Только ознакомительный фрагмент
доступ ограничен по требованию правообладателя
Купить книгу "Никогда тебя не отпущу" Стивенс Чеви

Книга: Никогда тебя не отпущу



Никогда тебя не отпущу

Чеви Стивенс

Никогда тебя не отпущу

Купить книгу "Никогда тебя не отпущу" Стивенс Чеви

© Chevy Stevens Holdings, Ltd, 2017

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2018

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2018

* * *

Посвящается Карле, которая никогда не сдается

Это художественное произведение. Все герои, организации и события, описанные в этом романе, либо являются плодом творческой фантазии автора, либо упоминаются условно.

Примечание автора

Города Лайонс-Лейк и Догвуд-Бэй вымышлены.

Все остальные места существуют в действительности.

Часть I

Глава 1. Линдси

Ноябрь 2005 г.


У меня совсем не оставалось времени. Он ждал меня на пляже и, наверное, считал каждую минуту. Я плеснула холодной воды на лицо, струйки потекли вниз по шее под рубашку. Затем я посмотрела в зеркало, пытаясь припомнить, как сложить свои губы, чтобы не выглядеть такой испуганной, потерла кожу вокруг глаз, чтобы расслабить мышцы, и размазала тушь. Сколько бы я ни втолковывала ему, что не флиртовала с тем парнем, с таким же успехом я могла бы кричать в океан.

Бетонный пол в туалете был усеян песком и обрывками бумаги, то и дело прилипавшими к шлепкам. Рядом со мной маленькая девочка возилась с краном. Я открыла его для нее и отошла в сторону, избегая пытливого взгляда ее матери, появившейся из кабинки.

Они вышли рука об руку, болтая о Санта-Клаусе, о том, сможет ли он отыскать их на курорте. До Рождества остался всего-то месяц. Я подумала о Софи и тут же почувствовала резкую боль в груди. Каждый день она добавляла что-то новое в свой список. Мой список ограничивался одним пунктом, всего лишь одним пунктом.

Предполагалось, что поездка станет заблаговременным рождественским подарком от Эндрю, но это было всего лишь оправдание. Он знал, что в прошлый раз зашел слишком далеко. Я придумывала причины, по которым мы не могли поехать в Мексику, но он все их отверг и заказал номер в курортном комплексе, где мы провели медовый месяц. На этот раз номер люкс оказался еще больше, с панорамным окном. Как будто белый песок и искрящаяся бирюзовая вода были в состоянии все искупить.

Когда мы отправились на пляж в то утро, я решила надеть цельнокроеный розовый купальник и прикрыться туникой с высоким вырезом и подолом почти до колен. Еще я надела соломенную шляпу и большие солнечные очки. Когда мы выходили из номера, он улыбнулся в знак одобрения и привлек меня к себе для поцелуя. Я напряглась, но мне не удалось уловить ни запаха алкоголя в его дыхании, ни этого вкуса на его губах. Я пыталась отстраниться от него, но он хотел сперва закончить поцелуй.

Часа два мы провели на пляже под соломенным зонтиком, пока Софи играла на песке. Мы сидели в шезлонгах, Эндрю держал меня за руку, его большой палец лениво рисовал круги на моей коже. Мимо нас прошла женщина, и я заметила, как она бросила восхищенный взгляд на Эндрю. Он был красив: в белых шортах, с рельефными мышцами пресса, бронзовым загаром после нескольких дней под солнцем, но ничто из этого больше не действовало на меня. Я старалась не обращать внимания, но представляла себе, как мы, должно быть, выглядим. Еще одна счастливая парочка с ребенком.

Я притворилась, что вздремнула, хотя из-под очков следила за Софи. Она строила песчаный зáмок с башнями и рвом, со множеством других деталей, а стены разрисовывала палочкой и аккуратно украшала ракушками. В январе ей исполнится семь лет, она уже не дитя – вытянулась, белокурые волосы потемнели до насыщенного медового цвета, как у ее отца.

Она подняла свое ведерко и подошла к нам.

– Мама, я хочу есть.

Мы махнули официанту, который все утро подносил Эндрю «Корону».

– Una cerveza, por favor[1], – сказал Эндрю, пока я потягивала «Маргариту» и старалась не обращать внимания на спазмы в желудке.

Мы заказали куриный салат для меня, гамбургер и картофель фри для них. Наш официант был видным брюнетом с черными глазами, белыми зубами, сверкающими в мимолетных улыбках, и лукавым выражением лица. Я остерегалась смотреть на него, но все же допустила ошибку. Когда я передавала ему пустой бокал, его пальцы на миг задержались на моих. Это произошло нечаянно. Он отвлекся на какой-то шум позади нас, но я знала, что это не поможет. Наши руки соприкоснулись.

Официант поставил передо мной свежую «Маргариту» и ушел. На Эндрю были очки, но все же я видела гнев на его лице, его сжатые губы, и мои мысли понеслись вскачь, пытаясь отыскать точку опоры. Я должна была отвлечь его.

Встав, я направилась к пляжу, к пальмам.

– Какие роскошные пейзажи!

– Ага, похоже, что ты оценила их.

– Это так расслабляет. – Я изобразила милую улыбку. Как будто я не понимала, к чему он клонит. Как будто мы прежде не проходили этот путь.

Софи сидела на краю моего шезлонга с полотенцем вокруг талии, она наблюдала за нами, в ее зеленых глазах отражалось волнение. Она наматывала прядь своих влажных волос на палец. С самого раннего детства она приобрела привычку таким образом накручивать волосы, когда чувствовала усталость либо нервничала.

– Детка, почему бы тебе не собрать еще ракушек? – сказала я. – Они так здорово смотрятся на башенках. Я помашу тебе, когда принесут обед.

Она встала, схватила надувного дельфина и побрела на пляж, хотя несколько раз оглянулась через плечо на меня. Я улыбалась.

– Ты думаешь, что я тупица, – сказал Эндрю, когда она отошла достаточно далеко, чтобы нас не слышать.

– Конечно же нет.

Он сосредоточился на своей книге, резко переворачивая каждую страницу. Мое дыхание стало быстрым и тяжелым. Я сделала глоток коктейля, но лайм больше не освежал, кислота сводила мне желудок. Я потерла грудь, однако это не ослабило напряжения.

Принесли нашу еду, и официант спросил, не хотим ли мы чего-нибудь еще, но Эндрю не разговаривал с ним, и я была вынуждена отвечать за нас двоих, пока он пристально смотрел на меня. Я могла чувствовать его ярость на расстоянии, как наяву, слышала его отрепетированные гневные тирады.

Софи возвращалась к нам. Я наклонилась поближе к Эндрю:

– Пожалуйста, перестань. Прошу тебя, не делай из мухи слона. Он случайно прикоснулся к моей руке.

– Я видел, как ты посмотрела на него, Линдси.

– Нет, ничего ты не видел. – Я должна была успокоить его, сказать ему, что он мой единственный, но от «Маргариты» я осмелела. От нее я поглупела. – Ты все выдумываешь, – заявила я.

Его лицо как будто рассыпалось и вновь собралось во что-то другое. Настоящий Эндрю. Человек, не видевший никого, кроме меня.

Софи подбежала к нам и присела рядом со мной на шезлонге. Ее кожа была холодной и мокрой по сравнению с моей. Она потянулась за картофелиной.

– Ты видела мои ракушки, мама?

– Да, милая. – Я взглянула на зáмок. – Все превосходно.

Эндрю лил кетчуп в свою тарелку, покрывая им всю картошку.

– Давай-ка ешь, дорогая.

– Мне только нужно помыть руки.

Я чувствовала, как Эндрю наблюдает за мной, пока шла в туалет. Я не поднимала головы и никуда не смотрела.


Я выбросила бумажное полотенце в мусор, надела очки. Мне нужно было возвращаться на пляж. Софи хотела еще поплавать, но я не желала, чтобы Эндрю разрешал ей купаться сразу после еды. Я подумала о выпитой им «Короне». Сколько же он выпил? Я даже не знала. Раньше я считала.

Их не было на шезлонгах. Тарелка с моим салатом все еще стояла на столике, латук завял на жаре. Мой стакан был пуст. Гамбургер и картошка Эндрю были съедены, от порции Софи осталась половина. Я огляделась. Их не было возле ее песчаного замка. Может, они вернулись в номер? Я подошла поближе к замку. Ее полотенце лежало на песке с другой стороны, рядом – ее лаймово-зеленые шлепки.

А ее дельфинчика не было.

Я сделала несколько шагов в воду, рукой прикрыла глаза. Волны поднимались и падали, передо мной колыхалась волнующаяся масса океана. Купальщики подпрыгивали в волнах. Я прищурилась, пытаясь сфокусироваться на их лицах. Где же она? Где Эндрю? Я развернулась и осмотрела людей на пляже, толпы отдыхающих, детей, бегающих и гоняющихся за волнами. Я снова устремила взгляд на воду в поисках маленькой головки Софи, ее красного купальника.

Потом я увидела надувного дельфинчика, колыхающегося на волнах, – на нем никого не было. Я бросилась в воду, ноги мои словно прошило током, стопы увязали в мягком песке. Добравшись до глубокого места, я как можно быстрее поплыла к игрушке, а затем схватилась за нее. Они должны быть где-то здесь. Софи никогда не выпускала дельфина из виду.

Я не замечала ее ярко-розовой дыхательной трубки, но в воде было много людей. Снова мне подумалось о том, сколько она съела и сколько Эндрю выпил. Он был сильным пловцом, но Софи только училась и быстро уставала. Я опустила голову под воду.

Заметив приближающиеся ноги – мужские ноги, – я вынырнула, глотая воздух. Пожилой мужчина в метре от меня вынул трубку изо рта.

– Вы в порядке? – крикнул он.

– Я не могу найти свою дочь!

Стали подплывать другие люди. «Во что она одета?» «Вы видели, как она ушла под воду?» «Уже позвали спасателя!»

Я шагала в воде, держась за дельфинчика.

– Я не видела, как она тонула. Ей всего лишь шесть лет. На ней красный купальник.

Промчался катер, подняв волну, соленая вода плескалась мне в лицо. Горизонт появлялся и исчезал.

Работник пансионата с гидроциклом передал по рации ее описание. Люди ныряли и выныривали с мокрыми волосами и затуманенными очками.

Никто так и не нашел ее. Я все ныряла и ныряла, но видела лишь бледные барахтающиеся ноги, взболтавшие песок и замутившие воду. Снова подскочив, я окинула взглядом волнолом. Могло ли их вынести в море?

Одна из лодок спасателей кружила за огражденной зоной для купания. Сотрудники в белых рубашках и шортах оглядывали горизонт в бинокли. Я ждала выкрика, чего-нибудь, но странно – пляж молчал. Люди стояли у берега.

Я не знаю, как долго пробыла в воде. Зубы стучали, я была не в себе, обескураженная всеми этими людьми, обращавшимися ко мне. Я объясняла, что дочь была с моим мужем, что он тоже пропал. Спасатель хотел, чтобы я вернулась на берег, он тянул меня за руку, пока я наконец не последовала за ним. Мы выплыли на берег, и я пошатнулась на песке, все еще не отпуская дельфинчика. Моя туника прилипла к коже вокруг талии. Ноги подкосились, и я упала на колени. Когда я всматривалась в воду, солнце светило так ярко, что слепило меня.

Рядом со мной стоял спасатель, он настаивал, чтобы я выпила воды из пластиковой бутылки, потом сказал что-то по рации – испанские фразы, которых я не понимала. Гидроциклы носились по воде.

Меня словно что-то укололо, заставило начать осматриваться. Это были они – они шли к нам. Софи в своем красном купальнике в белый горошек, который мы вместе выбрали. Эндрю переставлял свои длинные мускулистые ноги, шествуя до боли знакомыми размашистыми шагами. Они шли с напитками. У Софи был такой вид, как будто она недоумевала, к чему вся эта суета.

Я вскочила и бросилась к ним, едва не потеряв равновесие на мягком песке, но меня было не остановить. Я подняла Софи на руки, прижалась к ее шее и заплакала.

– Мама, в чем дело?

– Что происходит, Линдси?

Подбежал спасатель:

– Это ваша дочь, сеньора?

– Да-да! – Я опустила ее на песок, прижала руки к ее личику и принялась целовать ее щечки, губки, пахнущий лосьоном от загара носик, ее соленые, сухие как солома волосы.

Эндрю разговаривал со спасателем:

– Простите мою жену за то, что всполошила всех. У нее буйное воображение. – Он улыбнулся и повертел ладонью над головой.

Спасатель смущенно улыбнулся, опустил руку на мое плечо и посмотрел мне в лицо:

– Пейте больше воды, сеньора, ?[2]

Он оставил нас. Толпа рассеялась, но я чувствовала их осуждение, слышала их перешептывания. Однако я не обращала на них внимания. Софи была со мной. Целая и невредимая, она стояла рядом.

– Я так испугалась, – сказала я ей. – Я увидела твоего дельфинчика в воде.

– Мы с папой играли, и он уплыл. Он сказал, что мы сможем достать его потом.

Эндрю смотрел вдаль поверх воды. Я пыталась прочитать выражение его лица, но на нем были очки. Он должен был разозлиться на то, что я подняла столько шума.

– Его просто унесло, – сказал он. – Думал, что мы больше никогда его не увидим. – Затем он схватил Софи за руку. – Пошли. Давай убираться с солнца.


Мы сидели под зонтиком. Меня все еще трясло, несмотря на то, что солнце светило прямо на нас и я закуталась в полотенца, – я заметила, как Эндрю бросил взгляд на мою мокрую тунику, плотно облегавшую грудь и бедра. Софи сидела рядом со мной, ее рука лежала в моей руке. Она все время поглаживала меня.

– Я в порядке, мама. Все хорошо. Мне так жаль, что ты испугалась.

Эндрю смотрел на меня. Я чувствовала его сверлящий взгляд. Хотела проигнорировать его, но знала, что он пытается вынудить меня посмотреть на него. Наконец я повернулась к нему. В его глазах была злость. И самодовольство.

– Стыдно, – сказал он.

– Почему ты не подождал меня?

– Ты слишком долго возилась. – Он пожал плечами.

– Ты это сделал нарочно. Ты хотел напугать меня.

– Не будь дурой, – произнес он и поднялся. – Ты сама виновата. – Он протянул руку Софи. – Пойдем, милая. Я помогу тебе построить еще один замок из песка.

Я наблюдала, как они уходили. Софи оглядывалась на меня, на ее личике читалась тревога. Я ободряюще улыбнулась ей. Подошел спасатель.

– Все хорошо, сеньора?

– Да-да, отлично.

Я не хотела, чтобы он задерживался возле меня. Вдруг я заметила что-то в его взгляде. Жалость? Или он думал, что я просто глупая блондинка с буйным воображением? Я вспомнила, как металась в воде, какое отчаяние испытывала. Как я дошла до такого? Как я превратилась в женщину, которая не может отлучиться в туалет без страха?

Эндрю набирал в ведерко песок. Они с Софи были одинаково полны решимости. Он почувствовал, что я наблюдаю за ними, легонько махнул рукой и по-дружески улыбнулся.

«Ты все выдумываешь». Так я сказала ему, и он заставил меня заплатить за это.

Но он не просто хотел меня напугать. Он хотел, чтобы я знала: он может забрать ее у меня. В мгновение ока. Однажды, возможно, я выйду в туалет, или отлучусь на минуту, или отправлюсь в магазин, и они исчезнут. Я больше никогда ее не увижу.

Мне придется уйти от него, когда мы вернемся домой. Не осталось больше времени на размышления. Чего бы это ни стоило, как бы рискованно это ни было, я должна забрать Софи у него.

Я медленно подняла руку и послала ему воздушный поцелуй.



Глава 2. Линдси

Декабрь 2016 г.


Я просыпаюсь, в доме тишина. Выбравшись из кровати, я чувствую холодный дощатый настил под ногами.

– Софи?

Она не отвечает. Иногда она довольно рано встает, чтобы поработать над проектом или пойти на прогулку. Она любит рассматривать узоры на снегу и на льду. Я волнуюсь, когда она уходит в лес одна, хотя она надевает туристические ботинки, берет с собой свисток и пытается держаться возле дома, когда чувствует прилив вдохновения.

Дрожа, я плотно укутываюсь во фланелевый халат и шаркая бреду на кухню. Софи зарядила для меня кофеварку и оставила на ней записку.


Извини, мамочка. Снег звалЦелую, обнимаю.


Моя малышка – художница. Я прикалываю записку к пробковой доске поверх других, которые я сохранила, потом проверяю, закрыла ли она дверь и сбросила ли сигнализацию. Она всегда забывает об этом, говорит, мол, ничего ценного у нас все равно нет и красть нечего. Я напоминаю ей, что дело не только в этом.

Включаю душ, такой горячий, что едва выдерживаю его. Помещение заполняется паром, мыльные пузыри кружатся в водовороте вокруг моих ног, их затягивает в сливное отверстие. Мои волосы снова длинные, влажные локоны спадают на грудь. Мысли роятся в голове, когда я обдумываю планы на следующую неделю: каким клиентам понадобится дополнительная помощь перед Рождеством; может, стоит выставить дополнительную вакансию для уборщика. Пожалуй, я смогу расшириться и взять еще одного человека, когда Софи поступит в университет. Мне нравится это чувство свершения. В самом начале были только я, старая колымага и ящик с чистящими средствами. Сейчас у меня четыре штатных работника, и ничто не тянет меня назад.

Одевшись, я снимаю телефон с зарядки и вижу, что пришло сообщение от Маркуса: «Ты все еще хочешь пропустить эту неделю? Дай знать». Маркус ведет курсы самозащиты в группе психологической поддержки жертв бытового насилия и иногда дает мне частные уроки.

Я отвечаю ему: «Ага, просто занята, но мы встретимся на собрании». Делаю вторую чашку кофе – первая для бодрости, вторая для удовольствия – и прислоняю телефон к вазе с фруктами на кухонном столе. Захожу в скайп и жду, пока Дженни не ответит на мой звонок.

Вот она появляется, ее белокурые волосы все еще растрепаны после сна, лицо бледное, без косметики, но тем не менее она блистает неземной красотой, как ангел, и выглядит намного моложе своих сорока пяти лет. Я всегда говорю ей, что если бы она не была моей подругой, мне пришлось бы убить ее.

– Боже, – говорит она, – что за утро!

– А?

– Девочки. – Она качает головой. – Ну, хватит об этом. Что делаешь сегодня?

– У меня одна работенка по уборке. А потом рождественский шопинг.

– Я думала, что в субботу у тебя выходной.

– Одна из новеньких уволилась – укатила со своим парнем.

Большинство девушек, которых я нанимаю, я нахожу в своей группе психологической поддержки. Это женщины, начинающие с нуля, со скудными пожитками в чемоданах, в мусорных пакетах или просто сваленными на заднее сиденье машины. К сожалению, они не всегда готовы двигаться дальше.

– Она говорит, что он изменился, но ты же знаешь…

– Ну да.

Мы обе замолкаем. Ей не нужно рассказывать, что она думает о своем бывшем муже, и она знает, что я думаю об Эндрю. Мы с Дженни тоже познакомились в группе.

– Как Софи? – спрашивает она.

Мы делимся идеями о рождественских подарках, говорим все, что взбредет в голову. Несколько лет подряд мы вместе делали покупки – Дженни действительно умеет устроить в рождественском хаосе торгового центра увлекательное приключение. С тех пор как она несколько месяцев назад переехала в Ванкувер, я по ней ужасно скучаю, но мы стараемся общаться как можно чаще.

– Я не уверена по поводу Грега, – говорю я. – Что можно знать о том, с кем встречаешься всего несколько месяцев?

– Как насчет ужина? Или одеколона? В «Гэп»[3] продаются симпатичные свитера.

– Не думаю, что они ему подойдут.

Я улыбаюсь, пытаясь представить себе Грега, с его яркими тату и выбритой головой, в консервативном свитере. Я видела его только в униформе UPS[4] или в рубашках и темных джинсах. Выглядит он довольно угрожающе, но когда начинаешь с ним общаться, то замечаешь его теплый взгляд и счастливый смех. Одеколон, наверное, неплохая идея. Потом я понимаю, что даже не знаю, каким одеколоном он пользуется.

– Я должна подумать об этом, – говорю я. – Я хотела пригласить его к нам, украсить елку вместе со мной и Софи, но это всегда была наша с ней традиция.

– Может, стоит ее спросить, что она думает по этому поводу.

– Отличная мысль. – Я бросаю взгляд на часы. – Мне пора бежать.


Начинается дождь, снег на обочине дороги превращается в кашу, которая прилипает к шинам моего авто. Зима в Догвуд-Бэй подразумевает, что вы никогда не знаете, чего ожидать: дождя, снега или всего сразу. Я опаздываю на полчаса, но тут нет ничего страшного. Миссис Карлсон, милая старушка, в день уборки всегда уходит к своей сестре. Я иду по садовой дорожке вокруг дома. Из-за дождя начинает таять снег на кустах и деревьях, он осыпается на землю с глухим звуком. Я визжу, когда такой ледяной душ чуть не обрушивается на меня.

Я открываю дверь – в доме холодно. Щелкаю термостатом, поднимаю температуру на несколько градусов, потом ставлю ботинки на коврик, надеваю шлепки и кладу свою корзинку на кухонную стойку. Пахнет чем-то горелым: похоже на тосты. В сушке для посуды стоят одна тарелка, чашка и нож. Маленькая искусственная елка виднеется в углу гостиной, на ней висят несколько ярких украшений. Под ней уже лежит множество подарков.

Я начинаю с кухни, до блеска мою стойку и раковину, протираю пол. Работая, напеваю под нос рождественскую песенку и думаю о том, как мы с Софи поставим свою елочку. Мы всегда берем живую и украшаем ее, просматривая «Эльфа» и попивая горячий шоколад.

Я перехожу в гостиную, протираю каждую поверхность очистителем с запахом лимона, складываю вязаное шерстяное одеяло, взбиваю подушки, убираю пылесосом кошачью шерсть со спинки дивана и под его подушками. Я еще не видела Гэтсби, но, наверное, он спит под кроватью. Потом пылесосом чищу ковер, чтобы все волокна выстроились в одном направлении, и возвращаюсь так, чтобы не оставить ни одного следа на нем. Хватаю свою корзину, иду дальше по коридору и вдруг замираю на полпути, услышав шум за спиной. Быстро поворачиваюсь, цепенея. Мелькает белая полоска. Гэтсби.

Я издаю звук поцелуя и зову его по имени, но он не бежит ко мне, как обычно делает.

Закончив в хозяйской спальне, прохожу в гостиную в другом конце дома. К миссис Карлсон редко приходят гости, но в комнате постоянно нужно протирать пыль из-за волнистого попугайчика Аттикуса. Эту комнату я люблю меньше всего – из-за аллергенов в перьях я страшно чихаю, и, пока я убираю, Аттикус все время вопит, но сегодня он на удивление молчалив.

Когда я распахиваю дверь, холодный ветер со свистом набрасывается на меня. Окно открыто. Я быстро закрываю его. Так вот почему в доме так холодно. Я оглядываюсь, потирая руки, чтобы согреть их, и замечаю Аттикуса, съежившегося в комочек на дне клетки. Он всегда сидел на своей ветке, крича на меня или звеня колокольчиком. Я хмурюсь, осторожно приближаюсь к нему.

– Аттикус?

Он не шевелится. Я делаю еще один шаг. Его глаза закрыты, крошечная грудка неподвижна. Снова смотрю на окно. Как долго оно было открыто? Миссис Карлсон будет в шоке.

Возвращаюсь на кухню, роюсь в своей сумочке на стойке в поисках телефона и опрокидываю ее. Из нее вылетает блеск для губ. Я не поднимаю его. Отвечает сестра миссис Карлсон, и мне приходится назваться. Наконец она передает телефон хозяйке попугая.

– Миссис Карлсон, мне так жаль, но Аттикус… – Я делаю паузу. Как это сказать? – Аттикус умер. Мне так жаль, – повторяю я.

– О нет! – Ее голос дрожит. – Что случилось?

– Думаю, он замерз.

– Окно! Я была уверена, что закрыла его: я всегда проветриваю по утрам, чтобы он мог попеть птичкам на улице.

Не знаю, зачем она в это время года распахивает окно настежь, но не собираюсь еще больше огорчать ее своими расспросами.

– Бедненький Аттикус… – говорит она. – Мне придется позаботиться о нем, когда я вернусь домой. – Ее голос начинает срываться, и мне даже кажется, что она чуть не плачет. – Может, мне похоронить его под кустами сирени? Они так красиво цветут летом. Как ты думаешь, это хорошее место?

– Это лучшее место. – Я не могу оставить ее наедине с горем. – Не хотите, чтобы я это сделала?

Она умолкает, и я слышу, как она сморкается.

– Мне неудобно просить тебя сделать это.

– Не беспокойтесь.

– Ох, это так любезно с твоей стороны. Было бы неплохо. – Она хватает воздух ртом, слышится звук икоты. – Я буду ужасно скучать по нему. В доме станет так тихо без его прекрасного пения.

– Он был таким милым.

Похоже, она потрясена. Я рада, что она сейчас со своей сестрой. На следующей неделе я принесу ей цветов и мы вместе выпьем чаю.

– Спасибо, дорогая. – Она снова сморкается. – Можешь помолиться за него?

– Конечно.

Я беру коробку для обуви и газету, сооружаю самодельный гробик для тела Аттикуса и оставляю его в гараже. Заканчиваю с уборкой, вычищаю пылесосом клетку Аттикуса и накрываю ее полотном. Потом забираю гробик с Аттикусом из гаража. Присев, чтобы поднять коробку, я улавливаю в воздухе запах чего-то мужского, чего-то древесного. Я быстро встаю и оглядываюсь по сторонам. В гараже чисто и опрятно, только старый «Бьюик» ее покойного мужа находится здесь. Наверное, в нем остался запах какого-то освежителя воздуха.

По дороге на кухню я все еще думаю о миссис Карлсон. Животные наполняли смыслом ее мир с тех пор, как три года назад умер ее муж. Я ставлю коробку для обуви на стойку, ищу ключи и вдруг замираю.

Они пропали. Моя сумочка лежит на стойке. Я опрокинула ее, и ключи выпали вслед за блеском для губ. Я оставила их на полу. Пристально смотрю на свою бежевую сумку из искусственной кожи, которую я нашла на распродаже в «Уолмарте»[5], и выглядит она так, как будто от «Шанель», во всяком случае, по словам моей дочери. Я заглядываю в нее. Ключи и блеск аккуратно лежат на кошельке.

Я делаю шаг назад. Не останавливаюсь даже для того, чтобы надеть ботинки и пальто. Я просто выбегаю из дома, мельком замечая, что дверь не заперта. Он вышел через эту дверь. Он где-то ждет.

Я мчусь к своей машине, запираю дверцы и набираю номер на телефоне. Роюсь в бардачке в поисках газового баллончика, снимаю его с предохранителя и кладу большой палец на распылитель. Ожидая полицию, я внимательно наблюдаю за домом, за тротуаром, пытаясь уловить малейшее движение.

Прошло уже три месяца с тех пор, как позвонил мой брат и сказал, что Эндрю выпустили из тюрьмы и кто-то видел его на острове Ванкувер. Я все еще помню, как звучал тогда голос Криса: в нем чувствовались волнение и тревога. Еще до его звонка я все знала. Этих новостей я ждала. Эндрю был на свободе, и он собирался отыскать меня.

Но шли дни. Недели, месяцы. Ничего не происходило, и я решила, что мы в безопасности.

Я перевожу взгляд с двери на каждое окно, на второй этаж, потом начинаю осматривать все сначала. Все время, пока я находилась в доме, убирала, пела и пылесосила, он тоже был там. Возможно, стоял так близко, что мог прикоснуться ко мне. Почему он не сделал свой ход? Потом я понимаю почему. Этого для него недостаточно. Он хочет заставить меня страдать.

Он собирается отплатить мне за каждый год, проведенный за решеткой.

Глава 3. Линдси

Декабрь 1997 г.


– Полундра! – закричал Эндрю, и я нагнулась, когда снежок попал мне в ботинок. – Есть!

Он повалил моего брата на землю. Я смеялась, пока они боролись на снегу, пытаясь затолкать друг другу снега за воротник. Отец выпрыгнул из-за грузовика и принялся бросать в них снежки. Так здорово было видеть его улыбающимся.

Жаль, что мама не смогла быть с нами. Может, мы привезем ее позже. Я пробиралась сквозь снег, волоча тяжелую коробку, и осторожно ступала по скользким ступенькам. В коридоре все еще пахло свежей краской уютного серовато-зеленого цвета. Эндрю дважды возвращал маляров из-за того, что они оставили следы капель, но сейчас все было идеально. Мы нагромоздили повсюду горы коробок. Бóльшую часть привезли из дома Эндрю, в других лежали свадебные подарки.

Я сунула коробку под стойку. Мне стоило бы пойти за другой, но я не могла удержаться, чтобы не заглянуть в столовую, пройтись пальцами по шелковой поверхности соснового стола, который мы выбрали на прошлой неделе. Я представила себе свою семью за ужином воскресным вечером: полные тарелки, все болтают и смеются. Мама отдыхала бы на диване, пока я убиралась бы. В последнее время она казалась такой усталой, и я была уверена, что ее рассеянный склероз прогрессировал, но она не хотела говорить об этом. Я бы отправляла их домой с едой, чтобы ей не приходилось готовить каждый день. Эндрю с отцом, развернув чертежи на столе, беседовали бы о доме, который они строили. Крис ловил бы каждое их слово, считая дни до окончания учебы, когда он тоже сможет работать на Эндрю.

Я подошла к фронтальному эркерному окну, где образовался лед в уголках стекла, похожий на красивую замороженную паутину. В доме было холодно – коммунальные услуги подключили только утром, – и мы то и дело прикладывались к фляге, которую принес с собой Эндрю.

– На вкус не очень-то похоже на горячий шоколад, – поддразнивала я.

Он смеялся.

– Приготовлено по моему специальному рецепту.

Я повернулась. Где же нам поставить елочку? Может, прямо перед окном? Мы купим такую, чтобы доставала до потолка, и украсим ее множеством гирлянд и игрушек, так что ветки будут прогибаться. Был сильный снегопад, необычный для Лайонс-Лейка, довольно ранний, и похоже было на то, что нас ждет снежное Рождество. Я не могла припомнить, когда в последний раз такое случалось.

Когда я вернулась на улицу, Эндрю тащил из грузовика шкаф для одежды, упершись ногами в землю, полный решимости, раскрасневшийся от напряжения. Он снял пальто, оставшись в белой трикотажной рубашке с засученными рукавами. Его рабочие грузовики все как один были безупречно белыми, так же, как и рубашки и кепки его бригады. На этом фоне особенно выделялся темно-зеленый с черным логотип компании.

Отец и Крис стояли за арендованным грузовиком. Эндрю хотел нанять грузчиков и не подумал, что было бы справедливо попросить об этом мою семью.

– Твой отец и так тяжело работает целую неделю.

Я объяснила ему, что мы такая семья: мы помогаем друг другу.

Я подошла к Эндрю:

– Так кто же победил в этой снежной битве?

– Конечно же я, – улыбнулся он. – Все в порядке?

– Я абсолютно и совершенно счастлива.

Он запрокинул голову и рассмеялся. Я почувствовала, как защемило в груди, точно так же, как тогда, в летний день, когда он зашел в хозяйственный магазин, где я работала, и спросил, можно ли поговорить с менеджером. Раньше я его не видела, а я знала всех, кто занимался строительством в нашем городке. Когда он ушел, я сразу же выяснила, что зовут его Эндрю Нэш и что он из Виктории, осваивает участок целины на дальнем краю озера.

В следующий раз, когда он пожаловал, я помогла ему найти все, что ему было нужно, рассказывая о Лайонс-Лейке, о наших летних развлечениях, о том, как жарко в последнее время. Я постоянно думала, что мне стоит заткнуться и позволить ему что-нибудь сказать, но не могла удержать свой болтливый язык. Я даже достала карту и показала ему лучшие места для купания вокруг озера. Как будто он сам не смог бы их найти. Ожидая, пока я зарегистрирую его заказ, он то и дело откидывал назад свою светлую челку. Волосы, кое-где выгоревшие, доходили ему до плеч.

– Вам нужно подстричься, – сказала я и залилась румянцем. Что за чушь я несу!

– Да, – смеясь, ответил он. – Я просто по уши занят.

Свет падал через боковое окно ему в глаза – зеленые, цвета талой воды.

– Ян Финнеган – это ваш отец? – спросил он.

Я передала ему квитанцию.

– Вы знаете его?

– Я слышал, что он ищет работу.

– Мой отец – потрясающий плотник, у него огромный опыт.

Я затаила дыхание. Мне не хотелось так много рассказывать, но я не могла не думать о том, как бы помочь папе, который сидел дома и беспрестанно названивал по телефону. У него раньше была отличная работа, но его уволили из-за того, что ему приходилось много времени уделять маме.

– Скажи ему, пусть заглянет на сайт.

После этого я видела Эндрю в те дни, когда носила обед отцу. Он редко делал перерывы, чтобы пообедать со своей бригадой, но почти всегда останавливался, чтобы поприветствовать меня и спросить, как у меня дела.

– Он никогда не сдается, – рассказывал нам отец за обедом с восхищением, которое даже и не пытался скрыть. – Мы приходим, а он уже там, трудится, пока мы с парнями пьем кофе с пончиками, и последний уходит домой.

Однажды я принесла ему бутерброд с жареной говядиной, и он ужасно удивился этому, уставившись на него, а я ждала, сгорая от стыда. Затем он широко улыбнулся и сказал, что обожает бутерброды с жареной говядиной. Мы посидели, поговорили, и он предложил взглянуть на землю, которую подумывал прикупить. Мы пешком обошли весь участок, пролезая под бревнами, перебираясь через них, сбегали с холмов, смеялись, когда чуть не упали, пили воду из одной бутылки, проклиная себя за то, что не взяли больше питья. С того дня мы виделись друг с другом при каждой возможности.



Мы не жили вместе, но меня это не беспокоило. Мы понимали друг друга, улавливали каждую мысль, любое настроение. Он знал, когда я голодна и устала или когда что-то расстроило меня. А я знала его и была уверена: выйти за него замуж – это лучшее из решений, которые я когда-либо принимала.

Проходя мимо, Эндрю остановился и поцеловал меня в щеку.

– Добро пожаловать домой, миссис Нэш.


Я распаковывала коробку в новом кабинете Эндрю, аккуратно раскладывая документы в ящике стола, когда услышала позади его шаги. Я повернулась и улыбнулась, но вздрогнула, увидев выражение его лица. Он казался едва ли не расстроенным, но потом черты его смягчились.

– Ты не должна этого делать, – сказал он.

– Да ладно.

Мне стало интересно, не вид ли этого стола так его взволновал. Это единственное, что осталось у него от отца. Мы нашли этот стол, когда делали уборку в его кладовке. Эндрю не был уверен, что его стоит тащить в этот дом, сказал, что стол слишком старый и исцарапанный, совсем не в его стиле, но я говорила ему, что дуб роскошный и что зимой мы могли бы заняться его полировкой.

Он подошел ко мне и взял документы из моих рук.

– У меня своя система. Если ты их положишь не на свои места, мне будет сложно отыскать их.

– Да, ясно. Конечно.

– Как вкусно пахнет ужин!

Я бы сказала, что он пытался сгладить свою резкость, но все еще испытывала огорчение. Нужно было его спросить, прежде чем этим заниматься. Но я так привыкла всем помогать в доме родителей… Не было никаких запретов, ведь маме поставили диагноз: рассеянный склероз. Я даже занималась финансами семьи.

– Я готовлю йоркширский пудинг.

– Хм, отлично, – сказал он, уткнувшись мне в шею.

– У тебя холодный нос!

– Я расчищал въезд. – Отец с Крисом ушли домой еще несколько часов назад, а мы остались разбираться с вещами. – Похоже, что ночью снова пойдет снег.

– Надеюсь, дороги расчистят. Джош попросил меня завтра выйти на работу.

Он поднял голову:

– Я думал, что ты на завтра взяла выходной и сможешь здесь все закончить.

Я вздохнула:

– Кто-то снова заболел.

В это время года кто-то обязательно отпрашивается с работы из-за болезни после бурного рождественского веселья.

– Я собирался поговорить с тобой об этом за ужином: я хочу предложить твоему отцу должность мастера. А это значит, что ему придется часто бывать в разъездах.

– О, ничего не выйдет, ведь мама…

Я расстроилась из-за отца. У них было много расходов, и я знала, что он полон энтузиазма по поводу одного из предложенных проектов.

– Если ты уйдешь из магазина и станешь работать со мной, то всегда будешь рядом с ней. Мне нужна помощь, чтобы готовить домá, показывать номера, подбирать оборудование и все прочее.

– Не знаю… Джош говорил, что меня, возможно, переведут в офис.

Мне не хотелось, чтобы люди думали, будто я избалованная богатенькая домохозяйка, всем обязанная своему мужу. Когда умерла мать Эндрю, он унаследовал доверительную собственность на дедушкино состояние, сколоченное на фондовой бирже, но он получал небольшие выплаты – он не был таким богатым, как, кажется, думали мои друзья. Кроме того, мне нравилось работать в магазине, встречаться с постоянными клиентами, помогать людям находить товар.

– Милая, Джош лишь болтает. Он никогда не станет тебя продвигать.

– Я там уже давно работаю.

Я устроилась в этот магазин, еще когда училась в школе, и перешла на полную ставку в прошлом году, после ее окончания. Я рассматривала варианты, чтобы пойти учиться в колледж или окончить какие-нибудь курсы, но не была уверена, что хочу этого. Меня восхищало то, каким целеустремленным был Эндрю в свои двадцать семь лет.

– Ага, ты милая девчонка, работающая за прилавком. Я знал о тебе все еще до того, как переступил порог твоего магазина. Мне жаль, Линдси, но я слышал, что они собираются перевести в офис Майка.

– Джош вроде бы говорил вполне искренне. – Меня бросило в жар, и я разозлилась, но главное, мне было больно.

– Я не пытаюсь тебя унизить. Просто говорю, как другие видят тебя – как красивую блондиночку. – Он потянул меня за хвостик волос. – Они не ценят тебя, как я, они не видят, какая ты умная и смекалистая.

Не исключено, что он был прав. Вероятно, в хозяйственном магазине для меня и не было никаких перспектив, но сколько часов в день я смогу проводить, подбирая краски?

– Может, я помогу тебе с бухгалтерией?

– Пожалуй, лучше я сам позабочусь о финансах. Но у тебя отличный вкус. Мне нравится, как ты преобразила этот дом.

– Я же почти ничего не сделала.

Он сам подобрал все эти цвета, утверждая, что они должны быть нейтральных, естественных оттенков, чтобы дом было легче продать через год, но я пыталась добавить что-то от себя, покупая постельные принадлежности, шторы и растения. Мы повесили нашу свадебную фотографию над камином.

– Благодаря тебе здесь чувствуешь себя как дома. Ты знаешь, как много это значит для меня.

Его руки скользнули мне под рубашку, к лопаткам, к затылку, он осторожно подтолкнул меня к столу. Одним быстрым движением он поднял меня, усадил на стол и раздвинул мне ноги. Я чуть не потеряла равновесие, но он удержал меня своими сильными руками за бедра и шаловливо взглянул мне в лицо.

– Подумай об этом, ладно?

Потом он привлек меня поближе и покрыл поцелуями шею и губы, а я обнимала его за плечи и ни о чем не думала.


Идея лучшего рождественского подарка пришла мне в голову в тот вечер, когда мы переехали. Мы отдыхали на диване, когда я поняла, что у нас на каминной полке много фотографий моей семьи и всего лишь одна – его матери. У него не было никаких снимков его отца – он потерял коробку с фото еще много лет назад при переезде, но я знала, как можно найти несколько таких изображений. Его отец служил в военно-морском флоте. Наверняка существует общество бывших военнослужащих. Мне нужно всего-то провести небольшое расследование.

Эндрю никогда особенно не рассказывал о своей семье, а я никогда не давила на него, хотя выражение его лица менялось, стоило ему упомянуть о маме. Иногда оно становилось грустным, иногда губы растягивались в доброй улыбке, если он делился счастливыми воспоминаниями. Она умерла, когда ему исполнилось двадцать лет, а потом он оказался предоставлен сам себе – к этому времени отец уже давно ушел из семьи. Он отправился в плавание, когда Эндрю было двенадцать, и так и не вернулся. «Он не мог выносить семейную жизнь после долгих месяцев странствий по морю, – говорил Эндрю. – Для него это было слишком». Его это не печалило, не сердило. А когда несколько лет назад отец умер, Эндрю оплатил его похороны.

Я нашла в интернете список кораблей, курсировавших на западном побережье в те годы, когда отец Эндрю служил во флоте. А потом осталось только прочесать архивы в поисках имен и фото членов экипажа. Через два дня я нашла снимок с изображением Эдварда Нэша – он с другими парнями стоял на носовой части корабля. Я развернула зернистое черно-белое фото на весь экран компьютера и принялась рассматривать Эдварда. Он был в форме, сухопарый и юный, но его черты казались пугающе знакомыми. Мне стало интересно: они похожи только внешне или еще чем-то? Жаль, что у них никогда не будет возможности снова связаться друг с другом. Я бы хотела познакомиться с ним. Наклонившись поближе, я представляла себе, как рассказываю ему об Эндрю: «Ваш сын такой замечательный. Все его любят. Он так много делает для общества: мастерит парковые скамейки, состоит в благотворительной бейсбольной команде, и он даже помог моему отцу построить пандус для мамы, так что ей теперь легче передвигаться. Вы им гордились бы».

Я отправила этот снимок по электронной почте в фотолабораторию и попросила, чтобы они обработали его, потом не спеша выбрала хорошенькую рамочку. Вот Эндрю удивится!


Наступило Рождество, мы с Эндрю решили открыть подарки. Утром мы ходили к моим родителям, на завтрак ели блины. Это был первый год, когда я не просыпалась каждое утро в доме со своей семьей, и я немного грустила, но и волновалась тоже – из-за того, что буду праздновать Рождество со своим мужем.

Позже мы собирались упаковывать подарки, купленные для родителей и брата. Когда мы расхаживали по торговому комплексу и заполняли тележку доверху, я пришла в крайнее возбуждение. Я встревожилась из-за того, как много денег мы потратили, но Эндрю сказал, что именно этого он и желал, ведь мои родственники так радушно приняли его. «Я просто хочу, чтобы они были счастливы».

– Может, этот? – Эндрю выбрал рамку, которую я аккуратно упаковала в блестящую голубую бумагу; серебристая ленточка извивалась серпантином, как сосулька.

– Конечно.

От волнения я задрожала и пожалела, что не выпила эгг-ног. Своими огромными руками он осторожно развернул бумагу. Он не спешил, подмигивал мне, оттягивая этот момент. Я уже была почти готова выхватить подарок из его рук и распаковать его.

Он снял последний слой бумаги, потом пристально посмотрел на него.

– Что это? – Его голос был пустым. Я пришла в замешательство. Переполнен ли он эмоциями?

– Фото твоего отца.

Я выбрала то, на котором он выглядел не так сурово, его взгляд был сосредоточен на чем-то, находящемся вдали.

– Я вижу. Где ты его взяла?

Он бросил на меня взгляд, и теперь я увидела это. Такое же выражение, как у его отца. Я не знала, что его лицо может так выглядеть. Я с трудом подбирала слова:

– Ты раньше назвал мне его имя, так что я отыскала сайт военно-морского флота. – Я потянулась к нему и прикоснулась к его руке. Его мышцы напряглись под моими пальцами. И я медленно убрала руку. – У нас так много фотографий моей семьи, и я подумала…

– Что неплохо бы испортить мне настроение? Мой отец ушел из дома. Мне не нужно видеть его лицо, чтобы вспоминать об этом. Поверить не могу, что ты на такое способна.

Мое смятение превратилось в боль, от которой мне стало жечь глаза.

– Мне хотелось сделать тебе что-то приятное. Я не знала, что ты злишься на него, – я же почти ничего не знаю о твоем детстве.

– Так вот зачем ты рылась в интернете? Чтобы найти всякую грязь обо мне?

– Конечно же нет. Я не понимаю, почему ты так вышел из себя.

– Хочешь знать больше о моем отце? Он был той еще сволочью, ага. Обошелся со мной как с дерьмом, он и с мамой обошелся как с дерьмом. Он вернулся через два дня после ее смерти, сказал, что хочет узнать меня получше, но ему нужны были только деньги из трастового фонда. Я его выгнал. – Он бросил рамку на пол, стекло разбилось. – Вот что ты сделала с нашим Рождеством.

Он ушел, и через минуту хлопнула дверь его кабинета.


Я села на диван, глядя на деревья затуманенным взором. Как я могла так сглупить? Конечно же, он не хотел вспоминать о своем отце. Если я очень люблю своего отца, то это совсем не означает, что все испытывают такие же чувства к своим родителям. Но я не переставала повторять про себя слова Эндрю, вспоминать, как он взглянул на меня. Мы никогда не ссорились раньше. Правда, один раз во время медового месяца он сорвался на меня и надолго ушел гулять один, а я осталась ждать в номере. Позже он сказал, что ему не понравилось, как со мной разговаривал туристический агент, и что это полностью моя вина. Я определенно была всего лишь приветлива с ним и не думала, что кто-то сможет это неправильно истолковать.

Возможно, Эндрю просто устал после нашего путешествия и переезда. Я выглянула в коридор и задумалась, стоит ли извиняться, но потом решила позволить ему побыть одному.

Я собрала стекло, смела мелкие осколки, спрятала рамку в чулан, потом включила телевизор. Это помогло отвлечься, но когда через час Эндрю так и не вышел, я тихонько постучала в его дверь. Он не ответил. Я положила руку на деревянную панель.

– Эндрю, мне правда жаль…

Тишина.

Была уже почти полночь. Мои веки слипались, пора было идти спать, но я оставалась в гостиной, упаковывала последние подарки для своей семьи. Наконец я услышала, как дверь кабинета Эндрю открылась, затем он устроился на диване позади меня. Я затаила дыхание.

– Прости, Линдси, – произнес он. – Я повел себя, как придурок.

Я повернулась к нему:

– Нет. Это ты извини меня. Я должна была понимать…

– Как ты могла знать? Ты права. Я тебе ничего не рассказывал о нем. Я никогда ни с кем не говорил об этом, ни с кем из своих друзей, даже с Мелиссой, а с ней мы прожили три года.

Я постаралась не вздрогнуть, услышав имя его бывшей подруги, которая изменяла ему, а потом украла половину его вещей.

– Я – не она, – сказала я. – Я люблю тебя.

– Знаю. – Он вздохнул. – Я недостоин тебя.

– Перестань. Конечно же достоин. Мне просто хотелось бы, чтобы ты больше делился со мной подробностями своей жизни. – Я села рядом с ним на диване. – Я просто хочу узнать тебя.

– Особенно и нечего рассказывать. – Он сглотнул. – Скажу коротко: мой отец довольно четко дал понять, что я был нежеланным ребенком. Пару раз он столкнул меня с лестницы, грубо обращался со мной, ловко управлялся с ремнем. В детстве я боялся его, когда он бывал дома в перерывах между плаваниями. Он всегда кричал на маму – и я видел синяки у нее на руках. Я радовался, когда он окончательно ушел, но через несколько лет у мамы обнаружилась первая опухоль. Я пытался, насколько мог, заботиться о ней, пока она не умерла, но я все еще был ребенком, понимаешь?

Мне хотелось рыдать, когда я думала о том, что ему пришлось пережить. Он так быстро повзрослел.

– У тебя сейчас есть моя семья.

Я наклонилась к нему и крепко обняла.

– Ты так много для меня значишь, – сказал он. – Как будто я плыл все эти годы по океану, а сейчас наконец нашел место, где можно сойти на берег. Я не хочу тебя потерять.

Он прижался своей теплой щекой к моей, крепко меня обнимая. Я расслабилась и почувствовала прилив утешения. Это был Эндрю, которого я знала и любила.

– Мне действительно жаль, что я разбил твой подарок, – сказал он. – Противно думать, что ты потратила столько времени, чтобы сделать его специально для меня, а я взял и все разрушил. Я не знаю, что на меня порой находит. Какая-то ярость одолевает, и я не могу мыслить здраво. Я не хочу быть с тобой таким. – Он казался смущенным, неуверенным в себе, пристыженным.

Я отклонилась от него, посмотрела ему в лицо:

– Ладно. У нас будет еще не одно Рождество. В следующем году свяжу тебе безобразный шарф или что-то в этом духе.

Он прижал ладони к моему лицу:

– Ты такая красивая… Как же мне повезло!

– Пожалуй, завтра, когда ты попадешь в мой семейный хаос, ты не будешь думать, как тебе повезло.

– Пошли спать. Хочу прижаться к тебе и показать, как я тебя люблю.

Его взгляд был таким, какой обычно пробуждал во мне желание, но теперь меня что-то сдерживало.

Я подняла красный бантик:

– Не сейчас! Мы должны закончить с подарками!

Я наблюдала за тем, как он аккуратно крепит бантик в центре большого свертка. Все еще выбитая из колеи, я отбросила надоевшие мне дурные чувства. Таким и бывает настоящий брак – ссоры, недоразумения, обсуждения, которые сближают еще больше.

И пусть мы не упаковывали подарки вместе, зато вместе довели дело до конца.

Глава 4. Линдси

Декабрь 2016 г.


Младшего сержанта зовут Д. Паркер. На вид ей хорошо за тридцать, золотисто-каштановые волосы собраны сзади в узел, у нее светло-голубые глаза и располагающая улыбка, которая, как я понимаю, должна меня успокоить, но я не перестаю дрожать и запинаться на каждом слове. Я крепко держу ее визитку и не отвожу от нее взгляда, как будто логотип КККП[6] и буквы аббревиатуры каким-то образом заставят меня почувствовать себя в безопасности. Не помню, что означает эта буква «Д», все как в тумане. Я была так рада, когда увидела ее машину позади своей. Она вошла в дом первой и убедилась, что там никто не затаился, но я уже знала, что Эндрю давно исчез. Он слишком умен, чтобы здесь засиживаться.

Мы стоим на кухне, и я пытаюсь объяснить, почему я уверена, что это был мой бывший муж.

– Он положил ключи поверх кошелька, потому что всегда злился, когда я их теряла.

– Что-нибудь пропало из кошелька?

– Не знаю. Он еще положил мой блеск обратно в сумочку. – Внимательно посмотрев на него, я понимаю, что больше никогда не воспользуюсь им, пока буду жива. – Он, должно быть, пробрался сюда через окно.

– Ладно, покажите, где именно.

Я веду ее в гостиную, указываю на окно, и она выглядывает из него. Я думаю о том, как сильно лил дождь в последний час, сколько снега растаяло возле дома.

– Вы не знаете, были ли у нее какие-нибудь драгоценности?

– Может, несколько украшений, но Эндрю не взял ничего. Он просто хотел, чтобы я знала, что он был в этом доме. Думаю, он прятался в шкафу, а затем ускользнул, когда я убирала в спальнях. Гэтсби еще испугался, вон там, в конце коридора.

– Гэтсби?

– Кот.

– Нам, наверное, и с ним стоит переговорить. – Я смотрю на нее, моргая, а она улыбается и пожимает плечами. – Полицейский юмор. – Она смотрит на оконную раму, наклоняется, как будто что-то ищет на наружном подоконнике. – Я сниму отпечатки, и мне понадобится номер телефона владелицы дома.


Я жду на диване, пока она работает наверху. Слышу ее приглушенный голос, когда она разговаривает по телефону, ее шаги. Очевидно, что она не хочет при мне общаться с миссис Карлсон, – она попросила меня оставаться внизу на случай, если возникнут вопросы.

Полицейская (теперь я вспомнила, что ее зовут Дана) спускается вниз с приспособлениями для снятия отпечатков пальцев. Она уже сняла мои, так что может сравнить их с отпечатками на сумочке, на двери шкафа, но ей так ничего и не удается найти. Она садится на другом конце дивана.

– Я нашла несколько отпечатков на подоконнике. Позже я их сопоставлю со снятыми.

Мне было ясно, что если она ничего не обнаружила в этой части дома, то ничего не найдет и на окне.

– Вы разговаривали с миссис Карлсон? Должно быть, она волнуется.

И напугана. Как же плохо, что из-за Эндрю погибла ее красивая птичка. Что она теперь будет думать обо мне?

– Она уже на пути домой и сообщит, если что-то пропало. – Женщина смотрит на часы. – Я встречусь с ней здесь через пару часов.

– Я могу идти?

– Еще несколько вопросов, если вы не возражаете. – Ее голос по-прежнему звучит неформально, хотя во взгляде чувствуется решительность. – Вы сказали, что ваш бывший муж недавно вышел из тюрьмы. За что он сидел?

– Вождение в нетрезвом виде со смертельным исходом. – Полицейская смотрит на меня, ее глаза сужаются, как будто она ждет, чтобы я скорее переходила к делу, но я едва могу говорить, воспоминания нахлынули на меня. – Он столкнулся с другим автомобилем, и женщина-водитель умерла. Кроме того, в его грузовике нашли ружье. Он сказал полицейским, что хотел убить меня.

Ему дали десять лет, по максимуму. Многие преступники отбывают только две трети срока, но его характер в конечном счете сыграл в мою пользу. Он отказался от участия в каких-либо программах, не проявлял ни малейшего раскаяния и постоянно дрался, так что ему все время отказывали в досрочном освобождении. Спустя семь лет его могли бы освободить в установленном порядке, но он снова избил человека в тюрьме, почти до смерти. Заявил, что это была самозащита, и ему не предъявили обвинений, но отбывать пришлось весь срок.

– Слышали ли вы о нем с тех пор, как его освободили?

– Нет, но вы не понимаете… Он играет с сознанием. Он хочет меня напугать.

Меня бросает в пот, а затем знобит. Я хочу забраться под теплое одеяло, согреться в горячей ванне.

– Я проверю его местопребывание.

– Я ничего не выдумываю. – Я слышу настороженный тон своего голоса и понимаю, что выгляжу враждебно настроенной, но выражение ее лица не меняется. – Он был здесь. Я знаю, он был.

– Понимаю, вы боитесь его, – говорит она. – Но, к сожалению, без очевидно совершенного преступления или доказательства, что он был в этом доме, я ничего не могу сделать.

На ее лице я вижу искренность и чувствую, что она действительно верит мне, но меня это не слишком-то утешает в этот момент.

– Тогда что я могу сделать? Как мне защититься?

– Вы могли бы подать заявление по статье 810 уголовного кодекса[7], но государственное обвинение захочет больше доказательств того, что он угрожает вашей безопасности. Если ваш бывший муж и правда переложил ключи, это ненормально, но это не обязательно угроза.

– Вы говорите об охранном ордере?

– Именно. Если вы хотите получить судебный приказ о защите членов семьи в случае семейных ссор, то он обычно передается в суд по семейным делам во время бракоразводного процесса. Запрет на приближение носит скорее превентивный характер. Ваш муж должен согласиться с условиями суда, но он может оспорить их. И тогда это станет уже вашей проблемой – доказать, почему запрет необходим.

– Так, значит, я должна ждать, пока он не совершит что-то по-настоящему плохое?

– Если вы в самом деле почувствуете, что он угрожает вам, позвоните мне, и я помогу в рамках этого дела. – Она что-то пишет на обороте другой визитки и передает ее мне. – И если вы еще что-нибудь вспомните об этом дне, пожалуйста, позвоните мне. Номер моего мобильного на обороте.

Она провожает меня до двери, и я понимаю, что коробка с телом Аттикуса все еще стоит на стойке.

– Я должна похоронить птичку.

– На улице сильно льет.

– Я обещала сделать это. – Я поднимаю коробку и крепко прижимаю ее к груди.

– Может, оставите его мне?

Ага. Чтобы ты выбросила его из окна машины где-нибудь на хайвэе?

– Спасибо, но я полагаю, что миссис Карлсон будет спокойнее, если она узнает, что именно я этим занялась.

Я хватаю свою сумочку и иду к двери, прежде чем она меня остановит.

Она наблюдает с заднего крыльца, как я шагаю к садовому сарайчику, а затем, уже с лопатой, к кустам сирени. Я вонзаю лопату в землю, ногой вдавливаю в твердый грунт. Холодный дождь хлещет мне в лицо, волосы мокнут, ледяные ручейки стекают по шее, но я не могу остановиться. Дыхание шумно вырывается из груди. «Давай, давай». Поднимаю на лопате ком земли и отбрасываю его в сторону. Рядом со мной раздается звук шагов.

– Вы уверены, что…

Гробик лежит рядом с ее ногами, и она аккуратно обходит его стороной. Она больше ничего не говорит, пока я копаю яму, ставлю в нее коробку и забрасываю ее землей.

Я выпрямляюсь, делаю несколько вдохов, не глядя на полицейскую. Закрываю глаза, склоняю голову и читаю молитву для Аттикуса. Потом молюсь за себя и Софи.

Глава 5. Линдси

Ноябрь 1998 г.


Она снова толкнулась. Я остановилась посреди магазина и провела руками по животу. Я нащупала ее ножку, ее крошечную попку, а может, плечики. Эндрю был в таком восторге, когда доктор сказал, что у нас девочка! Он купил ей розовую удочку. Я осторожно нажала на свой живот, улыбнулась, когда почувствовала очередной ее толчок и представила себе ее кувырки. Маленькая балерина, акробатка. Я не собиралась беременеть на пятом месяце нашей супружеской жизни, но когда Эндрю рассказал мне, как хочет иметь детишек, жить с молодежью, чтобы идти с ней в ногу, а потом наслаждаться отдыхом на пенсии, это стало приобретать смысл. Я могла сосредоточиться на своей карьере и позже.

Я вздохнула, перевела взгляд на стену. Минут двадцать я смотрела на образцы кухонных кранов и так и не вспомнила, какой хотел Эндрю, – матовый никель или нержавеющую сталь. Он сказал: «Возьми тот, о котором мы говорили».

Но в последнее время он так часто оставлял мне указания мимоходом, и, казалось, через минуту почти все вылетело у меня из головы, стоило ему уйти. Он был так терпелив ко мне. Дважды он уходил с работы домой, чтобы принести запасные ключи. Позже он нашел их в морозилке. Хоть убейте меня, я не могла вспомнить, почему их туда положила. Теперь каждое утро он клал их поверх моей сумочки.

Однажды он обеспокоенно посмотрел на меня и сказал:

– Может, тебе стоит обратиться к врачу? Похоже, эти гормоны сбивают тебя с толку.

Я ответила, что просто устала.

Он тоже устал. Этот новый проект отнимал так много времени, а он еще и пылинки с меня сдувал, всегда проверял, правильно ли я питаюсь и прогуливаюсь ли я. Меня поразило то, что он отправился со мной выбирать одежду для беременных, – большинство парней, по-моему, это не волнует. Моя подруга Саманта поддразнивала меня, что я начала одеваться, как сорокалетняя американская мамаша; ей нравилось хвастаться своими формами. Я в этом уже не нуждалась. Вкусы Эндрю были более взрослыми и зрелыми. Какому мужику захочется, чтобы все глазели на сиськи его жены?

Ценники я видела размытыми. Я поморгала несколько раз, широко раскрыла глаза и попыталась сосредоточиться, но веки оставались тяжелыми, и я не переставала зевать. Я подумала о нашей кровати, о тушеном цыпленке в мультиварке. Может, черт с ними, с этими смесителями?

Я побежала к своей машине, одной рукой придерживая пальто поверх живота и склонив голову, но ветер задувал капли дождя мне в лицо. Ноябрьское небо было темным и мрачным, желто-красные листья вращались, потоком падая вниз, нагромождаясь в кучи у обочины дороги. Ноги мои промокли, пальцы замерзли. Нужно было надеть ботинки, но я думала, что быстро управлюсь.

Рывком открыв дверь, я забралась в машину и прижалась к рулю. Повернула ключ, щелкнул стартер. Я предприняла еще несколько попыток, каждый раз все с большим отчаянием. Наконец я махнула рукой и принялась искать в сумочке мобильник, который, как я тут же поняла, оставила дома. Я съежилась в промокшем пальто и пыталась придумать, что же делать дальше. У нас не было дорожной службы, а мама не могла водить. Придется позвонить Эндрю из магазина. Но я всегда так нервничала из-за того, что ему приходилось отрываться от работы из-за меня…

Я зашагала обратно через лужи. Волосы совсем намокли, а я замерзла до костей.

– Вы не против, если я позвоню? – спросила я у одного из сотрудников. – Моя машина не заводится.

– Нужно подвезти? – спросил мужчина, стоявший за мной.

Я развернулась к нему и узнала его: Боб Ирвин, управляющий другой строительной компанией в городе. Слава тебе господи! Мне не придется беспокоить Эндрю. Я уже давно знала Боба, его дочь ходила в школу с моим братом. Он всегда был любезным.

– Конечно, – сказала я. – Это было бы просто здорово.


Я услышала, как подъехал грузовик Эндрю, когда выходила из горячего душа и сушила волосы, наслаждаясь теплом пара в ванной. Видимо, он решил вернуться домой раньше. Я натянула лосины и длинную толстовку, повесила полотенце и разгладила покрывала на нашей кровати, выровняла каждую складочку. Проходя через дом, я поспешно все осмотрела и забросила свои туфли в шкаф. Мне нравилось, когда все лежало на своих местах, хотя сейчас за всем этим уже было сложнее следить, ведь мой живот стал таким грузным; иногда казалось, что из-за него я опрокинусь навзничь. Теперь моим любимым отделом в магазине стал отдел бытовой химии. Эндрю вечно дразнил меня, говорил, что у меня зависимость, хотя в каком-то смысле это была правда. Если в магазине появлялись новый воск, полироль или щетка, я должна была их испробовать. Мне нравилось стоять в углу комнаты, проводить рукой по блестящим деревянным поверхностям, видеть идеально вычищенный ковер и сверкающие окна, ощущать свежесть лимона в воздухе. Сплошное удовольствие.

Эндрю заходил с парадного входа, сопровождаемый дождем. Я мельком заметила, как сильно качает деревья. Шторм усиливался.

– Привет, лапочка! – сказала я. – Будешь цыпленка или печенье? – Я положила их в духовку перед тем, как идти в душ, и этот нежный запах уже разливался по всему дому.

Я обняла его и поцеловала. Он отвернулся в последний момент. Его лицо было раскрасневшимся, обветренным, щеки под моими губами оказались холодными. Я шагнула назад и замерла.

– Где твоя машина? – спросил он.

– Она сломалась. Я хотела позвонить тебе. Боб Ирвин отвез меня домой.

– Надо было вызвать такси.

– Я не подумала об этом. Он предложил, и…

– Ты моя жена, носишь моего ребенка. Ты понимаешь, как это все выглядит?

Я не могла сообразить, в чем дело. Мне казалось, что он хорошо относится к Бобу Ирвину.

– Я была осторожна. Я не подвергала ребенка стрессу, ничего подобного.

– Боже, Линдси, ты вроде бы умная девушка, но иногда бываешь такой тупицей.

От изумления у меня отвисла челюсть, я ощутила резкий укол боли под ребрами, как будто ребенок ударил меня, но он не шевелился.

– Это, знаешь ли, гадко. – Мои щеки вспыхнули, когда я вспомнила все свои промахи за последнее время. Неужели именно так он думает обо мне?

Он протолкнулся мимо меня в коридоре, чуть не впечатав меня в стену, и я уловила запах виски. Но этого не может быть – он же целый день работал. В сомнениях я последовала за ним на кухню и увидела, как он взял из холодильника пиво. Он неуверенно держался на ногах.

– Ты пил?

Эндрю вообще-то любил заглядывать в паб со своей бригадой после тяжелого рабочего дня, – хотя в последнее время таких случалось много, – но он никогда не выпивал больше двух бокалов пива и всегда сначала звонил и интересовался, в порядке ли я.

Он повернулся, открыл банку.

– Я больше не хочу видеть, как ты выходишь из грузовика другого мужчины. Я заметил, как ты кокетливо улыбалась ему на прощание.

– Ты что, следил за мной? – Я не видела его грузовика ни у дома, ни на дороге. Может, он приезжал раньше, а потом снова уехал? Но зачем?

– Уж больно велик пробег твоей машины. Куда ты ездишь каждый день?

– Иногда просто катаюсь. Я умираю от скуки.

Эндрю и раньше расспрашивал меня, как я проводила время, ему нравилось слушать, чем я занималась, кого видела, но я думала, что ему просто интересно. Я и понятия не имела, что он проверяет пробег моей машины. Я хотела сказать, что так нельзя, но выражение его лица повергло меня в ужас, а также то, как он прислонился к стойке, как его руки вцепились в ее край.

– Ты вчера обедала с Самантой в пабе.

Он выглядел таким злым, таким осуждающим. Я очень расстроилась. Мне не нравилось, когда со мной так разговаривали: я чувствовала, что у меня неприятности, и даже не знала почему.

– Я же говорила, что мы обедали.

Я редко виделась с подругами. Большинство из них учились в колледже или уехали со своими парнями, а Эндрю, кажется, не был в восторге от тех, кто остался в городе. Когда Саманта позвонила, я прямо-таки подпрыгнула, радуясь возможности встретиться с подругой и поболтать.

– Ты упустила лишь то, что это был бар, Линдси. Ты собираешься стать матерью.

– Я не пила. Не понимаю, почему ты так зол.

– Жена Питера тоже имела обыкновение засиживаться в пабах. – Он не отводил от меня взгляда. – Ты помнишь, что произошло.

Питер был одним из его рабочих. Он мне не особенно нравился. Обычно я старалась избегать встречи с ним, когда приходила на участок. Он поймал свою жену на измене и развелся с ней, забрал детей и дом. Я и вообразить не могла, что Эндрю не доверяет мне.

– Я бы никогда тебя не предала, Эндрю.

– Лучше не надо. – Он сделал большой глоток пива, не сводя с меня глаз.

– Как это понимать?

– А так – ты не должна садиться в машины к другим мужикам.

Мое сердце громко стучало. Я уже видела Эндрю расстроенным, видела, как он приходил домой в дурном настроении, скрывался в своем кабинете и просиживал там часами или смотрел телевизор, но он никогда не был бессердечным или мстительным. У меня возникло такое чувство, словно незнакомец ввалился в наш дом.

– Может, мне лучше сегодня на ночь остаться у своих родителей?..

– Никуда ты не пойдешь. Дороги ужасны.

Ребенок ерзал и вертелся у меня внутри. Я представила себе, как, должно быть, громко для него стучит мое сердце. Стресс – это нехорошо. Мне нужно оставаться спокойной. Я обхватила руками свой живот.

– Тише, малышка. Тише.

Эндрю сосредоточил свой взгляд на моем животе.

– Вот это я и пытаюсь донести до тебя, Линдси. Ты должна быть более осторожной. Я не хочу, чтобы что-нибудь случилось с ребенком, понимаешь?

Нет. Он говорил совсем о другом. Я видела это по выражению его лица: предупреждение. Он угрожал мне не просто разводом, но чем-то более серьезным. Чем-то, чего я даже постичь не могла, но угроза ощущалась – сгущающаяся, темная и опасная.

– Понимаю.

Он допил пиво и потянулся к холодильнику за другой бутылкой.

– Значит, нам не о чем больше беспокоиться, да?

Он направился в гостиную, где развалился на диване, взяв в руки пульт. Я даже не поняла, закончили ли мы разговор, и мне страшно было пошевелиться. Медленно подойдя к двери, я с минуту подождала, но он смотрел в телевизор. Я видела, как он поднес бутылку к губам, как двигалось его горло, пока он глотал. Может, это все из-за выпивки? Некоторые парни становятся настоящими подонками, когда напьются. На трезвую голову Эндрю никогда не сказал бы всего этого.

На кухне клокотало варево. Еда! Мне нужно заставить его поесть. Мама всегда говорила отцу, чтобы не пил на пустой желудок.

Когда я вернулась в гостиную, Эндрю даже взгляда не поднял. Я поставила тарелку перед ним на журнальный столик. Он смотрел хоккей, фигурки игроков в красной форме отражались в его глазах. Я медленно присела на диван, едва дыша. Вдруг его рука потянулась ко мне, и я вздрогнула, но он просто положил ее на мой живот. Его ладонь была горячей.

– Мы должны установить в доме охранную систему, – сказал он. – В последнее время так часто взламывают жилища. Лучше это организовать так, чтобы я мог проверять камеры, будучи на работе.

Я посмотрела на него, подумала о камерах, целый день следящих за мной и всюду меня преследующих. Его рука сильнее прижалась к моему животу, и я содрогнулась от этого резкого давления.

– Ладно, – сказала я. – Если ты этого хочешь.

Глава 6. Линдси

Декабрь 2016 г.


Я захожу домой и вижу Софи, которая устроилась на полу в гостиной и рисует. В детстве она была одержима рисованием. Помню, как она стояла перед мольбертом, который сделал для нее Эндрю: щечки в краске, в руках крепко держит кисточку и наносит на холст размашистые фиолетовые линии.

– Смотри, мамочка! Это ты!

С тех пор как она пошла в школу, краски стали ее жизнью. Она может неделями работать над одной зарисовкой – то уныние, то блаженная нега отражаются на ее лице. Я нахожу ее каракули на листках, лежащих возле телефона, на нашей почте, на страницах газет и журналов. Я начала прятать их в коробку. Иногда я достаю их и рассматриваю эти линии, эти изгибы каждого взмаха пера. Я люблю сияние ее сознания, люблю ее фантазию. Мир, где феи превращаются в деревья, а рыбки в птичек, где ларцы становятся цветочками, крыльями, гномами и драконами.

Иногда меня беспокоит увиденное: череп с разбитым сердцем, горящая шина, рога дьявола, грустный клоун, реки слез. Когда я спрашиваю, что все это значит, она просто пожимает плечами.

– Я не задумываюсь над этим. Они сами выходят из-под моих пальцев.

В Софи все экспрессивное – речь, лицо, движения рук во время разговора. Она больше похожа на Эндрю, чем на меня, но манеры у нее свои собственные. Она носит туники, узорчатые леггинсы и шарфы, красит волосы в розовые, синие и бирюзовые оттенки. На этой неделе они фиолетовые, что подчеркивает ее большие зеленые глаза. У нее мои формы. Мы маленькие, но сильные. Бегаем быстро.

Когда я сказала, что Эндрю вышел из тюрьмы, она замолчала, а потом спросила:

– И что с того? Он же говорил своему адвокату, что оставит нас в покое, ведь так?

Его адвокат звонил моему после развода: «Эндрю желает Линдси всего хорошего и больше не будет ее беспокоить». Он также выслал чек на крупную сумму, в качестве поддержки Софи. Я не тратила эти средства, а положила их на сберегательный счет в банке.

– Нам отныне нужно быть чрезвычайно осторожными, – сказала я.

– Мы ему больше не нужны, – утверждала она.

– Ты важна для меня. Будь осторожна, хорошо? Скажи мне, если увидишь его.

– Я даже не знаю, как он сейчас выглядит. – Моя настойчивость вывела ее из себя, и я надеялась, что она права и моя тревога напрасна.

Теперь я знаю: Эндрю просто затаился.

Я беру подушку с дивана и ложусь рядом с ней:

– Как твоя прогулка?

– Все отлично. – Она смотрит на меня. – Как твоя работа? Спина снова болит?

– Я приняла ибупрофен.

– Тебе бы на йогу. Должно помочь.

Иногда она набирает для меня ванну или делает массаж ног с лавандовым маслом, ворча, что мне нужно сменить работу. Она не понимает, что я получаю удовольствие от уборки. Мой мозг парит, пока я чищу, мою, расставляю все по местам. Все успокаивается во мне, и я чувствую удовлетворение и блаженство, даже гордость, когда закрываю за собой дверь клиента. Это здорово, что у меня свой собственный бизнес, что я независима и могу обеспечить себя и свою дочь.

Я пыталась объяснить Софи, что уборка для меня то же самое, что для нее искусство, но она лишь отвечала:

– И что ты собираешься делать, когда состаришься? Ты должна подумать о пенсии, мама.

А я говорила ей, что она и есть мой план выхода на пенсию, на что она просто улыбалась и крепко меня обнимала. Может, кто-то и скажет, что наши жизни слишком переплетены, настолько смешались, что между ними стерлись границы, ну и черт с ними. Это мое дело.

– Я должна кое-что тебе сказать, – заявляю я.

Нам не раз приходилось говорить серьезно, чаще, чем положено ребенку, но я не знаю, с чего начать этот разговор.

Она косится на меня:

– Ты порвала с Грегом?

– Что? Нет.

Я замечаю, что она беспокоится по этому поводу, и понимаю, что в другой раз нужно будет поговорить еще и об этом. Он явно ей нравится, но у нас с Грегом свободные отношения. Надеюсь, она не слишком привязалась к нему.

– Сегодня кое-что произошло, – говорю я.

Теперь Софи вся внимание.

– Что?

– Мне пришлось вызвать полицию, потому что кто-то забрался в дом миссис Карлсон, но это не похоже на ограбление. – Я перевожу дыхание. – Я вполне уверена, что это твой отец.

Она выглядит шокированной. Перо выпадает из ее руки.

– Зачем он приехал сюда? – Наши глаза встречаются, и я вижу, как она начинает понимать. – Ты полагаешь, что он хотел расправиться с тобой?

– Я не знаю, чего он хотел. – «Да. Да, я знаю». – Ты ничего необычного не замечала сегодня? Какую-нибудь машину, проезжавшую мимо нашего дома или припаркованную рядом?

Она пожала плечами.

– Все как всегда. – Она пристально смотрит вниз, на свой рисунок, отмечая все чернильные кляксы, отпечатки пальцев.

«Как всегда». Какое простое выражение, которого больше не будет в нашей жизни! Я встаю и смотрю в окно, выходящее на улицу, останавливаю взгляд на тенях под кленом. Поворачиваюсь и на миг замираю, чтобы успокоиться, глядя на нашу уютную гостиную: продавленный диванчик мы купили с рук и накрыли пестрым пледом; журнальный столик смастерили из прибившейся к берегу коряги, которую притащили домой с пляжа; картины и предметы декора мы подыскиваем в букинистических магазинах, причем наш выбор основывается исключительно на том, сможет ли поделка вызвать у нас улыбку, – яркий букет из бумажных цветов или стайка взъерошенных сов, сидящих на заснеженной ветке.

После того как мы с Софи сбежали, мы целый год скрывались, прежде чем дело Эндрю дошло до суда. Мы жили в дешевых гостиницах по всей Британской Колумбии[8] на деньги, которые я занимала у Криса или добывала мелкими нелегальными заработками. Я не могла рисковать, чтобы он не нашел нас, пока находился под залогом. Мы даже несколько недель жили на границе Альберты[9]. Мне хотелось кричать всякий раз, когда Софи собирала свой маленький чемоданчик и спрашивала: «Мы снова переезжаем?»

Но еще тоскливей стало тогда, когда она перестала спрашивать и молча упаковывала свои вещи.

После того как Эндрю наконец вынесли приговор, паромом из Хорсшу-Бэй мы добрались до Догвуд-Бэй, сплоченной общины, обосновавшейся на холме с видом на океан. Я влюбилась в эти причудливые магазинчики и пабы в центре городка, откуда можно видеть темную синь океана и горы, раскинувшиеся на километрах побережья, чувствовать соленый привкус влаги в воздухе, а потом заказать краба, которого вытаскивают при тебе из воды, и смотреть, как садятся гидропланы, вздымая за собой пену.

Нам с Софи нужен был дом поближе к океану, причем недалеко от места жительства моей семьи. Единственный способ добраться до Догвуд-Бэй с материка – гидроплан или полуторачасовая паромная переправа. Мне казалось, что здесь мы будем счастливы. Что мы будем здесь в безопасности.

Я снова сажусь к Софи на пол. Она рисует, на лице ее спокойствие. Она, как и Эндрю, имеет привычку порой скрываться с глаз и часами не показываться. Отличие лишь в том, что она снова появляется, пританцовывая, с дружескими объятиями или расспросами, моргая, как будто выбралась из темной пещеры, и удивляясь, куда делось время.

– О чем ты думаешь? – спрашиваю я.

– Папа… В ночь аварии. Ты правда думаешь, что он мог убить тебя, если бы нашел нас? – Она поворачивается, чтобы заглянуть мне в лицо.

– Да, скорее всего, он бы попытался.

– Но почему же он сейчас хочет причинить тебе боль? Ты говорила, что он перестал пить. Он не трогал тебя, когда был трезв.

Мне казалось, что я правильно поступала, делясь с ней всеми подробностями жизни с Эндрю, но сейчас я глубоко об этом сожалею.

– Он не причинял мне физического вреда, когда был трезв, и да, это сложно понять, милая, но такое чувство, что пьянство было просто оправданием для него. Даже на трезвую голову он был ревнивым и жестоким, он угрожал расправиться со мной, если я когда-нибудь его оставлю. Я боялась его.

Я помню, как было сложно объяснить ей, что ее отец, будучи пьяным, попал в аварию, что погиб человек и что он сядет в тюрьму. Она все равно обращалась с просьбами навестить его, и не важно, сколько раз я повторяла, что тюрьма – это не самое безопасное место для девочки. Я ее очень хорошо ограждала от его пьянства, его ярости. Она знала его лишь как любящего отца и скучала по нему. В конце концов я сказала, что она может писать ему письма и рисовать что-нибудь для него, но он получит все это только после освобождения.

Когда она достаточно повзрослела, я больше рассказала ей о нашем браке, о том, каким ревнивым и властным был Эндрю, сколько шансов я ему дала, сколько он пил, каким был неистовым и как он чуть не убил меня. Вот почему побег оказался единственным выходом – ведь я была в ужасе. Она перестала спрашивать о нем. Однажды, когда я перебирала одежду в ее шкафу, я нашла коробку с ее письмами под задней стенкой. Меня едва не стошнило от облегчения, которое я испытала от этого.

– Прошло столько лет, – говорит она.

– Он все еще опасен.

– А что, если он изменился?

То, как она это произнесла, смущает меня. В ее голосе – надежда, может, даже некоторое сомнение, как будто она не уверена, что мои тревоги реальны.

Я задумываюсь. Она знает, где он сидел, и могла писать ему или даже посещать его. Мне никогда не приходило в голову, что она может сделать что-то настолько важное, не сказав мне. Но она же подросток, и весьма любопытный.

– Ты общалась с ним? Если да, то ничего страшного, можешь рассказать мне. Я не расстроюсь.

Вообще-то я разозлюсь, но если скажу ей об этом, она замкнется в молчании.

Она отрицательно качает головой.

– Мне просто жаль, что ты боишься его.

Значит, она его не боится. Мое сердце едва не рвется на части. Мне не нужно, чтобы она меня успокаивала, это моя работа – успокаивать ее. Но она не боится. Я замечаю это по ее лицу, а значит, она может допустить ошибку. Мне нужно, чтобы она была осторожной. Если Эндрю заметит трещину, он превратит ее в окно.

– Я не верю, что человек может изменить то, кем является по своей сути, – говорю я.

Не важно, сколько лет прошло, – он никогда не простит мне развода. Он зол, и, вероятно, у него сейчас множество проблем, он испытывает массу эмоций, выйдя на свободу. И это значит, что он неуравновешен.

Я представляю себе, как он передал то сообщение через своего адвоката, а потом, должно быть, сидел в своей камере, такой надменный и самодовольный, зная, что ему еще раз удалось меня провести.

– Понимаю, ты расстроена, – говорит она, вертя в руках перья. – Но знаешь, похоже на то, что, если бы он действительно был зол на тебя, он сделал бы что-нибудь еще. Не просто преследовал бы тебя, не в этом духе.

– Софи, посмотри на меня.

Она поднимает голову, наши взгляды встречаются.

– Твоему отцу нравилось меня запугивать. Дело не только в том, что он причинял мне боль. Его возбуждает мой страх. Он питается этим. Я надеюсь, что теперь он уберется к черту, что он добился своего, но мы должны смотреть в оба. Ты же скажешь мне, если где-либо увидишь его, да?

Она кивает:

– Ага.

Затем Софи поднимает свое перо и снова начинает рисовать. Я наблюдаю за ее пальцами. Они кажутся нерешительными, неуверенными, но я не знаю, не придумала ли я себе это. Штрихи становятся более четкими, выражение ее лица смягчается, а тело расслабляется. Я опускаюсь на подушку.

Все будет хорошо. Мы вместе пройдем через это, как проходили всегда.

Глава 7. Линдси

Сентябрь 2003 г.


– Папочка снова припарковал грузовик в почтовом ящике.

Софи стояла у окна, все еще в розовой ночной рубашке в стиле Барби, прижимаясь лицом и руками к стеклу.

Я встала рядом с ней. Деревянный столбик торчал из-под передней шины, дерево раскололось, наш веселый красный металлический почтовый ящик почти лежал на лужайке. Когда это произошло впервые, он сказал, что слишком резко взял поворот. Во второй раз это случилось из-за того, что я не там припарковалась, не оставив ему достаточно места.

– Ну же, малыш. Я включу тебе телевизор, хорошо?

– Когда папа встанет?

– Скоро.

Я взглянула на часы. Нельзя было позволять ему спать слишком долго – он любил проводить воскресные утренние часы с Софи, но мне так нравились тишина и спокойствие. Это была тяжелая неделя. Он потерял нескольких работников, возникли проблемы с лицензиями, да еще и цену по другому проекту ему перебили.

Софи вспрыгнула на диван, зарылась под одеяло.

– Мамочка, можно мне молока, пожалуйста?

Она выговаривала «маляко» – это всегда вызывало у меня улыбку. Эндрю полагал, что следует ее поправлять, когда она неправильно произносит слова, но наедине с ней я этого не делала: мне хотелось, чтобы она подольше побыла ребенком. На той неделе она стала ходить в садик, только на полдня, но я ужасно скучала по ней и все время смотрела на часы, ожидая, когда настанет время за ней идти.

Я принесла ей молока, поставила стакан на журнальный столик. Софи, кувыркаясь в диванных подушках, нашла мой серебряный браслет.

– Ох, нет, мамочка! Он сломан!

– Все хорошо, малышка. Он просто соскользнул с моей руки. – Я улыбалась и сохраняла бодрый тон. – Спасибо, что нашла.

Я взяла у нее браслет и спрятала его в карман халата. Синяк был не очень большой, должен сойти за несколько дней, но придется носить одежду с длинными рукавами. Мне следовало помнить: я должна была написать ему сообщение после обеда, чтобы он знал, что все в порядке. Но я просто забегалась – водила Софи на день рождения, а перед тем пекла пирожные…

Я налила кофе в кружку, которую Софи сделала для Эндрю на день отца, – темно-синюю, раскрашенную беспорядочными мазками, – и понесла ее в гостиную. Проходя мимо комнаты Софи, я мельком взглянула на старинную белую колыбель. Вспомнилось: когда Софи только родилась, Эндрю сидел и часами качал ее, менял ей памперсы без всякого гримасничания, смотрел на нее с умилением, когда она фыркала и ворчала. Он приходил с работы с молочными коктейлями или свежим хлебом из пекарни, густо намазывал его маслом и кормил меня с рук. Он был так счастлив в то время.

Я бесшумно вошла в нашу спальню, поставила кофе на тумбочку. Он не шелохнулся, и я направилась в ванную. Там я почистила зубы, едва повернув при этом кран, чтобы вода не шумела. Затем я поискала взглядом косметичку. Несколько раз, возвратившись из города, я обнаруживала, что косметичка лежит не на своем месте, содержимое ее оказывалось в полном беспорядке, и одежда в ящиках была сложена кое-как, как будто он что-то там искал. Когда я осторожно спросила его об этом, то он обвинил меня в паранойе. Теперь я внимательно следила за подобными вещами.

– Линдси?

Его голос напугал меня. Я бросила зубную щетку, забрызгав водой зеркало. Схватила салфетку и вытерлась ею.

– Да, – отозвалась я. – Кофе на тумбочке.

– Где Софи?

– Смотрит телевизор.

Я вышла, позволила ему увлечь меня на кровать. Его тело было теплым, грудные мышцы казались такими твердыми под моей щекой. Он прижался губами к моему лбу и скользнул пальцами вниз по моей руке, аккуратно водя ими вокруг запястья, нежно поглаживая кожу.

– Как твое запястье, нормально?

– Ага. Софи нашла браслет.

– Тебе не нужно было так резко вырываться. Я действительно мог тебя ранить.

В его голосе после сна еще слышалась хрипотца, но это был уже другой тон. Я хорошо знала его. Раскаяние.

– Понимаю. Я буду осторожнее.

Он не хотел хватать меня так сильно, когда я пыталась уйти, но от этого мне было не легче. Точно так же, как тогда, когда он опрокинул вазу ручной работы, которую бабушка подарила мне на свадьбу, или когда сбросил на пол керамическую сову, которую я еще с малолетства ставила на туалетном столике. Он все склеил, кусочек за кусочком, много часов орудуя лупой и пинцетом, но я видела каждую трещинку.

Звуки музыки доносились через открытую дверь. Какое-то время Софи будет смотреть мультфильм, захвативший ее внимание, но затем отправится искать нас.

– Я беспокоюсь о тебе, – сказала я. – В последнее время ты много пьешь.

– Я в порядке. Просто на меня много всего навалилось из-за этого островного проекта.

– Может, тебе немного сбавить обороты и не браться сразу за все?

– Как же я могу, когда на мне ты и твоя семья? У твоих родителей столько долгов, и я обещал твоему отцу, что у меня еще долго будет работа для него.

Я с удивлением посмотрела на него. Это он уговорил родителей купить новую машину и сделать ремонт дома.

– Я не знала, что дела обстоят так.

– Ну конечно. Я имею в виду, что с нами-то ничего не случится, если я закрою компанию. У меня останутся трастовые выплаты, но как же быть с твоим отцом и братом? Здесь не так уж много работы…

Меня немедленно охватила паника. Он никогда раньше не говорил о закрытии компании. Я думала, что ему стоит брать проекты помельче, уволить новичков. Моему отцу уже почти пятьдесят, и у него болит плечо. Никто ему больше не предоставит должность мастера.

– А если нанять кого-то себе в помощники? Тогда у тебя освободилось бы немного времени.

– Это все разрушит. Люди в нашей индустрии всегда думали, что я сын богатеньких родителей, которому все просто дается. Если я кого-нибудь найму в помощники, я только подтвержу их правоту.

Он выглядел расстроенным, а мне казалось, что я подвела его. Конечно, он не хотел рисковать своей репутацией.

Он потянул меня за волосы и наклонил мою голову к себе.

– Тебе не о чем беспокоиться, клянусь. – Он поймал мой взгляд, он был серьезен. – Я перестану пить, веришь?

– Ты всегда так говоришь, но…

– Я это сделаю, Линдси. На этот раз все сделаю.

Я положила голову ему на бок. Он промурлыкал несколько тактов мелодии, его глубокий голос вибрировал в груди. «Ты знаешь, наша любовь должна быть…» Я узнала песню группы «Чикаго». Она записана на нашем свадебном компакт-диске. Эндрю обладал удивительной способностью запоминать тексты песен, он мог процитировать строчку на каждый случай жизни. Он знал, какая песня звучала в ресторане на нашем первом свидании, под какие мелодии мы занимались любовью, что играло в его грузовике, когда он подобрал меня на дороге.

Он перестал петь. Я напряглась в ожидании. Что теперь не так?

– Тебе, должно быть, тяжело сейчас, когда Софи пошла в садик… – сказал он.

– В доме действительно стало уныло.

Мне хотелось сказать больше, но говорить было тяжело, все эмоции словно застряли в горле, и в первую очередь облегчение из-за возвращения лучшего друга – милого, любящего Эндрю. Это мой муж. Не тот парень, который хватал меня за руку так, словно хотел оторвать ее.

– Помнишь, я тебе рассказывал, что мы работали рядом с фермой на этой неделе? У хозяина есть бордер-колли со щенками. Нам следует взять одного.

Я выпрямилась и посмотрела на него:

– Ты серьезно?

Я уже многие годы хотела иметь собаку. У нас был спаниель, когда я была еще ребенком, его звали Ураган – он все крушил на своем пути, но после его смерти родители не пожелали заводить другого пса. И я играла со всеми соседскими собаками. Мы с Эндрю несколько раз говорили на эту тему, но он хотел, чтобы Софи подросла и мы окончательно обосновались в каком-нибудь доме, чтобы не переживать о том, что собака что-то испортит.

– Я хочу одного – чтобы ты была счастлива, Линдси. – Он погладил меня по лицу, в его глазах было столько нежности, что я чуть не заплакала. – Завтра съездим посмотреть на них.


Его звали Блейз, и он был премилый карапузик, с черной шерсткой, обвисшими ушками и белой звездочкой на лбу. Мы навещали его несколько раз в течение следующих двух недель – он был еще недостаточно взрослым, чтобы его можно было забрать домой. Мы с Софи обычно ходили к нему вместе, но иногда Эндрю встречал меня, пока Софи была в садике, и мы обедали в сарае со щенками. Я смеялась, наблюдая за тем, как он бросает Блейзу палочки, рассказывая о том, что они будут делать вместе.

– Мы будем ходить в походы, дружище. Тебе понравится. Бьюсь об заклад, ты станешь отличным партнером на рыбалке.

Вечерами я читала книги о щенках, изучала, чем лучше всего их кормить, как дрессировать бордер-колли. Эндрю купил кожаный ошейник и поводок, прицепил к ним серебряный жетончик с выгравированным на нем именем. Я была в восторге оттого, что Эндрю сдержал свое слово, – я ни разу не видела его выпившим.

В тот день, когда мы предполагали забрать Блейза, Эндрю не пришел домой в пять, как обещал. Я позвонила ему на мобильный. Он не отвечал. Мы подождали до шести. Потом до семи. Софи все больше расстраивалась, она сгорала от нетерпения.

– Почему мы не можем взять щенка, мама? Где папа?

Все-таки я посадила ее в машину, и мы вдвоем поехали за Блейзом. Когда мы вернулись домой, грузовик Эндрю стоял во дворе. Софи, крепко прижимая Блейза к груди, бросилась в дом.

– Папа! Папочка!

Я двинулась за ней, а затем начала складывать собачий корм и угощения в буфет. Я очень злилась на Эндрю и не думала, что смогу разговаривать с ним, не выдавая своей ярости.

Софи зашла на кухню.

– Он спит.

Ее голос звучал сконфуженно, разочарованно. Это моя вина. Мне следовало понимать, что он так поступит. Я все время говорила о щенке, не уделяя ему достаточно внимания. Почему же я не заметила, как все это накопилось?

– Все хорошо, малышка. Он, похоже, вздремнул. Почему бы тебе не показать Блейзу двор?

Она вышла, и я заглянула к Эндрю. Я сразу же почувствовала запах виски, как только шагнула в спальню, увидела пустой стакан на полу, выскользнувший из его руки.

Я убрала его, вытерла мокрое пятно с ковра и отправилась готовить ужин. Эндрю не выходил из спальни. Я поставила его порцию в холодильник.

Софи хотела спать с Блейзом в своей комнате, но я сказала ей, что это не лучшая мысль. Мы с Эндрю договорились, что вольер Блейза будет стоять в бельевой. Не так, как мне хотелось бы.

Выложив газетами лежбище для щенка за металлической решеткой, я посадила Блейза в вольер вместе с плюшевым мишкой, чтобы ему было уютней. Потом я легла в кровать к Эндрю и долго слушала, как на улице шумит дождь. Это была тоскливая ночь, осень уже не за горами. Я понимала, что буду скучать по длинным теплым денькам. Закрыв глаза, я пыталась уснуть, но слышала только жалобное поскуливание Блейза.

Я села, спустила ноги с кровати. Рука Эндрю обхватила меня за талию. Я ахнула от неожиданности, когда он потащил меня обратно.

– Оставь его. Пусть привыкает. – Он перевернулся и зевнул. – Можешь принести воды?

Воды! Он хотел воды? Ни объяснений, ни извинений, хотя бы за то, что явился домой пьяным. Я стиснула зубы. Сейчас было не лучшее время для выяснения отношений. Следовало подождать до завтра.

Я набрала в ванной стакан воды и принесла ему к кровати.

Он сделал глоток, его часы поблескивали в тусклом свете.

– Она теплая. Хочу льда.

Конечно, он хотел. Я прошмыгнула на кухню, пол обдавал холодом мои ноги. Блейз уже завывал, жалобно и тонко. Софи вот-вот проснется.

Я оставила стакан на стойке и прокралась в бельевую.

– Ш-ш-ш, – прошептала я. – Все хорошо.

Блейз завилял хвостом и заворчал, пытаясь вылезти из своего укрытия.

– Что ты делаешь? – Эндрю стоял в дверях. – Я же сказал, пусть побудет один.

– Я просто смотрю на него.

Блейз теперь лаял, карабкаясь по стенке вольера и звеня металлом.

– Гребаная собака! – Эндрю засунул руку в клетку и схватил его за шиворот.

Я вскочила, вцепилась в его руку, пытаясь отобрать у него Блейза, но Эндрю держал его высоко в воздухе.

– Что ты делаешь? – воскликнула я.

Он не ответил, просто повернулся и вышел из бельевой. Блейз выл, его ноги дергались в воздухе. Я шла за ним по коридору, шипя:

– Эндрю, прекрати!

Эндрю открыл дверь, выходящую на задний двор. Ветер и дождь ворвались в помещение, ночная рубашка обтянула мне ноги.

– Ты не может выбросить его на улицу!

Эндрю посмотрел на меня через плечо и швырнул щенка на землю. Блейз упал с глухим стуком, взвизгнул и перекатился на бок. Я протиснулась мимо Эндрю, потянулась к собаке. Мои пальцы уже лежали на его шерстке, но Эндрю обхватил меня за талию, оттащил назад и закрыл дверь.

Я толкнула Эндрю в грудь, ударила его, не задумываясь. Он отбросил меня к стене, схватил за плечи и сильно встряхнул. Я даже прикусила зубами щеки.

Он наклонился поближе, дыхнул мне в лицо перегаром:

– Если ты выйдешь, я лопатой разнесу ему череп. Ясно тебе?

Мы стояли в коридоре и смотрели друг на друга, пока я не кивнула. Он отпустил меня.

– Пошли, – сказал он. – Я устал.

Я последовала за ним в комнату. Дышала я с трудом, мне хотелось рыдать. Я едва переставляла ноги. Потом решила, что нужно подождать, пока он уснет, и после забрать щенка.

Дважды я пыталась выбраться из кровати, но он каждый раз слышал мои движения, прижимал меня ногой, а рукой, словно крепким ремнем, сдавил мне грудь. Час за часом я смотрела в потолок, слезы катились по лицу. Мне хотелось быть сильнее, чтобы отпихнуть его от себя, чтобы заступиться за собаку, но я очень боялась, что он исполнит свою угрозу. Я не могла забыть выражение его лица, словно он бросал мне вызов. Словно он хотел, чтобы я сделала неверный шаг и у него появился повод убить щенка.

Наконец наступило утро и он встал, чтобы идти на работу. Я притворилась, что сплю. Как только я услышала, что его грузовик отъехал от дома, я выбежала во двор и нашла щенка под передним настилом, мокрого и дрожащего. Я накормила его теплой едой, укутала полотенцем, прижала к груди, бормотала ему извинения и клялась, что ему больше никогда не причинят боли. Мне следовало позаботиться об этом. Когда Софи проснулась, я осторожно сказала ей, что щенок заболел и его нужно вернуть маме. Она была убита горем.

Я плакала, когда отвозила Блейза назад на ферму. Хозяевам я объяснила, что у дочери проявилась аллергия, о которой мы не знали. Трудно сказать, поверили ли они, но жена, похоже, посочувствовала мне и пообещала, что они найдут ему отличный дом. Я отдала им все, что принадлежало щенку, – пищу, блюдца, даже ошейник. Буквально все. Я не могла смотреть на эти вещи.

Когда Эндрю вернулся домой, я сказала ему, что осознала: у меня нет времени, чтобы заботиться о щенке, я должна сосредоточиться на Софи. Эндрю больше никогда не спрашивал о нем.


Я наблюдала, как мама дрожащими руками наливает кипяток в заварочный чайник, и думала о том, как долго она будет в состоянии выполнять хотя бы такие простые действия. Доктора говорили, что она еще не один год сможет управляться с хозяйством, но определенности в их высказываниях не было. Свет октябрьского солнца лился в окно, падал на ее белокурые волосы и бледную кожу, так что я могла видеть едва заметные вены на ее шее.

– Ма, давай я разолью.

– Прекрати. Я же не совсем никчемная.

Она улыбнулась, а я улыбнулась ей в ответ, но мои мысли были в беспорядке, а нервы на пределе. Я взглянула на часы: задерживаться мне не стоило. Эндрю мог прийти домой на обед. Я мысленно заглянула в холодильник, пытаясь решить, что можно быстро приготовить. Он уже не хотел, чтобы я носила ему обеды на работу. Говорил, что это небезопасно, что на меня может упасть балка, но это была ложь. Ему не нравилось, как на меня смотрят мужчины. Я понимала это по выражению его лица, чувствовала по тому, как он торопил меня к машине.

Через несколько дней после того, как я вернула Блейза, Эндрю сказал, что выставил дом на продажу через агента по недвижимости. Продать его удалось быстро. Уже через неделю мы переехали в новый дом, который был даже больше прежнего – третий за последние несколько лет. Мне хотелось, чтобы Софи провела все свое детство в одном доме точно так же, как я. В родительском доме мне все было так близко. Я окинула взглядом красивые желтые шторы на маминой кухне, сливочник в форме коровы и такую же сахарницу, солянки и перечницы в виде курочек. Мама любила все связанное с деревней, и уже многие годы мы покупали ей подобные забавные вещицы, какие только могли найти, на день рождения и на Рождество. Она дорожила каждой.

Мама налила мне чаю из чайника в виде поросенка, погладила мою руку и села напротив.

– Сделать что-нибудь, пока я тут? – спросила я. – Может, помочь постирать?

– Спасибо, родная, но отец занялся этим вчера вечером, не оставив мне никакого шанса. Вы с ним так похожи. – Она подула на чай.

Я подумала об отце, как он приходит после долгого рабочего дня и заботится о маме. Как бы мне хотелось облегчить им жизнь!

– Уже стоило бы помыть окна. Я приду на выходных.

– Перестань, – воспротивилась она. – С окнами все в порядке.

– Я люблю все чистить.

– Да, это правда. Когда ты была девчушкой, то воображала себя Золушкой и бегала по дому, смахивая пыль и все вытирая. – Она засмеялась.

– Если бы я могла сказать то же самое о Софи…

– Как там наша маленькая принцесса? Ей нравится новая комната?

– Она в восторге от нее. Мы выбрали несколько трафаретов с изображением сов, и она настояла на том, чтобы самой расписать ими комнату. Большинство получились перекошенными, но она говорит, что они просто летают вверх тормашками.

Маша потянулась и смахнула с моего лба челку – она так делала, когда я была еще ребенком.

– Никак не могу привыкнуть к твоей новой прическе. Ты выглядишь такой взрослой.

Эндрю все изводил меня насчет прически: мол, я выгляжу как старшеклассница или слишком сексапильно и парни могут неправильно понять. Когда я пришла домой, постригшись под мальчика, он спросил: «Зачем ты это сделала?»

– Не уверена, что Эндрю она нравится.

– Да ты хоть наголо побрейся, он все равно будет считать тебя самой красивой девчонкой на свете. Он обожает тебя.

– В последнее время это не ощущается. Он так занят.

Я приоткрыла дверь в надежде, что она попросит объяснений, увидит: между нами что-то не так.

– Он просто очень целеустремленный. Вчера подбросил отца домой и вернулся на работу. – Она покачала головой. – Работяга, муж как раз для тебя.

Я слышала уважение в ее голосе и чувствовала, как тону в нем. Она ничего не замечала. Правда уже готова была сорваться с моего языка. Я не могла больше держать это в себе, не могла выносить всю тяжесть переживаний и страхов, но я впадала в панику от одной только мысли о том, чтобы рассказать все маме. Я представила себе выражение лица Эндрю, когда он узнает, что я рассказала о нем неприглядную правду. Подумала о его ружье, лежащем в сейфе, хотя он и редко охотился. Подумала также о паспорте Софи, который он хранил в банковской ячейке: ключ от нее имелся только у него.

Мама пододвинула ко мне тарелку с печеньем.

– Я не голодна, спасибо.

– С тобой все в порядке?

«Мама, его пьянство уже вышло из-под контроля. Он становится буйным, когда пьян. Мне кажется, что скоро будет беда. Ты даже не знаешь, какой он. Я не могу вздохнуть, настолько он ревнив. Шпионит за мной, роется в моих вещах. Он хочет еще одного ребенка, но я принимаю противозачаточные, прячу их в коробке с тампонами. Я хочу уйти от него, но боюсь, что он заберет Софи. Что мне делать? Как мне выкарабкаться из этого? У меня нет ни кредитки, ни банковского счета. Все записано на его имя. Я в ловушке».

Я представила себе, как мама будет потрясена, сбита с толку, как она расстроится. Сколько вреда причинит ей моя тайна! Как она будет переживать за нас с Софи…

– Я поела перед тем, как прийти. – Я глотнула еще чаю. Мне так хотелось продлить этот момент. – Как плечо отца? Хоть немного полегчало?

Она покачала головой:

– Он пытался делать упражнения, которые посоветовал врач, но они не помогают. Операция – следующий шаг, но это рискованно. Слава богу, что Эндрю подкинул ему эту работенку.

– Отцу еще нравится работать на него?

Она склонила голову:

– Конечно. А что?

Я несколько раз сглотнула, пытаясь избавиться от комка, застрявшего в горле, от отчаяния, которое не отпускало меня в последнее время.

– Я просто иногда задумываюсь, не кажется ли ему странным то, что он работает на своего зятя. Если он захочет заняться чем-то другим, то я не буду против.

– Отец понимает это. – Она положила свою руку на мою, с беспокойством глядя мне в глаза. Это был мой шанс.

– Ты и папа так важны для меня, и…

У мамы округлились глаза.

– О! Я хочу показать тебе каталог, который дал нам Эндрю.

– Каталог?

– Он отправляет нас с отцом в круиз – подарок к юбилею, но он называет это премией, ты знаешь, из-за налогообложения. Он тебе не рассказал? Я надеюсь, это не было сюрпризом. Может, он и тебя возьмет в круиз! – Она встала, взволнованно рассказывая о том, куда они отправятся. – Ты должна помочь мне выбрать одежду в поездку. Знаешь же, мы никогда раньше не выезжали в настоящий отпуск.

Она снова села, взяв каталог, потом подтолкнула его мне, но я не могла заставить свои руки двигаться, могла только смотреть на глянцевую обложку с улыбающейся парочкой.

– Линдси?

– Извини. Я что-то задумалась. – Я поправила стул и подвинулась ближе.

Она все еще смотрела на меня:

– С тобой точно все в порядке?

– Все хорошо, просто немного устала. Нужно, наверное, пить витамин В.

– Отличная идея. Ребенок – это всегда изнуряет. – Она нашла нужную страницу в каталоге. – Что ты думаешь насчет этого?


Я села в машину и посмотрела на родительский дом, на лотки для цветов, на деревянные качели, где папа с мамой сидели вечерами, пока мы с братом бегали по двору, где я сворачивалась калачиком у мамы на руках, в то время как она легонько отталкивалась ногами от перил крыльца, пока я не засыпала, согретая теплом ее тела. Мама уже хотела спросить, почему я не уезжаю, но мне требовалось время, чтобы подумать, взять себя в руки перед тем, как отправляться домой. Ремень безопасности туго вжался в мою талию. Я попыталась его ослабить, но блокирующий механизм не позволял мне это сделать. Я тянула, дергала его, пока слезы не хлынули из глаз. Наконец я сдалась и с силой ударила кулаком в руль.

– Черт, черт, черт!

Послышались звуки – это чирикали птички на яблоне. Я приоткрыла окно, вдохнула свежий осенний воздух. Дни скоро станут холоднее, Эндрю начнет приходить домой раньше, и, может быть, работы у него немного поубавится. Может, ему больше не захочется так много пить и все пойдет на лад. Он любил Рождество. Я цеплялась за эту мысль, вспоминала, как он всегда вставал на рассвете, как маленький ребенок, и готовил нам вафли, как он не мог дождаться, когда Софи откроет свои подарки. В прошлом году он построил игрушечный домик, даже смастерил и расставил внутри крошечную мебель, а мне подарил кленовую шкатулку для украшений – все это он изготовил в мастерской моего отца. Он сказал мне, что время, проведенное с моим отцом, стало едва ли не лучшим в его жизни.

Я оглянулась на дом, подумала о том, что родители отдохнут в круизе, что о них там позаботятся. Сколько удовольствия они там получат! Они в этом нуждались. Они все сделали ради меня, многое принесли в жертву. Я должна остаться с Эндрю. Уйти – не вариант. Не сейчас.

Я включила передачу и двинулась домой. На обед я приготовила суп и бутерброды с говядиной. Он любил их.

Глава 8. Софи

Декабрь 2016 г.

19 мая 2016 г.

Эндрю Нэшу

Тюрьма Рокленда


Привет, я – Софи, а ты – мой отец, но, пожалуй, ты уже об этом догадался. Прямо сейчас ты наверняка думаешь, зачем я пишу тебе, так что перейду сразу к делу. Учитель английского дал нам домашнее задание: мы должны связаться с теми, кто оказал наибольшее влияние на нашу жизнь, и рассказать им, что они значат для нас или как они изменили нас. Мне кажется, что это должен быть кто-то, кем мы восхищаемся, кто для нас как герой, и я считаю, что ты был таким для меня, когда я была ребенком, хотя выбрала я тебя для этой работы потому, что ты изменил жизнь многих людей. Не только мою. И да, может, я получу высшую отметку за то, что у меня отец в тюрьме. Ладно, глупая шутка.

Так вот, сейчас я должна рассказать тебе, что я чувствую, когда думаю о тебе. Иногда мне грустно, но в основном я и правда злюсь на тебя, за твое пьянство, за поездку в ту ночь. Я все время думаю о той женщине. Она ехала домой, к своей семье, а сейчас она мертва. Когда тебя арестовали, нам приходилось постоянно переезжать с места на место, а маме – работать на двух работах. Я почти не видела ее, а тебя у меня вообще больше не было. Прошло уже много времени. Одиннадцать лет. Больше половины моей жизни. Ты все пропустил. Я даже не представляю, кто ты сейчас.

Я не знаю, что еще сказать.

Софи

Вот так все и началось. Мне выдали домашнее задание, и я не переставала думать о том, как мне хочется сказать отцу, что он разрушил наши судьбы. Я обсудила это с Делейни, единственной, кто знал о моем отце. И без того паршиво, потому что всем известно: моя мама занимается уборкой. Она убирает и в домах некоторых моих одноклассников. Представьте, насколько это необычно. Мама застилает их постели, чистит их унитазы. Я помогала ей летом, и это отвратительно. Я терпеть не могла, когда владельцы слонялись поблизости, пока мы работали, а потом возвращались к своей жизни, одаривая нас виноватыми улыбками, как будто они так заняты или настолько важные персоны, что даже убрать за собой не могут. Мне хочется, чтобы она сменила работу, пошла в офис или еще куда-нибудь, но она твердит, что предпочитает работать на себя.

Делейни считала, что это крутая идея – написать отцу, и согласилась быть моей отправной точкой. Я указала ее адрес как обратный, на случай, если он захочет ответить.

Через две недели я получила письмо.

29 мая 2016 г.


Дорогая Софи!

Лучший день в моей жизни с тех пор, как я попал в тюрьму, наступил, когда я получил твое письмо. Уж точно не меньше шести раз его перечитал. У тебя есть все основания ненавидеть меня, но я надеюсь, что ты сможешь найти в своем сердце силы дать мне еще один шанс. Я уже не тот человек. Ты права, я все пропустил. Поверить не могу, что тебе уже восемнадцать.

Твоя мама не хотела, чтобы ты навещала меня, пока я не образумлюсь, и она права, но ты должна знать: я не переставал думать о тебе. Мне понадобилось много времени, чтобы принять всю ответственность за свои поступки, и мне жаль, что я не был хорошим отцом для тебя. Я так долго был одержим злостью, что она меня просто ослепляла. Но здесь кое-что произошло, и я снова ранил человека. Он набросился на меня, и я защищался, но это не важно. Я понял, что если не приведу себя в порядок, то, возможно, больше никогда тебя не увижу.

Я хожу на собрания «Анонимных алкоголиков», в их программе двенадцать этапов, и я пытаюсь загладить свою вину перед всеми, кому причинил боль. Я правда сожалею из-за той боли, которую причинил всем, и я знаю, что подвел тебя. Только небесам ведомо, как мне не хотелось садиться за руль пьяным в ту ночь. Я не могу повернуть время вспять, но я действительно прилагаю максимум усилий, чтобы изменить в лучшую сторону остаток своей жизни.

Я хожу в группу поддержки. Там нас учат, как управлять своим гневом и как обсуждать наши эмоции, чтобы не накапливать их в себе. Я годами не мог совладать со своими дурными чувствами, а все из-за того, что произошло со мной в детстве. Полагаю, что никогда не смогу оправиться от того, что ушел отец и умерла мама. Именно поэтому я всегда боялся, что твоя мама тоже уйдет от меня. Но я все проиграл, я потерял вас обеих. Я не прошу извинений. Я просто надеюсь, что ты сможешь хоть немного меня понять.

Помнишь ту лодку, которую мы вместе построили? Да, я и здесь тебя подвел, мне и правда жаль. Я помню буквально каждый свой прокол и знаю, что понадобится целая жизнь, чтобы все наладить, но я готов попробовать. Иногда, когда я не могу уснуть ночью, – здесь очень шумно, – я разрабатываю конструкцию новой лодки и думаю, как после моего освобождения мы построим ее вместе и возьмем на озеро. Я так и не научил тебя ловить рыбу.

Может, это ничего и не значит, но когда ты родилась, я очень хотел рыбачить с тобой. Однако потом я слишком много пил, и это так никогда и не произошло. Я забыл о многом, но никогда не переставал любить тебя.

Должен идти работать. Я тружусь здесь в инструментальном цеху. Убиваю время вместе с другими парнями. Много читаю, хожу на некоторые занятия и с нетерпением жду освобождения. Знаю, ты, возможно, и не захочешь отвечать, но для меня много будет значить, если ты все-таки напишешь. Ты все еще любишь рисовать?

Твой папа

У меня пересохло в горле, лицо пылало к тому времени, как я закончила читать это письмо. Я чувствовала пустоту и головную боль. Это уж слишком. Я целую вечность не думала об этой лодке. Мы долго ее шкурили и красили, а потом она месяцами лежала под брезентом. Сейчас я вспомнила, что чувствовала, стоя рядом с ним, когда мы работали, когда я училась орудовать наждачной бумагой разной зернистости; у нас были грязные, огрубевшие руки, и чувствовался маслянистый запах краски. Я запихнула письмо под свой комод.

В ту ночь, когда мама уже была в постели, я ушла в свою комнату и занялась рисованием. Начала я с волшебного леса, деревьев, усеянных листьями и цветами, затем нарисовала в центре пруд с нашей лодкой, а в ней девочку с отцом: они сидели с удочками, вокруг них прыгали лягушки. Я сложила рисунок, засунула его в конверт и на следующее утро отдала конверт Делейни, чтобы она отправила его отцу. После этого мы стали переписываться еженедельно.

Сегодня он летит в Догвуд-Бэй, чтобы повидаться со мной. Наша первая встреча за одиннадцать лет. Я увижу отца. Из-за этого невероятного события я почти не спала последнюю ночь, и под глазами у меня появились темные круги, так что пришлось наложить побольше косметики и сильнее подвести карандашом глаза в стиле «смоки айс». Может, мой новый стиль отвлечет маму и она не заметит, что я как-то уж слишком взволнована для обычного школьного дня.

Я заталкиваю связку писем в рюкзак – я всегда таскаю их с собой. Мама никогда не обыскивала мою комнату и всегда, прежде чем там пылесосить, спрашивает моего разрешения, но я не хочу рисковать. На цыпочках прокрадываюсь к кухне, надеясь, что она еще спит. Вот незадача. Она уже сидит за столом и ест гренки. Я чувствую запах арахисового масла.

Она бросает на меня взгляд:

– Ты рановато встала. Что-нибудь поешь?

– Поем в школе, спасибо.

В каком-то безумном порыве я представляю себе, как она отреагировала бы, если бы я рассказала ей, что несколько раз общалась с отцом по телефону. В первый раз было как-то чудно. Я не знала, что сказать, но его голос был так близко, что на меня нахлынули воспоминания: как я сидела у него в грузовике, как точно так же слушала его голос по телефону, как гордилась его умом, когда рабочие консультировались с ним по малейшему поводу. Я даже почти ощущала запах кокосового освежителя, которым он всегда пользовался. Потом я вспомнила его металлические контейнеры для обеда и то, как он приносил мне маленькие пачки печенья «Орео» и как хранил в своем бардачке мелки. Мне хотелось спросить маму, помнит ли она все это. Почему мы никогда не говорим о таком? Почему мы говорим только о плохом?

«Ну, дорогая дочь, он угрожал убить меня, ты об этом помнишь?»

Я действительно помню. Помню прекрасно. А потому я спросила его об этом уже во время второго телефонного разговора. Вам, наверное, покажется, что нужно много мужества, чтобы написать отцу в тюрьму, спросить его о том времени, когда он угрожал убить маму. Что, если бы он пристрелил маму той ночью? Когда я думаю об этом, я начинаю дрожать и чувствую, что мне нужно присесть.

– Я хочу кое о чем у тебя спросить, – сказала я. – Это важно.

– Ты можешь спрашивать о чем угодно.

– Ты действительно собирался убить маму в ночь аварии? У тебя было оружие.

Отец надолго затих – так надолго, что я подумала, не положил ли он трубку, но потом он сказал:

– Она рассказала тебе о нем?

– В газетах писали.

Ма рассказала мне об этом, когда я была постарше, но я и так уже почти все знала из газет. Я читала их в интернете, все, что могла найти, любое упоминание его имени. Было такое чувство, как будто читаешь о ком-то другом, о чужой жизни, о чужом отце.

– Справедливый вопрос. Но я чувствую себя настоящей тварью только из-за того, что тебе пришлось его задать. Ты знаешь, ты была совсем ребенком. Тебе не стоило все это читать. Я никогда не причинил бы ей вреда. Я напился, был расстроен и плохо соображал. Ружье даже не было заряжено.

Я хотела спросить у мамы, правда ли это, но данную тему нельзя было поднимать. На нее это подействовало бы убийственно. Даже если бы я рассказала о том, как он интересуется моей учебой и тем, в какой колледж я хочу пойти, и о том, как мы обсуждали разные профессии и стоит ли мне попрактиковаться в студии изобразительных искусств – они все сейчас цифровые. И все это похоже на то, как я представляю себе общение своих друзей с их отцами. Мама вышла бы из себя и посадила меня под домашний арест на всю оставшуюся жизнь. Она не понимала. Она не знала, как он изменился.

Я достаю свой обед из холодильника и открываю рюкзак, но мои движения такие порывистые и неуклюжие, что принадлежности для рисования вываливаются из него вместе со связкой писем – и падают возле маминых ног.

– Что это? – спрашивает она и подвигается, чтобы наклониться.

Я быстро поднимаю их и прижимаю к себе так, чтобы она не могла увидеть обратный адрес.

– Да так, один проект.

Она явно в недоумении:

– С письмами?

– Сложно объяснить. – Боже! Я идиотка. Мое лицо пылает. – Мне пора. Я встречаюсь с Делейни.

– Ладно, скажи ей, чтобы быстро не гнала.

Мама всегда это говорит, и полагаю, что почти все мамы говорят нечто подобное, но для нее это означает совсем другое. У нее это – как суеверие, как постучать словами по дереву, и если она забудет сказать это, то случится что-то ужасное. А все из-за аварии с отцом.

Я не очень-то помню о его пьянстве. Я пыталась восстановить это в памяти, но мне тогда было всего лишь шесть лет. Иногда мне кажется, что прорезается в памяти пивной запах его дыхания, то, как волновалась мама, когда он приходил домой, как он спал на диване, но я не уверена, мои ли это воспоминания или обрывки маминых рассказов. Она пыталась оберегать меня от всего, когда я была ребенком, – говорит, что когда он был совсем уж пьян, то она укладывала меня спать либо заставляла смотреть телевизор. Она все еще вздрагивает, когда говорит о нем. Даже не знаю, осознает ли она это. Когда мы с ним снова начнем общаться и я удостоверюсь, что он изменился, я расскажу ей, что его уже не нужно бояться.

Она смотрит на свой мобильник, проверяя Фейсбук.

– Пока!

И я ухожу.


День тянется медленно, и мне кажется, что я лопну от нетерпения к тому времени, когда прозвучит школьный звонок. Последний час я каждую минуту поглядываю на часы, спрашивая себя, прилетел ли самолет вовремя, едет ли он уже в кафе. Делейни встречает меня у шкафчика и желает мне удачи.

– Обязательно все расскажи мне! – говорит она. – Как бы я хотела пойти с тобой…

– Это будет странно.

– Знаю. Отпишись мне позже.

В животе урчит, когда я выбегаю из школы, мчусь в центр города, где мы условились встретиться в «Дымчатых бобах». Я натянула капюшон на голову, шарф обмотала вокруг шеи. Мама обычно не выезжает в город, но меня все-таки разбирает тревога: а вдруг она закончит уборку рано и решит пробежаться за покупками к Рождеству?

Я останавливаюсь возле кафе, привязываю велосипед к фонарному столбу, делаю глубокий вдох и открываю дверь. Осматриваю людей, и каждый раз, когда останавливаю свой взгляд на мужчине в поисках чего-то знакомого, чувствую укол тревоги в груди, потом двигаюсь дальше. А вдруг я не найду его? Вдруг он так изменился, что я пройду мимо него? А если он решил не приезжать?

С первого раза я действительно не узнаю его. Отвожу взгляд, а потом возвращаюсь. Он сидит за маленьким столиком в углу, читая газету, и он так хмурится, как будто недоволен тем, что читает, или, может, ему уже нужны очки. Он держит газету в одной руке, а в другой у него большая чашка. Я вижу блеск золота. Обручальное кольцо?

На столе – тарелка с остатками пищи. Он уже поел, и я нервничаю из-за того, что опоздала. Он крупный мужчина, мышцы на руках так и бросаются в глаза, и столик из-за этого кажется еще меньше. Интересно, он качался в тюрьме? Волосы у него короткие, стриженные «ежиком» и уже седеют. У него борода. Я не помню, чтобы у него была борода, и впадаю в панику. А вдруг он всегда носил бороду, а я забыла об этом и еще о чем-нибудь? У меня такое ощущение, что я наблюдаю за ним уже минут пять. Люди толкаются. Мне стоило бы подойти к нему, но я не могу пошевелиться.

Он поднимает глаза. Наверняка он не узнает меня, взгляд скользит мимо без всякого выражения, потом он смотрит еще раз и улыбается, как-то криво, как будто смутившись; щеки наливаются румянцем.

Он встает, вытирает руки о джинсы. Он не такой высокий, как я полагала, но плечи, обтянутые коричневым вязаным свитером, очень широкие.

Я подхожу и встаю перед ним.

– Привет. – Мои руки цепляются за лямки рюкзака, как за парашют, с которым я могу выпрыгнуть в любое время, когда захочу.

– Твои волосы, – говорит он. – Не ожидал.

– Ах да, извини. Забыла предупредить тебя.

Я и не подумала, как он может отреагировать на мою дикую прическу: с одной стороны над ухом выбрито, а с другой – длинные волосы, да еще и фиолетовые.

– Мне нравится. – Он отстраняется, рассматривает меня. – Поверить не могу, как ты выросла. Понимаю, прошли годы, но…вау! Ты уже не ребенок.

Я не знаю, что сказать, настроение дурацкое. Нужно с чего-то начать.

– Я сперва тебя не узнала. Подумала, что мой отец – тот лысый парень у двери.

Он смеется:

– Я смотрел на каждого подростка, заходившего сюда. Уже подумывал, что сотрудники попросят меня уйти.

– Ага, стремновато.

– Моя вина, – говорит он и улыбается мне. – Эй, я выучил кое-какие выражения в тюрьме. Нам включали телевизор. Особого выбора не было! – Он садится.

Я оглядываюсь. Никого из знакомых не вижу, снимаю рюкзак и тоже сажусь, капюшон и шарф не трогаю.

– Я не заказывал тебе, – говорит он. – Не знал, что ты любишь.

– Я не голодна.

Мама через час приготовит обед. Мы часто едим в гостиной, смотрим телевизор и болтаем о прошедшем дне. Мне вдруг кажется, что мое тело как будто стянуло резиной. «Что ты натворила? – Я словно слышу мамин голос. – Как ты могла лгать мне?»

«Мне просто хочется узнать, какой он», – напоминаю я себе. Я имею право знать своего отца. И внезапно я испытываю приступ злости на маму. Если бы она разрешала мне навещать его в тюрьме, мне не пришлось бы все делать сейчас украдкой. Да, она пыталась защитить меня, когда я была ребенком, но сейчас я стала старше. Я сама могу судить о людях.

– Может, чай или кофе? – Он вертит в руках чашку, и я вспоминаю, как он делал мне горячий шоколад после того, как мы играли в снежки, потом вращал чашку так, что зефирки кружились в водовороте, и говорил, что это на удачу. Я совсем забыла об этом.

– Горячий шоколад, – говорю я. – Хочу горячего шоколада.


Мы пьем не спеша. На улице льет дождь, и люди то и дело забегают в кафе, их одежда блестит влагой, они встряхивают мокрыми волосами, издавая смешки, характерные для тех, кому удалось чего-то избежать. Я думаю о маме и о том, стало ли ей лучше. Жаль, что ей сегодня нужно работать. Я знаю: она все еще расстроена тем, что произошло у миссис Карлсон. Мне хотелось рассказать ей, что это не мог быть папа – он работал на выходных.

Еще я думаю о том, что взять ей в кафе, – может, суп и свежевыпеченную булочку или куриную сосиску в тесте со специями, но она ведь пристанет с расспросами, мне придется лгать, с кем я там была и чем занималась, и я могу где-то облажаться.

Он говорит о своей работе. Он работает бригадиром в строительной компании, то есть может вернуться в свое русло и снова заняться собственным делом. Похоже, он подбирает слова так, чтобы выглядеть жизнерадостным и позитивным, но мне кажется, что он не любит своего босса.

– Я рано закончил. Не хотел опоздать. – Он указывает на свой кофе. – Уже две чашки выпил. – Я изучаю его лицо. Выглядит честным, даже немного застенчивым. – Как мама?

– Не думаю, что нам следует говорить о ней.

Он никогда не спрашивал о ней ни по телефону, ни в письмах, и я была этому рада. Теперь мне стало не по себе. Я снова смотрю на его кольцо. Похоже, что он все еще носит обручальное. Мама ненавидела это.

Он замечает мой взгляд и прикасается к кольцу.

– Знаю, что все испортил, – говорит он, – но это не значит, что я перестал любить ее.

– Она счастлива.

Отец делает паузу, и я думаю о маме, задаюсь вопросом: а что, если бы я рассказала ему правду? Мне кажется, что ей хорошо с Грегом, – он действительно славный малый, с чувством юмора, всегда поддразнивает маму из-за того, что она выкладывает губки на раковине в соответствии с их цветом. Он всегда всем доволен. А кто бы не был, если бы почти круглый год ходил на работу в шортах? Но она почти ничего о нем не говорит. Может, потому, что и рассказывать особенно нечего. Он просто Грег.

– Я рад, что она счастлива, – произносит отец. – Она встречается с кем-нибудь?

– Отец… – Я замолкаю; это слово звучит как-то незнакомо и странно.

– Ты не обязана меня так называть, – говорит он. – Ты можешь звать меня Эндрю.

– Эндрю. – Это кажется еще более странным, но я не знаю, что сказать. Может, вообще никак его не называть?

– Наверное, у нее есть парень. Она слишком красива, чтобы оставаться в одиночестве.

Он улыбается, как будто в шутку задал этот вопрос, как будто это что-то неважное, но в кофейне становится слишком людно, голоса звучат слишком громко, а от шоколада меня уже тошнит.

– Нет, – отвечаю я. – Она ни с кем не встречается.

Я не хочу развивать эту тему. Я же сказала ему, что не хочу говорить о ней, но такое ощущение, что он даже не слышал меня.

– Жаль. Я так надеялся, что она найдет кого-то, кто осчастливит ее. – Он выглядит искренним, но я не понимаю выражения его лица. Я не знаю этого человека.

– Как твои дела в обществе «Анонимных алкоголиков»?

– Нормально. – Он кивает. – У меня есть поручитель.

– Ты будешь ходить на все собрания?

– Ты говоришь, как мой адвокат.

Он улыбается, но у меня снова появляется туман в голове, снова я нервничаю из-за того, что расстраиваю его. Это потому, что я сочувствую маме? Думаю, как сказать ему, что мне пора идти, но мне также хочется остаться. Посидеть в кафе со своим отцом. Словно я – обычный ребенок.

– Ты не обязан развлекать меня, – говорю я. – Просто я не знаю, о чем вести беседу.

– Я тоже, – кивает он. – Давай начнем сначала.

– Ладно.

– Я кое-что принес тебе.

Он наклоняется к своей сумке, стоящей у его ног, достает оттуда длинную прямоугольную коробку и протягивает ее мне через стол. Я узнаю эту упаковку. Цветные карандаши «Призмаколор Премьер». Я долго рассматривала их в художественном салоне, но купила себе более дешевые. Сто пятьдесят оттенков. Откуда он узнал, что я о них грезила?

– Спасибо. Круто.

Мне казалось, я должна сказать что-то еще, но я не могла подобрать слова, не могла объяснить, как ужасно мне хочется начать рисовать ими прямо сейчас, как водоворот всех этих цветов захватывает мой разум. Мне хочется разложить их всех на полу и прикоснуться к каждому.

– Альбом у тебя с собой?

– Ага.

– Я могу посмотреть, над чем ты работаешь?

Достаю альбом из рюкзака и передаю ему. Мое лицо горит, когда он начинает листать страницы и комментировать рисунки. Вот черт, как же мне нравится этот момент, нравится выражение гордости на его лице! Сколько же всего хочется показать ему! Сейчас я осознаю, что некоторые из них я рисовала именно для него, даже не подозревая об этом. «Ладно, – думаю я. – Мама поймет».

Глава 9. Линдси

Июнь 2004 г.


Он был дома. Его обувь лежала у входной двери, на полу остались грязные следы, комья земли разбросаны по всей прихожей. Розовые кроссовки Софи оказались под его ботинками. Я вытащила их. Он был пьян, даже больше обычного, едва смотрел на меня, когда ввалился в дом и упал на диван.

Я смотрела на него, наблюдая, как при храпе приоткрывается его рот. Одну руку он закинул за голову. Волосы снова стали длинными, они падали ему на глаза, точно так же, как в день нашего знакомства. Шла только первая неделя июня, а у него уже загорела шея, бицепсы, которые я так любила гладить, и те места, где задиралась рубашка. Другая его рука лежала на животе. Если бы я ее подняла, она шлепнулась бы обратно. Он чем-то испачкал рубашку, может, кетчупом или соусом от пиццы или спагетти. Я посмотрела на пятна. Придется воспользоваться пятновыводителем.

У мамы всегда хранились запасы моющих средств в ванной. Она щедро заливала ими рубашки отца, мои платья, когда я была маленькой грязнулей. Мама говорила, что одной только стирки вещей моего брата хватало, чтобы держать компании по производству моющих средств на плаву; они должны присылать ей бесплатно пробники своего товара. Они с отцом в январе ездили отдыхать, вернулись загорелые и счастливые. Месяцы неслись один за другим. Софи было уже почти пять с половиной. Она сама вставала по утрам, сама справлялась со своей кашей и смотрела мультики. Она увидит его таким.

Мне нужно зайти к ней в комнату сложить ее вещи и увезти прочь. Мы могли бы отправиться к моим родителям, я нашла бы работу. Что-то, хоть что-нибудь. Я испытывала очередной приступ злости, когда вспоминала свои курсы по дизайну интерьеров, которые я так любила. Эндрю продолжал работать допоздна, или не мог забирать Софи из школы, или обязывал меня занести что-нибудь к нему на работу. Какой смысл? Я бросила курсы.

Эндрю что-то бормотал и чмокал губами, лениво почесывал себе живот. Он часто просыпался среди ночи и снова погружался в сон, привлекая меня поближе к себе. Меня так обдавало жаром его тела, что я не могла дышать. Я потом долго не засыпала.

– Что с папочкой?

Я вздрогнула. Даже не слышала, как Софи пробралась в комнату. На ней была розовая пижама, волосы растрепаны. Она накручивала прядь волос на палец.

– Он просто устал.

Она подошла ближе, наклонилась к нему и принюхалась. Затем подняла взгляд на меня и прошептала:

– От него дурно пахнет.

На ее лице – сплошная невинность, но я могла заметить зачатки осознания, слабые отголоски осуждения. Когда она начала узнавать запах пива? Бросит ли она ему вызов насчет пьянства? Как он отреагирует?

Я подвинулась ближе, оттолкнула ее:

– Ну же, Софи. Иди спать.

Эндрю открыл глаза и резко махнул рукой, едва не зацепив Софи и задев меня так, что я потеряла равновесие. Я упала на журнальный столик, а потом скатилась и с него. Оглушенная, я лежала на полу, хватая воздух ртом. Софи тут же оказалась рядом со мной и крепко меня обняла.

– Мамочка!

– Все хорошо, малышка, – сказала я, когда наконец смогла заговорить, но каждое слово отражалось болью в ребрах, а ощущения в спине были такие, словно меня разорвали пополам. Я оглянулась через плечо.

Эндрю покачиваясь стоял на ногах.

– Что ты, черт побери, делаешь?

– Папа, прекрати! – заплакала Софи. – Ты толкнул маму!

Он уставился на нас, медленно моргая.

– Софи? – Эндрю протянул руку, а она прижалась ко мне. Он нахмурился и сделал несколько шагов вперед.

– Эндрю, – сказала я, – Эндрю, пожалуйста, ложись спать.

Он сосредоточил свой взгляд на мне, и я затаила дыхание. Наконец он развернулся и поплелся в спальню, придерживаясь за стены. Дверь спальни захлопнулась.

Я спала в комнате Софи, обнимала ее и гладила ей волосы всякий раз, когда она просыпалась. В ванной я посмотрела в зеркало, чтобы проверить свои ушибы, и вздрогнула, когда приложила холодную ткань к правой стороне спины. Длинная красная отметина завтра наверняка станет синяком.

Когда я забралась в кровать к Софи, то легла на живот, выпрямив спину и дыша таким образом, чтобы не стонать от боли. Она потянулась ко мне и нежно прикоснулась к лопатке, ее маленькая ручка опустилась вниз по моему позвоночнику.

– Мама, не ушиблась?

– Немножко.

– Это случайно, – сказала она. – Он не хотел. Он завтра будет сожалеть.

Меня душили слезы. Моя дочь уже извиняется за него. Вдруг я поняла: она научилась этому у меня. Научилась прощать его. А ей нет еще даже шести.


Утром я выскользнула из постели, пока она еще спала. Эндрю не было в нашей комнате. Я обнаружила его на кухне, он наливал себе кофе. Он поднял графин:

– Хочешь?

– Нет, спасибо.

Я устроилась на одном из барных стульев, стоявших вокруг стола. Черные, покрытые кожей табуреты – он их выбирал, а я их терпеть не могла за то, что они были холодными на ощупь и слишком уж мужского типа.

– Нам нужно поговорить. – Я заерзала на сиденье, мне приходилось подтягивать ноги на этом табурете.

Он тяжело вздохнул:

– Извини за прошлую ночь. Я не ужинал, и выпивка сильно ударила мне в голову. Мы закончили работу, и захотелось отпраздновать с парнями. Ты знаешь, как это бывает. Они меня угощали.

Я подумала о пятнах от еды на его рубашке. Еще больше вранья.

– Ты толкнул меня. Я ударилась о журнальный столик.

Он выглядел потрясенным, голова его откинулась назад.

– Нет, я бы помнил это.

Конечно, он все отрицал, но я поразилась тому, как уверенно звучал его голос. Он был лучшим актером, чем я могла себе представить. Если бы я не знала, как хорошо он помнит все мои промахи касательно его правил, даже будучи пьяным, я могла бы поверить ему.

– Софи все видела. Она была в ужасе.

Он наморщил лоб, как будто пытался восстановить в памяти прошлую ночь. Выражение его лица стало пристыженным, он сел на стул.

– Ты сильно ударилась? – Я кивнула, и он вцепился руками в волосы, глаза его увлажнились, словно он вот-вот заплачет. – Я возьму выходной, хорошо? Мы поговорим об этом, а еще можем взять Софи в парк.

– Парк не исправит этого.

– Да, да. Я идиот. Как же я мог поступить так с тобой? – Он схватил меня за руку. – Я так сильно тебя люблю. Ты мое сердце, ты моя душа. Мне мерзко даже думать, что я так тебя напугал. Сможешь ли ты меня простить?

Он выглядел таким серьезным, таким расстроенным, что на какой-то миг я вдруг заколебалась.

– Я не знаю, – сказала я. – То, что ты сделал, – это просто издевательство.

Его глаза расширились.

– Эй, я тебе не какой-то там… Даже и не думай со мной так разговаривать, ладно? Я много пил, оступался, но я не нарочно.

– Да все равно, нарочно или нет, этому нет конца.

– Извини. Я скажу тебе «прости меня» миллион раз. Я посвящу вам остаток жизни. Мы не будем никуда съезжать из этого дома, пока Софи не отправится учиться в университет. Чего ты еще хочешь? Я сделаю это.

– Твое пьянство. Я не могу больше с этим мириться.

– Ты что говоришь, Линдси? – Теперь он казался нервным, я никогда не видела его таким испуганным. – Ты хочешь, чтобы я притормозил? Я перестану пить после работы, хорошо?

Я сделала глубокий вдох и высвободила свою руку. Может, следует подождать, когда пройдет его похмелье? Он еще не допил свой кофе. Нет, подходящий момент никогда не наступит. Я должна это сделать сейчас, пока он полон раскаяния, пока мне хватает на это смелости.

– Наш брак трещит по швам. Я несчастна. Ты все время пьешь, а Софи все видит и понимает. Ты ничего не позволяешь мне делать. Ты такой властный. Я задыхаюсь. – Я видела, как он вздрагивает, но слова продолжали слетать с моих губ. – Мы с Софи пока переедем к моим родителям. Если тебе нужна помощь, обратись к «Анонимным алкоголикам», и наверное…

– Ты не можешь уйти.

– Я уже решила.

Как только я произнесла это, на его лицо словно кто-то натянул маску. Все разгладилось – щеки, лоб; губы сжались, а глаза стали пустыми.

– Поговорим об этом вечером, ага? – Он бросил взгляд на часы. – Мне пора на работу.

Голос его стал спокойным. Как будто мы обсуждали, что приготовить на ужин. Я ожидала, что он взорвется. Задержав взгляд на его лице, я пришла в замешательство. Понял ли он то, что я ему сказала?

Он подошел к стойке, схватил контейнер для обедов и вышел, не поцеловав меня. Я стояла у окна и наблюдала, как отъезжает его грузовик.

Я говорила себе, что ему просто нужно все обдумать. У него будет сегодня время на это, и он поймет, что ему нужна профессиональная помощь. Он должен был осознать, что так будет лучше всем.


Я отвезла Софи в детский сад и долго смотрела, как она идет ко входу: ее рюкзак «Барби» был переполнен, она едва тащила его. По пути Софи молчала, на коленях ее лежала книга-раскраска. Слышала ли она наш утренний разговор с ее отцом? Я потерла ребра под грудью, и у меня перехватило дыхание от резкой боли, стоило мне представить, как сияло ее личико, когда я говорила, что отвезу ее к нему на работу, или что мы вместе пойдем в магазин; как она, пританцовывая, бежала к двери. Не важно, куда он брал ее с собой, она всегда приходила в восторг.

Сегодня вечером. Он сказал, что мы поговорим вечером. Я должна подготовиться, должна держать оборону. Теперь я не могла позволить себе дать слабину. Я подвинулась, вздрогнула от боли в спине. Мне нужно найти адвоката.

Мобильным для этого воспользоваться нельзя – Эндрю каждый месяц проверял счет и расспрашивал о незнакомых номерах, по которым я звонила. Я отыскала таксофон возле кофейни, полистала телефонную книгу и назначила встречу с адвокатом позже на этой неделе.

Пискнул мой мобильник. Сообщение от Эндрю: «Забыл обед. Можешь принести?»

Он хотел, чтобы я принесла ему обед? Неужели он решил, что, притворяясь, будто все нормально, он сделает это реальностью? Ему ведь и не нравилось, когда я приходила к нему на работу, и вообще, он мог пообедать где-нибудь или пойти домой. Сердце мое забилось, а в машине стало жарко и тесно. Я смотрела на телефон. Телефон снова пискнул.

«Линдси?»

Я не могла пошевелиться. Не могла ответить.

«Не делай этого».

Несколько минут царила тишина.

«Может, мне взять Софи на обед?»

Раньше он никогда не забирал ее из школы. Никогда не ходил с ней обедать. Он что-то задумал. Я схватила телефон трясущимися руками. Проклятье! «Буду через полчаса».


На участке кипела работа, шумела техника, повсюду расхаживали мужчины. Я искала среди рабочих знакомую фигуру Эндрю. Наконец я заметила его возле цементовоза. Дыхание снова перехватило, когда я приблизилась к нему. Не собирается ли он говорить со мной в офисе? Он стоял с каким-то работником, их белые каски сверкали на солнце.

Я подошла к нему.

– Эндрю?

Он взглянул на меня, сдвинул каску и вытер испарину с бровей.

– Привет, малышка. Минутку. Сейчас заливают фундамент бетоном. – Бочка цементовоза вращалась, и по желобу стекала серая жидкая масса. Он повернулся к собеседнику. – Каждый раз, когда льют бетон, я думаю о Джимми Хоффе[10].

Парень засмеялся:

– Ага! Он лежит где-то на подземной парковке.

– Да уж, заставляет задуматься, сколько погребено тел на рабочих участках. – Эндрю положил руку мне на плечи. – Вот как ты, детка, можешь избавиться от меня.

Я не могла двинуться с места, судорожно сжимая пакет с обедом для Эндрю. Другой мужчина улыбался, хотя выглядел смущенно. Он смотрел на меня. Мне отшутиться? Не обращать внимания?

– Не глупи, – сказала я. – Я не собираюсь пачкать руки.

Они оба рассмеялись, но я слышала напряженность в голосе Эндрю. Он был в ярости.

– Так это просто, – сказал Эндрю. – Просто толкнешь меня, а ребята зальют сверху бетоном, и никто ничего не узнает.

Он удерживал меня над самым краем желоба. Я вцепилась в него. Если бы он отпустил меня, я бы упала.

– Эндрю! – закричала я.

Он привлек меня к себе, крепко обнял и прижался ко мне щекой.

– Эй, расслабься. Я просто дурачусь.

Тот мужчина все еще смеялся. Он думал, что это продолжение шутки, что мы с Эндрю так развлекаемся. Эндрю прижался губами к моим губам, и я вынуждена была ответить на его поцелуй, наблюдая через его плечо, как мужчина отвернулся, покраснев.

Эндрю наконец отпустил меня и взял контейнер с обедом.

– Спасибо. – Он вынул бутерброд. – С говядиной. Мои любимые.

Отхватив большой кусок, он жевал его, снова сосредоточив все свое внимание на цементовозе. Мужчина теперь перешел на другую сторону и разговаривал с водителем машины. Я посмотрела на Эндрю. На лице его читалось холодное равнодушие.

– Увидимся дома, дорогая. – И он ушел.

Глава 10. Линдси

Декабрь 2016 г.


Когда я в понедельник вечером прихожу на встречу группы поддержки, несколько женщин уже молча сидят в креслах, глядя на свои ноги или руки, пока другие толпятся вокруг кофемашины, разговаривая о погоде. Я беру кофе и нахожу себе место.

Встреча начинается, как обычно. Мы рассказываем, как провели неделю, как справляемся. Эта комната так знакома мне: кирпичные стены церковного подвала, за окном – дождь; здесь витает кислый запах плесени и влажных волос. Я чувствую, как проходит дискомфорт в животе, и радуюсь тому, что заставила себя выйти из теплого дома.

Сегодня есть несколько новеньких, в их глазах все еще заметно недавнее потрясение, они сидят напряженные, в верхней одежде. Одна из новеньких – очевидно, крашеная брюнетка, ей где-то между двадцатью и тридцатью. Ловлю ее взгляд у двери: она как будто хочет убежать. Я улыбаюсь, чтобы ее успокоить, она заливается краской, но все же возвращается на свое место.

Мы с Дженни познакомились на первом собрании, когда я только переехала в Догвуд-Бэй. Я никогда раньше не посещала группы поддержки и не знала, что говорить. Я тогда села в углу, лицо у меня горело, в животе бурчало. Блондинка с кудрявыми волосами, влажными от дождя и пахнущими лавандовым шампунем, уселась рядом со мной и протянула мне чашку черного кофе.

– Кофе ужасен, но помогает, – сказала она, тепло улыбнувшись.

Испуганная, я пробормотала «спасибо» и взяла у нее чашку. Я не привыкла бывать в обществе без Эндрю или свободно разговаривать с теми, с кем хотелось, и в глубине души я не верила, что имею отношение к этой группе, но мне понравился озорной блеск в ее глазах, ее нелепые очки, пожалуй, шире лица, ее ярко-голубые резиновые сапоги.

Я сделала глоток и поморщилась:

– Я не смогу уснуть.

– Ой, не думаю, что кто-либо из нас хорошо спит. – Она посмотрела на свою чашку. – Чернее этого кофе только сердце моего бывшего мужа.

Меня удивил ее иронический тон. В ее голосе не было ни обиды, ни стыда. В нем звучал гнев. Я поняла тогда, что устала ходить с опущенной головой, устала чувствовать себя виноватой. Я тоже была в ярости.

– Крепче этого кофе только власть моего бывшего над моей жизнью, – сказала я. – Их обоих нужно спустить в унитаз.

Она бросила на меня удивленный взгляд, ее губы расплылись в улыбке.

– Этот кофе такой горький – он мог быть адвокатом на моем разводе.

Я разразилась смехом и чуть не пролила кофе, отчего расхохоталась и Дженни. Нам пришлось уйти с этого собрания, чтобы успокоиться.

Дженни раз в две недели делает закупки в «Хоул Фудс»[11], она знает о капусте кале больше, чем я когда-либо слышала о ней, она высылает мне по электронной почте новые рецепты коктейлей из семян конопли и шалфея, а также шлет мне каждый день вдохновляющие цитаты. Когда ей предложили работу в Ванкувере консультантом по охране здоровья, я пришла в восторг из-за того, что она последовала за своей мечтой, но она оставила огромную брешь в моей жизни. У меня давно не было подруги, которая полностью меня поддерживала бы. Мы вчера созванивались по скайпу, я рассказала ей, что случилось в доме моей клиентки, и она разозлилась даже больше, чем я.

– Десяти лет не хватило, – сказала она. – Надо было запереть его, а ключ выбросить к чертям. Если тебе понадобится выбраться из города, сразу же мне позвони.

Я пока не хотела уезжать из Догвуда – это означало бы признать победу Эндрю. Но если дело дойдет до схватки, приятно осознавать, что я могу рассчитывать на Дженни. Родители умерли – мама от рассеянного склероза несколько лет назад, а отца вскоре разбил инсульт. Они были потрясены тем, что не смогли понять, как на самом деле Эндрю обращался со мной в браке, и разочарованы тем, что я не открылась им, но затем они все поняли, когда я объяснила, какими угрозами он сыпал. Мама настаивала, чтобы я с этого момента рассказывала им всю правду, и умоляла не переживать за них. Тогда мой отец взял с меня обещание, что я не вернусь на остров, пока не закончится судебное разбирательство и Эндрю не попадет за решетку.

Мы с Крисом все еще близки, но он живет с подружкой, и к весне они ожидают ребенка. Когда я позвонила ему в субботу и рассказала о том, что произошло, он расстроился, предложил приехать и побыть со мной, но я велела ему оставаться с Мэдди. Ей он нужен больше.

Я рассказываю группе о недавнем событии, о том, что, по моему мнению, Эндрю преследует меня. Они относятся с пониманием, предлагают несколько дельных советов, как быть с полицией и с судами, но я вижу на их лицах страх и тревогу, а когда возвращаюсь на свое место, то чувствую еще большее смятение.

К концу собрания приезжает Маркус и разгружает снаряжение из своего внедорожника – маты, боксерские груши и перчатки. Он появлялся уже несколько раз за последний год, и мы все с нетерпением ждем его занятий. Из всех людей, которых я встречала, он наиболее невозмутимая личность. Когда я стою рядом с ним, то чувствую, словно вся вселенная может пылать, но пламя пройдет над ним.

Однажды в грозу я единственная пришла на его занятие. Он сказал:

– Похоже, за душой у тебя какая-то история, раз ты заставила себя выбраться в такое ненастье, чтобы научиться драться.

Мы сидели, разговаривали, и я рассказала ему об Эндрю. Только годы спустя я научилась делиться своим прошлым с другими женщинами в группе поддержки, но меня удивило, насколько легко мне было говорить с мужчиной. Он оказался таким проницательным, догадывался, как Эндрю манипулировал мной и подавлял меня, – и всегда попадал в цель. Маркус действительно понимал, что такое жестокое обращение и как сложно сбросить с себя эти оковы. Я почувствовала, что у него самого за плечами тревожное прошлое.

После этого мы стали изредка встречаться дополнительно. При хорошей погоде мы занимались под открытым небом. Мне он показался интересным, я удивилась, сколько удовольствия доставляют тренировки с ним, и какое-то время задумывалась, перерастут ли эти отношения во что-нибудь большее. Однажды, когда я проколола шину, он подвез меня домой и за разговором задержался в холле. Когда я позже отблагодарила его бутылкой вина, то подумала, что он, возможно, пригласит меня распить ее, но этого так никогда и не произошло, и наши отношения остались крепкими и дружескими. Обычно после занятий мы вместе пили кофе. Именно тогда я узнала, что он был психиатром. Должно быть, неплохим. Пожалуй, я рассказала ему о своей жизни с Эндрю больше, чем кому-либо другому. А он открылся мне насчет своей дочери.

Я видела фотографии Кэти у него дома. Она была красивой девушкой – прямой носик, широкая улыбка и темные крашеные волосы. Сразу же после окончания учебы Кэти влюбилась в мужчину, который был старше ее, и следующие несколько лет барахталась в скользких отношениях. Маркус полагал, что ее парень издевался над ней, но она все отрицала и порвала со своей семьей. Она позвонила Маркусу в ночь своей смерти, сказав, что хочет вернуться домой. По дороге к ней он услышал вой сирен. Ее парень пристрелил ее, а потом и себя. Ей было всего двадцать два года.

Когда через год его брак распался, он решил бросить психиатрию: «Я чувствовал себя мошенником. Если я не смог помочь своей дочери, как я смогу кому-либо помочь?» Маркус отдал все своей жене Кэтрин и провел несколько следующих лет в путешествиях. Я даже представить себе не могу, как он пережил потерю дочери, а потом и жены. Наверное, они очень любили друг друга когда-то – он говорил, что Кэти назвал в честь Кэтрин. Но, кажется, он смирился со своей болью.

Сегодня Маркус ходит по залу и работает с девушками, помогая им довести свои движения до совершенства, но я словно не в себе, я промахиваюсь и пропускаю несколько ударов.

– С тобой все хорошо? – спрашивает Маркус. Я киваю, и он поднимает лапу, в которую я отрабатываю несколько хуков. – Еще, – говорит он.

Я останавливаюсь, наши взгляды пересекаются. Меня всегда поражало, как быстро он чувствует мое настроение, хорошее оно или плохое. Только моя дочь умеет так меня читать.

Я наношу несколько жестких ударов в лапу, затем Маркус наконец одобрительно кивает и уходит к следующей женщине. После тренировки я помогаю Маркусу со снаряжением.

– Так ты собираешься мне рассказать, что у тебя на уме? – спрашивает он.

– Напряженные выходные.

В воскресенье я позвонила миссис Карлсон, и она заверила меня, что из дома ничего не пропало. Она все еще была взволнована и собиралась остаться у сестры на несколько недель. Я позвонила полицейской, и она сказала, что им удалось определить только мои отпечатки и миссис Карлсон. Эндрю еще не нашли, но, кажется, особенно и не ищут. Ведь, по ее мнению, Эндрю ничего и не совершил.

– Эндрю забрался в дом моей клиентки. Он был в нем, пока я там убирала. Он сделал то, что всегда делал, с моими ключами – оставил их на кошельке.

– Черт! – Маркус, толкавший коробку в угол, выпрямляется. – Ты вызывала полицию?

...

Купить книгу "Никогда тебя не отпущу" Стивенс Чеви


Только ознакомительный фрагмент
доступ ограничен по требованию правообладателя
Купить книгу "Никогда тебя не отпущу" Стивенс Чеви

на главную | моя полка | | Никогда тебя не отпущу |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 2
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу