела привычное хладнокровие.

– Мне неизвестно, Элеанор, жив он или мертв. Если жив, то наверняка сколотил приличное состояние за счет сомнительных, безнравственных средств. А если мертв – на что я очень надеюсь, – то точно томится в седьмом круге ада и варится в реке из кипящей крови и огня под язвительные смешки кентавров.

В этот момент я поняла, что спрашивать, не осталось ли у нее фотографий, видимо, не стоит.

4

Вечер среды. Мамочкино время. Как бы я ни хотела обратного, ей, в конечном счете, всегда удавалось до меня добраться. Я со вздохом выключила радио, понимая, что теперь придется дожидаться воскресного выпуска, чтобы узнать, удачно ли созрел яблочный сидр Эдди Гранди. Меня пронзила вспышка отчаянного оптимизма. А если бы мне не нужно было с ней говорить? Если бы я заговорила с кем-нибудь еще, с кем угодно?

– Привет? – сказала я.

– Привет, золотце, это я. Какова погодка-то, а?

В том, что мою мать поместили в специальное учреждение, ничего удивительного нет: любой согласится, что с учетом характера совершенного ею преступления это было неизбежно. Но она зашла слишком, чересчур далеко, подражая интонациям и жаргону тех мест, где ее держали в заключении. Я предполагала, что это помогает ей ладить с ее сокамерниками, а возможно, и с персоналом. А может, она просто так развлекалась. Мамочка без труда копирует любой акцент, но она и вообще разносторонне одаренная женщина.

Я приготовилась к этому разговору и была начеку – в общении с ней без этого не обойтись. Она серьезный противник. Вполне возможно, что с моей стороны это было безрассудством, но я все же сделала первый шаг:

– Знаешь, мамочка, после нашего разговора прошла только неделя, но она показалась мне вечностью. У меня была куча работы, и я…

Она перебила меня – на этот раз сама вежливость – и стала говорить таким же нормальным языком, как и я. Этот голос… я помнила его с детских времен. Он и сейчас преследовал меня в кошмарах.

– Я знаю, что ты хочешь мне сказать, дорогуша, – произнесла она. Говорила она торопливо. – Послушай, я не могу долго разговаривать. Расскажи мне, как прошла неделя. Чем ты занималась?

Я рассказала, как ходила на концерт и как мы проводили того дизайнера. Но больше не сообщила ничего. При первых звуках ее голоса я почувствовала, как ко мне подкрадывается знакомый ужас. Мне так хотелось поделиться с ней последними новостями, бросить их к ее ногам, будто охотничий пес изрешеченную дробью птицу, но теперь я никак не могла избавиться от мысли, что она возьмет их и с невероятным спокойствием просто разорвет на куски.

– А, концерт… звучит замечательно. Я всегда была без ума от музыки. Знаешь, время от времени и у нас дают представления: некоторые местные обитательницы иногда исполняют песни в комнате отдыха, если придет настроение. Это действительно… весьма необычно.

Она на миг умолкла, и затем я услышала, как она на кого-то огрызается:

– Отзынь, Джоди. Я перетираю за жизнь со своей дочей и не собираюсь завершать нашу беседу из-за какой-то обоссанной шлюхи вроде тебя! – Повисла пауза. – Нет, а теперь отвали!

Она откашлялась.

– Прости, милая. Она из тех, кого называют торчками: вместе с друзьями с такими же пристрастиями ее поймали за присвоением парфюмерии. Представляешь, они украли «Полуночную жару» от Бейонсе, – мама вновь понизила голос. – Да, дорогуша, здесь собрались отнюдь не гении преступного мира. Думаю, профессор Мориарти пока может спать спокойно.

Она засмеялась хрустальным смехом, похожим на звон бокалов на коктейльной вечеринке, – словно персонаж Фитцджеральда, обменивающийся со своим визави остротами на увитой глициниями террасе. Я попыталась внести свой вклад в разговор:

– Так… как ты там, мамочка?

– Отлично, дорогуша, просто отлично. Я занялась «рукоделием»: несколько леди, славных и преисполненных самых благих намерений, учат меня вышивать подушечки. Мило с их стороны совершенно бесплатно тратить на меня свое время, правда?

Я представила в руках мамочки длинную, острую иглу и почувствовала, как вдоль позвоночника пробежала ледяная волна – сначала вверх, потом вниз.

– Но хватит обо мне, – произнесла она, и ее голос ожесточился, – я хочу послушать тебя. Что ты собираешься делать в выходные? Пойдешь танцевать? Или твой поклонник позвал тебя на свидание?

Сколько яда. Я постаралась держаться как ни в чем не бывало.

– Я провожу исследование для одного проекта, мамочка.

Дыхание ее участилось.

– В самом деле? Что за исследование – о чем-то или о ком-то?

Я не сдержалась. Я все рассказала:

– О ком-то, мамочка.

Она прошептала так тихо, что я едва могла разобрать ее слова:

– Вот оно как, у тебя, значит, что-то намечается, да? Ну давай, рассказывай, я вся внимание.

– Да пока нечего рассказывать, мамочка, – сказала я, бросив взгляд на часы, – просто я увидела одного человека… довольно милого… и теперь хочу о нем побольше разузнать.

Перед тем как набраться храбрости и представить ей на одобрение мое сверкающее новое сокровище, ситуацию нужно было подшлифовать и довести до совершенства. А пока пусть она меня отпустит, пусть все закончится, пожалуйста.

– Но это же чудесно! Элеанор, надеюсь, ты будешь держать меня в курсе этого проекта, – жизнерадостно сказала она. – Ты знаешь, как мне хотелось бы, чтобы ты нашла себе кого-то особенного. Кого-то подходящего. Мы с тобой много раз об этом говорили: я всегда считала, что ты много упускаешь, пока рядом с тобой нет важного для тебя человека. Хорошо, что ты наконец стала искать свою… вторую половину. В некотором роде, соучастника преступления.

Она негромко засмеялась.

– Мамочка, я не одинока, – запротестовала я. – Мне и так хорошо. Мне всегда было хорошо самой по себе.

– Но послушай, ты ведь не всегда была одна, разве нет? – произнесла она тихим, коварным голосом. Я почувствовала, как на шее сзади проступил пот, увлажняя волосы. – Впрочем, если тебе так легче, если это поможет тебе пережить эту ночь, убеждай себя в чем угодно, – со смехом добавила она.

Она умела повеселиться, хотя другие в ее компании смеялись редко.

– Ты всегда можешь говорить со мной о чем и о ком угодно, – вздохнула она. – Как же мне радостно тебя слушать, дорогуша… Ты, конечно, не поймешь, но узы между матерью и ребенком… как бы это получше выразить… нерушимы. Мы с тобой навсегда связаны. Понимаешь, в твоих венах течет та же кровь, что и в моих. Ты выросла внутри меня, твои зубы, твой язык, твоя матка состоят из моих клеток и генов. И кто знает, сколько маленьких сюрпризов я оставила в тебе и какие коды я там запустила. Рак груди? Альцгеймер? Нужно всего лишь подождать. Девять месяцев, Элеанор, ты росла в моей утробе, в тепле и уюте. И как бы ты, дорогуша, ни пыталась от этого убежать, у тебя не получится. Не получится и все. Столь крепкую связь разорвать невозможно.

– Может и так, мамочка, а может и нет, – тихо сказала я.

Какая дерзость. Даже не знаю, как у меня хватило смелости. Во всем теле гулко стучала кровь, руки дрожали.

Она ответила, будто я ничего не говорила:

– Значит, будем на связи, договорились? Воплощай в жизнь свой проект, а я тебе через неделю в это же время позвоню. Ну все, давай. Мне пора бежать, пока!

Только когда стало тихо, я поняла, что плачу.

5

Наконец-то пятница. Когда я пришла в офис, коллеги уже толпились вокруг чайника и обсуждали мыльные оперы. Меня они не заметили. Я уже давно прекратила попытки завязать с ними любого рода беседу. Повесив свою телогрейку на спинку стула, я включила компьютер. Спала я плохо, будучи несколько расстроена разговором с мамочкой. Прежде чем браться за работу, я решила выпить чашку бодрящего чаю. У меня есть своя кружка и ложка, которые я из соображений гигиены храню в ящике стола. Коллегам это кажется странным – во всяком случае, такой я сделала вывод на основании их поведения, – но при этом они с удовольствием пьют из грязных сосудов, небрежно вымытых непонятно кем. Для меня же недопустима сама мысль о том, чтобы погрузить в горячий напиток ложку, которую какой-то час назад облизывал чужой человек. Какая мерзость.

Я стояла у раковины, ожидая, пока закипит чайник, и стараясь не вслушиваться в их разговор. Потом для верности еще раз сполоснула заварной чайник горячей водой и погрузилась в приятные размышления о нем. Я гадала, что он делает в настоящую минуту, – возможно, сочиняет песню? Или все еще спит? Я попыталась представить себе, как его прекрасное лицо может выглядеть во сне.

Вода закипела, я налила кипятка в заварной чайник и насыпала «дарджилинг» первого сбора. Мысли по-прежнему были заняты предполагаемой красотой моего спящего трубадура. В них стали врываться инфантильные смешки коллег, но я заключила, что это связано с моим выбором напитка. Никогда не пробовав ничего лучшего, они довольствуются лишь тем, что опускают в чашку пакетик чая самого низкого качества, обваривают его крутым кипятком, а остатки вкуса отбивают ледяным, только из холодильника, молоком. При этом по какой-то непонятной причине, странной снова считаюсь я. Но если уж захотелось выпить чашечку чая, то почему бы не доставить себе максимальное удовольствие?

Они продолжали хихикать, Джейни начала что-то тихо насвистывать. Не было даже попытки завуалироваться, теперь они громко хохотали, а Джейни запела. И мелодия, и слова были мне совершенно незнакомы. Джейни замолчала, потому что из-за смеха больше не могла петь, но продолжала странно двигаться задом.

– Доброе утро, наш Майкл Джексон, – обратился ко мне Билли, – зачем тебе белые перчатки?

Так вот что послужило источником их веселья. Невероятно.

– Это из-за моей экземы, – произнесла я медленно и терпеливо, будто объясняя маленькому ребенку, – в среду вечером мне довелось здорово понервничать, кожа на правой руке очень воспалилась, и я надела эти хлопковые перчатки во избежание инфекции.

Смех тут же затих, повисла долгая пауза. Они молча переглянулись – как жвачные животные в поле.

Поскольку мне нечасто доводилось взаимодействовать с коллегами в столь непринужденной обстановке, я умолкла и задумалась, не воспользоваться ли мне случаем. Бернадетта через брата была связана с объектом моей привязанности; вероятно, почерпнуть с ее помощью новые сведения о нем было делом несложным. Не думаю, что мне хотелось бы вступать с ней в длительный вербальный контакт: ее голос был громок и скрипуч, а смеялась она, как обезьяна-ревун, – но несколько минут на нее потратить все же стоило. Вращая чайник по часовой стрелке, я стала обдумывать мой гамбит.

– Билли, как тебе оставшаяся часть концерта? – произнесла я.

Мой вопрос его, похоже, удивил, поэтому ответил он не сразу.

– Все было ок, – сказал он.

Как всегда красноречиво. Да уж, это будет тяжело.

– Остальные артисты выступали так же достойно, как… – я сделала вид, что роюсь в памяти, – …Джонни Ломонд?

– По-моему, нормально, – ответил он, пожимая плечами.

Какое проницательное, точное описание. Как я и предполагала, Бернадетта тут же заговорила, не устояв перед возможностью любыми средствами привлечь к себе внимание:

– Я его знаю, этого Джонни Ломонда, – гордо сказала она, – в школе он дружил с моим братом.

– Да ты что? – спросила я, в кои-то веки с неподдельным интересом. – Что это была за школа?

Тон, каким она произнесла название учебного заведения, подразумевал, что я должна была быть о нем осведомлена. Я сделала вид, что очень впечатлена.

– Они до сих пор дружат? – спросила я, продолжая вращать чайник.

– Не особенно, – ответила она, – он был у Пола на свадьбе, но с тех пор они мало общаются. Знаешь, как это бывает: когда у человека семья и дети, он теряет связь со своими свободными друзьями. У вас как бы больше нет ничего общего…

У меня не было ни знаний, ни опыта в подобной ситуации, но я все же с понимающим видом кивнула. Тем временем в голове у меня крутилась одна и та же фраза: он свободен, он свободен, он свободен.

Я взяла чай и вернулась к своему столу.

Смех коллег, судя по всему, сменился тихим шепотом. Меня всегда поражало, какие вещи кажутся им интересными, смешными или необычными. Единственное, что я могу заключить: они ведут крайне замкнутую жизнь.


Секретарше Джейни сделал предложение этот ее последний неандерталец, и сегодня ей на подарок собирали деньги. Мой личный вклад составил семьдесят восемь пенсов. В кошельке лежала только мелочь и пятифунтовая банкнота, но у меня, конечно же, не было намерения класть в общий конверт столь значительную сумму, чтобы потом на эти деньги купили какую-нибудь ерунду человеку, которого я едва знаю. Я, должно быть, потратила сотни фунтов за все эти годы: подарки на дни рождения, подарки для детей, прощальные подарки для увольнявшихся – и что получила взамен? Мой собственный день рождения всегда проходит незамеченным.

Тот, кто выбирал свадебный подарок, остановился на наборе из графина и бокалов для вина. Когда пьешь водку, все это снаряжение представляется совершенно лишним. Я просто наливаю ее в мою любимую кружку. Я приобрела ее несколько лет назад в благотворительном магазине. На ней изображен круглолицый мужчина в коричневой кожаной куртке. А наверху идет надпись «Топ Гир», сделанная странными желтыми буквами. Не могу сказать, что я уловила ее суть. Но эта кружка вмещает идеальное количество водки, тем самым устраняя необходимость частых доливаний.

Джейни не планировала надолго откладывать свадьбу, на вопросы жеманно улыбалась, поэтому неудивительно, что вскоре воспоследовал неизбежный сбор денег на свадебный подарок. Из всех принудительных финансовых пожертвований это раздражает меня больше всего. Два человека шляются по универмагу «Джон Льюис», выбирают то, что им нравится, а платить за это почему-то должны другие. Самая что ни на есть бесстыдная наглость. Выбирают вещи вроде тарелок, мисок, столовых приборов – неужели у жениха и невесты ничего этого нет и сейчас им приходится вытаскивать еду прямо из пакетов голыми руками и класть сразу в рот? Я просто не способна понять, почему регистрация отношений двух людей обязывает их друзей, родственников и коллег обновлять за них содержимое их кухни.

На настоящей церемонии бракосочетания мне не доводилось бывать ни разу. Пару лет назад я получила приглашение на свадебную вечеринку Лоретты, как и все остальные сотрудники. Мероприятие происходило в ужасном отеле неподалеку от аэропорта, и чтобы добраться туда, мы заказали микроавтобус. Мне пришлось внести свою часть оплаты, и это не считая расходов на поездку на автобусе в центр города и обратно. Весь вечер гостям самим приходилось покупать напитки, что повергло меня в шок. Признаться, я действительно не большой знаток в сфере развлечений, но если ты хозяин, то должен быть ответственным за обеспечение гостей спиртным, разве нет? Ведь с незапамятных времен это был основополагающий принцип гостеприимства во всех обществах и культурах. Я на том мероприятии пила только воду из-под крана, потому что редко употребляю алкоголь на людях и наслаждаюсь им только дома, когда остаюсь одна. Но под конец, вечером, нам хотя бы подали чай и кофе с безвкусными пирожными и, что еще удивительнее, кусками рождественского пирога. Все эти долгие часы была дискотека, и уродливые люди танцевали под уродливую музыку совершенно уродливые танцы. Я сидела одна, никто меня не приглашал, и я была этим вполне удовлетворена.

Остальные гости развлекались – мне, по крайней мере, казалось, что дело обстояло именно так. Пьяно топтались на танцполе с красными лицами. Их обувь выглядела очень неудобной, они кричали друг другу в лицо слова песен. Никогда больше не пойду на такого рода торжество. Ради чашки чая и куска пирога? Оно того не стоит. Впрочем, вечер все же не пропал зря: мне удалось завернуть в салфетки и сунуть в сумку дюжину пирожков с мясом. На потом. К сожалению, они оказались не очень вкусны – куда хуже, чем в надежной булочной «Греггз».


По окончании отвратительной процедуры вручения подарка я выключила компьютер и застегнула телогрейку, радостно предвкушая, как вернусь домой и включу ноутбук. С учетом тех крупиц информации, которые мне сегодня удалось выманить у Бернадетты, в Сети, вероятно, найдутся ценные сведения о его школьных годах. Как чудесно было бы взглянуть на фото его класса! Мне очень хотелось увидеть, как он выглядел в юности, был ли он всегда красив или же расцвел и превратился в восхитительную бабочку несколько позже. Могу поспорить на любые деньги, что он был прекрасен с самого рождения. Наверняка должен быть и список его наград: по музыке, очевидно, и, возможно, по английскому, ведь он написал такие чудесные тексты песен. Как бы там ни было, на меня он точно произвел впечатление победителя.

Я стараюсь планировать свой уход из офиса так, чтобы мне не нужно было ни с кем говорить по пути. Иначе мне задают столько вопросов. «Что будешь делать сегодня вечером? Какие у тебя планы на выходные? Куда поедешь в отпуск?» Понятия не имею, почему окружающих так интересует мое расписание. Я распланировала все самым тщательным образом и уже занесла над порогом сумку, но вдруг поняла, что кто-то за моей спиной потянул дверь и придерживает для меня. Я обернулась.

– Как дела, Элеанор? – со спокойной улыбкой спросил Рэймонд, пока я распутывала в рукаве тесьму варежек. Хотя при нынешней умеренной погоде необходимости в этом аксессуаре не было, я оставила их в изначальном месте, дабы облачиться в них при первой перемене ветров.

– Все в порядке, – ответила я и для вежливости добавила: – Спасибо, Рэймонд.

– Нет проблем, – сказал он.

К моей досаде, по лестнице мы стали спускаться вместе.

– Куда направляешься? – спросил он.

Я неопределенно кивнула головой в сторону холма.

– Я тоже, – сказал он.

Я нагнулась и сделала вид, что застегиваю на ботинке липучку. Возилась как можно дольше, в надежде, что он поймет намек. Но когда наконец выпрямилась, он по-прежнему стоял передо мной с безвольно повисшими руками. В этот момент я заметила, что на нем дафлкот. Дафлкот! Разве они не остались уделом детей и плюшевых медвежат? Мы направились по улице вниз, Рэймонд вытащил пачку сигарет и предложил мне. Я отшатнулась.

– Как отвратительно! – воскликнула я.

Он невозмутимо закурил и пробормотал:

– Да-да, я знаю, вредная привычка. Извини.

– Вреднее некуда, – сказала я, – вы умрете намного раньше назначенного вам срока, вполне возможно, от рака легких или болезни сердца. Вы некоторое время не будете чувствовать влияния на легкие и сердце, но зато заметите проблемы с ротовой полостью: у вас будут болеть десны и выпадать зубы. А кожа ваша уже сейчас серая и морщинистая, что для курильщиков весьма типично. К вашему сведению, в химический состав сигарет входят цианид и аммиак. Неужели вам добровольно хочется поглощать столь ядовитые вещества?

– Для некурящего человека ты знаешь о сигаретах чертовски много, – сказал он, выдыхая тонкими губами облако вредоносных канцерогенов.

– Некоторое время я раздумывала, не начать ли курить, – признала я, – но прежде чем что-то предпринять, я провожу тщательное исследование, и в итоге курение не показалось мне целесообразным и разумным времяпрепровождением. Кроме того, оно непривлекательно с финансовой точки зрения.

– Угу, – кивнул он, – и правда, это жутко дорого.

Мы немного помолчали, после чего он спросил:

– Тебе куда, Элеанор?

Я задумалась, как лучше всего ответить на его вопрос. Мой путь лежал домой, где у меня было назначено волнительное рандеву. И по столь неслыханному случаю – свиданию с гостем у меня в квартире – нужно было как можно скорее завершить это незапланированное и томительное взаимодействие. Как следствие, я могла выбирать любой маршрут, лишь бы Рэймонду было со мной не по пути. Но какой именно?

Мы как раз проходили мимо клиники, специализирующейся на подиатрии. Тут меня осенило.

– Мне назначен прием, – сказала я, показав на входную дверь, – у меня костные мозоли.

Он посмотрел на мои ботинки.

– Сочувствую, Элеанор, – ответил он, – у моей мамы то же самое, она жуть как мучается ногами.

Мы ждали на пешеходном переходе, и Рэймонд наконец-то хранил молчание. Я смотрела на старика, который шел, пошатываясь, на противоположной стороне улицы. Крепкий и приземистый, он привлек мой взор благодаря помидорно-красному свитеру, сверкавшему из-под обычной для пенсионеров пепельно-серой куртки. Будто при замедленном воспроизведении, его ноги стали заплетаться, и сам он стал раскачиваться из стороны в сторону, дико размахивая руками; раздутые пакеты с покупками в его руках превращали его в человеческий маятник.

– Вечер только начался, а он уже пьян, – тихо сказала я, обращаясь не столько к собеседнику, сколько к самой себе.

Рэймонд уже открыл было рот, чтобы ответить, но в этот момент старик грузно упал на спину и затих. Покупки разлетелись в разные стороны, и я отметила, что он купил карамельные вафли и большую упаковку мясного фарша.

– Черт, – сказал Рэймонд, яростно тыча в кнопку, включающую зеленый сигнал светофора.

– Бросьте, – ответила я, – он просто напился. С ним все будет в порядке.

Рэймонд уставился на меня.

– Он пожилой человек, Элеанор, – произнес он. – И крепко приложился головой о тротуар.

Мне стало не по себе. Алкоголики, полагаю, тоже заслуживают помощи, хотя, на мой взгляд, нужно брать пример с меня и пить дома, где ты никому не создаешь проблем. Но не все же такие рассудительные и тактичные, как я.

Наконец на светофоре зажегся зеленый, Рэймонд отшвырнул сигарету в водосток и побежал через дорогу. «А сорить на улице нехорошо», – подумала я и неторопливо пошла за ним. Когда я достигла противоположного тротуара, Рэймонд уже стоял на коленях перед стариком, щупал у него на шее пульс и медленно, но громко, говорил ничего не значащие глупости:

– Здравствуйте, как вы себя чувствуете? Эй, уважаемый, вы меня слышите?

Старик не отвечал. Я склонилась над ним, потянула носом и сказала:

– А ведь он трезвый. Мы бы почувствовали запах, если бы он был настолько пьян, чтобы упасть и отключиться.

Рэймонд взялся расстегивать на нем одежду.

– Вызови «скорую», Элеанор, – спокойно сказал он.

– Я не обладаю мобильным телефоном, – объяснила я, – хотя я готова выслушать любого, кто убедит меня в эффективности его использования.

Рэймонд похлопал себя по карманам пальто, вытащил телефон и протянул его мне.

– Быстрее, – сказал он, – старик без сознания.

Мои пальцы стали набирать 999, но в этот момент память будто ударила меня по голове, и я поняла, что сделать это еще раз не смогу. Просто не смогу опять услышать голос, спрашивающий: «В какой конкретно помощи вы нуждаетесь?» – а потом вой приближающихся сирен. Я прикоснулась к шрамам, швырнула телефон обратно Рэймонду и сказала:

– Сами звоните, а я побуду с ним.

Рэймонд негромко выругался и встал.

– Говори с ним… о чем угодно, но не трогай… – сказал он.

Я сняла телогрейку, накрыла ею грудь старика и начала:

– Здравствуйте, меня зовут Элеанор Олифант.

«Говори с ним», – сказал Рэймонд, и я стала говорить:

– Какой чудесный свитер! Шерстяные изделия такого цвета редкость. Как бы вы могли описать его оттенок? Ярко-красный? А может, карминный? Мне больше нравится последний. Лично я бы, конечно, не осмелилась на такой оттенок. Но вы, наперекор всему, отлично справляетесь. Седые волосы и красный свитер – как у Санта-Клауса. Вам его подарили? Наверняка подарили, он слишком хороший, мягкий и дорогой, чтобы человек покупал его себе сам. Хотя не исключено, что вы из тех, кто балует себя хорошими и дорогими вещами. Я знаю, некоторые так и делают, считая, что во всем заслуживают только лучшего. Хотя, судя по остальной одежде на вас и содержимому пакетов из супермаркета, вы вряд ли принадлежите к их категории.

Я собралась с духом, сделала три глубоких вдоха, медленно протянула руку и накрыла его ладонь своей. Я держала ее столько, сколько смогла вынести.

– Мистер Гиббонс звонит в «скорую», – продолжала я, – не переживайте, вам не придется долго лежать посреди улицы. Для волнения у вас нет ни малейшего повода: медицинское обслуживание в нашей стране совершенно бесплатно, а его стандарты считаются одними из самых высоких в мире. Вам повезло: упасть и грохнуться головой где-нибудь в Южном Судане, с учетом тамошней политической и экономической обстановки, было бы куда хуже. А здесь, в Глазго… вы, если позволите так выразиться, ударились очень даже удачно.

Рэймонд нажал кнопку отбоя и склонился над стариком.

– Как он, Элеанор? – спросил он. – Не пришел в себя?

– Нет, – ответила я, – но я, как вы просили, постоянно с ним разговаривала.

Рэймонд взял старика за другую руку.

– Бедолага, – произнес он.

Я согласно кивнула. С удивлением я ощутила чувство, которое идентифицировала как волнение и тревогу за этого незнакомого мне пожилого человека. Потом села, почувствовала ягодицами что-то большое и круглое, повернулась и увидела большую пластиковую бутылку «Айрн-Брю». Я поднялась на ноги, разогнула спину и принялась собирать разбросанные вокруг покупки и складывать в пакеты. Увидев, что один из пакетов порвался, я вытащила из сумки свой собственный: незаменимый и вечный «Теско» со львами. Упаковав продукты, я сложила пакеты у ног старика. Рэймонд улыбнулся мне.

Мы услышали рев приближающихся сирен, и Рэймонд протянул мне телогрейку. Машина «скорой» припарковалась рядом с нами, из нее вышли два человека. Они что-то оживленно обсуждали, и меня удивил их пролетарский выговор. Я думала, они будут говорить, как доктора.

– Так! – сказал тот, что постарше. – Что тут у нас? Старичок навернулся, да?

Пока Рэймонд вводил его в курс дела, я наблюдала за вторым: тот склонился над стариком, щупал у него пульс, светил в глаза небольшим фонариком и слегка похлопывал, пытаясь добиться какой-то реакции. Потом повернулся к коллеге и сказал:

– Надо торопиться.

Они вытащили из машины носилки, положили на них старика и пристегнули ремнями – на удивление быстро и заботливо. Тот, что помоложе, накрыл его красным шерстяным одеялом.

– Того же цвета, что и джемпер, – промолвила я, но они оба проигнорировали меня.

– Вы поехаете? – спросил тот, что постарше. – У нас только одно местечко.

Мы с Рэймондом переглянулись. Я бросила взгляд на часы. Мой визитер ожидался через тридцать минут.

– Я поеду, Элеанор, – сказал он, – а ты иди к своему подиатру.

Я кивнула, и Рэймонд забрался в автомобиль и устроился возле врача постарше. Санитар тем временем настраивал капельницы и мониторы. Я взяла пакеты с покупками и подняла их, чтобы отдать Рэймонду.

– Послушайте, – раздраженно бросил врач, – это вам не фургончик торговой сети «Асда». Мы не занимаемся доставкой товаров.

Рэймонд разговаривал по телефону, скорее всего, с матерью. В двух словах предупредил, что задержится, и тут же дал отбой.

– Элеанор, – сказал он, – позвони мне через часок. Может, привезешь потом вещи в больницу?

Я на мгновение задумалась и кивнула. Он порылся в карманах, вытащил ручку и схватил мою ладонь. Я потрясенно ахнула, отпрянула и спрятала руку за спину.

– Мне нужно на чем-то записать номер моего телефона, – спокойно произнес он.

Я вытащила из сумки маленький блокнотик, он взял его и через несколько секунд вернул. Одна из страниц была покрыта синими каракулями: неразборчивое имя, а под ним последовательность цифр, нацарапанная неуклюжей, детской рукой.

– Через час или около того, – сказал он, – думаю, что к этому времени с твоими костными мозолями уже разберутся.

6

Едва я вернулась домой и разоблачилась, как в дверь позвонили – на десять минут раньше назначенного. Может, специально, чтобы поймать меня. Не снимая цепочки, я медленно открыла дверь и увидела перед собой совсем не того, кого ожидала. Кто бы это ни был, она не улыбалась.

– Элеанор Олифант? Джун Маллен, патронажная служба.

Она сделала шаг вперед, но уперлась в дверь.

– А где Хизер? – спросила я, оглядываясь.

– Боюсь, что Хизер заболела. Мы не знаем, когда она выйдет. Теперь ее дела веду я.

Я попросила ее показать какие-нибудь документы – осторожность лишней не бывает. Она тихо вздохнула и полезла в сумочку. Это была высокая женщина, одетая в аккуратный черный брючный костюм и белую блузку. Когда она наклонила голову, я увидела в ее темных шелковистых волосах белую полоску кожи. Наконец она подняла глаза и вытащила пропуск с крошечной фотографией и гигантским логотипом департамента социального обеспечения. Я внимательно его изучила, несколько раз переведя взгляд со снимка на лицо и обратно. Снимок был не самый удачный, но я ее в этом не винила. Я и сама не очень фотогенична. В жизни она была примерно моего возраста, обладала гладкой кожей без морщин и тонкой линией накрашенных красной помадой губ.

– Вы не похожи на социального работника, – сказала я.

Она уставилась на меня, но ничего не сказала. Опять? На каждом шагу я с пугающей частотой встречаю людей с недостаточно развитыми навыками общения. Ну почему работа с людьми так привлекает мизантропов? Это какой-то парадокс. Я мысленно сделала в мозгу закладку, чтобы вернуться к этому вопросу позже, сняла цепочку, пригласила Джун войти и проводила в гостиную, слушая, как ее каблуки цокают по полу. Она попросила разрешения осмотреть квартиру. Я, конечно же, чего-то подобного ожидала. Хизер тоже так делала; скорее всего, это входит в их обязанности: все проверить и убедиться, что я не храню собственную мочу в больших бутылях и не убиваю сорок, чтобы потом зашивать их в наволочки. Когда мы прошли на кухню, она похвалила мой интерьер, хотя и без особого энтузиазма.

Я постаралась взглянуть на собственный дом глазами постороннего человека. Я сознаю, что мне чрезвычайно повезло устроиться здесь, поскольку социальное жилье в этом квартале сейчас практически не выделяют. Я вряд ли смогла бы поселиться в этой местности иным путем, определенно не на те жалкие крохи, что платит мне Боб. Департамент соцзащиты помог мне переехать в этот дом тем самым летом, когда я покинула последнюю приемную семью и поступила в университет. Тогда мне только-только исполнилось семнадцать. В те времена молодой девушке, выросшей в социальных заведениях, получить муниципальную квартиру неподалеку от места ее учебы не составляло особого труда. Представить только.

Мне понадобилось время, чтобы начать обустраивать свое жилище. Помнится, что стены я покрасила только летом после выпуска из университета. Краску и кисти купила, обналичив присланный по почте чек из университетской канцелярии, прилагавшийся к диплому. Как оказалось, мне полагалась небольшая премия, учрежденная в честь какого-то давно почившего ученого-классика, за победу в конкурсе на лучший доклад по «Георгикам» Вергилия. Диплом я, конечно же, получила заочно: какой смысл выходить на сцену, если тебе некому аплодировать. С тех пор в квартире я больше ничего не делала.

Говоря объективно, вид у нее, полагаю, был весьма обшарпанный. Мамочка всегда говорила, что одержимость отделкой невыносимо буржуазна, а ремонт собственными руками – удел плебса, что еще хуже. Порой мне страшно думать о представлениях, которые я могла у нее перенять.

Обстановку предоставила благотворительная организация, помогающая незащищенным слоям населения обустроиться на новом месте, – подержанные, разрозненные предметы мебели, за которые я тогда была чрезвычайно благодарна, впрочем, как и сейчас. Всеми предметами можно было прекрасно пользоваться, поэтому я не видела никакой необходимости их менять. Убиралась я дома нечасто, что создавало, надо полагать, некую общую атмосферу запущенности. Я не видела в этом смысла, ведь я единственный человек, который тут ел, стирал, ложился спать и просыпался по утрам.

Эта Джун Маллен была первым посетителем с прошлого ноября. Представители департамента социальной защиты делают обход примерно раз в полгода. В этом календарном году она первая. Техника, снимающего показания счетчика, еще не было, хотя мне, надо признать, больше нравится, когда они оставляют визитку, а я потом перезваниваю и сама все сообщаю. Мне очень нравятся колл-центры: так интересно слушать разные акценты и пытаться понять что-нибудь о человеке на проводе. Самая лучшая часть разговора – когда они под конец спрашивают: «Могу я еще чем-нибудь вам помочь, Элеанор?» – а я отвечаю: «Нет-нет, спасибо, вы очень компетентно и профессионально решили все мои проблемы». К тому же очень приятно слышать, как человеческий голос произносит твое имя.

Помимо служащих департамента социальной защиты и компаний по предоставлению коммунальных услуг, время от времени мне звонят представители той или иной церкви, спрашивая, впустила ли я Иисуса в свою жизнь. Я выяснила, что им не очень нравится дискутировать на тему приобщения к вере, что меня разочаровало. В прошлом году какой-то мужчина принес каталог товаров для дома, оказавшийся увлекательнейшим чтением. Я до сих пор сожалею, что не приобрела ловушку для пауков, действительно чрезвычайно изобретательное приспособление.

От предложенной мной чашки чая Джун Маллен отказалась, а когда мы вернулись в гостиную, села на диван и вытащила из портфеля мое дело. Папку в несколько сантиметров толщиной предусмотрительно стягивала резинка. В правом верхнем углу чья-то неизвестная рука написала маркером ОЛИФАНТ, ЭЛЕАНОР и поставила дату – июль 1987, год моего рождения. Ободранная, покрытая какими-то пятнами папка из буйволовой кожи выглядела словно исторический артефакт.

– У Хизер ужасный почерк, – пробормотала женщина, водя накрашенным ногтем по верхнему листу кипы бумаг.

Она говорила тихо и спокойно, не столько со мной, сколько с самой собой.

– Визиты раз в полгода… устойчивая интеграция в общество… определение дополнительных потребностей на ранних стадиях…

Джун читала дальше, и вдруг выражение ее лица переменилось. Когда она подняла на меня глаза, в них соединялись ужас, тревога и жалость. Видимо, добралась до строк о мамочке. Я уставилась на нее в упор. Джун глубоко вздохнула, вернулась к бумагам, медленно выдохнула и опять посмотрела на меня.

– Я… я не знала, – произнесла она голосом, вторившим выражению ее лица, – вам… вам, должно быть, страшно ее не хватает, да?

– Мамочки? – спросила я. – Это вряд ли.

– Нет, я хотела сказать… – она осеклась, озадаченная, растерянная, печальная.

Как же хорошо была мне знакома эта святая троица чувств. Я наблюдаю их постоянно. Я пожала плечами, не имея ни малейшего представления, о чем она говорит.

Между нами повисла мучительная, дрожащая тишина. Прошло будто бы несколько суток, прежде чем Джун Маллер захлопнула лежавшую у нее на коленях папку и преувеличенно широко мне улыбнулась.

– Ну, Элеанор, как у вас дела? С момента последнего посещения Хизер ничего не изменилось?

– Все хорошо, Джун, я ни в чем дополнительно не нуждаюсь и полностью интегрировалась в общество, – ответила я.

Она едва заметно улыбнулась.

– На работе все нормально? Насколько я понимаю, вы… – она опять заглянула в папку, – работаете в офисе, да?

– На работе все в порядке, – заверила ее я, – все в полном порядке.

– А дома? – спросила она, оглядывая комнату.

Ее взгляд задержался на большом зеленом пуфе в виде гигантской лягушки – одно из пожертвований той самой благотворительной организации, которая предоставила мне всю мебель. За минувшие годы мне очень полюбились и эти глаза навыкате, и огромный розовый язык. Как-то ночью, после некоторого количества водки, я нетвердой рукой нарисовала на нем маркером большую комнатную муху, Musca domestica. Сколь-нибудь заметных способностей к живописи у меня нет, но, по моему скромному мнению, натура была воспроизведена весьма точно. Я чувствовала, что этим действием я как бы заявляю свои права на этот предмет, что я из чужого и подержанного делаю его новым. Кроме того, лягушка выглядела голодной. Джун Маллен, казалось, не могла отвести от нее глаз.

– Дома, Джун, все тоже в полном порядке, – повторила я, – счета оплачиваются вовремя, с соседями у меня сложились самые сердечные отношения, мне здесь очень хорошо.

Она полистала мое дело и вздохнула. Я прекрасно знала, что она собирается мне сказать, – ее голос переменился, в нем появились сомнение и страх, что всегда предшествовало разговору на эту тему.

– Правильно ли я понимаю, вы по-прежнему не желаете знать ничего ни о том случае, ни о вашей матери?

Она больше не улыбалась.

– Совершенно верно, – ответила я, – в этом нет необходимости – я разговариваю с ней раз в неделю, вечером каждую среду.

– В самом деле? Спустя столько времени это все еще происходит? Интересно… вы имеете желание… поддерживать эту связь?

– А почему нет? – скептически спросила я.

И где только департамент социальной защиты находит таких работников?

Она умышленно хранила молчание, и я, хотя и понимая ее метод, в конце концов не удержалась и заговорила:

– Думаю, мамочке понравилось бы, если бы я попыталась разузнать больше о том… происшествии… но у меня нет желания этого делать.

– Хорошо, – кивнула она. – Разумеется, вы сама решаете, сколько вы хотите знать. В суде постановили, что выбор полностью за вами, так ведь?

– Совершенно верно, – ответила я, – именно так они и сказали.

Она окинула меня внимательным взглядом, как до нее делали многие другие, выискивая на моем лице оставленные мамочкой следы и испытывая странный трепет оттого, что оказалась рядом с близкой родственницей женщины, которую и сейчас, по прошествии стольких лет, газеты порой называют «милым ликом ада». Я наблюдала, как она скользит взором по моим шрамам. Ее рот был слегка открыт, и в этот момент стало совершенно очевидно, что брючного костюма и стрижки в качестве маскировки этой деревенской раззяве явно недостаточно.

– Если хотите, – сказала я, – можно попытаться отыскать какую-нибудь фотографию.

Она дважды моргнула, залилась краской и стала суетливо воевать со своей пухлой папкой, пытаясь сложить бумаги в аккуратную стопку. Я заметила, что из нее выскользнула одна страничка и спланировала под журнальный столик. Джун не обратила на это внимания, и я на миг задумалась, стоит ли ей говорить. Поскольку там было написано про меня, формально этот листок можно было считать моим. Во время следующего ее визита я обязательно его верну, я ведь не вор. В ушах зазвучал голос мамочки, он нашептывал, что я права, что работники патронажной службы вечно мнят себя благодетелями человечества, путаются под ногами и суют нос не в свои дела. Джун Маллен стянула папку тугой резинкой, и говорить о выпавшем листке было уже поздно.

– Я… Какие-то еще вопросы сегодня желаете обсудить? – спросила она.

– Нет, благодарю вас, – сказала я, улыбаясь самой широкой улыбкой, на которую только была способна.

Джун выглядела расстроенной, пожалуй, даже напуганной, что меня очень огорчило. Я ведь старалась казаться приветливой и дружелюбной.

– В таком случае, Элеанор, на сегодня у нас все, – сказала она. – Больше я вам докучать не буду.

Засовывая папку в портфель, Джуди перешла на беззаботный тон и спросила:

– Чем будете заниматься в выходные?

– Навещу в больнице одного человека, – ответила я.

– О, как здорово. Посещения всегда идут пациентам на пользу, не так ли?

– Да? – произнесла я. – Не знаю, мне еще не приходилось навещать кого-либо в больнице.

– Но вы сами провели там не один день, – сказала она.

Я пристально поглядела на нее. Объем наших знаний друг о друге был вопиюще неравен. На мой взгляд, при первом посещении нового подопечного социальный работник, чтобы устранить это неравенство, должен представить краткую справку о себе. В конце концов, у нее был неограниченный доступ к этой толстой коричневой папке – исчерпывающему жизнеописанию Элеанор, – содержащей самые сокровенные сведения обо мне за двадцать лет. А я знала только ее имя и место работы.

– Раз вы знаете об этом, вам также должно быть известно, что в сложившихся обстоятельствах ко мне в больницу допускались только полицейские и мои законные представители, – сказала я.

Она вытаращилась на меня, разинув рот. Словно клоун на ярмарочной площади, которому ты пытаешься забросить в открытый рот шарик, чтобы выиграть золотую рыбку.

Когда я открыла ей дверь, она, то и дело поглядывая на мою одомашненную лягушку, сказала:

– Увидимся через полгода, Элеанор. Всего вам наилучшего.

Я с показной осторожностью прикрыла за ней дверь.


Она ничего не сказала про Полли, подумала я, как странно. Как ни нелепо, я почувствовала за Полли обиду. Все это время она стояла в углу комнаты и больше, чем что-либо, бросалась в глаза. Моя прекрасная Полли, прозаично называемая «махровый бальзамин», хотя предо мной она всегда представала во всей своей латинской красе как Impatiens niamniamensis. Я нередко произношу это название вслух: Ниамниаменсис. Оно похоже на поцелуй: звуки «м» смыкают губы и скатываются в другие согласные, кончик языка касается «н» и скользит по «с». Предки Полли прибыли из далекой Африки. Как и все мы. Она – единственное, что сохранилось у меня из детства, единственное уцелевшее живое существо. Ее подарили мне на день рождения, но я не помнила кто, что довольно странно. Вообще говоря, я была не из тех, кого осыпали подарками.

Сначала Полли стояла в моей детской, потом пережила все приемные семьи и детские дома и вот теперь обитает вместе со мной в этой квартире. Я всегда ухаживала за ней, опекала ее, поднимала ее с пола и пересаживала, если ее роняли или швыряли на пол. Она любит свет, всегда хочет пить, но во всем остальном практически не нуждается в моем внимании и способна присмотреть за собой сама. Признаюсь без всякого стыда, что иногда с ней разговариваю. Когда тишина и одиночество наваливаются на меня со всех сторон, гнетут меня, пронзают, словно осколок льда, мне необходимо произнести что-то вслух, хотя бы просто чтобы убедиться, что я жива.

Философский вопрос: если в лесу падает дерево, но этого никто не слышит, производит ли оно шум? И если совершенно одинокая женщина временами разговаривает с цветком в горшке, можно ли ее считать адекватной? Я убеждена, что время от времени разговаривать с собой абсолютно нормально. Я ведь не ожидаю от Полли ответа, я прекрасно понимаю, что она комнатное растение.

Я полила ее и занялась другими домашними делами, предвкушая момент, когда включу ноутбук и посмотрю, не разместил ли некий красавец-музыкант новых сведений о себе. «Фейсбук», «Твиттер», «Инстаграм». Три окошка в мир чудес. Когда я загружала стиральную машину, зазвонил телефон. Не только посетитель, но еще и телефонный звонок! Не день, а красная дата календаря. Это был Рэймонд.

– Я позвонил Бобу на сотовый, обрисовал ситуацию, и он выудил для меня твой номер из картотеки личных дел сотрудников, – объяснил он.

Ну и ну. Неужели вся моя жизнь содержится в общедоступных картонных папках, готовых распахнуться для всех и каждого?

– Какое грубое вторжение в мое личное пространство! – сказала я. – Не говоря уже о нарушении Закона о защите персональных данных. На следующей неделе я поговорю об этом с Бобом.

На том конце провода стало тихо.

– Алло? – сказала я.

– Да-да, я здесь, извини. Просто ты… обещала позвонить, но не позвонила… я сейчас в больнице… просто хотел спросить… ты хотела принести вещи старика… нас отвезли в «Вестерн Инфермери». Кстати, его зовут Сами-Том.

– Что? – переспросила я. – Нет, Рэймонд, так не бывает. Он невысокий полный старик из Глазго. Не может быть, чтобы его нарекли Сами-Томом.

В моей голове стали зарождаться серьезные сомнения в умственных способностях Рэймонда.

– Нет-нет, Элеанор, Самми – это сокращение от Сэмюэл. А Том пишется с двумя «м» на конце, Томм.

– Вот оно что, – сказала я.

Вновь повисла долгая пауза.

– Э-э-э… как я уже говорил, Самми в «Вестерн Инфемери». Если захочешь прийти, то посещения начинаются в семь.

– Рэймонд, я же сказала, что приду, а я человек слова. Сейчас уже немного поздно, а завтра ранним вечером я смогу явиться. Вам это подходит?

– Конечно, – ответил он и вновь умолк. – Не хочешь узнать, как он?

– Да-да, разумеется, – сказала я.

Собеседник из Рэймонда был слабый, что делало весь разговор чрезвычайно сложной задачей.

– Ничего хорошего. Стабильно тяжелое состояние. Так что будь готова. В сознание он пока не пришел.

– В таком случае мне как-то не верится, что завтра ему понадобится «Айрн-Брю» и мясной фарш, – заметила я.

Рэймонд вздохнул.

– Слушай, Элеанор, приходить сюда или нет – твое дело. Продукты сейчас ему действительно не нужны, и тебе, думаю, придется все выбросить. Как ты верно заметила, в ближайшее время этот бедняга явно не будет жарить себе яичницу.

– Так оно и есть. В сущности, мне представляется, что именно вредная жареная еда и довела его до этого состояния, – сказала я.

– Все, Элеанор, мне пора, – ответил он и без предупреждения положил трубку. Вот грубиян!

Теперь передо мной стояла дилемма: с одной стороны, ехать в больницу, только чтобы увидеть незнакомца в коме и оставить у его постели бутылку газировки, особого смысла не было. Но с другой, было бы очень интересно попробовать себя в роли больничного посетителя, к тому же, оставался крохотный шанс, что он придет в себя в моем присутствии. У меня сложилось впечатление, что монолог, который я произнесла в ожидании «скорой», ему понравился – насколько об этом можно судить с учетом того, что он был без сознания.

Размышляя над этим, я подняла выпавший из папки лист бумаги и перевернула его. Он слегка пожелтел по краям, от него исходил казенный запах: железа от металлических шкафов и грязи, оставленной прикосновениями множества чужих, незнакомых, немытых рук. Такой же запах исходит от банковских билетов.

ДЕПАРТАМЕНТ СОЦИАЛЬНОЙ ЗАЩИТЫ

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА О РАССМОТРЕНИИ ДЕЛА

15 марта 1999 года, 10:00

Дело: ОЛИФАНТ, ЭЛЕАНОР (12.07.1987)


Присутствовали: Роберт Броклехерст (Заместитель главы Департамента социальной защиты, директор Управления по делам детей и семьи); Ребекка Скетчерд (старшая патронажная сестра, Департамент социальной защиты); мистер и миссис Рид (опекуны).

Рассмотрение состоялось в доме мистера и миссис Рид, чьи дети, включая Элеанор Олифант, в это время находились в школе. Опекуны попросили о внеочередной встрече, желая обсудить их растущую тревогу в отношении Элеанор.

Миссис Рид сообщила, что с момента последней встречи, состоявшейся четыре месяца назад, поведение Элеанор изменилось в худшую сторону. Мистер Броклехерст попросил привести примеры, на что мистер и миссис Рид сообщили о следующем:

• Элеанор совершенно рассорилась с другими детьми, особенно со старшим, Джоном (14 лет);

• Элеанор ежедневно грубила и дерзила миссис Рид. Когда миссис Рид пыталась призвать ее к порядку (к примеру, отсылая в пустую комнату на втором этаже, чтобы подопечная могла подумать о своем поведении) устраивала истерики, один раз даже с применением физического насилия;

• время от времени Элеанор делала вид, что падает в обморок, чтобы избежать наказания или же в ответ на попытки призвать ее к порядку;

• Элеанор в высшей степени боялась темноты, и по ночам ее истерический плач не давал уснуть всей семье. В ее комнате установили ночник. В ответ на замечания, что она уже достаточно взрослая, чтобы обходиться без него, она реагировала рыданиями и тремором;

• Элеанор часто отказывалась есть предоставленную ей еду; приемы пищи стали источником конфликта за семейным столом;

• Элеанор наотрез отказывалась заниматься простыми домашними делами, например, растапливать камин или выгребать из него золу.

Мистер и миссис Рид выказали крайнюю озабоченность влиянием поведения Элеанор на троих других детей (Джон, 14 лет, Элайза, 9 лет, Джорджи, 7 лет) и, в свете указанных проблем, а также других осложнений, заявленных во время предыдущих плановых встреч, пожелали обсудить сложившееся положение и найти наилучшее решение касательно будущего Элеанор.

Мистер и миссис Рид опять попросили предоставить им дополнительные сведения о прошлом Элеанор, на что мистер Броклехерст ответил, что это невозможно и что у него нет на это разрешения.

Мисс Скетчерд предварительно запросила у классного руководителя Элеанор справку об успеваемости, в которой отмечалось, что девочка учится хорошо, получая по всем предметам только отличные оценки. От себя классный руководитель добавила, что Элеанор блестящий ребенок, прекрасно умеет выражать свои мысли и обладает впечатляющим словарным запасом. Учителя сообщили, что на уроках она всегда ведет себя тихо и дисциплинированно, но никогда не принимает участия в дискуссиях, хотя и внимательно слушает. В то же время некоторые сотрудники школы обратили внимание на то, что на переменах Элеанор держится особняком и не стремится общаться со сверстниками.

После продолжительной дискуссии, с учетом растущей озабоченности мистера и миссис Рид влиянием поведения Элеанор на других детей, стороны пришли к мнению, что оптимальным решением будет изъятие Элеанор из этой семьи.

Мистер и миссис Рид остались довольны исходом дела, а мистер Броклехерст проинформировал их, что Департамент будет держать их в курсе относительно дальнейших шагов.

Примечание: 12 ноября 1999 года состоялось заседание Комиссии по делам детей при участии мистера Броклехерста и мисс Скетчерд (протокол прилагается), на котором был рассмотрен вопрос Элеанор.

Комиссия пришла к выводу, что с учетом вызывающего поведения Элеанор в этой и предыдущей приемных семьях назначение ей опекунов на сегодняшний день нецелесообразно, и постановила поместить ребенка в детский дом с возможностью пересмотра этого решения через двенадцать месяцев.

(Р. Скетчерд поручено прояснить вопрос о наличии мест в детских домах и уведомить мистера и миссис Рид о том, когда Элеанор сможет покинуть их семью).

Р. Скетчерд, 12.11.99

Лжецы. Лжецы, лжецы, лжецы.

7

Народу в автобусе было мало, поэтому я не только села сама, но и поставила на сидение рядом два пакета с покупками старика. Фарш и сыр чеддер я выбросила, а молоко оставила себе, рассудив, что о краже в данном случае речь не идет, потому что старик не сможет им воспользоваться. Я колебалась, стоит ли выбрасывать остальные скоропортящиеся продукты. Да, я осознаю: некоторые считают, что выбрасывать еду нехорошо; по тщательном размышлении я склонна с ними согласиться. Но меня воспитывали совсем в другом духе: мамочка всегда говорила, что о таких тривиальных вещах беспокоятся только простолюдины и убогие работяги.

Мамочка говорила, что в своем доме мы императрицы, султанши и махарани и что мы обязаны вести беззаботную жизнь сибаритов. Что каждое блюдо должно быть эпикурейским праздником вкуса и лучше ходить голодным, чем оскорблять свои рецепторы какой-либо пищей, кроме самой изысканной. Она рассказывала, как ела тофу с чили на ночных базарах Цзюлуна; объясняла, что лучшие суши за пределами Японии продаются в Сан-Паулу. Самым восхитительным блюдом в ее жизни, говорила она, был жаренный на углях осьминог, поданный на закате в непритязательной приморской таверне острова Наксос одним сентябрьским вечером. Утром того же дня она наблюдала, как рыбак вытащил осьминога из воды, а потом весь день потягивала узо, глядя, как повара снова и снова отбивают его о мол залива, чтобы сделать нежнее бледную, покрытую присосками плоть. Надо будет спросить мамочку, чем ее кормят там, где она сейчас. Что-то подсказывает мне, что чай «Лапсан Сушонг» и печенье «кошачьи язычки» у них давно закончились.

Помню, как-то после уроков одна одноклассница пригласила меня в гости. Только меня. Сказала «выпить чаю». Это было и так странно, а кроме того, я вполне обоснованно ожидала послеобеденного чаепития, а ее мать внезапно подала нам ранний ужин. Я хорошо его помню: рыже-бежевые тона, три сияющие полоски рыбного филе в панировке, лужица фасоли в томатном соусе и бледная горка картошки фри. Такие продукты мне даже видеть никогда не доводилось, не то что пробовать, так что мне пришлось спросить, что это. На следующий день Даниэль Мирнс рассказала об этом всему классу, и все смеялись и кричали мне: «Фасолина-пересолена!». Плевать, в школе я все равно задержалась ненадолго. Вскоре одна учительница проявила чрезмерное любопытство и отправила меня к медсестре, после чего мамочка обозвала ее «полуграмотной косноязычной тупицей, едва ли достойной сертификата курсов первой помощи». После этого случая я перешла на домашнее обучение.

Вместо пудинга мама Даниэль подала нам детский йогурт, пустую коробочку от которого я тайком сунула в портфель, чтобы впоследствии внимательно рассмотреть. Судя по всему, этот продукт имел непосредственное отношение к телепрограмме для детей об оживших кусочках фруктов. А еще говорят, что я странная! Моих одноклассников бесило, что я не могу обсуждать телепередачи. Телевизора у нас не было: мамочка называла его катодным канцерогеном и раком для разума, поэтому дома мы читали, слушали записи и порой, когда она была в настроении, играли в нарды или маджонг.

Пораженная тем обстоятельством, что я совсем не знакома с замороженными полуфабрикатами, мама Даниэль Мирнс спросила, с чем я обычно в среду вечером пью чай.

– По-разному, – ответила я.

– Что же вы чаще всего едите? – спросила она, вконец озадаченная.

Я назвала некоторые наши блюда. Спаржа в белом соусе с утиными яйцами пашот и фундуковым маслом. Буйабес с соусом руй. Цыпленок в меду с муссом из сельдерея. Свежие трюфели, когда на них сезон, – в измельченном виде, с белыми грибами и лингвини в оливковом масле. Она уставилась на меня.

– Звучит… роскошно, – сказала она.

– Да нет, иногда мы едим что-то совсем простое, – ответила я, – к примеру, ржаной хлеб с сыром манчего и айвовой пастой.

– Понятно, – сказала она, переглядываясь с маленькой Даниэль, которая таращилась на меня, открыв рот, набитый недожеванной фасолью.

Они обе молчали. Миссис Мирнс поставила на стол стеклянную бутылку с густой красной жидкостью, которую Даниэль с силой встряхнула, после чего обильно полила ее содержимым бежево-оранжевую еду.

Разумеется, когда меня взяли на воспитание, я очень быстро познакомилась со своей новой кулинарной семьей: «Тетушка Бесси», «Капитан Бердсай» и «Дядюшка Бен»[3] стали появляться на моем столе с завидной регулярностью. Теперь я, словно сомелье, могу по одному запаху отличить «Heinz» от «Calve». Это был один из великого множества факторов, отличавших мою прошлую жизнь от нынешней. До и после пожара. Еще накануне я завтракала арбузом, брынзой и гранатами, а уже на следующий день ела намазанный маргарином квадратный тост. Так, во всяком случае, сказала мамочка.


Автобус остановился прямо у больницы. На первом этаже располагался магазинчик, торгующий необходимым минимумом товаров. Я знала, что когда навещаешь кого-то в больнице, принято что-нибудь дарить, но что выбрать? Мы с Самми не были закадычными друзьями. Продукты питания казались бессмысленными, поскольку я приехала сюда с едой, которую он только что выбрал себе сам. С учетом того, что он так и не пришел в сознание, материал для чтения был неприемлем. Однако больше ничего подобающего найти не удалось. Магазинчик предлагал небольшой ассортимент туалетных принадлежностей, но я посчитала неуместным дарить совершенно незнакомому человеку противоположного пола предметы ухода за телом. И кроме того, тюбик зубной пасты или пачка одноразовых бритвенных лезвий не представлялись мне приятным презентом.

Я попыталась вспомнить лучший в моей жизни подарок. Помимо цветка Полли на ум ничего не приходило. Вдруг я с тревогой вспомнила Деклана, моего первого и единственного бойфренда, которого мне почти удалось полностью стереть из памяти. Как неприятно, что он снова возник в моих мыслях.

Однажды он, увидев единственную полученную в тот день рождения открытку (от одной преследовавшей меня журналистки; в открытке сообщалось, что она заплатит значительную сумму за интервью в любое время и в любом месте), заявил, что я специально не сообщила ему дату моего рождения. Так что на двадцать один год он подарил мне удар кулаком по почкам, а потом, когда я упала, бил меня ногами, пока я не потеряла сознание. Когда я очнулась, он поставил мне синяк под глазом – «за утаивание информации». Кроме этого, я помнила только один день рождения: когда мне исполнилось одиннадцать лет. Приемные родители, с которыми я в то время жила, подарили мне браслет из серебра высшей пробы, с подвеской в виде медведя. Я была очень благодарна им за подарок, но так его ни разу и не надела. Я не из тех, кто любит мишек.

Интересно, а что мог бы мне подарить мой красавец? На годовщину или, скажем, на Рождество. Да нет, о чем это я! Конечно, на День Святого Валентина, самый романтичный и особенный для всех влюбленных праздник. Наверное, написал бы для меня песню, прекрасную песню, и исполнил бы ее на гитаре. А я бы сидела, смотрела на него и потягивала идеально охлажденное шампанское. Хотя нет, не на гитаре, это было бы слишком банально. Чтобы удивить меня, он научился бы играть… на фаготе. Да, он наверняка сыграл бы мне на фаготе.

Но вернемся к прозе жизни. В отсутствие чего-либо более подходящего, я купила Самми несколько журналов и газет, полагая, что, по крайней мере, смогу прочесть их ему вслух. Выбор в магазине был вполне приличный. Судя по внешнему виду и содержимому его пакетов из супермаркета, я сделала предположение, что Самми скорее относится к типу читателей «Дейли Стар», нежели «Дейли Телеграф». Я купила несколько таблоидов и решила взять еще какой-нибудь журнал посолиднее. Их было так много – о путешествиях, политике, яхтинге, жизни звезд, – откуда мне знать, на каком остановиться? Я понятия не имела, что интересовало Самми, и поэтому тщательно и взвешенно все обдумала, чтобы логическим путем прийти к ответу. Единственное, что мне было известно наверняка: он взрослый человек мужского пола. Все остальное было бы домыслами. Я положилась на закон больших чисел, поднялась на цыпочки и сняла с полки порнографический журнал «Раззл». Все, дело сделано.

В больнице было слишком жарко, полы скрипели под ногами. У входа в палату я увидела дозатор для антисептического геля, над которым висел знак: «Не пить». Неужели кто-то пьет дезинфицирующие средства? Видимо, да, отсюда и знак. Маленькая часть меня на секунду задумалась, не попробовать ли капельку, просто потому, что мне запретили это делать. «Нет, Элеанор, – сказала я себе. – Сдерживай свои бунтарские порывы. Придерживайся чая, кофе и водки».

Я опасалась наносить гель на руки – могла обостриться моя экзема, – но все же нанесла. Соблюдать правила личной гигиены очень важно, упаси меня Господь стать переносчиком инфекции. Палата оказалась большая, с двумя рядами выстроившихся вдоль стен кроватей. Все ее обитатели были на одно лицо: безволосые и беззубые старики, либо дремавшие, либо глядевшие невидящим взором прямо перед собой, некрасиво открыв рот. Я заметила Самми – последнего в левом ряду, – но только потому, что он толстый. Остальные походили на скелеты, обтянутые серой складчатой кожей. Я села на чистый пластиковый стул у Самминой кровати. Рэймонда нигде не было видно.

Самми лежал закрыв глаза, но явно был в сознании. В противном случае его, наверное, поместили бы в специальную палату и подключили бы к каким-нибудь аппаратам. Интересно, зачем Рэймонд мне солгал. Глядя на мерно поднимавшуюся и опускавшуюся грудь старика, можно было с уверенностью сказать, что он спит. Не желая будить его, я решила ничего ему не читать и положила прессу на тумбочку рядом с кроватью. Я открыла дверцу тумбочки, полагая, что пакеты лучше убрать. Кроме бумажника и связки ключей внутри ничего не было. Я подумала, не стоит ли заглянуть в бумажник, чтобы узнать что-нибудь о Самми, и уже протянула руку, но в этот момент услышала за своей спиной кашель. Бронхитный голос явно выдавал курильщика.

– Элеанор, ты пришла, – сказал Рэймонд, придвигая к кровати стул с противоположной стороны.

Я пристально посмотрела на него и спросила:

– Почему вы солгали мне, Рэймонд? Самми в сознании. Он просто спит. Это далеко не одно и то же.

Рэймонд засмеялся.

– Но ведь это же здорово, Элеанор. Он очнулся пару часов назад. У него серьезное сотрясение и сломано бедро – вчера ему его прооперировали, поэтому он еще не отошел от наркоза, но врачи говорят, что с ним все будет в порядке.

Я кивнула, резко встала и сказала:

– В таком случае, его лучше оставить в покое.

Откровенно говоря, я желала уйти из этой палаты. В ней было слишком жарко, и все вокруг было слишком знакомо: вафельные пледы, запахи лекарств и человеческого тела, холодный металл каркасов кроватей и пластиковые стулья. Руки немного покалывало от геля, впитавшегося в трещинки на коже. Мы подошли к лифту и молча спустились вниз. Когда на первом этаже двери открылись, я почувствовала, что ноги сами собой несут меня к выходу.

Стоял прекрасный вечер середины лета: сейчас, в девятом часу, воздух по-прежнему был напитан теплом и светом. Стемнеть должно было только около одиннадцати. Рэймонд снял куртку, продемонстрировав еще одну несуразную футболку: желтую с двумя мультипликационными петухами на груди. «Los Pollos Hermanos» – гласила надпись под ними. Что за бессмыслица.

Он посмотрел на часы.

– Сейчас куплю еды навынос в какой-нибудь забегаловке и поеду к своему другану Энди. Мы с чуваками тусим у него по вечерам в субботу, рубимся в «Плейстейшн», курим, пьем пивко.

– Какой заманчивый досуг, – сказала я.

– А ты? – спросил он.

Я, конечно же, направлялась домой, смотреть телевизор или читать книгу. Чем же мне еще заниматься?

– Вернусь к себе, – сказала я, – поздно вечером по BBC4 будет документальный фильм о комодских варанах.

Рэймонд вновь посмотрел на часы, а потом на бесконечное синее небо. На несколько мгновений все вокруг затихло, но вот где-то рядом послышался голос черного дрозда. Его пение было столь прекрасным, что едва не скатывалось в пошлость. Мы заслушались. Я улыбнулась Рэймонду, а он мне.

– Слушай, вечер слишком хорош, чтобы торчать в одиночку дома. Может, по пиву? Где-то через час мне придется уйти, чтобы успеть купить выпивки, но…

Его предложение нуждалось в тщательном рассмотрении. Я уже много лет не была в питейных заведениях, а Рэймонда едва ли можно было назвать интересным спутником. Но я быстро пришла к выводу, что такой поступок будет полезен сразу по двум причинам. Во-первых, станет для меня хорошей практикой, ведь если все пойдет по плану, Джонни Ломонд захочет на одно из наших свиданий пригласить меня в питейное заведение – а значит, мне будет нелишне заранее присмотреться к общей обстановке и правилам поведения в подобном окружении. Во-вторых, Рэймонд считался специалистом по компьютерным технологиям, а я в этой области нуждалась в совете. Если действовать по официальным каналам, подобные сведения могли обойтись мне в приличную сумму, в то время как сегодня я могла узнать обо всем совершенно бесплатно. Обдумав все, я решила принять его приглашение. Он смотрел куда-то вдаль. Я заметила, что за то время, пока я взвешивала все за и против, он успел выкурить полсигареты.

– Хорошо, Рэймонд, – сказала я, согласно кивнув головой. – Я схожу с вами и выпью какой-нибудь напиток.

– Супер, – ответил он.


В конечном итоге мы оказались у заведения на оживленной улице, в пяти минутах ходьбы от больницы. Один из столиков на террасе оказался свободен. На его металлической поверхности виднелись круглые пятна, ножки шатались, но Рэймонд, казалось, был в восторге.

– Столик на улице! – воскликнул он, радостно плюхаясь на стул и вешая на его спинку куртку. – Отлично, я в бар! Что тебе взять, Элеанор?

В груди затрепетал огонек недовольства. Во-первых, сидя здесь, я не смогу увидеть питейное заведение изнутри и понаблюдать за тем, что в нем происходит. А во-вторых, я не знала, что заказать. Что пьют обычные люди в питейных заведениях? Я решила взять ситуацию в свои руки.

– Рэймонд, в бар пойду я. Я настаиваю. Что бы вы хотели, чтобы я вам взяла?

Он попытался сопротивляться, но я твердо стояла на своем, и он в конце концов сдался, хотя выглядел немного недовольным. Я не могла уяснить себе, почему он поднял по этому поводу такой шум.

– Ну хорошо, мне пинту «Гиннеса». Но все-таки лучше бы я сходил.

Я оперлась обеими руками о стол и приблизила свое лицо к его лицу.

– Рэймонд, я приобрету напитки. Для меня это очень важно – по причинам, излагать которые мне бы не хотелось.

Он пожал плечами, кивнул, и я направилась к двери.


После яркого солнечного света внутри показалось слишком темно. И шумно – в больших динамиках пульсировала музыка незнакомого мне жанра. Место оказалось совсем не людным, у стойки я была одна. За стойкой работали двое: молодой мужчина и молодая женщина. Точнее, они были полностью поглощены беседой. Она то и дело откидывала свои крашеные желтые волосы и хихикала, как простолюдинка, а он игриво похлопывал ее по плечу и преувеличенно громко, деланно хохотал. Наблюдать за человеческими брачными ритуалами невероятно утомительно. В царстве животных хотя бы иногда можно увидеть яркое оперение или впечатляющий акт агрессии. Потряхивание волосами и шуточная борьба до этого явно не дотягивают.

Мне стало скучно, и я трижды громко стукнула по деревянной стойке, будто в дверь. Они подняли головы. Я попросила пинту «Гиннеса», парень взял стакан и стал наливать из крана пиво.

– Что-нибудь еще? – спросил он.

Я все еще пребывала в нерешительности. Потом рассудила, что помогать посетителям в подобных ситуациях – часть их работы.

– А что бы мне посоветовали вы? – спросила я.

Он оторвался от созерцания темной струи, падавшей в глубокий стакан, и посмотрел на меня.

– А?

– Я говорю, что мне могли бы посоветовать вы? Мне очень редко доводится выпивать в публичных заведениях.

Он посмотрел по сторонам, будто ожидая увидеть кого-то еще. Повисла долгая пауза.

– Э-э-э… – протянул он. – Ну… у нас очень популярен «Магнерс»[4]. Можно со льдом. Для лета самое то.

– Спасибо, – ответила я, – в таком случае я, по вашему совету, возьму «Магнерс», пожалуйста.

Он открыл коричневую бутылку и поставил ее на стойку. Потом положил в высокий стакан немного льда и поставил рядом.

– Что это? – спросила я.

– «Магнерс».

– А пустой стакан зачем?

– Для «Магнерса», – сказал он.

– Вы хотите сказать, что я сама должна наливать из бутылки в стакан? – озадаченно спросила я. – Разве это не ваша работа?

Он уставился на меня, затем медленно залил лед коричневой жидкостью и с грохотом поставил бутылку обратно на стол.

– Восемь фунтов пятьдесят пенсов, – бросил он весьма нелюбезным тоном.

Я протянула ему пятифунтовую банкноту, отсчитала четыре фунта монетами, взяла сдачу и аккуратно положила ее в кошелек.

– Не найдется ли у вас случайно подноса? – спросила я.

Он небрежно протянул мне грязный, липкий поднос, понаблюдал за тем, как я ставила на него напитки, и отвернулся. До чего дурные манеры у работников так называемой сферы услуг!


Рэймонд поблагодарил меня за пиво и сделал приличный глоток. «Магнерс» оказался приятен на вкус, и я изменила свое мнение о юном бармене. Да, навыки обслуживания клиентов у него действительно хромали, но он, по крайней мере, мог дать дельный совет в плане выбора напитка. Рэймонд весьма некстати взялся рассказывать мне о своей матери, о том, что завтра он к ней поедет, как и каждое воскресенье. Она была вдова, и здоровье ее оставляло желать лучшего. У нее было много кошек, за которыми он помогал ей ухаживать. Он все бубнил, и бубнил, и бубнил. Я решила его перебить.

– Рэймонд, – сказала я, – могу я кое о чем вас спросить?

Он глотнул еще пива.

– Конечно.

– Если бы мне надо было приобрести смартфон, какую модель вы бы посоветовали? Я сравнила достоинства «Айфонов» и устройств с ОС «Андроид», но хотелось бы, так сказать, услышать мнение специалиста по поводу соотношения цены и качества.

Мой вопрос, казалось, удивил Рэймонда, что было странно, если учесть, что он работал системным администратором и к нему наверняка часто обращались за помощью в сфере новых технологий.

– Ну… – будто избавляясь от каких-то мыслей, он тряхнул головой, немного напомнив мне собаку. – Это зависит от множества факторов.

Он пространно изложил эти факторы, а затем, так и не придя к конкретному выводу, взглянул на часы.

– Вот черт! Мне пора бежать – перед тем как идти к Энди, нужно еще купить пива, уже почти десять.

Он опустошил свой стакан, встал и надел куртку, хотя было совсем не холодно.

– Доберешься домой одна, Элеанор? – спросил он.

– Разумеется, – ответила я, – немного пройдусь: вечер просто прекрасный, да и на улице еще не стемнело.

– Тогда все в порядке, увидимся в понедельник, – сказал он, – хорошего воскресенья.

Он направился к выходу, но тут я его окликнула:

– Рэймонд, подождите!

Он повернулся и с улыбкой посмотрел на меня.

– Что, Элеанор?

– «Гиннес», Рэймонд. Три пятьдесят.

Он уставился на меня.

– Я вас не тороплю, если вам удобнее, можете отдать в понедельник.

Он отсчитал монетами четыре фунта и положил на стол.

– Сдачу оставь себе, – сказал он и ушел.

Какая расточительность! Я положила деньги в кошелек и допила «Магнерс». Яблочный вкус придал мне отваги, и я решила немного отклониться от маршрута. Почему бы и нет? Пришло время отправиться на разведку.

8

Никакого ада, разумеется, нет, но если бы он существовал, крики и стенания проклятых душ сопровождались бы песнями из мюзиклов. Там, на сцене, внутри объятой пламенем ямы без конца крутили бы произведения Ллойда Уэббера и Тима Райса, а грешники были бы обречены смотреть их – и слушать – до скончания времен. Самым худшим из них, растлителям детей и кровавым диктаторам, пришлось бы их исполнять.

За исключением изысканных творений некоего мистера Ломонда, мне еще предстоит найти предпочтительный для меня музыкальный жанр. По сути, это просто физика: звуковые колебания, волны и насыщенные энергией частицы. А меня, как и большинство психически здоровых людей, физика не интересует. Поэтому меня поразило, что я мурлычу себе под нос мелодию из мюзикла «Оливер!». Я мысленно поставила восклицательный знак, который, впервые за все время, оказался к месту. «Кто б купил мне чудный вечер?» А в самом деле – кто?

В одной из моих приемных семей была целая коллекция видеозаписей мюзиклов, которые мы прилежно смотрели по выходным в семейном кругу. Поэтому, как бы страстно я ни желала обратного, я прекрасно знакома с работами Лайонела Барта, Роджерса, Хаммерстайна и иже с ними. Осознание, что я стою «на улице, где он живет», порождало в душе странное чувство – трепетное, острое, граничащее с эйфорией. Я почти поняла, почему этому фигляру во фраке из «Моей прекрасной леди» захотелось орать эту песню под окнами Одри Хепберн.

Выяснить, где живет мой музыкант, оказалось нетрудно. Он выложил в «Твиттере» снимок восхитительного заката:

@johnnieLrocks

Вид из моего окна. Скажите, повезло?

#летовгороде #счастливчик

На нем были крыши, деревья и небо, но в углу фотографии, в самом конце улицы, виднелся паб, название которого можно было прочесть без особых усилий. Благодаря «Гуглу» я нашла его в считанные секунды.

На улице, как и на многих других в этом районе, располагались старинные многоквартирные здания. У надежных входных дверей висели таблички с именами жильцов и кнопки звонка для каждой квартиры. Вот правильная улица! С какой же стороны начать? «С четной», – решила я. Музыкант был человек уравновешенный и спокойный, поэтому ему больше шли четные числа. Мне предстояло разрешить загадку. Занявшись ею, я по-прежнему напевала. Я не могла припомнить, когда в последний раз я чувствовала себя такой легкой, искристой, ловкой. Я подозревала, что именно так и должно выглядеть счастье.

Смотреть на имена жильцов и на то, как они были написаны, оказалось очень увлекательно. Некоторые из них хозяева просто нацарапали шариковой ручкой на стикере и небрежно налепили прямо на кнопку звонка. Другие набрали полужирным заглавными буквами, распечатали и приклеили тройным слоем скотча. Где-то имена и вовсе отсутствовали, были и такие, которые поблекли от солнца и дождя, и их никто не торопился заменить. Я искренне надеялась, что музыкант не из таких, но на всякий случай аккуратно вносила каждый подобный адрес в блокнот. Если, проверив все читабельные надписи, я его так и не найду, придется возвращаться обратно и отрабатывать безымянные квартиры.

Ах, ну как я могла в нем сомневаться? Он обнаружился, когда я прошла примерно пол-улицы, в самом четном из всех четных домов: Мистер Дж. Ломонд, Эсквайр. Я стояла у двери и внимательно вчитывалась в буквы. Их вывели аккуратным, стильным почерком классическими черными чернилами на плотной белой бумаге. Как это на него похоже.

Субботним вечером красивый и популярный молодой человек, у ног которого лежит весь мир, вряд ли станет сидеть дома, но я, просто чтобы почувствовать, каково это, легонько нажала на кнопку звонка кончиком указательного пальца. Раздался щелчок, потом до моего слуха донесся мужской голос. Сказать, что он застал меня врасплох, означает ничего не сказать.

– Алло? – повторил он.

Глубокий, хорошо поставленный, мелодичный голос. Мед и дымка, бархат и серебро. Я быстро пробежала глазами список других жильцов и выбрала наугад первое попавшееся имя.

– Доставка пиццы для… мистера Макфаддена? – спросила я.

Я услышала его вздох.

– Они живут на последнем этаже, – произнес он и повесил трубку.

Дверь зажужжала и со щелчком открылась. Недолго думая, я вошла внутрь.

Мой музыкант жил на втором этаже справа. Над дверным звонком висела скромная медная табличка с его именем. Я остановилась, прислушалась, но не смогла уловить ничего, кроме гудения лампы в подъезде да отдаленного шума улицы. Этажом выше громко орал телевизор. Я вырвала из блокнота чистый лист бумаги, наложила его на медную табличку, достала карандаш и стала заштриховывать выступающие части. Несколько мгновений спустя у меня в руках было сногсшибательное факсимиле медной таблички, которое я аккуратно положила между страниц блокнота и убрала в сумку. Наружные двери были открыты, а та, что вела в его квартиру – типично викторианский стиль, красное дерево и матовое травленое стекло, – была соблазнительно близко.

Я подошла так близко, как только посмела. Изнутри не доносилось ни звука, движения тоже не наблюдалось. Мне показалось, я разглядела полку с книгами и картину. Человек высокой культуры. Как же много у нас общего!

Я замерла. Вот оно: нежные пальцы на вибрирующей стали; струна, трепещущая в воздухе, призрачно-кремовом, как свет старой-старой звезды. Голос: теплый, низкий, ласковый – голос кудесника, заклинателя змей, повелителя снов. Не устояв, я прильнула к двери и прижалась к стеклу. Он сочинял песню, искал нужные слова, музыку, чувства. Какая высокая честь – присутствовать в самый момент творения! Мой прекрасный Орфей пел о природе. Его голос… Ах, его голос!

Я откинула голову и закрыла глаза. Представила небо – черно-синее, мягкое и густое, как мех. В глубинах ночи, в ее бархатной бездне, искрился свет, способный тысячу раз рассеять любой мрак. Начали проступать узоры; пораженный взор выискивал завитки улиток, россыпи жемчуга, богов, зверей и планеты. Мы стояли неподвижно, но в то же время вращались вокруг своей оси и двигались по кругу, совершая вокруг солнца виток за витком, и головокружительный момент…

Музыка вдруг стихла, сменившись каким-то смутным движением. Я отпрянула и принялась торопливо взбираться по лестнице. Сердце в груди бешено забилось. Но ничего не произошло. Остановившись на лестничной площадке, я несколько минут подождала. Опять ничего.

Я на цыпочках спустилась вниз и вновь подошла к двери. Музыка возобновилась, но мне не хотелось его тревожить. В конце концов, я пришла сюда только посмотреть, где он живет. В этом нет ничего плохого. Теперь миссия выполнена.

Выбрасывать на ветер такие деньги было чистейшим безумием, но, оказавшись на улице, я махнула водителю проезжавшего мимо такси. Вечер хоть и выдался долгий, но теперь на дворе царила ночь, и я готова была взойти на борт. Плохие вещи случаются в темноте. По моим оценкам, такси до дома должно было стоить порядка шести фунтов, но у меня не было выбора. Я застегнула ремень и подняла стеклянную перегородку, отделяющую меня от водителя. У меня не было желания знакомиться с его взглядами относительно футбола, городского совета или какого-либо другого вопроса. Все мои мысли занимало только одно. Точнее, один.


Через пару часов я осознала, что заснуть после вечерней авантюры просто так не удастся. Я включила свет и посмотрела на свою ночную рубашку. У меня их две, на смену, чтобы одну можно было постирать, а другую надеть. Они совершенно одинаковые, длиной до лодыжек и с глухим воротничком. Сделаны из мягкого хлопка с начесом. Обе лимонно-желтые – этот цвет напоминает мне яркие леденцы; они не были частью моего детства, но все же это отрадный образ. Когда я была маленькой, мамочка порой угощала меня, кидая мне в рот фаршированные красным перцем оливки, а иногда – маслянистые анчоусы из красно-желтой железной банки в форме гроба. Она всегда подчеркивала, что рецепторы изысканного человека жаждут пряных и соленых вкусов, а дешевые сладости созданы на погибель беднякам (и их зубам). У мамочки всегда были очень острые, очень белые зубы.

Из сладостей она признавала только настоящие бельгийские трюфели («Нойхаус» – единственно верное название; а всякие отвратительные шоколадные ракушки покупали только туристы) да пухлые финики с базаров Туниса: и то и другое было довольно непросто найти в местном супермаркете. Одно время, незадолго до… того инцидента… она делала покупки только в роскошном «Фортнум’з». Как подсказывает мне память, тогда же она переписывалась с парижским магазином деликатесов по поводу некоторых кулинарных недостатков их вишневого конфитюра. Помню, на письмах были красивые красные марки: Liberté, Egalité, Fraternité[5]. Не совсем кредо моей мамочки.

Я сложила подушку пополам, села и подложила ее под спину. Сон все не шел, и мне требовалось успокоительное. Я сунула руку в проем между матрацем и стеной и нащупала старую верную подругу, края которой обтрепались и затерлись от долгих лет использования. «Джейн Эйр». Я могла открыть любую страницу этого романа и тут же понять, где оказалась, могла предугадать каждое последующее предложение, не подглядывая. Это был видавший виды томик издательства «Пенгвин», обложку украшал портрет мисс Бронте. Экслибрис на внутренней стороне обложки гласил: Воскресная школа приходской церкви Святого Евстахия, подарок Элеанор Олифант за отличную посещаемость, 1998 год. Я получила в высшей степени экуменическое воспитание; моими опекунами были пресвитериане, англиканцы, католики, методисты и квакеры, плюс несколько индивидуумов, которые не узнали бы Бога, даже если бы он ткнул в них своим грозным микеланджеловским перстом. Я весьма неохотно поддавалась любым попыткам приобщить меня к религии. Но воскресные школы и их аналоги хотя бы позволяли на время сбежать из дома, где мне в тот момент приходилось жить. К тому же порой в школах кормили сэндвичами, а время от времени, правда, куда реже, можно было найти сносных собеседников.

Я открыла книгу наугад, будто вытаскивая билет из лотерейного барабана. Страницы распахнулись на одной из ключевых сцен, той самой, где Джейн впервые встречает мистера Рочестера в лесу и пугает его лошадь, вследствие чего он падает на землю. Там присутствует и Лоцман, красивый пес с проницательными глазами. Если в романе и есть какой-то недостаток, то заключается он в редких упоминаниях Лоцмана. Слишком много собаки ни в какой книге быть не может.

Джейн Эйр. Странное дитя, которое непросто полюбить. Одинокий и единственный ребенок. Сколько страданий ей пришлось пережить в столь юном возрасте: утрата близких, нехватка любви. Но в конце получает ожог мистер Рочестер. Я знаю, каково это. Знаю досконально.

В самые темные ночные часы все кажется хуже; я удивилась, услышав, что птицы за окном все поют, хотя и будто бы несколько сердито. Летом, когда от света буквально некуда деться, бедняжкам, должно быть, едва удается поспать. Полумрак, полная тьма… я помню, я помню. Бессонная ночь, два сердца по-кроличьи колотятся, дыхание острое, как нож. Я помню, я помню… Я закрыла глаза. В сущности, веки – всего лишь шторы из плоти. Глаза всегда «в работе», всегда на что-то устремлены. Закрывая их, мы, вместо того чтобы смотреть на мир, смотрим на тонкую, испещренную маленькими сосудами кожицу внутренней поверхности века. Не очень-то приятная мысль. Задержись я на ней подольше, мне наверняка захотелось бы выколоть себе глаза, чтобы они перестали смотреть, перестали постоянно видеть. Того, что я увидела, просто невозможно забыть. Того, что я сделала, не отменить.

«Подумай о чем-нибудь приятном», – говорили мне очередные приемные родители, когда я не могла уснуть или просыпалась ночью в поту, крича и плача. Банальный совет, но порой действенный. И я стала думать о Лоцмане, собаке Рочестера.


Я полагаю, что я спала – представляется невероятным, что я вовсе не сомкнула глаз, – но ощущение было такое, будто я провела бессонную ночь. Воскресенье для меня всегда загубленный день. Я стараюсь спать как можно дольше, чтобы убить время (старая тюремная хитрость – спасибо за подсказку, мамочка), но летним утром это может быть нелегко. Поэтому, когда в начале одиннадцатого зазвонил телефон, я уже несколько часов бодрствовала. Навела блеск в ванной, вымыла на кухне пол, вынесла мусор, а банки в кухонном шкафчике выстроила этикетками вперед в дзетавитном порядке. Почистила обе пары туфель, прочла газету, решила все кроссворды и разгадала головоломки.

Перед тем как ответить, я кашлянула, осознав, что говорила в последний раз двенадцать часов назад, когда сообщила таксисту, куда меня везти. Это было очень неплохо: обычно я молчу с вечера пятницы, когда называю водителю автобуса нужную остановку, до утра понедельника, когда здороваюсь с первым коллегой.

– Элеанор? – это, конечно же, был Рэймонд.

– Да, это она, – довольно резко бросила я. Боже правый, кого он еще ожидал?

Он колоссально закашлялся. Мерзкий курильщик.

– Э-э-э… Я просто хотел сообщить, что сегодня опять собираюсь к Самми. Может, хочешь со мной?

– Зачем? – спросила я.

Он на несколько мгновений умолк. Странно – вопрос вроде бы совсем не трудный.

– Ну… я звонил в больницу, и мне сказали, что ему намного лучше. Он пришел в себя, и его перевели в обычную палату. Мне кажется… я подумал, что было бы здорово ему с нами познакомиться, на тот случай, если у него будут вопросы о том, что произошло.

Я соображала не очень быстро, и у меня не было времени просчитывать все возможные последствия такого поступка. Не успела я опомниться, как мы уже договорились встретиться в больнице после обеда.

Я положила трубку и подняла глаза на часы, висевшие в гостиной над камином (куплены в магазине Красного Креста: ярко-синий циферблат с Могучими Рэйнджерами; мне всегда казалось, что они вносят в атмосферу комнаты нотку какой-то щегольской жизнерадостности). До нашего рандеву оставалось еще несколько часов. Я решила не торопясь к ней подготовиться и осторожно посмотрела на себя в зеркало, дожидаясь, пока из душа пойдет горячая вода. Интересно, у меня получилось бы стать музой музыканта? И вообще, что такое муза? Классическое понятие, конечно же, было мне знакомо, но в наши дни, с практической точки зрения, муза – это просто привлекательная женщина, с которой художник хочет переспать.

Я представила себе все эти картины: чувственные девы, полулежащие в своем пышнотелом великолепии; хрупкие, как веточки, балерины с огромными ясными глазами; красавицы-утопленницы в белых прозрачных платьях, окруженные плавающими цветами. Ни пышнотелой, ни хрупкой меня назвать нельзя. У меня нормальное телосложение и такое же нормальное лицо (по крайней мере, с одной стороны). Интересно, бывает ли так, что мужчина, глядясь в зеркало, находит себя глубоко ущербным? Листая журнал или смотря фильм, видят ли мужчины исключительно необычайно красивых молодых людей, и не чувствуют ли они себя неполноценными и униженными оттого, что сами не так молоды и не так красивы? Читают ли они статьи, насмехающиеся над теми же самыми красавцами, если те пополнели или надели неподходящий наряд?

Все это, конечно, риторические вопросы.

Я еще раз взглянула на себя. Я здорова, и у меня крепкое тело. У меня есть мозг, который хорошо работает, и голос, хотя и немелодичный: много лет назад ингаляция дыма непоправимо повредила мои голосовые связки. У меня есть волосы, уши, глаза, рот. Я самая обычная женщина, ни больше, ни меньше.

Даже поврежденная, уродская половина моего лица лучше альтернативы в виде мучительной смерти в огне. Я не обратилась в пепел и вышла из пламени, как маленький феникс. Мои пальцы нежно пробежали по контурам шрама. Нет, мамочка, я не сгорела, подумала я. Я прошла сквозь огонь и выжила.

На моем сердце тоже остались шрамы – такие же широкие и безобразные, как и на лице. Я знаю: они там. Я надеюсь, что в сердце остались еще неповрежденные ткани, крохотный участок, способный любить. Надеюсь.

9

Рэймонд ждал меня у входа в больницу. Я увидела, как он наклонился и щелкнул зажигалкой, давая прикурить какой-то женщине в инвалидном кресле: вместе с собой она прихватила капельницу на колесиках и теперь могла разрушать свое здоровье в то самое время, когда врачи пытались его восстановить на деньги налогоплательщиков. Рэймонд разговаривал с ней, пока они оба дымили. Он склонился к ней, что-то сказал, и дама залилась смехом старой карги, тут же сменившимся приступом затяжного кашля. Я осторожно приблизилась к ним, опасаясь, что тлетворное облако окутает меня, оказав тем самым губительный эффект. Увидев меня, Рэймонд погасил окурок и неторопливо двинулся мне навстречу. На нем были джинсы, сидевшие отвратительно низко на его ягодицах. Когда он повернулся ко мне спиной, я заметила неприятную полоску нижнего белья – жуткого лилового цвета – и покрытую веснушками белую кожу, напомнившую мне шкуру жирафа.

– Привет, Элеанор, – сказал он, зачем-то потирая руками бедра, будто желая избавиться от грязи, – как дела?

К моему ужасу, он склонился ко мне, будто желая обнять. Я отступила на шаг назад, но все же успела вдохнуть табачный дым, к которому примешивался еще какой-то неприятный запах, химический и едкий. Подозреваю, что это была недорогая марка мужского одеколона.

– Добрый день, Рэймонд, – ответила я, – пройдем внутрь?

Мы вошли в лифт и поднялись наверх, где располагалась седьмая палата. Рэймонд утомительно долго повествовал о событиях минувшего вечера: они с друзьями «погудели на отлично», что бы это ни значило, выполнили миссию в Grand Theft Auto, а потом играли в покер. Я не очень понимала, зачем он все это мне говорит. Я совершенно точно ни о чем не спрашивала. Наконец он закончил свой рассказ и полюбопытствовал, как прошел мой вечер.

– Я провела небольшое исследование, – ответила я, не желая марать столь светлое событие, рассказывая о нем Рэймонду. И воскликнула: – Смотри! Седьмая палата!

Он тут же отвлекся, будто ребенок или домашний зверек. Перед тем как войти, мы по очереди продезинфицировали руки спиртосодержащей жидкостью. Безопасность превыше всего, хотя моя несчастная изувеченная кожа еще не оправилась от прошлой дерматологической атаки.

Самми лежал на последней кровати, у самого окна, и читал газету. Пока мы приближались, он обозревал нас поверх своих очков. Поза его выражала недружелюбие. Рэймонд кашлянул.

– Здравствуйте, мистер Томм, – сказал он, – я Рэймонд, а это Элеанор.

Я кивнула старику. Рэймонд продолжал:

– Мы… мы видели вас во время вашей передряги, и я с вами поехал на «скорой» в больницу. А сегодня просто зашли вас навестить, узнать, как идут ваши дела…

Я наклонилась к нему и протянула руку. Самми уставился на нее.

– Как-как? Кто вы, говорите, такие?

Он выглядел встревоженным и весьма агрессивным. Рэймонд принялся объяснять ему по новой, но Самми вытянул руку ладонью вперед, веля замолчать. Несмотря на то, что на нем была белая полосатая пижама, а мягкие седые волосы торчали в разные стороны, как у птенца голубя, выглядел он на удивление внушительно.

– Помолчите, обождите минутку, – сказал он, потянулся к прикроватной тумбочке и что-то с нее взял.

Я непроизвольно отступила на шаг назад – кто знает, что он достанет оттуда! Самми засунул в ухо какой-то предмет, немного повозился, и что-то коротко, пронзительно пискнуло. Звук замер, и старик улыбнулся.

– Ну вот, так-то лучше, – сказал он. – Теперь пес может увидеть кролика, правда? О чем вы мне тут толкуете? О церкви, надо полагать? Или опять пытаетесь впарить мне телик? Мне не надо, сынок, – я уже говорил твоим дружкам. Я никогда не выложу приличную сумму только за то, чтобы лечь перед говорящим ящиком и смотреть всю эту дрянь! На толстух, танцующих бальные танцы, и здоровых мужиков, выпекающих торты, – упаси меня бог!

Рэймонд снова кашлянул и представил нас еще раз. Я тем временем наклонилась и пожала Самми руку. Выражение его лица молниеносно изменилось, и он одарил нас лучезарной улыбкой.

– Ага, так это были вы, ребятки! Я уже достал медсестер расспросами о том, кто спас мне жизнь. «Кто привез меня сюда?» – спрашивал я. «Как я здесь оказался?» Но они не могли объяснить. Что же вы стоите? Садитесь, подвигайтесь поближе и расскажите о себе. Я даже не знаю, как вас благодарить за то, что вы сделали! В самом деле не знаю!

Он кивнул, и его лицо приняло самое серьезное выражение.

– Сегодня мы все только и слышим, что мир катится к черту, что нас окружают одни мошенники и педофилы, но это все неправда. Они забывают о том, что на свете полно обыкновенных достойных людей, таких, как вы, добрых самаритян, которые всегда остановятся и окажут помощь нуждающемуся. Вот встретитесь с моей семьей, увидите, как они будут вам рады!

Он откинулся на подушки, утомленный своей тирадой. Рэймонд поставил два стула – один для меня, второй для себя.

– Как вы себя чувствуете, мистер Томм? – спросил Рэймонд. – Ночью хорошо спали?

– Зови меня Самми, сынок, нечего разводить церемонии. Со мной все в порядке, спасибо, я в мгновение ока встану на ноги. Но если честно, то вы с женой спасли мне жизнь, вот как пить дать.

Я почувствовала, что Рэймонд заерзал на стуле, и подалась вперед:

– Мистер Томм…

Его брови приподнялись, а потом задвигались вверх-вниз, что привело меня в полное замешательство.

– Самми… – поправилась я, и он согласно кивнул головой. – Боюсь, мне придется исправить ряд неточностей, искажающих факты. Во-первых, жизнь вам спасли не мы. Это заслуга «скорой помощи», чьи врачи хоть и вели себя резковато, но все же сделали все необходимое, чтобы стабилизировать ваше состояние, пока везли вас сюда. То же самое относится и к медперсоналу этой больницы, включая анестезиолога, хирурга-ортопеда, оперировавшего ваше бедро, и многих других профессионалов, впоследствии осуществлявших за вами уход. Если вас кто-то и спас, то только они. Мы же с Рэймондом всего лишь обратились к ним за помощью и оставались с вами до тех пор, пока не передали на попечение Государственной службе здравоохранения.

– Да-да, конечно, спасибо нашей медицине, – сказал Рэймонд, бесцеремонно меня оборвав.

Я окинула его самым мрачным взором, на какой только была способна.

– Далее, необходимо немедленно указать, что мы с Рэймондом всего лишь коллеги. И абсолютно точно не являемся супругами.

Я посмотрела на Самми в упор, желая убедиться, что на этот счет у него не осталось сомнений. Самми взглянул на Рэймонда. Рэймонд взглянул на Самми. Повисла пауза, лично мне показавшаяся немного неловкой. Рэймонд выпрямился на стуле.

– Послушайте, Самми, а где вы живете? – спросил он. – Что вы делали в тот день перед тем, как с вами произошел несчастный случай?

Самми улыбнулся ему в ответ.

– Я здешний, сынок, – сказал он, – где родился, там и пригодился. Я всегда затовариваюсь по пятницам. В то утро я неважно себя чувствовал, но подумал, что это всего лишь ангина. Вот уж не ожидал, что окажусь здесь!

Он вытащил ириску из большого пакета, лежащего у него на коленях, и предложил нам. Рэймонд взял, я отказалась. Мысль о деформированной конфете, нагревшейся до температуры тела у Самми на паху (пусть даже через фланелевую пижаму и одеяло), внушала мне отвращение.

И Самми, и Рэймонд во время жевания издавали громкие звуки. Пока мужчины чавкали, я смотрела на свои руки: они выглядели ободранными, почти обожженными, но меня все равно радовало то обстоятельство, что дезинфицирующий состав на основе спирта уничтожил всех микробов и бактерий, кишащих в больнице повсюду. В том числе, вероятно, и на мне.

– А вы? Вам отсюда далеко до дома? – спросил Самми. – Я хотел сказать… каждому до своего дома… – поспешно добавил он, глядя на меня.

– Я живу в Саус-Сайде, – ответил Рэймонд, – а Элеанор… в Уэст-Энде, да?

Я кивнула, не желая раскрывать подробности моего местопребывания. Самми спросил, где мы работаем, и я предоставила Рэймонду возможность ответить, довольствуясь ролью стороннего наблюдателя. Самми выглядел совершенно беззащитным, как и любой человек, вынужденный носить пижаму на публике, но оказался моложе, чем я полагала вначале: насколько я понимаю, ему было не больше семидесяти. И у него были замечательные синие глаза.

– Я даже понятия не имею, что такое графический дизайн, – сказал Самми, – для меня это слишком мудрено. А я всю жизнь проработал почтальоном. Но я вовремя ушел и теперь, если особо не тратиться, могу жить на пенсию. В наше время все переменилось – слава богу, что я больше не работаю. Чего они только не наворотили. Раньше почта была уважаемым учреждением…

Рэймонд то и дело кивал головой.

– Это точно, – сказал он. – Помните старые добрые времена, когда почту вынимали из ящика утром, перед тем как уйти из дома? А в обед ее доставляли опять! А сегодня она приходит только к вечеру, если приходит вообще…

Должна признать, что весь этот разговор на почтовые темы был очень утомительным.

– Как долго вы здесь пробудете, Самми? – спросила я. – Я спрашиваю только потому, что чем дольше пациент находится в больнице, тем выше его шансы получить послеоперационную инфекцию – гастроэнтерит, Staphylococcus aureus, Clostridium difficile…

Рэймонд опять меня перебил:

– Ага, – сказал он, – готовь спорить, и еда тут тоже скверная, да, Самми?

Старик засмеялся.

– Да, сынок, тут ты не ошибся, – сказал он, – видели бы вы, что нам сегодня подали на ланч. Предполагалось, что это ирландское рагу… но по виду больше походило на собачьи консервы. По запаху тоже.

Рэймонд улыбнулся.

– Давайте мы вам что-нибудь принесем, Самми? Мы могли бы сбегать в магазин на первом этаже или заскочить к вам на неделе, если вам что-то нужно.

Рэймонд посмотрел на меня, ожидая подтверждения своих слов. Я кивнула. У меня не было причин отвергать это предложение. От мысли о том, что я могу помочь пожилому человеку, страдающему от несбалансированного питания, у меня возникло приятное чувство. Я стала размышлять, что ему принести и какую еду удобнее перевозить. Интересно, понравится ли Самми холодная паста с соусом песто? Если да, то я могла бы приготовить вечером две порции, одну съесть на ужин, а вторую утром принести сюда, положив в пластиковый контейнер. Я не держала дома подобные емкости, не имея в них необходимости вплоть до сегодняшнего дня. Я могла бы сходить в магазин и приобрести один экземпляр. По всей видимости, это как раз то, что женщина моего возраста должна делать в сложившихся обстоятельствах. Как захватывающе!

– Ах, сынок, спасибо, – ответил Самми, нанося удар по моей целеустремленности, – но не стоит беспокоиться. Ко мне постоянно ходят родные, дважды в день.

Последнюю фразу он произнес с очевидной гордостью.

– Я не успеваю съесть и половины того, что они приносят. Таскают целыми сумками! В конечном счете, мне приходится большую часть отдавать другим.

С этими словами он обвел соседей по палате царственным жестом.

– Кто составляет вашу семью? – спросила я, несколько удивленная этим откровением. – Я предполагала, что вы одиноки и бездетны, как и мы.

Рэймонд неловко заерзал на стуле.

– Я вдовец, Элеанор, – сказал Самми. – Джин умерла пять лет назад. Рак. Он быстро ее забрал, – старик немного помолчал и сел прямее. – У меня двое сыновей и дочь. Старший, Кит, женат, у него двое ребятишек. Не мальчишки, а озорные обезьянки, – добавил он, и глаза у него засветились. – Второго зовут Гэри. Гэри и Мишель не женаты, но живут вместе. Сегодня, похоже, так принято. А младшенькая у меня Лаура… Только бог знает, что у нее на уме. Представляете, ей только тридцать пять, а она уже дважды разведена! У нее свое дело, хороший дом и машина… Только, кажется, никак не может встретить подходящего человека. А если она кого и находит, то не может долго с ним продержаться.

Меня его слова заинтересовали.

– Я бы порекомендовала вашей дочери не волноваться, – уверенно сообщила я. – Мой недавний опыт показывает, что идеальный мужчина появляется в тот самый момент, когда его ждешь меньше всего. По воле судьбы он оказывается у тебя на пути, а провидение следит за тем, чтобы вы встретились и были вместе.

Рэймонд издал странный звук – нечто среднее между кашлем и чихом.

Самми ласково улыбнулся.

– В самом деле? Ты можешь сказать ей об этом сама, золотце, – сказал он. – Они скоро придут.

Мимо как раз проходила медсестра и явно услышала все, что он говорит. У нее был избыточный вес и весьма привлекательные белые пластиковые сабо, дополненные поразительными носками в черно-желтую полоску. Ее ноги походили на двух больших толстых ос. Я мысленно сделала пометку: перед уходом спросить ее, где она такие приобрела.

– Максимум три посетителя на больного, – сообщила она, – и боюсь, сегодня нам придется строго придерживаться этого правила.

По ней вовсе не было похоже, что она боится.

Рэймонд встал.

– Все, Самми, уступаем место вашим родным, – сказал он.

Я тоже встала; мне показалось это вполне уместным.

– Не торопитесь, посидите еще, – сказал Самми.

– Может быть, мы придем на неделе? – спросила я. – Есть ли какой-то журнал или периодическое издание, которые вы бы хотели почитать?

– Элеанор, как я уже говорил, вы спасли мне жизнь, и теперь мы одна семья. Приходи в любое удобное время. Я буду рад тебя повидать, золотце, – сказал Самми.

У него были влажные глаза, похожие на две литорины в морской воде. Я снова протянула ему руку, но вместо того чтобы ее пожать, он взял ее в свои ладони. В другой ситуации я пришла бы в ужас, но сейчас он меня удивил. Его руки были большие и теплые, как лапы животного, и моя рука в них казалась совсем маленькой и хрупкой. Ногти у него были довольно длинные и корявые, тыльная сторона ладоней поросла кудрявыми седыми волосками, уходившими вверх и прятавшимися под рукавами пижамы.

– Слушай, Элеанор, – сказал он, глядя мне в глаза и крепко сжимая мою ладонь, – спасибо тебе, девочка. Спасибо, что позаботилась обо мне и принесла мои покупки.

Я обнаружила, что мне не хочется высвобождать руки из его теплых, сильных ладоней. Рэймонд кашлянул: несомненно, его легкие требовали срочно восполнить образовавшийся в последние полчаса недостаток канцерогенов.

В горле неожиданно образовался ком, и я поняла, что мне трудно говорить.

– В таком случае, я зайду через несколько дней и принесу продукты питания, – в конце концов произнесла я, – обещаю.

Самми кивнул.

– Ну, выздоравливайте, – сказал Рэймонд, кладя Самми на плечо свою мясистую руку, – скоро увидимся!

Мы направились к выходу из палаты, и Самми махал нам до тех пор, пока мы не завернули за угол и не подошли к лифту.


Заговорили мы лишь оказавшись на улице.

– Симпатичный дядька, правда? – сказал Рэймонд. Это было явно излишнее замечание.

Я согласно кивнула, пытаясь не потерять ощущение его ладоней, ласковых и надежных, и теплый, добрый взгляд его глаз. Вдруг, к своему беспредельному ужасу, я почувствовала, что в моих глазах собираются слезы, и отвернулась, чтобы вытереть их, пока они не полились. К моей досаде, от внимания Рэймонда, обычно самого ненаблюдательного человека на свете, это не ускользнуло.

– Что будешь сегодня делать, Элеанор? – мягко спросил он.

Я взглянула на часы. Почти четыре.

– Вернусь домой и, пожалуй, немного почитаю, – сказала я. – Потом по радио будет программа, в которой повторяются фрагменты, больше всего понравившиеся слушателям на минувшей неделе. Порой бывает довольно увлекательно.

Я также подумала, что неплохо бы прикупить еще водки, пол-литровую бутылку, не больше, в дополнение к той, что у меня еще осталась. Я томилась по этому стремительному, резкому ощущению, обжигающему и мучительному, появлявшемуся, когда я пила, и по последующему безмятежному отсутствию чувств и эмоций. К тому же, увидев дату на газете, которую читал Самми, я вспомнила, что сегодня у меня день рождения. К вящей досаде, я забыла спросить медсестру, где она купила свои осиные носки, – это мог бы быть мой подарок самой себе. Я решила, что вместо них куплю букет фрезий. Мне всегда нравился их тонкий аромат и мягкие пастельные цвета; они будто мерцают приглушенным светом, что выглядит намного прекраснее кричаще-желтого подсолнуха или тривиальной красной розы.

– Я сейчас поеду к маме, – сказал Рэймонд, глядя на меня.

Я кивнула, высморкалась в носовой платок и застегнула телогрейку, готовясь ехать домой.

– Слушай, а ты не хотела бы со мной? – сказал Рэймонд, когда я уже собралась было повернуться и уйти.

Ни при каких обстоятельствах – это была моя первая мысль.

– Я навещаю ее почти каждое воскресенье, – продолжал он, – она почти никуда не ходит. Уверен, она будет рада увидеть новое лицо.

– Даже такое, как у меня? – спросила я.

Мне трудно было вообразить, что кто-либо мог испытать удовольствие, глядя на мое лицо, – что в первый, что в тысячу первый раз. Рэймонд, проигнорировав мое замечание, стал рыться в карманах.

Пока он прикуривал, я обдумывала его предложение. В конце концов, водку и цветы на день рождения можно купить и потом, по дороге домой, и, возможно, мне будет интересно посмотреть на домашнюю обстановку другого человека. Я попыталась вспомнить, когда в последний раз мне доводилось делать что-то подобное. Пару лет назад я побывала в прихожей соседей снизу, которым через меня передали посылку. Там сильно пахло луком, а в углу стоял уродливый торшер. За несколько лет до этого одна из наших секретарш устроила у себя дома вечеринку и пригласила на нее всех наших сотрудниц. У нее была красивая квартира в старом доме: с витражами, красным деревом и замысловатыми карнизами. Но сама «вечеринка» оказалась лишь предлогом, чем-то вроде приманки для того, чтобы продать нам секс-игрушки. Это было чрезвычайно отталкивающее зрелище: семнадцать пьяных женщин сравнивали эффективность нескольких пугающе больших вибраторов. Я ушла уже через десять минут, выпив бокал тепловатого «Пино Гриджио» и отразив возмутительно наглый вопрос родственницы хозяйки о моей личной жизни.

Я, конечно же, знакома с понятием вакханалий и дионисийских мистерий, но мне представляется в высшей степени странным, что женщинам нравится проводить целый вечер, выпивая и приобретая подобные устройства, и уж тем более странно, что такое мероприятие именуется «развлечением». Слиянию тел двух влюбленных положено быть священным таинством. Оно не может служить предметом обсуждения между малознакомыми людьми над подносом с кондитерскими изделиями в виде нижнего белья. Когда мы с моим музыкантом впервые уединимся ночью, союз наших тел будет отражать союз наших разумов и душ. Его инаковость; вспышка темных волос в подмышечной впадине; бугорки на клавишах ключиц. Биение крови на сгибе локтя. Теплая мягкость губ, когда он обнимет меня и…

– Эй! Элеанор! Я это… Если ты со мной, нам надо бежать на автобус.

Я рывком вернула себя в негостеприимную реальность и увидела коренастую фигуру Рэймонда в неряшливой толстовке и грязных кроссовках. Вполне возможно, его мама окажется умной и очаровательной собеседницей. Ее потомство заставляло меня в этом сомневаться, но ведь никогда не знаешь наверняка.

– Хорошо, Рэймонд, я сопровожу тебя в дом твоей матери, – сказала я.

10

Разумеется, машины у Рэймонда, не было. На вид ему было лет тридцать пять, но в нем было что-то юношеское, невозмужалое. В некоторой степени это объяснялось его стилем одежды. Видеть его в нормальной кожаной обуви мне еще не доводилось: он все время носил кроссовки; судя по всему, их у него было очень много, самых разных расцветок и фасонов. Я часто замечала, что люди, имеющие обыкновение носить спортивную одежду каждый день, не питают склонности к физическим упражнениям.

Спорт для меня остается тайной. В начальной школе дни состязаний были единственными в году, когда наименее одаренные ученики могли побеждать и завоевывать призы, прыгая в мешке или пробегая быстрее одноклассников расстояние между точками А и В. Как же они обожали носить потом все эти значки! Будто второе место в забеге с яйцом на ложке как-то компенсировало их неспособность понять, как используется апостроф.

В средней школе уроки физвоспитания и вовсе были недоступны моему пониманию. Мы должны были надевать специальную одежду, бесконечно бегать вокруг поля, а иногда нам велели взять металлическую трубку, которую через определенные интервалы полагалось передавать другим. Если мы не бежали, то прыгали в песочницу или через невысокую перекладину на двух подпорках. Делать это нужно было по-особенному; просто разбежаться и прыгнуть не разрешалось, сначала нужно было неким хитрым образом развернуться и оттолкнуться. Я спрашивала, зачем это надо, но ни один наш учитель (большинство из них, как я убедилась, с трудом могли ответить, который час) так и не привел внятного объяснения. Странно было навязывать подобную деятельность молодым людям, не питавшим к ней ни малейшего интереса. В самом деле, я уверена, что все эти мероприятия только заставили большинство из нас навсегда охладеть к любой физической активности. К счастью, у меня от природы гибкие и стройные конечности и я люблю ходить пешком, поэтому всегда поддерживала себя в приемлемой физической форме. Чрезмерный вес всегда внушал мамочке особенное отвращение («Ленивая, прожорливая скотина», – шипела она, когда мимо нас по улице проходил полный человек), и я, по всей видимости, в определенной степени переняла эту точку зрения.

У Рэймонда не было избыточной массы тела, но он выглядел рыхлым и немного пузатым. На его торсе не проступало ни одного мускула, и я подозревала, что сколь-нибудь регулярной нагрузке он подвергал лишь мышцы предплечий. Его вестиментарные предпочтения также не украшали его невзрачную наружность: он всегда носил мешковатые джинсы и растянутые футболки с инфантильными девизами и картинками. Одевался он скорее не как мужчина, а как мальчик. Ухаживал за собой он также небрежно и вечно был небрит, но на его подбородке росла не столько борода, сколько клочковатая щетина, придававшая ему неопрятный вид. Белобрысые, какого-то мышиного цвета волосы были коротко подстрижены, и им он тоже едва уделял внимание – максимум вытирал грязным полотенцем после мытья. В целом Рэймонд производил впечатление если и не бродяги, то, по меньшей мере, человека, который минувшей ночью спал на полу в чужом доме, а то и в ночлежке.

– Вон наш автобус, Элеанор! – воскликнул он и бесцеремонно подтолкнул меня вперед.

Я держала свой проездной наготове, но вот Рэймонд, что было вполне предсказуемо, такового не имел и, за неспособностью спланировать что-то заранее, предпочитал переплачивать. Далее выяснилось, что у него не было даже нужного количества монет, так что мне пришлось одолжить ему фунт. Завтра непременно попрошу Рэймонда его возместить. Поездка до дома его матери заняла примерно двадцать минут, в течение которых я объясняла ему все преимущества проездных билетов, в том числе где они продаются и сколько требуется поездок, чтобы покрыть расходы или даже начать перемещаться на общественном транспорте бесплатно. Однако Рэймонд не показался мне особенно заинтересованным: когда я закончила, он меня даже не поблагодарил. Он поразительно неискушенный собеседник.

Мы прошли по небольшому кварталу, застроенному беленькими квадратными коттеджами, выполненными в четырех различных стилях, чередовавшихся в весьма предсказуемой манере. На каждой подъездной дорожке стояла довольно новая машина, повсеместно виднелись следы пребывания детей – трехколесные велосипеды и баскетбольные кольца на стенах гаражей, – но самих детей не было видно или слышно. Все улицы были названы в честь поэтов – Вордсворта, Шелли, Китса – наверняка по решению маркетингового отдела компании-застройщика. Этих поэтов, писавших о погребальных урнах, цветах и бегущих по небу облаках, просто не мог не знать человек, жаждущий жить в таком вот доме. Основываясь на опыте прошлого, я бы предпочла жить на Данте-стрит или же на По-лейн.

Подобного рода окружение было мне хорошо знакомо: когда меня отдавали в приемные семьи, я не раз жила практически в таких же домах на практически таких же улицах. Здесь не найдешь ни пенсионеров, ни друзей, снимающих вскладчину, ни одиночек – за исключением тех, кто недавно расторг узы брака и вот-вот готовится покинуть эти места. На подъездных дорожках выстроились приличные автомобили, в идеале по два на дом. Семьи приезжали и уезжали, и в целом здесь витал дух непостоянства, будто это были наспех выставленные декорации, которые можно в любой момент передвинуть. Я вздрогнула, пытаясь прогнать нахлынувшие воспоминания.

Мать Рэймонда жила в доме с ухоженной террасой, за рядом более новых домов, отделанных щебнем. Тут располагалось социальное жилье, и улицы были названы в честь никому не известных местных политиков. Те, кто купил здесь дома, поставили в качестве входных дверей двойные стеклопакеты или пристроили небольшие крытые крылечки. Фамильное гнездо Рэймонда не претерпело никаких изменений.


Он проигнорировал входную дверь и обогнул дом сбоку. На заднем дворе обнаружились маленький хозяйственный домик с аккуратными занавесками на окнах и квадратная лужайка, по краям которой были протянуты веревки для сушки белья. На ветру хлопала выстиранная одежда, развешанная с военной точностью: ряд простых простынь и полотенец, а за ним еще один, состоящий из смущающего синтетического нижнего белья. Небольшой участок был засажен овощами: по-тропически раскидистым ревенем, стройными грядками моркови, лука-порея и капусты. Меня восхитила симметрия и точность их расположения.

Не потрудившись постучать, Рэймонд толкнул дверь, крикнул: «Привет!» – и прошел на небольшую кухню. В ней восхитительно пахло супом, горячим и пряным. Аромат, скорее всего, исходил от большой кастрюли, стоявшей на плите. Пол, как и все остальные поверхности, сверкал безупречной чистотой, и я была уверена, что если открыть любой ящик или шкафчик, внутри будет царить столь же идеальный порядок, а каждая вещь аккуратно лежать на своем месте. Обстановка была функциональной и простой, но кое-где виднелись вспышки дурновкусия: на стене висел календарь с аляповатой фотографией, изображавшей двух котят в корзинке; на дверной ручке красовался мешочек для пластиковых пакетов, выполненный в виде старомодной куклы. На сушилке стояли одна чашка, один стакан и одна тарелка.

Пройдя крохотную прихожую, мы с Рэймондом вошли в гостиную, такую же безупречно чистую и пахнущую мебельным лаком. В вазе на подоконнике стоял букет хризантем, в старомодном буфете, за дверцами с дымчатыми стеклами, будто священная реликвия, хранился беспорядочный набор фотографий в рамках. Пожилая дама в кресле потянулась за пультом, чтобы выключить звук огромного телевизора. Там как раз шла программа, на которой люди везут старые предметы оценщику, а когда выясняется, что те обладают какой-то ценностью, тут же делают вид, что слишком дорожат ими, чтобы продать. На диване нежились три кошки; две взирали на нас, в то время как третья лишь приоткрыла один глаз и тут же опять уснула, посчитав ниже своего достоинства как-то реагировать на наше присутствие.

– Рэймонд, сынок! Входи, входи! – сказала старушка, указывая на диван, и подалась в кресле вперед, чтобы турнуть своих питомцев.

– Я привел приятельницу с работы, надеюсь, это ничего? – спросил он, подходя к матери и целуя ее в щечку.

Я сделала пару шагов вперед и протянула ей руку.

– Элеанор Олифант, рада познакомиться, – она взяла в руки мою ладонь, точно так же, как до этого Самми.

– Очень приятно, голубушка, – ответила она, – я всегда рада друзьям Рэймонда. Что же ты стоишь, прошу тебя, садись. Уверена, ты не откажешься от чашечки чая. С чем ты его пьешь?

Она сделала попытку встать, и в этот момент я заметила рядом с ее креслом ходунки на колесиках.

– Сиди, мам, я сам, – сказал Рэймонд. – Давай я заварю всем чайку.

– Было бы чудесно, сынок, – сказала она, – у меня есть печенье «Уэгон Уиллз», твое любимое.

Рэймонд вышел из кухни, а я села на диван справа от его матери.

– Он хороший мальчик, мой Рэймонд, – с гордостью сказала она.

Не зная, как лучше ответить, я выбрала кивок головой.

– Значит, вы вместе работаете, да? – продолжала она. – Ты тоже чинишь компьютеры? Боже мой, в наши дни девушкам по плечу любой труд!

Она была такой же чистой и опрятной, как ее дом. Ворот ее блузки скреплялся жемчужной брошью, ее ноги облекали бордовые бархатные тапочки, отделанные овчиной и выглядевшие весьма уютно. Я предположила, что ей шел восьмой десяток. Пожимая ее руку, я заметила, что ее суставы разрослись до размеров ягод крыжовника.

– Нет, миссис Гиббонс, я работаю в финансовом отделе, – ответила я.

Я немного рассказала ей о своей работе, и она слушала меня с неподдельным интересом, постоянно кивая и время от времени переспрашивая: «В самом деле?» Или: «Смотрите-ка, как занятно».

Когда я завершила свой монолог, полностью исчерпав скудную тему бухгалтерских отчетов, она улыбнулась.

– Ты здешняя, Элеанор? – ласково спросила она.

Обычно подобные расспросы вызывают у меня крайнее негодование, но сейчас было очевидно, что она спрашивает искренне и без злого умысла. Поэтому я рассказала ей, где жила, умышленно избегая точных наименований. Никогда не надо раскрывать место жительства малознакомым людям.

– Но выговор у тебя ведь не здешний? – это наблюдение она облекла в форму вопроса.

– Я провела детство на юге, – ответила я, – но в возрасте десяти лет переехала в Шотландию.

– Вот оно что, – сказала она, – это все объясняет.

Мой ответ, казалось, ее полностью удовлетворил. Я заметила, что большинство шотландцев никогда не интересуются подробностями после фразы «на юге». Надо полагать, за этими словами для них кроются некие абстрактные «английские земли» с лодочными гонками и шляпами-котелками, будто Ливерпуль и Корнуолл – это одно и то же место, населенное одинаковыми людьми. С другой стороны, шотландцы непоколебимо убеждены, что каждый уголок их собственного края уникален и неповторим. Мне трудно понять почему.

Рэймонд вернулся, держа в руках кричаще-яркий пластиковый поднос, на котором было все необходимое для чаепития и пачка печенья.

– Рэймонд! – воскликнула его мать. – Боже праведный! Молоко надо было налить в кувшинчик! У нас же гостья!

– Мам, это просто Элеанор, – сказал он и бросил в мою сторону взгляд, – ты ведь не против?

– Совершенно нет, – ответила я, – дома я тоже всегда пользуюсь картонным пакетом. Ведь это всего лишь сосуд для перемещения жидкости в чашку. В сущности, я бы даже сказала, это гигиеничнее, чем держать молоко в кувшинчике без крышки.

Я потянулась и взяла печенье «Уэгон Уиллз». Рэймонд уже жевал свое. Они принялись болтать о каких-то иррелевантных предметах, а я тем временем устроилась на диване поудобнее. У обоих были не особенно зычные голоса, и я прислушивалась к громкому тиканью старинных часов на каминной полке. Было очень тепло, но не невыносимо жарко. Одна из кошек, лежавших на боку перед камином, вытянулась во весь рост, вздрогнула и опять уснула. Рядом с часами стояла потускневшая от времени фотография. На ней был изображен мужчина, по всей видимости, отец Рэймонда. Он широко улыбался в объектив, держа в руке фужер с шампанским и, вероятно, произнося тост.

– Это папа Рэймонда, – сказала его мать, перехватив мой взгляд, и улыбнулась. – Снимок сделали в тот день, когда наш мальчик узнал результаты экзаменов, – она опять бросила на сына взгляд, в котором явственно читалась гордость. – Рэймонд первым в нашей семье поступил в университет. Отец был страшно рад. Как бы мне хотелось, чтобы он дожил до твоего выпускного. Хороший тогда был день, да, сынок?

Рэймонд улыбнулся и кивнул.

– Вскоре после начала занятий у него случился сердечный приступ, – объяснил он мне.

– Он так и не отдохнул на пенсии, – сказала мать, – так часто бывает.

Они немного помолчали.

– А кем он работал? – спросила я.

Мне не было интересно, но я чувствовала, что это надлежащий вопрос.

– Инженер по газу, – ответил Рэймонд.

Его мать согласно кивнула.

– Он всю жизнь много работал, – добавила она, – мы никогда ни в чем не нуждались, правда, Рэймонд? Каждый год ездили в отпуск, купили премиленькую машину. Слава богу, что он хоть застал свадьбу Дениз, что ни говори, а это уже кое-что.

На моем лице, видимо, отразилось недоумение.

– Моя сестра, – объяснил Рэймонд.

– Боже праведный, Рэймонд, ты наверняка только и талдычишь, что о футболе да компьютерах, хотя вряд ли ей хочется об этом слушать. Ох уж эти мальчишки, да, Элеанор?

Она улыбнулась и покачала головой.

Я была озадачена. Как можно забыть, что у тебя есть сестра? Я предположила, что он не забыл – просто принимал ее как данность, как самый заурядный и неизменный факт жизни, который даже не стоит упоминания. Мне, единственному ребенку в семье, подобный сценарий казался немыслимым. Вселенную семьи Олифант населяли только два человека: мамочка и я.

Мать Рэймонда все рассказывала:

– Дениз было одиннадцать, когда Рэймонд появился на свет. Это была неожиданность и Божье благословение.

Она посмотрела на него с такой любовью, что мне даже пришлось отвернуться.

По крайней мере, сказала я себе, я буду знать, как выглядит любовь. Это уже кое-что. На меня никто так никогда не смотрел, но теперь я смогу узнать этот взгляд, если представится случай.

– Сынок, достань-ка наш альбом. Я покажу Элеанор фотографии нашего отдыха в Аликанте, летом, перед тем, как ты пошел в школу. В аэропорту он застрял во вращающейся двери, – вполголоса сказала она, доверительно склонившись ко мне.

Увидев на лице Рэймонда выражение беспредельного ужаса, я засмеялась.

– Мам, Элеанор не хочет умирать от скуки, разглядывая наши старые фотки, – сказал он, заливаясь ярким румянцем, который, полагаю, многим показался бы очаровательным.

Я подумала, не настоять ли на просмотре альбома, но Рэймонд выглядел таким несчастным, что я не смогла так с ним поступить.

В этот момент у меня в животе громко заурчало, что было очень кстати. После обеда, состоящего из бутерброда с консервированными макаронами в томатном соусе, я съела лишь одно печенье. Мать Рэймонда тактично кашлянула.

– Элеанор, ты же останешься на чай, правда? У нас не будет роскошного застолья, но приглашаем мы от всей души.

Я взглянула на часы. Было лишь полшестого – для обеда или ужина время неурочное, но мне хотелось есть, и если я даже останусь, то все равно успею на обратном пути забежать в «Теско».

– С превеликим удовольствием, миссис Гиббонс, – сказала я.

Мы расположились за небольшим столом на кухне. Суп был чрезвычайно вкусен; хозяйка сказала, что сначала сварила бульон на свиной ножке, затем добавила мелко нарезанного мяса и овощей со своего огорода. На столе лежали хлеб, масло и сыр, а потом мы пили чай с кремовым тортом. Все это время миссис Гиббонс потчевала нас историями о болезнях и эксцентричных выходках ее соседей, а также рассказами о жизни их многочисленных семей. Эти сведения представляли столь же малый интерес для меня, сколь и для Рэймонда – судя по выражению его лица. Рэймонд часто с любовью поддразнивал ее, она в ответ делала вид, что злится, слегка шлепала его по руке и бранила за грубость. Мне было тепло и уютно, как никогда в жизни.

Мать Рэймонда с трудом поднялась на ноги и взялась за свои ходунки. Когда она, прихрамывая, удалилась в уборную на втором этаже, Рэймонд сказал, что у нее ужасный артрит суставов в коленях и бедрах. Дом был не особенно приспособлен для людей с ограниченной подвижностью, но миссис Гиббонс, по его словам, отказывалась переезжать, потому что провела здесь все молодые и зрелые годы и вырастила здесь своих детей.

– Теперь, – сказала она, вновь спустившись на первый этаж, – я помою посуду, а потом мы можем присесть на диван и немного посмотреть телевизор.

Рэймонд вскочил на ноги.

– Сиди, мам, я сам все сделаю, это займет каких-то пару минут. А Элеанор мне поможет, правда, Элеанор?

Я встала и принялась собирать тарелки. Миссис Гиббонс сначала яростно протестовала, но в конечном счете вновь села на стул, медленно и неуклюже, и я услышала тихий стон боли.

Рэймонд мыл посуду, я ее вытирала. Так решил он – видимо, обратил внимание на мои красные, раздраженные руки, хотя и не подавал виду. Он просто отстранил меня от мойки и сунул в мои поврежденные ладони кухонное полотенце – весьма броское, с изображением шотландского терьера в клетчатом галстуке-бабочке.

Полотенце было мягкое и пушистое, будто его много раз стирали, тщательно выглаженное и сложенное в аккуратный, плотный квадратик. Я взглянула на тарелки, перед тем как составить их в стопку для Рэймонда. Сервиз был старый, но хорошего качества, расписан пышными розами и отделан по краям потускневшей от времени позолотой. Миссис Гиббонс перехватила мой взгляд. Да, в наблюдательности ей точно не откажешь.

– Наш свадебный подарок, – сказала она, – подумать только – продержаться с тех пор почти полвека!

– Ты это про себя или про сервиз? – спросил Рэймонд.

Его мать поцокала языком, покачала головой и улыбнулась. Пока каждый из нас занимался возложенным на него делом, воцарилась уютная тишина.

– Элеанор, скажи, у тебя есть ухажер? – спросила миссис Гиббонс.

Как утомительно.

– В данный момент нет, – ответила я, – но у меня есть кое-кто на примете. Так что это всего лишь вопрос времени.

Со стороны мойки донесся стук – Рэймонд с грохотом уронил в сушилку половник.

– Рэймонд! – пожурила его мать. – Какой же ты растяпа!

Я, разумеется, продолжала следить за моим музыкантом в Интернете, но он, так сказать, был виртуально немногословен. Пара снимков его еды в «Инстаграме», несколько твитов и неинтересные заметки о музыке других исполнителей в «Фейсбуке». Ничего страшного. Буду ждать подходящего случая. Если я что-то понимала в романтических отношениях, то идеальный момент для того, чтобы мы встретились и полюбили друг друга, наступит, когда его совсем не ждешь и при самых что ни на есть благоприятных обстоятельствах. Но все же, если в ближайшее время этого не случится, придется брать дело в свои руки.

– А твои родные? – спросила миссис Гиббонс. – Они тоже живут где-то здесь? У тебя есть братья или сестры?

– К сожалению, нет, – ответила я. – Я бы хотела расти не одна.

На мгновение я задумалась. И вдруг услышала собственный голос:

– Это одна из главных печалей моей жизни.

Раньше я никогда не произносила таких слов. И до этого момента никогда не формулировала такую мысль в уме. Я сама себе удивилась. «А кто в этом виноват, а?» – прошептал мне на ухо холодный, резкий, злой голос. Мамочка. Я закрыла глаза, пытаясь от нее избавиться.

Судя по всему, миссис Гиббонс почувствовала, как мне неловко.

– О, ну, зато, не сомневаюсь, у тебя очень близкие и доверительные отношения с мамой и папой, да? Уверена, ты, единственный ребенок, для них свет в окошке.

Я уставилась на свои туфли. Почему я их выбрала? Я не смогла вспомнить. Они были на липучках, что позволяло их без труда надевать, и, благодаря черному цвету, подходили к чему угодно. Удобная плоская подошва, высокий задник служил хорошей опорой лодыжке. Сейчас я поняла: они омерзительны.

– Мам, не будь такой любопытной, – сказал Рэймонд, вытирая кухонным полотенцем руки, – а то устроила тут гестапо.

Я подумала, что миссис Гиббонс рассердится, но случилось нечто гораздо худшее: она почувствовала раскаяние.

– Ах, Элеанор, прости, деточка, я совсем не хотела тебя огорчить. Не плачь, пожалуйста. Прости меня, дорогая.

Я тихо всхлипывала. Так нелепо я не плакала уже много лет.

Я попыталась вспомнить последний такой раз. Это было после расставания с Декланом. Но тогда слезы были вызваны не эмоциями – я плакала от боли, потому что он сломал мне руку и два ребра, когда я наконец попросила его съехать. Но вот так хлюпать носом в гостях у матери коллеги – это было уж чересчур. Что бы на это сказала мамочка? Я взяла себя в руки.

– Пожалуйста, не надо извиняться, миссис Гиббонс, – сказала я надтреснутым, будто у мальчика-подростка, голосом, пытаясь отдышаться и вытирая глаза кухонным полотенцем.

Она в буквальном смысле заламывала руки и сама была готова вот-вот расплакаться. Рэймонд обнимал ее за плечи.

– Не расстраивайся, мам. Ты ничего плохого не хотела, и она это знает, правда, Элеанор?

– Ну конечно! – воскликнула я, потом импульсивно перегнулась через стол и пожала ей руку. – Вы задали совершенно здравый и уместный вопрос. А вот моя реакция таковой не была. Для меня представляется затруднительным объяснить свое поведение. Пожалуйста, примите мои извинения за то, что поставила вас в неловкое положение.

На ее лице отразилось облегчение.

– Ну и слава богу, голубушка, – сказала она, – чего-чего, а уж слез у себя на кухне я сегодня увидеть не ожидала!

– Да ладно, мам, я часто плачу от твоей кормежки, – сказал Рэймонд, и она тихо засмеялась.

Я откашлялась и произнесла:

– Ваш вопрос, миссис Гиббонс, застал меня врасплох. Я никогда не видела своего отца и даже не знаю его имени. Что же касается мамочки… мне не хотелось бы раскрывать ее реноме.

Они с непонимающим видом уставились на меня. Да, я явно оказалась не в компании франкофонов.

– Мы с ней даже не видимся, она… недоступна, – объяснила я, – раз в неделю мы связываемся, однако…

– Ну конечно, деточка, от такого любой загрустит, к гадалке не ходи, – сказала миссис Гиббонс, сочувственно кивая, – мама нужна каждому, сколько бы тебе ни было лет.

– Напротив, – возразила я, – если на то пошло, один разговор в неделю – и то слишком много для меня. Мы с мамочкой… это все так сложно…

Миссис Гиббонс сочувственно кивала, призывая меня продолжать. Но я поняла, что пора ставить точку. По улице проехал фургончик с мороженым, оглашая окрестности звуками песни «Янки-Дудл» и при этом мучительно фальшивя. Слова этой песни внезапно всплыли из самых бездонных, но совершенно бесполезных глубин памяти.

Рэймонд хлопнул в ладоши с показным добродушием.

– Ладно, время идет. Мам, ты посиди, отдохни – сейчас как раз начнется твоя телепередача. Элеанор, может, ты могла бы мне помочь и принести с улицы белье?

Я была рада оказать помощь и избежать разговора, связанного с мамочкой. Дел по дому у миссис Гиббонс накопилось достаточно. Рэймонд решил поменять кошкам лотки и вынести мусор, таким образом, мне досталось белье.

На улице сияло бледное, слабое вечернее солнце. В обе стороны, вправо и влево, тянулись сады. Я поставила корзину для белья на землю, взяла мешочек с прищепками (на котором было услужливо вышито слово «Прищепки») и повесила его на веревку. От сухого белья пахло летом. Я слышала синкопические глухие удары мяча, отскакивающего от стенки; девичьи голоса зачитывали стишок в такт хлопавшей по земле скакалке. Далекие звуки колокольчика фургона с мороженым уже были почти не слышны. Где-то грохнула дверь, и мужской голос прокричал суровый реприманд в адрес… будем надеяться, что собаки. Дискантом выводила трель птица, перекрывая льющийся через открытое окно звук телевизора. Все казалось спокойным, надежным, нормальным. Как же отличалась жизнь Рэймонда от моей – настоящая семья, мать, отец, сестра. Его дом угнездился посреди других домов, где жили такие же настоящие семьи. Насколько другими были воскресенья здесь, в этом доме.

Вернувшись обратно, я помогла Рэймонду сменить белье на постели его матери. Спальня миссис Гиббонс была очень розовая и пахла тальком. Чистенькая и безликая – больше похожая даже не на отельный номер, а на комнатку в мини-гостинице. Если не считать толстой книги в мягком переплете и горки мятных конфет на прикроватной тумбочке, в комнате не было никакого своеобразия, никакого ключа к личности хозяйки. Внезапно мне пришло в голову, что, в самом прекрасном значении этого слова, миссис Гиббонс не имела личности: она была матерью, доброй и любящей женщиной, о которой никто никогда не скажет: «Она просто сумасшедшая, эта Бетти!», или: «Ни за что не догадаетесь, что отмочила Бетти», или: «Изучив заключения психиатров, Бетти отказались выпустить на поруки, поскольку она представляет огромную угрозу для общества». Миссис Гиббонс была просто-напросто милой дамой, которая вырастила детей, а теперь спокойно жила со своими кошками и своим огородом. Это значило и очень много, и одновременно очень мало.

– Рэймонд, а твоя сестра матери помогает? – спросила я.

Он как раз возился с одеялом, но я его отобрала. В таких делах нужна сноровка. Рэймонд был мужчина без сноровки. Он взялся надевать наволочки (цветочки и кружева).

– Не-а, – сосредоточенно ответил он, – у нее двое детей, за которыми попробуй уследи. Марк работает за границей, и она целыми неделями заботится о них в одиночку. Это непросто. Она говорит, когда они пойдут в школу, станет полегче.

– Понятно, – сказала я, – а тебе… тебе нравится быть дядей?

Дядя Рэймонд: что-то подсказывало мне, что это не самый лучший образец для подражания. Он пожал плечами.

– Да, с ребятами весело. Хотя, если честно, я не так много с ними вожусь; на Рождество и дни рождения подкидываю немного денег и пару раз в месяц хожу с ними гулять в парк. Дело сделано.

Я, разумеется, никогда не буду тетей. Может, оно и к лучшему.

– Сегодня, Элеанор, ты легко отделалась от разговоров о своей семье и просмотра фотографий, – сказал Рэймонд. – В следующий раз моя мать тебе все уши прожужжит рассказами о внуках, вот увидишь.

Что-то слишком много допущений, подумала я, но возражать не стала. Бросив взгляд на часы, я с удивлением обнаружила, что было уже начало девятого.

– Мне пора, Рэймонд, – сказала я.

– Если можешь посидеть у нас еще часок, я все закончу, и мы вместе пойдем на автобус, – ответил он.

Я, естественно, отклонила его предложение.

Спустившись вниз, я поблагодарила миссис Гиббонс за «чай». Она, в свою очередь, выразила мне горячую признательность за визит и помощь по дому.

– Элеанор, как чудесно было с тобой познакомиться, – сказала она, – я месяцами не хожу никуда дальше своего огорода – ох уж эти колени, – и поэтому всегда рада увидеть новое лицо, тем более такое милое. А уж какая ты помощница – спасибо тебе, спасибо, золотце мое.

Я улыбнулась. Два раза за день услышать благодарность и теплые слова! Никогда бы не подумала, что незначительные дела могут повлечь за собой столь искреннюю и великодушную реакцию. Внутри я почувствовала сияние – не яркое пламя, но маленький и устойчивый огонек свечи.

– Приезжай когда угодно, Элеанор, я всегда тут. И не обязательно с этим, – она ткнула пальцем в Рэймонда. – Ты теперь знаешь дорогу, и ты здесь не чужая.

Я импульсивно подалась вперед и коснулась ее щеки своей (не той, что покрыта шрамами, а нормальной). Не поцелуй и не объятие, но это была самая максимальная близость, на какую я была способна.

– Счастливо! – сказала она. – Доброй дороги!

Рэймонд проводил меня к шоссе и показал, где расположена автобусная остановка. Он сказал, что мне, возможно, придется немного подождать, так как было воскресенье.

Я пожала плечами; я умела ждать, и жизнь давно приучила меня к долготерпению.

– Ну что ж, Элеанор, до завтра, – добавил Рэймонд.

Я показала ему свой проездной:

– Безлимитный проезд.

Он кивнул и слегка улыбнулся. Как по волшебству, в этот момент подъехал автобус. Я попрощалась и забралась по ступенькам. Пока автобус отъезжал, я смотрела прямо перед собой, чтобы избежать всех этих неловкостей с маханием руками.

Это был насыщенный день. Я чувствовала себя истощенной, но в то же время у меня в голове что-то начало формироваться. Новые люди, новые приключения… сегодняшнее общение. Все это оказало на меня сильное воздействие, но, как ни странно, не вызвало неприятных эмоций. Я подумала, что справилась на удивление хорошо. Встретилась с новым человеком, представилась ему и вступила в успешный коммуникативный акт. Из сегодняшнего опыта я вынесла следующий урок: я была почти готова открыть свои чувства музыканту. И час знаменательной первой встречи стал еще ближе.

11

Ни в понедельник, ни во вторник я с Рэймондом не виделась. И не думала о нем, хотя мои мысли порой возвращались к Самми и к миссис Гиббонс. Конечно же, я могла навестить любого из них и без Рэймонда. По сути, они оба в воскресенье особо обратили на это мое внимание. Но не будет ли лучше, если он меня сопроводит? Я подозревала, что да, в первую очередь потому, что в случае необходимости Рэймонд всегда мог заполнить неловкую паузу банальным, бессодержательным замечанием или вопросом.

Тем временем, я наконец посетила салон сотовой связи с наименее аляповатой вывеской среди тех, что были вблизи офиса. По совету скучающего ассистента – в высшей степени сомнительному – приобрела за достаточно разумную цену аппарат и «пакет», который позволял звонить, выходить в Интернет и делать множество других вещей, не представлявших для меня никакого интереса. Ассистент упомянул о приложениях и играх. Я спросила о кроссвордах, но его ответ меня очень разочаровал. Я как раз изучала инструкцию к своему новому устройству – вместо того чтобы начислять НДС в счетах мистера Леонарда, – как до меня донесся разговор, который против моей воли мне пришлось слушать ввиду его высокой громкости. Речь шла о ежегодном рождественском обеде.

– Да, но у них там много развлечений! – говорила Бернадетта. – Другие большие компании тоже там будут, поэтому мы сможем с кем-то познакомиться, повеселиться.

Развлечения! Я задалась вопросом, может ли там выступить рок-группа, и если да, то может ли это быть его группа? Рождественское чудо чуть раньше срока? Не вмешалась ли тут снова судьба? Прежде чем я успела спросить о подробностях, в разговор вступил Билли:

– Ты только и мечтаешь замутить под омелой с каким-нибудь пьяным чуваком из мебельного магазина, – сказал он. – Лично я не собираюсь платить шестьдесят фунтов за пережаренную индейку и паршивую дневную дискотеку – и все это ради того, чтобы ты там искала «таланты»!

Бернадетта хихикнула и хлопнула его по плечу.

– Нет, – сказала она, – дело не в этом. Я просто подумала, что чем больше народу, тем веселее, вот и все.

Джейни лукаво посмотрела на остальных, полагая, что я ее не вижу. Ее взгляд, как часто бывало, скользнул по моим шрамам.

– Давайте спросим нашего Гарри Поттера, – сказала она довольно громко, повернулась и обратилась ко мне:

– Эй, Элеанор! Ты ведь у нас заядлая тусовщица. Скажи, как думаешь, где нам в этом году устроить рождественский корпоратив?

Я многозначительно посмотрела на офисный календарь, висевший на стене, – этот месяц иллюстрировала фотография зеленого грузовика с прицепом.

– В середине лета? – спросила я. – Не могу сказать, что я об этом задумывалась.

– Ну да, – ответила она, – но нам уже сейчас нужно что-то зарезервировать, иначе все приличные места окажутся заняты, и нам придется выбирать между дешевым пабом и дрянной итальянской забегаловкой.

– Мне это в высшей степени безразлично, – сказала я. – Я в любом случае не пойду. – Я потерла растрескавшуюся кожу между пальцев; она приходила в норму, но процесс заживления шел мучительно медленно.

– А, и правда, ты ведь никогда никуда не ходишь. И в «Тайного Санту» ты не играешь. Элеанор Гринч, похитительница Рождества, вот как мы должны тебя называть.

Все засмеялись.

– Данная культурная отсылка мне не понятна, – сказала я, – но для полной ясности замечу: я атеист и не имею пристрастия к консюмеризму, поэтому зимний торговый фестиваль, также известный как Рождество, меня совершенно не занимает.

Я вернулась к работе, надеясь, что коллеги, вдохновившись моим примером, сделают то же самое. Прямо как малые дети – так же легко отвлекаются, могут часами обсуждать банальности и перемывать кости незнакомым людям.

– Похоже, кое у кого в свое время случилась неприятная история с Сантой, – заметил Билли, и в этот момент, на мое счастье, зазвонил телефон.

Я грустно улыбнулась. Он даже не представляет, насколько неприятной была история, случившаяся со мной в свое время.

Звонок был внутренний: Рэймонд спрашивал, не хочу ли я навестить с ним Самми. Сегодня среда. Я пропущу беседу с мамочкой. Такого еще ни разу не случалось за все эти годы. Но что, в конце концов, в этом страшного? Не будет большого вреда, если я с ней не поговорю, всего один раз, а вот Самми нуждался в качественном питании. И я сказала «да».


Наше рандеву было назначено на пять тридцать. Я настояла на встрече на улице возле почты, опасаясь реакции со стороны коллег, если бы им довелось увидеть, как мы вместе покидаем офис. Стоял мягкий приятный вечер, и мы решили пройтись пешком, благо до больницы было от силы минут двадцать. Рэймонд явно нуждался в физической нагрузке.

– Как прошел день, Элеанор? – спросил он, закуривая сигарету.

Я обошла его, чтобы идти рядом с другой стороны и не вдыхать подхватываемые ветром тлетворные токсины.

– Спасибо, хорошо. На обед у меня был сэндвич с сыром и солеными огурцами, чипсы и смузи из манго, – ответила я.

Он затянулся, выдохнул дым уголком рта и засмеялся.

– А что-нибудь еще происходило? Или только сэндвич?

Я немного подумала и ответила:

– Также была длительная дискуссия по поводу рождественского обеда. Выбор сузили до двух заведений: «Фрайдис», потому что там «прикольно», – в этот момент я попыталась помахать пальцами, изображая кавычки (как-то я подсмотрела этот жест у Джейни и запомнила его, чтобы использовать в дальнейшем; похоже, он получился у меня весьма уверенно), – и фуршет в индийском ресторане.

– Ага, ведь бириани из баранины – традиционная рождественская еда, – заметил Рэймонд.

Он погасил окурок и бросил его на тротуар. Мы прибыли в больницу, и мне пришлось ожидать, пока Рэймонд, по своему обыкновению безалаберный, направился в магазин на первом этаже. Его неподготовленности не было оправданий. Лично я успела побывать в супермаркете и приобрести некий ассортимент товаров, в том числе упаковку тыквенных семечек. Я подозревала, что Самми остро нуждается в цинке. Из магазина Рэймонд вышел, размахивая пакетом, а когда мы вошли в лифт, показал мне свои покупки.

– Цветные мармеладки, вечерняя газета и большая упаковка «Принглз» со сметаной и луком. Что еще надо мужчине, а? – сказал он, явно гордый собой.

Я не удостоила его ответом.

У входа в палату мы задержались: вокруг кровати Самми столпились посетители. Вскоре он увидел нас и поманил к себе. Я огляделась по сторонам, но безжалостной медсестры в полосатых носках нигде не было видно. Самми царственно восседал на горе подушек, обращаясь к многочисленному сборищу.

– Элеанор, Рэймонд, как я рад вас видеть! Идите сюда, я познакомлю вас с моей семьей! Это мой старший, Кит, его ребятишки остались дома с матерью, это Гэри и Мишель, а это – он показал на блондинку, которая с поразительной концентрацией набирала что-то в телефоне, – моя дочь Лаура.

Я наблюдала, как все эти люди улыбаются и кивают головами; затем они стали пожимать нам руки и хлопать Рэймонда по плечу. Это было чрезвычайно утомительно. Чтобы не пользоваться гелем для рук, я надела белые хлопчатобумажные перчатки, решив, что по возвращении домой их можно будет сразу же прокипятить. Это внесло нотку замешательства в церемонию рукопожатий, что мне показалось странным – ведь барьер из ткани между кожей наших рук всем пойдет только на пользу.

– Ребята, спасибо вам, что позаботились о папе, – сказал старший брат Кит, вытирая о брюки руки. – Очень важно знать, что он был не один, когда все это случилось.

– Скажешь тоже, – вмешался Самми, слегка толкая его локтем в бок, – я пока еще не старый инвалид-доходяга и вполне могу позаботиться о себе сам.

Они улыбнулись друг другу.

– Конечно, можешь, пап. Я просто хочу сказать, что порой приятно, когда рядом с тобой хороший человек.

Самми пожал плечами, не соглашаясь с этим утверждением, но великодушно дозволяя его существование.

– Ребятки, у меня для вас хорошая новость, – обратился он к нам, жизнерадостно откинувшись на подушки. Мы с Рэймондом тем временем располагали рядом с его кроватью пакеты с покупками, будто мирру и ладан. – Я в субботу выписываюсь!

Рэймонд поднял руку, чтобы отбить ему пять, – Самми ответил на этот жест лишь после неловкой паузы, не догадавшись сразу, по какой такой причине у него перед лицом вдруг возникла пухлая рука.

– Пару недель он поживет у меня, чтобы свыкнуться с ходунками, – сказала Лаура, наконец оторвавшись от телефона, – и мы устраиваем небольшую вечеринку! Вы, конечно, на нее тоже приглашены, – добавила она, без особого, впрочем, энтузиазма.

Она смотрела на меня в упор. Меня это не беспокоило. Куда лучше так, чем трусливые, брошенные украдкой взгляды. Она завороженно изучала меня, но в ее глазах не было и намека на отвращение или страх. Я откинула с лица волосы, чтобы она могла лучше все разглядеть.

– В эту субботу? – спросила я.

– Да, Элеанор, и не смей заявлять, что ты занята, – сказал Самми, – оправдания не принимаются. Вы оба должны там быть, и на том точка.

– Кто мы такие, чтобы спорить? – с улыбкой спросил Рэймонд.

Я задумалась. Вечеринка. В последний раз я была на вечеринке – за исключением того возмутительного свадебного приема, – когда Джуди Джексон отмечала свой тринадцатый день рождения. Празднование включало катание на коньках и молочные коктейли и закончилось плохо. Но вряд ли кто-то будет блевать или лишится пальца на торжестве по случаю возвращения домой пожилого человека?

– Я посещу это мероприятие, – сказала я, слегка склоняя голову.

– Вот моя визитка, – сказала Лаура и протянула нам с Реймондом по маленькой черной глянцевой карточке с выбитыми на ней золотыми листочками.

Надпись на ней гласила: «Лаура Марстон-Смит, косметолог-эстетист, парикмахер-стилист, имидж-консультант». Внизу шли контактные данные.

– Тогда в субботу в семь вечера, договорились? Приносить ничего не надо, главное, приходите сами.

Я аккуратно положила карточку в кошелек. Рэймонд небрежно сунул свою в задний карман джинсов. Я заметила, что он не мог оторвать от Лауры глаз, причем это явно был не тот взгляд, каким мангуст смотрит на змею: Рэймонд был загипнотизирован сам. Лаура, очевидно, все понимала. Я предположила, что она давно привыкла к такому, с ее-то внешностью. Белокурые волосы и большая грудь – такое очевидное клише. И такие типы, как Рэймонд, прозаичные придурки, всегда будут обращать внимание на таких, как она, не обладая ни умом, ни утонченностью, чтобы видеть дальше молочных желез и пероксида.

Наконец Рэймонд оторвал глаза от декольте Лауры, бросил взгляд на висевшие на стене часы и многозначительно посмотрел на меня.

– Мы удаляемся, – сказала я, – увидимся в субботу.

Опять последовала безудержная атака прощаний и рукопожатий. Самми тем временем заглянул в принесенные нами пакеты и вытащил упаковку кудрявой капусты.

– Это еще что за хрень? – пораженно воскликнул он.

«Цинк», – прошептала я. Рэймонд довольно бесцеремонно вытолкал меня из палаты, прежде чем я успела упомянуть, что салат из осьминога нужно съесть как можно быстрее. Температура воздуха в больнице была весьма высока.

12

На следующий день, дожидаясь, пока закипит чайник, я обратила внимание на пестрый листок бумаги, лежащий на куче офисной макулатуры поверх туристических буклетов и замусоленных светских журналов. Это была рекламная листовка универсального магазина в центре города – не того, который имела обыкновение посещать я, – с предложением поистине впечатляющей скидки в тридцать процентов на «Маникюр Роскошный Уход». Я попыталась представить себе, что это может означать, но потерпела поражение. Как можно вплести роскошь и уход в процесс подстригания и окрашивания ногтя? Это в прямом смысле слова было выше моего понимания. Я почувствовала радостный трепет. Существовал только один способ все выяснить. Если вновь проводить параллель с грумингом животных, я уделю внимание своим когтям.

После несчастного случая с Самми и воспоследовавших событий я в некоторой степени забросила планы по улучшению внешности. Но теперь пришло время вновь сосредоточиться на поставленной цели – на моем музыканте.

На минуту я предалась гордыне. Мои ногти растут на удивление быстро, неизменно оставаясь крепкими и блестящими. Я отношу это на счет рациона с высоким содержанием всех необходимых витаминов, микроэлементов и жирных кислот, который мне удается соблюдать благодаря тщательно спланированному режиму питания. Своими ногтями я обязана кулинарному великолепию британских супермаркетов. Не будучи тщеславной, я просто подстригаю свои ногти, когда они становятся слишком длинными и начинают мешать при вводе данных на компьютере, а оставшиеся острые уголки подравниваю пилочкой, чтобы не цеплялись за одежду и не царапали кожу в душе. До настоящего времени подобный подход представлялся мне совершенно адекватным. Мои ногти всегда чистые. А чистые ногти, как и начищенная обувь, – это основа самоуважения. Не будучи ни модной, ни стильной, я блюду чистоту – так, по крайней мере, можно с высоко поднятой головой занимать свое место в этом мире, каким бы скромным оно ни было.


В обед я направилась в центр, решив ради экономии времени съесть сэндвич по дороге. По некотором размышлении я пожалела, что не выбрала менее броскую начинку: яйца с кресс-салатом, по всей видимости, были не самым мудрым вариантом для переполненного и душного вагона, поэтому мы с сэндвичем привлекали осуждающие взгляды других пассажиров. Я гнушаюсь есть на людях даже в куда более благоприятных обстоятельствах, так что эта восьмиминутная поездка не стала приятной ни для кого, кто был в нее вовлечен.

Маникюрный отдел обнаружился в задней части «Бьюти Холла», просторного, освещенного люстрами ангара, наполненного зеркалами, ароматами и звуками. Я чувствовала себя, как загнанное в угол животное – молодой бычок или бешеный пес, – и представила себе, какой разгром бы здесь устроила, если бы меня приволокли сюда против моей воли. Я сжала рекламную листовку в кулаке, смяв ее в кармане телогрейки.

«Маникюр Et Cetera» – интересно, к каким дополнениям отсылал этот латинский термин? – представлял собой барную стойку с четырьмя стульями и длинную полку с лаками для ногтей разнообразных оттенков, от самых светлых до смолисто-черных. За стойкой стояли два скучающих ребенка в белых туниках. Я приблизилась с опаской.

– Добропожаловатьвманикюрэтсетерачеммогувампомочь? – спросила девчушка помельче.

Перевести ее фразу мне удалось не сразу.

– Добрый день, – медленно и преувеличенно внятно произнесла я, чтобы дать ей представление о том, как нужно разговаривать, чтобы коммуникация была эффективной.

Обе девочки уставились на меня, на их лицах отразилось сочетание тревоги и… главным образом, тревоги. Я улыбнулась им – надеюсь, ободрительно. В конце концов, они были совсем еще юны, возможно, практикантки, ожидающие возвращения мастера.

– Я бы хотела Маникюр Роскошный Уход, пожалуйста, – сказала я четко, насколько могла.

Последовала долгая, неподвижная пауза. Первой очнулась та, что пониже.

– Садитесь! – пригласила она, указывая на ближайший стул.

Ее подруга по-прежнему пребывала в ступоре. Та, что пониже (судя по бейджику, ее звали Кейси), рассеянно покрутилась, а затем поставила передо мной металлический лоток с горячей мыльной водой и села напротив меня на краешек стула. После чего повернула ко мне полку с лаками для ногтей.

– Какой бы вы хотели цвет? – спросила она.

Мой взор привлек флакончик ярко-зеленого оттенка, как у ядовитой амазонской лягушки – крохотной и восхитительно смертоносной. Я указала на него. Девочка кивнула. Хотя в данный момент у нее во рту ничего не было, манеры ее напоминали людей, которые постоянно жуют жвачку.

Она взяла мои руки и погрузила кончики всех десяти пальцев в горячую воду. Я внимательно следила за тем, чтобы кожа на других участках рук не соприкасалась с неизвестными моющими средствами, способными привести к обострению экземы. Я просидела так несколько минут, чувствуя себя довольно глупо. Тем временем девочка порылась в ближайшем шкафчике и вернулась с аккуратно выложенным на подносе арсеналом инструментов из нержавеющей стали. Ее парализованная подруга наконец вернулась к жизни и принялась увлеченно беседовать с коллегой из соседнего отдела; я не смогла разобрать, каков был предмет обсуждения, но он определенно вызывал желание закатывать глаза и пожимать плечами.

Сочтя, что надлежащий момент настал, Кейси вытащила мои руки из воды и положила их на сложенную в несколько раз фланелевую ткань. Затем тщательно промокнула кончик каждого пальца. Я задалась вопросом, почему Кейси попросту не открыла рот и не попросила меня вытащить руки и не дала затем полотенце, чтобы я могла их вытереть сама, – ведь на данный момент моторные функции всех моих конечностей были в полном порядке. Впрочем, возможно, именно в этом и заключался «роскошный уход»: сидеть и в буквальном смысле слова не шевелить и пальцем.

Кейси взялась за инструменты и стала отодвигать мою кутикулу, подрезая в нужных местах. Я попыталась с ней поболтать, осознавая, что так принято поступать в данных обстоятельствах.

– Вы давно здесь работаете? – спросила я.

– Два года, – к моему удивлению, ответила она.

На вид ей было не больше четырнадцати лет, а детский труд в нашей стране, насколько мне известно, по-прежнему вне закона.

– И вы всегда мечтали стать… – я запнулась, подбирая нужное слово, – …маникюршей?

– Мастером по маникюру, – поправила она меня.

Девушка трудилась усердно и не поднимала на меня глаз, что вызвало мое самое живейшее одобрение. Нет абсолютно никакой необходимости в зрительном контакте, когда человек применяет острые орудия.

– Я хотела либо работать с животными, либо стать мастером по маникюру, – продолжала она, переходя к массажу рук.

По всей видимости, это была еще одна порция роскошного ухода, хотя лично мне она показалась бессмысленной, бесполезной, а кроме того, грозящей аллергическими реакциями. Руки девушки были почти такие же маленькие, как мои (которые, к несчастью, непропорционально малы, как у динозавра). Я бы предпочла, чтобы мои ладони массировали мужские руки – более широкие, более сильные и уверенные. Более волосатые.

– Ну так вот, – продолжала она, – я не могла выбрать между животными и ногтями, а потом спросила маму, и она сказала идти в мастера по маникюру.

С этими словами Кейси взяла наждачную пилочку и принялась обтачивать мои ногти. Процесс этот давался ей нелегко, и было очевидно, что гораздо проще делать такое себе самому.

– А ваша мама экономист? Или профессиональный консультант по трудоустройству? – спросила я.

Кейси с непонимающим видом уставилась на меня.

– Если нет, то я не уверена, что ее совет учитывал последние данные по доходам в данной сфере и спросу на рынке труда, – продолжала я, весьма озабоченная ее карьерными перспективами.

– Она турагент, – твердо сказала Кейси с таким видом, будто это решало вопрос.

Я не стала развивать тему – меня это, в конце концов, не касается, а она своей работой, казалось, была вполне довольна. Когда Кейси стала покрывать мои ногти слоями различных лаков, мне в голову внезапно пришла следующая мысль: она могла бы объединить две профессии и стать собачьим парикмахером. Однако я решила оставить при себе свои соображения по этому вопросу. Когда пытаешься помочь советом, порой возникают недоразумения, в ряде случаев весьма неприятные.

Она поместила мои руки в небольшой аппарат – по-видимому, некое подобие фена для ногтей, – и через несколько минут роскошный уход был завершен. В целом это оказалась довольно непримечательная процедура.

Мне сообщили стоимость – просто баснословную цену.

– У меня есть ваша листовка, – сказала я.

Девушка кивнула, не попросив меня даже ее показать, вычла из суммы тридцать процентов и назвала новую цифру, тоже головокружительную. Я потянулась за сумкой.

– Стойте! – с невыразимой тревогой в голосе воскликнула она.

Я остановилась.

– Вы же сейчас все размажете, – сказала она, – если не возражаете, я сама вытащу кошелек.

Я заподозрила, что это может быть какая-нибудь хитрая уловка, чтобы выманить у меня еще больше заработанных тяжким трудом денег, и когда девушка полезла ко мне в сумку, посмотрела на нее, как вошедший в поговорку коршун. Было уже слишком поздно, когда я вспомнила о недоеденном сэндвиче с яйцом. Доставая кошелек, Кейси демонстративно скривилась.

На мой взгляд, это была излишне эмоциональная реакция. Да, исходивший из сумки запах немного отдавал серой, но все же не обязательно было устраивать пантомиму. Пока Кейси доставала требуемые купюры и аккуратно опускала кошелек обратно в сумку, я внимательно следила за ее пальцами (как я заметила, ногти у нее были ненакрашены).

Я встала, намереваясь удалиться. Вышеупомянутая коллега Кейси, успевшая к тому времени вернуться, бросила взгляд на мои пальцы, кончики которых сверкали зеленым.

– Симпатично, – сказала она, хотя и ее голос, и ее мимика красноречиво свидетельствовали о том, что она не питала интереса к этому предмету.

Кейси немного оживилась.

– Хотите, я дам вам карту постоянного клиента? – спросила она. – Каждый шестой маникюр будет у вас бесплатным!

– Нет, благодарю вас, – ответила я. – Я больше не буду ходить на маникюр. Я могу сделать все то же самое дома, только лучше и совершенно бесплатно.

У них слегка отвисли челюсти, но я уже устремилась прочь, прокладывая путь во внешний мир и маневрируя среди выставленных на прилавках с парфюмерией пульверизаторов и тюбиков. Мне хотелось побыстрее оказаться снаружи, на свежем воздухе и при естественном свете. Золоченые стены «Бьюти Холла» не были моей средой обитания; как и курица, снесшая яйца для моего сэндвича, я предпочитала свободный выгул.


После работы я вернулась домой и открыла шкаф. Что же надеть на вечеринку? У меня имелось две пары черных брюк и пять белых блузок – точнее, они были белыми изначально, – в которых я ходила на работу. Кроме того, удобные штаны, две футболки и два джемпера – их я надевала в выходные. Оставался наряд для особо торжественных случаев. Я купила его несколько лет назад на свадьбу Лоретты и с тех пор несколько раз надевала на различные мероприятия, в том числе когда посещала Шотландский национальный музей. Выставка обнаруженных недавно артефактов римского периода была поистине грандиозной, поездка до Эдинбурга – не особенно.

Отделка поезда больше напоминала автобус, нежели «Восточный экспресс», изобилуя износостойкими тканями немарких цветов и серой пластмассовой фурнитурой. Если не считать попутчиков (боже мой, плебс в наши дни ездит куда заблагорассудится, при этом все эти люди едят и пьют в общественных местах безо всякого смущения!), то самым неприятным был нескончаемый шум из громкоговорителя. Едва ли не каждые пять минут некий виртуальный проводник делал объявления, одаривая нас глубокомысленными изречениями вроде: «Крупногабаритный багаж укладывайте на полки над головой» или «О бесхозных вещах немедленно сообщайте поездной бригаде». Интересно, кому адресовались эти жемчужины мудрости? Проезжим инопланетянам? Или, может, пастуху из Улан-Батора, который бросил в степи свое стадо яков, переплыл Северное море и оказался в поезде Глазго – Эдинбург, первом в своей жизни механизированном средстве передвижения?

Я осознала, что наряд для особо торжественных случаев уже несколько вышел из моды. Лимонный цвет мне также не очень к лицу – он хорош для ночных рубашек, надеваемых в интимной обстановке моей спальни, но для изысканной вечеринки не подойдет. Завтра пойду в магазин и приобрету что-нибудь новое. Впоследствии новый комплект можно будет надеть, когда мы с моим возлюбленным отправимся в ресторан или в театр, так что деньги будут потрачены не зря. Оставшись довольна этим решением, я приготовила свою обычную пасту с песто и послушала очередную серию «Арчеров». В запутанном сюжете фигурировал весьма неубедительный молочник из Глазго, поэтому выпуск мне не очень понравился. Я помыла посуду и устроилась с книгой об ананасах. Она оказалась неожиданно увлекательной. Мне нравится читать книги на самые разные темы по многим причинам, в том числе чтобы расширить словарный запас, помогающий в решении кроссвордов. Но вскоре тишина была грубо нарушена.

– Привет? – неуверенно сказала я.

– Привет, говоришь, да? «Привет»? Это все, что ты можешь мне сказать? Где вы шлялись минувшим вечером, леди? А?

Она опять работала на публику.

– Мамочка… – сказала я. – Как поживаешь?

Я изо всех сил старалась сохранять спокойствие.

– Какая разница. Где ты была?

– Прости, мамочка, – ответила я, стараясь говорить ровно, – я была… я была с одним приятелем, мы вместе навещали в больнице нашего общего друга.

– Ах, Элеанор, – сказала она елейным голосом, – у тебя нет друзей, дорогуша. А теперь говори – где ты на самом деле была, и на этот раз я хочу услышать правду. Занималась чем-нибудь нехорошим? Скажи мамочке, ты же хорошая девочка.

– Честное слово, мамочка, мы с Рэймондом, – я услышала фырканье, – навещали в больнице одного приятного пожилого человека. Он упал на улице, мы ему помогли и…

– ЗАТКНИ СВОЕ МАЛЕНЬКОЕ ЛЖИВОЕ ХАЙЛО!

Я вздрогнула, выронила книгу, подобрала ее.

– Элеанор, ты знаешь, что бывает с лгунишками? Не забыла еще? – ее голос вновь стал приторно-слащавым. – Мне не важно, насколько ужасна правда, но я не потерплю лжи, Элеанор. Тебе это должно быть хорошо известно, даже после всех этих лет.

– Мамочка, мне очень жаль, что ты мне не веришь, но это правда. Мы с Рэймондом действительно ходили в больницу проведать старика, которому чуть ранее помогли на улице. Это правда, клянусь тебе!

– В самом деле? – нарочито медлительно произнесла она. – Это просто восхитительно, не так ли? Ты не можешь тратить время на разговоры с матерью, но при этом вечера по средам проводишь у какого-то невезучего престарелого незнакомца? Очаровательно.

– Мамочка, пожалуйста, давай не будем ссориться. Как твои дела? Как прошел сегодняшний день?

– У меня нет желания говорить о себе, Элеанор. О себе я все уже знаю. Давай лучше поговорим о тебе. Как движется твой проект? Чем можешь порадовать мамочку?

Надо было предвидеть, что она ничего не забудет. Что ей можно рассказать? Надо думать, все.

– Я ходила к нему домой, мамочка, – сказала я.

Щелкнула зажигалка, послышался протяжный выдох. Я почти ощущала запах ее длинных тонких сигарет.

– Надо же, – промолвила она, – интересно.

Потом затянулась еще раз, вздохнула и спросила:

– «Он» – это кто?

– Он музыкант, мамочка.

Пока мне не хотелось называть его по имени – в именах есть свое могущество, и на тот момент я еще не была готова уступить его ей, услышать, как она будет катать во рту эти бесценные буквы и как потом выплюнет их обратно.

– Он красивый и умный, и, в общем, я думаю, что это правда идеальный мужчина для меня. Я поняла это, как только его увидела.

– Звучит просто чудесно, дорогуша. Итак, ты была у него дома? Скажи, что ты там увидела?

Я шмыгнула носом.

– Дело в том, мамочка, что… по правде говоря… внутрь я не заходила.

Да, это будет нелегко. Ей нравилось поступать плохо, а мне нет. Вот так просто. Я затараторила, надеясь опередить неизбежную критику:

– Мне просто хотелось получить общее представление, убедиться, что он живет в… в подходящем месте, – сказала я, путаясь в словах, торопясь поскорее извлечь их наружу.

Она вздохнула.

– И как можно выяснить, подходящее ли это место, не побывав внутри? Ты всегда была трусливой перестраховщицей, – заметила она скучающим голосом.

Я взглянула на свои руки. В таком свете подструганные зеленые ногти смотрелись излишне броско.

– Теперь, Элеанор, тебе нужно взять быка за рога. Ты понимаешь, что я имею в виду?

– Думаю, да, – прошептала я.

– Хватит осторожничать, Элеанор, – она опять вздохнула. – В этой жизни, дорогуша, главное – действовать решительно. Если уж взялась за что-то – делай, если хочешь чего-то добиться – добивайся. Что-то начала, ДОВОДИ ДО КОНЦА. И мирись с последствиями.

Она заговорила так тихо, что я ее едва слышала. По опыту мне было известно, что ничего хорошего это не предвещает.

– Этот мужчина… – едва слышно произнесла она. – Судя по всему, он обладает некоторым потенциалом, но, как и большинство людей, он слаб. А это означает, что ты, Элеанор, должна быть сильной. Сила всегда побеждает слабость – это ведь простой факт, не так ли?

– Думаю, да, – угрюмо сказала я, скорчив рожицу.

Ребячество, конечно же, но мамочка вытаскивает из меня самое худшее. Мой музыкант был очень красив и очень талантлив. Только увидев его, я сразу поняла, что нам суждено быть вместе. Об этом позаботится судьба. И мне не надо было больше предпринимать никаких… решительных действий… разве что сделать так, чтобы наши пути еще раз пересеклись. Нам надо только познакомиться по-настоящему, все остальное уже предопределено на небесах. Я подозревала, что мамочку вряд ли удовлетворит подобный подход, но мне так было привычнее. Я услышала, как она втянула воздух, потом выдохнула, и я ощутила витающую в эфире легкую угрозу.

– Больше ни на что не отвлекайся, Элеанор, – ты же не ослушаешься мамочку, правда? Ну да, ты думаешь, что стала вся такая умная, с этой твоей работой и новыми друзьями. Не обольщайся, Элеанор, на самом деле никакая ты не умная. Ты человек, который всегда подводит окружающих. Человек, которому нельзя доверять. Которому ничего не удается. Да-да, я прекрасно знаю, что ты собой представляешь. И знаю, чем все закончится. Понимаешь, прошлое не ушло в небытие. Прошлое живет и сейчас. Эти милые шрамы на твоей щеке – они ведь из прошлого, не так ли? И все же они существуют на твоем простоватом личике. Они все еще ноют?

Я покачала головой, но ничего не сказала.

– Конечно, да, я знаю, что да. Вспомни, откуда они у тебя, Элеанор. Оно того стоило? Ради нее? О, на другой твоей щеке еще есть свободное место, так ведь? Элеанор, подставь мамочке эту щеку, ты ведь хорошая девочка.

А затем наступила тишина.

13

В пятницу, в автобусе по дороге на работу, я, как ни странно, была спокойна. После разговора с мамочкой я не стала пить водку, но лишь потому, что у меня ее не было, а выходить в темноте в магазин не хотелось. Всегда одна, всегда в темноте. Так что я сделала себе чашку чая и села читать книгу, время от времени отвлекаясь на сверкающие ногти, когда переворачивала страницы. Тропических фруктов на тот момент с меня было достаточно, я нуждалась в чем-то, располагающем к делам сердечным. «Разум и чувства». Еще одна любимая книга, определенно входящая в первую пятерку. Я обожаю историю Элинор и Марианны, неспешное развитие сюжета. Все заканчивается счастливо, что чрезвычайно нереалистично, хотя, должна признать, подобный нарратив доставляет удовольствие читателю, и я понимаю, почему мисс Остин придерживалась канонов жанра. Любопытно, но, несмотря на мой богатый литературный вкус, мне не часто доводилось встречать героинь по имени Элеанор в каких бы то ни было вариантах его написания. Вполне возможно, именно поэтому меня так и назвали.

Прочитав несколько давно знакомых глав, я легла в постель, но так и не смогла уснуть. Как ни странно, бессонная ночь не оказала на меня отрицательного влияния: сидя в автобусе, лавирующем в утренних пробках, я чувствовала себя свежей и бодрой. Возможно, я принадлежу к числу тех людей, которые, подобно баронессе Тэтчер на закате ее лет, вовсе не нуждаются в сне? Я взяла экземпляр бесплатного утреннего журнала, который вечно оставляют на сиденьях автобусов, и стала бегло его просматривать.

Какая-то неизвестная мне женщина из партии тори в восьмой раз вышла замуж. У самки панды в неволе «рассосался» плод, тем самым прервав ее беременность, – несколько мгновений я смотрела в окно, безуспешно пытаясь понять, как работает репродуктивная система панд. И на десятой странице репортаж о систематическом и повсеместном жестоком обращении с несовершеннолетними девочками и мальчиками в нескольких детских домах. Новости шли именно в таком порядке.

Я покачала головой и собралась уже было отложить журнал, но тут мой взгляд привлекло небольшое рекламное объявление со словом «Каттингс» на фоне несущегося по рельсам скоростного поезда. Я обратила на него внимание потому, что двенадцатым словом по горизонтали во вчерашнем кроссворде было «Синкансэн»[6]. Подобные маленькие совпадения расцвечивают жизнь. Я просмотрела содержание объявления, которое оказалось анонсом мероприятий в указанном заведении. Между двумя артистами, о которых я никогда не слышала, помещалась программа на вечер пятницы. Сегодняшний вечер.

Сначала шло название группы – вполне очевидно, совершенно незнакомой, – а потом, шрифтом помельче, имя моего музыканта! Я выронила журнал и быстро подняла его. Никто ничего не заметил. Я вырвала рекламку, аккуратно сложила ее и сунула во внутренний карман сумки. Вот она, благоприятная возможность, которую я так ждала. Записанная на небесах, предоставленная самой судьбой. В этом автобусе, этим утром… и сегодня вечером.

Придя в офис, я первым делом посмотрела информацию о заведении. По всей видимости, он будет выступать в восемь вечера. После работы необходимо было купить наряд для вечеринки – а теперь и для концерта, – так что времени у меня будет совсем мало. Судя по веб-сайту, «Каттингс» представлял собой заведение, где человек чувствует себя увереннее, если одет по моде. Как же, в таком случае, я успею явиться на место во всеоружии? Готовой встретиться с ним? Может, я слишком тороплю события? Не стоило ли мне подождать следующего раза, чтобы надлежащим образом подготовиться? Когда-то я прочитала, что человеку дается только один шанс произвести первое впечатление, – тогда я отвергла эту тривиальную фразу, однако в ней, возможно, содержалась доля правды. Если нам с музыкантом суждено быть вместе, то наша первая встреча должна стать незабываемой.

Я кивнула, мысленно приняв решение. Сразу после работы пойду в магазин, куплю новый наряд, надену его и отправлюсь на концерт. Ах, Элеанор, это ведь не может быть так просто? По опыту мне прекрасно известно, что прямых путей в жизни не бывает, поэтому я попыталась сразу предвосхитить возможные проблемы и разработать лучшие способы их решения. Что делать с одеждой, которая была сейчас на мне? Ответ нашелся легко: моя сумка была достаточно большой, чтобы все вместить. Как быть с ужином? Я не из тех женщин, которые могут действовать эффективно на голодный желудок, и было бы неловко упасть перед ним в обморок по любой другой причине, кроме избытка эмоций. Не могла ли я приобрести еду в кафетерии после работы и явиться в «Каттингс» без четверти восемь? Да, могла. И у меня еще останется достаточно времени, чтобы выбрать место с лучшим обзором. Откуда я смогу лучше всего видеть его, а он, конечно же, меня. Вот все проблемы и решены.

Я не удержалась и быстро проверила, ждет ли он нынешнего вечера с тем же нетерпением, что и я. Ах, спасибо тебе, «Твиттер»:

@johnnieLrocks

Саундчек: сделано. Стрижка: сделано. Сегодня вечером тащите свои жирные задницы в «Каттингс», мудошлепы.

#важноедело #красивыйублюдок

Немногословный мужчина. Мне пришлось загуглить слово «мудошлеп», и, надо признаться, результат меня несколько обеспокоил. Хотя что мне известно о бесшабашных обычаях рок-звезд? Они используют особенный жаргон, которому музыкант, без сомнения, научит меня в свое время. Не начнутся ли занятия уже сегодня? Я не могла поверить, что всего через несколько часов окажусь рядом с ним. Ах, это волнительное предвкушение!

В сумке лежало послание, отправить которое я не успела. Еще одно свидетельство того, что судьба сегодня ко мне благосклонна. Несколькими днями ранее я переписала для музыканта стихотворение, которое мне очень нравится, воспользовавшись шариковой ручкой «Бик» (до чего малозатратное чудо технической мысли!). Открытку я выбирала с особым тщанием: на белом фоне – гравюра невероятно привлекательного зайца с длинными ушами, крепкими лапами и удивительно самоуверенной мордочкой. С непостижимым выражением глаз он взирал вверх, на луну и звезды.

Поздравительные открытки, если учесть, что они представляют собой кусок картона с нанесенным типографским способом рисунком, абсурдно дороги. Да, к ним прилагается конверт, но все-таки. На работе с минимальным окладом придется трудиться почти полчаса, чтобы заработать на хорошую открытку со второсортной маркой. Для меня это стало открытием; раньше я никому никогда не посылала открыток. Итак, поскольку сегодня вечером я его увижу, марку можно не прилагать – я смогу вручить конверт лично.

Прекрасное стихотворение Эмили Дикинсон называется «Дикие ночи». В нем содержатся сразу два элемента, которые вызывают у меня необузданный восторг: необычная пунктуация и тема обретения родственной души после долгих поисков.

Я еще раз перечла стихотворение, осторожно лизнула клей на конверте – он оказался восхитительно горьким – и самым красивым вариантом почерка написала на лицевой стороне его имя. После некоторых колебаний я убрала конверт в сумку. Подходил ли сегодняшний вечер для поэзии? Мои сомнения мне самой казались странными: в конце концов, я купила открытку, заплатила за нее деньги. Но, может, сначала посмотреть, что будет на концерте, и только потом выводить наши отношения на эпистолярный уровень? Мне стоило сохранять благоразумие.


Ждать пяти часов пришлось целую вечность. Чтобы сэкономить время, в центр я отправилась на метро и зашла в ближайший к станции универсам, тот самый, где ранее приобрела ноутбук. Было двадцать минут шестого, до закрытия оставалось меньше часа. Отдел женской одежды располагался на втором этаже, и я, будучи не в состоянии найти лестницу, поднялась наверх на лифте. Пространство было весьма обширным, и я решила обратиться за помощью. Первая попавшаяся на глаза женщина походила на почтенную мать семейства и не казалась человеком, способным дать совет в области моды. Второй было около двадцати, так что она была слишком молода, чтобы что-то советовать мне. А вот третья, этакая Златовласка, оказалась в самый раз: примерно моих лет, ухоженная и рассудительная с виду. Я осторожно приблизилась к ней и спросила:

– Простите, будет ли мне позволено попросить вас о помощи?

Она перестала складывать свитера, повернулась ко мне и неискренне улыбнулась.

– Я должна посетить концерт в одном модном заведении и хотела бы попросить вашего содействия в поиске надлежащего туалета.

Ее улыбка стала шире и приобрела некоторые черты подлинности.

– В нашем магазине доступны услуги персональных консультантов-стилистов, – сказала она, – если хотите, могу вас записать.

– Нет-нет, – ответила я, – я иду сегодня вечером, так что, боюсь, мне необходимо что-то приобрести прямо сейчас.

Она окинула меня взглядом.

– Куда вы идете?

– В «Каттингс», – с гордостью сообщила я.

Она выпятила нижнюю губу и медленно кивнула.

– Какой у вас размер, двенадцатый[7]?

Я кивнула, впечатленная ее способностью с первого взгляда так точно определить мои параметры. Она взглянула на часы и сказала:

– Пойдемте.

В отделе размещались как бы магазины внутри магазинов, и девушка повела меня в самый непритязательный из них.

– Так, вот что мне пришло в голову, – сказала она, – вот эти… – она показала мне смехотворно узкие черные джинсы… – и вот это… – черный топ, похожий на футболку, но из искусственного шелка и с дырочкой на спине.

– Вы серьезно? – спросила я. – Я скорее склонялась к красивому платью или юбке с блузкой.

– Поверьте мне, – ответила она.

Примерочная была тесной, в ней стоял запах немытых ног и освежителя воздуха. Джинсы казались слишком маленькими, но каким-то чудом на мне они растянулись, и мне удалось их застегнуть. Топ с высоким воротом сидел свободно. К своему удовольствию, я чувствовала, что не была излишне обнажена, хотя, конечно, я не могла видеть вырезанный фрагмент на спине. Я выглядела как все. Видимо, в этом и была цель.

Я не стала снимать этот ансамбль, оторвала этикетки, бросила их на пол, сложила повседневную одежду и убрала ее в сумку. Потом подняла этикетки, чтобы их пропустили через сканер на кассе.

Когда я вышла, консультант дожидалась меня у двери.

– Ну, что скажете? – спросила она. – Правда, хорошо смотрится?

– Беру, – ответила я, протягивая ей ярлыки со штрих-кодами.

Однако я совершенно забыла о защитных магнитных бирках, прикрепленных к одежде, и нам пришлось здорово помучиться, чтобы снять их. В конечном итоге, мне пришлось зайти за прилавок и встать на колени, чтобы продавщица могла открепить бирки с помощью специального аппарата, приделанного к кассе. Мы даже посмеялись с ней. Не думаю, что мне когда-либо приходилось смеяться в магазине. Когда я расплатилась, стараясь не думать о том, сколько пришлось потратить, девушка вновь вышла из-за прилавка.

– Можно обратить ваше внимание на кое-что? Просто… обувь.

Я опустила глаза. На ногах у меня были удобные черные туфли без каблука на липучке.

– Как вас зовут? – спросила девушка.

Этот вопрос меня озадачил. Какое отношение имеет мое имя к приобретению обуви? Она молчала, ожидая ответа.

– Элеанор, – с большой неохотой призналась я после размышлений, не назвать ли какое-нибудь другое имя или псевдоним.

Сообщать ей свою фамилию я уж точно не собиралась.

– Дело в том, Элеанор, что к джинсам скинни нужны ботильоны, – сказала она с таким серьезным видом, будто была врачом и назначала лечение. – Если хотите, пойдемте в обувной отдел и поищем.

Я заколебалась.

– Вы не подумайте, мне не платят процент с продаж, ничего такого, – тихо продолжала она. – Просто… Мне просто кажется, правильная обувь нужным образом дополнит ваш наряд.

– Женщину создают детали, да? – сказала я.

Она не улыбнулась.

В обувном отделе она продемонстрировала ботильоны, вызвавшие у меня приступ безудержного хохота, – настолько высоким был у них каблук и настолько узким мысок. В конечном итоге мы остановились на паре, которая была достаточно стильной, но, в то же время, позволяла шагать, не рискуя повредить позвоночник, – то есть соответствовала всем нашим требованиям. Шестьдесят пять фунтов стерлингов! Ну ничего себе, думала я, вновь протягивая кредитную карту. На такие деньги некоторые вынуждены жить целую неделю.

Черные туфли я тоже сунула в сумку и заметила, что девушка на нее смотрит, а потом переводит взгляд на отдел аксессуаров.

– О, боюсь, что нет, – сказала я. – В настоящий момент я исчерпала свои финансовые возможности.

– Ну хорошо, – ответила она, – в таком случае просто сдайте свою сумку в гардероб, и все будет в порядке.

Я совершенно не понимала, что она имеет в виду, но «крылатое время уж стремительно мчалось вперед».

– Позвольте поблагодарить вас, Клэр, за поистине неоценимую помощь, – сказала я, склонившись, чтобы прочитать имя на бейджике.

– Заходите снова, Элеанор, – ответила она, – и еще кое-что: магазин через десять минут закрывается, но если вы поторопитесь, то успеете сделать макияж. Отдел красоты на первом этаже у выхода. Бобби Браун, скажете, что вас прислала Клэр.

С этими словами она удалилась. Касса к этому моменту уже выплевывала отчет о сегодняшних сборах, в которых существенную часть занимал и мой вклад.

В косметическом отделе я спросила, можно ли поговорить с Бобби, и девушка в ответ захихикала.

– Да, есть у нас такие, – сказала она, не обращаясь ни к кому конкретно.

Нас со всех сторон окружали зеркала, и я задумалась, не побуждают ли они человека разговаривать с самим собой.

– Сядьте вон туда, красавица, – сказала она, показав на нелепо высокий стул.

Кое-как мне удалось на него взгромоздиться, хотя и без особой элегантности, тем более что новые ботильоны еще больше сковывали движения. Я была вынуждена спрятать свои руки под ягодицами: красная, потрескавшаяся кожа, казалось, обгорала под лучами мощных ламп, которые высвечивали каждую трещинку, каждый поврежденный участок.

Продавщица откинула мои волосы с лица.

– Так, – сказала она, внимательно изучая меня, стоя слишком близко, – знаете, а ведь это совсем не проблема. У Бобби есть просто замечательные консилеры для кожи любого тона. Избавить вас от этого я не смогу, но точно могу сделать менее заметным.

Интересно, она всегда говорит о себе в третьем лице?

– Вы о моем лице? – спросила я.

– Нет, глупышка, о шраме. Лицо у вас замечательное. У вас очень чистая кожа. Так, давайте посмотрим…

У нее на талии, будто у столяра или водопроводчика, висел пояс с инструментами. Она работала, высунув кончик языка.

– До закрытия магазина у нас всего десять минут, – сказала девушка, – поэтому я сосредоточусь на маскировке и глазах. Хотите, сделаю вам «дымчатые глаза»?

– Мне ненавистно все, что связано с дымом, – ответила я, и она, к моему удивлению, опять засмеялась.

Странная женщина.

– Вот увидите, – сказала она.

Она откинула мою голову назад, потом попросила меня посмотреть вверх, потом вниз, повернуться вбок… Было так много прикосновений самыми разными орудиями, и девушка стояла ко мне так близко, что я отчетливо ощущала запах ее мятной жвачки, не способный полностью скрыть аромат ранее выпитого кофе. Раздался звонок, девушка выругалась сквозь зубы. Громкоговоритель объявил, что магазин закрыт.

– Боюсь, наше время вышло, – произнесла она, отступая на шаг назад, чтобы полюбоваться своей работой.

Потом протянула мне небольшое зеркальце. Я себя даже не узнала. Шрамы были почти незаметны, глаза густо подведены углем (мне вспомнилась программа о лемурах, которую я недавно смотрела по телевизору). Губы были выкрашены в цвет алых маков.

– Ну, что скажете?

– Я стала похожа на мадагаскарского примата, – сказала я. – Или на североамериканского енота. Очаровательно!

Она так расхохоталась, что даже присела и сжала ноги. Потом согнала меня со стула и проводила к двери.

– Предполагается, что я должна попытаться продать вам наши средства и кисти, – сказала она. – Если что-нибудь захотите, приходите завтра и спросите Ирен!

Я кивнула и махнула на прощание рукой. Кем бы ни была упомянутая Ирен, у нее было больше шансов продать мне оружейный плутоний, чем косметику.

14

Должно быть, музыкант в данный момент переживал целую бурю эмоций. Застенчивый, скромный, привыкший держаться в тени молодой человек был вынужден выступать в силу своего таланта, делиться им с миром – не потому, что хочется, а потому, что это необходимо. Он поет так же, как поют птицы: его музыка нежна и естественна, она проливается как дождь, как солнечный свет, она просто существует и не может иначе.

Я думала об этом, пока ела свой импровизированный ужин. Впервые в своей взрослой жизни я посетила ресторан быстрого питания – огромное аляповатое заведение, расположенное за углом от концертной площадки. Самым непостижимым и мистическим образом он был переполнен. И почему люди с таким удовольствием выстраиваются в очередь к стойке, чтобы заказать переработанный пищевой продукт, потом несут его к столу, даже не накрытому, и едят его прямо из бумажной упаковки? А потом, хотя они заплатили за это деньги, посетители сами вынуждены убирать за собой мусор. Очень странно.

После некоторых раздумий я остановила выбор на квадратном куске неопределенной белой рыбы, покрытой сухарями, сильно зажаренной и помещенной меж двух половинок слишком сладкой булочки. Она была причудливо дополнена ломтиком плавленого сыра, вялым листиком салата и какой-то белой островатой жижей, граничащей с непристойностью. Несмотря на старания мамочки, я не стала эпикурейцем; однако я уверена, что несовместимость рыбы и сыра – повсеместно признанная кулинарная аксиома. Кто-то должен сообщить об этом мистеру Макдональду.

Среди десертов ничего соблазнительного для меня не оказалось, так что я взяла кофе – горький и едва теплый. Конечно же, я обязательно бы его на себя вылила, если бы вовремя не прочла напечатанное на картонном стаканчике предупреждение, гласящее, что горячая жидкость может стать причиной травм. «Повезло тебе, Элеанор!» – сказала я себе, тихо смеясь. У меня возникло подозрение, что мистер Макдональд в действительности чрезвычайно туп, хотя и богат, если судить по неизменной очереди.

Я взглянула на часы, взяла сумку и надела телогрейку. Остатки моего ужина остались лежать на столе – какой смысл идти в ресторан, если приходится за собой убирать? С таким же успехом можно было и остаться дома.

Время пришло.


Изъян моего плана – так сказать, его ахиллесова пята – заключался в отсутствии билетов. Человек на кассе просто расхохотался мне в лицо.

– Билеты закончились пару дней назад, – сказал он.

Я спокойно и терпеливо объяснила ему, что хочу лишь посмотреть первую половину, вступительную часть, и предположила, что одного лишнего человека они точно смогут допустить. Но все было бесполезно – как я поняла, из-за правил противопожарной безопасности. Уже второй раз за последние несколько дней я почувствовала, что к глазам подступили слезы. Продавец опять засмеялся.

– Не плачь, милая, они, вот правда, не так уж и хороши, – он перегнулся через прилавок и доверительно добавил: – Днем я помогал солисту выгружать из машины его оборудование. Скажу честно – козел, каких поискать. Не давай его успеху вскружить тебе голову, вот что я скажу. Как поется в песне, «хорошо быть хорошим», правда?

Я кивнула, гадая, какого солиста он имел в виду, и направилась в бар, чтобы собраться с мыслями. Попасть внутрь без билета я не смогу, это ясно как день. Доступных билетов не было. Я заказала «Магнерс» и вспомнила, как в прошлый раз мне пришлось наливать его самой. Бармен был ростом под метр девяносто, и он проделал себе в мочках странные огромные дыры, вставив в них маленькие черные пластиковые кольца, раздвигающие кожу. Почему-то они напомнили мне о занавеске в моей ванной.

Приятная мысль о доме придала мне храбрости, чтобы разглядеть его татуировки, змеившиеся на шее и струившиеся вниз по рукам. Цвета были прекрасны, а изображения – насыщенны и замысловаты. Как восхитительно читать письмена на человеческом теле, изучать историю жизни, изложенную на груди, руках и мягких тканях затылка. На бармене были розы, скрипичный ключ, крест, женское лицо… множество деталей, совсем мало просто чистой кожи. Увидев, что я его разглядываю, он улыбнулся.

– У тебя есть?

Я покачала головой, улыбнулась в ответ и поспешила к столику со стаканом в руке. Его слова эхом отдавались в голове. Почему у меня нет татуировок? Я никогда об этом не задумывалась и никогда не принимала осознанного решения их не иметь. Чем больше я размышляла, тем привлекательнее казалась мне эта идея. А что если сделать на лице что-нибудь причудливое, со множеством деталей, вписав изображение в шрам и превратив его в особую, своеобразную черту? Или, еще лучше, татуировку в каком-нибудь скрытом от посторонних глаз месте. Отличная идея. На внутренней поверхности бедра, на подколенной ямке, может, на стопе ноги.

Я допила «Магнерс», и бармен подошел ко мне, чтобы забрать стакан.

– Повторить? – спросил он.

– Нет, спасибо, – ответила я. – Можно задать вам один вопрос? – Я перестала соскабливать остатки лака на ногтях. – Точнее, два. Первый: это больно? И второй: сколько стоит сделать татуировку?

Он кивнул с таким видом, будто только этого и ждал.

– Врать не буду, чертовски больно! – сказал он. – Что касается цены, то это зависит от того, что ты будешь делать. Одно дело накарябать на бицепсе слово «мама», и совсем другое – набить на всю спину здоровенного тигра.

Я кивнула. Вполне логично.

– Но халтурщиков полно, – продолжал он, воодушевляясь все больше, – если соберешься, иди к Барри на Торнтон-стрит. Барри не подведет.

– Большое вам спасибо, – сказала я.

Я совсем не ожидала такого завершения вечера, но ведь жизнь имеет свойство преподносить сюрпризы.

Выйдя на улицу, я поняла, что ждать нет смысла. После концерта музыкант наверняка отправится отмечать на какую-нибудь элегантную вечеринку, куда-нибудь, где все блестит и пульсирует. На сегодняшний день мне были знакомы только два заведения: «Макдональдс» и тот неприятный бар, где мы были с Рэймондом. Маловероятно, что вечеринка будет организована в одном из них.

Да ладно тебе, Элеанор, подбодрила я себя. Сегодняшний вечер просто не был предназначен нам судьбой. И открытке пока придется полежать в моей сумке в ожидании отправки адресату. Я смягчила свое разочарование утешительной мыслью, что когда наше свидание наконец-то состоится, оно будет идеальным, а не непредвиденной, импровизированной встречей в ночном клубе. Помимо прочего, к тому моменту я разношу новые ботильоны и смогу в них нормально ходить. Меня уже утомили взгляды, которые привлекала моя хромающая походка.

@johnnieLrocks

По ходу моя музыка некоторых напрягает, да? Так не ходите на концерты, раз не в состоянии понять новый стиль.

#непонимание #истина


@johnnieLrocks

Хотя так происходило со всеми великими, когда они только начинали.

#Дилан #Спрингстин #наконцерте

15

В конце концов я взяла такси до дома. Только переступив порог, я вспомнила, что у меня нет водки. И просто легла спать. На следующий день я проснулась рано и решила сходить в магазин на углу за продуктами питания, поскольку мой обычный распорядок был нарушен из-за неудачной попытки встретиться с музыкантом.

Я взяла молока, пакет булочек и банку консервированных макарон в томатном соусе. Я намеревалась приобрести алфавитные макароны, но, подчиняясь какому-то порыву, вместо букв взяла колечки. Порой необходимо открываться новому, хотя я и осознаю, что колечки и буквы на вкус одинаковы. Я не глупа.

Магазин держал очаровательный бангладешец с интересным родимым пятном. После многолетнего знакомства мы с ним были в хороших отношениях, что не могло не радовать. Я выложила покупки на прилавок и окинула взором полки за его спиной, пока он пробивал продукты. Он улыбнулся и назвал мне итог.

– Спасибо, – ответила я и показала на полку, – дайте мне еще, пожалуйста, две литровые бутылки водки «Глен’з».

Брови на его лице на секунду взлетели вверх, но уже в следующее мгновение оно приняло бесстрастное выражение.

– Боюсь, я не могу продать вам алкоголь, мисс Олифант, – сказал он, весьма смущенный.

Я улыбнулась.

– Мистер Дьюан, я очень польщена и в то же время несколько обеспокоена состоянием вашего зрения. Вообще-то я буквально на днях отметила свой тридцатилетний юбилей.

В моей груди замерцала искорка радости. Бобби Браун сказала, что у меня хорошая кожа (по крайней мере, на неповрежденных участках), и вот теперь мистер Дьюан принял меня за подростка!

– Сейчас только десять минут десятого, – отрывисто бросил он, потому как за мной уже успела образоваться небольшая очередь.

– Я прекрасно знаю, который сейчас час, – ответила я. – Могу ли я позволить себе дерзость предположить, что вас не должно беспокоить, что ваши клиенты берут себе на завтрак?

Он заговорил так тихо, что мне даже пришлось перегнуться через прилавок, чтобы его услышать.

– Мисс Олифант, продавать спиртные напитки до десяти утра запрещено законом, я могу потерять лицензию.

– В самом деле? – пораженно спросила я. – Понятия не имела. Боюсь, что в сфере лицензирования мои знания, в лучшем случае, носят фрагментарный характер.

Он уставился на меня и повторил:

– С вас 5 фунтов 49 пенни.

Он взял мою десятифунтовую банкноту и отсчитал сдачу, упорно глядя себе под ноги. Я почувствовала некоторую перемену в наших до сего дня теплых отношениях, но не могла понять, чем она вызвана. Он даже не попрощался.


Досадно, но это означало, что позже нужно будет выйти из дома еще раз, чтобы купить водки. Почему ее нельзя приобретать так же, как, скажем, молоко, а именно в любом магазине и в любой час, пока он открыт? Просто смешно. Видимо, так пытаются защитить алкоголиков от их самих по меньшей мере на несколько часов в день; но если рассуждать рационально, это не имеет никакого смысла. Если бы у меня развилась химическая или психологическая зависимость от спиртного, то я позаботилась бы о том, чтобы под рукой всегда был его приличный запас. Всегда покупала бы ящиками и уж один точно держала бы в резерве. В законе отсутствовала логика; какая разница – покупать водку утром в десять минут десятого или же в десять минут одиннадцатого?

Водка для меня такая же повседневная и необходимая вещь, как буханка хлеба или пачка чая. Самый большой ее плюс заключается в том, что она помогает мне уснуть. Иногда с наступлением ночи я лежу в темноте и, помимо своей воли, вспоминаю: страх, судорожное напряжение… но больше все-таки страх. В такие минуты в мозг прокрадывается мамочкин голос, а потом еще один, скромнее и тише, ютится возле моего уха – так близко, что я чувствую, как ее горячее паническое дыхание бежит по тонким звукопроводящим волокнам, так близко, что ей едва требуется шептать. Этот слабый голосок рассыпается на части, умоляя: «Элеанор, пожалуйста, помоги мне, Элеанор…» Снова и снова, снова и снова. В такие ночи мне нужна водка, иначе я тоже рассыплюсь на части.


Я решила пройтись до большого супермаркета, располагавшегося в двадцати минутах ходьбы. Так я эффективнее потрачу время и приобрету все сразу, вследствие чего мне не придется лишний раз выходить из дома. Моя сумка изрядно отяжелела, поэтому я поставила ее на землю и вытащила складную раму, спрятанную в одном из отделений. Привела ее в рабочее положение, приладила сумку и – вуаля! Теперь у меня была сумка на колесиках. Катясь по тротуару, она издавала далеко не мелодичные, грохочущие звуки, но это с лихвой компенсировалось эффективной перевозкой тяжелых предметов.

В упомянутом мной супермаркете продавался большой ассортимент товаров высокого качества – не только продукты питания и напитки, но также тостеры, свитера, фрисби и книги. Это был не просто «Теско», а «Теско Экстра». Одним словом, одно из моих любимейших мест на земле.

16

«Теско»! Яркие огни, внятные этикетки, «3 по цене 2», «2 по цене 1», и «Любые 3 за £5». Я взяла тележку, потому что мне доставляет удовольствие толкать ее перед собой. Свою сумку я пристроила на сидение для ребенка; она, конечно же, загораживала обзор, но от этого путешествие по торговому залу стало еще увлекательнее. Я не пошла сразу за водкой, но обозрела сперва по очереди каждый отдел, начав с секции электробытовых товаров на втором этаже, потом устремившись вниз и проведя немало времени возле полок с тампонами, томатной пастой и кускусом «Спайс сенсейшн».

Меня притянуло к отделу с выпечкой, и там я застыла как вкопанная возле горки румяных булочек, не веря своим глазам. Музыкант! Как же мне повезло, что я живу в небольшом городе, где пути двух людей так легко могут пересечься. Но кто сказал, что это случайность? Как уже говорилось ранее, замыслы Судьбы нередко неподвластны человеческому разумению; скорее всего, здесь задействованы высшие силы, толкающие нас друг к другу в самых неожиданных обстоятельствах. В то утро я чувствовала себя героиней романа Томаса Харди (хотя и страстно молила Судьбу не устраивать нам в будущем встреч вблизи умирающих от вздутия живота овец, как в романе «Вдали от обезумевшей толпы»).

Не сводя с музыканта глаз, я спряталась за сумкой, возвышающейся на детском сидении тележки, и медленно покатила в его сторону. Я подошла близко, насколько осмелилась. Он выглядел бледным и утомленным, но по-прежнему был красив, несмотря на некоторую помятость его облика. Бросив в корзину буханку нарезанного белого хлеба, он скользнул в мясной отдел. Я опять оказалась в невыгодном положении. Я не была готова ему представиться, не будучи похожей на изысканную леди утром выходного дня и не имея на себе новой одежды и ботильонов. Да и гамбит для первого разговора тоже не был заготовлен. У меня в сумке даже не было той открытки, чтобы ему подарить. Мораль: готовой надо быть всегда.

Я решила, что разумнее будет прекратить слежку, хотя мне было чрезвычайно любопытно посмотреть, что еще он приобретет: я опасалась, что моя мета-тележка может показаться подозрительной. Так что я отправилась прямо в алкогольный отдел и купила три больших бутылки водки премиум-класса. Изначально планировалось приобрести лишь две бутылки «Глен’з», но на «Смирнофф» была весьма примечательная скидка. Ах, мистер Теско, я не в силах устоять перед вашими великолепными предложениями.

И мне вновь улыбнулась удача: когда я подошла к кассам, музыкант уже был там. За ним стоял только один человек, поэтому я присоединилась к той же очереди, укрывшись за спасительной ширмой его спины. Какой изумительный выбор товаров! Яйца, бекон, апельсиновый сок («с мякотью» – знать бы только, с мякотью чего!) и таблетки «Нурофен». Я с трудом подавила желание податься вперед и объяснить, что это пустая трата денег: данное разрекламированное нестероидное противовоспалительное средство на деле представляет собой не что иное, как обыкновенный «Ибупрофен 200 мг», который можно повсюду купить вчетверо дешевле. Но в качестве вступительной речи это не годилось. Для первого разговора понадобится что-нибудь более изысканное и запоминающееся.

Музыкант вынул из кармана элегантный потертый кожаный кошелек и расплатился банковской картой, хотя я подсчитала, что общая сумма не превышала восьми фунтов. Видимо, подобно члену королевской семьи, он слишком влиятелен, чтобы носить при себе наличные. Пока он разговаривал с кассиршей – женщиной средних лет, которая, казалось, совершенно не замечала бросающегося в глаза очарования красавца, стоявшего перед ней, – я поняла, что упустила еще одну возможность. В этот раз я не смогла устоять. Достав свой новый телефон, я вошла в пустой аккаунт в «Твиттере», дождалась, пока музыкант расплатился и вышел на улицу, быстро набрала текст и нажала кнопку «отправить».

@eloliph

Клубная карта «Теско» – прекрасная вещь и источник вечной радости. ОБЯЗАТЕЛЬНО ее оформите.

Благожелательный друг.


@johnnieLrocks

Теско, прекратите втюхивать здесь свои шпионские клубные карты. Как будто в полицейском государстве живешь, блин

#похмелье #надоели #долойвласть

17

Я, конечно, уже знала, что мы живем недалеко друг от друга, но мне не приходило в голову, что жизнь может столкнуть нас самым непредсказуемым образом. Порой это место больше напоминает деревню, чем город. Стало быть, мы разделяем любовь к «Теско». Ничего удивительного. Интересно, а где еще наши жизни могли столкнуться? Возможно, мы, к примеру, ходим в одно и то же почтовое отделение или отовариваем рецепты на лекарства у одного фармацевта? Я опять подумала о том, как важно в любое время быть готовой к встрече, отлично выглядеть и иметь в запасе хорошую тему для разговора. Мне понадобятся еще наряды.

Вечеринка в честь возвращения Самми домой начиналась в семь, и Рэймонд предложил встретиться возле дома Лауры. Поначалу я подумала, что в данной ситуации он проявил непривычную для него рассудительность, но потом поняла, что ему просто не хочется являться одному. Некоторые люди, слабые по натуре, боятся одиночества. Им никогда не понять, что оно в некотором роде несет в себе освобождение: стоит человеку осознать, что ему никто не нужен, как он обретает способность заботиться о себе сам. В этом суть: лучше заботиться только о себе. Защитить других ты не сможешь, как бы сильно ни старался. Ты пытаешься и терпишь поражение, мир вокруг рушится и сгорает дотла.

Учитывая вышеизложенное, порой я задавалась вопросом, каково это – иметь близкого человека, сестру или, например, кузину, с которым в случае нужды можно поговорить по телефону или просто провести время. Человека, который знает тебя, заботится о тебе и желает тебе всего самого лучшего. К сожалению, комнатное растение, хоть и привлекательное и крепкое, не совсем для этого годится. Но подобные размышления бессмысленны. У меня никого нет, и тщетно желать обратного. В конце концов, большего я не заслужила. Да и потом, я в полном, полном, полном порядке. Разве я, в конце концов, не иду сегодня на вечеринку? Разве не стою в новом наряде в ожидании знакомого? Берегись, суббота, Элеанор Олифант идет! Я позволила себе улыбнуться.

В конечном итоге, настроение у меня несколько испортилось, так как я прождала Рэймонда целых двадцать пять минут. Я нахожу опоздания чрезвычайной грубостью; это в высшей степени неуважительно и свидетельствует о том, что вы считаете себя и свое время более важным, чем личность и время другого человека.

Наконец в четверть восьмого, когда я уже собралась уходить, Рэймонд выбрался из такси.

– Привет, Элеанор! – воскликнул он в прекрасном расположении духа.

В одной руке у него был пакет из супермаркета, из которого доносился перезвон бутылок, в другой – букет дешевых гвоздик. Лаура особо подчеркнула, что ничего не надо приносить. Почему же он проигнорировал ее вежливую просьбу?

– Рэймонд, нас пригласили на семь часов вечера, – сказала я, – мы договорились встретиться без десяти, и теперь из-за твоей медлительности непростительно опаздываем. Это явное неуважение к хозяйке дома.

Смотреть на него было невыносимо. К моему изумлению, он засмеялся и сказал:

– Расслабься, Элеанор.

Серьезно? Расслабься?

– Никто не приходит на вечеринки вовремя. Это намного хуже, чем опоздать на пятнадцать минут, поверь мне.

Рэймонд оглядел меня с головы до ног.

– Хорошо выглядишь, – сказал он, – необычно.

Я не одобрила его неуклюжую попытку перевести разговор в другое русло.

– Ну что, идем? – довольно резко спросила я.

Он неторопливо зашагал рядом со мной, как всегда, с сигаретой.

– Ну правда, Элеанор, не переживай так. Когда хозяева просят прийти к семи, это означает в половине восьмого самое меньшее. Скорее всего, из всех гостей мы будем первыми!

Меня это совершенно сбило с толку.

– Но почему? – спросила я. – Зачем называть одно время, а иметь в виду совсем другое? И как приглашенные могут понять, когда действительно приходить?

Рэймонд потушил сигарету и швырнул ее в водосток. Потом склонил голову набок и задумался.

– Я не знаю, как все понимают, – ответил он. – Просто понимают, и все. – Он подумал еще немного. – Ну вот, если приглашаешь гостей на восемь, то получается настоящий кошмар, если какой-то… если кто-то действительно приходит в восемь. Потому что еще ничего не готово, ты не успеваешь убраться, вынести мусор или еще что-то. Это какая-то… пассивная агрессия, что ли, если кто-то правда приходит вовремя или, упаси бог, раньше.

– Твои слова не укладываются у меня в голове, – сказала я, – если бы я пригласила гостей на восемь, то в восемь была бы полностью готова. Иначе ты просто не умеешь распоряжаться своим временем.

Рэймонд пожал плечами. Он не приложил ни малейших усилий, чтобы одеться к вечеринке получше. На нем была традиционная униформа в виде кроссовок (на этот раз зеленых) и футболки. Сегодня надпись на ней гласила: «Каркетти в мэры». Недоступно моему пониманию. На нем была джинсовая куртка, чуть светлее джинсовых брюк. Я не думала, что костюмы можно шить из денима, но, как оказалось, была неправа.

Дом Лауры располагался в самом конце аккуратного тупика, застроенного небольшими современными домами. На подъездной дорожке стояло несколько машин. Когда мы приблизились к входной двери, я увидела в горшках на подоконниках с внешней стороны красные герани. На мой взгляд, в этом растении есть что-то тревожное: насыщенный, тягучий аромат, возникающий, когда разрыхляешь землю, резкий свежий запах, совсем не похожий на цветочный.

Рэймонд позвонил в дверь – послышались звуки Третьей симфонии Бетховена. Совсем маленький мальчик с лицом, испачканным, будем надеяться, шоколадом, открыл дверь и уставился на нас. Я в ответ уставилась на него. Рэймонд выступил вперед.

– Все в порядке, малыш? – спросил он. – Мы пришли повидаться с твоим дедушкой.

Мальчик по-прежнему смотрел на нас без особого энтузиазма.

– А я надел новые ботинки, – ни с того ни с сего заявил он.

В этот момент в коридоре появилась Лаура.

– Тетя Лаура, – не оборачиваясь, сказал мальчик скучающим голосом, – тут еще пришли на вечеринку.

– Я вижу, Тайлер, – ответила она, – почему бы тебе не пойти к брату и не надуть для нас еще пару шариков?

Мальчик кивнул и убежал, топоча по лестнице своими маленькими ножками.

– Заходите, – сказала она, улыбаясь Рэймонду, – папа будет вам рад.

Мне она не улыбнулась, что было обычным положением вещей при большинстве моих взаимодействий с людьми.

Мы переступили порог, и Рэймонд тщательно вытер ноги о коврик у двери. Я последовала его примеру. День и правда выдался невиданный, если уж мне приходилось ориентироваться на Рэймонда в вопросах этикета.

Он протянул цветы и позвякивающий пакет. Лауру это, похоже, обрадовало, и я поняла, что, несмотря на просьбу, высказанную ею в больнице, мне тоже надо было что-нибудь купить. Я уже собралась было объяснить, что она сама сказала нам ничего не приносить и мне просто хотелось проявить уважение к ее пожеланию, но не успела даже открыть рот, как Рэймонд выпалил:

– Это от нас с Элеанор.

Лаура заглянула в пакет – я страстно надеялась, что на этот раз там не окажется ни мармеладок, ни чипсов, – и поблагодарила нас обоих. Я кивнула с признательностью.

Хозяйка проводила нас в гостиную, где уже сидел Самми и члены его семьи. Тихо играла незамысловатая поп-музыка, низенький стол был заставлен мисками с легкими закусками бежевого цвета. Лаура была в черном платье, облегавшем ее, будто бандаж, и балансировала на каблуках с пятисантиметровой платформой. Ее светлые волосы одновременно стремились ввысь и вширь (я долго пыталась подобрать правильный термин) и спадали ниже плеч блестящими волнами. Даже Бобби Браун и та наверняка решила бы, что с макияжем Лаура несколько переборщила. Рот Рэймонда слегка приоткрылся, ровно настолько, чтобы в образовавшуюся щель можно было опустить письмо. Выглядел он немного ошалевшим. Лауре, казалось, его реакция была совершенно безразлична.

– Рэймонд! Элеанор! – закричал Самми, утопавший в огромном обитом бархатом кресле. – Лаура, будь добра, принеси им что-нибудь выпить! Мы тут балуемся «Просекко», – доверительно добавил он.

– Пап, тебе больше нельзя, – сказал ему старший сын, – ты на обезболивающих.

– Перестань, сынок, живем только раз! – жизнерадостно возразил ему Самми. – В конце концов, есть способы умереть и похуже, правда, Элеанор?

Я согласно кивнула. Он, конечно же, был совершенно прав. Кто-кто, а я-то знаю.

Лаура появилась с двумя фужерами газированной жидкости цвета мочи – как ни странно, свой я прикончила в три глотка. Вино оказалось сухим и удивительно вкусным. Я заинтересовалась, дорого ли оно стоит и нельзя ли будет со временем заменить им водку. Заметив, что мой фужер пуст, Лаура наполнила его опять.

– Вы похожи на меня, – одобрительно сказала она, – я тоже пью только игристые вина.

Я посмотрела по сторонам.

– У вас очень красивый дом, – сказала я.

Она кивнула.

– Мне понадобилось года два, чтобы обустроить все по своему вкусу, – ответила она, – но теперь я всем довольна.

Я поразилась, насколько гармоничным был интерьер, каким чистым и сверкающим здесь все казалось. Было много разных текстур – перья, шерсть, бархат, шелк – и насыщенные благородные цвета.

– Напоминает гнездо прекрасной птицы, – сказала я, – кетцаля или императорского орла.

Она будто силилась найти подходящий ответ, хотя мне кажется, что в этой ситуации было бы достаточно простого «спасибо».

После некоторого молчания, далеко не тягостного благодаря шипению игристого вина, она поинтересовалась моей работой, и я рассказала, чем занимаюсь и как познакомилась с Рэймондом. Мы обе посмотрели на него – он сидел на подлокотнике кресла, в котором устроился Самми, и хохотал над очередной шуткой ее брата.

– Да, могло быть и хуже, – с лукавой улыбкой сказала она, – его бы чуть-чуть отмыть и постричь…

Смысл ее слов дошел до меня не сразу.

– Нет-нет, – запротестовала я, – вы совершенно неправильно меня поняли. У меня уже есть некто – красивый, утонченный и талантливый. Образованный человек высокой культуры.

Лаура улыбнулась.

– Повезло! И как вы познакомились?

– Мы еще не познакомились по-настоящему, – уточнила я, – но это лишь вопрос времени.

Она откинула назад голову и засмеялась глубоким, гортанным смехом, которого вряд ли можно было ожидать от такой хрупкой, женственной девушки.

– Какая вы смешная, Элеанор, – сказала она, – заходите как-нибудь на бокал вина. А решите сделать стрижку – вспомните обо мне, договорились? Сделаю вам скидку по дружбе.

Я задумалась. Я немного отлынивала от задач по преображению себя после откровенно странной истории с эпиляцией и не впечатлившей меня работы над ногтями. Видимо, мне необходимо продолжать начатое. Вообще-то я совершенно не интересовалась своими волосами и не стригла их с тринадцатилетнего возраста. Теперь они отросли до пояса, светло-каштановые и прямые – самые обычные волосы, ни больше, ни меньше. По правде говоря, я их даже не замечала. Однако я знала: чтобы музыкант в меня влюбился, необходимо прилагать больше усилий.

– Знаете, Лаура, это поразительное совпадение, – сказала я, сделав еще несколько глотков восхитительного вина (мой фужер чудесным образом будто наполнялся сам по себе). – Я как раз собиралась немного обновить свой облик. Может ли следующая неделя оказаться подходящей для создания новой прически?

Она взяла лежащий на приставном столике телефон и потыкала в него пальцем.

– В три часа во вторник сможете? – спросила она.

На работе каждому из нас полагалось двадцать пять дней отпуска в год, из которых я за все время использовала только три. Первый – чтобы прийти в себя после болезненного лечения корневого канала зуба; второй отвела для очередного визита представителя департамента социальной защиты; а третий добавила к двум законным выходным, чтобы без перерыва дочитать особенно длинный, но захватывающий том по истории Древнего Рима.

– Во вторник будет просто замечательно, – сказала я.

Лаура упорхнула на кухню, вернулась с подносом зловонных теплых закусок и обошла с ним гостей. Комната наполнилась людьми, и общий уровень шума был довольно высок. Я встала и на несколько минут залюбовалась различными безделушками, которыми хозяйка искусно украсила комнату. Потом, не столько по необходимости, сколько от скуки, направилась в туалет – крохотную, притаившуюся под лестницей комнату. Стены там были белоснежными, все сверкало и почему-то благоухало инжиром. В конце концов я поняла, что запах исходит от свечи, горевшей в стеклянной подставке на полке под зеркалом. Свечи в ванной! Я заподозрила, что Лаура настоящая сибаритка.

Я прошла в помещение в конце коридора. Я правильно угадала – это была кухня. В ней тоже толпилось множество людей и стоял шум, но я смогла разглядеть черную мраморную столешницу, блестящие кремовые шкафчики и хром повсюду. Дом Лауры был таким… сияющим. Она сама тоже – ее кожа, волосы, туфли, зубы. Вот чего я раньше не осознавала: сама я тусклая, унылая и потертая.

Почувствовав необходимость немного передохнуть от шума и духоты, я открыла заднюю дверь и вышла во дворик. Небольшой сад был лишен ботанического разнообразия и большей частью покрыт бетонными плитами и скользким настилом. Сгущались сумерки, но небо здесь казалось совсем маленьким, а из-за высокого забора, расходившегося в трех направлениях, я чувствовала себя будто в клетке. Я глубоко вздохнула, надеясь почувствовать свежий ночной воздух. Но вместо этого мои носовые пазухи атаковал деготь, никотин и другие яды.

– Приятный вечерок, а? – сказал Рэймонд, незаметно слонявшийся в тени и, для разнообразия, куривший сигарету.

Я кивнула.

– Вышел глотнуть свежего воздуха, – сказал он без намека на иронию, – не надо было пить шипучку, она очень бьет в голову.

Я осознала, что и сама нетвердо стою на ногах.

– Думаю, я готова возвращаться домой, – сказала я, немного покачиваясь. Это, однако, было приятное чувство.

– Давай немного посидим, – сказал Рэймонд и подвел меня к паре деревянных кресел.

Я с радостью согласилась, ведь новые ботильоны угрожали моему равновесию. Рэймонд зажег следующую сигарету – похоже, он становится заядлым курильщиком.

– Приятная семья, правда? – произнес он.

– Лаура обещала постричь мне волосы, – выпалила я. Понятия не имею, зачем.

– Правда? – улыбнулся он.

– Она тебе нравится, – заключила я, кивая с умудренным видом.

В конце концов, я светская женщина.

Он засмеялся.

– Она потрясающая, Элеанор, но не в моем вкусе.

В полумраке красновато мерцал огонек его сигареты.

– А какой у тебя вкус? – спросила я, с удивлением понимая, что мне это действительно интересно.

– Не знаю. Кто-нибудь менее… требовательный, наверное. Кто-нибудь… так, минуточку.

Я была вполне довольна хранить сидячее положение, в то время как он ушел и через несколько минут вернулся с бутылкой вина и двумя яркими бумажными стаканчиками с изображением мультипликационных грызунов на скейтбордах.

– Растамышь, – медленно прочла я вслух, – это еще что такое?

– Давай сюда, – сказал Рэймонд и наполнил нам стаканы.

Мы чокнулись нашими сосудами. Звона не было.

– Когда-то я думал, что нашел подходящего человека, – сказал он, глядя куда-то в глубь сада, – но ничего не вышло.

– Почему? – спросила я, хотя в действительности и сама могла придумать множество причин, почему кто-то не захотел быть с Рэймондом.

– На самом деле, я до сих пор не до конца уверен. Хотел бы я знать – тогда было бы настолько проще…

Я кивнула, посчитав, что в этой ситуации это будет уместно.

– Элен сказала, что дело не во мне, а в ней, – он засмеялся, но совсем невесело. – Поверить не могу, что она выдала эту старую отмазку. Через три года… неужели раньше нельзя было понять, что ее что-то не устраивает? Понятия не имею, что изменилось. Я не изменился… Мне, по крайней мере, кажется, что не изменился…

– Люди могут быть… непостижимыми, – сказала я, немного запнувшись в поиске нужного определения, – мне часто непонятен мотив их поступков или слов.

Он кивнул.

– У нас была небольшая симпатичная квартирка, мы вместе отлично проводили отпуск. По правде говоря, я… подумывал о том, чтобы сделать ей предложение. Боже мой…

Рэймонд уставился на бетонные плиты, в то время как я безуспешно попыталась представить его в цилиндре, смокинге и галстуке. Не говоря уже о килте.

– Да нет, все в порядке, – через мгновение произнес он. – Снимать квартиру с пацанами клево, и потом, я устроился на новую работу. Все нормально. Просто… я даже не знаю. Она сказала, что я слишком хороший. Что именно я должен был делать? Бить ее и изменять ей?

Я поняла, что на самом деле он разговаривает не со мной. Как в пьесе, когда герой говорит вслух без видимых причин. Я, тем не менее, знала ответ на его вопрос.

– Нет, Рэймонд, ты ни в коем случае не должен был делать ничего из этого, – сказала я, допила вино и налила еще. – Около двух лет я прожила с мужчиной по имени Деклан. Он бил меня по почкам и сломал мне в общем счете двенадцать костей. Он отсутствовал ночами, а потом приходил домой и рассказывал о женщинах, с которыми он проводил время. И во всем, во всем этом была виновата я. И тем не менее, я знаю, что он не должен был так поступать. Во всяком случае, сейчас знаю.

Рэймонд уставился на меня.

– Господи, Элеанор… Когда это было?

– Несколько лет назад, – сказала я, – когда я еще училась в университете. Он увидел меня в Ботаническом саду, просто подошел и заговорил. Я понимаю, оглядываясь назад, что это звучит смешно. К концу недели он переехал ко мне.

– Он тоже был студент? – спросил Рэймонд.

– Нет, он говорил, что книги – это скучно, пустая трата времени. Но и не работал, говорил, что не может найти работу, которая ему подходит. Нелегко найти работу, которая тебе подходит, я думаю?

Рэймонд смотрел на меня со странным выражением на лице.

– Деклан хотел научить меня быть лучше, – сказала я.

Рэймонд зажег следующую сигарету.

– И чем все закончилось? – спросил он, не глядя на меня, и выпустил длинную струю дыма, как совершенно не страшный дракон.

– Ну, он в очередной раз сломал мне руку, – продолжала я. – И когда я поехала в больницу, они каким-то образом догадались, что это произошло не так, как я рассказала. Он велел сказать, что я упала, но мне никто не поверил, – я отхлебнула еще вина. – А потом пришла одна милая медсестра и объяснила, что люди, которые действительно тебя любят, никогда не причинят тебе вреда, и не стоит оставаться с кем-то, кто так поступает. Это звучало очень разумно. Вернувшись домой, я попросила его уйти, а когда он отказался, вызвала полицию, как она мне и предлагала. Вот и все. Да, потом я еще сменила замки.

Он ничего не сказал и с пристальным вниманием вперил взгляд в свои кроссовки. Потом, не поднимая на меня глаз, протянул руку и дотронулся до моего плеча – осторожно похлопал, как хлопают лошадь или собаку (те, кто боятся лошадей и собак). Потом долго и медленно качал головой, но сформулировать ответ так и не смог. Неважно, я в нем и не нуждалась. Это все было очень давней историей. Я счастлива быть в одиночестве. Элеанор Олифант, единственная выжившая, – это я.

– Мне пора домой, Рэймонд, – сказала я, быстро встав, – возьму такси.

– Хорошая мысль, – ответил он, допил вино и вытащил телефон. – Но ты не будешь в такой час шататься по улицам одна, пытаясь поймать машину. Я сейчас тебе вызову – смотри, у меня есть приложение.

Он показал мне светящийся телефон.

– На что я должна смотреть? – спросила я, вглядываясь в экран.

Он проигнорировал мой вопрос, прочел входящее сообщение и сказал:

– Будет здесь через пять минут.

Рэймонд подождал со мной приезда такси в прихожей, потом проводил меня к машине и открыл передо мной дверь. Усаживаясь на заднее сидение, я увидела, что он вглядывается в водителя – женщину средних лет, уставшую и скучающую.

– Ты тоже поедешь? – спросила я, не понимая, почему он все еще медлит и стоит на тротуаре.

Рэймонд взглянул на часы, взъерошил волосы, посмотрел на дом, потом на машину, и обратно на дом.

– Нет, – сказал он, – еще немного побуду здесь. Посмотрю, чем все закончится.

Когда такси тронулось с места, я повернулась и посмотрела на него. Он нетвердой походкой направился к дому. В дверном проеме я увидела Лауру с двумя бокалами в руках. Один из них она протягивала Рэймонду.

18

На следующей неделе Рэймонд прислал мне электронное письмо в середине дня. Было очень странно увидеть его имя в моем почтовом ящике. Как я и полагала, он был полуграмотен.

Привет Э. Надеюсь у тебя все окей. Хочу попросить кой о чем. Сын Самми, Кит, пригласил меня на свой др, ему будет 40 (кст на той вечеринке я засиделся до утра ржали до упаду). Как насчет быть мои плюс один? Это в гольфклубе там будет фуршет. Если нет – ничего страшного, просто дай мне знать. Р

Фуршет. В гольф-клубе. Бог отнимает, и бог дает. Две вечеринки за месяц! Больше, чем за последние двадцать лет. Я набрала ответ:

Дорогой Рэймонд,

Я с удовольствием сопровожу тебя на празднование дня рождения.

С наилучшими пожеланиями,

Элеанор Олифант (Мисс)

А через несколько секунд получила ответ: ☺.

Общение двадцать первого века. Меня пугают стандарты грамотности у нашей нации.

Я договорилась об отгуле во второй половине дня из-за моей записи в парикмахерскую. Но сначала, по обыкновению, съела свой ланч в комнате отдыха с кроссвордом из «Телеграф», сэндвичем с кукурузой и тунцом, чипсами с солью и уксусом и апельсиновым соком с мякотью. В свое время я поблагодарю музыканта за то, что он приобщил меня к радостям соков с мякотью. После столь восхитительной трапезы я села на автобус в центр, победоносно улыбаясь при мысли о коллегах, которые вынуждены были оставаться за своими столами до конца дня.

«Гелиотроп» располагался на красивой улице в самом центре города, на первом этаже здания из песчаника в викторианском стиле. Он явно не относился к типу мест, где я часто бывала, – громкая музыка, агрессивно модный персонал и чрезмерное обилие зеркал. Я представила, что, может статься, музыкант ходит сюда стричься, и от этой мысли почувствовала себя немного лучше. Вполне возможно, что однажды мы будем сидеть бок о бок в этих черных кожаных креслах под большими фенами, взявшись за руки.

Я подождала, пока администратор закончит говорить по телефону, и отодвинулась подальше от стоящей на стойке большой вазы с белыми и розовыми лилиями. От их запаха в горле запершило, будто там застряло перо или кусок меха. Я закашлялась: этот запах явно не для людей.

Я уже забыла, как шумно в парикмахерских, это постоянное гудение фенов и гул бессмысленных разговоров. Я устроилась на подоконнике, предварительно облачившись в черное нейлоновое кимоно, которое, как я с тревогой заметила, было засыпано короткими частичками волос, отрезанными от предыдущего клиента. Я быстро смахнула их.

Пришла Лаура, такая же нарядная, как и всегда, и провела меня к креслу напротив пугающего ряда зеркал.

– Как повеселились в субботу? – спросила она, возясь со стулом, пока не смогла устроиться позади на одном уровне со мной.

Смотрела она не на меня, а в зеркало, обращаясь к моему отражению. Я поняла, что делаю то же самое. Как ни странно, это действовало расслабляюще.

– Отлично! – ответила я. – Это был превосходный вечер.

– Папа живет в комнате для гостей и уже сводит меня с ума, – с улыбкой сказала она. – И так будет еще две недели! Не представляю, как выдержу.

Я кивнула и сказала:

– Да, мне по опыту известно, как трудно порой бывает с родителями.

Мы обменялись сочувственными взглядами.

– Так, и чем мы сегодня займемся? – спросила она, снимая резинку и распуская мою косу.

Я уставилась в зеркало. Волосы у меня были мышино-каштанового цвета с пробором посередине, прямые и не особенно пышные. Человеческие волосы, делающие то, что и должны делать: расти на моей голове.

– Я бы хотела что-нибудь новое, – ответила я. – Что вы можете мне предложить?

– А на что вам хватит смелости, Элеанор? – спросила Лаура.

Это был верный вопрос. Я смелая. Я, Элеанор Олифант, храбрая и смелая.

– Делайте все, что хотите, – сказала я.

Она явно была в восторге.

– Красить тоже будем?

Я задумалась.

– Это будет обычный человеческий цвет? Не уверена, что хотела бы розовый или голубой или что-нибудь подобное.

– Я подстригу их вам до плеч, будет градуированный боб с карамельным и медовым оттенком, плюс длинная челка на один глаз, – сказала она. – Что скажете?

– Ничего не скажу, это недоступный моему пониманию набор тарабарщины, – ответила я.

Она засмеялась, глядя на мое отражение, но быстро прекратила, возможно потому, что я не смеялась.

– Поверьте мне, Элеанор, – серьезно произнесла она, – получится красиво.

– Слово «красиво» обычно не ассоциируется с моей внешностью, – сказала я скептически.

Она похлопала меня по плечу.

– Вот увидите, все будет хорошо, – ласково сказала она.

А потом заорала так, что я чуть не упала со стула:

– МАЙЛИ! Иди сюда и помоги мне смешать нужный цвет!

К нам подбежала круглолицая низенькая девушка с плохой кожей и прекрасными глазами. Лаура дала ей указания, включая процентное соотношение и коды, которые в равной степени могли относиться как к краске для волос, так и к пороху.

– Чай? Кофе? Журнал? – спросила она меня.

Когда я через пять минут обнаружила, что потягиваю капучино и листаю последний номер «ОК!», то сперва даже себе не поверила. «Нет, вы только посмотрите на меня», – подумала я.

– Ну что, готовы? – спросила Лаура.

Своей мягкой, теплой рукой она провела по задней части моей шеи, захватила волосы и стянула в хвост. Неторопливый звук кромсавших мои пряди ножниц напоминал треск пылающих дров – такой же звонкий и такой же опасный. Через мгновение все было закончено. С победоносным видом Далилы Лаура подняла мои волосы, сжав их в кулаке.

– Когда покрасим, я подстригу их как надо, – сказала она, – просто на этой стадии нам нужно пространство для действий.

Сидя неподвижно на стуле, я не заметила никакой разницы. Лаура бросила волосы на пол, и они легли там, словно мертвое животное. Худой мальчик, на лице которого было написано, что он предпочел бы какое угодно другое занятие, медленно-медленно смел мои волосы щеткой на длинной ручке в совок. Я через зеркало наблюдала за его перемещениями по салону. Интересно, а что делают со всеми этими волосами потом? Я представила, как настриженные за день или за неделю волосы суют в пакет, какой у них будет запах, как пакет будет мягко разбухать, и мне стало нехорошо.

Лаура подкатила к моему стулу тележку и взялась смазывать некоторые мои пряди густой пастой, черпая ее то из одной, то из другой чаши. Наложив очередную порцию этой субстанции, она скручивала окрашенную прядь и оборачивала ее квадратиком фольги. Эта процедура оказалась весьма захватывающей. Полчаса спустя она оставила меня сидеть с красным лицом и головой в фольге, через некоторое время вернулась с большой лампой-рефлектором на подставке и установила ее у меня за спиной.

– Двадцать минут, и все будет готово, – сказала она.

Лаура принесла еще несколько журналов, но особого удовольствия они мне не доставили – мне быстро надоело читать сплетни о знаменитостях, а журналов о технике или истории у них, к моему огорчению, не оказалось. У меня в голове трепетала какая-то мысль, от которой я старалась отмахнуться. Я расчесываю кому-то волосы? Да. Кто-то меньше меня сидит на стуле, а я стою сзади и распутываю колтуны, изо всех сил стараясь действовать как можно нежнее. Она ненавидела дергание. Такие мысли – смутные, загадочные и тревожные – относились как раз к тому типу, который хорошо было вытравливать водкой, но мне, к сожалению, предложили на выбор только кофе и чай. И почему в салонах красоты не предлагают ничего крепче? В конце концов, перемена стиля может стать причиной стресса, а расслабиться в столь ярком и шумном окружении очень сложно. К тому же, это побуждало бы клиентов щедрее давать чаевые. «Пьяный – значит щедрый», – подумала я и беззвучно засмеялась.

Когда на лампе-рефлекторе прозвенел звонок, ко мне вновь подошла девушка, смешивавшая краску, и подвела к парикмахерской мойке, которая, как ее ни назови, была просто раковиной. Я покорно позволила снять с моей головы кусочки фольги и вымыть волосы шампунем. Пальцы у девушки были умелые и сильные, и я восхитилась великодушием тех, кто оказывает другим столь интимные услуги. Я не помню, чтобы кто-нибудь когда-нибудь мыл мне голову. Скорее всего, мамочка купала меня, когда я была совсем ребенком, но мне было сложно представить ее исполняющей какие-либо нежные обряды такого рода.

После того как шампунь был смыт, девушка сделала мне «массаж головы шиацу». Я никогда не испытывала такого блаженства. Она массировала кожу на моем черепе точными, нежными движениями, от которых волоски на моих руках встали дыбом, а вдоль позвоночника прокатился мощный разряд тока. Процедура закончилась часов на девять раньше, чем мне бы хотелось.

– У вас много напряжения в голове, – проницательно заметила девушка, смывая остатки кондиционера.

Не зная, что на это ответить, я выбрала улыбку – что хорошо работает в большинстве случаев (но только не в ситуациях болезни или смерти – теперь мне это известно).

Когда меня усадили обратно на стул перед зеркалом и причесали покрашенные волосы, вернулась с ножницами Лаура.

– На мокрых волосах нельзя в точности рассмотреть цвет, – сказала она, – поэтому придется подождать!

Стрижка, в конечном итоге, заняла около десяти минут. Сноровка и уверенность, с которой Лаура взялась за дело, привели меня в восхищение. Чтобы высушить волосы, времени понадобилось куда больше, причем пришлось много манипулировать щеткой. Я читала журнал, по просьбе Лауры не поднимая глаз до тех пор, пока она не закончит с укладкой. Потом фен был выключен, все необходимые химикаты распылены, длина и углы проверены, последние штрихи нанесены. Я услышала, как Лаура смеется от удовольствия.

– Можно смотреть, Элеанор! – сказала она.

Я подняла голову от подробной статьи о женском обрезании, опубликованной в «Мари Клер». Мое отражение показало куда более молодую, уверенную в себе женщину с блестящими волосами до плеч и косой челкой, прикрывающей шрам. Я? Я повернула голову вправо, потом влево. Посмотрела в зеркало, которое Лаура держала за моей головой, чтобы я могла увидеть свою новую прическу, гладкую и безупречную, сзади. Я с трудом сглотнула и сказала:

– Лаура, вы сделали меня… сияющей.

Я пыталась сдержаться, но по моей щеке, у самого носа, покатилась слеза. Я быстро вытерла ее тыльной стороной ладони, пока она не коснулась кончиков моих новых волос.

– Спасибо, что сделали меня сияющей.

19

Боб вызвал меня к себе в кабинет. Когда я вошла, он уставился на меня. Я не могла понять почему.

– Ваши волосы! – в конце концов сказал он, будто угадав ответ на вопрос.

Уложить их утром оказалось непросто, но мне показалось, что я приложила к этому достаточно усилий. Я поднесла руки к голове:

– С ними что-то не так?

– Нет-нет, все в порядке. Они… они выглядят здорово, – сказал он, улыбаясь и кивая.

На секунду повисла неловкая пауза. Мы оба не были привычны к ситуации, когда Боб комментирует мою внешность.

– Я их постригла, – сказала я, – очевидным образом.

Он опять кивнул.

– Садитесь, Элеанор.

Я посмотрела по сторонам. Сказать, что в кабинете у Бобби было не убрано, означало бы недооценить степень того хаоса, в котором он находился постоянно. Я подняла со стула напротив стола стопку каких-то брошюр и положила их на пол. Бобби немного склонился вперед. За время нашего знакомства он некрасиво постарел. У него выпали почти все волосы, и он довольно сильно растолстел. Внешне он напоминал распутного ребенка.

– Элеанор, – начал он, – вы работаете у нас уже довольно давно.

Я кивнула; фактологически это было верно.

– Вам известно, что в обозримом будущем Лоретта уйдет в длительный отпуск?

Я покачала головой. Меня не интересуют сплетни нашей повседневной офисной жизни. Разумеется, если речь идет не о некоем музыканте.

– Не скажу, что меня это удивляет, – ответила я, – у меня всегда вызывали сомнения ее познания в сфере базовых принципов налога на добавленную стоимость. Так что это, пожалуй, к лучшему.

– У ее мужа рак простаты, Элеанор, – сказал Бобби, – он нуждается в уходе.

Я на мгновение задумалась.

– В таком случае, им обоим сейчас очень трудно, – заметила я. – Но если рак выявили на ранней стадии, то процент выживания и выздоровления при таком диагнозе довольно высокий. Если вы мужчина и вам достаточно не повезло, чтобы заболеть раком, то это, вероятно, наилучшая разновидность.

Боб вертел в пальцах одну из своих роскошных черных ручек.

– Так вот, – продолжал он, – мне, по меньшей мере на ближайшие несколько месяцев, понадобится новый офис-менеджер.

Я кивнула.

– Вам было бы интересно, Элеанор? Будет немного больше денег и немного больше обязанностей. Но, думаю, вам это дело по плечу.

Я задумалась.

– Насколько больше денег? – спросила я.

Он взял блок стикеров, написал на одном сумму, оторвал и передал мне. Я охнула.

– Это в дополнение к моей нынешней зарплате?

Я уже представляла себе, как езжу на работу не на автобусе, а на такси, как делаю покупки только в «Теско Премиум» и пью тот сорт водки, который продается в приземистых матовых бутылках.

– Нет, Элеанор, – ответил он, – эта сумма будет вашей новой зарплатой.

– А-а-а… – протянула я.

Если так, то мне придется тщательно взвесить соотношение риска и вознаграждения. Компенсирует ли прибавка к зарплате значительное увеличение объема утомительной административной работы, новый уровень ответственности за бесперебойное функционирование офиса и, что еще хуже, более плотное общение с коллегами?

– Можно мне несколько дней подумать, Боб? – спросила я.

– Разумеется, Элеанор, – кивнул он, – я знал, что вы об этом меня попросите.

Я взглянула на свои руки.

– Вы хороший работник, Элеанор, – сказал он, – сколько вы здесь уже, восемь лет?

– Девять, – ответила я.

– За эти девять лет вы ни разу не брали больничный и не истратили все положенные дни отпуска. Это свидетельствует о вашей преданности делу. Такое в наши дни не часто встречается.

– Никакая это не преданность, – сказала я, – просто у меня чрезвычайно крепкое здоровье, а проводить отпуск мне не с кем.

Он отвел глаза. Я встала, собираясь уйти.

Боб откашлялся.

– И последнее, Элеанор. Поскольку Лоретта занята передачей дел… Можно попросить вашей помощи кое в чем?

– Давайте, – сказала я.

– Рождественский корпоратив. Как вам кажется, вы могли бы его организовать в этом году? – спросил он. – У Лоретты на это времени не будет, а ко мне в кабинет уже приходили сотрудники и ныли, что если мы не забронируем какое-нибудь заведение сейчас…

– …то в итоге окажемся в дешевом пабе – сказала я, кивая. – Да, я знакома с этой проблемой, Боб, и если вы хотите, то вполне могу заняться организацией праздничного обеда. Вы даете мне карт-бланш во всем, что касается заведения, меню и тематики?

– Конечно, – ответил он, уже с головой погрузившись в свой компьютер, – компания выделит на каждого десять фунтов; а потом уже вам решать, куда пойти и как много вы готовы заплатить сверх.

– Благодарю, Боб, я вас не подведу.

Он уже ничего не слышал – им полностью завладело то, что он видел на экране.

Голова у меня шла кругом. Мне предстояло принять два чрезвычайно важных решения. Сходить на еще одну вечеринку. И где-то меня ждал привлекательный, талантливый Джонни Ломонд, прекрасный Орфей, а в перспективе спутник жизни. Жизнь приобретала очень насыщенный характер.

Сев за компьютер, я некоторое время смотрела в монитор, не читая ни единого слова. От мыслей о дилеммах, с которыми я столкнулась, меня слегка подташнивало, так что, хотя близилось обеденное время, у меня не было никакого желания покупать сэндвич со скидкой. Я поняла, что было бы полезно с кем-нибудь все обсудить. Так подсказывал опыт прошлого. Судя по всему, разговор с другим человеком приносит пользу и позволяет дистанцироваться от тревог. Окружающие все время об этом напоминали: «Поговорите с кем-нибудь, вы не хотите обсудить это, скажите, как вы себя чувствуете, есть ли что-то, чем вы бы хотели поделиться с группой? У вас есть право хранить молчание, но если в суде вы будете опираться на факты, о которых умолчали, это может ослабить позиции вашей защиты. Мисс Олифант, вы не могли бы изложить нам собственными словами, что вы помните о событиях, имевших место в тот вечер?»

Я почувствовала, что вниз по спине побежала тоненькая струйка пота, в груди что-то затрепетало, словно плененная птица. Компьютер противно пискнул, сообщая о поступлении электронного письма. Не думая, я кликнула по нему. Как я презираю эти рефлексы собаки Павлова в себе!

Привет Э., насчет субботы все остается в силе? Тогда забьемся на станции, оттуда двинем к Киту. В восемь часов годится? Р

Он прикрепил изображение: портрет известного политика, а рядом с ним снимок собаки, выглядевшей в точности, как он. Я фыркнула – сходство было поразительным. Внизу красовалась приписка: «поржать в среду утром», что бы это ни значило.

Повинуясь порыву, я стремительно напечатала ответ:

Доброе утро, Рэймонд. Кинологически-министерская картинка весьма забавна. Ты случайно не будешь свободен в половину первого, чтобы пойти вместе на ланч?

С наилучшими пожеланиями,

Элеанор

Прождав ответа минут пятнадцать, я уже пожалела о своем импульсивном поступке. До этого мне никогда еще не доводилось приглашать кого-то на обед. Я осуществила свою обыкновенную интернет-проверку на предмет обновлений музыканта. К сожалению, ни в «Фейсбуке», ни в «Твиттере», ни в «Инстаграме» не было ничего нового. Когда Джонни Ломонд затихал, я начинала волноваться. Я подозревала, что ему либо очень грустно, либо, что еще хуже, он очень счастлив. Может, у него новая девушка?

Меня мутило, и я подумала, что сегодня возьму что-нибудь поскромнее – смузи с антиоксидантами и небольшой пакет орешков васаби. Тут пришло еще одно сообщение:

Сорян – пришлось отвечать на звонок в службу поддержки. Посоветовал выключить и включить компьютер, гы. Да, ланч – отличная идея. Через пять мин на улице? Р

Я набрала ответ:

Это было бы отлично. Спасибо.

Я дерзко оставила сообщение без подписи – он и без того поймет, что это от меня.


Рэймонд опоздал и пришел не через пять, а через восемь минут, но на этот раз я не стала возмущаться. Он предложил сходить в его любимое кафе за углом.

Оно не относилось к типу тех мест, которые я предпочла бы посещать: потрепанное и богемное, с разрозненной мебелью и огромным количеством подушек и ковриков. Какова вероятность, что их хотя бы с некоторой периодичностью стирают? Минимальная, и это в лучшем случае. Меня передернуло от мысли о всевозможных микробах; теплое помещение кафе и плотные волокна подушек – идеальная среда для пылевых клещей, а может, даже и вшей. Я села на самый обычный деревянный стул без каких бы то ни было текстильных дополнений.

Рэймонд, по всей видимости, был знаком с официантом: подойдя к нам, тот назвал его по имени, поприветствовал нас, а затем протянул меню. Судя по всему, персонал составляли люди, похожие на Рэймонда: как мужчины, так и женщины казались неряшливыми, потрепанными и плохо одетыми.

– Здесь обычно неплохой фалафель или вот этот суп, – сказал он, ткнув пальцем в графу «Фирменные блюда».

– Суп-пюре из цветной капусты с тмином, – вслух прочла я. – Ну нет. Вот уж не думаю.

После разговора с Бобом мой желудок все еще испытывал потрясение, поэтому я просто заказала кофе с пенкой и булочку с сыром. Не знаю, что за блюдо взял себе Рэймонд, но оно отвратительно пахло – как слегка подогретая рвотная масса. Ел он шумно, не закрывая рот до конца, поэтому мне не оставалось ничего другого, кроме как смотреть в сторону. С другой стороны, так мне было проще затронуть тему о предложении Боба и о том поручении, которое он мне дал.

– Рэймонд, я могу задать тебе один вопрос? – спросила я.

Он отхлебнул колы и кивнул. Я опять отвела взгляд. Обслуживавший нас парень бездельничал у стойки, покачивая головой в такт музыке. Это была сплошная какофония, слишком много гитар и слишком мало мелодики. Я подумала, что так должно звучать безумие, такие звуки слышат в голове психи, когда отрезают лисам головы и швыряют их в соседский сад.

– Мне предложили повышение до офис-менеджера, – сказала я, – как по-твоему, мне соглашаться или нет?

Рэймонд перестал чавкать, хлебнул еще немного колы и улыбнулся.

– Это же замечательно, Элеанор. Что тебя останавливает?

Я откусила кусочек булочки – она оказалась неожиданно вкусной, намного лучше тех, что продаются в «Теско». Никогда бы не поверила, что найдется продукт, о котором я так подумаю.

– Ну, – ответила я, – из плюсов – мне будут больше платить. Разницу, конечно же, огромной не назовешь, но все-таки… ее хватит на то, чтобы улучшить некоторые стороны жизни. С другой стороны, у меня станет больше работы и, как следствие, ответственности. А наш офис, Рэймонд, доверху укомплектован всякими халтурщиками и лентяями. Уверяю тебя, организовывать их рабочий процесс будет задачей не из легких.

Он фыркнул, засмеялся и закашлялся – кола, похоже, попала ему не в то горло.

– Я понял, – сказал он, – все сводится к тому, стоит ли дополнительная оплата дополнительной мороки, да?

– Совершенно верно, – ответила я, – ты очень точно резюмировал стоящую передо мной дилемму.

Он помолчал, пожевал еще немного.

– Элеанор, а какой у тебя вообще жизненный план? – спросил он.

Я понятия не имела, что он хотел сказать, и это, по всей вероятности, явственно отразилось на моем лице.

– Я имею в виду, долго ли ты собираешься работать администратором офиса? Если да, то новая должность и прибавка к зарплате пойдут тебе на пользу – таким образом, ты будешь в лучшей позиции перед следующим шагом.

– Перед каким еще «следующим шагом»? – спросила я.

Этот человек явно был неспособен говорить на простом английском языке.

– Когда ты подашь резюме на другую работу, в другую компанию, – ответил он, неопределенно взмахнув вилкой.

Я отпрянула, опасаясь, как бы на меня не попали микроскопические капельки его слюны.

– Ты же не собираешься до скончания века работать здесь, правда? – продолжал он. – Сколько тебе? Двадцать шесть? Двадцать семь?

– На днях, Рэймонд, мне исполнилось тридцать, – ответила я, к своему удивлению, польщенная.

– Правда? – удивился он. – Ну так вот, ты же не собираешься весь остаток жизни вести бухгалтерию Боба, или я не прав?

Я пожала плечами; я в самом деле никогда об этом не задумывалась.

– Я думаю, собираюсь, – ответила я. – Что мне еще делать?

– Элеанор! – воскликнул он, почему-то ошарашенный. – Ты умная, ты добросовестная и… очень, очень организованная. Ты много где могла бы работать.

– Правда? – с сомнением спросила я.

– Да! – сказал он, энергично кивая. – Ты разбираешься в цифрах, это раз. У тебя богатая речь, это два. Ты знаешь какие-нибудь иностранные языки?

Я кивнула:

– В самом деле, я очень хорошо владею латынью.

Рэймонд поджал тонкие губы, окруженные колючей щетиной.

– Э-э-э… – начал было он, но потом умолк и махнул официанту, и тот подошел и убрал со стола.

Потом удалился, но вскоре вернулся с двумя чашками кофе и небольшим блюдцем шоколадных трюфелей, о которых его никто не просил.

– Получайте удовольствие, ребята! – сказал он и широким жестом поставил конфеты перед нами.

Я покачала головой, не веря, чтобы кто-то мог что-либо подобное произнести.

Рэймонд вернулся к нашему разговору.

– Есть полно мест, где хотели бы нанять опытного офис-менеджера, Элеанор, – сказал он, – и не только в области графического дизайна, но и в медицине, в ИТ, да где угодно!

Он запихал в рот конфету.

– Ты хочешь жить в Глазго? Ты могла бы переехать в Эдинбург, в Лондон или… В конце концов, весь мир перед тобой.

– Да? – спросила я.

Опять же, мне никогда даже в голову не приходило, что можно переехать в другой город и поселиться где-то еще. Бат, с его сказочными развалинами римского периода, Йорк, Лондон… для меня все это было немного чересчур.

– Знаешь, Рэймонд, в жизни, похоже, есть великое множество вещей, о которых я даже не задумывалась. Полагаю, я даже не догадывалась, что они в моей власти. Знаю, это звучит смешно.

У него было очень серьезное выражение лица. Он подался вперед.

– Тебе, Элеанор, явно пришлось непросто. У тебя нет ни братьев, ни сестер, ты никогда не видела отца, да и отношения с матерью, насколько я помню, у тебя… тоже непростые, так?

– Так, – кивнула я.

– Ты сейчас с кем-нибудь встречаешься? – спросил он.

– Да, – ответила я.

Он выжидающе посмотрел на меня, будто требовал более детального ответа. Я вздохнула, покачала головой, а потом сказала, как можно медленнее и внятнее:

– Сейчас, Рэймонд, я встретилась с тобой. Встретилась, и теперь ты сидишь передо мной.

Он фыркнул и расхохотался.

– Элеанор, ты ведь прекрасно знаешь, что я имел в виду.

Но стало очевидно, что нет.

– У тебя есть парень? – терпеливо спросил он.

Я застыла в нерешительности.

– Нет. Точнее… да, есть кое-кто… Хотя нет, фактически верным будет ответ, что в данный момент нет, по крайней мере на данном этапе.

– Тебе приходится со многими вещами справляться в одиночку, – сказал он, не столько задавая вопрос, сколько констатируя факт, – ты не должна осуждать себя за то, что у тебя нет плана карьерного роста на ближайшие десять лет.

– А у тебя есть план на следующие десять лет? – спросила я.

Это казалось маловероятным.

– Не-а, – с улыбкой ответил он. – А у кого есть? Я имею в виду, среди нормальных людей.

Я пожала плечами и сказала:

– Честно говоря, я не уверена, что знаю хотя бы одного нормального человека.

– Ничего, я не обижаюсь, Элеанор, – засмеялся он.

Я мысленно взвесила его слова и поняла, что он подразумевал.

– Извини, Рэймонд, я не хотела тебя обидеть, – сказала я.

– Не говори глупостей, – ответил он и махнул официанту, чтобы принес счет, – так когда тебе нужно решить по поводу новой должности? Думаю, тебе надо соглашаться, чего бы это ни стоило. Кто не рискует, да? К тому же, мне кажется, что из тебя получится замечательный офис-менеджер.

Я посмотрела на него, ожидая дополнительных замечаний или язвительного комментария, но, к моему удивлению, ничего из этого не последовало. Он достал кошелек и оплатил счет. Я яростно запротестовала, но он решительно помешал мне внести мою долю.

– Ты взяла только кофе и булочку, – с улыбкой сказал он, – когда получишь первую зарплату в должности офис-менеджера, можешь угостить меня ланчем.

Я поблагодарила его. Никто никогда еще не оплачивал мне обед. Было очень приятно, что другой человек добровольно понес расходы от моего имени, ничего не ожидая взамен.

Обеденный перерыв закончился, когда мы вошли в офис, так что мы быстро попрощались и пошли каждый в свой отдел. Впервые за девять лет я обедала не одна, не решила кроссворд, но меня это, самым удивительным образом, совсем не беспокоило. Возможно, я решу его вечером. Может, я даже не возьмусь за него, а сразу выброшу газету. Как сказал Рэймонд, мир полон безграничных возможностей. Я вошла в почтовую программу и написала ему сообщение:

Дорогой Р, большое спасибо за ланч. С наилучшими пожеланиями, Э.

Я подумала, что в сокращении имен есть определенный смысл. В конце концов, и так ясно, кто и к кому обращается. Он тут же ответил:

Всегда пожалуйста, удачи в принятии решения. В субботу увидимся! Р.

В последнее время моя жизнь стремительно неслась вперед, образуя вихри возможностей. Во второй половине дня я даже ни разу не вспомнила о музыканте. Зайдя в свой компьютер, я занялась поиском заведения для рождественского обеда. Это будет примечательное событие, решила я. Оно будет непохоже на все предыдущие корпоративы. Представлялось очень важным избежать любых повторений и клише. Я сделаю что-то особенное, что-то, что удивит коллег, доставит им огромное удовольствие и превзойдет все ожидания. Это будет непросто. С уверенностью я знала только одно: основой мероприятия станет выделенный Бобом бюджет в размере десяти фунтов на человека и скидываться дополнительно никому не придется. Меня до сих пор возмущали денежные выплаты, которые я была вынуждена совершать в последние несколько лет, чтобы в последнюю пятницу перед двадцать пятым декабря ужасно провести время в ужасном заведении с ужасными людьми.

В конце концов, разве это так трудно? Рэймонд очень ободрил меня во время ланча. Если я была способна продекламировать «Энеиду», если научилась писать макросы в «Экселе», если в последние девять лет могла в полном одиночестве праздновать свой день рождения, Рождество и Новый год, то и роскошный праздничный ужин на тридцать персон с бюджетом в десять фунтов на каждого организую без труда.

20

Утро субботы прошло в мареве домашних дел. Чтобы защитить руки, я стала носить резиновые перчатки – они выглядели безобразно, но помогали. Впрочем, их уродливый вид не был важен, ведь меня все равно никто не видел.

Убирая завалы, оставшиеся после минувшего вечера, я заметила, что не употребила привычный объем водки – бутылка «Смирнофф» была заполнена больше чем наполовину. Памятуя о том, что на вечеринке Лауры я повела себя не комильфо, я положила бутылку в пакет из супермаркета «Теско», чтобы вечером подарить Киту. Я задумалась, что еще стоит принести. Цветы, на мой взгляд, не годились – что ни говори, а они все же символ любви. Заглянув в холодильник, я нашла упаковку нарезанного тонкими ломтиками сыра и тоже сунула ее в пакет. Все мужчины любят сыр.

На ближайшую к месту вечеринки загородную станцию я прибыла на пять минут раньше назначенного. Mirabile dictu[8], Рэймонд уже был на месте! Он помахал мне, я помахала в ответ. Мы направились к гольф-клубу. Рэймонд шел быстро, и я начала волноваться, что в новых ботильонах не смогу за ним поспеть. Потом увидела, что он мельком взглянул на меня и замедлил шаг, чтобы идти вровень со мной. Я осознала, что подобные незначительные знаки внимания – то, как его мать, хотя я ее об этом не просила, налила мне после ужина чашечку чая, не забыв, что я пью его без сахара; то, как Лаура положила на блюдце два печенья, когда в своем салоне принесла мне кофе, – могут значить очень много. Интересно, каково это – оказывать мелкие услуги другим людям? Я не смогла вспомнить. Да, в прошлом я тоже старалась быть доброй, старалась заботиться, я знаю, что старалась, но это было раньше. Я пыталась, но потерпела поражение, в результате для меня все было потеряно. И мне некого в этом винить, кроме самой себя.

За городом было тихо; пейзаж простилался до горизонта, и ни многоэтажные дома, ни высотки с офисами не заслоняли отдаленные холмы. Струился ласковый мягкий свет второй половины лета; вечер казался нежным и хрупким. Мы шли в тишине, такой, которую не было необходимости нарушать.

Мне даже стало грустно, когда мы очутились перед приземистым белым зданием. Сумерки уже начинали сгущаться, и луна и солнце стояли высоко в небе цвета розового миндаля с золотыми вспышками. Бросая вызов грядущей ночи, пели птицы, кружа над лужайками длинными, неровными петлями. Пахло травой, цветами и землей; волос и кожи касалось теплое, сладковатое дыхание уходящего дня. Мне хотелось попросить Рэймонда вот так идти и идти, не останавливаясь, по колышущейся траве до тех пор, пока птицы не умолкнут и не уснут в своих гнездах, пока путь нам не будут освещать одни лишь звезды. Мне почти показалось, что он и сам мог бы это предложить.

Дверь дома распахнулась, из нее выбежали трое ребятишек, громко хохоча. Один из них размахивал пластмассовым мечом.

– Вот мы и пришли, – тихо сказал Рэймонд.

* * *

Для общественных мероприятий заведение казалось странным выбором. В коридорах повсюду висели доски объявлений, усеянные совершенно непонятными сообщениями. На огромной деревянной панели в конце холла значился длинный перечень мужских имен, начиная с 1924 года. Последним в нем, датируясь годом нынешним, самым непонятным образом шел доктор Терри Берри[9]. Интерьер представлял собой смесь казенного стиля (с которым я была хорошо знакома) и старомодного домашнего – мерзкие узорчатые занавески, истоптанные полы, покрывшиеся слоем пыли сухие букеты в вазах.

Когда мы вошли в банкетный зал, на нас обрушилась целая волна звуков: там был установлен диджейский пульт, и танцпол уже наполнился людьми в возрасте от пяти до восьмидесяти лет, освещаемыми лучами невыразительных цветных прожекторов. Многие будто пытались в такт музыке скакать на лошади. В полном недоумении я посмотрела на Рэймонда.

– О господи, – сказал он, – мне надо выпить.

С признательностью я проследовала за ним к барной стойке. Цены там оказались милосердно низкими, поэтому я быстро выпила свой «Магнерс», чувствуя себя уверено от знания, что денег мне хватит еще на несколько (правда, этот, несмотря на все мои протесты, оплатил Рэймонд). Мы устроились за столиком подальше от источника шумов.

– Ох уж эти семейные праздники, – сказал он, качая головой, – это ужасно, даже когда это твоя семья, а уж когда чужая…

Я огляделась. У меня не было опыта подобных вечеринок, и меня поразило разнообразие – в возрасте гостей, их социальном статусе и вестиментарных предпочтениях.

– Друзей ты можешь выбирать… – сказал Рэймонд, чокаясь со мной своей пинтой пива.

– Но вот семью не вправе! – ответила я, обрадованная тем, что смогла дополнить всем известную фразу. Это была незамысловатая задачка, но все же.

– Точно так же мы отмечали пятидесятилетие отца, шестидесятилетие мамы и свадьбу сестры, – сказал Рэймонд, – дерьмовый диджей, перевозбужденные, переевшие сладкого дети и люди, которые не виделись годами и теперь рассказывают друг другу о своей жизни и делают вид, что им это интересно. Могу спорить на что угодно, что на фуршете будут канапе, а когда все закончится, на парковке случится драка.

Его слова меня заинтриговали.

– Но ведь это, наверное, весело, – заметила я, – встреча со всей семьей, все рады тебя видеть, интересуются твоей жизнью…

Он окинул меня внимательным взглядом.

– А знаешь что, Элеанор? Ты совершенно права. Прости, я веду себя как злобная, раздражительная скотина.

Он допил пиво и спросил:

– Ну что, повторим?

Я кивнула, но тут же спохватилась и воскликнула:

– Нет-нет, теперь моя очередь. Тебе взять то же самое?

– Было бы здорово. Спасибо, Элеанор.

Я схватила сумку и пошла к барной стойке. По пути я завернула к Самми – по своему обыкновению, он сидел в кресле в окружении друзей и членов семьи. Я приблизилась к нему.

– Элеанор, ангел мой! – воскликнул он. – Отличная вечеринка, правда?

Я кивнула.

– Подумать только, моему мальчику сорок! В голове не укладывается! Казалось бы, буквально вчера он первый раз пошел в школу. Тебе обязательно нужно увидеть его фотографию – у него, маленького проказника, не было передних зубов! А взгляни-ка на Кита сейчас!

Он показал на противоположный угол зала, где его сын и невестка стояли в обнимку и смеялись, слушая рассказ какого-то пожилого человека.

– Пусть наши дети будут счастливы: это единственное, чего мы им всегда желаем. Как бы мне хотелось, чтобы рядом со мной сейчас была моя Джин, чтобы она это тоже увидела…

Его слова заставили меня задуматься. Неужели люди действительно всегда желают своим детям счастья? Вообще-то звучало весьма убедительно. Я спросила Самми, не купить ли ему что-нибудь выпить, хотя, на мой неискушенный взгляд, он уже и так был пьян.

– Славная ты девушка, – сказал он, – спасибо, но меня уже ждет вот что.

Стол перед ним был уставлен пузатыми бокалами с янтарной жидкостью. Я пообещала увидеться с ним позже и направилась к барной стойке.

Там выстроилась немалая очередь, но атмосфера мне нравилась. Благословенный отдых – диджей взял передышку и сидел в углу, потягивая какой-то напиток из банки и с сердитым видом разговаривая по телефону. Стоял негромкий гул, слышались мужские и женские голоса, то тут, то там раздавался смех. Детей, казалось, стало еще больше, и они сбились в кучку, образовав банду возмутителей спокойствия. Было очевидно, что взрослых затянула вечеринка, так что дети кричали и гонялись друг за другом с неконтролируемым остервенением. Глядя на них, я улыбнулась, в душе немного завидуя.

Все эти люди столь многое принимали как должное: что их будут приглашать на праздники, что у них будут друзья и родные, с которыми можно поговорить, что они влюбятся и их полюбят в ответ, что они вступят в брак и, в свою очередь, создадут собственные семьи. Я задалась вопросом, как я буду праздновать свое сорокалетие. Надеюсь, к тому времени рядом со мной будут люди, с которыми можно будет отметить это событие. Возможно, музыкант, свет моей новой жизни? Впрочем, кое в чем я была уверена: я ни при каких обстоятельствах не стану отмечать свой юбилей в гольф-клубе.

Когда я вернулась за наш столик, то никого там не обнаружила. Поставив пиво, я принялась потягивать свой «Магнерс». Надо полагать, Рэймонд нашел собеседника поинтереснее меня. Я стала наблюдать за танцполом – диджей вновь устроился за пультом и выбрал из серебристой коробки с записями поистине какофоническую композицию о каком-то мужике после полуночи. Я позволила мыслям блуждать, давно обнаружив, что это позволяет очень эффективно проводить время: ты просто берешь ситуацию или человека и воображаешь приятные события. В мечтах по твоей воле может случиться все, абсолютно все что угодно.

Я подпрыгнула, почувствовав, что на плечо легла рука.

– Извини, – сказал Рэймонд, – мне надо было в туалет, а на обратном пути я кое с кем поговорил.

На моем плече осталось тепло его ладони; контакт длился лишь краткое мгновение, но оставил после себя греющий, почти зримый отпечаток. Я вдруг поняла, что человеческая рука обладает как раз нужным весом и температурой, чтобы прикасаться к другому. Мне много лет доводилось обмениваться рукопожатиями – в последнее время даже чаще, чем обычно, – но ко мне уже целую вечность никто не прикасался.

Конечно же, мы с Декланом регулярно совокуплялись, когда ему этого хотелось, но он никогда по-настоящему не прикасался ко мне. Он заставлял меня прикасаться к нему, говорил, где, как и когда, и я слушалась. У меня в этом вопросе не было выбора, но я помню ощущение, будто это совсем не я, будто это не моя рука и не мое тело. Мне не оставалось ничего другого, кроме как ждать, когда все закончится. Я осознала, что дожила до тридцати лет, но ни разу ни с кем не гуляла, держась за руки. Никто не массировал мои утомленные плечи, не гладил по лицу. Я представила, как меня обнимает и крепко прижимает к себе мужчина, когда мне тоскливо, когда я расстроена или устала, представила его тепло, тяжесть его рук.

– Элеанор? – сказал Рэймонд.

– Извини, я задумалась, – ответила я, отпивая глоток «Магнерса».

– Похоже, вечеринка удалась, – заметил он, обведя рукой зал.

Я кивнула.

– Поболтал сейчас со вторым сыном Самми, Гэри, и его подружкой, – сказал он, – поржал с ними.

Я опять посмотрела по сторонам. Интересно, каково это будет – являться на мероприятия под руку с музыкантом? Он будет следить, чтобы мне было комфортно, потанцует со мной, если я захочу (что вряд ли), и познакомится с другими гостями. А потом, в конце вечера, мы вместе упорхнем домой, в наше гнездышко, как два голубка.

– Похоже, на этой вечеринке мы единственные два человека, явившиеся без пары, – сказала я, наблюдая за другими приглашенными.

Он немного поморщился.

– Ну да… Кстати, спасибо что составила мне сегодня компанию. Приходить в гордом одиночестве – полный отстой, правда?

– В самом деле? – заинтересованно переспросила я. – У меня нет прецедентных ситуаций, чтобы сравнивать.

Он посмотрел на меня и спросил:

– Значит, ты всегда была сама по себе? На той неделе ты упоминала парня, с которым… – я видела, что он тщательно подбирает слова, – …с которым ты была, когда училась в университете.

– Как ты уже знаешь, мы с Декланом прожили вместе два года, – сказала я, – чем это обернулось, тебе тоже известно.

Надо взять еще один «Магнерс».

– К жизни в одиночку быстро привыкаешь. На самом деле, это намного лучше, чем когда тебя бьют по лицу или насилуют.

Рэймонд поперхнулся пивом, и чтобы откашляться, ему потребовалось некоторое время. Потом произнес очень мягко:

– Ну, ты ведь понимаешь, Элеанор, что есть еще варианты? Не все мужчины такие, как этот Деклан.

– Еще как понимаю! – рассмеялась я. – Я недавно встретила подходящего!

Перед моим мысленным взором предстал музыкант: он подносит мне фрезии, потом целует меня в затылок. Казалась, Рэймонд почему-то чувствовал себя неловко.

– Я сгоняю в бар, – сказал он. – Тебе еще «Магнерс»?

Меня охватило какое-то странное возбуждение.

– Нет, лучше водки с колой, – ответила я, зная по опыту, что этот напиток утолит любую тревогу.

Рэймонд потащился к бару. Я смотрела ему вслед. Если бы он только распрямил спину и побрился! Ему надо бы купить приличных рубашек и нормальные ботинки, а вместо компьютерных игр прочесть пару книг. Иначе как он может надеяться найти себе хорошую девушку?

К столику подошел Кит и поблагодарил меня за то, что я пришла. Я вручила ему подарки, которые его, похоже, искренне удивили. Он посмотрел на один, потом на другой, и лицо его приняло выражение, которое было трудно интерпретировать, однако я быстро исключила из спектра вероятных эмоций скуку и безразличие. Я была счастлива – оттого, что преподнесла ему тщательно продуманный и единственный в своем роде презент, на который не способен никто другой. Кит поставил мой пакет на ближайший столик.

– Может, это, пойдемте танцевать, Элеанор?

Сердце в груди забилось быстрее. Танцевать! Я?

– Я не уверена, что у меня получится, – сказала я.

Кит засмеялся, потянул меня за руки и заставил подняться.

– Идемте, – сказал он, – еще как получится!

Едва мы вышли на деревянный танцпол, как музыка поменялась. Кит издал стон.

– Прошу прощения, – сказал он, – но тут без шансов, этот мне придется пропустить. Привилегия именинника!

Я увидела, что некоторые покинули танцпол, но на их место тут же стеклись другие. Музыка отличалась большим количеством духовых и быстрым ритмом. Мишель, подруга Гэри, махнула мне рукой, а когда я подошла, втащила меня в узкий круг женщин примерно одного возраста, которые улыбались мне и выглядели очень счастливыми. Я присоединилась к ним в танце, который представлял собой что-то вроде притоптывания на одном месте. Некоторые двигали руками, будто на утренней пробежке, другие показывали пальцами непонятно куда; судя по всему, в этом танце можно было двигаться как угодно, лишь бы в такт мелодии с восьмидольным ритмом, услужливо подчеркиваемым ударными. Потом ритм вдруг резко изменился, и все начали делать одно и то же, создавая руками странные фигуры над головой. Мне потребовалось некоторое время, чтобы научиться их копировать. Топтание в свободной форме, потом одинаковые фигуры в воздухе; топтание в свободной форме, потом одинаковые фигуры в воздухе. Танцевать – это просто!

Подпевая вместе с другими, я обнаружила, что в голове у меня нет мыслей, будто после водки, но все же по-другому. Уай Эм Си Эй! Уай Эм Си Эй! Показывать руками буквы в воздухе, что за потрясающая идея! Кто бы мог подумать, что танец может быть таким логичным?

Во время следующего куплета я задалась вопросом, почему в песне поется о Юношеской христианской организации[10]. Но потом я подумала, опираясь на свой небогатый опыт общения с поп-музыкой, что в наше время поют о зонтах, разжигании огня и романах Эмили Бронте, а раз так, то чем хуже песня о молодежной ассоциации, куда отбирают по гендерному признаку и по вероисповеданию?

Песня закончилась, и тут же началась другая. Она показалась мне совсем не такой веселой, поскольку соответствующий танец представлял собой исключительно топтание на месте, без всяких манипуляций руками в промежутках. Но я все равно осталась на танцполе в кругу тех же смеющихся женщин, чувствуя себя в самой гуще событий. Я начинала понимать, почему люди находят танцы увлекательными, хотя не была уверена, что смогу выдержать целый вечер. Тут меня кто-то тронул за плечо. Я обернулась, думая, что это Рэймонд, и уже улыбаясь при мысли, как расскажу ему про танец с фигурами. Но это оказался не он.

Передо мной стоял мужчина лет тридцати пяти – сорока, с которым я раньше никогда не встречалась. Он улыбнулся и поднял брови, будто хотел меня о чем-то спросить, а потом просто стал изображать передо мной все то же топтание в свободной форме. Я повернулась обратно к кругу смеющихся женщин, но он уже сомкнулся. Новый персонаж – низкий краснолицый мужчина с нездоровым видом человека, который в своей жизни не съел ни одного яблока, – отплясывал с большим энтузиазмом, хотя и несколько не в такт. Не зная, как на это реагировать, я вновь начала танцевать. Он склонился ко мне и что-то произнес, разумеется, неразборчиво из-за громкости музыки.

– Простите, что вы сказали? – крикнула ему я.

– Я спросил, – в ответ тоже закричал он, куда громче, чем раньше, – откуда ты знаешь Кита.

Какой странный вопрос к незнакомому человеку.

– Я оказалась рядом с его отцом, когда с ним случился приступ, – ответила я.

Прежде чем собеседник уловил смысл сказанного, мне пришлось повторить дважды – вполне возможно, что у него были нарушения слуха. А когда до него все же дошло, лицо его приняло заинтригованный вид. Он склонился ко мне, окинул взглядом, который нельзя было назвать иначе как плотоядным, и спросил:

– А ты что, медсестра?

– Нет, я работаю в бухгалтерии.

После этого у него будто закончились слова, и чтобы предотвратить дальнейшие разговоры, я стала смотреть в потолок, пока мы танцевали. Поддерживать разговор и одновременно танцевать оказалось довольно сложно.

Когда песня закончилась, я поняла, что на данный момент с меня достаточно, и ощутила довольно острое желание подкрепиться.

– Могу я тебя чем-нибудь угостить? – проорал мужчина, перекрикивая следующую песню.

Интересно, диджей когда-нибудь рассматривал идею устраивать между композициями пятиминутные перерывы, чтобы позволить гостям спокойно сходить в бар или в уборную? Возможно, стоит предложить ему это чуть позже.

– Нет, спасибо, – ответила я. – Не хочу принимать напиток от вас, потому что в этом случае я буду обязана предложить что-нибудь в ответ, а у меня нет желания тратить с вами столько ценного времени.

– Что? – переспросил он, поднося к уху руку.

У него определенно был или постоянный звон в ушах, или более серьезные нарушения слуха. Я перешла на язык жестов, отрицательно мотая головой и покачивая указательным пальцем, при этом артикулируя губами слово «НЕТ». Потом, не дожидаясь, пока он предпримет попытку продолжить разговор, пошла искать уборную.

Она располагалась в самом конце коридора, но найти ее оказалось нелегко, поскольку я видела только указатель в «Дамскую комнату». Как оказалось впоследствии, это и была уборная. Почему бы просто не называть вещи своими именами? Это сбивает с толку. Там была очередь, и я встала за нетрезвой женщиной, которая была одета не по возрасту. Я полагаю, что топы-бандо лучше всего подходят девушкам до двадцати пяти, если вообще подходят хоть кому-нибудь.

Полупрозрачному, усыпанному блестками жакету отнюдь не удавалось прикрыть ее огромную морщинистую грудь. Макияж, который выглядел бы утонченно разве что на сцене Альберт-холла, уже немного поплыл. Почему-то мне представилось, как в конце вечера эта женщина рыдает где-нибудь на лестнице. Это пророчество меня удивило, но в ее поведении сквозила какая-то лихорадочность, которая и привела меня к этому выводу.

– Вы когда-нибудь задумывались, сколько времени мы проводим в очереди в сортир? – непринужденно спросила она. – Кабинок вечно на всех не хватает.

Я ничего не сказала, попытавшись подсчитать в уме время, потраченное мной в очередях, но отсутствие ответа, похоже, ее ничуть не огорчило.

– Мужчинам проще, правда? – возмущенно продолжала она. – В мужской туалет очередей никогда нет. Иногда мне хочется зайти туда и устроиться на писсуаре! Ха! Представляете их лица!

Дама засмеялась хриплым смехом курильщицы, который быстро перешел в затяжной кашель.

– Ну да, но мне кажется, что в мужском туалете ужасная антисанитария, – сказала я, – они совершенно не заботятся о чистоте и прочих подобных вещах.

– Это точно, – ответила она пронизанным горечью голосом, – они просто приходят, срут где попало, а потом отваливают, предоставляя другим за ними убирать.

Она тупо уставилась в пространство, явно думая о ком-то конкретном.

– На самом деле, я им сочувствую, – сказала я.

Она окинула меня таким взглядом, что я поспешила уточнить свою мысль:

– Вы только представьте себе, каково это – мочиться, выстроившись в ряд с другими мужчинами – незнакомцами, приятелями, может, даже друзьями! Это должно быть чудовищно. Подумайте, как неприятно было бы женщинам демонстрировать друг другу гениталии, выстояв очередь до конца!

Она едва слышно рыгнула и с неприкрытой откровенностью уставилась на мои шрамы. Я отвернулась.

– Ты немного чокнутая, да? – спросила она совсем не агрессивно, но немного заплетающимся языком.

Она была далеко не первая, кто меня об этом спрашивал.

– Да, – ответила я, – полагаю, что да.

Дама кивнула, как будто я подтвердила ее давнишнее подозрение. После этого мы больше не говорили.

К моменту, когда я вернулась в банкетный зал, атмосфера успела перемениться: ритм музыки замедлился. Я подошла к барной стойке, взяла себе «Магнерс» и водку с колой, немного подумала и добавила к ним пинту пива для Рэймонда. Отнести все это за наш небольшой столик оказалось непростой задачей, но я все же с ней справилась, не расплескав ни капли. Так приятно было сесть после топтания и стояния в очереди. Я выпила водку в два глотка – после танцев очень хотелось пить. Джинсовая куртка Рэймонда по-прежнему висела на спинке стула, но его самого нигде не было видно. Я подумала, что, возможно, он вышел покурить. Мне так много нужно было ему рассказать – о танцах, о даме в очереди, и я с нетерпением ждала его появления.

Музыка снова поменялась и стала еще медленнее. Многие покинули танцпол, а те, что остались, дрейфовали парами. Зрелище было странным, будто из мира природы – к примеру, из жизни обезьян или птиц. Дамы обнимали кавалеров за шею, а те их за талию. Неловко шаркая ногами, они раскачивались из стороны в сторону, либо глядя друг другу в глаза, либо прильнув головой к плечу партнера.

Я поняла: в некотором роде, это был брачный ритуал. Но тогда разве не получается, что покачиваться в такт медленной музыке очень приятно, а прижиматься друг к другу и вовсе чудесно? Я вновь посмотрела на них – на их разнообразные формы, размеры и телодвижения. И там, в середине, увидела Рэймонда с Лаурой. Он что-то говорил ей на ухо, склоняясь так близко, что наверняка мог чувствовать аромат ее духов. Она смеялась.

Купленное мной пиво пропадет почем зря. Я взяла кружку и опустошила ее, ощутив во рту едкий, горький вкус. Потом встала и надела телогрейку. Сейчас еще раз схожу в «дамскую комнату», потом сяду на поезд и вернусь в город. Вечеринка, по всей видимости, подошла к концу.

21

Понедельник, понедельник. Все было как-то не так. Накануне я не могла расслабиться, все валилось у меня из рук. Я чувствовала себя взбудораженной. Если бы мое состояние служило ключом к цепочке в кроссворде, то ответом было бы слово «смятение». Я попыталась понять причину, но не смогла прийти ни к какому убедительному заключению. В конце концов после обеда я поехала на автобусе в центр (бесплатно – спасибо, проездной), чтобы встретиться с Бобби Браун. Однако мисс Браун снова не явилась на работу – боюсь, она не понимала, что такое профессиональный долг, – и макияж, почти такой же, как и в первый раз, мне сделала другая женщина. По этому случаю я приобрела множество средств и инструментов, чтобы впоследствии воссоздать подобный облик дома.

Итоговая сумма превосходила размер ежемесячного муниципального налога, но я пребывала в таком странном состоянии, что это меня не остановило. Я проходила с раскрашенным лицом целый день, а сегодня утром повторила процедуру самостоятельно, получив практически точную копию. Женщина в магазине показала, что надо делать, в том числе как аккуратно наносить консилер на шрам. Дымчатые глаза получились не совсем ровно, но их красота, по ее словам, как раз и заключалась в некоторой нечеткости.

Я и думать забыла о своем макияже, пока не пришла в офис. Бобби, увидев меня, удивленно присвистнул, вследствие чего остальные повернулись и уставились на меня.

– Новая прическа, теперь еще и помада, – сказал он и слегка толкнул меня локтем в бок. Я отшатнулась. – Похоже, кое-кто решил зажить жизнью поинтереснее!

Вокруг меня собрались женщины. На мне также был новый наряд.

– Элеанор, ты выглядишь чудесно!

– Черный цвет тебе очень идет.

– Какие красивые ботильоны, где ты их купила?

Я вглядывалась в их лица, ожидая увидеть иронический взгляд и услышать какую-нибудь язвительную шутку. Но ничего подобного не произошло.

– Кстати, а где ты сделала стрижку? – спросила Джейни. – Она тебя очень украшает.

– «Гелиотроп», в центре города. Мастера зовут Лаура, она моя подруга, – гордо ответила я.

На Джейни мои слова, похоже, произвели впечатление.

– Надо будет туда наведаться, – сказала она, – моя парикмахерша переехала на север, и я как раз ищу ей замену. Слушай, а свадебные прически твоя подруга не делает?

Я порылась в сумке и сказала:

– Вот ее визитка, можешь ей позвонить.

Джейни мне широко улыбнулась. Неужели все это правда происходит? Я быстро улыбнулась ей в ответ (если возникают сомнения, улыбайся) и отправилась за свой стол.

Так вот как происходит успешная интеграция в общество. Неужели все действительно так просто? Нанести на губы немного помады, сходить к парикмахеру и купить новую одежду? Кому-то обязательно нужно написать об этом книгу или хотя бы краткую методичку и распространить эту информацию. Сегодня я получила больше внимания (не злонамеренного, а доброжелательного), чем за все последние годы. Я улыбнулась, довольная, что смогла разгадать часть головоломки. Тут пришло электронное письмо.

В субботу ты исчезла не попрощавшись – у тебя все норм? Р.

Я отстучала ответ:

Спасибо, все в порядке. Просто устала от танцев и незнакомых людей. Э.

Сразу же прилетело второе послание:

Как насчет ланча? На обычном месте, 12.30? Р.

К моему огромному удивлению, меня привлекала перспектива пообедать с Рэймондом и я искренне обрадовалась его приглашению. Теперь у нас было свое «обычное место»! Я собралась с силами, стиснула зубы и одним пальцем набрала ответ:

Лан, спс. Э

И откинулась на стуле, испытывая легкое головокружение. Неграмотная переписка, конечно же, происходит быстрее, но ненамного. Я сэкономила шесть символов. И все же таково было мое нынешнее кредо: необходимо пробовать новое. Вот я попробовала, и мне решительно не понравилось. Поэтому всякие «че-нить» и прочее идут куда подальше. Безграмотность не для меня, она противоречит моему естеству. Хотя правильно пробовать новое и мыслить непредвзято, оставаться верной себе тоже чрезвычайно важно. Я прочитала это в журнале в парикмахерской.

Когда я пришла, Рэймонд уже сидел за столом и разговаривал с другим, но все же почти в точности таким же бородатым молодым человеком, как и тот, что обслуживал нас в прошлый раз. Я опять взяла кофе с пенкой и булочку с сыром. Рэймонд улыбнулся.

– Ты человек привычки, Элеанор.

Я пожала плечами.

– Кстати, хорошо выглядишь… Мне нравится твой… – он неопределенно махнул в сторону моего лица.

Я кивнула.

– Кажется, по какой-то причине я больше нравлюсь людям, когда на мне макияж.

Он поднял брови и пожал плечами, очевидно, так же озадаченный, как и я.

Бородач принес нашу еду, и Рэймонд принялся забрасывать ее в рот.

– Понравилась тебе вечеринка в субботу? – спросил он.

Я бы предпочла, чтобы он говорил не с полным ртом, но увы.

– Да, спасибо, – ответила я, – я впервые попробовала танцевать и получила большое удовольствие.

Он продолжил запихивать еду в рот. Этот процесс, как и производимый им шум, в своей неутомимости казался почти машинным.

– А тебе понравилось? – спросила я.

– Э-э-э… Все было здорово, разве нет? – ответил он.

Рэймонд не пользовался ножом, а вилку держал в правой руке, будто ребенок или американец. Он улыбнулся.

Я задумалась, не спросить ли его, танцевал ли он еще в тот вечер с Лаурой и проводил ли ее домой, но решила, что не стоит. В конце концов, это не мое дело, а назойливые расспросы свидетельствуют о полном отсутствии хороших манер.

– Так что ты решила по поводу повышения? Будешь соглашаться?

Разумеется, я размышляла над этим вопросом в свободные минуты. Я выискивала подсказки и знаки судьбы – но их не было, разве что в пятничном кроссворде в двенадцатой по горизонтали значилось «тот, кто выступает за перемены». Я посчитала это хорошим предзнаменованием.

– Я соглашусь.

Рэймонд улыбнулся, отложил вилку и поднял руку ладонью вперед. Я поняла, что от меня требовалось приложить к ней свою ладонь, совершив тем самым ритуал, который именуется «отбить пять».

– Так держать, – сказал он, – поздравляю.

Я ощутила вспышку счастья, будто зажглась спичка. Не помню, чтобы раньше меня кто-то с чем-то поздравлял. Это в самом деле оказалось очень приятно.

– Как поживает твоя мама, Рэймонд? – сказала я, наслаждаясь как моментом, так и последним кусочком булочки.

Рэймонд принялся рассказывать о своей матери и сообщил, что она обо мне спрашивала. Я ощутила смутное беспокойство, привычную тревогу, неизменно вызываемую чрезмерной материнской любознательностью, но он меня успокоил.

– Ты ей очень понравилась, – сказал он, – говорит, ты можешь забегать, когда хочешь. Ей очень одиноко.

Я кивнула. Это было понятно с самого начала. Рэймонд извинился, встал и поплелся в туалетную комнату. В ожидании его возвращения я оглядывалась по сторонам. За соседним столиком сидели две женщины примерно моего возраста, каждая с нарядно одетым грудным ребенком. Оба младенца лежали в детских автомобильных креслах; один дремал, другой сонно следил взглядом за пляшущим на стене лучом света. За нашими спинами ожила, зашипев, кофеварка, и я увидела, как по лицу ребенка рябью прокатились волны тревоги. Он медленно вытянул свои милые розовые губки, будто для поцелуя, а потом широко раскрыл рот и выдал протяжный вопль весьма приличной громкости. Мать взглянула на него, убедилась, что с ним все в порядке, несмотря на крик, и вернулась к беседе. Крик стал еще громче. Я предположила, что в этом есть эволюционный смысл: душераздирающий плач младенца имеет ровно такую высоту и громкость, чтобы для взрослого человека представлялось невозможным не обратить на него внимание.

Ребенок стал извиваться, бешено молотить в воздухе кулачками, а лицо его каждую минуту становилось все краснее. Я закрыла глаза, безуспешно пытаясь абстрагироваться от шума. «Не плачь, пожалуйста, не плачь. Я не знаю, почему ты плачешь. Ну что мне сделать, чтобы ты успокоилась? Чем тебе помочь? Тебе плохо? У тебя что-то болит? Ты хочешь есть? Я правда не знаю, что делать. Не плачь, пожалуйста. У нас нет еды. Мамочка скоро вернется. Где же мамочка?» Моя рука дрожала, когда я поднесла к губам свой кофе. Я старалась дышать как можно медленнее, упершись взглядом в столешницу.

Крик прекратился. Я подняла глаза и увидела, что ребенок уютно устроился на руках у матери, которая покрывала его лицо поцелуями. Из моей груди вырвался вздох. У меня отлегло от сердца.

* * *

Когда вернулся Рэймонд, я заплатила за ланч, поскольку в прошлый раз меня угощал он. Я начала постигать концепцию чередующихся выплат. Однако он настоял на том, чтобы оставить чаевые. Пять фунтов! Официант просто донес еду от кухни до нашего стола, и эта нехитрая работа и так уже оплачивается владельцем кафе. Рэймонд вел себя безрассудно и расточительно – не удивительно, что он не может позволить себе нормальную обувь и утюг.

Мы неторопливо зашагали обратно к офису, и Рэймонд в подробностях изложил мне какую-то проблему с компьютерным сервером, которую ему предстояло решить. Я ничего не поняла, но меня это не особенно волновало. В вестибюле Рэймонд направился к лестнице, ведущей в его отдел.

– Скоро увидимся, – сказал он, – всего хорошего.

Его слова звучали не как пустая формула вежливости: он как будто действительно собирался вскоре со мной увидеться и по-настоящему желал мне всего хорошего. В груди разлилось тепло – приятное, искристое чувство, чем-то напоминающее глоток горячего чая холодным утром.

– Тебе тоже всего хорошего, Рэймонд, – искренне ответила я.


В тот вечер я собиралась расслабиться с чашкой мясного бульона «Боврил» и послушать по радио очень интересную передачу о южноафриканской политике, предварительно просмотрев в Интернете страницы Джонни Ломонда. В «Твиттере» он разместил бессвязный пост о персонаже какого-то телесериала, а в «Фейсбуке» – фотографию ботинок, которые ему хотелось приобрести. Так что в плане новостей день выдался непримечательный. Услышать в понедельник голос мамочки было неожиданным и далеко не приятным сюрпризом.

– Элеанор, дорогуша. Я понимаю, время для разговора сегодня неурочное, но я думала о тебе. Просто хотела услышать тебя, узнать, как ты, все такое.

Я молчала, шокированная ее незапланированным вторжением в мой вечер.

– Ну? – сказала она. – Я жду, дорогуша…

Я откашлялась.

– Со мной… я в порядке, мамочка. Ты думала обо мне?

Это что-то новое.

– Ну да… Хочу сказать тебе две вещи. Во-первых, не хочешь ли ты, чтобы я тебе посодействовала в твоем проекте? Там, где я нахожусь, мои возможности весьма ограничены, но при желании я вполне могла бы… задействовать кое-какие связи, что ли. Может, я даже смогу организовать коротенькую встречу – забегу и помогу тебе немного? Да, это кажется невозможным, но как знать. Ведь человеку под силу даже горы свернуть.

– Нет, мамочка, нет, нет, нет… – поспешно забормотала я. Услышав, как она втягивает носом воздух, я напряглась и выстроила слова в нужном порядке: – То есть, большое тебе спасибо за предложение, но, полагаю, мне придется его отклонить.

Она со свистом выпустила воздух из легких.

– Можно узнать почему? – ее голос звучал несколько недовольно.

– Просто… Я правда думаю, что у меня все под контролем, – ответила я. – Полагаю, будет лучше, если ты… воздержишься. Я не уверена, что на данном этапе ты можешь мне чем-то помочь.

– Ну ладно, дорогуша… если ты так уверена. Но тебе ведь известно, что я умею действовать очень эффективно? В то время как ты, говоря откровенно, порой ведешь себя как неуклюжая идиотка.

Я вздохнула, стараясь не издать при этом ни звука.

– Кроме того, – продолжала она, – меня все больше охватывает нетерпение. Необходимо, знаешь ли, двигаться вперед. Побольше активности, Элеанор, – вот что сейчас нужно, дорогуша.

Ее голос звучал немного спокойнее.

– Да, мамочка. Да, ты, конечно, совершенно права.

Действительно, мой интерес к музыканту и соответствующие действия были подавлены более животрепещущими проблемами и событиями последней пары недель. Слишком много других дел – Рэймонд, новая работа, Самми с его семьей… Мамочка была права.

– Я попытаюсь немного ускорить события, – сказала я.

Я надеялась, что такой ответ ее умиротворит. Она стала прощаться.

– Ой, мамочка, подожди секунду. Ты же сказала, что хочешь сообщить две вещи – какая вторая?

– И правда, – ответила она, и я услышала, как из ее рта вырвалась презрительная струя табачного дыма. – Я лишь хотела сказать, что ты совершенно бесполезная трата человеческого материала. Вот и все. Ладно, дорогуша, пока! – сказала она, сияющая и острая, как нож.

Тишина.

@johnnieLrocks

Срочная новость! Я ухожу из «Первых пилигримов». Никаких ссор, чуваков по-прежнему РЕАЛЬНО уважаю

#солоартист #рождениезвезды (1/2)


@johnnieLrocks

Начинаю соло карьеру в другом, более мощном направлении. Подробности позже. Всем любовь

#долойпредрассудки (2/2)

22

В среду вечером мамочка, как обычно, вышла на связь, поэтому интервал между сеансами нашего общения оказался совсем коротким.

– Приветики! – сказала она. – Это опять я! Ну, что нового ты можешь рассказать мамочке?

Поскольку после понедельника ничего примечательного не произошло, я рассказала ей о вечеринке в честь дня рождения Кита.

– Да ты, Элеанор, в последнее время прямо настоящая светская львица? – спросила она неприятно приторным голосом.

Я ничего не ответила: обычно так было безопаснее всего.

– Во что ты была одета? Не сомневаюсь, ты выглядела совершенно нелепо. Дочь моя, во имя всего святого, заклинаю тебя: скажи, что ты не пыталась танцевать.

Мое напряженное молчание подсказало ей ответ.

– О боже, – вздохнула она, – танцы предназначены для красивых людей, Элеанор. Только представлю, как ты ворочаешься на танцполе, будто морж…

Она долго громко смеялась.

– Ах, спасибо тебе, дорогуша, огромное тебе спасибо. Хорошее настроение на весь вечер обеспечено! – Потом опять засмеялась. – Танцующая Элеанор!

– Как твои дела, мамочка? – тихо спросила я.

– Отлично, дорогуша, просто отлично. Сегодня у нас вечер чили – как всегда, огромное удовольствие. Потом будем смотреть кино. Чудно!

Она говорила беззаботным, веселым тоном, в котором я распознала граничащие с истерикой нотки.

– Мамочка, а меня повысили в должности, – в своем голосе я не смогла скрыть легкой вспышки гордости.

Она фыркнула.

– Повысили в должности! Как невероятно впечатляюще! И что это означает – лишние пять фунтов в неделю?

Я ничего не ответила.

– Тем не менее, дорогуша, – голос ее сочился покровительственной сладостью, – все равно это здорово. Нет, правда, ты молодец.

Я уставилась в пол, чувствуя, что к глазам подступили слезы.

– Я сказала нет! – заорала она кому-то еще. – Епта, разве я не сказала! Я сказала: «Секс в большом городе – 2»! Я была «за»! Я думала, мы голосуем. Да е-мое…

Она опять обратилась ко мне.

– Ты не поверишь, мои товарищи решили в очередной раз смотреть «Побег из Шоушенка». Ведь это всего лишь двадцатая среда подряд… Так, теперь слушай меня: не отвлекайся на всякие там новые должности, вечеринки по случаю дней рождения и прочую ерунду. Перед тобой стоит задача, на которой необходимо сосредоточиться. Трусливому сердцу никогда не заполучить хорошего парня, и тебе это прекрасно известно. Ты только подумай: благодаря тебе, Элеанор, у меня может появиться подходящий, красивый зять. Это вполне нормально, дорогуша, разве нет? У нас тогда была бы совершенно нормальная семья.

Она засмеялась, и я тоже – эта идея казалась чрезвычайно странной.

– Мне выпала нелегкая доля растить двух дочерей, – печально сказала она, – а я всегда хотела сына. Зять мог бы его заменить, если он, конечно, соответствует. Ну, ты понимаешь: вежливый, заботливый, внимательный и воспитанный. Твой проект, Элеанор, обладает этими качествами? Он хорошо одевается? Грамотно разговаривает? Ты же знаешь, я всегда старалась показать тебе, насколько важно правильно изъясняться и подобающе выглядеть.

– Он кажется замечательным, мамочка, – заверила ее я. – Очень подходящий. Красивый, талантливый и успешный. Блестящий молодой человек! – я воодушевлялась все больше.

О Джонни Ломонде мне, конечно, было почти ничего не известно, и я приукрашивала скудные сведения о нем, почерпнутые из Интернета. Это было весьма забавно.

Ее голос звучал презрительно, в нем подспудно чувствовалась угроза. Ее обычный тон.

– О господи, мне надоело. Надоело говорить с тобой, надоело ждать, когда ты доведешь до ума свой проект. Шла бы ты куда подальше, Элеанор. И ради всего святого, не трудись, не проявляй активность и не пытайся ускорить события. Упаси тебя бог. Продолжай в том же духе и ничего не делай. Возвращайся в свою пустую квартирку и смотри в одиночестве телевизор. Абсолютно. Каждый. Вечер.

Я услышала ее крик: «Иду! Не начинайте без меня!» Послышался щелчок зажигалки и глубокая затяжка.

– Пора бежать, Элеанор. Досвидос!

Тишина.

Я села и стала смотреть в одиночестве телевизор. Как и Абсолютно. Каждый. Вечер.

* * *

На мой взгляд, одна из причин, благодаря которым человек способен существовать на выделенном ему клочке этой зелено-голубой долины слез, заключается в том, что у него всегда есть возможность что-то изменить, какой бы далекой и призрачной она порой ни казалась. Даже в самых смелых мечтах я не могла предположить, что буду думать о своем рабочем дне не как о восьми часах тягостной рутины. У меня вызывал изумление тот факт, что теперь я, бросая взгляд на часы, обнаруживала, что совершенно незаметно день уже почти пролетел. Должность офис-менеджера подразумевала множество новых задач, которые мне приходилось осваивать. Разумеется, они не были неподвластны человеческому разумению, однако порой представляли некоторые трудности, и я поражалась, с каким энтузиазмом мой мозг преодолевал стоящие перед ним препятствия. Кажется, коллеги не были особенно впечатлены, услышав, что я буду их администрировать, но, во всяком случае, пока не проявляли признаков недовольства и не нарушали субординацию. Я, как всегда, держалась особняком и позволяла им заниматься своим делом (или тем, что они за таковое выдавали, поскольку они никогда себя не перетруждали и имели свойство превращать в бардак даже то немногое, за что все-таки брались). На данный момент сохранялся статус-кво: сотрудники нашего офиса пока не стали более неэффективны, чем до моего назначения.

Новая должность подразумевала более плотное взаимодействие с Бобом, и я обнаружила в нем весьма приятного собеседника. Он посвящал меня в многочисленные детали повседневного ведения бизнеса и проявлял восхитительную несдержанность, рассказывая о клиентах. Как я вскоре узнала, клиенты могут быть очень требовательными. Я по-прежнему редко вступала с ними в непосредственный контакт, что меня в высшей степени устраивало.

Насколько я поняла, они на регулярной основе оказывались неспособны сформулировать, что им нужно, в итоге доведенным до отчаяния дизайнерам приходилось создавать какие-то эскизы, опираясь лишь на смутные намеки, которые удавалось извлечь из заказчиков. После многочасовых усилий всей команды работу представляли клиенту на рассмотрение. И тогда клиент отвечал: «Нет, это как раз то, что мне не нужно».

Этот процесс воспроизводился несколько мучительных раз, прежде чем заказчик наконец провозглашал, что доволен результатом. По словам Боба, утвержденный в итоге макет неизбежно был практически тождественен первоначальному, который клиент отвергал как не соответствующий его запросам. Неудивительно, подумала я, что в комнате для персонала хранился приличный запас пива, вина и шоколада и что дизайнеры так часто прибегали к их помощи.

Кроме того, я занялась подготовкой рождественского обеда. Пока что у меня были только смутные идеи, но, подобно нашим клиентам, я прекрасно знала, чего я не хочу. Никаких сетевых ресторанов и отелей, никакой индейки, никакого Санта-Клауса; никаких заведений, предлагающих «корпоративные вечеринки» и «отдых всем офисом». Чтобы найти идеальное место и спланировать идеальный праздник, потребуется время, но у меня впереди еще несколько месяцев.

Примерно раз в неделю мы с Рэймондом вместе ходили обедать. Каждый раз в разные дни, что меня несколько раздражало, но он обладал невиданной сопротивляемостью к любому распорядку (чему не стоило бы удивляться). Как-то раз он прислал мне электронное письмо меньше чем через сутки с момента нашей последней встречи, чтобы опять пригласить на ланч. Я почти смогла поверить, что можно радоваться моему обществу или, во всяком случае, терпеть его во время краткой трапезы, но представлялось неправдоподобным, что такое может случиться два раза в течение одной недели.

Дорогой Р., я с удовольствием снова встречусь с тобой за ланчем, однако меня несколько озадачило, сколь малый срок прошел со времени нашей предыдущей встречи. Все ли обстоит как должно? Счастливо, Э.

Он ответил следующим образом:

Есть новости. Буду ждать в 1230 Р

Совместные обеды настолько вошли у нас в обыкновение, что Рэймонду даже не было нужды указывать место встречи.

Когда я пришла, его еще не было, поэтому я углубилась в газету, обнаруженную мной на соседнем стуле. Удивительным образом мне полюбилось это потрепанное заведение; персонал, внешне отталкивающий, был неизменно вежлив и приветлив. Теперь многие официанты могли спросить: «Как обычно, да?» – и принести кофе и булочку с сыром, не требуя моего ответа. Я понимаю, что кажусь недалекой и тщеславной, но у меня возникало чувство, будто я в американской комедии, будучи «завсегдатаем» и заказывая «как обычно». Теоретически затем должна была следовать непринужденная остроумная беседа, но до этого нам, к сожалению, было еще далеко. Один из официантов, Майки, подошел ко мне со стаканом воды в руке.

– Вам сразу принести заказ или подождете Рэймонда? – спросил он.

Я ответила, что Рэймонд должен был прибыть с минуты на минуту, и Майки принялся протирать соседний стол.

– Как дела? – спросил он.

– В порядке, – ответила я, – похоже, приближаются последние летние деньки.

Об этом я думала, пока шла в кафе, чувствуя на лице ласковые лучи солнца, замечая в зеленых кронах деревьев отдельные желтые и красные листья. Майки кивнул.

– А я с первого числа увольняюсь, – сказал он.

– О! – сказала я. – Очень жаль.

Майки был добрым и вежливым парнем, всегда приносил с кофе трюфели, хотя мы их не просили, и никогда не требовал за них дополнительную плату.

– Нашли что-нибудь получше? – спросила я.

– Нет, – ответил он, присаживаясь рядом со мной на краешек стула, – с Хейзел совсем плохо.

Хейзел, как я знала, была его девушка, они жили неподалеку с дочерью Лоис и небольшой болонкой.

– Очень сочувствую вам, Майки, – сказала я.

Он кивнул.

– Врачи думали, что со всем справились, но все началось снова, теперь в печени и лимфатических узлах. Я просто хотел, ну, знаете…

– Провести оставшееся Хейзел время вместе с ней и Лоис, а не подавать всяким незнакомым женщинам булочки с сыром, – заметила я, и он благодарно засмеялся.

– Сейчас все дело в размере, – сказал он.

Я собралась с духом и положила руку ему на плечо. Хотела было что-то сказать, но не смогла подобрать правильные слова, так что просто посмотрела на него, надеясь, что он и без слов все поймет: что мне отчаянно жаль его семью, что я восхищаюсь его заботой о Хейзел и Лоис, что я больше, чем кто-либо понимаю, что такое утрата, знаю, как ему сейчас тяжело и как потом будет еще тяжелее. Как бы мы ни любили другого человека, этого всегда недостаточно. Сама по себе любовь не может его сохранить.

– Спасибо вам, Элеанор, – мягко произнес он.

Он поблагодарил меня!

В этот момент пришел Рэймонд и рухнул на стул.

– Как дела, старина? – спросил он. – Как Хейзел?

– Неплохо, Рэймонд, неплохо. Я принесу вам меню.

Когда он ушел, я подалась вперед и спросила:

– Ты уже знаешь о Хейзел?

Он кивнул.

– Полное дерьмо, правда? Ей еще и тридцати нет, а малышке Лоис меньше двух.

Он покачал головой. Мы замолчали – говорить что-то еще было бессмысленно. Когда мы сделали заказ, Рэймонд откашлялся.

– Я должен тебе кое-что сообщить, Элеанор. Прости, еще плохие новости.

Я откинулась на стуле и подняла глаза на потолок, готовясь их услышать.

– Говори.

В жизни есть очень мало вещей, которых я не могла бы себе вообразить или к которым оказалась бы не готова. Хуже того, что я уже пережила, ничего быть не может, – звучит как преувеличение, но в действительности это констатация факта. Я полагаю, в некоем странном смысле это для меня источник силы.

– Самми… – произнес Рэймонд.

Этого я не ожидала.

– В эти выходные он скончался, Элеанор. Обширный инфаркт. По крайней мере, все произошло быстро.

Я кивнула. С одной стороны, я удивилась, с другой – нет.

– Как это произошло? – спросила я.

Рэймонд принялся за еду и стал рассказывать подробности – то с набитым ртом, то прожевав. Даже не представляю, что могло бы оторвать этого человека от обеда. Наверное, только вирус Эбола.

– Самми был у Лауры, – сказал он, – просто сидел и смотрел телевизор. Все случилось внезапно.

– А она в тот момент была дома? – спросила я.

Боже, избавь ее от этого. Жить потом дальше, пытаться справиться с чувством вины, с болью, с ужасом произошедшего… я не пожелала бы такого ни одному человеческому существу. Будь у меня такая возможность, я с радостью переложила бы ее груз на свои плечи. По сравнению с моим собственным он был бы столь мизерным, что я его даже бы не заметила.

– Она была наверху, собиралась уходить, – ответил Рэймонд, – представь, какой это был шок, когда она спустилась вниз и обнаружила его на диване.

Значит, Лауре себя винить не в чем. Она не могла его спасти, даже если попыталась бы. Нет, здесь все было в порядке – насколько это возможно в данных обстоятельствах. Я стала анализировать факты.

– Значит, на момент наступления смерти он был один, – сказала я, – полиция не подозревает, что смерть была насильственной?

Рэймонд подавился бургером с халлуми, и мне пришлось протянуть ему стакан воды.

– Черт побери, Элеанор! – воскликнул он.

– Прошу прощения, но это первое, что пришло мне в голову.

– Иногда лучше не произносить вслух первое, что приходит в голову, ясно? – тихо сказал он, не глядя на меня.

Я почувствовала себя ужасно. Из-за Самми и его семьи, из-за того, что, сама того не желая, расстроила Рэймонда, из-за официанта и его девушки, из-за их несчастного ребенка.

Везде смерть и страдания обрушиваются на хороших, добрых людей, ничем не заслуживших такого, и никто не в состоянии помешать… На глаза навернулись слезы, и чем больше я пыталась их побороть, тем больше их набегало. В горле встал обжигающий, будто полыхающий огнем ком, нет, пожалуйста, только не огонь…

Рэймонд пересел на стул рядом со мной, обнял за плечи и заговорил тихим ласковым голосом:

– Элеанор, пожалуйста, не плачь. Прости меня… Я совсем не хотел на тебя срываться, правда… Элеанор, ну пожалуйста…

Как ни странно – никогда бы не подумала, – тебе действительно становится лучше, когда другой человек обвивает тебя рукой, прижимает к себе. Почему? Может, подобная потребность в физическом контакте присуща всем млекопитающим? Рэймонд казался теплым и надежным. Я вдыхала запах его дезодоранта и порошка, которым он стирал одежду, – над ними витал слабый налет табака. Запах Рэймонда. Я прижалась крепче.

Наконец мне удалось вернуть контроль над эмоциями, и постыдные слезы отступили. Я шмыгнула носом, Рэймонд вернулся на свое место, порылся в карманах куртки и протянул мне пачку бумажных платочков. Я улыбнулась, взяла один и высморкалась. Я сознавала, что издаю чрезвычайно неаристократичные трубные звуки, но что еще мне оставалось делать?

– Прости, – сказала я.

Он слегка улыбнулся в ответ.

– Я понимаю, – сказал он, – это тяжело.

Чтобы переварить все, что он сказал, мне потребовалось некоторое время.

– И как сейчас Лаура? И Кит? И Гэри?

– Они в полном раздрае, что ожидаемо.

– Я пойду на похороны, – решительно сказала я.

– Я тоже, – сказал он и отхлебнул колы, – Самми был славный старик, правда?

Я улыбнулась, ком в горле провалился куда-то вниз.

– Да, он был славный, – согласилась я. – Это было заметно сразу, даже когда он лежал без сознания на тротуаре.

Рэймонд кивнул. Он потянулся ко мне через стол и сжал мою руку.

– По крайней мере, после того случая он прожил в кругу семьи еще несколько недель, правда? И неплохих – вечеринка у Лауры, сорокалетие Кита. Ему повезло провести время с теми, кого он любил.

Я кивнула.

– Рэймонд, можно тебя кое о чем спросить?

Он взглянул на меня.

– Каков этикет на похоронах? Скорбящим по-прежнему обязательно надевать черную одежду? Требуются ли шляпы?

Рэймонд пожал плечами.

– Понятия не имею. Я так думаю, можно надеть что хочется. Самми был не из тех, кто стал бы заморачиваться подобной ерундой.

Я немного подумала.

– Надену все черное… для страховки. Но без шляпки.

– Я тоже приду без шляпки, – сказал Рэймонд, и мы засмеялись.

Мы смеялись куда дольше, чем того заслуживало это незамысловатое бонмо, просто потому, что это было приятно.

По дороге обратно мы молчали. Нам навстречу светили лучи неяркого солнца, и я, будто кошка, подставила ему лицо. Рэймонд взбивал ногами тонкий ковер опавшей листвы, и сквозь ее бронзу сверкали красные кроссовки. Рядом дугообразно прыгала серая белка, в воздухе стоял почти осенний запах, запах яблок и шерсти. Перешагнув порог офиса, мы по-прежнему молчали. Рэймонд взял мои руки в свои, на какую-то долю секунды сжал их и отпустил. Потом направился наверх в свой отдел, а я свернула за угол и пошла к себе.

Я чувствовала себя как только что снесенное яйцо – внутри было липко и противно, сверху меня покрывала столь хрупкая оболочка, что даже легкое давление могло сломать ее. Когда я села за стол, меня уже дожидалось электронное письмо.

До пт, обнимаю Р

Требовался ли ответ? Я решила, что да, и отправила:

Обнимаю

23

Я начала приучаться к шоппингу. Снова посетив тот же торговый центр, я обратилась за помощью к другой консультантке и приобрела черное платье, черные колготки и черные туфли. Это было мое первое платье с детства, и мне казалось непривычным выставлять ноги на всеобщее обозрение. Эта консультантка тоже попыталась склонить меня в сторону головокружительно высоких каблуков – и почему все эти люди с таким упорством стремятся покалечить своих покупательниц? Я начала подозревать, что сапожники с остеопатами организовали какой-то злокозненный картель. Однако по здравом размышлении я поняла, что консультантка права: облегающее платье не подходит ни к моим новым ботильонам (слишком повседневным), ни к моим туфлям на липучке (оказалось, к ним не подходит ничего, к моему огромному удивлению; я-то полагала, что эти туфли – воплощение универсальности).

Мы пришли к компромиссу, выбрав каблук «рюмочкой», который имел мало общего с сосудами для алкоголя. На таких каблуках можно безболезненно перемещаться в пространстве, но при этом они выглядят «очень женственно». На основании чего так считалось и кем именно? Имело ли это значение? Я сделала мысленную заметку: необходимо провести исследование на тему гендерной политики и гендерной идентичности. На эту тему наверняка есть какая-нибудь книга – на свете существуют книги о чем угодно.

В тот же день я купила сумочку, рассудив, что моя обычная хозяйственная сумка, вероятно, не подойдет для похорон: украшенная броским узором, возле могилы она будет привлекать чрезмерное внимание. Кроме того, колеса могут внезапно заскрипеть.

Сумочка, на которой я в конечном итоге остановилась, была непрактичной: слишком маленькой, чтобы вместить, к примеру, книгу в твердой обложке или бутылку водки. Вернувшись домой, я внимательно ее рассмотрела, погладила мягкую блестящую кожу и шелковистую подкладку. У нее была позолоченная цепочка, которую полагалось повесить на плечо и тем самым освободить себе руки.

В качестве дальнейших ужасающих трат я также купила черное шерстяное пальто – однобортное, приталенное, до колен. Оно было теплое и простое, а эти качества я очень ценю. Оглядывая все эти приобретения, разложенные на кровати для более тщательного изучения, я утешала себя, напоминая, что новые вещи можно будет надевать вновь и вновь, как все вместе, так и по отдельности. Теперь в моем распоряжении был так называемый «капсульный гардероб», то есть приличная одежда для всех мероприятий, которые мы с музыкантом могли бы посетить. В ней я буду выглядеть соответствующе, идя с ним под руку. Посмотреть вечером балет? Сходить на театральную премьеру? Я знала, что он откроет предо мной совершенно новые, непознанные миры. И теперь у меня, по крайней мере, были подходящие туфли.

За последние несколько недель я потратила больше, чем обычно трачу за год. Социальное взаимодействие, оказывается, обходится жутко дорого: поездки, одежда, напитки, ланчи, подарки… Порой часть расходов в конечном счете возмещалась – как, например, в случае с напитками, – но чаще всего человек обнаруживал себя в чистом убытке. У меня были небольшие накопления, но всего лишь в размере месячной зарплаты, а чеки от Боба тоже особой щедростью не отличались. Теперь я понимала, что смогла отложить немного денег только потому, что раньше у меня не было необходимости тратиться на социальные аспекты жизни.

Мамочка предпочитала вести экстравагантный образ жизни, но потом… все изменилось. Я узнала, что о деньгах можно беспокоиться и что их надо экономить. Их приходилось просить, их отсчитывали в мои шелушащиеся красные руки. Я никогда не забывала – мне никогда не позволяли забыть, – что кто-то другой платит за мою одежду, за еду и даже за обогрев комнаты, в которой я спала. Моим опекунам выдавали на меня пособие, и я всегда старалась не вынуждать их истратить на меня больше, делая вид, что я ни в чем не нуждаюсь. И уж тем более ничего не хочу.

«Пособие» – слово, далекое от щедрости и благородства. Теперь я, разумеется, зарабатываю сама, но должна бережно относиться к деньгам. Планирование бюджета – непростое дело, но чрезвычайно полезное. В конце концов, если я истрачу все свои средства и влезу в долги, на всем белом свете не найдется ни одной живой души, которая взяла бы меня на поруки. Я буду полностью разорена. У меня нет ни анонимных благодетелей, покрывающих расходы на квартиру, ни друзей или родственников, готовых одолжить некоторую сумму на покупку нового пылесоса взамен сломавшегося или оплатить счет за газ, чтобы я могла вернуть им долг с зарплаты. Для меня очень важно никогда не позволять себе забыть об этом.

Тем не менее, я не могла пойти на похороны Самми в неподходящей одежде. Черное платье, как заверила меня продавщица, было элегантным, но его можно было «обыграть» и как повседневное. Пальто можно носить всю зиму. За многие годы моя телогрейка уже сто раз себя окупила, но я ее, конечно же, оставлю, на тот случай, если она понадобится мне в будущем. Всю одежду я аккуратно развесила на плечики. У меня все готово. Выносите покойного.


Пятница выдалась солнечной, но невозможно было сказать с уверенностью, останется ли погода таковой весь день. Я приняла душ и надела свои обновки. Колготки мне не доводилось надевать уже давно – под штанами я носила удобные чулки, – но я все еще помнила, как их надо скатывать. Я была очень осторожна, ведь они были такие изящные и тонкие, что стоило неудачно задеть их ногтем, как по ним тут же поползла бы стрелка. И теперь колготки облекали меня, будто чужая кожа.

Черные ноги, светлые волосы. Ресницы я сделала длиннее и темнее, на щеки нанесла розовые румяна, губы накрасила темно-красной помадой – такой оттенок редко встречается в природе. По идее, в таком виде я меньше, чем когда-либо, походила на человеческую женщину, и все же этот облик казался наиболее приемлемым и подходящим из всех, что я когда-либо являла миру. Загадочно. Предполагаю, можно было пойти и дальше: придать коже блеск автозагаром, а телу – аромат химикатов, произведенных в лаборатории из субстанций растительного и животного происхождения. Этого мне не хотелось. Я взяла новую сумочку и заперла за собой дверь.

Из соображений безопасности, чтобы не разглашать свой адрес, я попросила Рэймонда забрать меня в условленном месте на улице неподалеку от дома. Непритязательный автомобиль подкатил вовремя. Пока я забиралась на заднее сидение рядом с Рэймондом, водитель быстро посмотрел на меня в зеркало заднего обзора. Мне понадобилось некоторое время, поскольку я заботилась о том, чтобы новое платье не обнажило ноги больше, чем нужно.

Все происходило так медленно. Раньше я просто принимала душ, проводила расческой по волосам и натягивала брюки. Судя по всему, «быть женственной» означало тратить бесконечное количество времени на любое действие и требовало тщательного планирования. Не могу себе представить, как можно в тонких колготках и на каблуках «рюмочкой» дойти до верховий Нила или забраться по лестнице, чтобы устранить неисправности ускорителя элементарных частиц.

Оценить в полной мере наряд Рэймонда представлялось затруднительным, но даже в таком положении было видно, что на нем белая выглаженная рубашка, черный галстук и черные брюки. Я не видела его ноги, но тихо уповала на то, что на нем не кроссовки, пусть даже черные.

– Хорошо выглядишь, – сказал он.

Я кивнула, немного смущаясь нового платья, и опять посмотрела на Рэймонда. Он не сбрил свою странную бородку, однако аккуратно ее подстриг, а также тщательно причесал волосы. Такси тронулось с места, и мы влились в неторопливый утренний транспортный поток. Из радиоприемника неслась какая-то белиберда, мы не смотрели друг на друга и ничего не говорили. Говорить было нечего.


Крематорий располагался в пригороде, в монструозном здании семидесятых годов из белого бетона с резкими углами. Раскинувшийся перед ним сад выглядел аккуратно – в стерильном, казенном смысле, – но, как ни удивительно, был полон прекрасных цветущих роз. По периметру росли старые деревья, что мне понравилось. Приятно было думать об их корнях, наполненных жизнью и разрастающихся под землей. Мы остановились на огромной парковке, почти полностью забитой, хотя было всего десять тридцать. Крематорий находился вдали от оживленных дорог, поэтому добраться до него на общественном транспорте не представлялось возможным, что было совершенно нелогично. Сюда обязательно нужно пустить поезд или автобус, подумала я. Всем нам когда-нибудь наверняка придется посещать это место.

Рэймонд расплатился с водителем, мы вышли и немного постояли, чтобы сориентироваться в обстановке.

– Ну что, готова? – спросил он.

Я кивнула. Вокруг было много других скорбящих, теперь они бродили вокруг, как маленькие медлительные черные жуки. Мы направились по дорожке, по молчаливому согласию решив не торопиться покинуть деревья, розы и солнечный свет. У входа стоял длинный катафалк, и мы увидели покрытый венками гроб. Он представлял собой деревянный ящик, в котором, судя по всему, лежало тело Самми. Я задалась вопросом, что было на нем надето там, внутри. Надеюсь, тот красивый красный свитер, уютный, пропитанный его запахом.

Мы расположились слева от входа, на скамейке, недалеко от передних рядов. Зал уже был наполовину полон, в нем стоял тихий гул голосов – приглушенное, будто насекомье, жужжание, которое мне не доводилось слышать ни в каком другом месте и ни при каких других обстоятельствах.

Я подняла одну из разложенных на скамейках листовок: Самюэль МакМерри Томм, 1940–2017. Внутри рассказывалось, что будет происходить, приводились выдержки из Библии и псалмы. Мне вдруг до боли захотелось, чтобы все это побыстрее закончилось, чтобы мне не нужно было здесь находиться и проживать все это.

Мы с Рэймондом хранили молчание. Внутри помещение оказалось намного лучше, чем можно было предположить по его фасаду – с деревянными балками и высоким сводчатым потолком. Стена с той стороны, где мы сидели, была сплошь стеклянная, сквозь нее виднелась лужайка и огромные, первозданные деревья на заднем плане. Мне это доставляло радость. Я подумала, что таким образом в этом помещении заявляет о своем присутствии природа – живая природа, а не срезанные цветы. Солнце к этому времени поднялось высоко, хотя осень пробиралась шуршанием ветра в листве. Я повернулась и увидела, что зал полон, в нем собралось человек сто, если не больше. Жужжание голосов грозило затопить исполняемую в записи скучную органную музыку.

Что-то в воздухе неуловимо изменилось, и воцарилась тишина. Два сына Самми и еще четверо мужчин, которых я видела на вечеринке, пронесли гроб по проходу и аккуратно поставили его на возвышение, установленное на движущейся ленте, упиравшейся в красные бархатные шторы. Я попыталась вспомнить, что же мне это напоминает… и осознала: кассу в супермаркете «Теско», где на ленту ставят покупки, которые затем едут к кассиру. Я наклонилась к Рэймонду, чтобы поделиться с ним своими соображениями, но прежде чем успела заговорить, он вытащил из кармана пакетик мятных конфет и протянул одну мне. Я сунула ее в рот и стала сосать.

На нашу скамейку сели еще несколько человек, и нам пришлось отодвинуться боком, как крабам, чтобы освободить место. Вследствие этого я находилась в довольно тесной близости к мистеру Рэймонду Гиббонсу. Я заметила, что сегодня он пахнет чрезвычайно приятно: очевидно, мятой, но кроме этого мылом и чем-то древесным, вроде кедра. Сегодня у меня на глазах он не выкурил ни одной сигареты. Думаю, что даже Рэймонд сочтет неуместным курить рядом с крематорием.

Вошли остальные члены семьи и сели рядом с сыновьями Самми на передней скамье. Лаура была одна. Выглядела она до невозможности эффектно. Темные очки! В помещении! Невероятно. Следом шел жизнерадостного вида священник. Сидевший в углу органист размял пальцы и принялся играть. Мы встали. Слова псалма были написаны в листовке, но я, как оказалось, помнила их еще с детства. Хоровое пение было чрезвычайно низкого качества и больше напоминало атональное бормотание, а неприятный голос пастора звучал преувеличенно громко, по всей видимости, из-за прикрепленного к его лацкану микрофона. Я подумала, что на время исполнения псалмов надо бы было его отключить – усиливать этот кошачий вой не было никакой необходимости. Рэймонд, к моему вящему удивлению, обладал приятным звонким тенором, и пел он как полагается, в отличие от большинства.

С каких это пор люди стали смущаться петь на публике? Возможно, причина в упадке церковной культуры? И все же телевещание было наполнено песенными конкурсами, в которых не стесняются принимать участие зачастую совершенно бесталанные люди. Возможно, люди заинтересованы только в сольных выступлениях.

Конечно же, это был верх неуважения – явиться на похороны и невнятно бормотать псалом, хоть и нудный, но все же выбранный специально, чтобы почтить память покойного. Я запела громче. Мы с Рэймондом издавали больше шума, чем четыре соседние скамейки вместе взятые, и это не могло меня не радовать. Слова были очень печальные, и для меня как для атеиста в них не было ни намека на надежду или утешение, но все же долг требовал, чтобы мы их пели, и пели гордо – в честь Самми. Когда все закончилось, я села, счастливая оттого, что мы с Рэймондом выразили уважение, которого Самми заслуживал. Достаточно много людей повернулись и посмотрели на нас, по всей видимости, по достоинству оценив наше исполнение.

Пастор стал говорить о жизни Самми; мне было интересно узнать, что тот родился и вырос на овечьей ферме, рядом с крохотной деревушкой на северо-востоке Шотландии. После школы поступил в торговый флот, но, наскучив морской жизнью, обосновался в Глазго – с десятью фунтами в кармане, в новом костюме и без всякого желания возвращаться на ферму. Он познакомился с Джин в одной лавочке, когда покупал нитку с иголкой. Священник, явно довольный собой, сказал, что после этого они скроили себе счастливую жизнь. Потом последовала коротенькая проповедь – обычное пустословие, – после чего он, будто кассир, привел в движение ленту, и Самми исчез.

Сияя, как пуговица, с приклеенной улыбкой на лице, будто нам предстояла самая замечательная часть этой скорбной церемонии, пастор объявил, что сейчас мы споем прощальный псалом.

Мы с Рэймондом прилагали героические усилия, но одновременно петь и плакать невозможно – в горле встает ком, будто сливовая косточка, через которую не может пробиться звук. Рэймонд высморкался и протянул мне пачку платочков, которую я с благодарностью приняла.

Священник сказал, что семья будет рада, если мы присоединимся к ним в отеле «Хоторн Хаус», где будут поданы легкие закуски. Собравшиеся стали расходиться, пожимая друг другу руки и невнятно бормоча бессмысленные соболезнования. Я сделала то же самое. У выхода стоял ящик с надписью «вместо цветов» для сбора пожертвований в пользу Британского фонда по борьбе с сердечно-сосудистыми заболеваниями, и я увидела, что Рэймонд бросил в него банкноту в двадцать фунтов. Я опустила три монетки по фунту. Если уж на то пошло, то и это было слишком щедро. Поиски медицинских препаратов и эффективного лечения сердечно-сосудистых заболеваний стоят сотни миллионов фунтов, и ни три, ни триста фунтов не способны качнуть чашу весов и помочь найти эффективное средство.

Выйдя из крематория, я присела на невысокий парапет и подставила лицо солнцу. Я чувствовала себя безумно уставшей. Через мгновение рядом сел Рэймонд и чиркнул зажигалкой, но у меня не было сил от него отодвинуться. Он выпустил длинную струю дыма.

– Все хорошо? – спросил он.

Я кивнула.

– А ты как?

Он пожал плечами.

– Я, если честно, не большой любитель похорон, – сказал он, глядя в сторону, – напоминает о папе. Понимаешь, с тех пор прошло уже много лет, но мне все равно тяжело.

Я кивнула. Вполне ожидаемо. Время лишь притупляет боль от потери, но не уничтожает ее.

– Рэймонд, мне совсем, совсем, совсем не хочется ехать в «Хоторн Хаус» и есть эти легкие закуски, – произнесла я, – не могу больше думать о смерти. Просто хочу вернуться домой, переодеться в нормальную одежду и посмотреть телевизор.

Он потушил сигарету и бросил ее в цветочную клумбу за нашей спиной.

– Никто туда не хочет, Элеанор, – мягко сказал он. – Но мы должны. Ради семьи.

У меня, вероятно, был печальный вид.

– Оставаться долго совсем не обязательно, – тихо и терпеливо продолжал он, – просто покажись там, выпей чаю, съешь пирожок с мясом… Ну, ты понимаешь.

– Хоть бы мясо было высокого качества, а тесто хрустящим, – сказала я мечтательно, но без особой надежды и накинула на плечо ремешок сумки.


От крематория до «Хоторн Хауса» можно было дойти пешком. Женщина за стойкой администратора улыбалась, и не заметить, что из всех передних зубов у нее остался только один, было невозможно; оставшиеся были точно такого же оттенка, что горчица «Кольман’з Инглиш». Я не склонна осуждать людей за их внешность, но неужели среди всего персонала не могли выбрать никого другого для рецепции? Женщина указала в сторону зала «Брамбл сьют» и опять сверкнула щербатой благожелательной улыбкой.

Мы явились одними из последних, потому что большинство приглашенных преодолели незначительное расстояние от крематория до отеля на машинах. Я предположила, что в крематории, столь оживленном месте, требовалось как можно скорее освободить парковочные места. Не уверена, что хочу, чтобы меня сожгли после смерти. Пусть лучше меня скормят животным в зоопарке. Это будет экологично, и в то же время послужит отличным угощением каким-нибудь крупным плотоядным. Интересно, можно ли попросить о таком в завещании? Я сделала мысленную заметку, что необходимо написать во Всемирный фонд дикой природы и прояснить этот вопрос.

Я подошла к Киту и выразила ему свои соболезнования, потом нашла Гэри, чтобы сделать то же самое. Оба выглядели совершенно подавленными, что было вполне объяснимо. Требуется много времени, чтобы смириться с потерей и научиться жить дальше, если, конечно, человек вообще способен с таким справиться. Спустя все эти годы я в этом отношении все еще была в процессе.

Внуки тихо сидели в углу, вероятно, напуганные мрачной атмосферой. Следующий человек, кому я хотела сказать слова сожаления, – Лаура, но ее нигде не было видно. Обычно ее легко найти. Сегодня, помимо огромных темных очков, она надела короткое черное платье с глубоким декольте и туфли на головокружительных каблуках, а ее волосы были уложены в замысловатую высокую прическу, чем-то напоминавшую искусную клетку для птиц и прибавлявшую сантиметров десять росту.

Не обнаружив ни Лауры, ни обещанных легких закусок, я отправилась на поиски уборной. Я готова была спорить на что угодно, что там рядом с раковинами обнаружится пыльная чаша с абрикосовым саше. И оказалась права.

На обратном пути я заметила высокий каблук, видневшийся из-за задернутой занавески. В нише у окна сидела Лаура на коленях у какого-то мужчины, который, как вскоре стало ясно, был Рэймондом, хотя они обнимались так крепко, что мне потребовалось некоторое время, чтобы увидеть его лицо и убедиться. Я заметила, что на нем черные кожаные ботинки. Ну что ж, значит, хотя бы одна пара нормальной обуви у него есть.

Я вернулась обратно в «Брамбл сьют», не побеспокоив их; они меня не заметили, будучи чрезвычайно заняты. Слишком хорошо знакомый мне сценарий: в одиночку наблюдать за происходящим со стороны. Все в порядке. Обычное дело. После пожара в каждой новой школе я очень старалась, но все же что-то во мне делало меня лишней. По всей видимости, ни в одном коллективе не существовало выемки в форме Элеанор, куда я могла бы поместиться.

Все дело в том, что у меня не получалось притворяться. После событий в том пылающем доме, учитывая, что там происходило, я не видела никакого смысла вести себя иначе как с абсолютной честностью. Мне в самом прямом смысле слова нечего было терять. Но по тщательном наблюдении я обнаружила, что успех в обществе нередко базируется на небольшом притворстве. Популярным людям порой приходится смеяться над вещами, которые не кажутся им смешными, делать вещи, которые им не особенно хочется делать, вместе с людьми, чье общество не доставляет им особенного удовольствия. Но я не такая. Много лет назад я решила: если передо мной стоит выбор между этим и одиночным плаванием, то я выбираю последнее. Так безопаснее. Говорят, горе – это цена, которую мы платим за любовь. Эта цена определенно слишком высока.

Столы уже накрыли, на них были не только пирожки, но и сэндвичи. Из прогоркло пахнущих сосудов официанты разливали неразличимые на вид чай и кофе в безликие белые чашки. Это мне совершенно не подходило. Пить горячую коричневую жидкость у меня не было настроения, о нет. У меня было настроение пить холодную, прозрачную водку.


В каждом отеле есть бар, не так ли? Я не завсегдатай гостиниц, но все же знаю, что бары и номера представляют, как говорят французы, их raison d’être, то есть смысл бытия. Я вновь обратилась к стоматологически неполноценной леди за стойкой администратора, и та показала мне на длинный коридор, в конце которого располагался бар с изобретательным названием «Салон Хоторн». Я помедлила в дверях, оглядываясь по сторонам. В баре было пусто, игровые автоматы мерцали, развлекая сами себя. Я ступила внутрь. Только я. Элеанор, одна.

Бармен за стойкой смотрел телевизор и рассеянно полировал стаканы.

– «Дома под молотком»[11], – сказал бармен, поворачиваясь ко мне.

К своему удивлению, я подумала, что он довольно привлекателен, и сразу же укорила себя за эту мысль. Мое предубеждение говорило: красивые, эффектные люди просто не могли работать в отеле «Хоторн Хаус» в пятницу днем. И действительно, женщина на ресепшене подтвердила мои ожидания, но, в самом деле, стыдно судить так предвзято – и откуда только у меня берутся все эти предрассудки? (Тоненький голос у меня в голове прошептал ответ: «Мамочка»).

Бармен улыбнулся, обнажая красивый ряд зубов и сверкая голубыми глазами.

– Куча старого дерьма, – произнес он голосом, способным отшкурить стены и ободрать с них штукатурку.

«Видишь, я же говорила!» – прошептала Мамочка.

– Да? – сказала я. – К сожалению, днем, когда идет эта передача, я не бываю дома.

– Если хотите, можете смотреть сейчас, – сказал бармен, пожимая плечами.

– А можно?

– А почему нет? – ответил он. – Чем еще здесь заниматься?

Он махнул рукой в сторону пустого помещения.

Я забралась на высокий табурет у барной стойки – мне всегда хотелось попробовать – и заказала водку с колой. Бармен молча приготовил коктейль, не спрашивая, добавил лимон и лед и подтолкнул мне.

– Похороны? – спросил он.

Я задалась вопросом, откуда он мог узнать, но тут же сообразила, что я одета во все черное, мои накрашенные глаза немного потекли, и вообще у человека не могло быть других причин оказаться в подобном заведении в такое время дня. Я кивнула. Поскольку никаких слов больше не требовалось, мы устроились поудобнее и стали наблюдать за тем, как Йэн и Дороти справятся с домом семидесятых годов, приобретенным ими на аукционе за девяносто пять тысяч фунтов. Они намеревались отремонтировать ванную, установить новую кухню и объединить в одно целое гостиную и столовую.

– В качестве финального штриха, – сказала ведущая, – входная дверь была покрашена в очаровательный зеленый цвет.

– «Зеленая дверь», – не раздумывая сказал бармен, и буквально через секунду – подумать только! – зазвучала песня с одноименным названием.

Мы засмеялись, и он, без лишних вопросов, подтолкнул мне еще одну порцию водки с колой.

Мы переключились на «Отвязных женщин», еще одно незнакомое мне телешоу. К тому времени я уже допивала четвертую порцию водки, похороны все еще стояли у меня перед глазами, но боли больше не причиняли – словно камешек в ботинке, который ощущается, но не колет, потому что ты сидишь на месте.

Я подумала, что надо бы съесть пирожок или хотя бы прихватить несколько с собой, но потом вспомнила, что пришла сюда с крохотной новой сумочкой, в которую влезет максимум два небольших пирожных. Я поцокала языком и покачала головой.

– Что-то не так? – спросил бармен.

Мы друг другу не представились – почему-то это казалось излишним. Я пододвинулась вперед на своем стуле и весьма шаблонным образом уставилась в свой стакан.

– Да нет, ерунда, – беззаботно ответила я, – просто мне кажется, что сейчас самое время немного поесть.

Бармен, за это время несколько подрастерявший свою привлекательность, взял мой стакан, вновь наполнил его водкой, плеснул колы и придвинул ко мне.

– Куда торопиться? – сказал он. – Почему бы вам не составить мне компанию и еще немного не посидеть здесь?

Я осмотрелась вокруг – в баре по-прежнему не было ни души.

– Может, после этой порции тебе захочется немного полежать? – спросил он, постучал по моему стакану и близко склонился ко мне.

На крыльях его носа я разглядела крупные поры. Некоторые из них были закупорены микроскопическими черными точками.

– Может быть, – ответила я. – После водки с колой мне действительно иногда хочется полежать.

Он хищно улыбнулся.

– Настраивает на нужный лад, да?

Я попыталась вопросительно вздернуть брови, но почему-то мне удалось поднять только одну. Я слишком много выпила, потому что мне было слишком больно и эту боль можно было только низвергнуть вниз, утопив в водке. Все просто.

– Что вы имеете в виду? – спросила я и услышала, что согласные у меня получаются какие-то нечеткие.

– Похороны, – сказал он и склонился ко мне настолько близко, что почти ткнулся в мое лицо носом, обдав меня запахом лука. – Переживать не из-за чего. Смерть… тебе не кажется, что она разжигает желание…

– Элеанор!

Я почувствовала, что мне на плечо легла рука, и чрезвычайно медленно повернулась на табурете.

– А, Рэймонд, привет! – сказала я. – Познакомься с… ой, я не знаю его имени. Простите, мистер, как вас зовут?

Бармен со скоростью света отлетел к противоположному концу стойки, уставился в экран телевизора и вновь принялся вытирать стаканы. Рэймонд окинул его взглядом, который в самом лучшем случае можно было назвать недоброжелательным, и положил на стойку двадцатифунтовую банкноту.

– Нет, Рэймонд, подожди, – сказала я, шаря в поисках своей новой сумочки, – у меня тут есть деньги…

– Идем, – сказал он, довольно бесцеремонно стаскивая меня с табурета, – потом разберемся.

Я засеменила за ним на своих каблуках рюмочкой.

– Рэймонд, – сказала я, дергая его за рукав. Он посмотрел на меня сверху вниз. – Я решила, что не буду делать татуировку.

Лицо его приняло озадаченное выражение, и я осознала, что забыла ему об этом рассказать, хотя обдумывала такую возможность с того самого разговора с барменом в «Каттингс». Рэймонд усадил меня на скамью в нише у окна – не ту, на которой сидел он сам, – и куда-то ушел. Я посмотрела по сторонам, гадая, который сейчас час и сожгли ли уже Самми или ждут конца дня, чтобы собрать все тела вместе и устроить пышный костер. Вернулся Рэймонд с чашкой чая в одной руке и тарелкой с закусками в другой.

– Вот, подкрепись, – сказал он, – и сиди здесь, пока я не вернусь.

Выяснилось, что я смертельно голодна. Мимо то и дело проходили скорбящие, но никто не заметил меня в моем укрытии. Мне это нравилось. Скамейка была удобной, помещение теплым, и я чувствовала себя как лесная соня в уютном гнезде. И будто всего через мгновение передо мной вновь появился Рэймонд, осторожно, но настойчиво тряся меня за плечо.

– Элеанор, просыпайся, – сказал он. – Половина пятого. Нам пора.

Мы сели в автобус, который довез нас до квартиры Рэймонда. Он жил в южной части города, не очень хорошо мне знакомой, потому как бывать там мне, как правило, было незачем. Его соседей по квартире не было дома, и я порадовалась этой новости, на нетвердых ногах заходя в прихожую и стараясь не смеяться громко. Рэймонд совершенно негалантно затащил меня в гостиную, в которой выделялся огромный телевизор. Перед ним были разбросаны какие-то штуковины, надо полагать, игровые консоли. Если не считать всего этого компьютерного хлама, в комнате царил поразительный порядок.

– Что-то не похоже, чтобы здесь жили мальчики, – удивленно заметила я.

Рэймонд засмеялся.

– Мы же не звери, Элеанор. Я отлично управляюсь с пылесосом, а у Дейзи вообще пунктик на чистоте.

Я кивнула, с облегчением думая, что никакие нежелательные элементы не пристанут к моим новым колготкам и платью.

– Чаю? – спросил он.

– Не найдется ли у тебя случайно водки или «Магнерса»? – спросила я.

Он поднял бровь.

– Я сейчас совершенно в порядке, после пирожков и краткого сна.

Я чувствовала себя легкой и чистой, в голове не было дурмана, просто все острые чувства были приятно притуплены.

Рэймонд засмеялся.

– Ну, я думаю, у меня определенно найдется стаканчик красного.

– Чего красного? – спросила я.

– Вина, Элеанор. По-моему, «Мерло» – или на что там в «Теско» сейчас скидка.

– Ах, в «Теско»… В таком случае… Я думаю, я присоединюсь. Но только по стаканчику, не больше.

Мне не хотелось, чтобы Рэймонд посчитал меня алкоголичкой.

Он вернулся с двумя бокалами и бутылкой с отвинчивающейся крышкой.

– Разве вино не закупоривают пробками? – спросила я.

Он пропустил мой вопрос мимо ушей.

– За Самми, – сказал он, и мы чокнулись бокалами – с таким видом, как это делают по телевизору.

У вина был вкус бархатистого тепла и немного – подгоревшего повидла.

– Только осторожно! – произнес Рэймонд и погрозил мне пальцем (я догадалась, что это в шутку). – Не хочу, чтобы ты у меня свалилась с дивана.

Я улыбнулась.

– Как ты провел день? – спросила я, сделав еще один восхитительный глоток.

Рэймонд прилично отхлебнул из своего бокала.

– Помимо того, что спас тебя из лап извращенца? – сказал он.

Я не имела ни малейшего понятия, что он имеет в виду.

– Ну… все было в порядке, – ответил он, когда стало ясно, что я не знаю, как ему ответить, – все прошло хорошо, насколько возможно. Похороны здорово отвлекают, ты все время суетишься, обо всем договариваешься, принимаешь идиотские решения о пирожках, бисквитах, псалмах…

– Псалмы были плохие! – воскликнула я.

– А в сам день похорон надо заказать катафалк, не забыть всех поблагодарить и все такое прочее… Кстати, семья просила поблагодарить тебя, что пришла, – сказал он, обрывая себя.

Я заметила, что он пьет намного быстрее – не успела я сделать еще и пары глотков, как он уже опять наполнил свой бокал.

– Но в последующие дни и недели… – сказал он, – вот тогда становится по-настоящему тяжело.

– С тобой тоже так было? – спросила я.

Он кивнул и включил камин – газовую горелку, призванную выглядеть как настоящее пламя, – и мы оба уставились на него. Должно быть, в нашем мозгу остались какие-то нейронные связи, помимо нашей воли заставляющие нас смотреть, как колышется и пляшет пламя, отгоняя злых духов и опасных животных… Ведь за этим нужен огонь? Впрочем, он может делать и многое другое.

– Хочешь посмотреть какой-нибудь фильм? Чтобы немного поднять настроение?

Я немного подумала и ответила:

– Фильм – это прекрасно.

Рэймонд вышел из комнаты и вскоре вернулся с новой бутылкой вина и большим пакетом чипсов. «На двоих», – было написано на нем. Я никогда не покупала таких упаковок, именно по этой причине. Рэймонд разорвал пакет надвое, положил обе половинки на стол перед диваном и вновь наполнил бокалы. Потом опять покинул комнату и вскоре вернулся с одеялом, надо полагать, с его кровати, и уютным флисовым пледом, красным, как свитер Самми. Плед Рэймонд протянул мне. Я сбросила свои каблуки рюмочкой и закуталась в мягкое покрывало, а Рэймонд тем временем возился чуть ли не с десятью пультами. Огромный телевизор ожил, и он стал листать каналы.

– Как насчет вот этого? – кивнул он на экран, накрываясь одеялом.

На экране высветилось название: «Сыновья пустыни». Я не имела ни малейшего представления, что это, но поняла, что я с радостью сидела бы здесь в тепле рядом с Рэймондом за просмотром хоть состязаний по гольфу, если бы не нашлось ничего другого.

– Годится, – сказала я.

Он уже собрался было запустить фильм, но я его остановила.

– Рэймонд, – спросила я, – разве ты не должен быть сейчас с Лаурой?

Он явно был обескуражен.

– Я видела вас сегодня… и на юбилее Кита тоже.

Лицо Рэймонда было непроницаемо.

– Сейчас она со своей семьей, так будет правильно, – сказал он, пожимая плечами.

Я почувствовала, что он не хочет больше говорить на эту тему, поэтому просто кивнула в ответ.

– Ну что, готова? – спросил он.

Фильм оказался черно-белым, речь в нем шла об умном толстом мужчине и глупом худом мужчине, которые поступили в Иностранный легион. Оба с очевидностью были неспособны к службе. В какой-то момент Рэймонд так захохотал, что расплескал на одеяло вино. Вскоре после этого я подавилась чипсами, и ему пришлось нажать на паузу, чтобы постучать мне по спине и дать прокашляться. Мне было очень жаль, что фильм так быстро закончился и что мы съели все чипсы и почти прикончили вторую бутылку вина, хотя Рэймонд для этого постарался больше меня – судя по всему, я не могу пить вино с той же скоростью, что водку или «Магнерс».

Он нетвердой походкой направился на кухню и вернулся с пакетом арахиса.

– Блин, еще миска, – сказал он.

Опять ушел, вернулся с мисочкой и попытался высыпать в нее орешки. Но рука его дрогнула, и они покатились в разные стороны по всему журнальному столику. Я засмеялась – сцена получилась в духе комиков Стэна и Олли, – и Рэймонд стал смеяться вместе со мной. Он выключил телевизор и включил музыку с помощью еще одного таинственного пульта. Музыка была мне незнакома, но она была приятной, нежной и непритязательной. Рэймонд закинул в рот горсть арахиса и захрустел.

– Элеанор, – сказал он, роняя изо рта крошки, – можно тебя кое о чем спросить?

– Спросить точно можно, – ответила я, надеясь, что сначала он прожует и проглотит.

Он внимательно посмотрел на меня.

– Что случилось с твоим лицом? Тебе не… – он быстро наклонился и коснулся моей руки, лежащей поверх пледа. – Тебе не обязательно отвечать, если не хочешь. Я просто сую свой нос куда не надо, как последний мудак.

Я улыбнулась и отпила большой глоток вина.

– Я не против рассказать тебе, Рэймонд, – ответила я, к своему удивлению обнаружив, что это действительно правда: теперь, когда он меня спросил, мне в самом деле захотелось ему все рассказать.

Он спрашивал не из извращенного любопытства и не от скуки, а с искренним интересом, я это точно видела. Обычно такое заметно сразу.

– Пожар, – ответила я, – когда мне было десять. Пожар в доме.

– Господи! – воскликнул он. – Это, наверное, было ужасно.

Повисла долгая пауза, и я почти видела, как в воздухе появляются новые вопросы, как будто из головы Рэймонда вылетали буквы и складывались в слова.

– Короткое замыкание? Фритюрница?

– Нет, он возник вследствие преднамеренных действий, – ответила я, не желая вдаваться в дальнейшие объяснения.

– Ни хрена себе! – воскликнул он. – Поджог?

Я хлебнула еще немного бархатистого вина и ничего не сказала.

– И что было потом? – спросил он.

– Ну, – ответила я, – я уже упоминала, что никогда не видела своего отца. После пожара надо мной оформили опекунство. Приемные семьи, детские дома, потом опять приемные семьи – я переезжала примерно каждые полтора года. Потом мне исполнилось семнадцать, я поступила в университет, и муниципальный совет выделил мне квартиру. В которой я живу по сей день.

На его лице отражалась такая печаль, что мне тоже стало грустно.

– Рэймонд, – сказала я, – в этой истории нет ровным счетом ничего необычного. Множеству людей приходится расти в куда более трудных обстоятельствах. Это просто факт моей биографии.

– Все равно это неправильно, – возразил он.

– У меня всегда была крыша над головой, еда, одежда и обувь. Я всегда была на попечении взрослых. В мире миллионы детей, которые, увы, не могут всем этим похвастаться. Если вдуматься, мне еще очень повезло.

У Рэймонда был такой вид, будто он вот-вот заплачет, – должно быть, из-за вина. Говорят, оно делает людей сентиментальными. Я чувствовала, что между нами призраком повис невысказанный вопрос. «Не спрашивай, не спрашивай», – мысленно заклинала я Рэймонда, скрестив под пледом пальцы.

– А твоя мама, Элеанор? Что случилось с ней?

Я залпом выпила остатки вина.

– Рэймонд, если ты не против, мне не хотелось бы говорить о мамочке.

Он выглядел удивленным и – знакомая реакция – немного разочарованным. К его чести, настаивать на развитии темы он не стал.

– Как скажешь, Элеанор. Ты ведь знаешь, что ты в любой момент можешь поговорить со мной, если захочешь?

Я кивнула. К моему удивлению, я действительно это знала.

– Честное слово, Элеанор, – добавил он, посерьезнев от вина, – мы теперь друзья, правда ведь?

– Правда, – ответила я, сияя.

Мой первый друг! Конечно, это был плохо одетый компьютерный мастер с набором вредных привычек, но все же! Да, прошло немало времени, прежде чем у меня появился друг; я прекрасно осознавала, что у моих ровесников, как правило, есть один или два друга. Я их никогда не избегала, но и не пыталась отыскать: мне всегда было так трудно найти людей, мыслящих так же, как я. После пожара мне так и не удалось встретить человека, который мог бы вписаться в образовавшиеся внутри меня пустоты. Мне не на что жаловаться; в конце концов, это была только моя вина. Да и потом, в детстве я так часто переезжала с места на место, что просто не имела возможности поддерживать контакт с людьми, даже если бы захотела. Все эти приемные семьи, все эти новые школы. В университете я влюбилась в классическую филологию и с радостью посвятила себя учебе. Казалось, несколько пропущенных студенческих вечеринок – честная плата за высшие баллы и щедрую похвалу преподавателей. И, разумеется, несколько лет со мной был Деклан. Ему не нравилось, когда я без него пыталась общаться с окружающими. В его присутствии, впрочем, тоже.

Получив диплом, я сразу же устроилась в компанию Боба, и бог свидетель – там точно не было моих единомышленников. Стоит привыкнуть к одиночеству, как оно становится нормой. Для меня точно стало.

Но почему сейчас Рэймонд захотел стать моим другом? Возможно, ему тоже одиноко. Возможно, он меня пожалел. Возможно (не очень вероятно, но все же допустимо), он счел меня способной вызывать симпатию. Кто знает? Я повернулась, чтобы обратиться с этим вопросом к нему, чтобы сообщить, как я рада, что у меня наконец появился друг, но увидела, что он сидит, уронив голову на грудь и слегка приоткрыв рот. Однако очень быстро он вновь ожил.

– Я не спал, – заверил он, – просто… закрыл на секунду глаза. Сегодня был адский день.

– Это точно, – сказала я, и я действительно так думала.

Надев свои туфли с каблуком рюмочкой, я спросила, не вызовет ли он мне такси. К моему ужасу, было уже девять часов. Я встревоженно выглянула на улицу в щель между шторами. Там было темно. Хотя в такси мне ничего не будет угрожать. Ведь все водители проходят полицейскую проверку, разве нет?

Рэймонд проводил меня вниз и открыл передо мной дверцу машины.

– Счастливого пути, Элеанор, – сказал он, – хороших тебе выходных. Ну что, до понедельника?

– До понедельника, Рэймонд, – ответила я, а когда такси тронулось с места, махала ему до тех пор, пока он не скрылся из виду.

24

@ johnnieLrocks

Скоро будет прощальный концерт в составе «Первых Пилигримов»! «Кончится мир не всхлипом, а взрывом»! Подробности позже.

#непропусти #концертвека #сброситьбалласт

На этот раз все пройдет идеально. Я увидела его твит, а потом, буквально пару часов спустя, мой взор приковала небольшая афиша, выставленная в витрине музыкального магазина неподалеку от офиса. Увидев его красивое лицо, я застыла как вкопанная. Через две недели. Вечером во вторник. Замечательно. Десница судьбы в который раз движет нами, будто шахматными фигурами. Король предстал передо мной.

Памятуя о промахе в «Каттингс», я запомнила название ночного клуба и, вернувшись домой, тут же заказала через их сайт два билета – второй на случай потери первого. Вероятно, Рэймонд может пойти со мной. Хотя если подумать, то вряд ли. Его присутствие будет меня сковывать. Как оказалось, в покупке двух билетов необходимости не было, но только заплатив за них, я заметила, что забрать их нужно будет лично перед концертом. Неважно.

После ужина и «Арчеров» я взяла ручку, блокнот, села и стала составлять список необходимых подготовительных задач. После билетов самым важным была расследовательная экспедиция в заведение, чтобы убедиться, что в день концерта все пройдет гладко, и избежать каких-либо неприятных сюрпризов. И вот здесь как раз может пригодиться Рэймонд. Мы сходим на другой концерт, завтра или послезавтра, что позволит исследовать обстановку, в которой состоится моя встреча с судьбой.

Убедившись, что билеты на завтрашний концерт еще были доступны, я отправила электронное письмо:

Дорогой Рэймонд, не хотел бы ты завтра вечером отправиться со мной в клуб «Грязный Дэн»? Э.

Он ответил сразу:

На что?

Господи, да какая разница? Если ему представляется это настолько важным, мог бы погуглить. Я ответила:

На «Агентов безумия».

Прошло несколько минут.

Хренасе Элеанор не думал что тебя такое интересует. Если по чесноку, это не оч мое, но схожу с тобой – сто лет уже не был на концерте. Билеты есть?

Почему, ну почему он не может писать грамотно?

Да. Встретимся на месте в 7 вечера. Э.

Через пять минут я получила следующее:

супер до встрч

К концу этой переписки я почти притерпелась к его безграмотной манере письма. Человеческая способность при необходимости адаптироваться к чему угодно – это одновременно и хорошо, и плохо.

Следующим вечером Рэймонд, как и следовало ожидать, опоздал. Выглядел он совершенно нелепо – черная толстовка с капюшоном, а поверх нее джинсовая куртка. На толстовке красовался череп.

– Я подумал, прикид должен соответствовать, – жизнерадостно сообщил он, подойдя ко мне.

Мне было совершенно непонятно, о чем он говорит. Мы вошли внутрь, и я забрала купленные через Интернет билеты. Бар утопал в сумраке и, в полном соответствии с названием клуба, был чрезвычайно грязным. Вокруг в стигийской тьме сидели неотесанные, неопрятные люди обоих полов, стереосистема исторгала нецелесообразно громкую и невыразимо кошмарную музыку.

Мы спустились в зал. Он уже был почти полон. Чуть раньше, дожидаясь Рэймонда у входа в клуб, я увидела, что в помещение входит процессия молодых людей в нелепых нарядах – как теперь выяснилось, они направлялись сюда. Нас окружала чернота: черная одежда и черные прически – торчащие, выбритые, зализанные. Черный макияж на мужчинах и женщинах, нанесенный способом, который Бобби Браун наверняка бы не одобрила. Повсюду виднелись шипы – в волосах, украшениях и даже на рюкзаках. Обуви на нормальной подошве практически не наблюдалось – здесь все ковыляли на высоченной платформе. Прямо Хэллоуин какой-то, подумала я. Из бара вернулся Рэймонд, с пивом в пластиковом стакане в одной руке и каким-то более светлым непрошенным напитком для меня в другой.

– Сидр? – воскликнула я, стараясь перекричать грохот. – Но Рэймонд, я не пью сидр!

– Да? А что такое, по-твоему, «Магнерс», тупица? – сказал он и легонько ткнул меня в бок.

Я неохотно пригубила напиток – не так вкусно, как «Магнерс», но сойдет. В таком шуме беседовать было невозможно, поэтому я обвела взглядом зал. Сцена была небольшой и невысокой – около метра от пола. Когда я приду сюда в следующий раз, Джонни Ломонд, подойдя к ее краю, сможет без труда меня увидеть, даже если я буду вынуждена стоять в центре толпы. Полагаю, иногда Купидон нуждается в небольшом пинке.

Публика принялась издавать какой-то звериный вой и двинулась вперед. Мы остались на месте. Музыканты уже вышли на сцену и принялись играть. Не в состоянии поверить своим ушам, я плотно зажала их ладонями. Без преувеличения, эти звуки нельзя было назвать иначе как адской грохочущей какофонией. Что не так со всеми этими людьми? «Певец» чередовал рычание и крики.

Я была не в силах вынести ни секунды больше, устремилась вверх по лестнице и вырвалась на улицу, тяжело дыша и, будто собака, тряся головой в попытке стряхнуть с ушей гул. Через мгновение появился Рэймонд.

– Что с тобой, Элеанор? – с озабоченным видом спросил он. – Что-то не так?

Я стерла со щек слезы.

– Это не музыка, это… даже не знаю что. Это ужас, Рэймонд! Просто ужас!

Он так расхохотался своим характерным утробным смехом (для которого он располагал всем необходимым), что в итоге согнулся пополам, хватая ртом воздух.

– Ох, Элеанор, – сказал он, пытаясь отдышаться, – я знал, что ты не фанатка грайндкора! О чем ты, черт побери, думала?

Он вновь захихикал.

– Мне просто захотелось побывать в этом клубе и послушать выступление группы, – ответила я. – Откуда мне было знать о существовании таких звуков? Человеку не под силу такое вообразить.

Рэймонд уже полностью пришел в себя.

– Как говорят, в жизни надо попробовать все – кроме инцеста и танца моррис. Может, добавим к списку дэт-метал?

Я покачала головой.

– Я не имею не малейшего понятия, о чем ты говоришь, – все эти слова для меня лишены смысла.

Я сделала несколько глубоких вдохов и почти успокоилась.

– Рэймонд, давай посетим какое-нибудь питейное заведение – непременно тихое, – и, пожалуйста, позволь мне купить тебе пива в виде компенсации за испорченный вечер.

– Почему же испорченный, Элеанор? – сказал он, качая головой. – Видела бы ты свое лицо! Давно у меня не было такого прекрасного вечера.

Он вновь засмеялся, и я, к своему удивлению, к нему присоединилась. Действительно, смешно, что я так глубоко заблуждалась по поводу жанра исполняемой музыки. Я осознала, что мне необходимо многое узнать о музыке, чтобы надлежащим образом коммуницировать с музыкантом.

– Ты что-нибудь слышал о Джонни Ломонде и группе «Первые Пилигримы»? – спросила я.

Он покачал головой.

– Нет. А что?

Я достала смартфон и зашла на веб-страницу певца. Рэймонд немного прокрутил ее вниз, почитал, воткнул в телефон свои наушники и послушал пару минут.

– Какой-то отстой, – пренебрежительно сказал он, возвращая телефон.

И это говорит человек в толстовке с черепом?

– Правда? – спросила я.

– У него трафаретная борода, дорогая гитара, на которой он не умеет играть, и искусственный американский акцент. Пытается сделать вид, что он с юга… ну да, из Южного Ланаркшира[12], – сказал Рэймонд, с ухмылкой выпуская струю дыма уголком рта.

Не располагая достаточной информацией, чтобы соглашаться или возражать, я промолчала. В любом случае, мне было необходимо узнать хотя бы самые значимые факты о популярной музыке, и, если не считать только что высказанного ошибочного мнения, я подозревала, что источника лучше, чем Рэймонд, мне не найти.

– Значит, ты много знаешь о музыке? – спросила я, когда мы направились в паб, где, по уверениям Рэймонда, было тихо («настоящий старперский паб», что бы это ни значило).

– Думаю, да, – ответил он.

– Чудесно, – сказала я, – пожалуйста, расскажи мне все.

25

Наступил день концерта. Все было готово. Я выглядела соответствующе. Я чувствовала себя соответствующе. Будь у меня такая возможность, я бы подстегнула время, чтобы как можно быстрее наступил вечер. Наконец-то я нашла способ двигаться вперед. Заменить потерю приобретением.

Музыкант. Какое счастье – он появился как раз вовремя. Сама судьба предназначила, чтобы разрозненные фрагменты Элеанор сегодня начали соединяться в одно целое.

Каким же острым и мучительным казалось это ожидание – внутри полыхала и вихрилась боль. Я не знала, как ее утолить, и лишь интуитивно чувствовала, что водка здесь не поможет. Мне просто придется терпеть ее до момента нашей встречи. Она определяла саму природу этого благословенного, ни на что не похожего томления. Надо лишь еще немного подождать, всего несколько часов. Сегодня я встречусь с мужчиной, любовь которого изменит всю мою жизнь.

Я была готова восстать из пепла и переродиться.

Плохие времена

26

Я лежу на полу совершенно нагая и смотрю на обратную сторону столешницы. Светлое дерево не покрыто лаком, на нем можно увидеть потускневший от времени штамп «Сделано на Тайване». На столе расставлено несколько важных предметов – я их не вижу, но чувствую над собой. Этот уродливый стол с синей меламиновой крышкой, шаткими ножками, ободравшимся во многих местах от десятилетий небрежного использования лаком. Сколько кухонь он повидал, прежде чем попал ко мне?

Я представляю иерархию счастья. Его купили в 1970-х годах, за ним сидели двое влюбленных, ужинали приготовленными по кулинарной книге блюдами, ели и пили из подаренного им на свадьбу китайского сервиза, как и подобает взрослым людям. Через пару лет они переезжают в пригород, а этот стол, ставший слишком маленьким для их разросшейся семьи, переходит к кузену, недавно получившему диплом и обставлявшему свою первую квартиру. Спустя несколько лет он начинает жить со своей девушкой, а жилье сдает. В течение десяти лет за этим столом завтракает и ужинает вереница арендаторов – в основном молодые люди, то печальные, то радостные, иногда в одиночестве, иногда с друзьями или любимыми. Ставят на него фаст-фуд, чтобы наесться, пять изысканных блюд, чтобы обольстить, углеводы перед пробежкой и шоколадный пудинг, чтобы излечить разбитое сердце. Наконец кузен продает квартиру, и служащие компании по уборке помещений уносят стол. Он долго томится на складе, в его закругленных углах, давно вышедших из моды, вьют паутину пауки, а в шершавых пазах откладывают яйца мухи. Потом стол отдают другой благотворительной организации. Те передают его мне – никем не любимый, никому не нужный, безнадежно поломанный. Стол тоже.

Все нужное расставлено. Болеутоляющее (двенадцать блистеров по двадцать четыре таблетки в каждом, выписанные мне когда-то и бережно хранимые); хлебный нож (почти новый, ощетинившийся акульими зубами); очиститель водосточных труб («пробьется через любую преграду, в том числе через волосы и застывший жир» – а также через человеческие мягкие ткани и внутренние органы). За этим столом я ни разу не сидела с другим человеком за бутылкой вина. На этой кухне я никогда не готовила ни для кого, кроме себя. Лежа на полу, будто труп, я чувствую острые крошки под руками, ягодицами, бедрами, пятками. Холодно. Как бы мне хотелось на самом деле стать трупом. Ну ничего, теперь уже недолго.

Все пустые бутылки из-под водки находятся в моем поле зрения – каждая из них упала на пол там, где ее прикончили. По идее, мне должно быть стыдно за то, что мою квартиру найдут в таком состоянии, но я не чувствую ничего. Насколько я понимаю, мое тело унесут, а здесь все обработают промышленными обеззараживающими и моющими средствами. Квартиру муниципалитет отдаст кому-то другому. Надеюсь, новые жильцы будут здесь счастливы и после них на стенах, на полу и в оконных щелях останутся следы любви. Я не оставляю ничего. Меня здесь никогда не было.

Не знаю, давно ли я так лежу. Не могу вспомнить, как оказалась на кухонном полу и почему на мне нет одежды. Я тянусь к стоящей рядом бутылке, волнуясь, что там ничего не осталось, но тут же испытываю облегчение, ощутив в руке тяжесть. Но эта – последняя. Когда я ее допью, у меня будет два варианта: либо подняться с этого пола, одеться, пойти на улицу и купить еще, либо себя убить. Хотя вообще-то я в любом случае себя убью. Вопрос только в том, сколько водки перед этим выпью. Я делаю еще один приличный глоток и жду, когда отпустит боль.


Когда я снова просыпаюсь, то обнаруживаю, что лежу на том же месте. Десять минут прошло или десять часов – я не имею понятия. Я скрючиваюсь в позе эмбриона. Если я не могу быть трупом, то я хотела бы быть ребенком, свернувшимся в матке другой женщины, непорочным и долгожданным. Я слегка шевелюсь, поворачиваю лицо и извергаю на пол содержимое желудка. Я вижу, что рвота прозрачная и с желто-зелеными прожилками, – алкоголь и желчь. Я не ела довольно долго.

Внутри меня столько жидкостей и субстанций… Лежа на полу, я пытаюсь их перечислить. Ушная сера. Желтый гной, разлагающийся внутри прыщей. Кровь, слизь, моча, экскременты, пищевая кашица в кишечнике, желчь, слюна, слезы. Я – витрина мясника, где лежат органы: большие и маленькие, розовые, серые, красные. Все это свалено в одну кучу с костями, обтянуто кожей и покрыто сверху тоненькими волосками. Оболочка из кожи во многих местах попортилась, на ней виднеются родимые пятна, веснушки и крохотные лопнувшие вены. Ну и, конечно же, шрамы. Я думаю, как патологоанатом будет осматривать это тело, отмечая каждую деталь, взвешивая каждый орган. Контроль качества мяса. Не годится.

Не могу понять, как я раньше могла считать, что кто-то может любить этот ходячий мешок с кровью и костями. Это непостижимо. Я думаю о том вечере – когда это было, три дня назад? четыре? – и вновь тянусь к бутылке водки. Пока я вспоминаю, меня снова рвет.


Тот день с самого начала не предвещал ничего хорошего. Утром умерла Полли. Я прекрасно сознаю, как смешно это звучит. Но это растение было единственным, что связывало меня с детством, последней константой между жизнью до и после пожара, единственным, чему, помимо меня, удалось спастись. Я думала, она несокрушима, полагала, что она будет жить и жить, сбрасывая листья и отращивая на их месте новые. В последние несколько недель я пренебрегала своими обязанностями, слишком поглощенная больницами, похоронами и «Фейсбуком», чтобы регулярно ее поливать. Еще одно живое существо, которое мне не удалось сохранить. Я просто не приспособлена ни за кем и ни за чем ухаживать. Слишком ошеломленная, чтобы плакать, я выбросила цветок в мусорную корзину вместе с горшком и землей, и вдруг увидела, что все эти долгие годы он цеплялся за жизнь тончайшим, хлипким корешком.

Какая же хрупкая вещь жизнь. Мне, конечно, это и так было известно. Лучше, чем кому бы то ни было. Я понимаю, как смешно это звучит, как жалко, но порой, в самые черные дни, осознание того, что растение умрет, если я его не полью, становилось единственной силой, способной поднять меня с постели.

Тем не менее, после работы я вернулась домой, вынесла мусор, оделась и заставила себя пойти на концерт. Одна. На нашей с музыкантом встрече должны были присутствовать только я и он, чтобы ничто нам не мешало и ничто не отвлекало. Мне было необходимо хоть что-нибудь сделать. Я не могла и дальше идти по жизни, над ней, под ней, мимо нее. Я не могла больше следовать за миром, словно призрак. И в тот вечер многое действительно произошло.

Для начала я поняла, что музыкант просто не знает, что я рядом. С чего я только взяла, что он будет знать? Глупость? Самообман? Слабая связь с реальностью? Выбирайте сами.

Стыд. Я стояла впереди, в этой нелепой новой одежде, на каблуках, с клоунским макияжем. Когда музыкант вышел на сцену, мне с моего места было хорошо видно двойные узелки на его ботинках и спадавшую на глаза прядь волос. Руки на гитаре, ухоженные, наманикюренные ногти. Его освещал яркий свет прожекторов, я скрывалась во тьме. Но, так или иначе, он меня все равно увидит. Раз это предназначено судьбой – а именно так и было, – значит, он увидит меня так же, как увидела его я несколько недель назад. Я стояла неподвижно и не сводила с него глаз. Музыканты стали играть, он открыл рот и запел. Я видела его зубы, розовую нежность его нёба. Песня закончилась, началась другая. Он разговаривал с толпой, но не разговаривал со мной. Я стояла и ждала, когда закончится следующая песня. Потом еще одна. Но он по-прежнему меня не видел. И постепенно, стоя под лучами света, чувствуя, как музыка отскакивает от моего тела и не попадает внутрь, видя, что толпа не может проникнуть сквозь панцирь одиночества, который облекал меня, который всегда облекает меня, я начинала осознавать правду. Я моргнула, потом еще и еще, будто пытаясь избавиться от стлавшегося перед глазами тумана, и все стало ясно.

Я, тридцатилетняя женщина, как девчонка увлеклась совершенно незнакомым мужчиной, которого мне так и не предстоит узнать. Я убедила себя, что он именно тот, кто поможет мне стать нормальной, исправит все плохое в моей жизни. Тот, кто поможет мне разобраться с мамочкой, заглушит ее голос, когда она будет шептать мне на ухо, что я плохая, что я неправильная, что я недостаточно стараюсь. Почему я так решила?

Такая, как я, его никогда не привлечет. Он объективно был очень красивым мужчиной, а следовательно, мог выбирать из огромного количества потенциальных партнерш. Он выберет такую же красивую женщину на несколько лет моложе. Конечно, он так и сделает. Вечером вторника я стояла в подвале, одна, окруженная незнакомцами, и слушала музыку, которая мне не нравилась, – потому что запала на мужчину, который не знал и никогда не узнает о моем существовании. Тут я заметила, что музыка стихла.

Он стоял на сцене, нажимал ногой на педаль, от которой тянулся провод к гитаре, и, настраивая ее, говорил что-то банальное о гастролях. Кто был этот незнакомец и почему именно его из всех мужчин в городе, в стране, в мире я назначила на роль своего спасителя? Мне вспомнилась история, вычитанная накануне в газете: молодые фанаты выстроились у его дома в скорбный караул, потому что музыкант постригся. Тогда я посмеялась, но разве сама я не была на них похожа, не вела себя как влюбленная девочка-подросток, которая пишет своему кумиру письма розовыми чернилами и вырезает его имя на своем рюкзаке?

Я совершенно не знала мужчину, стоявшего передо мной на сцене, не знала ничего о нем. Все это была просто фантазия. Что может быть более жалким? Я просто рассказала себе на ночь грустную сказку, решив, что я все исправлю, избавлюсь от прошлого, мы вдвоем заживем счастливо и мамочка перестанет сердиться. Я была Элеанор, маленькая унылая Элеанор Олифант с ее убогой работой, водкой и ужинами на одну персону. И такой я буду всегда. Никто и ничто – и уж точно не этот музыкант, который теперь поправлял волосы, глядя на себя в телефон, пока гитарист играл соло, – не сможет этого изменить. Надежды не было, ничего исправить было нельзя. Меня исправить было нельзя. От прошлого не избавиться, его не переделать. После стольких недель морока, я, задыхаясь, признала эту грубую, неприкрытую истину. Я ощутила, как внутри меня смешивается отчаяние и тошнота, и потом меня быстро накрыла черная, черная волна тоски.


Я опять уснула. Когда я проснулась, в голове наконец не осталось ни одной мысли, кроме связанных с физическими ощущениями: «Мне холодно, я вся дрожу». Время сделать выбор. Я решила купить еще водки.

Поднявшись на ноги, медленная, как эволюция, я увидела лужу на полу и мысленно себе кивнула – это был хороший знак. Возможно, у меня получится умереть, не прибегая к средствам, выложенным на столе. Я сняла с крючка кухонное полотенце с надписью «Подарок в память о Вале Адриана[13]», изображением центуриона и аббревиатурой SPQR[14]. Мое любимое. Я вытерла им лицо и бросила на пол.

Потом, не утруждая себя нижним бельем, просто натянула первые попавшиеся вещи, обнаруженные в спальне, – тот самый наряд, в котором я была вечером во вторник. Вставила босые ноги в туфли на липучке и накинула на плечи свою старую телогрейку, висевшую в шкафу в прихожей. Я поняла, что не знаю, куда подевалось мое новое пальто. Но вот сумочку надо было отыскать. Я вспомнила, что в тот вечер брала ее с собой. В ней помещались только ключи и кошелек. Связка лежала на полочке у входа, куда я всегда их клала. Сумочка, в конечном итоге, тоже обнаружилась в прихожей – забилась в угол рядом с моей хозяйственной сумкой. Наличных в кошельке не было. Я не смогла восстановить, как я добралась домой и где купила всю эту водку. Видимо, по пути из центра города. К счастью, обе банковские карты находились в кошельке. Как и билет на концерт. Я бросила его на пол.

После чего спустилась и направилась в магазин на углу. На улице было светло и холодно, небо затянули мертвенно-бледные тучи. Когда я переступила порог, тренькнул электрический звонок и стоявший за прилавком мистер Дьюан поднял глаза. Я увидела, что они широко распахнулись, а его челюсть немного отвисла.

– Мисс Олифант? – тихо и настороженно произнес он.

– Три литра водки «Глен’з», пожалуйста, – сказала я.

Голос мой прозвучал странно – хрипло и скрипуче. Надо полагать, оттого, что я им некоторое время не пользовалась, да к тому же меня несколько раз тошнило. Продавец поставил передо мной одну бутылку и нерешительно замер.

– Три, мисс Олифант? – спросил он.

Я кивнула. Он медленно поставил на прилавок еще две. Все они теперь выстроились в один ряд, как кегли, которые мне предстояло сбить.

– Что-то еще? – спросил мистер Дьюан.

Я обдумала, не взять ли буханку хлеба или банку макарон, однако я была совсем не голодна. Поэтому лишь покачала головой и протянула банковскую карту. Рука моя тряслась, я пыталась унять дрожь, но безуспешно. Я ввела цифры и бесконечно долго ждала, пока кассовый аппарат пробивал чек.

На прилавке лежала кипа вечерних газет. Взглянув на них, я поняла, что сегодня пятница. У мистера Дьюана на стене висело зеркало, позволявшее видеть каждый уголок магазина. В нем я мимоходом увидела свое бледно-серое, будто личинка какого-то насекомого, лицо. Кончики волос торчали в стороны. Глаза превратились в две темные дыры, мертвые и пустые. Я отметила все это с полным безразличием. Ничего, абсолютно ничего не могло быть менее важным, чем моя внешность. Мистер Дьюан протянул мне бутылки в пластиковом пакете. От него исходил зловонный запах полимеров, от которого мой желудок взбунтовался еще больше.

– Берегите себя, мисс Олифант, – без улыбки сказал мистер Дьюан, склонив набок голову.

– До свидания, мистер Дьюан, – ответила я.

Хотя до дома было не больше десяти минут, мне, чтобы преодолеть это расстояние, потребовалось полчаса: бутылки в пакете, тяжесть в ногах.

На улице я не увидела ни единого живого существа, даже кошки или сороки. Матовый свет окрашивал мир в черно-серые тона, и этот унылый монохром тяжестью ложился на плечи. Я ногой захлопнула за собой дверь и сбросила одежду, оставив ее в прихожей на полу. Я заметила, что одежда очень плохо пахнет – потом, рвотными массами и чем-то гниловато-сладким, видимо, продуктами распада этилового спирта. Я отнесла пакет в спальню и надела свою лимонную ночную рубашку. Заползла под одеяло и не глядя протянула руку к бутылке.

Я пила ее с сосредоточенной, целенаправленной решимостью убийцы, но мысли отказывались в нее погружаться – подобно страшным, раздутым утопленникам, они продолжали плавать на поверхности в своем бледном, опухшем уродстве. Конечно, там был ужас от того, что я настолько ослепила себя иллюзиями: мы, с ним… о чем я думала? Но еще хуже – куда хуже! – был стыд. Я свернулась калачиком, стараясь занимать на кровати как можно меньше места. Омерзительно. Я выставила себя идиоткой. Я была позорищем, как мамочка всегда и говорила. Подушка поглотила какой-то звук – звериный стон. Я не могла открыть глаза. Я не желала видеть ни одного квадратного сантиметра своей кожи.

Мне казалось, что я так легко решу проблему себя, будто то, что случилось много лет назад, действительно можно исправить. Я знала, что людям не положено существовать так, как это делала я: работа, водка и сон, непрестанный статичный цикл, в котором вращалась я и который вращался во мне, в тишине и одиночестве. Без цели. В какой-то момент я осознала, что это неправильно. Я подняла голову ровно настолько, чтобы это увидеть, и в отчаянии ухватилась за случайную соломинку, позволила себе размечтаться и вообразить какое-то… будущее.

Я сжалась. Нет, не так. Сжаться означает смутиться, испытать мимолетный стыд. Это моя душа съеживалась в белесый комок, превращалась в экзистенциальную пустоту, где раньше была моя личность. Почему я позволила себе думать, что смогу жить нормальной, счастливой жизнью, как другие люди? С чего взяла, что музыкант станет ее частью, поможет ее реализовать? Меня полоснул ответ: мамочка. Я хотела, чтобы мамочка меня любила. Я так долго была одна. Мне нужно, чтобы рядом был кто-то, кто поможет справиться с мамочкой. Почему никто, абсолютно никто не помогал мне справиться с мамочкой?

Я снова и снова прокручивала в голове ту сцену, вспоминая о втором своем озарении в вечер концерта. Это случилось позже, когда я уже стояла намного дальше, смешавшись с толпой. Перед этим я взяла себе еще выпить, и пока я была у бара, проход к сцене закрылся. Я опрокинула рюмку водки – шестую? седьмую? Не помню. Он не мог видеть меня, пока я стояла там, я это понимала. Группа объявила паузу – у кого-то лопнула струна, и ее нужно было поменять.

Музыкант склонился к микрофону и выгнул бровь. Я увидела его ленивую, обворожительную улыбку. Невидящими глазами он вперился в темноту.

– И что нам теперь делать? Ведь Дэйви, чтобы заменить струну, нужно хрен знает сколько времени, – он повернулся к угрюмому парню, который, не поднимая от гитары глаз, показал ему средний палец. – Ну ничего, девушки, мне есть чем вас развлечь!

С этими словами он повернулся спиной, расстегнул пояс, опустил джинсы и завилял перед нами своими бледными ягодицами.

Несколько человек в толпе засмеялись. Некоторые принялись выкрикивать ругательства. Певец ответил им непристойным жестом. Я с бескомпромиссной ясностью поняла, что мужчина, стоявший передо мной на сцене, полный мудак. Послышались такты новой песни, все стали прыгать вверх-вниз, а я отправилась в бар и заказала двойную водку.


Позже. Я снова проснулась. Глаза не открывала. Вот что интересно. В чем вообще смысл моего существования? Я ничего, абсолютно ничего не привнесла в этот мир и ничего у него не взяла. И когда я исчезну, никто не заметит существенной разницы.

Уход из этого мира других людей, по крайней мере, ощущает горстка близких. У меня же таковых не было.

Я не освещаю комнату, когда захожу в нее. Никто не стремится меня увидеть или услышать мой голос. Я себя не жалею, ничуть. Просто констатирую факт.

Я ждала смерти всю свою жизнь. Не то чтобы мне сильно хочется умереть, просто у меня нет желания жить. Но теперь что-то изменилось, и я поняла, что смерть не нужно ждать. Я не хотела ее ждать. Я отвинтила на бутылке пробку и стала пить.

Бог любит троицу, так ведь говорят? Самое лучшее приберегается напоследок и появляется в самом конце. На этой стадии – благодаря водке – мой взгляд был несколько расфокусирован, поэтому я не поверила тому, что увидела. Я прищурилась, чтобы убедиться в том, что это правда. Дым – серый, мутный, убийственный дым возникал на периферии моего зрения и постепенно застилал мне взор. Он заполнял комнату. Человек рядом со мной закашлялся. Психосоматическая реакция: сухой лед, сценический дым не вызывает такой рефлекс. Я чувствовала, как дым ползет по мне, видела, как его прорезают огни лазеров и прожекторов. Потом закрыла глаза и в этот момент ощутила, что вновь оказалась в нашем доме, на втором этаже. Пожар. Я слышала крики и не знала, я ли кричу. В груди большим барабаном ухало сердце, в висках малым барабаном стучал пульс. Комнату заволокло дымом, я ничего не видела. Крики – мои и ее. Большой барабан, малый барабан. Выброс адреналина в кровь, ускорение ритма, тошнотворная скорость, слишком стремительная для моего маленького тела, для любого маленького тела. Опять крик. Я бросилась прочь, прочь, протиснулась мимо всех препятствий, спотыкаясь, задыхаясь, пока не оказалась снаружи, в темной, черной ночи. Привалилась к стене, сползла вниз, распласталась на земле. В ушах по-прежнему стоял крик, тело по-прежнему вибрировало. Меня вырвало. Я была жива. Я была одна. Во всей вселенной не было живого существа более одинокого, чем я. И более жуткого.

* * *

Я опять проснулась. Шторы были не задернуты, в комнату проникал свет, лунный свет. Это слово подразумевает романтику. Я накрыла ладонью свою руку и попыталась представить, каково было бы чувствовать, как ее держит другой человек. Временами мне казалось, что я могу погибнуть от одиночества. Иногда люди говорят, что могут умереть от скуки или что до смерти хотят чаю, но в моем случае смерть от одиночества вовсе не гипербола. Когда меня охватывает подобное чувство, голова опускается, плечи опадают, и все мое тело болит в тоске по человеческому прикосновению. Я действительно чувствую, что могу рухнуть на пол и скончаться, если кто-нибудь меня не обнимет, не дотронется до меня. Не любовник – если не считать последнего безумства, я давно рассталась с мыслью, что кто-нибудь сможет полюбить меня в таком смысле, – а просто человеческое существо. Массаж головы в парикмахерской, прививка от гриппа, которую я делала прошлой зимой, – ко мне прикасаются только люди, которым я плачу за это деньги, почти всегда предварительно надев одноразовые перчатки. Я просто констатирую факты.

Обычно подобные факты людям не нравятся, но с этим я ничего поделать не могу. Если тебя спрашивают, как ты, следует отвечать В ПОРЯДКЕ. Не следует говорить, что вечером ты плакал, пока не уснул, потому что в течение двух дней ни с кем не разговаривал. Ты говоришь В ПОРЯДКЕ.

Когда я только начинала работать у Боба, я еще застала в офисе пожилую женщину, которой до пенсии оставалось каких-то пару месяцев. Она часто оставалась дома, ухаживая за сестрой, у которой был рак яичников. Эта пожилая сотрудница никогда не упоминала о раке, не произносила этого слова, а в разговорах о болезни пользовалась общими, обтекаемыми терминами. Я так понимаю, раньше такой подход был обычным делом. В наше время рак заменило одиночество – позорное, неловкое обстоятельство, насланное на тебя каким-то неведомым образом. Страшная, неизлечимая болезнь, такая жуткая, что ты не смеешь о ней упоминать; окружающие не желают слышать это слово, опасаясь заразиться, страшась, что это подтолкнет судьбу обрушить на них схожее проклятие.

Я встала на четвереньки, подобралась к окну, будто старая собака, и закрыла луну шторами. Потом рухнула на кровать и опять потянулась к бутылке.


Откуда-то донеслись гулкие удары – бам! бам! бам! – и мужской голос, выкрикивавший мое имя. Мне снился объятый пламенем склеп, полный крови и жестокости, и потребовалась целая вечность, чтобы перенестись из «тогда» в «сейчас», чтобы понять, что стук был настоящим и что стучали в мою дверь. Я натянула одеяло на голову, но стук не прекращался. Мне отчаянно хотелось, чтобы он прекратился, но в своей тоске я не смогла придумать никакого другого способа это сделать, кроме как открыв дверь. Мои ноги дрожали, и мне пришлось держаться за стену, пока я шла. Пытаясь негнущимися пальцами открыть замки, я посмотрела на свои ступни – маленькие, белые, мраморные. На одной из них, прямо у большого пальца, расцвел огромный зелено-лиловый синяк. Меня это удивило: я совсем не чувствовала боли и не могла вспомнить, откуда он взялся. Он мог бы быть просто нарисованным.

Наконец мне удалось открыть дверь, но я не могла поднять голову, у меня не было сил посмотреть вперед. Но хотя бы прекратился стук. В этом и состояла моя цель.

– Господи боже! – воскликнул мужской голос.

– Элеанор Олифант, – ответила я.

27

Когда я проснулась в следующий раз, то обнаружила себя лежащей на диване. Текстура под моими руками была шершавой и странной, и мне понадобилось время, чтобы понять, что я была укрыта полотенцами, а не одеялом. Лежа совершенно неподвижно, я принялась оценивать сложившееся положение. Мне было тепло. В голове стучало. Внутри колыхалась острая боль, пульсировавшая в такт с кровью. Я открыла рот и почувствовала, что губы отдираются от десен, будто кожура от апельсина. На мне была моя желтая ночная рубашка.

Я услышала мерные бурлящие звуки, рождающиеся вне моего тела, и в конце концов определила, что они доносятся от стиральной машины. Я медленно открыла один глаз – веки опухли и слиплись – и увидела, что в гостиной ничего не изменилось и что лягушка-пуфик по-прежнему на меня пялится.

Я все еще жива? Я надеялась, что да, но только потому, что если бы загробная жизнь была действительно такова, я тут же подала бы на нее жалобу. Рядом со мной на журнальном столике стоял большой стакан водки. Я потянулась к нему, крупно дрожа, с трудом взяла его и поднесла ко рту, расплескав не так уж много. Я заглотила почти половину, прежде чем поняла, что на самом деле это вода. Я поперхнулась, чувствуя, как она стремительно бурлит в моем желудке. Еще один скверный знак – что-то или кто-то обратил водку в воду. Не самое приятное чудо.

Я легла обратно и услышала другой звук – чьи-то шаги. Кто-то мурлыкал себе что-то под нос. Мужчина. Кто это забрался ко мне на кухню? Меня поразило, с какой легкостью распространяются звуки. Я всегда была здесь одна и не привыкла слышать другого человека в своем доме. Я выпила еще немного воды, поперхнулась, закашлялась и безуспешно попыталась выдавить ее из себя обратно. Через минуту или две в дверь гостиной осторожно постучали, потом высунулась голова – Рэймонд.

Мне хотелось умереть – на этот раз не только в прямом, но и в метафорическом смысле этого слова. «Да ладно, правда, что ли», – почти даже весело подумала я. Как сильно, как отчаянно человек должен желать умереть, чтобы ему наконец было позволено это сделать? Рэймонд грустно улыбнулся и заговорил очень тихим голосом:

– Как ты себя чувствуешь, Элеанор?

– Что случилось? – спросила я. – Почему ты у меня дома?

Он вошел в комнату и встал у меня в ногах.

– Не волнуйся. Все будет в порядке.

Я закрыла глаза. Ни одна из этих фраз не содержала ответа на мой вопрос; ни одну из них я не желала услышать.

– Хочешь есть? – мягко спросил Рэймонд.

Я задумалась. По ощущениям, внутри у меня все было совсем нехорошо. Может быть, отчасти из-за голода? Я не знала, поэтому просто пожала плечами. Рэймонду это, кажется, понравилось.

– Тогда сделаю суп, – сказал он.

Я откинулась на подушку и закрыла глаза.

– Только не чечевичный, – сказала я.

* * *

Через несколько минут Рэймонд вернулся, и я медленно, медленно привела себя в сидячее положение, все так же кутаясь в полотенца. Он поставил на столик передо мной кружку разогретого в микроволновке томатного супа.

– Ложка? – спросила я.

Рэймонд ничего не ответил, просто сходил на кухню и вернулся с ложкой. Я сжала ее страшно трясущейся правой рукой и попыталась зачерпнуть немного супа. Но я так сильно дрожала, что все пролилось на полотенце, и я поняла, что никаким образом не смогу доставить жидкость из кружки до рта.

– Может, попробуешь выпить? – осторожно предложил Рэймонд, и я кивнула.

Он сидел в кресле и смотрел, как я маленькими глотками хлебаю суп. Мы оба молчали. Допив, я поставила кружку на стол, чувствуя, как внутри разливается тепло, а по венам побежали сахар и соль. Тиканье часов с Могучими Рэйнджерами над камином казалось чрезвычайно оглушительным. Я допила воду, и Рэймонд, ни слова не говоря, пошел налить еще.

– Спасибо, – произнесла я, когда он вернулся и протянул мне стакан.

Рэймонд не ответил, встал и вышел из комнаты. Гул стиральной машины стих, я услышала, как открылась дверь, потом снова шаги. На пороге вновь появился Рэймонд, подошел ко мне и протянул руку.

– Пойдем, – сказал он.

Я попыталась встать самостоятельно, но не смогла. Я оперлась на него, а потом мне пришлось обхватить его рукой за талию, чтобы он помог мне преодолеть коридор. Дверь в спальню была открыта, кровать застелена свежим бельем. Рэймонд усадил меня, закинул мои ноги и помог забраться под одеяло. Постель пахла прохладой – теплая, чистая и уютная, как птичье гнездышко.

– Теперь поспи, – мягко сказал Рэймонд, задернул шторы и выключил свет.

Сон ударил меня, словно кувалда.


Надо полагать, я проспала как минимум полдня. Когда я наконец проснулась, потянулась к стакану, стоявшему рядом, и опустошила его до дна. Я нуждалась в воде внутри и снаружи, поэтому осторожными, неуверенными шагами направилась в ванную и встала под душ. Мыло пахло душистым садом. Я смыла всю грязь, все лишние пятна и вышла розовой, чистой и теплой. Аккуратно, очень аккуратно вытерлась, опасаясь порвать свою кожу, и переоделась в самую мягкую и чистую одежду, какую мне когда-либо доводилось носить.

Пол на кухне сиял, бутылки исчезли, столешницы были чисты. На одном из стульев лежала аккуратная стопка белья. На столе ничего не было – кроме вазы, моей единственной, в которой стоял букет желтых тюльпанов. Рядом лежала записка.

В холодильнике есть еда. Старайся пить как можно больше воды. Позвони как проснешься.

Обнимаю, Рэймонд

Внизу был нацарапан номер телефона. Я села, уставившись на него, потом перевела взгляд на солнечно-яркие цветы. Никто никогда раньше не покупал мне цветы. Я не особенно ценю тюльпаны, но откуда это было знать Рэймонду. Я заплакала, сотрясаясь в рыданиях, воя, как животное. Мне казалось, что я никогда не остановлюсь, никогда не смогу остановиться. В конце концов, вследствие простого физического изнеможения, я затихла. И уперлась лбом в стол.

Я поняла: моя жизнь шла неправильно. Совершенно неправильно. Я не должна была так жить. Никто не должен так жить. Проблема заключалась в том, что я не понимала, как это исправить. Я знала, что мамочкин путь неверен. Но никто никогда не показывал мне правильный жизненный путь, и хотя все эти годы я старалась изо всех сил, я просто не понимала, как сделать лучше. Я не могла собрать свой пазл.

Я заварила чай и разогрела оставленную Рэймондом еду. Оказывается, я была очень голодна. Затем я помыла чашку и вилку и поместила их рядом с посудой, которую оставил сушить Рэймонд. Прошла в гостиную и взяла телефон. Рэймонд взял трубку после второго звонка.

– Элеанор? Ну слава богу! – сказал он. Пауза. – Как ты себя чувствуешь?

– Здравствуй, Рэймонд, – сказала я.

– Как ты? – снова спросил он напряженным голосом.

– Спасибо, в порядке, – ответила я.

Я знала, что это правильный ответ.

– Элеанор, что за черт! «В порядке». Господи! – воскликнул он. – Я забегу через час, окей?

– По правде говоря, Рэймонд, в этом нет необходимости, – спокойно произнесла я, – я поела, приняла душ, сейчас немного почитаю и пораньше лягу спать.

Я не знала, который час, поэтому не рискнула произносить слова «пообедала» или «поужинала».

– Я буду через час, – твердо повторил Рэймонд и дал отбой.

* * *

Открыв ему дверь, я увидела, что он держит в руках бутылку «Айрн-Брю» и упаковку разноцветных мармеладок. Я выдавила из себя улыбку.

– Заходи, – сказала я.

Интересно, а как он попал в квартиру в прошлый раз? Я не помнила, чтобы открывала ему дверь. Что я ему сказала, в каком состоянии была? В груди нервно и тревожно забилось сердце. Я сыпала ругательствами? Я была голая? Может, между нами произошло что-то ужасное? Бутылка «Айрн-Брю» выскользнула у меня из пальцев, упала на пол и покатилась в сторону. Рэймонд поднял ее, другой рукой подхватил меня под локоть и повел на кухню. Потом усадил за стол и включил чайник. Мне полагалось бы оскорбиться за то, что он распоряжается в моем личном пространстве, но я испытала лишь облегчение, мощное облегчение от того, что обо мне заботятся.

Мы сели по разные стороны стола с чашкой чая и некоторое время молчали. Первым заговорил Рэймонд.

– Элеанор, что, черт возьми, происходит?

Я была поражена, услышав в его голосе дрожь, будто там таились слезы. И просто пожала плечами. Он начал сердиться.

– Элеанор, тебя не было на работе три дня. Боб страшно волновался. Мы все волновались. Я взял у него твой адрес, пришел тебя проведать и увидел… увидел, что ты…

– …что я собралась себя убить? – спросила я.

Рэймонд провел ладонью по лицу, и мне стало ясно, что он действительно вот-вот заплачет.

– Слушай, ты очень скрытный человек, и это нормально. Но ведь мы с тобой друзья? Ты можешь мне обо всем рассказать. Не держи это в себе.

– Почему? – спросила я. – Как может рассказ о том, как мне плохо, что-то изменить? Собеседник ведь это не исправит?

– Возможно, все не исправит, – ответил он, – но это может помочь. Знаешь, у других ведь тоже есть проблемы. И они знают, что такое несчастья. Но если поделиться своими проблемами с другими…

– Не думаю, что хоть один человек на этом свете может понять, каково это – быть мной. Это просто факт. Не думаю, что кто-либо еще прошел через такой же ряд обстоятельств. И сумел в них выжить.

Это было важным уточнением.

– Попробуй со мной, – предложил Рэймонд.

Он посмотрел на меня, я на него.

– Ну хорошо, если не со мной, то с кем-нибудь еще. С консультантом, психотерапевтом…

Я фыркнула – звук получился не самый элегантный.

– С психотерапевтом! – воскликнула я. – «Давайте сядем, поговорим о наших чувствах, и тогда все как по волшебству станет лучше». Не думаю, Рэймонд.

Он улыбнулся.

– Но ведь узнать наверняка можно только попробовав, разве нет? Что тебе терять? Ведь, знаешь, нет ничего стыдного… в депрессии или в психическом заболевании…

Я чуть не подавилась чаем.

– Психическом заболевании? Рэймонд, что ты такое говоришь?

Я тряхнула головой.

В знак примирения он поднял руки.

– Слушай, я не врач. Просто… Просто мне кажется, что если человек травит себя алкоголем и планирует самоубийство, у него, ну, что-то не так.

Он так смешно резюмировал мою ситуацию, что я чуть не расхохоталась. Обычно Рэймонд не был склонен к преувеличениям, но на этот раз впал в крайность, и я не могла допустить, чтобы он считал свое предположение достоверным описанием случившегося.

– Рэймонд, я просто выпила немного излишнее количество водки после трудного вечера, вот и все. Вряд ли это можно считать симптомом заболевания.

– Куда ты в тот вечер ходила? – спросил он. – Что произошло потом?

Я пожала плечами.

– На концерт. Он оказался так себе.

Мы немного помолчали.

– Элеанор, – наконец сказал он, – это не шутки. Если бы я тогда не пришел, сейчас ты уже могла бы быть мертва, либо от алкогольного отравления, либо от удушения рвотой. Если бы перед этим не наглоталась таблеток или еще чего-нибудь.

Я склонила набок голову и обдумала его слова.

– Ну хорошо, признаю, в тот вечер я чувствовала себя очень несчастной. Но ведь всем время от времени бывает грустно?

– Конечно, бывает, Элеанор, – спокойно согласился он. – Но обычно если людям становится грустно, они немного плачут, или съедают слишком много мороженого, или весь день лежат в постели. Но они не планируют выпить жидкость для очистки труб или вскрыть себе вены хлебным ножом.

Помимо своей воли, при мысли об острых-преострых зубцах я вздрогнула. Потом пожала плечами, выражая молчаливое согласие.

– Твоя взяла, Рэймонд, – сказала я, – мне нечего на это возразить.

Он потянулся ко мне, положил свои ладони мне на предплечья и немного их сжал. Руки у него были сильные.

– Ты хотя бы подумаешь о том, чтобы сходить к врачу? Вреда от этого точно не будет.

Я кивнула. Он снова высказался вполне разумно, а с разумом спорить нельзя.

– Ты не хочешь с кем-нибудь связаться? – спросил Рэймонд. – С друзьями, родственниками? Может, со своей мамой? Она же должна знать, что с тобой происходит.

Он замолчал, потому что я засмеялась.

– Только не мамочка, – сказала я, качая головой, – скорее всего, она будет в восторге.

Рэймонд посмотрел на меня с ужасом.

– Элеанор, ты говоришь страшные вещи, – произнес он, явно шокированный, – ни одна мать в мире не станет радоваться страданиям своего ребенка.

Я пожала плечами и, не поднимая глаз от пола, сказала:

– Ты не знаешь мою мамочку.

28

Следующие несколько дней потребовали от меня немалого напряжения сил. Несколько раз без предупреждения заходил Рэймонд, под предлогом необходимости принести продукты или передать послание от Боба, но на самом деле проверить, не совершила ли я самоубийство. Если бы мне пришлось описывать поведение Рэймонда для кроссворда, я бы сформулировала его как «противоположность загадочности». Я искренне надеялась, что этот человек играл в покер только в самых редких случаях, ибо я опасалась, что каждый раз ему приходилось вставать из-за стола с пустым кошельком.

Меня удивляло, что Рэймонд взял на себя труд беспокоиться обо мне, особенно с учетом того неприятного положения, в котором обнаружил меня после концерта. Раньше, когда я становилась грустной или расстроенной, соответствующие люди просто звонили социальному работнику и меня переводили в другое место. Рэймонд никому не позвонил и не обратился к помощи специализированных учреждений. Он решил заботиться обо мне сам. Я долго об этом размышляла и пришла к выводу, что в мире, вероятно, существуют люди, для которых сложное поведение еще не является поводом для полного разрыва отношений. Если ты человеку не безразличен – а мы с Рэймондом, как я помнила, договорились быть друзьями, – то он готов поддерживать с тобой контакт, даже если ты грустный, расстроенный или ведешь себя не самым простым образом. Для меня это стало откровением.

Я задавалась вопросом, не происходит ли именно так, если у тебя есть родные – родители или, скажем, сестра, люди, которые будут рядом с тобой, несмотря ни на что. Разумеется, их нельзя просто принимать как должное – бог свидетель, ничто в этом мире нельзя принимать как должное, – просто ты будешь понимать, почти бессознательно, что они будут рядом, если ты будешь в них нуждаться, что бы ни случилось. В целом я не склонна к зависти, но должна признать, что каждый раз, думая об этом, я чувствовала укол боли. Однако зависть во мне была куда меньше, чем печаль оттого, что мне никогда не доведется испытать… как бы это назвать? Видимо, безоговорочной любви.

Но слезами горю не поможешь. Рэймонд в определенной степени продемонстрировал мне, как все это должно быть, и я считала себя счастливой получить такую возможность. Сегодня он пришел с коробкой мятно-шоколадных конфет и, что уж совсем невероятно, с наполненным гелием воздушным шаром.

– Я знаю, это смешно, – с улыбкой сказал он, – но на площади по пути к автобусной остановке была ярмарка, и там один парень продавал шарики. Я подумал, он тебя развеселит.

Увидев его подарок, я засмеялась и испытала незнакомый прилив чувств. Рэймонд передал мне веревочку, и шарик взмыл к невысокому потолку моей квартиры и несколько раз ткнулся в него, будто пытаясь выбраться отсюда.

– И что это такое? – спросила я. – Это что, сыр?

Мне еще никогда не дарили воздушных шариков, тем более таких странных с виду.

– Это Губка Боб, Элеанор, – произнес Рэймонд очень медленно и отчетливо, будто я была умственно неполноценной. – Губка Боб Квадратные Штаны?

Получеловек-полумочалка с выступающими передними зубами! Продается как совершенно заурядная вещь! Меня всю жизнь называли странной, но, ей-богу, при виде подобных предметов я понимаю, что на самом деле я еще вполне нормальная.

Я заварила нам чаю. Рэймонд закинул ноги на журнальный столик. Я задумалась, не попросить ли его опустить ноги, но тут мне пришло в голову: он, вероятно, чувствует себя здесь как дома, ему настолько уютно, что он может расслабиться и по максимуму использовать мебель. Это была приятная мысль. Рэймонд с шумом отхлебнул чаю – куда менее приятное нарушение правил этикета – и поинтересовался по поводу врача. Несколько дней назад Рэймонд выдвинул убедительный аргумент: крайне важно получить объективное мнение специалиста по поводу моего эмоционального состояния, а кроме того, современные методы лечения психических расстройств (буде таковые обнаружатся) весьма эффективны. В конце концов я согласилась записаться на прием.

– Я иду туда завтра, – ответила я, – в половине двенадцатого.

Рэймонд кивнул.

– Вот и хорошо, Элеанор. Пообещай мне, что расскажешь все честно – обо всех чувствах, обо всем, что с тобой случилось.

Я погрузилась в размышления. Я решила действительно рассказать врачу почти все, но не упоминать о небольшом запасе таблеток (которых в любом случае больше не существовало – Рэймонд спустил их в унитаз, не озаботившись, что это нанесет вред окружающей среде; я выказала недовольство, хотя втайне была рада от них избавиться), наших с мамочкой разговорах и моем нелепом, мертворожденном проекте. Мамочка всегда говорила, что любопытным кумушкам на зарплате следует сообщать информацию только в случае крайней необходимости, а эти вопросы представлялись мне иррелевантными. Все, что нужно знать врачу, – это что я очень несчастна, и тогда она сможет посоветовать, как мне действовать, чтобы это исправить. А копаться в прошлом и говорить о том, чего уже не переделать, нет никакого смысла.

– Обещаю, – сказала я.

Но при этом скрестила пальцы.

29

Когда доктор отправила меня на больничный, я задумалась, насколько мне подойдет праздный образ жизни. У меня всегда была полная занятость: я устроилась к Бобу через неделю после получения диплома, и все эти годы у меня не возникало повода не явиться на работу по болезни. К счастью, природа наградила меня отменным здоровьем.

В первую неделю после инцидента с водкой и визитом ко мне Рэймонда я много спала. Должно быть, делала и что-то еще, что-то обычное, например, ходила за молоком или принимала душ, но в памяти ничего не осталось.

Так или иначе, опираясь лишь на несколько скупых фактов (все свои самые важные тайны я оставила при себе), доктор каким-то образом вычислила, что я страдаю от депрессии. Доктор предположила, что самым эффективным лечением будет психотерапия в сочетании с лекарственными препаратами, но я категорически высказалась против таблеток, по крайней мере, на начальном этапе. Я опасалась, что начну полагаться на них точно так же, как до этого на водку. Однако я неохотно согласилась сходить к психотерапевту в качестве первого шага. Первое посещение было назначено на сегодня. Меня направили к Марии Темпл – просто имя, без приставок. Ее семейное положение меня интересовало мало, но было бы неплохо знать заранее, обладает ли она официальной медицинской квалификацией.

Ее кабинет располагался на четвертом этаже современного здания из стекла и бетона в центре города. Лифт перенес меня во времени в далеко не самую прекрасную из эпох – в восьмидесятые. Серые, серые, серые, мутно-пастельные тона, грязный пластик, пыльные ковры. Запах стоял такой, будто и уборку в последний раз проводили в восьмидесятых. Я и так была настроена скептически по отношению к психотерапии, а подобная обстановка сделала ее в моих глазах еще менее заманчивой – если, конечно, это было возможно. К сожалению, подобное убранство было мне слишком хорошо знакомо и, некоторым образом, действовало успокаивающе. Встретившимся мне казенным коридорам с цветочными фризами на стенах и шершавым потолком имя легион.

Я постучала в дверь – серая тонкая фанера, таблички нет, – и слишком быстро, будто стояла прямо за ней, Мария Темпл открыла мне и пригласила войти. В крохотном кабинете поместились лишь два скучных казенных кресла (чистые и неудобные), стул и низкий столик, на котором лежала пачка дешевых бумажных носовых платков «мужского размера». Я на мгновение опешила. Разве их носы, за редким исключением, не такие же, как у нас? Неужели им нужны платки большего размера только потому, что они носители хромосом XY? Но почему? Я заподозрила, что мне совсем не хотелось узнать ответ на этот вопрос.

Окна в комнате не было, а рисунок в рамке на стене (ваза с розами, нарисованная на компьютере кем-то мертвым внутри) оскорбляла взгляд даже больше, чем голая стена.

– Вы, вероятно, Элеанор? – с улыбкой спросила Мария Темпл.

– Мисс Олифант, – ответила я, снимая телогрейку и гадая, куда мне ее девать.

Мне указали на ряд крючков на обратной стороне двери, и я разместила телогрейку как можно дальше от уже висевшей там чрезвычайно практичной водонепроницаемой куртки. Потом села напротив терапевта – кресло при этом устало ухнуло, выпустив из своих грязных подушек облако застоявшегося воздуха. Моя визави улыбнулась. Ну и зубы! Ах, мисс Темпл. Полагаю, она старалась изо всех сил, но сделать их меньше так и не смогла. Они были созданы для куда более крупного рта, возможно даже для звериной пасти. Я вспомнила снимок, некоторое время назад опубликованный в «Телеграф»: обезьяна схватила камеру и сфотографировала свою скалящуюся физиономию (так называемое «селфи»). Бедная женщина, подходящим в данном случае эпитетом ни один человек не хотел бы описывать свои зубы: гориллоподобные.

– Меня зовут Мария Темпл, Элеанор… то есть, мисс Олифант, – сказала она, – рада с вами познакомиться.

Она пристально посмотрела на меня, вследствие чего я подалась на кресле вперед, не желая показывать, насколько мне неловко.

– Мисс Олифант, раньше вы когда-нибудь обращались за помощью к психотерапевту? – спросила она, доставая из сумки блокнот.

На ней, как я заметила, болталось несколько аксессуаров – брелоков и тому подобного: розовая пушистая мартышка, огромная металлическая буква «М» и самый отвратительный – покрытая блестками крохотная красная туфелька на высоком каблуке. С подобными личностями мне доводилось встречаться и раньше. Мисс Темпл была «клевая».

– И да, и нет, – ответила я.

Она недоуменно подняла бровь, но я не стала вдаваться в дальнейшие объяснения. Воцарилась тишина, и я вновь услышала шум лифта, хотя дальнейших признаков присутствия человека за этим не последовало. Я чувствовала себя загнанной в западню.

– Ну хорошо, – заявила она жизнерадостно, слишком жизнерадостно, – думаю, мы можем начать. В первую очередь позвольте заверить вас, что все, о чем мы с вами будем здесь говорить, останется исключительно между нами. Я состою во всех профильных профессиональных ассоциациях, и мы соблюдаем чрезвычайно строгий этический кодекс. Здесь вы можете чувствовать себя комфортно и в безопасности, и, пожалуйста, спрашивайте меня о чем угодно, когда угодно, особенно если вам будет непонятно, что мы делаем и зачем.

По всей видимости, она ждала от меня какого-то ответа, но мне нечего было ей сказать. Я пожала плечами.

Мисс Темпл поудобнее устроилась в кресле, открыла блокнот и стала читать.

– Насколько я понимаю, вас ко мне направил лечащий врач и вы страдаете от депрессии.

Я кивнула.

– Не могли бы вы мне немного рассказать, как в последнее время себя чувствовали? – попросила она.

В ее улыбке появилось что-то слегка застывшее.

– Думаю, мне немного взгрустнулось, – сказала я и уставилась на ее туфли.

Они очень напоминали ботинки для гольфа, только без шипов. Золотого цвета. Невероятно.

– И как давно вам стало грустно, Эле… мисс Олифант? – она стала постукивать ручкой по своим гигантским зубам. – На самом деле, не позволите ли вы мне называть вас Элеанор? Понимаете, если собеседники обращаются друг к другу по имени, беседа течет немного свободнее. Вы не против?

Она улыбнулась.

– Я предпочитаю мисс Олифант, но да, полагаю, вы правы, – великодушно согласилась я.

Хотя официальный стиль все же был бы лучше. В конце концов, мы совершенно друг друга не знаем. Она мне не подруга, она человек, которому платят за общение со мной. По моим ощущениям, некоторая профессиональная дистанция в высшей степени уместна, когда, например, незнакомец обследует тыльную часть ваших глазных яблок на наличие опухоли или же ковыряет крючковатым инструментом твердую ткань вашего зуба. Либо, как сегодня, копается в ваших мозгах, вытаскивает наружу ваши чувства и рассаживает их в этой комнате во всем их позорном уродстве.

– Отлично, – радостно сказала терапевт, и я точно увидела: она поняла, что я совершенно определенно не «клевая».

Мы с ней никогда не прыгнем в пропасть на канате и не отправимся на вечеринку в роскошных платьях. Что там еще у нас считалось клевым? Караоке? Благотворительные марафоны? Фокусники? Откуда мне знать. Лично я люблю животных, кроссворды и (до недавнего времени) водку. Что может быть «клевее»? Уж точно не уроки танца живота. Не квесты по выходным. И не девичники, о нет.

– Произошло ли что-нибудь конкретное, что побудило вас обратиться к врачу? – спросила она. – Какой-нибудь инцидент, может, разговор с другим человеком? Я понимаю, рассказывать о своих чувствах чрезвычайно трудно, но очень здорово, что вы решились на такой шаг.

– Показаться доктору мне предложил один друг, – сказала я, чувствуя, что после этого слова по телу прокатилась легкая волна удовольствия. – Рэймонд, – уточнила я.

Мне было довольно приятно произносить это имя с раскатистым начальным звуком. Это было хорошее, достойное имя, что казалось справедливым. Этот человек заслуживал чего-то хорошего – в конце концов, с учетом далеко не блестящих физических данных, у Рэймонда и так было достаточно трудностей, чтобы еще вдобавок зваться Юстасом или Тайсоном.

– Не могли бы вы мне рассказать, после каких событий вы решили обратиться к врачу? Что побудило вашего друга это предложить? – спросила Мария. – Как вы тогда себя чувствовали?

– Мне стало немного грустно, и я была немного выбита из колеи. Вот, собственно, и все. И друг предложил мне сходить к доктору. А та сказала, что если я не хочу пить таблетки, то нужно ходить сюда.

Она пристально посмотрела на меня.

– Не могли бы вы рассказать, отчего вам стало грустно?

Из моей груди вырвался вздох – куда более долгий и драматичный, чем я ожидала. Я почувствовала, что дыхание перехватывает, глотка сжимается под напором слез. Не плачь, Элеанор. НЕ ПЛАЧЬ ПРИ ПОСТОРОННИХ.

– Это довольно скучно, – сказала я, изо всех сил стараясь, чтобы голос мой звучал небрежно. – Просто… неудачное романтическое увлечение. Вот и все. Абсолютно банальная история.

На какое-то время стало тихо. Наконец, желая как можно быстрее с этим покончить, я добавила:

– Я совершила ошибку, подумав, что… В общем, неправильно истолковала некоторые сигналы. Представление о предмете моего увлечения оказалось в корне неверным.

– Раньше с вами такое бывало? – спокойно спросила Мария.

– Нет, – ответила я.

И опять надолго воцарилась тишина.

– Кто был этот человек, Элеанор? Не могли бы вы рассказать, из-за чего вы… как вы выразились? – неправильно интерпретировали сигналы? Что это были за сигналы?

– Ну, мне понравился один мужчина, как говорят, небольшое увлечение, и я немного размечталась, а затем поняла, что на самом деле повела себя глупо. Мы не могли быть вместе. А он… словом, оказалось, что он мне в любом случае не подходит. Он оказался совсем не таким, как я думала. Мне стало грустно, я чувствовала себя последней идиоткой из-за того, что все это себе выдумала. Вот и все… – мой голос дрогнул.

– Так, значит… в этой истории мне хотелось бы прояснить несколько моментов. Как вы с ним познакомились? Каков был характер ваших с ним отношений?

– О, в действительности я так с ним и не познакомилась, – сказала я.

Она перестала строчить в своем блокноте, возникла неловкая пауза. Насколько я понимаю, в драматургии такое называется «переломное событие».

– Понятно… – сказала она. – Тогда где вы… где же пересеклись ваши пути?

– Он музыкант. Я увидела его выступление и запала – кажется, так сейчас говорят.

– Он… он известный исполнитель?

Я покачала головой.

– Нет, он здешний. Живет в нашем городе. По сути, совсем недалеко от меня. Он не особенно знаменит. Пока.

Мария Темпл ничего не сказала, просто ждала продолжения. Она даже не подняла бровь. Ничего. Я поняла, что после моих слов она составила не совсем верное представление о моем поведении.

– Хочу пояснить, – сказала я, – я не какая-нибудь назойливая фанатка. Я только узнала, где он живет, и переписала для него стихотворение, которое даже не отправила. И еще один раз написала ему в «Твиттере», но больше ничего. Это не преступление. Все эти сведения находились в открытом доступе. Я не нарушала никаких законов.

– И раньше, Элеанор, вы не оказывались в схожей ситуации, с кем-нибудь еще?

Понятно, она решила, что я сумасшедшая, которая преследует незнакомых людей. Мило.

– Нет, никогда, – твердо и искренне ответила я. – Просто он… он привлек мое внимание, пробудил во мне интерес, но на том все. Он был, ну, красивый.

Еще одна долгая пауза.

Наконец Мария Темпл откинулась в кресле и, к моему облегчению, заговорила. Мне было невыносимо трудно все это – отвечать на все эти вопросы, говорить о себе, беспокоиться, не выставляю ли я себя неприлично наивной, как мне самой казалось.

– Элеанор, сейчас я изложу вам, как развивались события, а вы скажете, что об этом думаете. В виде тезиса предположим, что вы увлеклись этим мужчиной. Подобные эмоции являются своего рода «пробным прогоном» перед настоящими отношениями. Они переживаются очень остро. Пока все звучит правильно, разумно?

Я смотрела на нее в упор.

– И вот, – продолжала она, – вы получали удовольствие от своего увлечения, вы чувствовали чувства. Скажите, что привело к тому, что чувства внезапно исчезли? Что остановило ваше увлечение?

Я откинулась на спинку кресла. Для меня оказалось неожиданностью это поразительно точное изложение случившегося. Кроме того, Мария задала очень интересный, проницательный вопрос. Несмотря на золотые ботинки и дешевые брелоки, я уже могла видеть, что Мария Темпл отнюдь не дура. Мне потребуется время, чтобы обдумать все как следует, пока же я пыталась собраться с мыслями и сформулировать внятный ответ.

– Полагаю, отчасти я ощущала, что все уже решено, и что, когда мы наконец встретимся, мы точно полюбим друг друга, поженимся и так далее. Я чувствовала себя, не знаю, в каком-то смысле готовой к таким отношениям. Такие люди, такие мужчины, как он, нечасто встречаются на моем жизненном пути. И мне казалось совершенно правильным не упустить представившийся шанс. К тому же, я знала наверняка, что… кое-кто… обрадуется, узнав, что я нашла такого человека. Но когда мы в конце концов оказались в одном помещении – а я к этому событию готовилась очень тщательно, – все как будто… рассыпалось. Я понятно говорю?

Она ободряюще кивнула.

– Думаю, я поняла, прямо в том зале, что была полной дурой, вела себя как подросток, а не как тридцатилетняя женщина. В нем не было ничего особенного, я на нем зациклилась, но на самом деле на его месте мог быть кто угодно. Мне очень хотелось понравиться ма…

К счастью, Мария кивнула и перебила меня, не дав зайти слишком далеко.

– Здесь у нас есть целый ряд вопросов, которые я предлагаю обсудить в ходе наших последующих сессий, – сказала она. – Мы с вами говорим о событиях недавнего времени, но в какой-то момент мне бы хотелось узнать больше о вашем детстве.

– Ни в коем случае, – произнесла я, сложила на груди руки и уставилась в пол.

«Этой леди не нужно знать, что происходит в нашем доме».

– Я понимаю, говорить об этом может оказаться трудно, – сказала она.

– Я не хочу ничего говорить, Мария. Пожалуйста, не просите меня рассказывать о мамочке.

Черт, черт, черт! Она, конечно же, тут же за это ухватилась. Мамочка у нас всегда главная достопримечательность и гвоздь программы.

– Каковы ваши отношения с матерью, Элеанор? Вы близки?

– Мамочка связывается со мной регулярно. Слишком регулярно, – сказала я.

Вот я и проболталась.

– Значит, вы не ладите? – спросила она.

– Мне… все это сложно.

Я почувствовала, что начала дергаться и в прямом, и в переносном смысле слова.

– Вы не могли бы сказать почему? – спросила Мария, бесцеремонная как танк, назойливая, любопытная. Бесстыжая.

– Нет, – ответила я.

Повисла очень долгая пауза.

– Я знаю, это сложно, очень сложно – рассказывать о болезненных вещах, но, как мы уже говорили, это лучший способ двигаться дальше. Давайте начинать постепенно. Вы можете сказать, почему вам так трудно говорить о вашей матери?

– Я… она бы этого не хотела, – сказала я.

Это была правда. В голове всплыл последний – и единственный – случай, когда я поговорила с учительницей. Дважды подобные ошибки не совершают.

Моя левая нога задрожала; это было всего лишь легкое подергивание, но остановить его я не могла. Я закинула голову и издала нечто среднее между вздохом и кашлем, чтобы отвлечь внимание Марии.

– Ну хорошо, – терпеливо продолжала она, – если вы не возражаете, в завершение нашего сеанса я хотела бы предложить вам кое-что другое. Это упражнение называется «пустой стул».

Я сложила на груди руки и уставилась на нее.

– Суть его вот в чем. Представьте себе, что стул, – она показала на него, – это ваша мать.

Предвидя мой ответ, она добавила:

– Я знаю, это может показаться глупым или стыдным, но, пожалуйста, постарайтесь сделать то, о чем я вас прошу. Здесь вас никто не осудит. Здесь вы в полной безопасности.

Я нервно стиснула на коленях руки, имитируя то, что происходило в моем желудке.

– Ну что, попробуете?

Я бросила взгляд на дверь. Мне хотелось, чтобы длинная стрелка часов наконец сделала полный оборот и я побыстрее оказалась на улице.

– Элеанор, – мягко сказала Мария, – я здесь для того, чтобы помочь вам, вы здесь для того, чтобы помочь себе, разве не так? Мне кажется, вы хотите быть счастливой. На самом деле, я в этом совершенно уверена. Кто из нас не хочет? И мы с вами будем работать над тем, чтобы помочь вам этого добиться. Это будет непросто и нескоро, но я правда думаю, что оно того стоит. В конце концов, что вам терять? Сеанс в любом случае длится час. Так почему бы не попытаться?

Она рассуждала очень разумно, решила я. Я подняла голову и медленно опустила руки.

– Отлично! – воскликнула она. – Благодарю вас, Элеанор. Итак, давайте представим, что это ваша мать. Что бы вам хотелось ей сейчас сказать? Если бы вы могли сказать все что угодно, не опасаясь, что вас перебьют? Ну же, не бойтесь. Говорите все, что считаете нужным.

Я повернулась к пустому стулу. Нога моя все еще дрожала. Я откашлялась. Мне ничего не угрожало. На самом деле ее здесь не было и она меня не слышала. Перед мысленным взором возник тот дом, холод, запах сырости, обои в васильках и коричневый ковер. Я слышала, как по улице проносились автомобили, направляясь в прекрасные, безопасные места, в то время как мы оставались здесь, одни, или, что еще хуже, с ней.

– Мамочка… пожалуйста… – сказала я.

Я слышала свой голос будто со стороны, он отделился от тела и парил по комнате. Высокий и очень, очень тихий. Я сделала вдох.

– Пожалуйста, не делай нам больно.

30

Как правило, я избегаю бранных слов, но должна сказать, что этот гребаный сеанс психотерапии прошел просто по-уродски. Под конец идиотского упражнения с пустым стулом я расплакалась перед доктором Темпл, после чего она с притворным участием сказала, что наш сеанс подошел к концу и что мы увидимся через неделю в это же время. Она просто-напросто вытолкала меня на улицу, и я оказалась на тротуаре – мимо меня сновали пешеходы, из глаз текли слезы. Как она могла со мной так поступить? Как один человек, видя, что другой испытывает такую боль, которую он же сам вытащил наружу и растеребил, может выставить его на улицу и заставить превозмогать страдания в одиночку?

Было одиннадцать утра. Пить мне не полагалось, но я вытерла слезы, направилась в ближайший паб и заказала большую порцию водки. Потом молча подняла тост за тех, кого с нами нет, и одним глотком осушила бокал. Я ушла, пока со мной не начал коммуникацию какой-нибудь полуденный пьяница. После чего отправилась домой и легла в постель.


Пока я была на больничном, мы с Рэймондом продолжали вместе обедать в нашем обычном кафе. Он присылал мне смс, предлагая дату и время (единственные смс, которые я когда-либо получала на свой новый смартфон). Оказывается, если видеться с человеком достаточно регулярно, общение с ним становится легким и приятным: вместо того, чтобы каждый раз заводить новый разговор, всегда можно возобновить старый, на том самом месте, где он прервался.

Во время очередной такой беседы Рэймонд вновь спросил меня о мамочке – почему она до сих пор не в курсе моей болезни, почему никогда не навещает меня, а я ее. В конце концов я уступила и поведала ему свою краткую биографию. Он, разумеется, уже знал о пожаре и о том, что после меня передали органам опеки. Это, сказала я, произошло потому, что с того момента для меня оказалось невозможным жить с мамочкой – в том месте, где она находилась. Я надеялась, что этого будет достаточно, чтобы Рэймонд угомонился, но не тут-то было.

– И где она сейчас? В больнице? В пансионате для престарелых?

Я покачала головой.

– Нет, это плохое место для плохих людей, – сказала я.

Рэймонд на мгновение задумался.

– Тюрьма, что ли? – с потрясенным видом спросил он.

Я выдержала его взгляд, но ничего не сказала. После недолгого молчания он, вполне обоснованно, поинтересовался, какое преступление она совершила.

– Не помню, – ответила я.

Он внимательно посмотрел на меня и фыркнул.

– Что за чушь, – сказал он. – Брось, Элеанор. Ты все можешь мне рассказать. Обещаю, что наши отношения от этого никак не изменятся. Это ведь не ты сделала, что бы это ни было.

Я почувствовала, как спереди по телу устремился вверх горячий поток, а потом скатился вниз по спине, – ощущение, которое я могу приравнять только к приему успокоительного перед общей анестезией. Пульс громко стучал.

– Но это правда, – сказала я, – я честно не знаю. Думаю, когда-то мне об этом рассказывали, но я ничего не могу вспомнить. Мне было всего десять. Все вокруг тщательно избегали упоминаний о случившемся…

– Ой, да ладно, – сказал Рэймонд. – Должно быть, она сделала что-то действительно ужасное, раз… А как насчет школы? В таких ситуациях дети часто ведут себя как маленькие говнюки. Как окружающие реагируют, услышав твое имя? Хотя, если подумать, я не помню, чтобы читал про какого-нибудь преступника по фамилии Олифант…

– Да уж, такую фамилию не забудешь, – сказала я.

Он не улыбнулся. Я откашлялась.

– На самом деле моя фамилия не Олифант.

Мне она всегда очень нравилась, и я была чрезвычайно благодарна тому, кто решил меня так назвать. Ведь Олифанты встречаются далеко не часто, это уж точно. Они особенные.

Рэймонд неподвижно уставился на меня, будто смотрел фильм.

– Мне сделали новые документы и перевезли сюда… Чтобы люди меня не узнавали, чтобы я была в безопасности. Какая ирония.

– Почему? – спросил он.

Я вздохнула.

– Быть у кого-то на попечении не особенно весело. То есть, все было в полном порядке, я ни в чем не нуждалась, но не то чтобы это был праздник жизни.

Рэймонд поднял брови и кивнул. Я помешала ложечкой кофе.

– Кажется, сейчас терминология поменялась. Теперь говорят, что о молодых людях на попечении «заботятся». Но ведь о каждом ребенке нужно «заботиться»… так должно происходить по умолчанию.

Мой голос звучал сердито и печально. Слышать, что ты говоришь таким тоном, никому не понравится. Если кто-нибудь попросит тебя в двух словах себя описать и ты ответишь ему что-то вроде: «Э-э-э… дайте подумать… Я сердитая и печальная!» – то это будет не очень-то здорово.

Рэймонд протянул ко мне руку и очень нежно сжал мое плечо. Внешне это казалось совершенно бессмысленным, но мне, к моему удивлению, было приятно.

– Хочешь, я узнаю, что она сделала? – спросил он. – Уверен, я смогу, и без особых затруднений. Магия Интернета!

– Спасибо, но нет, – сухо ответила я. – Я полностью способна все выяснить и сама, если у меня возникнет такое желание. Не ты один умеешь пользоваться компьютером.

Его лицо стало пунцовым.

– К тому же, – продолжала я, – как ты проницательно заметил, это, должно быть, что-то поистине чудовищное. Не забывай, что мне до сих пор приходится с ней раз в неделю общаться – это и так уже нелегко. И станет и вовсе невозможно, если я узнаю, что она сделала… то, что сделала.

Рэймонд кивнул. К его чести, он выглядел слегка пристыженным и только самую малость разочарованным.

Ему правда не были интересны жуткие подробности, в отличие от большинства людей. После этого разговора он по-прежнему задавал мне вопросы, но самые обычные, какие принято задавать другу о его матери (друг! у меня есть друг!): как она поживает, давно ли мы с ней говорили и тому подобное. Примерно о том же спрашивала его и я. Это было нормально. Я почти не рассказывала ему о содержании наших с мамочкой бесед – это было бы слишком больно, неловко и унизительно. Рэймонд и так уже был прекрасно осведомлен о многих моих физических и моральных недостатках, поэтому пересказывать ему мамочкины остроты не было необходимости.

Иногда разговоры с ним заставляли меня остановиться и задуматься. Как-то мы говорили об отпуске, он рассказывал, что собирается отправиться в путешествие, когда уйдет на пенсию, чтобы у него были деньги сделать это с размахом.

– Моя мамочка очень многое видела, жила по всему миру, – сказала я.

Я рассказала о нескольких ее путешествиях. К моему удивлению, Рэймонда мои слова не впечатлили.

– Сколько твоей маме лет? – спросил он.

Его вопрос застал меня врасплох. Сколько же ей? Я взялась считать.

– Так… мне сейчас тридцать… она родила меня еще в юности, ей тогда было лет девятнадцать-двадцать… стало быть сейчас… немного за пятьдесят или около того.

Рэймонд кивнул.

– Ага… Я просто не понимаю… У меня, конечно, нет детей, так что откуда мне знать… Но, мне кажется, устроиться в опиумном притоне в Танжере не очень-то просто, если у тебя на руках маленький ребенок. Или… что там она, говоришь, еще делала? Работала крупье в казино в Макао?

Его голос звучал очень мягко, будто он боялся меня расстроить.

– Я это к тому, что если сложить вместе все, что она, по ее словам, перепробовала, то на все это понадобится больше тридцати лет, разве нет? Если она не переделала все это еще подростком, до того, как тебя родила. Но если так… то непонятно, откуда у нее взялись деньги на все эти путешествия, и не была ли она слишком маленькой, чтобы ездить в такие места самостоятельно? А твой папа что? Где они познакомились?

Я отвела в сторону глаза. Это были важные вопросы, на которые мне нечего было ответить. Вопросы, на которые, возможно, мне не хотелось отвечать. Почему я сама себе не задавала их раньше?


Эта беседа с Рэймондом вспомнилась мне, когда я в следующий раз говорила с мамочкой.

– Здравствуй, дорогуша, – сказала она.

Мне показалось, я услышала треск электричества или, возможно, злобное гудение казенных лампочек и какой-то еще звук, похожий на лязг выкручиваемых болтов.

– Здравствуй, мамочка, – прошептала я.

Я слышала, что она жует.

– Ты ешь? – спросила я.

Она вздохнула, и до моего слуха донесся жуткий трубный звук, за которым последовал звучный плевок.

– Табак жую, – пренебрежительно ответила она, – редкая гадость… Не советую его когда-нибудь пробовать, дорогуша.

– Мамочка, разве я похожа на человека, который станет жевать табак?

– Вряд ли. Ты никогда не любила приключения. Но не спеши критиковать, пока не испытаешь на себе. Вот я, когда жила в Лахоре, порой баловала себя пааном[15].

Как я уже говорила Рэймонду, мамочка жила в Мумбаи, Ташкенте, Сан-Паоло и Тайбэе. Путешествовала по джунглям Саравака и совершила восхождение на гору Тубкаль. В Катманду ее принимал далай-лама, а в Джайпуре она пила послеобеденный чай с махараджей. И это еще далеко не все.

Мамочка снова закашлялась – жевательный табак явно делал свое дело. Я решила этим воспользоваться.

– Мамочка, я хотела тебя кое о чем спросить. Сколько… сколько лет тебе было, когда ты меня родила?

Она невесело засмеялась.

– Тринадцать… хотя нет, погоди… сорок девять. Впрочем, без разницы. А что? Зачем тебе это, дочь моя?

– Просто интересно…

Она вздохнула.

– Элеанор, я все это уже тебе рассказывала, – резко произнесла она, – жаль, что ты не слушала.

Повисла пауза.

– Мне было двадцать, – спокойно сказала она. – С точки зрения эволюции, для женщины это самый подходящий возраст для деторождения. Все тут же стягивается обратно. Впрочем, у меня даже сейчас свежая, упругая грудь, как у начинающей супермодели.

– Мамочка, пожалуйста! – воскликнула я.

Она захихикала.

– Что ты всполошилась, Элеанор? Я тебя смущаю? Какой ты все-таки странный ребенок. Всегда такой была, такой и осталась. Ты из тех, кого трудно любить. Очень трудно.

Ее смех перешел в приступ долгого, мучительного, надсадного кашля.

– Боже праведный, – сказала она, – я начинаю рассыпаться.

Впервые на моей памяти в ее голосе прозвучали грустные нотки.

– Мамочка, тебе нехорошо? – спросила я.

Она вздохнула и сказала:

– О, я в порядке, Элеанор. Разговор с тобой всегда возвращает меня к жизни.

В ожидании ее нападения, я уставилась в стену, почти физически чувствуя, как она собирает силы для удара.

– А ты все одна? Не с кем поговорить, не с кем поиграть. И во всем виновата только ты. Маленькая, странная, грустная Элеанор. Горе от ума, да? Ты всегда была больно уж умная. Но, тем не менее, в очень многих отношениях ты невероятно, просто беспробудно глупа. Порой не видишь даже того, что у тебя прямо перед носом. А может, не что, а кто…

Она опять зашлась в кашле. Ожидая продолжения, я боялась даже дышать.

– Боже мой, как же я устала говорить. Теперь твоя очередь, Элеанор. Если бы ты хоть что-нибудь знала об этикете, ты бы понимала, что беседа должна течь в двух направлениях, представлять собой этакий вербальный теннис. Ты что, не помнишь, чему я тебя учила? Так что давай, рассказывай, как провела эту неделю.

Я ничего не ответила – не была уверена, что смогу хоть что-то произнести.

– Должна сказать, – продолжала она, – что твое повышение на работе меня немало удивило. Ведь ты, дорогуша, всегда была не лидером, а частью массовки.

Нужно ли ей рассказывать, что я на больничном? В последнее время мне удавалось избегать разговоров о работе, но теперь она сама затронула эту тему. Ей уже известно, что я не хожу на работу, или нет? Если известно, то, может, это ловушка? Я попыталась соображать на ходу, но, если честно, мне это всегда давалось с большим трудом. Слишком медленно, Элеанор… и слишком поздно.

– Мамочка, я… немного приболела и на работу пока не хожу. Взяла больничный.

Послышался глубокий протяжный вздох. Мои слова ее поразили? Обеспокоили? Снова вырвался вздох и устремился по линии мне в ухо, быстрый и тяжелый.

– Так-то лучше, – с облегчением сказала она, – какого дьявола жевать табак, если можно курить восхитительные, божественные сигареты «Собрание»?

Она еще раз глубоко затянулась и вновь заговорила. Голос ее поскучнел еще больше – если такое вообще было возможно.

– Послушай, у меня мало времени, поэтому давай покороче. Что с тобой такого случилось, что ты отлыниваешь от работы? Что-то серьезное? Угрожающее жизни? Смертельное?

– У меня клиническая депрессия, мамочка, – одним духом выпалила я.

– Чушь! – фыркнула она. – Ерунда! Ничего такого не существует.

Я подумала о том, что говорил Рэймонд и мой врач, сколько доброты и понимания проявил ко мне Боб. Он сказал, что его сестра годами страдала от депрессии. А я и понятия не имела.

– Мамочка, – сказала я дерзко, насколько отважилась, – у меня клиническая депрессия. Со мной проводит сеансы психотерапевт, мы с ней разбираемся, что произошло со мной в детстве и…

– НЕТ! – завопила она настолько громко и неожиданно, что я невольно отшатнулась.

Когда она вновь заговорила, ее голос звучал тихо – опасно тихо.

– А теперь слушай меня, Элеанор. Ты ни при каких обстоятельствах не будешь обсуждать свое детство с кем бы то ни было, и особенно с так называемыми «психотерапевтами», поняла? Слышишь меня? Не смей этого делать. Предупреждаю тебя, Элеанор, если ты встанешь на этот путь, знаешь, что с тобой будет? Знаешь, что я с тобой сделаю? Я…


Тишина.


Как всегда, мамочка меня пугала. Вот только в этот раз, впервые в жизни, она и сама казалась напуганной.

31

Прошло несколько недель, и сеансы с Марией Темпл стали естественной и неотъемлемой частью моей повседневной жизни. Несмотря на ветер, было приятно выйти из дома, так что я предпочла пройтись пешком, а не ехать в автобусе, и насладиться остатками солнечного света и тепла. На улице было полно людей, которые решили поступить так же. Ощущать себя частью толпы было приятно, и я находила тихое удовольствие в мимолетном контакте с окружающими. Я бросила двадцатипенсовую монетку в бумажный стаканчик мужчины, сидевшего на тротуаре с очень симпатичной собакой. Потом купила в булочной «Греггз» пончик со сливочной помадкой и на ходу его съела. Улыбнулась на редкость уродливому младенцу, грозившему мне своим кулачком из аляповатой коляски. Замечать детали было здорово. Все эти крохотные кусочки жизни собирались вместе и помогали тебе почувствовать, что ты тоже частичка человечества, не без пользы занимающая свое место, каким бы крохотным оно ни было. Я размышляла об этом, дожидаясь, пока переключится светофор. В этот момент кто-то дотронулся до моего плеча. Я подпрыгнула.

– Элеанор?

Это была Лаура. Выглядела она, как всегда, как куколка. В последний раз я видела ее на поминках Самми.

– Ой, привет, – сказала я. – Как твои дела? Прости, что мне не удалось поговорить с тобой на похоронах твоего отца.

Она засмеялась.

– Не переживай, Элеанор, Рэй объяснил мне, что в тот день ты была немного под мухой.

Мои щеки вспыхнули, и я опустила глаза на тротуар. Кажется, в тот день я выпила довольно много водки. Лаура легонько хлопнула меня по руке.

– Не глупи, поминки для того и существуют, чтобы немного выпить и поболтать! – сказала она с улыбкой.

Я пожала плечами, по-прежнему не поднимая взгляд.

– Красивая прическа, – радостно отметила она.

Я кивнула, подняла голову и посмотрела в ее подведенные карандашом глаза.

– На самом деле, немало людей высказали такое же мнение, – ответила я, чувствуя себя немного увереннее, – что подталкивает меня к выводу, что ты выполнила свою работу прекрасно.

– Приятно слышать! Ты можешь когда угодно забежать в салон – я всегда найду для тебя окошко. Ты была так добра к моему отцу.

– Это он был ко мне добр, – ответила я, – тебе очень с ним повезло.

Ей на глаза навернулись слезы, но она тут же их сморгнула – наверняка не без помощи огромных искусственных ресниц, приклеенных к ее верхним векам. Светофор на пешеходном переходе замигал.

– Рэймонд говорил, насколько вы оба к нему привязались, – тихо сказала она.

Потом взглянула на часы и воскликнула:

– О боже, прости, Элеанор, мне надо бежать – машина на платной стоянке, а ты знаешь, как там злятся, если хоть на минуту опоздаешь.

Я понятия не имела, о чем она говорит, но ничего не сказала.

– Вообще-то в выходные я увижу Рэймонда, – с улыбкой сказала она, слегка касаясь моей руки, – на самом деле он довольно мил, правда? Из тех, на кого сначала не обращаешь внимания, но потом, познакомившись поближе… – она снова улыбнулась. – Так что в субботу я передам ему от тебя привет, – сказала она.

– В этом нет необходимости, – ответила я, немного раздраженная, – недавно мы с ним отобедали, что происходит нередко. Какая жалость, что я тебя увидела только сегодня – а то могла бы передать ему привет от тебя.

Она уставилась на меня.

– Я… я не знала, что вы так тесно общаетесь…

– Мы обедаем еженедельно, – ответила я.

– Ах, обедаете… тогда ладно! – сказала она и по какой-то причине развеселилась. – Ну, как я уже говорила, мне пора бежать. Была рада встретить тебя, Элеанор!

Я на прощание махнула ей рукой. Просто невероятно, как проворно она ухитрялась бежать на своих каблуках. Мне стало страшно за ее лодыжки. К счастью, они выглядели довольно крепкими.


Сегодня на Марии Темпл были желтые колготки, дополненные лиловыми ботильонами. Желтые колготки не украшают мускулистые икры, отметила я.

– Элеанор, возможно, мы могли бы вернуться к разговору о вашей матери? Не попробовать ли нам…

– Нет, – сказала я.

Тишина.

– Хорошо, хорошо. Может, тогда расскажете об отце? До сих пор вы о нем еще ни разу не упоминали.

– У меня нет отца, – сказала я.

Опять эта жуткая тишина. Это раздражало, но в конечном счете тактика Марии сделала свое дело. Молчание длилось целую вечность, и в конце концов я не смогла его больше выносить.

– Мамочка говорила, что… думаю, что ее… знаете, когда я была ребенком, она напрямую об этом не говорила, но, повзрослев, я пришла к выводу, что она стала жертвой… сексуального насилия, – сказала я, выразившись довольно неэлегантно. – Мне неизвестно, как его зовут, и я никогда его не видела.

Мария писала что-то в своем блокноте. Потом подняла глаза.

– Скажите, а вам хотелось бы иметь отца? Или человека, который бы его заменил? Вы испытывали в нем потребность?

Я посмотрела на свои руки. Как же это было трудно – говорить в открытую о подобных вещах, вытаскивать их для пристального рассмотрения, хотя они прекрасно себя чувствовали на своем обычном месте, надежно спрятанные.

– Человек не может испытывать потребность в том, чего никогда не имел, – наконец ответила я.

Эту фразу я где-то вычитала, и она была похожа на правду.

– Сколько я себя помню, всегда были только я и… она. Больше ни с кем нельзя было поговорить или поиграть, ни с кем у меня нет общих детских воспоминаний. Однако мне не кажется, что это так уж необычно. И в любом случае, мне это никак не навредило.

Я почувствовала, что эти слова кислой горечью отозвались в желудке, закручиваясь там вихрем.

Мария продолжала писать, не поднимая головы.

– Ваша мать когда-нибудь говорила о совершенном над ней насилии? Она знает, кто это сделал?

– Во время нашего первого разговора я, кажется, ясно дала понять, что не желаю о ней говорить.

Она заговорила очень мягко:

– Конечно. Не волнуйтесь, Элеанор, если не хотите, мы не будем о ней разговаривать. Я упомянула о ней лишь в связи с вашим отцом. Я пытаюсь что-то о нем выяснить, понять, какие вы испытываете к нему чувства.

Я задумалась.

– Я не испытываю к нему никаких чувств, Мария.

– Вы никогда не думали о том, чтобы его найти?

– Насильника? Вот уж не думаю.

– Взаимоотношения дочери и отца порой оказывают влияние на ее дальнейшие отношения с мужчинами. Что вы об этом думаете, Элеанор?

Я взвесила ее слова.

– Ну, – сказала я, – мамочка не особенно жаловала мужчин. Впрочем, на самом деле она никого не жаловала. Она считала, что большинство людей нам не подходят, независимо от их пола.

– Что вы имеете в виду? – спросила Мария.

Ну, вот мы и опять подобрались к мамочке, хотя я категорически это запретила. Однако, к немалому моему удивлению, я начала получать удовольствие оттого, что безраздельно владею вниманием Марии Темпл. Возможно, дело было в отсутствии зрительного контакта. Я расслаблялась, как будто просто беседовала сама с собой.

– Мамочка хотела, чтобы мы взаимодействовали только с правильными, хорошими людьми, – она много об этом говорила. Она требовала, чтобы мы вежливо разговаривали, соблюдали этикет. Как минимум час в день заставляла нас учиться красноречию. У нее… скажем так, она применяла довольно прямолинейные методы воспитания, если мы говорили или делали что-то не то. То есть постоянно.

Мария кивнула, приглашая меня продолжать.

– Она утверждала, что мы заслуживаем всего самого лучшего и что даже в самых стесненных обстоятельствах должны вести себя как подобает. Порой у меня возникало впечатление, что она считала нас чем-то вроде августейших особ в изгнании… родственниками низвергнутого царя или короля, что-то такое. Я старалась изо всех сил, но все равно мне не удавалось выглядеть и вести себя так, как она считала нужным. И она очень огорчалась и сердилась. Заметьте, это касалось не только меня. Никто и никогда не был достаточно хорош. Она всегда говорила, что мы должны стараться на случай, если нам встретится тот, кто достаточно хорош. – Я покачала головой. – Полагаю, поэтому я здесь в итоге и оказалась. Я все пыталась найти кого-то приличного, запуталась и превратила свою жизнь в сплошной бардак.

Я осознала, что дрожу всем телом, будто мокрый пес в холодное утро. Мария взглянула на меня.

– Давайте двинемся дальше, – мягко сказала она. – Не могли бы вы рассказать немного о том, что случилось после того, как вы с вашей матерью пошли разными путями? Каков был ваш опыт пребывания под опекой?

– В приемных семьях все было… в порядке. В детском доме все было… в порядке. Меня никто не обижал, мне всегда было что есть и пить, у меня была одежда, обувь, крыша над головой. Я каждый день ходила в школу, пока мне не исполнилось семнадцать, потом поступила в университет. Мне правда не на что жаловаться.

– А как насчет других ваших потребностей, Элеанор? – очень тихо спросила Мария.

– Боюсь, я не до конца вас понимаю, – озадаченно сказала я.

– Чтобы быть здоровыми, счастливыми личностями, людям нужно удовлетворять самые разные потребности. То, о чем вы сейчас говорили, относится к самым базовым, физическим нуждам, таким как пища, кров и тепло. А как насчет ваших эмоциональных потребностей?

Я была совершенно сбита с толку.

– Но… у меня нет эмоциональных потребностей, – сказала я.

Какое-то время мы обе молчали. Наконец Мария откашлялась и произнесла:

– Они есть у каждого, Элеанор. Мы все – а в особенности дети – должны знать, что нас любят, ценят, понимают и принимают такими, какие мы есть…

Я ничего не ответила. Для меня это было открытием. Я подождала, пока эта идея уляжется у меня в голове. Она выглядела убедительно, но нуждалась в длительном, тщательном рассмотрении в тиши и одиночестве моей квартиры.

– В вашей жизни, Элеанор, когда-нибудь был человек, выполняющий подобную роль? Человек, который вас понимал? Который любил вас такой, как есть, безоговорочно?

Моей первой реакцией, конечно же, было сказать «нет». Мамочка совершенно точно не попадала под эту категорию. Но что-то – или кто-то – теребил меня, тихонько дергая за рукав. Я попыталась проигнорировать ее, но она не уходила, с этим тоненьким голоском, этими маленькими ручками.

– Я… Да.

– Не торопитесь, Элеанор, время у нас есть. Что вы помните?

Я глубоко вздохнула и мысленно вернулась в наш дом, но только в другой, хороший день. Полосы солнечного света на ковре, доска для игры на полу, пара костей, две яркие фишки.

– Светло-карие глаза. Как у собаки… Но у меня никогда не было домашних животных…

Я чувствовала растерянность, тоску, резь в желудке, тупую боль в глотке. Где-то там притаилось воспоминание, где-то глубоко, слишком мучительное, чтобы к нему прикасаться.

– Ну все, все, – мягко произнесла Мария, передавая мне пачку бумажных платков «мужского» формата, – наше время почти истекло. – Она вытащила свой ежедневник. – Значит, встретимся через неделю в это же время и вернемся к этому разговору?

Я не верила своим ушам. Такая огромная работа, я была так близко, а она опять вышвыривает меня на улицу? После всего, что я рассказала, всего, что я открыла и могла бы открывать и дальше? Я швырнула салфетку на пол.

– Идите вы к черту, – спокойно сказала я.

32

Гнев – это хорошо. Так сказала Мария, когда я надевала пальто. Раз я наконец нашла в себе гнев, значит, я начала очень важную работу, начала распутывать и анализировать проблемы, погребенные слишком глубоко. Раньше мне не приходилось об этом думать, но, полагаю, до сегодняшнего дня я ни разу не испытывала настоящий гнев. Да, я раздражалась, скучала, грустила, но никогда не злилась. Мария, вероятно, была права: скорее всего, со мной произошло нечто такое, из-за чего я должна была разгневаться. Мне не доставляло удовольствия испытывать эту эмоцию, и уж тем более я не должна была направлять ее в сторону Марии Темпл, которая просто выполняла свою работу. Сразу после своей вспышки я горячо попросила прощения, и Мария отнеслась ко мне с большим пониманием и даже казалась весьма довольной. Но все-таки я не буду брать в привычку посылать окружающих к черту. Бранные слова – отличительный признак прискорбно убогого словарного запаса.

В довершение ко всему я пыталась найти для себя новые ритуалы, но это оказалось непросто. Больше девяти лет подряд я просыпалась, ехала на работу, возвращалась домой. По выходным пила свою водку. Теперь все это не годилось. Я решила тщательно убрать всю квартиру. Я видела, какая она неопрятная и запущенная. Она выглядела так же, как я себя чувствовала, – нелюбимой, всеми брошенной. Я представила, как приглашу к себе кого-нибудь на ланч, скорее всего, Рэймонда, попыталась взглянуть на квартиру его глазами. И поняла, что вполне могу внести некоторые улучшения – обойдутся они мне совсем недорого, но зато очень многое изменят. Новый цветок в горшке, несколько ярких подушек. Мне вспомнился дом Лауры, такой элегантный. У нее был дом для нее одной и работа, даже собственный бизнес. Лаура определенно жила, а не просто существовала. Она казалась счастливой. Значит, это возможно.

Звонок в дверь заставил меня подпрыгнуть и прервать уборку. Этот звук я слышала нечасто. Отодвигая задвижку и отпирая замки, я, как и обычно, была немного насторожена – сердце стучало чуть быстрее, руки слегка дрожали. Я приоткрыла дверь на длину цепочки и выглянула. На моем коврике, притопывая по нему ногой в кроссовке, стоял молодой парень в спортивном костюме. Все его тело вибрировало от бурлившей в нем энергии. Бейсболку он надел козырьком назад. Зачем? Я инстинктивно попятилась.

– Олифант? – спросил он.

Я опасливо кивнула. Он скрылся из виду, но уже через мгновение появился вновь с огромной корзиной цветов, завернутой в целлофан и обвязанной ленточками, и протянул ее мне. Я сняла цепочку и робко ее приняла, страшась какого-нибудь подвоха. Он порылся в кармане куртки и извлек какой-то черный гаджет.

– Распишитесь вот здесь, пожалуйста, – сказал он, протягивая пластиковое стило, хранившееся – о ужас! – у него за ухом.

Я воспроизвела свою уникальную подпись, на которую он даже не взглянул.

– Счастливо! – сказал он, уже устремляясь вниз по ступеням.

Мне еще не доводилось видеть человеческое тело, заключающее в себе столько энергии.

К целлофану был прикреплен крохотный, будто для хомячка, конверт. Внутри него обнаружилась визитная карточка – совершенно белая – со следующими словами:


Поправляйся поскорее, Элеанор! Мы все думаем о тебе. С любовью и наилучшими пожеланиями, Боб и все остальные в «Бай Дезайн». Тысяча поцелуев.


Я взяла корзину и отнесла ее на кухню. Думают обо мне. Когда я сняла целлофан, из-под него хлынул сладкий и пьянящий запах летнего сада. Они думали. Обо мне! Я села, провела пальцами по лепесткам красной герберы и улыбнулась.


Аккуратно поставив цветы на журнальном столике, я продолжила свое медленное продвижение по комнатам и, отчищая их, размышляла, что значит обустроить дом. У меня не было опыта, на который можно было бы опереться. Я распахнула окна, нашла по радио ненавязчивую музыку и по очереди отдраила каждое помещение. Некоторые пятна на ковре не сходили, но большинство вывести все же удалось. У меня набралось четыре черных пластиковых мешка с мусором – старые кроссворды, засохшие ручки и уродливого вида безделушки, копившиеся у меня долгими годами. Книги я перебрала и сложила ненужные в стопку, чтобы отнести их (а в некоторых случаях и вернуть) в благотворительный магазин.

Недавно я дочитала огромный том по менеджменту, явно предназначенный для психопатов, напрочь лишенных здравого смысла (на редкость опасное сочетание). Я всегда любила читать, хотя никогда толком не понимала, как подобрать подходящий материал. В мире так много книг – как отличить хорошие от плохих? Как узнать, какая соответствует твоим вкусам и интересам? По этой причине я всегда беру первую попавшуюся книгу. Любые попытки производить отбор заранее обречены на провал. Обложки в этом деле не помогают, ведь на них пишут только хорошее, и я на своем опыте убедилась, что написанное редко соответствует действительности. «Головокружительно». «Поразительно». «Уморительно смешно». О нет.

Единственным критерием для меня является чистота книги, из-за чего я вынуждена игнорировать значительное количество чтива, выставляемого на продажу в благотворительных магазинах. По той же причине я не хожу в библиотеки, хотя не только в принципе, но и в действительности каждая из них представляет собой животворный дворец чудес. Библиотеки, дело не в вас, дело во мне, как принято говорить. Представлять, что книга прошла через множество немытых рук: ее читали в ванных, разрешали садиться на нее собакам, ковыряли в носу, оставляя на страницах козявки… Ели чипсы со вкусом сыра, а потом читали несколько глав, не помыв рук… Я просто не могу. Нет, мне интересны книги, побывавшие у одного-единственного аккуратного владельца. Вот в «Теско» книги всегда чистые и красивые. Порой в день зарплаты я иду туда и балую себя парочкой таких томов.


По окончании уборки квартира стала чистой и почти полностью пустой. Я налила себе чая, устроилась в гостиной и обвела ее взглядом. Надо всего-то повесить на стены пару фотографий или картин, а на пол бросить коврик. Несколько новых растений в горшках. Прости, Полли. Пока что эту роль выполнят цветы в вазе.

Я глубоко вздохнула, взяла пуфик и принялась запихивать его в мешок для мусора. Это была нелегкая борьба. Сражаясь с ним, я вдруг представила, как сейчас выгляжу со стороны: стою посреди гостиной, обвив руками огромную лягушку, и пытаюсь придавить ее к земле. Сначала я фыркнула, потом начала смеяться и хохотала, пока у меня не заболела грудная клетка. Когда я наконец встала и завязала мешок, по радио зазвучала бодрая поп-музыка, и я поняла, что чувствую себя… счастливой. Такое странное, необычное чувство – мирное и светлое, будто я проглотила солнечный луч. Еще утром я была в ярости, а теперь стала спокойна и счастлива. Я постепенно привыкала испытывать весь спектр доступных человеку эмоций, познавать их интенсивность и скорость, с которой они могут сменять друг друга. До недавнего времени каждый раз, когда эмоции, чувства грозили выбить меня из колеи, я заливала, топила их. Это позволяло мне существовать. Но теперь я начинала понимать, что нуждаюсь, хочу чего-то большего.

Я вынесла мусор, а вернувшись, почувствовала, что в квартире пахнет лимоном. Приятно было войти в нее. Я поняла, что обычно не замечаю того, что вокруг. Как на сегодняшней утренней прогулке до кабинета Марии Темпл. Когда останавливаешься, чтобы посмотреть по сторонам, увидеть всякие незначительные детали, на душе становится… светлее.

Возможно, если у тебя есть семья или друзья, они помогают обращать внимание на мелочи. Они могут даже указывать на них. Я выключила радио и теперь сидела на диване в тишине со второй чашкой чая. До моего слуха доносились лишь тихий шелест ветра, проникающего в открытые окна, да смех двух мужчин внизу. Была середина буднего дня. Обычно я в это время находилась на работе, смотрела, как стрелки часов приближаются к пяти, представляла, как съем пиццу с водкой вечером пятницы, а потом три раза подряд провалюсь в продолжительный сон в ожидании понедельника. Если не считать одной рюмки в пабе, водку я не пила вот уже несколько недель. Мне всегда казалось, что она помогает мне уснуть, но теперь я спала крепче и глубже, чем когда-либо, и меня не тревожили неприятные сны.

Меня напугал какой-то электронный звук, и я чуть не пролила чай. Пришла смс. Я побежала в прихожую за телефоном. На экране мигала небольшая иконка с изображением конверта:

Как насчет этого вечера?

Я могу прийти?

У мня сюрприз! Р

Сюрприз! Я ответила немедленно:

Да. Элеанор О.

Никто и никогда еще не просил разрешения меня навестить. Социальный работник просто назначал время, а техник, снимающий показания счетчика, являлся без предупреждения. Сознавая, что предыдущий визит не доставил Рэймонду особого удовольствия – как и мне, – я решила попытаться загладить неприятное впечатление. Надев телогрейку, я отправилась в магазин на углу. Когда звякнул электронный звонок, мистер Дьюан, читавший газету, поднял глаза. Должно быть, это беспрестанное тренькание здорово отвлекает.

Мистер Дьюан настороженно улыбнулся. Я взяла корзину, положила в нее молоко, пачку чая в пакетиках и лимон, чтобы порезать в том случае, если Рэймонд предпочитает пить с ним чай. Я провела немало времени между полок, так как глаза мои разбегались. В конце концов взяла печенье с изюмом и добавила к нему пачку розовых вафель – полагаю, хорошо предлагать гостям несколько угощений на выбор. Я задумалась, не предпочтет ли Рэймонд что-нибудь соленое, и положила в корзину крекеры и сырную нарезку. Все опции проработаны.

Я встала в очередь и даже не пыталась подслушивать, но все же невольно стала свидетелем разговора стоявшей передо мной пары. В конце концов я почувствовала необходимость вмешаться и предоставить им помощь.

– Тажин, – сказала я.

Никакого ответа. Я вздохнула и медленно подалась вперед.

– Tagine, – медленно и отчетливо произнесла я, с (как мне показалось) весьма приемлемым французским произношением.

– Простите? – спросила женщина, судя по тону, даже не думая извиняться.

Мужчина просто уставился на меня с видом, который можно было бы квалифицировать как слегка враждебный.

– Вы не смогли вспомнить название предмета, который вы описали как «керамический горшочек с островерхой крышкой», который некая «Джудит», кто бы она ни была, включила в список своих свадебных подарков, вследствие чего вы, – я слегка кивнула головой женщине, – определили ее выражением «претенциозная коза».

Теперь, когда я овладела этим жестом, мне очень нравилось шевелить пальцами, изображая кавычки.

Поскольку мне никто не ответил, я посчитала это приглашением продолжать.

– Тажин – это традиционный североафриканский сосуд для приготовления пищи, – с готовностью произнесла я, – обычно его изготовляют из обожженной глины и покрывают сверху цветной глазурью. Так же называется и рагу, которое в нем готовят.

Челюсть мужчины немного отвисла, в то время как губы женщины медленно вытянулись в одну тонкую, тугую линию. Она повернулась к своему спутнику, и они принялись перешептываться, то и дело бросая на меня взгляды.

Больше никто ничего не сказал, хотя, расплатившись за покупки и направившись к выходу, они продолжали на меня оглядываться. Ни слова благодарности. Я слегка махнула им рукой.


Когда я подошла к кассе, мистер Дьюан тепло мне улыбнулся.

– Масштаб грубости и совершеннейшее незнание правил приличия среди масс народонаселения не перестает повергать меня в уныние, мистер Дьюан, – сказала я, качая головой.

– Рад вас снова видеть, мисс Олифант, – ответил он, понимающе улыбаясь, – выглядите просто отлично.

Я почувствовала, что засияла в ответ.

– Большое вам спасибо, мистер Дьюан, – сказала я, – я тоже очень рада вас видеть. Замечательный сегодня день, правда?

Он с тем же радостным видом кивнул и стал пробивать покупки. Потом улыбка на его лице слегка померкла.

– Что-нибудь еще, мисс Олифант?

За его спиной в сиянии ламп искрились бутылки – красные, золотистые и прозрачные.

– Да! Чуть не забыла! – сказала я, потянулась к стойке с прессой и взяла «Телеграф».

Мне не терпелось вновь приняться за кроссворды.

* * *

Вернувшись домой, я включила газовый камин и выставила две чашки. Жаль, что они были не одинаковые, но я была уверена, что Рэймонду это не важно. Я нарезала лимон и выложила кружком печенье и вафли, чередуя их, на моей любимой тарелке с цветочным узором. Соленые закуски решила оставить про запас. Ни к чему слишком безумствовать.

Когда прозвенел звонок (чуть позже, чем предполагалось), я успела решить только половину кроссворда, несколько подрастеряв навыки. Из-за мук голода мне пришлось съесть несколько угощений, поэтому выложенный на тарелке круг теперь был неполным. Какая жалость.

В одной руке Рэймонд держал картонную коробку с ручками, в другой – здоровенный набитый пластиковый пакет. Вконец запыхавшись, он поставил на пол свою ношу, не спрашивая у меня разрешения, и стал снимать куртку, отдуваясь и дыша тяжело, как выбросившийся на берег кит. Курение убивает.

Куртку он протянул мне, и я на несколько секунд непонимающе уставилась на нее, пока не осознала, что мне полагается ее повесить. Ничего подходящего у меня не было, поэтому я попросту как можно аккуратнее сложила ее вчетверо и опустила на пол в углу прихожей. Вид у Рэймонда был не очень довольный, но я не могла понять почему. Эта куртка не казалась дорогой.

Я проводила его в гостиную и предложила чаю. Он казался очень возбужденным.

– Потом, потом! – сказал он. – Сначала, Элеанор, обещанный подарок.

– Давай, – сказала я, собираясь с духом.

Мой опыт сюрпризов весьма ограничен и назвать его особо положительным нельзя. Рэймонд сходил за картонной коробкой и поставил ее на пол.

– Учти, – сказал он, – тебе не обязательно в это ввязываться. Мама будет просто счастлива взять все на себя. Просто я подумал, что… в общем…

Он аккуратно открыл крышку, и я инстинктивно отступила на шаг назад.

– Ну, давай, маленькая моя, – промолвил он нежным, воркующим тоном, которого я раньше никогда у него не слышала, – не бойся

Он засунул руки внутрь и вытащил из коробки самую толстую кошку, какую мне когда-либо доводилось видеть. Теоретически она была черная как смоль, причем эта чернота распространялась даже на нос и усы, однако густой мех покрывали проплешины, выглядевшие на его фоне еще светлее. Рэймонд прижал ее к груди, продолжая что-то ласково шептать на ушко. Кошка, похоже, была не в восторге.

– Ну, что скажешь? – спросил Рэймонд.

Я заглянула в ее зеленые глаза, она в ответ тоже посмотрела на меня. Я шагнула вперед, и Рэймонд протянул ее мне. На мгновение возникло замешательство, пока Рэймонд пытался переместить мне в руки этот живой комок, но потом вдруг все свершилось. Я держала ее, будто ребенка, прижимая к груди, и не столько слышала, сколько чувствовала звучное, утробное урчание. Ах, эта теплая тяжесть! Я зарылась лицом в ее подпорченную шубку и почувствовала, как она повернула ко мне голову и осторожно понюхала мои волосы.

Наконец я подняла глаза. Рэймонд доставал вещи из второго пакета: кошачий лоток, кроватку с мягкой подушкой и небольшую коробку корма. Кошка выгнулась у меня на руках и с глухим стуком грузно спрыгнула на пол. Вразвалочку подошла к лотку, присела и громко помочилась, упорно таращась на меня. Устроив потоп, она несколько раз лениво пнула задними лапками содержимое лотка, и кусочки наполнителя рассыпались по моему свежевымытому полу.

Дама себе на уме, презрительно отвергающая принятые в приличном обществе условности. Мы замечательно поладим.


Рэймонд отказался от печенья и чая и попросил пива или кофе, но у меня не было ни того, ни другого. Принимать гостей оказалось труднее, чем я думала. В конечном итоге он согласился на стакан воды, но даже к нему не прикоснулся.

Дези, сосед Рэймонда по квартире, спас кошку прошлой ночью на задворках их дома. Кто-то сунул ее в железный мусорный контейнер и поджег – Дези услышал вопли, когда возвращался с работы. Я вскочила, побежала в ванную и извергла из желудка розовые вафли. Рэймонд тихонько постучал в дверь, но я крикнула ему оставить меня в покое. Вернувшись я увидела, что они с кошкой сидят на противоположных концах дивана. Я села в кресло напротив, и они оба внимательно посмотрели на меня.

– Кто мог такое сделать, Рэймонд? – спросила я, когда наконец обрела способность говорить.

И Рэймонд, и кошка казались печальными.

– Больные мудаки, – ответил он, качая головой, – Дези принес ее к нам домой, и мы убедились, что с ней все в порядке. Но у него аллергия, так что мы не можем держать домашних животных. Я хотел отнести ее в кошачий приют или спросить у мамы, не возьмет ли она к себе пополнение, но потом… даже не знаю… словом, подумал, что кошка может составить тебе компанию. Если нет, просто скажи. Я понимаю, это большая ответственность…

Это было непросто. С одной стороны, я не могла отрицать, что кошка внушила мне симпатию. Она обладала неоспоримым залихватским шармом, в значительной степени обусловленным ее проплешинами, и отличалась бесшабашным поведением, что могло бы растопить даже самое черствое сердце. Было очевидно, что эта особа не терпит глупостей. С другой стороны, это создание, уязвимое и ранимое, нуждалось в заботе и уходе. В этом заключалась проблема. Способна ли я?

Я вспомнила о сеансах психотерапии, как мы говорили о необходимости мыслить рационально, распознавать непродуктивные модели поведения и находить в себе мужество, чтобы пытаться поступить иначе. «Давай, Элеанор, – сказала я себе, – смелее». Это совершенно, даже близко не похоже на то, что было раньше. Перед тобой кошка, ты взрослая женщина и более чем способна о ней позаботиться.

– Да, Рэймонд, я принимаю на себя груз ответственности за это животное и обязуюсь осуществлять за ним самый тщательный уход, – твердо сказала я.

Он улыбнулся.

– Уверен, что так оно и будет. Она уже явно чувствует себя здесь как дома.

Кошка тем временем уже растянулась на диванных подушках и, без всякого сомнения, спала, хотя одно ушко беспрестанно подергивалось, следя за нашим разговором.

– Как ты ее назовешь? – спросил Рэймонд.

Я склонила набок голову и задумалась. Через минуту он встал.

– Пойду вниз покурю, – сказал он. – Дверь захлопну на защелку.

– Только не дыми в мои окна! – крикнула я ему вслед.

Когда он через десять минут вернулся, я сообщила, что кошку будут звать Глен. Он засмеялся.

– Глен? Это же мужское имя?

Я подумала обо всех этих красных этикетках, всех этих пустых бутылках.

– Это в честь одного старого друга, – сказала я.


На следующее утро я резко проснулась и увидела, что Глен лежит рядом со мной – голова на подушке, тельце под одеялом, прямо как человек. Она буравила меня взглядом своих огромных зеленых глаз, будто мысленно велела мне проснуться. Она проследовала за мной на кухню, где я налила ей немного воды, которую она проигнорировала, и насыпала корма, на который она набросилась и тут же срыгнула обратно на пол. Я полезла под мойку, чтобы достать тряпку и убрать за ней, а когда повернулась, увидела, что она заглатывает все обратно.

– Хорошая девочка, Глен, – сказала я.

Проста в эксплуатации.

Поскольку Рэймонд принес только самый минимум еды, когда Глен задремала на одеяле, я тихонько вышла из квартиры, села в автобус и поехала в торговый центр, где, по моим сведениям, располагался большой магазин товаров для животных. Там я купила своей питомице более габаритную и удобную кровать, подходящий лоток с крышей для большей уединенности, четыре вида сухого и консервированного корма, а также пакет органического наполнителя для туалетов. Плюс бутылку масла, вроде бы полезного для ее шкуры, – добавлять в пищу по чайной ложке каждый день. Лично мне было совершенно все равно, отрастет ее шерсть или нет – для меня Глен и так была в полном порядке, – но мне казалось, что ей может быть удобнее без проплешин. По моим впечатлениям, она не относилась к типу животных, любящих игрушки, но на всякий случай я все же взяла блестящий мячик и огромную, размером со стариковский тапок, пушистую мышь, набитую кошачьей мятой. Подкатив тележку к кассе, я поняла, что придется заказывать такси. Я почувствовала прилив гордости.

Водитель даже не подумал помочь мне отнести покупки наверх, поэтому мне понадобилось сделать несколько ходок. Когда я наконец втащила их в квартиру, по моему лицу струился пот. Поход в зоомагазин занял больше двух часов. Глен все так же спала на одеяле.

День я провела за незначительными, но приятными делами. Глен оказалась хорошим товарищем: она была спокойна, сдержанна и по большей части спала. Вечером, когда я с чашкой чая устроилась слушать радиоспектакль, Глен запрыгнула ко мне на колени и принялась тыкать в мои ляжки своими лапами, немного выпустив когти. Это было не особенно приятно, но я наверняка знала, что она делала это любя. Минуту спустя Глен осторожно улеглась у меня на коленях и уснула. Через двадцать минут мне захотелось в туалет – естественную потребность усугубил тот факт, что она, далеко не худышка, всем своим весом надавила на мой мочевой пузырь. Я попыталась мягко отодвинуть ее в сторону, но она не далась. Я попробовала еще. С третьей попытки моя красавица медленно поднялась на ноги, выгнула спину, протяжно и неодобрительно вздохнула и направилась к своей новой постели. Устроившись там, она пристально смотрела мне вслед, когда я выходила из комнаты, и встретила меня тем же взглядом, когда я вернулась. Она сверкала глазами весь вечер, но меня это ничуть не заботило. Мне приходилось сталкиваться с куда более жуткими вещами, чем возмущенная кошка.


Несколько дней спустя Рэймонд приехал опять, посмотреть, как устроилась его протеже. Я пригласила и его мать – он как-то сказал, что миссис Гиббонс была бы рада меня навестить, а я, зная, что она сходит с ума по кошкам, полагала, что ей будет приятно увидеть Глен. В любом случае, после предыдущего визита Рэймонда у меня осталось достаточно сладостей, так что я не предвидела никаких проблем.

Они приехали в черном такси, чем миссис Гиббонс была явно очень довольна.

– Ах, Элеанор, водитель был просто душка, правда, Рэймонд? – сказала она.

Тот кивнул, и мне показалось, что я уловила крохотный намек на усталость, будто она уже не первый раз заводила этот разговор во время их короткой поездки с южной в западную часть города.

– Сама любезность, помог мне сесть, потом выйти, придержал дверцу машины, пока я возилась со своими ходунками…

– Все так и было, мам, – сказал Рэймонд, пристраивая ходунки в углу гостиной, в то время как миссис Гиббонс усаживалась на диван.

Глен, неисправимая бунтарка, юркнула в постель – мою постель, – как только гости показались на пороге. Теперь о ее присутствии свидетельствовал лишь посапывающий под одеялом комок. Миссис Гиббонс расстроилась, но я дала ей посмотреть на моем телефоне фотографии, а сама пошла заваривать чай. Рэймонд присоединился ко мне на кухне и прислонился к столешнице, глядя, как я наливаю кипяток. Рядом он поставил пакет из супермаркета.

– Так, ничего особенного… – сказал он.

Я заглянула внутрь. Там обнаружилась белая картонная коробка из кондитерской, перевязанная ленточкой, и небольшая баночка какого-то кошачьего деликатеса.

– Как здорово! – в восторге воскликнула я.

– Я плохо знаю твои вкусы, но приходить с пустыми руками не хотелось… – Рэймонд залился краской. – Мне подумалось… ты должна любить красивые, приятные вещи, – сказал он, глядя мне в глаза. – Ты этого заслуживаешь.

Как странно. Должна признать, что на несколько мгновений я даже потеряла дар речи. Заслуживаю?

– Знаешь, это забавно, Рэймонд, – ответила я. – Мое детство с мамочкой сформировало очень искаженную картину мира. Иногда она давала нам красивые и приятные вещи, иногда… нет. То есть, одну неделю мы макали перепелиные яйца в сельдерейную соль и извлекали из раковин устрицы, а на следующую голодали. В самом прямом смысле, страдали от нехватки еды и воды.

Рэймонд вытаращил на меня глаза.

– Она признавала только крайности – крайности и больше ничего, – продолжала я, кивая самой себе. – Я тосковала по нормальности. Знаешь, трехразовое питание, обычная еда, вроде томатного супа, картофельного пюре, кукурузных хлопьев…

Я развязала ленточку и заглянула в коробку. Бисквитный торт внутри оказался настоящим произведением кулинарного искусства, по шоколадной глазури были рассыпаны яркие бусины малины. Это была обычная роскошь, которую Рэймонд выбрал специально для меня.

– Спасибо, – сказала я, чувствуя, что из глаз вот-вот брызнут слезы.

Говорить что-либо еще было не нужно.

– Спасибо, что пригласила нас, Элеанор, – ответил он. – Мама любит куда-нибудь выходить, но ей это редко удается.

– Я в любое время буду рада видеть вас обоих, – искренне сказала я.

Я поставила торт на поднос и хотела взять его в руки, но меня опередил Рэймонд. Я пошла следом и отметила, что он подстригся.

– Как ты себя чувствуешь, Элеанор? – спросила миссис Гиббонс, когда мы устроились за столом. – Рэймонд говорил, что в последнее время тебе немного нездоровилось.

На ее лице отражалась умеренная, вежливая озабоченность, ничего более, и я с благодарностью поняла, что Рэймонд не стал посвящать ее в подробности.

– Я чувствую себя намного лучше, спасибо. Рэймонд обо мне позаботился. Мне очень повезло.

Рэймонд выглядел удивленным. Миссис Гиббонс – нет.

– У моего мальчика золотое сердце, – сказала она, кивая.

Лицо Рэймонда приняло такое же выражение, какое было у Глен, когда она увидела, что я наблюдаю за ее безуспешными попытками запрыгнуть с дивана на подоконник. Я засмеялась:

– Мы тебя смущаем!

– Вам бы самим смутиться, – буркнул он. – Трещите обо всякой ерунде, как две старые сороки. Кому еще чаю?

Он потянулся к чайнику, и в этот момент я увидела на его губах улыбку.

Мать и сын Гиббонсы были легкими, приятными гостями. Мы все слегка удивились, как быстро пробежало время, когда примерно час спустя снизу донесся несколько раздраженный сигнал заказанного заранее такси. Из-за этого прощание получилось немного скомканным.

– Жду вас в гости, Элеанор, – сказала миссис Гиббонс, с трудом двигаясь к выходу на своих ходунках, пока Рэймонд натягивал куртку.

Я кивнула. Она быстро чмокнула меня в щеку – ту, что со шрамом, – но я даже не вздрогнула.

– Приезжай как-нибудь в воскресенье вместе с Рэймондом, – прошептала она, – попьем чаю, посидим немного.

Я опять кивнула.

Рэймонд неуклюже протиснулся мимо меня, а потом, прежде чем я успела опомниться, наклонился и поцеловал меня в щеку, точно так же, как его мать.

– Увидимся на работе, – сказал он и ушел, со всей осторожностью помогая матери передвигаться на ходунках вниз по лестнице.

Я приложила к лицу ладонь. Они были любители поцелуев, эти Гиббонсы, – в некоторых семьях так принято.

Когда тарелки и чашки были вымыты, наконец соизволила явиться Глен.

– Это было не очень-то вежливо, Глен, – заметила я.

Она подняла на меня глаза и издала короткий звук – почему-то больше похожий не на мяуканье, а на чириканье. Его содержание – а именно, что она плевать хотела, – было предельно ясно. Я положила в ее миску несколько ложек принесенного Рэймондом деликатеса. Этот жест был встречен с немалым энтузиазмом, хотя манеры Глен вести себя за столом, к сожалению, напоминали ее благодетеля.

На стуле в гостиной Рэймонд оставил дешевый журнал – к несчастью, у него была привычка носить их в свернутом виде в заднем кармане. Я принялась его листать, в надежде обнаружить более или менее приличный кроссворд, но остановилась на девятой странице, привлеченная заголовком.

Глазго Ивнинг Таймс

Новости шоу-бизнеса

«Первые Пилигримы» открывают Америку

Группу из Глазго считают «круче Биффи[16]»


На этой неделе шотландская рок-группа «Первые Пилигримы» празднует успех – ее композиция поднялась на пятое место в американском топ-100.

После многолетних выступлений в местных клубах и пабах квартет из Глазго, похоже, прорвался на прибыльный американский рынок.

Их сингл «Не скучаем по тебе», написанный после ухода бывшего солиста группы, был обнаружен на «Ютьюбе» одним из профессионалов отрасли. С тех пор песня каждый вечер звучит в США как саундтрек к высокобюджетному рекламному ролику одной телекомпании.

В следующем месяце музыканты отправляются в турне от западного до восточного побережья США.

Читая эту статью, я будто оказалась в другом месте и превратилась в другого человека: человека, которым старалась стать, безуспешно пытаясь изменить себя и свою жизнь. По сути, дело было не в музыканте; Мария помогла мне это понять.

В своем стремлении измениться, сблизиться с кем-то я выбрала неправильную цель, неправильного человека. По обвинению в том, что я была чудовищем, неудавшимся человеческим существом, я, с помощью Марии, начала признавать себя невиновной.

В статье не было ни слова о том, чем сейчас занимается Джонни Ломонд. Впрочем, это не имело никакого значения. Я сложила газету – позже можно будет застелить ею лоток Глен.

@johnnieLrocks 7 ч

Мои поздравления ребятам – очень круто и вполне заслуженно. Дико за них рад

#сша #экстракласс

[нет лайков]


@johnnieLrocks 44 мин

Блин. Блинский блин блин блин блин.

[впоследствии удалено]

33

Когда я пришла, Мария, похоже, пребывала в хорошем настроении. Как и я. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы переключить мозг в аварийный режим для разговоров о прошлом.

– Раньше мы с вами лишь вскользь затрагивали тему пожара. Мне бы хотелось знать… вы бы согласились поговорить об этом?

Я осторожно кивнула.

– Отлично. Теперь, Элеанор, я попрошу вас закрыть глаза. Порой так легче добраться до воспоминаний. Сделайте глубокий вдох, потом медленно выдохните. Замечательно. Теперь еще раз… Хорошо. А теперь вернитесь мысленно назад. Вы дома, сейчас день накануне пожара. Что вы помните? Что угодно? Не торопитесь…

Утром я чувствовала себя так легко и свободно, настолько была сосредоточена на своих мыслях, что даже не успела к этому надлежащим образом подготовиться. Закрыв глаза и сделав по просьбе Марии несколько вдохов, я даже толком не поняла, что мой мозг уже отправился на поиски воспоминаний, туда, куда мне не хотелось его пускать, забираясь в углы, которые я не успела оградить. Тело отяжелело, в отличие от разума, который, подобно воздушному шару, парил вне пределов моей досягаемости. Однако когда это начало происходить, я восприняла это с невозмутимым спокойствием. В том, чтобы отпустить контроль, есть своя прелесть.

– Мамочка. Она сердится. Мамочка спала, но мы опять ее разбудили. На этот раз ее терпению пришел конец.

Я чувствовала, что по моим щекам катятся слезы, но не ощущала грусти. Я как будто описывала фильм.

– Отлично, Элеанор, вы делаете потрясающие успехи, – сказала Мария, – расскажите мне еще немного о мамочке.

Я ответила тоненьким голоском:

– Не хочу.

– У вас все получается, Элеанор. Продолжайте в том же духе. Итак, мамочка…

Я очень долго хранила молчание, позволяя разуму бродить, где вздумается, по тому дому, освобождая воспоминания, будто попавших в силки птиц. Наконец тихо прошептала. Два слова.

– Где Марианна?

34

Воскресенье. В двенадцать я отправилась на ланч с Рэймондом. Глен нежилась в своей новой постели, и я воспользовалась камерой телефона, чтобы сделать несколько ее фотографий. На последней она держала лапку у глаз, будто пытаясь прикрыться от света. Я встала рядом на колени и зарылась лицом в самый густой участок ее шубки. Она немного выгнулась и замурлыкала громче. Я поцеловала ее в мягкую макушку.

– До скорого, Глен. Я ненадолго.

Судя по всему, грядущая разлука ничуть не поколебала ее блаженную безмятежность.

Уже собираясь уходить, я как можно тише открыла дверь и на цыпочках прошла в гостиную, чтобы посмотреть, не проснулась ли моя питомица. Я обнаружила, что она оседлала огромную набитую кошачьей мятой мышь. И кошка, и грызун смотрели на меня, последний – таращась прямо перед собой своими стеклянными глазами. Глен вонзила коготки в мышиные плечи и лениво их теребила, одновременно совершая поступательные движения тазом. Я предоставила их самим себе.

После того сеанса я могла думать только о Марианне. Марианна, Марианна, Марианна. Я вертела это имя в голове снова и снова, будто монету в пальцах.

Доктор Темпл попросила меня приготовиться к разговору о Марианне во время нашей следующей встречи. Я не знала, как к этому относиться. Всегда ли лучше знать, чем не знать? Спорный вопрос.

Когда я пришла в «Блэк Дог», Рэймонд, не мучимый философскими проблемами, уже был на месте – читал «Санди Мэйл» и потягивал свое пиво.

– Извини, что опоздала, – сказала я.

Его лицо было бледнее обычного, и когда он поднялся, чтобы меня обнять, я уловила запах нового и давно выпитого пива в дополнение к обычному табачному духу.

– Как дела? – немного надтреснутым голосом спросил он.

– А ты как?

Видок у Рэймонда был неважный.

– Честно говоря, я чуть было не написал, что встреча отменяется, – простонал он. – Вчера долго не ложился.

– Вы с Лаурой ходили на свидание? – спросила я.

Он вытаращил на меня глаза.

– Откуда, черт возьми, ты об этом узнала? – пораженно спросил он.

Я вспомнила жест Билли, который как-то подметила в офисе, и со знающим видом постучала себя указательным пальцем по ноздре.

Он засмеялся и сказал:

– Элеанор, а ты, кажется, немножечко ведьма.

Я пожала плечами. Теперь у меня даже была черная кошка.

– На самом деле, – объяснила я, – мы с Лаурой недавно столкнулись на улице. Она и сказала мне, что вы иногда видитесь.

Он сделал большой глоток пива.

– Ага. Она несколько раз предлагала встретиться. Мы сходили в кино, а потом немного выпили.

– Звучит здорово, – сказала я. – Значит, она теперь твоя девушка?

Рэймонд махнул официанту рукой, чтобы тот принес еще пива.

– Лаура чудесный человек, – сказал он, – но не думаю, что я буду еще с ней видеться.

Официант принес пиво и меню, я заказала себе «Данделион энд бердок»[17]. К моему удивлению, в этом стильном баре в самом центре города его не оказалось, и мне пришлось обойтись колой.

– Почему? – спросила я. – Лаура такая красотка.

Рэймонд вздохнул.

– Но ведь все немного сложнее, правда же? Она для меня немного… слишком сложная, если ты понимаешь, о чем я.

– По правде говоря, не очень, – ответила я.

– Честно говоря, она не в моем вкусе, – он с шумом отхлебнул пива. – Внешность, конечно же, важна, не спорю, но еще ведь важно смеяться вместе, получать удовольствие от общения. Мне кажется, у нас с Лаурой не особенно много общего.

Я пожала плечами, не зная, что ответить. В этой области меня вряд ли можно было считать знатоком.

Какое-то время мы помолчали. Рэймонд был ужасно бледен и явно чувствовал себя плохо. Классические синдромы похмелья. К счастью, я, награжденная от природы крепким здоровьем, от него никогда не мучилась.

Я заказала омлет от шеф-повара Арнольда Беннетта, а Рэймонд выбрал полный английский завтрак с дополнительными тостами.

– Мы с Дейзи здорово набрались виски, когда я вернулся домой, – объяснил он. – От этого мне полегчает.

– Не приучай себя к спиртному, Рэймонд, – печально сказала я, – ты же не хочешь закончить, как я?

Рэймонд взял меня за руку, немного подержал ее.

– Ты отлично справляешься, Элеанор, – сказал он.

Принесли заказ. Пока Рэймонд ел, я старалась на него не смотреть. Это зрелище никогда не было особо приятным. Я подумала, чем сейчас может заниматься Глен. Интересно, ее когда-нибудь можно будет взять с собой, чтобы она сидела на высоком стуле вместе с нами за столом? Я не видела никаких доводов против, кроме потенциальных жалоб узколобого антикошачьего контингента заведения.

– Смотри, Рэймонд! – сказала я, выставив перед его носом телефон.

Он проглядел первые четыре фотографии.

– Я рад, Элеанор, похоже, она полностью обустроилась в твоей квартире.

– Да ты посмотри до конца, – предложила я.

Он рассеяно пролистал еще несколько снимков, и я поняла, что ему неинтересно. Бисер перед свиньями.

Мы говорили о несущественных предметах в ожидании кофе. Когда его принесли, разговор на время затих, и Рэймонд просыпал на стол пакетик сахара. Он стал собирать крупинки указательным пальцем, что-то фальшиво напевая себе под нос, как он всегда делал, когда нервничал. Заусенцы у него на пальцах были обкусаны, ногти выглядели грязноватыми, – этот человек порой меня просто бесил.

– Слушай, Элеанор, мне нужно тебе кое-что сказать, но обещай, что не будешь сердиться.

Я откинулась на стуле и стала ждать продолжения.

– Я тут поискал в Интернете информацию о твоей маме и о том, что тогда произошло.

Я смотрела на крупинки сахара. Как получается, что каждая такая маленькая, но при этом с такими идеальными гранями?

– Элеанор? – окликнул меня Рэймонд. – Я, конечно, мог найти что-то не то, но я загуглил «поджог», «Лондон» и год, когда это случилось, и получил несколько газетных статей, на которые ты, возможно, захочешь посмотреть. Если нет, ничего страшного, это твое право. Просто хотел тебе сообщить, на тот случай… словом, на тот случай, если ты передумала и решила все выяснить.

На несколько мгновений я мысленно отправилась в свое счастливое место – в пушистую, розово-белую долину, где кружили синешейки, тихо журчали ручьи, а теперь еще мурлыкала кошка с проплешинами.

– Где, ты говоришь, сейчас твоя мама? – очень мягко спросил он.

– Не знаю, – пробормотала я, – она сама со мной связывается. И никак иначе.

Я попыталась истолковать выражение его лица. Порой это дается мне с трудом. Кроссворды намного, намного проще. Попытайся я угадать, что написано на лице Рэймонда, ответ был бы таков: жалость, печаль, страх. Ничего хорошего. Но за ними проглядывали доброта и деликатность. Он сокрушался и боялся за меня, но никогда не причинил бы мне вреда. Меня это немного утешило.

– Слушай, мы больше не будем об этом говорить, ладно? Я просто хотел сказать, что… если ты вдруг что-то вспомнишь… у психотерапевта или как-то еще… то я смогу дать ответы на какие-то вопросы. Но, конечно, только если ты захочешь, – поспешно добавил он.

Я задумалась. В душе зрело смутное раздражение.

– Рэймонд, – сказала я, – мне представляется, что с твоей стороны неуместно пытаться подтолкнуть меня в этом направлении, пока я сама не готова. Я и своими силами вполне успешно продвигаюсь вперед.

Потерпи, Марианна. Я уже иду к тебе.

Я посмотрела на Рэймонда. Он стал еще бледнее, рот его слегка приоткрылся, глаза погасли и остекленели. Зрелище не самое привлекательное.

– Знаешь ли, не ты один умеешь пользоваться поисковыми системами. Это моя жизнь, и когда я достаточно подготовлюсь, я буду полностью способна, – я бросила на него один из своих самых суровых взглядов, – в точности выяснить, что в тот день случилось.

Он кивнул и попытался что-то сказать. Я подняла руку ладонью вперед, чтобы его остановить. Жест получился очень грубый, и, должна признать, он вызвал у меня тайный трепет удовольствия. Вслед за этим я подчеркнуто медленно отпила колы. К сожалению, в стакане почти ничего не осталось и соломинка издала очень неприятный хлюпающий звук, но думаю, мне все же весьма эффективно удалось донести до Рэймонда свою мысль.

Покончив со своим напитком, я поискала глазами официанта и знаком попросила его принести счет. Рэймонд сидел молча, обхватив руками голову. В груди у меня заныло. Я обидела его, Рэймонда. Я поднесла ко рту руку и почувствовала, что в глазах собираются слезы. Он взглянул на меня, подался вперед, взял меня за руки и уверенно сжал их в своих ладонях, пахнув на меня перегаром из своей маленькой клочковатой бороды.

– Прости меня.

Мы произнесли эти слова абсолютно синхронно. Попытались опять, но произошло то же самое. Внезапно я засмеялась, и он тоже – сначала тихо, потом громче и громче. Это был настоящий, искренний смех, смех, от которого сотрясается все тело. Мой рот широко открылся, дыхание чуть перехватывало, глаза были крепко зажмурены. Я чувствовала себя уязвимой, но при этом в безопасности. Полагаю, так же я чувствовала бы себя, если бы меня при нем вырвало или я сходила бы при нем в туалет.

– Это я во всем виноват, Элеанор, – сказал он, когда мы наконец успокоились. – Прости, если расстроил тебя. Не надо было об этом упоминать, тем более сегодня, когда я с похмелья, у меня просто съехали набекрень мозги. Ты совершенно права. Это твое дело и твое решение. На все сто процентов.

Он все так же держал меня за руки. Это было чрезвычайно приятно.

– Все в порядке, Рэймонд, – искренне ответила я, – прости, что так резко отреагировала. Мне прекрасно известно, что ты хороший человек, желающий только добра, и что ты просто пытался помочь.

Я слегка улыбнулась, увидев, что на его лице отразилось облегчение.

Он очень медленно отпустил мои руки. Раньше я не замечала, какие у него глаза – зеленые с карими крапинками. Очень необычные.

Рэймонд снова улыбнулся, закрыл руками лицо и простонал:

– Боже мой, как подумаю, что сегодня мне еще ехать к маме и убирать за кошками… Единственное мое желание сейчас – это добраться до кровати и проспать до вторника.

Я постаралась сдержать улыбку и оплатила счет – Рэймонд пытался протестовать, но я ловко воспользовалась его беспомощным состоянием.

– Хочешь со мной? – спросил он. – Мама будет рада.

Мне не пришлось раздумывать над ответом.

– Нет, Рэймонд, спасибо, в другой раз. Глен уже наверняка сходила по-большому, и мне не хотелось бы, чтобы ее экскременты лежали в лотке больше пары часов, ведь туалет ей может еще понадобиться.

Рэймонд вскочил на ноги.

– Схожу в сортир и побегу, – сказал он.


По дороге домой я купила кошачьего корма для Глен. Особенность этого существа в том, что, несмотря на свои бесцеремонные манеры, она меня любит. Я знаю, что она всего лишь кошка. Но любовь чувствуют и люди, и животные. Безоговорочное чувство, самое легкое и самое трудное в этом мире.

Порой после сеансов психотерапии мне отчаянно хотелось купить водки, много водки, принести ее домой и выпить всю до дна, но я никогда так не делала. Я не могла – по многим причинам, в частности, потому, что кто же иначе покормит Глен? Она не может заботиться о себе сама. Я нужна ей.

В этой ее потребности не было ничего досадного. Она для меня была не бременем, но привилегией. Я за нее отвечала, я сама приняла решение взять на себя эту ответственность. Желание заботиться о ней – маленьком, зависимом, беззащитном существе – было почти рефлекторным, и мне не приходилось о нем задумываться. Оно было естественным, как дыхание.

Для некоторых людей.

35

Мы увеличили количество сеансов до двух в неделю, что показалось мне чрезмерным, когда Мария впервые это предложила, но потом, к моему удивлению, обнаружилось, что этого даже мало. Я надеялась, что не превращаюсь в убогого надоедливого человека, который постоянно талдычит о себе и своих проблемах. Какая скука.

Старательно избегая разговоров о детстве в течение последних двадцати лет, теперь я постепенно приучалась обсуждать его. Однако каждый раз, когда мы начинали подбираться к Марианне, я обходила эту тему стороной. Перед каждым сеансом я убеждала себя, что подходящий момент настал, но когда доходило до дела, я просто не могла себя заставить. Сегодня доктор Темпл снова спросила о Марианне, а когда я в ответ лишь покачала головой, предположила, что мне, возможно, будет полезно мысленно разбить детство на два отдельных периода: до и после пожара. Да, сказала я, это может быть полезно. Но очень, очень болезненно.

– Итак, каково ваше самое счастливое воспоминание из периода до пожара? – спросила она.

Я крепко задумалась. Прошло несколько минут.

– Я помню отдельные разрозненные детали, фрагменты, но не могу себе представить целый эпизод, – ответила я. – Хотя нет, подождите. Пикник, пикник в школе. Видимо, конец четверти, что-то такое, – во всяком случае, мы на улице, светит солнце.

Больше я особенно ничего рассказать не могла и уж точно не была способна описать в подробностях какую-то ситуацию или событие.

– Как вы думаете, почему вы в тот день были счастливы? – мягко спросила Мария.

– Я была… в безопасности, – ответила я. – И я знала, что Марианна тоже в безопасности.

Да, вот оно. Все правильно, детсадовская группа Марианны – не напрягайся слишком сильно – тоже была на том пикнике. Нам раздали пакетики с ланчем – сэндвичи с сыром и яблоки. Лучи солнца, пикник на траве. Потом мы с Марианной, как обычно, вместе пошли домой, стараясь шагать как можно медленнее и обсуждая прошедший день. Идти было недалеко, слишком недалеко. Марианна была очень остроумна, у нее был дар пародии. Мучительно вспоминать, как часто она меня смешила.

Школа служила нам убежищем. Учителя спрашивали, откуда у нас порезы и синяки, и отправляли к медсестре их лечить. Недалекая медсестра нежно, так нежно расчесывала нам волосы и говорила, что резинки можно оставить себе, потому что мы такие хорошие девочки. Обеды в просторной столовой. В школе я могла расслабиться, зная, что Марианна в детском саду, в тепле и безопасности. У малышей была собственная вешалка для их маленьких курточек. Марианна любила садик.

Вскоре после пикника мамочка узнала, что миссис Роуз интересовалась происхождением наших синяков. После этого мы перешли на домашнее обучение, каждый день, целый день. Теперь мы больше не могли никуда скрыться с девяти до четырех, с понедельника по пятницу. Все хуже и хуже, все быстрее и быстрее, все жарче и жарче, пожар. Я сама все навлекла на свою голову, моя собственная идиотская ошибка, глупая Элеанор, но, что хуже всего, я и Марианну в это втянула. Она не сделала ничего плохого. Никогда в своей жизни она не сделала ничего плохого.


Доктор Темпл подтолкнула ко мне пачку бумажных носовых платков, и я вытерла катившиеся по щекам слезы.

– Вы не раз упомянули о Марианне, – мягко произнесла она, – когда рассказывали о вашей повседневной жизни.

Я была готова сказать это вслух:

– Она моя сестра.

Несколько мгновений мы сидели молча, позволяя этим словам кристаллизоваться. Вот она, Марианна. Моя младшая сестра. Мой недостающий кусочек, мой отсутствующий друг. Теперь слезы струились по моим щекам, и Мария дала мне выплакаться, терпеливо дожидаясь, когда я вновь смогу заговорить.

– Мне не хочется говорить о том, что с ней случилось, – сказала я. – Я не готова!

Мария Темпл сохраняла полное спокойствие.

– Не волнуйтесь, Элеанор. Мы будем продвигаться постепенно, шаг за шагом. Признать, что Марианна ваша сестра, – уже большое дело. В свое время мы доберемся и до остального.

– Я хотела бы сейчас об этом поговорить, но не могу! – воскликнула я, злясь на себя.

– Разумеется, Элеанор, – спокойно ответила она. После небольшой паузы она продолжила: – Как вы думаете, так получается потому, что вы не можете вспомнить что произошло с Марианной? Или потому, что не хотите?

Ее голос звучал очень мягко.

– Не хочу, – тихо и медленно произнесла я, уперла локти в колени и обхватила руками голову.

– Будьте к себе снисходительны, Элеанор, – сказала Мария, – вы делаете потрясающие успехи.

Я чуть не расхохоталась. Лично мне так совсем не казалось.

До и после пожара. В огне исчезло нечто крайне важное: Марианна.

– Что мне делать? – воскликнула я, охваченная внезапным отчаянным желанием двигаться вперед, стать лучше, жить. – Как все это исправить? Как исправить себя?

Доктор Темпл отложила ручку и произнесла участливо, но решительно:

– Вы уже идете по этому пути, Элеанор. На деле вы намного сильнее и мужественнее, чем думаете. Продолжайте в том же духе.

Она улыбнулась, и все ее лицо сморщилось добрыми складочками. Я вновь уронила голову, отчаянно пытаясь скрыть пылавшие в душе эмоции. В горле встал ком, в глазах покалывали слезы, по телу прокатилась волна тепла. Здесь я в безопасности, вскоре я расскажу больше о своей сестре, чего бы мне это ни стоило.

– Увидимся на следующей неделе? – спросила я и подняла глаза.

Она по-прежнему улыбалась.


Позже в тот день мы с Глен смотрели телевикторину, где люди, имеющие крайне смутные представления о статистике (в первую очередь, о теории вероятностей) выбирали пронумерованные ящички, содержащие банковские чеки, в надежде обнаружить там шестизначную сумму. Игроки опирались на совершенно бесполезные критерии, такие как дата рождения – их самих или кого-то из их близких, – номер своего дома или, что было хуже всего, на «хорошее предчувствие» по поводу того или иного числа.

– Люди полные идиоты, Глен, – сказала я, поцеловала кошку в макушку и привычно зарылась лицом в ее шерстку – она отросла заново во всем своем великолепии, так что теперь Глен могла с веселой беспечностью сбрасывать ее на мою одежду и мебель.

В ответ послышалось согласное мурлыканье.

В дверь позвонили. Глен колоссально зевнула и спрыгнула с моих колен. Гостей на сегодня вроде не намечалось. Я подошла к двери и подумала, что надо бы установить глазок, чтобы знать, кто стоит у двери, не открывая ее. Банальную театральность неизвестности я находила унылой. Кто же скрывается за дверью? Какая скука. Я не люблю ни пантомимы, ни детективы – куда лучше как можно скорее овладеть всей существенной информацией, чтобы продумать ответный шаг.

Я открыла дверь. На пороге, явно нервничая, стоял Кит, сын Самми. Довольно неожиданно. Я пригласила его войти.


К тому времени, когда Кит устроился на моем диване с чашкой чая, Глен уже успела исчезнуть. Она любила проводить время только сама с собой. Меня она кое-как терпела, но в душе все же была затворницей, как Сэлинджер или Теодор Казинский.

– Спасибо за чай, Элеанор. Вообще-то я ненадолго, – сказал Кит после традиционного обмена любезностями. – У жены вечером зумба, поэтому мне нужно сидеть с детьми.

Я кивнула, гадая, кто такая Зумба. Кит открыл свой рюкзак, отодвинул в сторону ноутбук и вытащил что-то завернутое в пакет – как я с одобрением отметила, из «Теско».

– Мы недавно разбирали папины вещи, – произнес он, глядя на меня в упор и стараясь говорить ровным голосом, будто убеждая себя быть смелее. – Не бог весть что, но мы подумали, может, вы захотите взять его себе на память? Я помню, Рэймонд рассказывал, как вы его хвалили в тот день, когда помогли папе.

Слова застряли у него в горле, и он умолк.

Я осторожно развернула пакет. В нем оказался прекрасный красный свитер, который был на Самми в тот день, когда мы с Рэймондом нашли его на улице. Я чувствовала все еще хранившийся слабый запах его владельца, запах яблок, виски и любви. Я сжала его в руках, ощутив в ладонях его тепло, его нежную, жизнерадостную саммистость.

Кит подошел к окну и стал смотреть на улицу – вполне объяснимое поведение. Когда ты изо всех сил пытаешься совладать с эмоциями, тебе невыносимо видеть эмоции других, пытаться совладать и с ними тоже. Кит не мог справиться с моими слезами. Я помню, я помню.

– Спасибо вам, – сказала я.

Он, не оборачиваясь, кивнул. Все было ясно без слов, все осталось невысказанным. Порой так лучше всего.

Когда Кит ушел, я надела свитер. Разумеется, он оказался мне велик, но от этого стал только лучше: в него можно будет как следует закутаться, когда бы мне это ни потребовалось. Прощальный подарок Самми.

36

Чтобы добраться до доктора Темпл, необходимо было проехать на автобусе, а потом еще немного пройти пешком. Срок действия моего проездного закончился, и то обстоятельство, что я не потрудилась продлить его на минувшей неделе, было еще одним симптомом моего ангста, моей апатии.

Марианна. Все остальное не имело никакого значения. Я бросила в щель рядом с водителем монету в два фунта, наплевав на уродливого вида надпись «сдача не выдается» и на то, что мне в итоге пришлось выбросить на ветер двадцать пенсов. Кто станет заморачиваться какими-то двадцатью пенсами, когда ему вот-вот предстоит докопаться до сути?

Как минимум одно место в каждом ряду сидений уже было занято, и это означало, что мне придется устроиться рядом с посторонним человеком. Будь я в другом настроении, я бы получила удовольствие от этой игры: у тебя было всего десять секунд, чтобы окинуть пассажиров взглядом и выбрать из них самого стройного, самого нормального и самого чистого. Ошибешься в выборе – и пятнадцатиминутная поездка в центр окажется не особенно приятным приключением: придется сжиматься, сидя рядом с расплывшимся толстяком, либо дышать только ртом, чтобы минимизировать зловоние, исходящее от немытого тела. Таковы прелести поездок в общественном транспорте.

Однако сегодня эта игра показалась мне скучной, и я просто села как можно ближе к водителю, не обратив никакого внимания на достоинства и недостатки своей спутницы. К счастью, ею оказалась пожилая дама, немного тучная, но все же в рамках приличий, благоухавшая лаком для волос и нелюбопытная. Отлично.

На следующей остановке она вышла, и оба сиденья остались в моем распоряжении. Вошли другие пассажиры, и я стала смотреть, как красивый молодой человек – высокий, стройный, с непропорционально большими карими глазами – играет в «выбор попутчика» и ищет себе место. Я с нетерпением ждала, когда он сядет рядом, уверенная, что он не сумасшедший и не зловонный.

Но он прошел мимо и сел в противоположном конце автобуса возле неприятного вида коротышки в спортивной куртке. Я не могла поверить своим глазам. На следующей остановке вошли еще двое, один поднялся на второй этаж, а другая снова проигнорировала свободное место рядом со мной и направилась в хвост салона. Повернувшись, я увидела, что она села рядом с мужчиной без носков. Его прискорбно белые голые лодыжки торчали из темно-красных кожаных ботинок, которые были дополнены зелеными тренировочными штанами. Чокнутый.

Я уставилась в пол, мысли понеслись вперед бешеным галопом. Неужели я… неужели я похожа на человека, которого следует избегать в игре «выбор попутчика»? Перед лицом фактов мне не оставалось ничего другого, кроме как признать, что так оно и есть. Но почему?

Я попыталась найти ответ логически. Я не толстая. Я не воняю, ведь я ежедневно принимаю душ и регулярно стираю одежду. Значит, остается сумасшествие. Я сумасшедшая? Нет, нет, ни в коем случае. Да, у меня клиническая депрессия, но это болезнь, а не сумасшествие. Может, я выглядела сумасшедшей? Вела себя как сумасшедшая? Не думаю. С другой стороны, откуда мне знать? Может, дело в моем шраме? В экземе? В телогрейке? Может, сама мысль о том, что ты безумна, уже является признаком сумасшествия? Я уперла локти в колени и обхватила руками голову. О боже! Боже, боже, боже!

– Золотце, с вами все в порядке? – произнес чей-то голос, и я почувствовала, что на мое плечо легла чья-то рука, отчего я дернулась и выпрямилась.

Это был тот самый мужчина без носков, направлявшийся к передней двери.

– Да, спасибо, – ответила я, избегая смотреть ему в глаза.

Пока автобус приближался к остановке, мужчина присел рядом со мной.

– Вы уверены? – участливо спросил он.

– Да-да, спасибо, – повторила я и рискнула посмотреть на него.

У него оказались на редкость добрые глаза, того же нежного оттенка зеленого, что и у новых почек на деревьях.

– Просто решили побыть немного наедине со своими мыслями? – он похлопал меня по руке. – Нам всем это иногда нужно, да, золотце?

Мужчина тепло мне улыбнулся и встал, чтобы выйти. Автобус медленно тормозил.

– Спасибо! – крикнула я ему вслед.

Он не обернулся, но поднял руку в прощальном жесте. В последний раз мелькнули его голые, торчащие из-под штанов лодыжки.

Никакой он не чокнутый. Просто не надел носки.

Элеанор, сказала я себе, порой ты слишком поспешно выносишь суждения о людях. Они могут выглядеть не как желательные для тебя попутчики по множеству причин, но это не значит, что о человеке можно все понять, посмотрев на него в течение десяти секунд. Этого времени определенно недостаточно. Вот, например, ты не хочешь садиться рядом с людьми, страдающими лишним весом. Но ведь в нем нет ровным счетом ничего зазорного, разве нет? Не исключено, что человек переедает потому, что ему тоскливо, так же, как ты раньше пила водку. Возможно, родители не научили его готовить или правильно питаться. Может, он инвалид и не может заниматься спортом, или у него болезнь, которая, несмотря на все усилия, приводит к ожирению. Откуда тебе знать, Элеанор?

Я стала понимать, что голос у меня в голове – мой собственный голос – звучал здраво и разумно. Это мамочкин голос выносил все эти суждения и побуждал меня поступать так же. Постепенно я начинала любить свой собственный голос, свои собственные мысли. Мне хотелось, чтобы их было больше. Благодаря им я чувствовала себя лучше, спокойнее. Благодаря им я чувствовала себя собой.

37

Старые ритуалы, новые ритуалы. Возможно, иногда даже никаких ритуалов? Однако два раза в неделю я доезжала до неприглядного здания в центре города, проходила мимо старого лифта и по лестнице поднималась к доктору Темпл – и я буду продолжать так делать столько, сколько понадобится. Кабинет больше не казался мне мерзким, я постепенно стала понимать, насколько эффективна эта нейтральная, непривлекательная обстановка, эти носовые платки, кресла и уродливая картина. Смотреть было не на что, кроме себя самого, все пути к отступлению были отрезаны. Доктор Темпл оказалась куда проницательнее и умнее, чем показалось вначале. Но все же ее сегодняшние серьги с амулетом «ловец снов», откровенно говоря, выглядели просто отвратительно.

Мне предстояло выйти на сцену и сказать свои реплики. Однако я не играла. Я ужасная актриса, не будучи по природе своей склонна к притворству и подражанию. Можно с уверенностью сказать, что имя Элеанор Олифант никогда не будет освещено лучами славы, но мне этого и не хотелось. Я лучше чувствую себя, находясь на заднем плане, предоставленная самой себе. Слишком долго я старалась ориентироваться на мамочку.

Разговоры о Марианне приносили мне столько душевных страданий, я так яростно старалась набраться храбрости и направить память в те закоулки, куда она не хотела устремляться. Мы договорились не давить слишком сильно, позволить Марианне появляться естественным образом – мы надеялись, что так будет происходить, когда мы будем говорить о моем детстве. Я приняла это предложение. Вчера вечером, когда мы с Глен слушали радио, передо мной явилось воспоминание во всей своей истинности. Был самый обычный вечер, и все произошло без фанфар и драм. Только правда. Сегодня мне предстояло произнести ее вслух, здесь, в этой комнате, в присутствии Марии. Но для этого требовалась некая преамбула. Я не могла просто так взять и все выпалить. Пусть доктор подведет меня к моей сестре.

Сегодня избежать разговоров о мамочке было нельзя. В то, что я действительно это сделаю, верилось с трудом, но так оно и произошло. Небо на землю не упало, мамочка не явилась, как демон, при одном упоминании ее имени. Невероятно, но мы с доктором Темпл беседовали о ней здраво и спокойно.

– Мамочка плохой человек, – сказала я, – совсем плохой. Мне это всегда было известно. Как вы думаете… я тоже плохая? Ведь люди наследуют от родителей все что угодно – варикозное расширение вен, сердечно-сосудистые заболевания… Можно ли унаследовать плохие моральные качества?

Мария откинулась в кресле, теребя в руке косынку.

– Это очень хороший вопрос, Элеанор. Приведенные вами примеры – физиологические болезни. Но вы говорите о вещах совсем иного порядка – личностных чертах, наборе моделей поведения. Как вы сами считаете, наследуются ли поведенческие черты?

– Не знаю, – сказала я. Немного подумала и добавила: – Надеюсь, что нет.

Я немного помолчала.

– Говорят, что есть влияние генов и влияние воспитания. Я точно знаю, что не унаследовала мамочкин характер. То есть, я… полагаю, иногда со мной нелегко… Но я… я не такая, как она. Не знаю, смогла бы я жить, если бы считала себя такой же, как она.

Брови Марии Темпл поднялись.

– Это очень суровые слова, Элеанор. Почему вы так считаете?

– Мне невыносима сама мысль о том, что я могла бы сознательно причинить кому-то боль. Воспользоваться своим преимуществом над маленьким, слабым человеком. Бросить его на произвол судьбы и… и…

Я умолкла. Было очень, очень тяжело высказать это. Мне было больно, больно и физически, и в более общем, экзистенциальном смысле. «Боже мой, Элеанор, какая экзистенциальная боль! Соберись», – сказала я себе.

– Но вы же не такая, правда ведь, Элеанор? Вы совершенно отдельная, независимая личность, обладающая полной свободой выбора. – Она ободряюще мне улыбнулась. – Вы еще молоды и при желании сможете завести собственную семью и стать совсем другой матерью своему ребенку. Вы об этом не задумывались?

Это был простой вопрос.

– Нет, детей у меня никогда не будет, – спокойно сказала я, просто констатируя факт.

Она кивнула, приглашая меня продолжать.

– Это же очевидно, разве нет? Что если черты мамочки унаследует мой ребенок? Даже если я ими не обладаю, они могут передаться через поколение, не так ли? Или… что если акт рождения ребенка проявляет эти черты? Может, они дремлют во мне, дожидаясь своего часа…

Мария смотрела на меня очень серьезно.

– Элеанор, у меня было несколько пациентов, обеспокоенных похожими вопросами. Испытывать подобные чувства вполне нормально. Но не забывайте, мы только что говорили, что вы очень отличаетесь от своей матери, выбираете совсем другие пути…

– Но мамочка по-прежнему присутствует в моей жизни, все эти годы спустя. Это меня беспокоит. Она оказывает на меня дурное, очень дурное влияние.

Мария подняла голову от блокнота.

– Значит, вы по-прежнему с ней разговариваете? – спросила она, и ее ручка замерла в воздухе.

– Да, – я сцепила в замок руки и сделала глубокий вдох. – Но, думаю, этому надо положить конец. Я это прекращу. Это необходимо прекратить.

Доктор Темпл выглядела серьезной как никогда.

– Элеанор, я не должна вам говорить, что делать и что нет. Но все равно скажу – на мой взгляд, это замечательная идея. Но решение, в конечном счете, принимать вам. Как всегда, – добавила она чрезвычайно спокойно и немного отстраненно.

Она будто бы слишком старалась сохранять нейтралитет. Интересно, почему.

– Проблема в том, что даже после всего, что она сделала, она все равно остается моей мамочкой. Другой у меня нет. А хорошим девочкам полагается любить своих матерей. После пожара мне всегда было так одиноко. Любая мамочка лучше, чем вообще без мамочки…

Я умолкла, пытаясь справиться со слезами, и заметила, что доктор Темпл очень мне сочувствует, что она поняла, что я имею в виду, и не осуждает меня.

– В последнее время, – продолжала я, чувствуя себя немного сильнее и храбрее, подбодренная взглядом ее добрых глаз и уютной тишиной, – в последнее время я осознала, что мамочка… просто плохая. Она плохой человек. Я не плохая, и в том, что она такая, моей вины нет. Не я сделала ее плохой, и я сама не становлюсь плохой оттого, что не хочу иметь с ней ничего общего, что переживаю и сержусь на нее за то, что она сделала, – нет, не просто сержусь, испытываю ярость.

Дальше шла очень трудная часть, и я уставилась на свои судорожно сцепленные руки, страшась увидеть, что выражение лица моей собеседницы изменится в ответ на слова, выходящие у меня изо рта.

– Я знала, что в ней есть что-то очень, очень неправильное. Сколько я себя помню, я всегда это знала. Но никому не говорила. И люди погибли…

Я осмелилась поднять глаза и почувствовала, что мое тело обмякает от облегчения: в облике Марии ничто не изменилось.

– Кто погиб, Элеанор? – спокойно спросила она.

Я сделала глубокий вдох и произнесла:

– Марианна. Марианна погибла.

Я посмотрела на свои руки, потом снова на Марию.

– Мамочка подожгла дом. Хотела убить нас обеих, только я каким-то образом осталась в живых, а Марианна умерла.

Мария кивнула. Мои слова ее, похоже, совсем не удивили. Она уже обо всем догадалась? Она, казалось, ждала от меня чего-то еще, но я ничего не сказала. Некоторое время мы сидели молча.

– И это моя вина, – прошептала я.

Мне было очень трудно говорить, физически трудно выталкивать звуки наружу.

– Я ее старшая сестра, я должна была о ней заботиться. Она была такая маленькая. Я старалась, правда старалась, только вот… этого оказалось недостаточно. Мне не удалось ее уберечь, Мария, а я все еще здесь, и это совершенно неправильно. Это она должна была выжить. Я не заслуживаю быть счастливой, я не заслуживаю хорошей жизни, в то время как Марианна…

– Элеанор, – мягко сказала Мария, когда я немного успокоилась, – чувство вины за то, что вы выжили, в то время как Марианна умерла, вполне обычная реакция. Но не забывайте: когда ваша мать совершила это преступление, вы сами были еще совсем ребенком. Для вас очень важно понять, что это не ваша вина, что вы ровным счетом ни в чем не виноваты.

Я опять заплакала.

– Вы были ребенком, а она взрослой женщиной. Это ее обязанностью было заботиться о вас и о вашей сестре. Вместо этого вы видели только пренебрежение, жестокость, эмоциональное насилие, и для всех вовлеченных это имело чудовищные, просто чудовищные последствия. Но вы в этом ничуть не виноваты, абсолютно ни в чем. Не знаю, нужно ли вам простить вашу мать, Элеанор, но одно я знаю наверняка: вам необходимо простить себя.

Я кивнула, обливаясь слезами. Возможно, она права. Не думаю, что я до конца в это верила – пока, – но звучало это логично. А большего требовать нельзя.

Я высморкалась, не смущаясь трубными звуками, – это ведь такая ерунда по сравнению с ужасами, которые я открыла в этой комнате, – и приняла решение. Пришло время окончательно попрощаться с мамочкой.

38

Рэймонд настоял, что сразу после сеанса психотерапии он угостит меня кофе. Выйдя на улицу, я увидела, что он вразвалочку направляется ко мне. Его своеобразная размашистая походка теперь казалась мне такой родной – я не узнала бы его, начни он ходить как нормальный человек. Руки он держал в карманах низко сидящих джинсов, на его голове была странная, очень большая шерстяная шапка, которой я раньше не видела. В такой шапке мог появиться немецкий гоблин на иллюстрации к какой-нибудь сказке XIX века – например, о пекаре, который плохо обращался с детьми и понес за это заслуженное наказание от стайки эльфов. Шапка мне понравилась.

– Все в порядке? – спросил Рэймонд. – По пути сюда я чуть задницу не отморозил.

Он сложил ладони и попытался согреть их своим дыханием.

– Да, сегодня довольно зябко, – согласилась я, – но светит чудесное солнце.

Он улыбнулся.

– И правда, Элеанор.

Я поблагодарила его, что он нашел время со мной встретиться. С его стороны это было очень любезно, о чем я не преминула ему сказать.

– Да брось, Элеанор, – сказал он, доставая сигарету, – любой предлог хорош, чтобы на полдня слинять с работы. И вообще, здорово с кем-то поговорить не о лицензиях на ПО и десятой винде.

– Но ты же обожаешь говорить о программном обеспечении, Рэймонд, – фыркнула я и очень нежно, очень храбро ткнула его локтем в бок.

Он засмеялся и тоже легонько меня толкнул.

– Грешен, каюсь, мисс О.

Мы вошли в сетевое кафе – я видела много таких в центре города. Выстояли очередь, и я заказала большую чашку моккачино с двойной порцией сливок и фундуковым сиропом. Молодой человек за стойкой спросил, как меня зовут.

– Зачем вам мое имя? – озадаченно спросила я.

– Мы напишем его на стаканчике, – ответил он, – чтобы не перепутать заказы.

Что за нелепость.

– Я не слышала, чтобы кто-то сделал аналогичный моему заказ, – твердо сказала я. – Уверена, что я окажусь более чем способна идентифицировать свой напиток, когда придет время.

Он уставился на меня, сжимая в руке маркер.

– Я должен написать ваше имя на стаканчике, – повторил он уверенно, но устало, к чему склонны многие люди в форменной одежде.

– А я должна охранять свое право на частную жизнь и поэтому не хочу сообщать свое имя кому попало в кафетерии, – не менее уверенно возразила я.

Сзади в очереди кто-то поцокал языком, а кто-то еще пробормотал нечто вроде: «Да твою же мать». Похоже, мы зашли в тупик.

– Ну хорошо, будь по-вашему, – сказала я, – меня зовут мисс Элеанор Олифант.

Кассир вытаращил на меня глаза.

– Я напишу, э-э-э, просто Элли, – сказал он, что-то царапая маркером.

Рэймонд молчал, но я чувствовала, что его бесформенное тело и широкие плечи содрогаются от хохота. Теперь подошла его очередь.

– Рауль, – сказал он и повторил это имя по буквам.

Забрав свои напитки, – без каких бы то ни было проблем, – мы устроились за столиком у окна и принялись наблюдать за прохожими. Рэймонд высыпал в свой американо три пакетика сахара, и я с трудом удержалась от замечания, что это не самый здоровый выбор.

– Ну, – спросил он после нескольких минут уютного молчания, – как оно сегодня?

Я кивнула.

– Вполне ничего.

Он присмотрелся ко мне повнимательнее.

– Ты как будто плакала.

– Да, плакала, – согласилась я, – но это в порядке вещей. Вполне естественно плакать, когда рассказываешь о своей умершей сестре.

Его лицо исказилось от ужаса.

– Она погибла во время пожара. Мамочка подожгла дом специально. Мы не должны были выжить, но мне это почему-то удалось. А вот моей младшей сестре нет.

Мой голос звучал удивительно спокойно. Закончив говорить, я отвела в сторону взгляд, зная, что на лице Рэймонда отражаются эмоции, которые я не готова пережить еще раз. Он попытался что-то сказать, но не смог.

– Да, я знаю, – сказала я, давая ему время собраться с мыслями.

Справиться с таким трудно любому. В конце концов, мне на это понадобилось два десятилетия.

Я рассказала Рэймонду еще немного о том, что случилось с Марианной и что сделала мамочка.

– Теперь, когда я наконец могу говорить о том, что она сделала со мной и Марианной, я не могу продолжать поддерживать с ней связь. Мне необходимо освободиться от нее.

Он кивнул.

– То есть ты собираешься…

– Да, – ответила я, – в среду, во время нашего следующего разговора, я сообщу ей, что между нами все кончено. Необходимо разорвать эти отношения навсегда.

Рэймонд кивнул, почти одобрительно. Я чувствовала себя спокойно и уверенно, зная, что надо делать дальше. Это было непривычное ощущение.

– Мне нужно сделать еще кое-что. Я собираюсь выяснить в подробностях, что с нами тогда случилось. Я помню некоторые детали, но теперь мне необходимо знать все.

Я откашлялась, отвела в сторону взгляд и едва слышно произнесла:

– Рэймонд, ты поможешь мне узнать, что случилось в пожаре? Пожалуйста.

Обращаться за помощью для меня было сущим наказанием. Я как-то рассказала об этом Марии. «И как же вы справлялись до сих пор?» – спросила она. Меня немного покоробил ее слегка неодобрительный тон, но она была совершенно права. Но от этого мне было не легче.

– Ну конечно, Элеанор, – ответил Рэймонд, – все что угодно. В любое время, как только ты будешь готова.

Он взял меня за руки и легонько их сжал.

– Спасибо тебе, – сказала я, испытывая умиротворение и облегчение.

И благодарность.

– Я думаю, что ты делаешь потрясающее дело, Элеанор, – произнес он, глядя мне в глаза.

Вот что я чувствовала: согревающую тяжесть его рук на моих ладонях; искренность его улыбки; ласковое тепло чего-то, что стало распускаться – так же, как утром при виде солнца распускаются цветы. Я понимала, что происходит. Это раскрывалась не покрытая шрамами часть моего сердца. Она оказалась достаточно большой, чтобы впустить в себя чуть-чуть нежности. В ней все еще оставалось немного места.

– Рэймонд, ты даже не представляешь себе, как много для меня значит иметь настоящего, заботливого друга. Ты спас мне жизнь, – прошептала я, опасаясь, что из глаз вот-вот хлынут слезы и смутят нас обоих.

Теперь, когда я стала чаще плакать при посторонних, казалось, что я могу это делать по любому поводу.

Рэймонд сильнее сжал мои руки, и я не без труда поборола желание высвободить их и спрятать за спиной.

– Не благодари меня, Элеанор. Ты для меня сделала бы то же самое.

Я кивнула, к своему удивлению осознав, что он прав.

– Знаешь, когда я впервые тебя увидел, – с улыбкой сказал он, качая головой, – то подумал, что ты полоумная.

– Я и есть полоумная, – ответила я, не понимая, как он мог думать иначе.

Всю мою жизнь окружающие говорили мне об этом.

– Нет, Элеанор, это не так, – с улыбкой возразил он. – Не спорю, ты действительно немного безумная, но в хорошем смысле. С тобой не соскучишься. Ты плевать хотела на всякий бред – ну, типа, дорогие шмотки, офисные интриги и прочее дерьмо, которое вроде бы должно быть всем интересно. Ты просто спокойно занимаешься своими делами.

Я все же расплакалась – избежать этого не удалось.

– Рэймонд, придурок, из-за тебя мои дымчатые глаза растеклись, – сказала я.

Я была очень сердита, когда это произнесла, но потом захихикала, и Рэймонд тоже засмеялся. Он протянул мне бумажную салфетку, и я стерла остатки косметики.

– Тебе без них лучше, – сказал он.

Потом мы вместе дошли до перекрестка, где нам предстояло расстаться и отправиться каждому на свою автобусную остановку.

– Ну что, скоро увидимся? – спросил он.

– Ха, мы увидимся гораздо скорее, чем ты думаешь! – с улыбкой ответила я.

– Ты о чем?

Он выглядел озадаченным и слегка обрадованным.

– Это сюрприз! – сказала я, преувеличенно пожимая плечами и разводя руками.

Мне никогда не приходилось видеть на сцене фокусника, но именно его я пыталась изобразить. Рэймонд прыснул со смеху.

– Буду ждать с нетерпением, – ответил он, копаясь в карманах в поисках сигарет.

Я несколько рассеянно попрощалась с ним, так как вновь возвращалась мыслями к Марианне и мамочке. Теперь мне предстояло важное дело. Раньше прошлое пряталось от меня – или я от него, – но все время находилось рядом, притаившись во мраке. Пришло время немного его подсветить.

39

Я возвращаюсь на работу! От сна меня пробудило бодрое кукареканье. Этот победоносный утренний клич прозвучал из крошечного динамика благодаря энергии пальчиковых батареек и был вызван к жизни тем обстоятельством, что накануне вечером я поставила будильник, а вовсе не – как это происходит с нашими пернатыми друзьями – повышенным уровнем тестостерона и солнечным светом. Можно было с уверенностью сказать, что на данный момент моя спальня представляет собой зону, свободную от тестостерона и солнечного света. Но зима пройдет, Элеанор, напомнила я себе. Глен грела мои ноги, развалившись поверх одеяла, и изо всех сил старалась игнорировать будильник.

Взволнованная перспективами грядущего дня, я надела новую белую блузку, черную юбку, черные колготки и ботильоны, которые когда-то купила для концерта, на который мне не стоило ходить. Я выглядела элегантно, практично, нормально. Да, я действительно возвращалась на работу.

Много лет назад очередные приемные родители взяли меня вместе со своими собственными детьми в поход по магазинам в преддверии нового учебного года. Нам троим разрешили выбрать себе обувь и портфели и экипировали нас новенькой школьной формой (хотя прошлогодние юбка и пиджак еще вполне на меня налезали). И, что было прекраснее всего, апогей нашего путешествия произошел в магазине канцтоваров, который нам отдали на разграбление. Нам позволили купить даже самые малопонятные принадлежности (угольники, кнопки в виде бабочек, скоросшиватели – для чего они были предназначены?). Потом все эти трофеи поместились в большой, красивый пенал, принадлежавший мне и только мне. Я не пользуюсь духами, предпочитая пахнуть мылом и своим естественным ароматом, но если бы можно было найти духи с запахом свежих карандашных опилок и нового ластика, я с удовольствием носила бы такой парфюм каждый день.

Я съела завтрак (каша со сливой, как обычно) и вышла как раз вовремя, чтобы успеть на автобус. Глен все еще спала, только переместилась под одеяло на освобожденное мной теплое местечко. Я оставила ей немного воды и большую миску корма, сомневаясь при этом, что она вообще заметит мое отсутствие до тех пор, пока вечером не услышит скрежет ключа в замке. В этом отношении (в отличие от многих остальных) она была очень беспечна.

Путь к автобусной остановке оказался интереснее, чем мне помнилось, вероятно, потому, что после столь долгого отсутствия я смотрела на все свежим взглядом. Вокруг было чрезвычайно много мусора и ни одной урны. Эти два обстоятельства наверняка были связаны. Мой район отличался агрессивными серыми тонами, но даже здесь зелень боролась за существование: то там, то тут виднелся мох на стенах, чахлая трава в водостоках и редкие одинокие деревья. Я всегда жила в городах, но интуитивно испытывала настоятельную потребность в растительности.

Подходя к перекрестку, где мне нужно было сворачивать на автобусную остановку, я застыла как вкопанная, привлеченная едва уловимым движением, хорошо рассчитанным броском чего-то рыже-коричневого. Я втянула носом воздух, почувствовав в легких предрассветный холод. В оранжевом сиянии уличных фонарей стояла лиса и пила кофе. Нет-нет, она не держала его в лапках – как было убедительно доказано, я не сумасшедшая, – но лакала из бумажного стаканчика «Старбакс», погрузив в него свою мордочку. Почувствовав на себе мой взгляд, лиса подняла голову и самоуверенно посмотрела мне в глаза, будто говоря: «Ну и что? Подумаешь, утренний кофе!» – после чего вернулась к своему занятию. Возможно, вчера она гуляла у мусорных контейнеров допоздна, и теперь, этим мрачным холодным утром, ей было сложно прийти в себя. Я громко рассмеялась и пошла дальше.


Пока я была на больничном, Боб приглашал в любое время заглядывать в офис или звонить ему. На прошлой неделе, за несколько дней до окончания отпуска по болезни, я все еще не могла решить, продлевать ли его или же в понедельник выйти на работу. Так что я позвонила Бобу, не желая являться лично, чтобы не нарываться на назойливые вопросы коллег, надлежащим образом к ним не подготовившись.

– Элеанор! – воскликнул он. – Рад вас слышать! Как ваши дела?

– Спасибо за цветы, – сказала я, – я в поряд… то есть, благодарю вас, Боб, мне уже гораздо лучше. Мне было нелегко, но я иду на поправку.

– Отлично! Чудесные новости! А знаете ли вы, когда, эхм, вас можно ждать обратно? – я услышала, что он тяжело вздохнул, разнервничавшись от собственных слов. – Нет-нет, не торопитесь… ни в коем случае. Я вас не подгоняю, сидите дома, сколько потребуется. Выйдете, когда будете полностью готовы.

– Боб, вы разве не хотите, чтобы я вернулась? – спросила я, осмеливаясь пошутить.

Он фыркнул.

– Да без вас, Элеанор, здесь все разваливается! Боже праведный, Билли ни малейшего понятия не имеет, как составить счет, что же касается Дженни, то…

– Боб, Боб, я шучу, – прервала его я.

Я улыбнулась и, должна признать, испытала что-то вроде гордости от того, что коллеги так плохо справлялись с работой в мое отсутствие.

– Шутите, Элеанор? Что же, это хороший знак, вы, должно быть, почти выздоровели, – сказал Боб.

В его голосе чувствовалось облегчение, то ли из-за шутки, то ли из-за моих успехов, то ли из-за того и другого вместе.

– Я вернусь в понедельник, Боб, – сказала я. – Я готова.

Мой голос прозвучал твердо и убежденно.

– Замечательно! – воскликнул он. – Но вы уверены, что уже пора? Ох, Элеанор, это просто великолепно. Ну что ж, буду вас с нетерпением ждать в понедельник.

Я не сомневалась, что он говорит искренне, – я чувствовала, как из трубки исходит тепло. Когда человек улыбается, у него меняется интонация, голос звучит по-другому.

– Огромное вам спасибо, Боб, за понимание и за… в общем, за все, – произнесла я, чувствуя, что к горлу подкатил ком. – Спасибо за поддержку. Еще я хотела сказать… простите, если мне не всегда удавалось быть очень… энергичным работником…

– Да что вы такое говорите! – сказал Боб, и я почти видела, как он качает головой. – Без вас это место не было бы прежним. Правда, Элеанор. Вы – основополагающий столп.

Послышался звонок мобильного, и Боб поцокал языком.

– Простите, Элеанор, придется ответить, это новый клиент. Берегите себя, а в понедельник увидимся, договорились?

– Договорились, – ответила я.

Нажав кнопку отбоя, я почувствовала, что очень, очень надеюсь на то, что Джейн не притащит в честь моего возвращения свои пирожные. Термин «сухой» даже близко не мог описать засушливо-пустынную текстуру этих кофейно-ореховых кексов.


Подойдя к офису, который снаружи выглядел так же неприглядно, как и всегда, я замешкалась. Меня не было почти два месяца, и кто знает, какие слухи ходили о причинах моего отсутствия. Все это время я ни разу не задумалась – не была способна задуматься – об электронных таблицах, исходящих счетах, платежных поручениях и налоге на добавленную стоимость. Смогу ли я сейчас выполнять свою работу? Я сомневалась, что мне удастся вспомнить хоть что-нибудь. Пароль? Это пожалуйста. Три слова: Ignis aurum probat. «Золото огнем искушается». Поговорка заканчивается так: «… а человек напастями». Как это верно. Сильный пароль, по-настоящему сильный, как того и требует компьютерная безопасность. Спасибо, Сенека.

Однако в груди затрепетала паника. Я не смогу. Или смогу? Я еще не готова. Пойду домой, позвоню Бобу и скажу, что продлю больничный еще на неделю. Он поймет.

На тротуаре за моей спиной послышалось шарканье чьих-то ног, и я быстро смахнула слезы, появившиеся в моих глазах, пока я смотрела на приземистое здание перед собой. Без предупреждения кто-то развернул меня на сто восемьдесят градусов и с силой прижал к себе. Я ощутила очень много шерсти (шапка, шарф, перчатки), колючую щетину, запах яблок, мыла и сигарет.

– Элеанор! – воскликнул Рэймонд. – Так вот что ты имела в виду, когда говорила, что мы скоро увидимся.

Я позволила себе остаться рядом, позволила держать себя и даже прильнула к нему ближе, так как, должна признать, в этот момент, в этих обстоятельствах и в этом эмоциональном состоянии его объятие было сродни чуду. Я ничего не сказала, а мои руки, робкие, как зимний солнечный свет, медленно поднялись и обняли Рэймонда за талию, чтобы я могла прижаться к нему крепче. Он тоже молчал, видимо, чувствуя, что я нуждалась именно в том, что он уже мне дал, и ни в чем больше.

Мы постояли так некоторое время, потом я отстранилась, поправила прическу, промокнула глаза и посмотрела на часы.

– Рэймонд, ты опаздываешь на десять минут!

Он рассмеялся.

– Ты тоже!

Он сделал шаг вперед и внимательно вгляделся в мое лицо. Я смотрела на него примерно так же, как чуть раньше на меня лиса.

Рэймонд кивнул.

– Пошли, – сказал он, подставляя мне локоть. – Мы оба опаздываем. Давай все же зайдем внутрь. Не знаю, как ты, но я бы сейчас с удовольствием выпил чаю.

Я взяла его под руку, и он довел меня до самых дверей бухгалтерии. Там я со всей возможной поспешностью высвободилась, обеспокоенная, что кто-то нас может увидеть. Он близко наклонился ко мне и по-отечески (по крайней мере, мне показалось именно так, хотя я совсем не специалист в области отцов) произнес:

– А теперь слушай меня внимательно. Сейчас ты зайдешь, повесишь пальто, включишь чайник и приступишь к работе. Никто не будет поднимать шумиху, не произойдет ничего драматического. Все будет так, как будто ты и не уходила.

Он кивнул, словно подчеркивая свои слова.

– Но что если…

Он мягко перебил меня:

– Элеанор, поверь мне. Все будет в полном порядке. Ты плохо себя чувствовала, тебе понадобилось время, чтобы поправиться, но теперь ты снова вернулась в строй. Ты отлично работаешь, и все будут на седьмом небе от счастья оттого, что ты вернулась. И на том точка.

Голос его звучал серьезно, искренне. Участливо.

После его слов мне действительно стало лучше – намного лучше.

– Спасибо тебе, Рэймонд, – тихо сказала я.

Он ткнул меня кулаком в плечо – нежно, не по-настоящему, – и улыбнулся.

– Боже мой, мы страшно опаздываем! – воскликнул он в притворном ужасе. – Увидимся за обедом в час?

Я кивнула.

– Тогда вперед, задай им жару! – сказал он, улыбаясь, и пошел прочь, неуклюже ступая по лестнице, будто цирковой слон, разучивающий новый трюк.

Я откашлялась, оправила юбку и открыла дверь.


В первую очередь самое важное: перед тем как сесть за стол и встретиться с коллегами, нужно было пройти жуткую процедуру собеседования после длительного отсутствия. Я такого никогда не делала, но мне доводилось слышать, как другие о ней шушукаются. Насколько я поняла, отдел кадров отправлял человека к шефу, если тот отсутствовал больше пары дней, чтобы убедиться, что сотрудник полностью поправился и способен работать, а также выяснить, нельзя ли как-нибудь улучшить условия работы. В действительности же бытовало мнение, что истинной целью этого действа было напугать человека, отбить у него охоту болеть, и проверить – как там это называлось? – не отлынивал ли он. Однако этими людьми руководил не Боб. Непосредственно ему подчинялись только менеджеры отделов. Теперь я стала одной из них, избранной преторианкой. Правда, император из Боба был довольно странный.

Боб встал, поцеловал меня в щеку и обнял, прижавшись своим круглым животиком, от чего мне захотелось засмеяться. Потом похлопал по спине. Все происходящее меня страшно смущало, но и очень умиляло.

Боб взялся хлопотать, налил мне чая и предложил печенья, чтобы я чувствовала себя комфортно.

– Так, значит, собеседование. Вы не волнуйтесь, Элеанор, это простая формальность – отдел кадров меня изводит, если я не делаю все эти штуки, ну, вы знаете, как это бывает, – он скривился. – Сейчас мы просто проставим галочки и подпишем документ, после чего я отпущу вас с миром.

Прихлебывая из кружки кофе, он немного расплескал на рубашку. Боб носил тонкие рубашки, под которыми просвечивала майка, что еще больше делало его похожим на школьника-переростка. Мы пробежались по списку оскорбительно тривиальных вопросов. К нашему обоюдному облегчению, процесс оказался безболезненным, хотя и утомительным.

– Вот теперь порядок, – сказал Боб, – с этим, слава богу, мы закончили. Еще что-нибудь не хотите со мной обсудить? Я понимаю, говорить на конкретные темы сегодня еще рановато. Если хотите, можем встретиться завтра, когда вы включитесь в работу.

– А рождественский обед? – спросила я. – Уже организован?

Боб скривил свое маленькое круглое лицо и выругался совершенно не ангельским образом.

– Я вообще о нем забыл! Мне пришлось заниматься кучей других дел, и я просто, ну упустил это из виду. Вот черт…

– Не переживайте, Боб, – успокоила его я, – в самое ближайшее время я займусь этим вопросом. – Я немного помолчала и добавила: – Разумеется, после того, как разберусь с бухгалтерией.

На лице Боба читалось беспокойство.

– Вы уверены? Элеанор, я совсем не хотел бы взваливать на вас дополнительную нагрузку, вы только-только вышли, и дел у вас сейчас и без того будет невпроворот…

– Безо проблемо, Боб, – уверенно заявила я и подняла вверх большие пальцы обеих рук, впервые решив использовать любимые фразу и жест Рэймонда.

Брови Боба взметнулись вверх. Надеюсь, я все воспроизвела правильно и в подходящем контексте. Как правило, я умело обращаюсь со словами, однако, должна признать, в подобных ситуациях иногда допускаю ошибки.

– Ну… если вы уверены на все сто процентов… – сказал Боб, причем, надо отметить, в его собственном голосе особой убежденности не было.

– Абсолютно, Боб, – кивнула я. – К концу недели все будет улажено и подтверждено. Можете на меня рассчитывать.

– Ох, это было бы просто великолепно, – ответил он, черкнул что-то в анкете и протянул ее мне, – теперь подпишите вот здесь и будем считать вопрос закрытым.

Я эффектно расписалась. В повседневной жизни мне нечасто выпадает случай поставить свою подпись, что весьма прискорбно, так как у меня очень интересный, как бы это назвали наши кузены по ту сторону Атлантики, «Джон Хэнкок». Нет-нет, это совсем не хвастовство. Почти каждый, кто его видел, отмечал, как он необычен и своеобразен. Хотя лично я не понимаю, что в нем такого. В конце концов, каждый при желании может изобразить букву «О» в виде спирали улитки, а необходимость сочетать строчные и заглавные буквы продиктована просто здравым смыслом – это защищает от подделок. Личная безопасность, безопасность данных – это чрезвычайно важно.


Когда я наконец села за свой стол, первым делом в глаза бросились цветы. Пока я подходила к рабочему месту, они прятались за монитором, но теперь я увидела вазу (точнее, пивной стакан; в нашем офисе никогда не хватало ваз, ножей для торта и фужеров для шампанского, хотя сотрудники отмечали значимые события своей жизни чуть ли не каждую неделю). Букет составляли синеголовники, африканские лилии и ирисы, и он был великолепен.

К этой композиции был прислонен конверт, который я медленно распечатала. Внутри оказалась открытка, на лицевой стороне которой красовалась поразительная фотография рыжей белки, жующей лесной орех. На внутренней стороне кто-то (судя по детским каракулям, Бернадетта) написал: «С ВОЗВРАЩЕНИЕМ, ЭЛЕАНОР!» Вокруг с обеих сторон все было испещрено подписями и словами «Всего наилучшего» или «С любовью». Меня это совершенно ошеломило. С любовью! Всего наилучшего! Я не знала, что и думать.

Все так же размышляя о происходящем, я включила компьютер. Почтовый ящик был забит таким количеством нуждавшихся в ответе писем, что мне пришлось заняться только сегодняшними, а остальные просто удалить. Если в письме действительно что-то важное, те, кто его прислал, наверняка свяжутся со мной еще раз. Последнее послание, отправленное лишь десять минут назад, пришло от Рэймонда. В теме стояло: «ПРОЧТИ МЕНЯ!!»

Подумал, что нужно поставить такую тему, а то у тебя в ящике сейчас наверняка сто тыщ писем, гы-гы. Я во время последней встречи забы