Книга: Конец пути



Конец пути

Ярослав Гжендович

Владыка Ледяного Сада: Конец пути

Конец пути

Глава 1

ЗМЕИ И ВОРОНЫ

Видела дом,

далекий от солнца,

на Береге Мертвых,

дверью на север;

падали капли

яда сквозь дымник,

из змей живых

сплетен этот дом.

Там она видела —

шли чрез потоки

поправшие клятвы,

убийцы подлые

и те, кто жен

чужих соблазняет;

Нидхёгг глодал там

трупы умерших,

терзал он мужей —

довольно ль вам этого?

Völuspá — Прорицание вёльвы

В пещере воцарился оглушительный хаос. Каждый хотел знать, что теперь делать, знать немедленно, и каждый сию же секунду хотел услышать это от Драккайнена. Как раз в таких случаях он отчетливо вспоминал, отчего ненавидит командовать.

— Тихо! Все к стене! — рявкнул, заглушив их на миг. — К выходу не приближаться!

Вероятно, этот приказ не был превосходным, но, по крайней мере, он был хоть каким-то. В полумраке пещеры Вуко видел, как его спутники вжимаются в покрытые бесформенными, лоснящимися натеками стены. Удачно пущенная снаружи стрела ударила в потолок, высекая искры, и полетела вглубь пещеры, стуча о сталактиты.

Он пытался как-то оценить ситуацию, прекрасно понимая, что на всё про всё у него лишь несколько секунд. Попытался взглянуть на происходящее сверху, как на проклятущую настольную игру. Как на шахматную партию.

Впереди была группа всадников и крабы. В первый миг Драккайнену показалось, что их много, минимум пять десятков, но теперь, не пойми откуда, появилась убежденность, что их двадцать пять, и лишь восемь тяжеловооруженных, как по местным меркам, а остальные — быстрая, универсальная легкая кавалерия, луки и копья, и что рядом стоит с десяток крабов. Знал это, словно рассматривал фотографию. Как во время обучения методам разведки, когда его посылали с каким-то абстрактным заданием в город — требовали, скажем, украсть шапочку шеф-повара трехзвездочного ресторана, обчистить конкретную кассу в супермаркете или сделать так, чтобы некая персона остановила охрану, — а потом вдруг приходилось вспоминать, сколько в зале сидело блондинок, назвать регистрационные номера машин, стоящих перед входом, и всякое такое.

Итого — перед входом в пещеру стоял эскадрон Змеев; позади его людей, сгрудившихся в пещере, регенерировал двенадцатиметровый кошмар Пассионарии, хотя в долине уже почти не было магии, а сама чародейка начинала приоткрывать в своем саркофаге налитые кровью жуткие глаза, хотя получила порцию воды онемения, могущую усыпить и атакующего носорога. Филар, парень, который казался ему не менее важным, чем сама Калло, — тем, кто каким-то образом держит в руках спутанные нити судеб всего мира, — как раз попал в руки врага, уволоченный на аркане, истекая кровью, словно свинья. Был мертв или умирал, но, что ни думай себе, находился в руках крейзанутых на всю голову психопатов с зигзагообразными татуировками. У них в тылу снова начинали роптать и бормотать полупрозрачные, туманные призраки, похожие на эмбрионов. Братья Древа, оставленные им прикрывать отступление, погибли либо — в лучшем случае — оказались изрядно прорежены.

Бывали у него дни и получше, видывал он и лучше разыгранные шахматные партии.

Прошла первая секунда.

Змей перестал шипеть и бормотать в своей вонючей пещере, воцарилась тишина, а потом раздался мощный удар, будто во вход стукнулся большой резиновый грузовик. Земля ощутимо вздрогнула, с потолка лениво посыпалась пыль, потом камешки. Позади, в темном отверстии, с громыханием перекатились каменные обломки.

— Слышите меня?! — орал кто-то снаружи. С явным гортанным акцентом горца. — Вы, в дыре! У нас ваш пацан! Отдайте нам Деющую, или я выпущу ему кишки!

Драккайнен взглянул прямо в темные глаза побледневшей Сильфаны, вжавшейся в известковые натеки напротив него. В полумраке пещеры глаза ее напоминали капельки сургуча — две темные щели, ведущие во мрак и ужас. Грюнальди, скорчившийся рядом, что-то бормотал, теребя потными пальцами рукоять меча.

Вторая секунда.

Безглазый змей опять ударил головой в проем коридора, встряхивая гору и грохоча камнями.

Драккайнен подполз боком к выходу и прижался к краю отверстия.

— Я хочу быть уверен, что он жив! — крикнул, сколько было сил в легких, аж эхо пошло по пещере, а Грюнальди раздраженно скривился.

— Так ступай сюда и проверь! — ответили ему. — Или смотри, как его кишки будут виться в снегу! Давай Деющую, или я его прикончу.

— Пассионария… Ты принадлежишь мне, Пассионария… — зашипел змей.

Третья секунда.

Вуко стер пыль с поверхности саркофага над лицом Калло, там, где емкость из магического льда была прозрачной, словно сервисное окошко. Пассионария вертелась среди мясистых отростков внутри капсулы, дергала головой, будто хотела выплюнуть пульсирующее щупальце, похожее на слизня, что лезло ей в рот. Веки ее дрожали, глаза ритмично дергались из стороны в сторону, то и дело таращились прямо перед собой, с жутковато суженными зеницами, а через секунду закатывались, пряча радужку. Наша Скорбная Госпожа отъезжала во тьму нарколепсии, но изо всех сил пыталась проснуться. Или, по крайней мере, удержаться в полулетаргии, в которой провела столько времени. Быть может, вода онемения только начинала действовать.

Быть может.

Он сжал ладони на ручках по сторонам овального саркофага и толкнул его, словно сани в бобслее.

— Толкайте сзади, perkele saatani vittu! — прохрипел с усилием, сам удивляясь, что он все еще настолько остроумен.

— Что ты хочешь сделать? Отдать ее Змеям? — он даже не понял, кто это спросил.

— Выполнять, haaista paska! Без разговоров! Вот это — наружу!

— Пассионария… — Змей ударил в проем коридора, тот обрушился, открывая большую дыру внутрь пещеры. Сразу же потянуло густым, мускусным запахом и нездоровым теплом. Безглазая, бледно-синяя морда отдернулась в темноту на изогнутой, словно молния, шее, готовясь к броску, точно разъяренная кобра.

Емкость с Пассионарией сдвинулась к выходу из пещеры и высунулась наружу, словно гора готовилась снести ледяное яйцо. Будь это шахматы, Драккайнену пришлось бы признать, что ему поставили мат. Но он вовсе не должен был двигаться вперед или в стороны по заранее заданным полям. Мог сам решить, будут это шахматы или покер. Потому что это была война, а не дружеский матч.

— А теперь всем — под стены! — приказал резко. — Как можно дальше от середины коридора! Пропустите его!

— Кого?

— Деющая заперта в сундуке! — заорал, чувствуя, что оглох на одно ухо от собственных воплей. — Мы ее отдаем!

— Ульф, что ты делаешь?!

Змей издал оглушительное шипение, будто паровая турбина, стравливающая избыток давления, и метнулся в коридор. Драккайнену показалось, словно он спрятался в боковой нише метро. Размытая овальная туша, покрытая чешуйками, пронеслась мимо него сквозь пещеру, гоня волну воздуха, смешанного с раздавленными в мелкий щебень камнями, остатками известковых натеков, сталактитами и пылью.

Длилось это невыносимо долгую, наполненную отвратительным грохотом и воплями секунду. Вуко лежал, вжавшись в пол, и в этом жутком шуме не слышал, как орет сам.

Тварь, мчащаяся по коридору, начала уменьшаться, и вот рядом промелькнул хвост не толще мужской руки.

Разведчик, кашляя и сплевывая пещерную пыль, перекатился на середину коридора, теперь гладкую, выметенную до голой скалы, покрытую скользкой, кровавой слизью, при виде которой на ум приходил свежеразделанный угорь. Поскользнулся, пытаясь встать, потом нырнул щучкой к выходу, что сделался теперь широким и почти идеально круглым. Можно было бы проложить рельсы и открыть железную дорогу от Долины Скорбной Госпожи на Побережье Парусов.

Он выглянул наружу — как раз вовремя, чтобы приметить, как гладкий ледяной саркофаг несется торпедой по искрящемуся снегу прямо на отряд всадников, оставляя за собой неглубокую колею.

Змеи, словно зачарованные, глядели на приближающийся снаряд и на гигантскую тварь, бледную, будто солитер, что двигалась к ним змееобразными движениями, порой совершенно исчезая в снежном облаке. Собственно, поначалу они и смотрели-то исключительно на саркофаг, поскольку тот съезжал ровнехонько им под ноги. Мужчина в неравномерно черненом доспехе, что выглядел, будто его собирали из найденных на свалке пластин, стоял рядом с конем, держа за капюшон анорака неподвижного Филара и сжимая во второй руке довольно мерзкий с виду кинжал. Он отпустил куртку, позволив парню мешком свалиться на снег, а потом поднял ногу и остановил тормозящий на пологом склоне саркофаг.

Протер крышку и заглянул внутрь, а потом выпрямился, поднимая руку с кинжалом ко лбу, чтобы прикрыть глаза от солнца, — и только тогда заметил безглазого змея.

— Из пещеры и врассыпную, — рявкнул Драккайнен. — Проверить, нет ли живых. Если нет, то забрать оружие, особенно арбалеты. Бегом! Раненых в лес, туда, где остались кони. Отходим! Исполнять!

Сам же присел за одинокую скалу и завозился с колчаном.

Змей едва справлялся со склоном — и не удивительно. Собственно, он не был животным или настоящим чудовищем, а просто безумной фрейдистской проекцией, опирающейся на фантазии на тему змеи. Однако он имел массу, скорость и проблемы с координацией. Несколько раз кувыркнулся, сплетая тушу клубком, словно небрежно брошенный пожарный рукав. У подножья склона ему удалось замедлиться, взбивая фонтаны снега, из которых после поднялась его голова, будто у разъяренной кобры.

Снизу это должно было выглядеть жутковато, однако Змеи не впали в панику. Конечно, лошади их завизжали и встали на дыбы, но сами всадники лишь таращились в остолбенелом молчании. Змей не атаковал, только двигал головой, будто оценивая ситуацию, вел мордой за саркофагом с Пассионарней, который, позабытый, съехал чуть дальше по склону между всадниками. Один из тяжеловооруженных, что стояли рядом с командиром, слез с коня, благоговейно отдал кому-то большой лабрис, снял шлем, похожий на башку тиранозавра, а потом сбросил в снег косматую шубу, поднял ладони и принялся петь.

— Понимаю, — сказал Драккайнен, поводя озябшей на морозе рукой, чтобы сдернуть крышку колчана. — Увы, ошибка. Вы перепутали змеев, парни.

Оглянулся через плечо, удостоверяясь, что его люди бредут, пригнувшись, в снегу, волоча за воротники и пояса трех неподвижных Братьев Древа, емкости с магией и куль с завернутым в плащ бывшим фавном, что у Хвоща и Кокорыша стрелы уже на взведенных арбалетах, и что эти двое прикрывают отход. До леса, где команда оставила сани и упряжки, оставалось десятка полтора метров. Он взглянул на центральную часть представления как раз вовремя, чтобы увидеть, как Змеи снимают шлемы и опускаются на колени в снег, а чудовище Пассионарии раскачивает головой в ритме движения их рук. Драккайнен глянул вверх, тщетно пытаясь запустить утраченные умения и выбрать угол выстрела, потом провел оперением стрелы по губам, распрямляя загнувшиеся перья.

А потом много всего случилось одновременно. Змей начал мерцать и растворяться, будто был голограммой, запущенной из поврежденного файла.

Чудище, выныривая из сплетений своей туши, распрямилось, насколько было возможно, и голова его теперь высилась над остолбеневшими Змеями на высоте третьего этажа. Вдруг он преломился, жуткий вопль: «Пассионария!», подобный грохоту лавины, заглушил скандирования Людей-Змеев; змей же рухнул в толпу, поднимая тучу снега, — в том месте словно заплясала метель.

Драккайнен вскочил на ноги, не обращая внимания, что выдает свою позицию.

Внизу царил ад в чистейшем своем воплощении. Хаос снежной пляски, люди, кони, броня и кольца жуткой туши. Какофония воплей, шипения, лязга доспехов, визга лошадей и жуткого завывания крабов.

Вуко натянул тетиву, но не мог понять, куда стрелять. Змеи кинулись наутек, из сутолоки в разные стороны ринулись несколько запаниковавших лошадей с пустыми седлами, в воздух взлетели, кувыркаясь, несколько человек; он увидел катящийся саркофаг и змея, что полз следом зигзагами. На снегу осталось много крови и тел, брошенные шлемы и раскуроченная броня крабов. Он осторожно двинулся вниз по склону со стрелой на тетиве, пытаясь высмотреть лежащего где-то там Филара.

Змей продолжал мерцать, то появляясь, то исчезая; иной раз он казался клубом снежной пыли, а иной — распадался пучком молний, но оставался опасен. Похоже, Змеи оставили набожное восхищение и решили нападать. Тварь вдруг перекатилась, давя людей, и мотнула башкой, отбросив еще двух орущих воинов и свалив тяжеловооруженного на лошади. Последний бросок сопровождал грохот, достойный железнодорожной катастрофы. Бронированный воин и его конь проскользили по снегу несколько метров и буквально воткнулись в скалу. Подброшенный в воздух человек полетел в сторону Драккайнена, кувыркаясь, как лыжник на склоне, и замер в неестественной позе тряпичной куклы, что характерна для упавших с большой высоты или жертв мощного взрыва: она означает, что в теле не осталось ни одной целой кости. А где-то в эпицентре этого безумия оставался Филар.

Вот только его не было видно. Слишком много там всего происходило, да и было слишком далеко. Слишком много раздавленных тел, метущихся в панике силуэтов среди клубов снега, слишком много крови.

И слишком много змея.

Туша, диаметром с цистерну и длиной с небольшой мост, судорожно свивалась, как выброшенный на берег угорь. Казалось, что он везде и что постоянно меняет положение тела. Хаотический, изогнутый, ощетинившийся стрелами и древками копий, будто обезумевший Моби Дик.

Драккайнен сделал еще пару шагов, пригибаясь, словно под обстрелом. Он придерживал стрелу на луке; с пальцами на тетиве он нерешительно остановился. Сперва намеревался прокрасться туда, прямо в центр бардака, убить всякого, кто попадется, найти Филара и выволочь его за анорак вверх, в сторону своих.

Теоретически, идея не самая худшая, раз уж не понять толком, что там происходит. Все равно что прыгать в торнадо, чтобы найти корову папочки.

А что делать с саркофагом Пассионарии? Отобрать у змея и унести под мышкой?

Он снял стрелу и сунул ее в колчан, одним движением пряча лук в сагайдак. А потом бегом кинулся в сторону леса.

По глубокому снегу бежать было ужасно. Ноги проваливались по колени, подошвы скользили, дыхание вырывалось клубами, словно из парохода, а тем временем жизнь Филара, сына Копейщика, вытекала, как вино из дырявого меха. Если еще не вытекла.

Несмотря на магию — истинную или мнимую, — несмотря на месяцы тренировок, бионическую поддержку, пусть нынче и в образе крылатой феечки, некоторые вещи сделать невозможно.

Например, невозможно бежать по снегу в гору и одновременно орать во все горло.

Грюнальди и Спалле ждали на краю леса, нервничая, не в силах решить, что делать. Рядом на корточках сидели двое ассасинов — Боярышник и Вьюн — со взведенными арбалетами, глядя на пандемониум внизу и, похоже, прикрывая спину Вуко.

— Это даже не было настолько глупым, как могло показаться сначала, — обратился Грюнальди к Вуко. — Деющая притянула за собой змея прямо к этим. Смотреть приятно. Но что теперь? Если они ее заберут, можно начать рубить себе во льду могилки.

Запыхавшийся Драккайнен просопел не пойми что, жестами показывая, чтобы отступили под деревья. Скользнул под украшенную шапками снега ветку и, конечно же, сбил одну такую себе в капюшон и за воротник.

На утоптанной полянке стояли сани и привязанные кони. Анемон, Кизил и Явор лежали без сознания, неподвижно, на раскинутых на снегу плащах. Лавр сидел над ними с какими-то шкатулочками в окровавленных ладонях, и не понятно было — пытался лечить или проводил последние обряды. Выглядело все скверно.

Яйцевидные емкости с магией стояли в безопасности на одних санях, хорошенько притороченные ремнями к бортам.

— Анемон уже в Саду, — заявил Лавр. — Кизил получил два удара в бок и стрелу в грудь, но неглубоко. Явор — клинком в голову. Шлем помог, но он потерял изрядно крови. Я наложил пряжу насекомых, как приказывал мастер Фьольсфинн, а потом перевязал. Дал им и воду онемения. Когда человек спит, рана заживает быстрее. Эти двое выживут, если захочет Древо.

Драккайнен слушал, переступая в нервном танце, пытаясь избавиться от снега за воротником рубахи и анорака.

— Как их достали?

— Тех пришло много, и у них был Деющий. Вел их к пещере, словно собака к зайцу. Братья не могли позволить Змеям войти за вами, а потому появились из-под снега и принялись убивать врагов. Потом пали от Деющего на большом коне.

— Отчего вы не помогли?

— Сани и кони были важнее. Охраняющие не должны были никого впустить в пещеру, а наша забота — обоз. Змеи не смогли его найти. Внизу остался только Деющий; стоял в стороне и ждал, пока поднимется побольше Змеев, а наши братья истекут кровью. Мы собирались его подстрелить, но тут из пещеры вышел молодой Филар, а главный метнул в него топорик, потом поймал на аркан и поволок за конем. Мы выстрелили из арбалетов и должны были попасть, но он Деющий, стрелы не причинили ему никакого вреда, лишь запутались в его плаще, хотя могут проходить сквозь железо.



— Понял, — сказал Вуко. — Сейчас нет времени. Боярышник, Скальник, Лавр и Вьюн, вы остаетесь в лагере. Боярышник — на страже. Станешь следить, что там будет.

Ассасин вскочил и побежал без лишних расспросов, будто только этого и ждал.

— Остальные — за мной, — продолжал Вуко, стараясь говорить быстро и отчетливо. — Варфнир, Спалле, Пастушник, бегом к саням около пещеры, проверьте, можно ли их использовать, и ждите нас. Остальные — по коням! Мы должны отбить молодого и волшебницу. Вьюн, Лавр и Скальник, ждите и наблюдайте, что будет происходить. Если погибнем, берете раненых, емкости с магией и возвращайтесь на побережье, к кораблю. Берете, что нужно, — и ноги в руки!

Драккайнен осмотрелся, нашел на санях баклагу и жадно и досыта пил. Отер губы, проверил меч и, будто о чем-то вспомнив, содрал с себя блестящие тонкие листы парадного доспеха.

Остальные тоже содрали с себя украшенные лентами рубахи, бахрому и тряпичные цветы: свет увидели грязно-белые анораки с черными, несимметричными пятнами камуфляжа. Скрежетали мечи, всовываемые в ножны, проверялись луки, подтягивались ремешки брони и шлемов.

Ядран издал глубокий взрыкивающий звук, словно верблюд, — это соответствовало пофыркиванию нормального коня, и у него это означало симпатию. Драккайнен снял шлем и приложил лоб к резонатору, скрытому в костях черепа большой головы.

— Холодно, — заворчало у него в голове. — Вуко вернулся. Не оставляй. Ядран защитит. Ядран заберет. Дом. Теплая конюшня.

— Пока еще нет, братишка, — пробормотал Вуко. — Еще нужно сражаться.

— Много странного, — заметил Ядран. — Нездорового. Плохие люди. Опасно. Странно.

— Знаю, лошадка.

Он надел шлем и вскочил в седло, а потом, когда вынырнули из-под заснеженных веток на открытое пространство, лег на шею коня.

— Что происходит? — спросил Вуко, обращаясь к чуть неровному сугробу.

Боярышник, закопавшийся в рыхлый снег, повернулся к нему, отстегнул полоску меха и кольчуги, закрывавшую нижнюю часть лица.

— Рассыпались. Большая часть лежит. Тварь обернулась вокруг яйца с Деющей, те несколько Змеев, которые уцелели, выстроились, но боятся подходить. Филара не видно. Слишком много тел. Некоторые разбежались, могут оказаться где-то поблизости.

Вуко поднял ладонь к козырьку шлема и осмотрелся.

Из леса за его спиной выезжали белые фигуры на лошадях, покрытых серо-белыми чепраками. Еще три шли рысью в сторону пещеры к стоящим там саням, укрытым маскирующей тканью.

Внизу змей, свернувшийся в клубок размером с небольшой бассейн, поднимал голову, грозно поводя ею из стороны в сторону, а перед ним довольно много Змеев собрались в клин и закрылись щитами. За строем стояли двое в тяжелой броне, сбоку раскачивались несколько крабов. Солнце спряталось в низких тучах — желтоватых и зловещих, — выплывших вдруг из-за отрогов. Начал падать снег.

— Ладно, — сказал Драккайнен. — В строй. Съезжаем. Косо по склону, и едва спуск станет пологим — ударяем, разогнавшись в карьер. Шеренгой. Главное — Филар и Деющая. Змеи менее важны, тем более что осталось их немного. Атака по-гуннски, hit-and-run,[1] как я вам показывал. Поняли?

— Ты всегда это спрашиваешь, — с неудовольствием заметил Грюнальди, дергая плечом. — Словно мы вдруг поглупели.

— Потому что, как доходит до дела, всякий начинает творить, что ему в башку стрельнет, а мы должны действовать вместе. Как отряд. Боже, не верю, что я это говорю.

Они двинулись. Осторожно, гуськом, траверсом по склону. Кони скользили в снегу и порыкивали от неудовольствия.

Среди Змеев внизу что-то происходило. Один из тяжеловооруженных встал в снегу перед строем, голый до пояса и без шлема, обнажив лысый лоб, спадающий на спину пучок косичек и грудь, покрытую змееобразной татуировкой. Стоял под густым снегом с раскинутыми в стороны руками и, кажется, пел.

Змей же тем временем вился и крутился вокруг саркофага с Пассионарней, словно желал его высидеть, но одновременно он выставил из свернутого клубком тела метров шесть туловища, грозно раскачивая головой.

Люди-Змеи сомкнули строй и двинулись вперед. Драккайнен даже причмокнул разочарованно. Задумка была идиотской. В тесном строю люди были для змея одной большой целью. Как если бы кому-то на руку село с десяток комаров в одном месте. Возлагать надежды на деревянные щиты и на еж трехметровых копий — слишком оптимистично.

Снег падал все гуще, воздух казался жестким от кружащих снежинок.

Змею, похоже, было нехорошо. Он мерцал, рассыпался вихрем подвижных искр, словно в помехах, исчезал и становился подобен самой метели, длинным вихревым хвостом окручиваясь вокруг саркофага с Деющей.

— Покажи мне магию, Цифраль, — сказал Вуко. — Хочу понять, что делает голый.

Издали, сквозь густеющий снег, он видел неподвижную вуаль бриллиантово сверкающих искр; однако нечто вроде переливчатого тумана, что густился вокруг твари, выступало двумя неплотными рукавами и плыло в сторону ладони стоящего Змея. А склон перед Вуко еще сотню метров был слишком крут, чтобы начинать атаку. Они и так ехали, почти лежа на конских спинах.

— Perkele paskiainen заряжает аккумуляторы, — процедил Вуко. Сунул руку в пришитые под анораком карманы и нащупал две емкости из стабильного льда с песнями богов. Немного. Для хирургического применения. Кристаллы, рождающие высасывающие магию коконы, он использовал все до последнего. Хотел быть уверен, что вычистит долину под ноль. Они лежали теперь рядком на санях, превращенные в метровые, овальные емкости, отяжелевшие от всемогущей пыли.

— Jebal to pas, — проворчал он и раздавил один флакончик о нагрудник, а потом растер содержимое в ладонях. — Луки, — крикнул за плечо. — Через десять шагов — в карьер! Цифраль, включи что-то, что усилит мое восприятие. Ясновидение, ноктовизию, прекогницию, радар, хоть что-то.

Драккайнен сжал бедрами бока Ядрана и пошел рысью, потянувшись за луком и стрелой. Когда накладывал ту на тетиву, почувствовал, как поползли по пальцам мурашки. Рысь перешла в короткий галоп. Быстро глянул влево, чтобы проверить, держат ли они линию, но увидел только Грюнальди и Сильфану, остальные исчезли в снежной пыли и превратились в едва видимые фигуры, белые на белом.

Впереди змей ударил башкой вперед, а сбитые в закрытую щитами группку Змеи попытались обойти его, что выглядело довольно смешно. Полуголый чувак на склоне что-то яро говорил хорошо поставленным голосом, откинув голову и вытянув руки, словно он желал обнять вьющегося змея — а тот теперь мерцал, словно в стробоскопическом свете, то исчезая, то появляясь, а то и распадаясь снежным облаком. Это была не просто иллюзия, потому что когда он на миг исчезал, то стрелы и копья выпадали из него, а саркофаг с Пассионарней втискивался в снег, словно овальный камень.

На все это Драккайнен глядел сквозь завесу метели, мелких серых полос, затянувших весь мир. Он приподнялся в седле, сжав бока коня коленями и вцепившись взглядом в огромного полуголого мага на склоне.

Змей на миг материализовался и ударил вперед, разбивая щиты, подбрасывая орущих людей и обломки копий. А за миг до того, как наконечники вошли в Змеев, рассыпался и строй людей разведчика.

Драккайнен натянул над головой лук и выстрелил: не целясь и не раздумывая, пытаясь пробудить в себе дух дзен, не видя ничего, кроме жутковатого лица с черными щелями глаз и губами, окруженными змееобразными татуировками. Выстрелил прямо в метель. В белый шум мороза.

И попал точно в сгорбленного мужика с копьем в обеих руках, который как раз выбежал на линию выстрела. Он уже пролетал мимо на разогнанном коне, но увидел, словно на стоп-кадре: Змея, как тот выпадает прямо из снежной тучи под стрелу, как замирает, а черное оперение вырастает у него из-под мышки, как воин валится вперед, а потом катится в фонтане белой пыли.

Вуко рыкнул яростно, несясь галопом в клубящемся снегу, в котором мелькали разбегающиеся во все стороны фигуры. Кто-то выбежал прямо на них, Ядран только фыркнул, свалив Змея нагрудником, словно танк, и тот бесчувственным полетел в метель. Вокруг — вопли, позади — резкие, осиные жужжания стрел.

Драккайнен с командой пролетел на другую сторону утоптанного, обрызганного кровью поля боя, усеянного черными телами, и развернулся.

Метель замерла: на миг, буквально на десяток секунд, несущаяся стена снега поредела, открыв вид на схватку и на шеренгу всадников, разделяющихся, согласно плану, на две группы, словно в танце — правый, левый, правый, левый; на лежащие тела, кровь, хаос. И на Змея-мага, который стоял, как и прежде, и тварь Пассионарии, что начала вытягиваться вверх, мерцая и дрожа.

Неподалеку топтались трое крабов, словно ошеломленные курицы, конвульсивно размахивая клинками.

— Что за бардак! — рявкнул Драккайнен. — Что тут вообще происходит?

Змей вдруг упал: плашмя, словно дерево, на крабов, давя их, как яйца, разбрасывая куски панциря в брызгах зеленоватой слизи, смешанной с кровью. Драккайнен, который прекрасно знал, что это такое, скривился и непроизвольно отвернулся.

Но услышал мощный голос с инфразвуковыми обертонами, подобный громыханию землетрясения, в нем слышалось: «Пассионария…», но уже тихо и едва различимо.

А потом змей снова вскинул голову.

И исчез.

В долю секунды превратился в вихрь: тот снова свалился им на голову, затопив мир белым шумом. Они же разгонялись во вторую атаку. По склону, который исчез. Растворился в белом и сером, в подвижной мозаике хаоса. Драккайнен спрятал лук и вынул меч. Не слишком верил в фокусы с дзен, чтобы стрелять вслепую. Из метели вынырнул мужик в шлеме, напоминавшем глубоководную рыбу. Вуко рубанул его с седла в то место, где плечо соединялось с шеей. Клинок завяз в кости, доспехе и кольчуге, рывок чуть не выбил разведчику сустав. Он отчаянно высвободил меч — за сталью тянулись брызги крови — и проехал немного в снежной буре меж едва видимых фигур, что появлялись и исчезали, будто духи, но так и не сумел никого достать.

Сперва увидел светящуюся полосу, что выросла из снежной пустоты и перерубила его напополам. Совершенно как тогда, когда он, освободившись из дерева, ослабленный и больной, одиноко сражался на перевале. Давным-давно. Теперь у него еще и видения. На долю секунды. Проблеск подсознания, но он различил обросший крючковатыми остриями клинок, втыкающийся ему под плиту нагрудника, визг встающего на дыбы коня, круговорот неба, кувыркающегося, словно на трапеции, сильный рывок, напрягающий все внутренности, и тяжелое падение. Короткий, будто вспышка, проблеск. Не раздумывая, он свесился на противоположный бок Ядрана, вцепившись в гриву, а мерзкий протазан или глевия и правда выросла из метели вместе с руками, ухватившими оружие, — и промелькнула над седлом. Серпообразный клинок не выпотрошил Драккайнена, скользнул вдоль бока, но потом он почувствовал рывок, и правда пославший его на землю.

Сложнее всего было смягчить падение назад. Он сделал, что смог, стараясь ничего не сломать; удалось перекатиться через плечо, ударить ладонью в снег, но соприкосновение с землей все равно выбило воздух из груди. Серп не воткнулся в тело, но зацепился за полу анорака. Хватило и этого.

Было видно, что нападал спец. Драккайнен еще не восстановил дыхание, не нашлось даже времени, чтобы проверить, целы ли ребра и зубы, — он вообще успел только неуверенно покопошиться, словно был перевернутой на спину черепахой, а Змей, сжимая древко, уже подскочил сбоку, одним движением освободил запутавшийся крюк на клинке и наступил разведчику на грудь. Протазан дернулся вверх, нападающий скрутился в талии, а оружие пошло в противоположную сторону, словно маятник, и сейчас уткнет в грудь разведчику узкий клинок.

Вуко снова увидел вспышку, понял, что арахнидовый ламинат выдержит и что поэтому клинок скользнет прямо в горло.

Ему не пришла в голову ни одна разумная последняя мысль, он не увидел никакого слайд-шоу своей жизни, не вспомнил никаких умных фраз. Ничего не было, кроме обжигающей вспышки адреналиновой паники.

Просто не сумел.

Темный диск мелькнул у него над головой, перечеркнул белый хаос, окружавший их со всех сторон, и смел нападавшего. Словно того протаранило миниатюрное НЛО.

Вуко перекатился в сторону и начал вставать, когда кто-то ухватил его за воротник и рывком вздернул на ноги.

— Щит отдашь потом, — крикнул Грюнальди с седла и исчез в белом шуме.

Похожий искристый, вертлявый хаос нарастал у Драккайнена в голове. Сквозь треск электростатики, поглотивший все остальные звуки, до него вдруг добралась рвущая боль в спине и в надорванных жилах, прострелив до почек. И еще он нигде не мог найти меч.

Воин-Змей начал ворочаться, отчаянно хрипеть; сталкивая с себя щит Грюнальди. Драккайнен качнулся в его сторону и пнул в подбородок, сам вновь повалившись в снег. Перевернулся на живот, все еще давясь в конвульсивных пародиях на вздохи, не дававшие ему ни капли кислорода. Среди белизны замаячила некая темная форма, режущая снег решительной линией, напоминавшей огромное тире. Он поднял глевию и, подпираясь ею, словно посохом странника, встал ровно.

Перевел дыхание — вместе с воздухом вернулся и свет. Белый шум остался, но появился еще и вопль, и топот лошадей, и хаос бегающих вокруг людей.

Кто-то выскочил на него сбоку, размахивая мечом и жутко крича. Вуко крутанул глевией, подрубив нападавшему ноги, ткнул шипом на древке в солнечное сплетение. Крик нырнул к небесам обезумевшим визгом — и вдруг затих. Другой Змей с красно-черным лицом, превратившимся в маску злобного демона, рубанул сверху, клинок лязгнул о твердое, выглаженное древко. Вуко пнул противника в голень, отскочил и косо рубанул, распарывая грудь от плеча до бедра, а потом смел с дороги ударом второго конца древка, при этом упав от усилия на колено.

А потом побрел вперед, словно слепец, держа неудобное оружие наготове, в поисках лежащих.

Те попадались то и дело, присыпанные покрасневшим снегом, превращенные в продолговатые сугробы, но все — облаченные в косматые шубы, в черную ткань, похожую на бархат, в пластинчатые доспехи из вороненого, набитого заклепками железа. Он же искал белый материал, что теряется на снеге, с черными, размытыми полосами камуфляжа, блеск мелких звеньев кольчуги, голову, покрытую рыжей щетиной.

И засохшей кровью.

И находил лишь трупы Людей-Змеев и раздавленных крабов. И снег, секущий лицо, слепящий глаза, лезущий в рот. Вуко слышал топот лошадей — повсюду — и крики своих людей. Это было хорошо, потому что в снегопаде казалось, что их десятки и что они везде. Он пытался крикнуть в ответ, но только слабо захрипел.

Из снежного торнадо выросло световое копье, пробивая Драккайнена навылет. Он отступил с его пути, уклонился и рубанул клинком поверху, попав в Змея, выскочившего из пурги и желавшего, похоже, надеть его на копье хитрым низким ударом. Змей согнулся и упал вперед, свернувшись, как червяк. Драккайнен пару раз дернул, но противник лежал на копье, надевшись на проклятые серповидные отростки для стягивания всадников с лошади, и оружие безнадежно завязло.

Он ругнулся и выпустил древко и сразу же присел, когда предупредительная вспышка света перерубила его шею, словно неоновая лопасть вертолета. Топор мелькнул у него над головой, потянув за собой нападавшего: тот, ударив в пустоту, потерял равновесие. Вуко уперся одной рукой в снег и, полулежа, воткнул врагу ногу в пах, а потом перекувыркнулся, чтобы ухватить полетевший на землю топор.

Схватил оружие под обухом и ближе к концу тяжелой рукояти, но его противник уже тяжело встал на ноги и убрел в метель. Драккайнен сплюнул в снег и двинулся дальше, блуждая меж крутящимися снежинками, в белом шуме. Он не был уверен, не повредил ли внутренние органы — может, просто прокусил язык или щеку во время падения — Вуко сплюнул кровью.

Остановился на миг, прислушиваясь к крикам, топоту и лязгу железа, пытаясь обрисовать себе общую картинку и перестать блуждать вслепую в снежном вихре. И тут раздался рык.

В первый миг он решил, что вернулся проклятый змей, но звук был совершенно иным, напоминал сирену или трубу. Более жестяной и жутковатый, чем мрачный рев раковин Ледяного Сада.

Он трусцой направился в сторону звука, и тогда ветер, словно по команде, исчез. Перестало метелить, снежинки затанцевали в воздухе и стали редеть. Миг назад он видел, самое большее, на пару метров, а теперь вдруг появились сугробы под ногами, черные ветки кустов, лежащие тела, увидел он и своих всадников, маячащих в снегу: они носились вокруг на неуверенно пританцовывающих лошадях.

И уцелевших Змеев, со всех сторон бегущих туда, откуда звучала труба.

К четырем всадникам на невысоком холме со стороны реки. Один дул в рог, остальные неподвижно ждали, а кованые драконьи морды их забрал равнодушно глядели вперед. Слабнущий ветер шевелил черными флажками на тонких древках, что торчали из-за их спин. Между двумя лошадьми виделась люлька из кожи: там лежал саркофаг Пассионарии, а через спину еще одного коня перекинуто было худощавое тело в белом, маскирующем одеянии с размытыми камуфляжными полосами. Дистанция была метров двести, не меньше.



Уже на бегу Драккайнен заметил, что у Филара связаны руки. В каком-то смысле это показалось ему внушающим надежду, поскольку труп не стали бы связывать и не стали бы увозить с собой. Перед лошадьми в снегу на коленях стоял проклятущий маг, открыв голую грудь: все время он выводил некий напев, с одной рукой, вытянутой в их сторону, и с другой — устремленной растопыренными пальцами в небо, словно антенной.

«Притягивает какую-то волну из воздуха? Заряжается, готовясь к молнии?» — пронеслось в голове Вуко, когда он с разбегу перескакивал тела в ржавых пятнах пропитавшегося кровью снега. Сунул топорище за пояс, одновременно потянувшись за луком.

Его люди проигнорировали мага, зато не раздумывая понеслись галопом за бегущими Змеями. Снова раздались вопли, в снег упали очередные Змеи. Он еще успел заметить, что Ядран бежит с остальными — под пустым седлом, все время нервно крутя головой и осматривая землю.

— Отбить Филара и Деющую! — крикнул Драккайнен, натягивая лук.

Стрела его вырвалась из пальцев и разлетелась в воздухе облаком щепок, словно столкнувшись с литой бронированной плитой. Одновременно и самого разведчика словно ударил невидимый кулак.

Впечатление было таким, будто пуля попала в бронежилет. Его подбросило в воздух, он отчетливо почувствовал, как слои его ламинатной, многослойной брони распределяют энергию и на долю мгновения превращаются в жесткую плиту.

Он грянул спиной в снег и даже проехался слегка по инерции, взбивая фонтан белого пуха. Понятия не имел, было ли то, чем он получил, побочным эффектом заклинания, уничтожившего стрелу, поспешной атакой или пианино, брошенным из катапульты.

— Цифраль… — простонал Вуко, тяжело приподнимаясь. — Покажи мне магию. И давай, что только найдешь.

— Есть только на тебе! — крикнула та с ноткой истерики. — Тут ничего нету! У него собственные запасы!

— Покажи, da piczki materi!

Змей стоял, как и раньше, в позе, которую Вуко посчитал магической боевой стойкой, — на присогнутых ногах, указывая правой рукой на Драккайнена, с левой рукой над головой, пальцами в небо.

«Интересно, оно что-то дает, или сплошная комедия?» — успел подумать Вуко.

Воздух вокруг мага на холме слегка вибрировал, словно над асфальтом в жаркий день. Он окружал мага нечетким кругом, мыльным пузырем; на поверхности его двигались призрачные полосы, чуть похожие на бледные разряды, и они стекались в вытянутую ладонь, собираясь вокруг нее в размытое гало.

— Он и правда заряжается, как гребаный конденсатор, — проворчал Драккайнен. — Я получил остатками, оттого еще жив.

Провел ладонями по собственному нагруднику, пытаясь собрать брызги звездной пыли, переливающейся, словно бриллиантовая крошка.

— Давай всё в руки, Цифраль. Проверь, не осталось ли чего, где был миражный змей.

Двинулся вперед, наклонившись, зигзагами, словно впереди было пулеметное гнездо, а не полуголый человек с вытянутой рукой. Чувствовал, как по пальцам бегут мурашки. Пытался что-то придумать, но в голове была пустота.

Тот чуть развернул туловище, сдвигая ладонь в сторону его людей.

Драккайнен отчаянно выдернул из-за пояса топор, размазал по лезвию переливчатый отблеск, размахнулся на бегу и швырнул тяжеленный кусок железа.

— Kuolla, vittumainen! — заорал, чтобы отвлечь внимание мага.

С другой стороны от склона раздался плавный хрустящий звук, крик. Драккайнен повернулся, когда топор был еще в воздухе, и увидел мчащиеся по крутому склону сани, как раз когда те выскочили в снежной туче на мульду. Его люди цеплялись за борта, но он сумел заметить и натянутые арбалеты с блеском наконечников стрел.

Кони растянулись в атаке, Люди Огня и Братья Древа привстали в седлах с мечами в руках, орали.

Топор, крутясь, как сорвавшийся вертолетный винт, начал падать прямо на стоящих на холме Змеев, преодолев сто с копейками метров за рекордное время и продолжая ускоряться.

Маг быстро, с растущей растерянностью осматривался, свет вокруг его рук принялся рассеиваться и пульсировать.

Продолжалось это долю мгновения, потом чародей Змеев широко махнул рукой, словно собираясь отвесить кому-то пощечину тыльной стороной ладони, — и вдруг исчез в снежном взрыве.

Вместе с холмом, Филаром, Пассионарней в колыбели между лошадьми. Все мгновенно скрылось за стеной распыленного белого пуха, что внезапно ринулся в сторону атакующих, словно волна цунами, и повалил их на землю, давя внутренности жутким инфразвуковым громом лавины.

— Господи… В третий раз… — застонал Драккайнен, безуспешно пытаясь встать на ноги и плюясь снегом. Перекатился на четвереньки и осмотрел поле боя.

Снова посыпало. И снова все вокруг начала затягивать белая завеса.

— Ко мне! Огонь и Древо! Бегом! — рыкнул он во всю глотку.

Стена метели выплюнула Ядрана, который гнал с вытаращенными глазами и оскаленными драконьими зубами, фыркая паром — выглядел, словно адский скакун. Вуко развернулся к нему, ухватился за луку и впрыгнул в седло. Двинулся рысью, заметил на скаку раскинувшийся крестом труп в вороненом доспехе и торчащий из сугроба меч. Свесившись, подхватил рукоять, а потом поднялся на вершину холма, покрытого взбитым снегом и остатками тумана. Ехал по памяти, почти вслепую, но вершина была пустой. Следы копыт и ног превращались под легким пухом в едва видимые ямки. Змеи исчезли. Вместе с Филаром и Пассионарней Калло. Осталась лишь метель и туман. Он развернулся и погнал назад, туда, где полагал найти своих.

— Ко мне! — заорал снова.

Из снежных вихрей начали появляться всадники. Грюнальди, потом Кокорыш, конь без всадника — и все. Больше никого.

— Где Сильфана? — прохрипел Вуко не своим голосом. — Грюнальди, к саням, проверь, кто жив. Кокорыш, стой здесь и время от времени ори. Сейчас снова потеряемся. Когда Грюнальди вернется, бегом на гору к остальным. Пусть собирают лагерь и везут все сюда, но — бегом.

Сани, что минуту назад мчались по склону в абсурдной атаке, теперь лежали на боку и выглядели скверно, а вокруг виднелись белые неподвижные фигуры, заслоненные клубами белой пыли.

— Perkele! — рявкнул он, собрав в одно слово все эмоции, клубившиеся в голове, и галопом двинулся сквозь снег. Ему казалось, что у него в пальцах все распадается. Соскочил в круглое пятно крови, впитавшейся в снег, среди нескольких скрюченных тел. Прикрыл глаза и глубоко вдохнул носом, пытаясь сконцентрироваться.

— Цифраль… Помоги мне их найти. Ищи Сильфану и Дягиля.

Феечка мелькнула перед ним, какая-то пастельная и угасшая, с обеспокоенным личиком, и выглядела она совершенно так же растерянно, как и он сам.

А потом он двинулся от одного трупа к другому, ведя Ядрана на короткой узде.

Смотрел в чужие, бледные, пергаментные лица, в похожие на колодцы черные глаза, оскаленные, окровавленные зубы. Переворачивал их лицами вверх, втыкая найденное оружие в снег — кроме первого, присвоенного меча. Кто-то из Змеев слабо ворочался, один вдруг ухватил разведчика за запястье. Вуко ткнул его сверху под ключицу, совершенно машинально, и только через несколько шагов понял, что сделал. Добил раненого, причем даже не хладнокровно, а вообще не задумавшись.

— Сильфана! — крикнул. — Дягиль!

Ничего. Ничего, кроме воя ветра и карканья. И снега, секущего лицо.

Ему казалось, что он ходит по кругу и раз за разом попадает в одни и те же места, когда Ядран вдруг остановился, издал драконье воркованье и потянул Вуко в сторону.

Дягиль лежал на боку среди тел трех Змеев, в большом пятне крови, с двумя короткими мечами в руках — с теми, которые обычно носил за спиной. Снег падал прямо на широко открытые глаза, а на маске, заслоняющей рот и нос, расцвело пятно крови, уже коричневеющей на морозе.

Драккайнен присел рядом и сунул руку под капюшон, пытаясь нащупать место на шее, почти на затылке, где у местных проходила сонная артерия, но сомнений быть не могло. Дягиль уже бежал сквозь Сад, среди ледяных цветов, навстречу спроектированному Фьольсфинном раю.

— Вуко… — Цифраль зависла у разведчика перед лицом, он взглянул на ее свесившиеся ручки — и сердце его сбило ритм. — Вуко… Я ее нашла.

У него свело щеки, а голос феечки, отзывающийся в голове, потонул в волне белого шума. Все в один момент сделалось черно-белым.

— Где?.. — прохрипел он.

— Ступай за мной. Кажется, жива, но не знаю…

— Веди, — рявкнул он. И пошел за истекающей бледным светом феечкой, между трупами, среди движущегося савана метели.

Она полусидела на снегу, завалившись набок, с лицом белым как бумага. Шлем спал у нее с головы, длинные темные волосы, выбившись из-под ремня, стекали волной на ржавые пятна вокруг. Сжимала ладонью бок и чуть раскачивалась с сомкнутыми веками, из-под которых ручейком текли слезы.

Он добрался до Сильфаны и, как смог, осторожно отнял ее руку от бока. Все было пропитано кровью, свежей, продолжающей течь, но напоминало рубленную рану, а не след от колотого удара.

— Ульф… Прости… — простонала она. — Мне так жаль… Все вытекает… И так холодно…

— Тихо, малышка… — пробормотал он. — Все будет хорошо…

Он расстегивал ее разрубленный анорак, задирал кольчугу и слои шерсти — пальцами неловкими, словно колышки. Рана тянулась вдоль ребер, самое нижнее могло быть сломанным, но до пневмоторакса не дошло. Она вздрогнула, когда Вуко обмыл бок горстью снега, размазывая по коже кровь, тут же снова выступившую в ране.

Отчаянно ругаясь по-фински, по-польски и по-хорватски, он выудил из-за пазухи последний флакончик, а из бокового кармана штанов — пучок корпии, зашитой в свежий, чистый мешочек, порцию насекомной паутины и бинт. Разодрал его зубами и положил на снег, а потом сбил шейку флакона о край шлемного козырька и вылил на рану все, что там было. Девушка вскрикнула и напряглась. Вуко зашипел успокаивающе, стараясь защипнуть края раны, и обложил ее псевдопаутиной, волокниной, похожей на неплотную вату, и наложил повязку. А потом он сидел над Сильфаной, держа ладони на повязке, изо всех сил пытаясь представить себе кровеносную систему, делящиеся клетки и застывающую кровь. Сидел с закрытыми глазами, раскачивался, словно шаман, и монотонно бормотал:

— Parantua… Perkele parantua… pysähtyä veri… poistua perkele haava…

Он слышал, как его зовут, но не прерывался. Сидел долго, глядя, как грудь Сильфаны, покрытая гусиной кожей, поднимается в слабом дыхании, и ждал, пока повязка перестанет подтекать, повторяя и повторяя свои слова монотонным, деревянным голосом.

И только потом их позвал.

* * *

Мы потеряли двоих людей — Анемона и Дягиля; Явор, Кизил и Сильфана — в тяжелом состоянии. Кизил и девушка выглядят стабильными, Явор — скверно: бабка надвое сказала, выживет или нет. Бывший фавн — без сознания. Одни сани повреждены. Из их экипажа при падении рассадил голову Варфнир — крови, как от подрезанной свиньи, серьезная шишка и его тошнит, а Лавр вывихнул ногу. Оба настаивают, что чувствуют себя нормально. Филар и Калло похищены.

Так все примерно выглядит. Остальной ударной группе, со мной во главе, тоже изрядно досталось. У меня — девять человек и двое саней.

Я сижу на поваленном стволе, умываю руки и лицо снегом, вокруг суета. Раненых грузят на сани, убитых тоже, завернув в их меховые спальные мешки. Я должен организовать эвакуацию и решить, кто едет со мной в группе преследования. Мы делим амуницию.

На снегу мехом книзу разложена шкура, а на ней — запасы стрел, связанные в пучки, вязанки сушеного мяса, обомшелые головки особого сыра, стальные сюрикены, веревки, разнообразные приспособления для убийства.

Грюнальди находит свой щит и приносит мой меч. Взамен даю ему баклагу с пивом. Участники штурма настолько вымотаны, что едва стоят на ногах.

Варфнир то и дело блюет на снег и сидит склоненный, упершись в собственные колени, словно таким-то образом может ухватить на несколько секунд отдыха больше. Лавр пытается скакать на одной ноге, с мешком в руках, а мне хочется свернуться клубком в ближайшем сугробе. Собственно, как раз тут начинается проигрыш. Когда в изможденном мозгу загораются аварийные лампочки и неминуемо появляется сообщение: «Все, больше не могу».

Собственно, для этого-то у меня и был имплант. Не только для усиления мышц или изменения восприятия. Когда появлялось: «Не справлюсь», я мог щелкнуть воображаемым рычажком и перейти в турборежим. Отключить боль, усталость и нежелание шевелиться и некоторое время относиться к организму как к трактору. Потом я, конечно, чувствовал бы себя больным, но чтобы выйти из такого состояния, его сперва нужно пережить.

Я сую в рот три полоски сушеного мяса зараз, посасываю, жду, когда они размякнут настолько, что их можно будет жевать. Пригодилось бы и что-нибудь сладкое. По крайней мере, я уже понял, отчего плюю кровью. Поврежденная щека припухла изнутри. Твердый мясной леденец то и дело тычет в меня болью, мобилизующей, будто рывки удил.

Вершина холма словно выметена. До голой скалы, камня и вымороженной травы, спрессованной, словно войлок. То есть почти выметена: с исчезновения Змеев сыплет снег, хотя уже немного слабее. Большие редкие снежинки напоминают клочья рваных перьев.

Я уже пытался телепортироваться и потому знаю, что для этого требуется. Не хочу верить, что колдун Змеев сделал это одним взмахом, одновременно глядя на атакующих всадников и летящий топор. Только вот в этом мире слово «невозможно» следует упаковать в коробку и отложить куда-нибудь, где оно не станет мешать.

Если он это сделал, у нас серьезные проблемы. Если один татуированный безумец может в любой момент перебросить куда-то группку людей или сделать так, чтобы те появились, где ему нужно, шансов у нас нет. И все. Телепортирует десант прямо в центр Ледяного Сада или в теплицу Фьольсфинна.

Я приседаю и гляжу на засыпанный снегом склон за холмом, в направлении реки. Поверхность там неровная, ряд небольших возвышенностей застилает вид, но мне кажется, я вижу цепочку ямок, будто бы следы, выдавленные в глубоком, плотном снегу. Естественно, с тем же успехом это может оказаться и тропинка, которую они оставили, направляясь в нашу сторону.

Схожу чуть вниз, приседаю, пытаясь взглянуть под углом, но это мало помогает. Небо затянуто монолитным слоем туч, что выглядят как грязная мешковина. Теней нет. Я мог поискать термические следы. Или воспользоваться нюхом и найти след. Когда-то. Теперь мои способности визуализируются в образе голой, трепещущей крылышками высокомерной феечки.

И чувствую я лишь резкий запах влажного металла, шерсти и собственного пота.

На полпути к реке что-то нахожу. Подозрительное бурое пятнышко, виднеющееся в снегу. Снежинки тут стаяли, залитые чем-то ржавым, просвечивающим снизу. Аккуратно разгребаю снег пальцами и вижу вытаявшую ямку, наполненную темно-красным. Капля свежей крови, которая упала в снег и была засыпана свежим пухом.

Надежда.

Я возвращаюсь к своим, уже приняв решение.

— С ранеными едут Лавр, Варфнир, Пастушник и Хвощ. Помните: от устья едете на север, пока не увидите, что лед становится тоньше. Если начнет смеркаться или будет темно, разжигаете костер на железном щите, сыпете в огонь порошок из этого мешочка. По чуть-чуть. Огонь сделается синим и начнет стрелять искрами. Немного подождите, пока не разгорится, потом повторите. Увидите на море моргающий свет — это будет означать, что Осот вас заметил и плывет. Не гасите костер. Скажете ему, чтобы ждал еще три дня, а потом, если мы не вернемся, возвращайтесь в Сад. Любой ценой спасите раненых.

Девушка бледна, словно лед: кажется, что под кожей просвечивает синева. Я касаюсь ее губами в легком поцелуе и ни за что не желаю расклеиваться. Сильно зажмуриваюсь и медленно выдыхаю воздух ртом. Сглатываю слюну, двигаю челюстью, пока не отпускает перехваченное горло.

Сани уезжают, хрустя полозьями, к руслу замерзшей реки. Если все пойдет хорошо, к ночи она будет на корабле. Самое позднее — завтра утром. На море, в безопасности, в ледяном корпусе, в тепле горящих в печи брикетов, в зеленом свете мерцающих рыбо-драконов, заклятых в стенах.

На прощание мы пожимаем друг другу запястья и загривки.

Мы затягиваем пояса. Поправляем мешки и ножны, отягощенные железом. Пропотевшие анораки делаются жесткими и ледяными. В путь.

— Цифраль, ко мне, — ворчу я под нос. — Работаем дальше.

* * *

Она появилась моментально. Вуко вздохнул.

Выехали гуськом, в тишине. Дыхание поднималось паром.

— Куда? — спросил Грюнальди.

— Пока на восток. Вниз, через реку и в сторону того перевала. А потом поглядим.

— Снова станешь говорить сам с собой?

— Не болтать!

Они съехали склоном на берег реки. В одном месте — полоса вытоптанных и сломанных сухих прошлогодних камышей, но ни впереди, ни на заснеженной плоскости льда на реке они не заметили следов.

— Туда, — сказал Вуко. — Теперь я их не потеряю.

— Но ведь следов нет.

— Именно. Посмотри внимательней. Дальше на снегу везде есть неровности, следы птиц, сугробы и следы от ветра. А там, куда они пошли, только полоса ровного снега, гладкого, словно скатерка. Он бросил заклинание, что затирает следы, — оно и затерло. Все. Приятно видеть, что кто-то тоже совершает ошибки.

По другой стороне реки полоса выглаженного снега тянулась дном неглубокой долины прямо к лесу.

— Или хотят оторваться как можно быстрее, или притаились и поджидают нас, — проворчал Драккайнен. — Внимание, в лесу могут устроить засаду. Рысью, цепью!

Но Змеи не ждали их под сенью леса. Едва видимая полоса выглаженного заклинанием снега вела дном долины прямо между деревьями. Вуко разделил отряд, чтобы зайти с двух сторон, если бы враг и вправду сидел где-то меж сугробов и заснеженных ветвей, но ничего такого не случилось. Зато появился нормальный след. Продолговатые ямки с неровным краем, где копыта разогнавшихся лошадей выбрасывали снег, куски дерна и клочья мха, иной раз — капля густой крови на белизне. Те спешили.

Вуко ехал впереди, каждые пару десятков шагов соскакивая в глубокие сугробы, припадая к земле, словно пес, оглаживая отпечатки, высматривая сломанные веточки, сброшенные с деревьев шапки снега, следы конского навоза или новые проплавленные кровавые отпечатки, а потом молча показывал направление и снова гнал первым.

Кони парили, обернутый ремнями металл сбруи не звенел, снег приглушал топот. Они погрузились в лес. Всадники, окутанные бело-серыми маскировочными одеждами, и скакуны в белых попонах ехали между деревьями, словно отряд призраков.

Примерно через час лес поредел. Вуко вскинул над головой кулак, а потом прижал его к плечу и отмахнул ладонью в сторону. Они без слов сошли на землю, снимая со спин щиты и вынимая мечи.

— Тут они сошли с лошадей, — прошипел Драккайнен, выпуская облачка пара из-под маски. — Оставили одного охранника, а сами отправились в ту сторону. Кажется, там поляна. Слышите?

Грюнальди потянул носом.

— Дым. Смола и словно бы пригоревшее мясо.

— А еще человеческое дерьмо и свежая кровь. Много крови, — мрачно добавил Вуко. Застегнул полоску меха, свисавшую сбоку от капюшона, закрывая нос и рот. — Страхуйте меня. Если это ловушка, оставайтесь в укрытии. Стреляйте или атакуйте и меняйте позицию. Не выходите на открытое пространство. Пока — все вокруг поляны.

Раздался приглушенный треск двух взводимых арбалетов, остальные молча потянулись за луками, а потом исчезли в заснеженных ветвях.

Драккайнен вынул меч, подождал, пока все встанут на позиции, потом с другой стороны поляны раздалось посвистывание зимней птахи, и он осторожно вышел между кустов и двинулся вперед.

Прямо в сторону двух обложенных дерном кострищ, из которых сочился густой дым. Вокруг кострищ снег был вытоптан и выбит до голой земли, везде в беспорядке лежали палки, куски шкур и ветки, — похоже, остатки большого куреня. У превратившегося в угольки костра лежал почерневший чугунный котел, из него натекло что-то коричневое и, кажется, съедобное, но теперь оно напоминало лужу грязи. Недалеко от разрушенного лагеря стояли грубые сани, до половины груженные кусками древесного угля, а за тлеющими насыпями он видел некое смолисто-черное гнездовье.

Вуко сделал еще два шага, и черное гнездовье вдруг взорвалось оглушительным хоровым карканьем и тучей взлетающих воронов, открыв два порубленных трупа. Вонь бойни и внутренностей ударила Драккайнена, перебив чад тлеющих в насыпях угольев — он даже подавился и отвернулся на миг, прижимая ко рту меховую маску. Вороны метались над его головой, как черное торнадо.

Он подошел ближе, но ни один из лежавших не напоминал Филара или Змея. Он окинул взглядом жутковатые белые лица с оскаленными зубами и вытаращенными помутневшими глазами, скрюченные когти пальцев, выкрученные во все стороны конечности, широкие следы ударов, словно открытые в криках рты, и почувствовал страшную усталость. Эти двое выглядели так, словно получили из мортиры или попали под поезд. Вокруг разливалось пятно рыжей, кровавой грязи.

Он обошел поляну, то и дело перевертывая клинком тот или другой найденный предмет, порой приседал на пару мгновений. Потом выпрямился и свистом призвал своих.

— Было тут восемь человек, в том числе две женщины и двое детей, — пояснил Вуко, когда отряд собрался, все еще со стрелами на тетивах и взведенными арбалетами в руках. — Охотились и выжигали уголь. Похоже, у них заканчивались припасы. Стояли здесь лагерем дней десять. Змеи пришли оттуда, — показал кончиком меча. — Вот так просто и сразу атаковали. Закидали курень факелами или драконьим маслом, а потом зацепили его «кошкой» и обрушили на головы людей, которые были внутри. Те двое сражались до самого конца, а когда погибли, то упирались в спину друг друга. Не знаю, со сколькими — или с чем — они сражались, но не видно, чтобы кого-то смогли убить. А потом Змеи ушли, забрав с собой остальных. Ничего не понимаю. Они спешат. Куда-то направляются. Затирают следы. А потом, не раздумывая, бросаются на первых же людей, которых встречают. Сдурели они или как?

Спалле сплюнул сквозь зубы.

— Это твари, — пояснил Грюнальди. — Всегда так было. Сражаются не за трофеи, не за честь. Как бешеные волки. А нынче, с их змеиным королем, сбрендили окончательно.

Драккайнен покачал головой, потом махнул рукой на восток.

— Туда повели уцелевших. Связали их одной веревкой и поволокли за собой. Зачем? До Земли Змеев — немалый кусок дороги. Через эти горы — пара недель марша. Зачем им пленники? Будут их задерживать. Некоторые ранены, их нужно кормить и обогревать, иначе умрут. Да и какой толк от нескольких рабов? Где логика? Они же не сошли с ума. Тут явно что-то не то. Может, ван Дикен и затуманил им головы, но они ведь не кретины.

— Сейчас зима, — заметил Боярышник. — Ты говорил, что они начали пожирать людей. Может, пленники — провиант для Змеев?

— Тогда бы их разделали, — мрачно заметил разведчик. — С мясом меньше хлопот, оно не сдерживает марш, а на морозе не испортится. По лошадям. Мы выдвигаемся. Теперь у нас есть шанс сократить дистанцию. Пока мы собирались, у них было часа полтора. Теперь можем наверстать время.

Грюнальди сунул два пальца в рот и свистнул Вьюну, что вышел из леса, ведя под уздцы коней.

За поляной след и правда был заметней, зато и лес сделался гуще, стало полно низко свешивающихся выкрученных веток, согнувшихся под тяжестью снега, скал и колючих кустов, цепляющихся за одежду.

Они без слов вскочили в седла и теперь шли вперед без передыху. Время от времени Драккайнен останавливал отряд, сбрасывал капюшон и прислушивался, пытаясь поймать инородный звук. Скрип и побрякивание упряжи, фырканье лошадей, лязг снаряжения, крики похищенных — хоть что-то. Но стояла тишина. Только время от времени в ветвях хвойных деревьев раздавался вой ветра, птичьи крики, плеск ручья среди обледеневших камней или мокрый шорох снежных шапок, падающих с деревьев. Ничего больше.

Через час лес поредел, они вышли на пологий луг на склоне. Безукоризненную белизну снега уродовала только вытоптанная метра в полтора тропа, идущая траверсом вниз, к следующей границе леса и скал. На вытоптанном снегу было больше брызг и капель крови, порой отчетливо отпечатывался след упавшего человека, порой — только ямки от ладоней и коленей. Однако Змеев и их пленников не видно.

— Долго так их гнать они не смогут, — сказал задыхающийся Спалле. — Если пленники зачем-то Змеям нужны, тем придется дать им отдых.

— Они играют со змеями, пекут людей, поклоняются вконец сбрендившему Деющему… Ты видел, чтобы какой-то Змей сделал что-то, как человек рассудительный? — спросил Грюнальди.

— Скоро мы их увидим, — заявил Драккайнен. — Или они нас. Если бы не этот лес, это наверняка бы уже случилось. Не станем ехать центром луга, по тропе. Держимся линии леса и следим, чтобы иметь укрытие, пусть бы и пару кустов. Пока удастся не выходить на открытое пространство.

Внизу склона след вел вдоль ручья, среди густого леса и стройных, словно мачты, стволов. Едва они въехали между деревьями, Драккайнен вскинул кулак и замер в седле, прислушиваясь, а потом сделал несколько жестов. Указал пальцами на свои глаза, поднял руку, махнул ладонью.

Скальник подъехал к Грюнальди и встал стремя в стремя, наклонился к мореплавателю.

— Что оно значило? — выдохнул почти неслышным шепотом.

— Кто-то здесь есть. Смотрит на нас, — прошептал Последнее Слово в ответ.

— Я тоже это чувствую.

Дальше они двинулись осторожно, со щитами в руках, обнажив оружие. Только Вьюн, едущий последним, перекинул ногу через седло и уселся боком с арбалетом, внимательно поглядывая на дорогу за нами.

След вел лесной дорогой, летом наверняка вполне пристойной, а теперь засыпанной снегом и обледеневшими камнями, дьявольски скользкими. Они ехали неторопливой рысью, вперед и вперед. В ветвях мелькнуло полосатое серо-желтое создание, похожее на белку, с длинным, нервным хвостом, стряхивая переливающуюся, словно муслин, снежную пыль. Драккайнен провел существо взглядом и решил, что либо поблизости нет засады, либо она слишком хорошо скрыта. Настолько хорошо, чтобы не пугать белок. И все же настойчивое впечатление, что за ними следят, не давало ему покоя.

— Цифраль, давай вперед, — пробормотал он. — Высматривай замаскированных, прячущихся Змеев и любые признаки засады.

За поворотом они уткнулись в мост. Добротный, деревянный, сколоченный из толстых бревен, даже с поручнями. Поток перерезал путь справа налево, по обеим сторонам склон вставал круто, весь в скалах и скользких плитках рыжего сланца. Перед ними открывался широкий вид на мрачные каменные столпы и лесистые долины. Следы вели точнехонько трактом, видимые до следующего поворота, но все равно не выглядели притягательными.

Вуко остановил Ядрана и развел руки в стороны. Едущие за ним Боярышник и Спалле тут же повернули и въехали в ручей по обе стороны от потока. Кони спотыкались на камнях, разбивая копытами лед и брызгая ледяной водой.

Драккайнен соскочил с седла и медленно двинулся по мосту, проверяя взглядом каждую скалу, осторожно ставя ноги на обледенелых балках.

Цифраль появилась из ниоткуда, волоча за собой хвост мерцания, как анимированная комета, ее глазки от ужаса стали круглыми.

— Беги, Вуко! — крикнула она. — Впереди, за скалами!

Драккайнен вдруг увидел, как его прошивают три туманных, ярко-желтых призрачных луча, и успел заслониться щитом. Ламинат глухо стукнул. Услышав топот копыт, Вуко развернулся и на ходу вскочил в седло Ядрана.

Очередная стрела воткнулась в поручень моста со стальным звуком, словно гвоздь, и еще одна прожужжала над головой, словно шершень.

— Еще и сзади! — крикнул Вьюн, прижимая арбалет к плечу.

— Вслепую не стрелять! — рыкнул Драккайнен. — Бриллиант!

Кони сбились в группку, создав шестиугольник, потом развернулись задами друг к другу, всадники вскинули щиты. Новые стрелы воткнулись в дерево.

— И что теперь? Не знаем откуда, не знаем сколько.

— Высматривайте их, мы должны пробиться. Под прикрытием дыма. Готовить свечи. Грюнальди, высекай огонь. Цифраль, где Змеи? Сколько?

— Это не Змеи. Их где-то десять. За поворотом ждут кони. И пехота. Человек сорок. У них копья и топоры.

— Проверь дорогу позади них. Бегом!

— Было честью знать вас, — сказал Грюнальди.

Феечка исчезла. Стрелы втыкались в снег и грязь вокруг них с ядовитым, резким бряканьем, создавая круг. Короткое оперение из пестрых перьев лесных птиц. И длинные древка в полтора локтя. Змеи пользовались оперением из черных вороньих перьев или крашенных в черно-красное, а стрелы у них были короткие, толщиной почти в палец.

— Зажигаем свечи?

— Ждать! Дорога впереди перекрыта!

Они сжались в седлах за щитами, а Вуко зло закусил губу, судорожно прикидывая варианты. Пока нападавшие не пытались их выбить. Стреляли скорее предупреждающе, под ноги или в щиты.

— Мы не Змеи! — заорал он так, что собственный голос загудел у него под шлемом, словно внутри колокола. — Мы за ними гонимся! До вас нам дела нет!

— Кто вы такие?! — крикнули откуда-то сверху. — Чего здесь ищете?

— Мы с Побережья Парусов! Гонимся за Змеями, которые похитили наших. Хотим их поубивать, забрать своих и вернуться к себе. Нам не за что сражаться!

— Бросайте оружие, тогда поговорим!

— Каждый раз одно и то же, — вздохнул Вуко раздраженно. — Нужно же торговаться, кретин.

Сплюнул в снег и приготовился к следующему рыку.

— Мы уберем оружие! Вам нечего бояться, нас только шестеро! — крикнул и обронил своим через плечо. — Мечи в ножны! Стрелы с тетивы, возможно, мы останемся живы.

Сам поднял правую руку, с луком, придерживая пальцами стрелу. Расслабил ладонь, позволяя стреле упасть на землю, медленно спрятал лук в сагайдак у седла. Просунул вторую руку под ремень щита и перебросил тот за спину.

Остальные неохотно опускали защиту, однако и укрывшиеся лучники перестали стрелять. Кони нервно мурлыкали, трясли головами, ручей журчал, а вокруг них торчал круг стрел, словно клумба странных цветов. Наверху каркали вороны.

Вуко развел руки в стороны и толкнул коня коленями. Ядран двинулся вперед, ломая копытами ограду цветных перьев и стуча холодными подковами о лед дороги.

Перед мостом Драккайнена уже ждало трое всадников в черной наборной броне, украшенной сложными узорами из меди, в глубоких шлемах с широкими наносниками. Тот, что был впереди, медленно снял шлем, отдал его сидящему справа, а потом соскочил в снег и медленно пошел по мосту.

У него были старательно расчесанные волосы и светлая борода, заплетенная в две косички, продернутые в серебряные кольца, а на спине был синий плащ, подбитый белым мехом. Выглядел он достойно и официально, даже сапоги с меховыми отворотами казались дорогими и элегантными. Драккайнен в своем маскирующем анораке и закопченном полупанцире чувствовал себя вымотанным и похожим на грязную зебру.

— Не нужно было выбрасывать те блестяшки, — проворчал Вуко, сходя с коня. — По крайней мере, нужно было оставить корону.

Встретились на середине моста. Представительный мужик сплел руки на груди, но предусмотрительно: правая рука на левом предплечье, в результате его ладонь оказалась над рукоятью меча в ножнах.

Стоял так, будто бы спокойно и равнодушно, но в случае чего легко мог перейти к атаке.

Драккайнен отбросил капюшон и слегка поклонился, одним движением головы, полагая, что не стоит перегибать с вежливостью.

— Те три стрелы ударили в мой щит, — сказал он тоном приятельской беседы. — Будь у меня реакция похуже, я бы сейчас лежал здесь.

— Я потерял немало людей, — напряженно ответил элегантный. — А вы чужаки. Те носят черное, вы — белое, и то, и другое странно. У вас даже щиты белые, без гербов. Откуда бы нам знать? Хотя у тебя что-то просвечивает… Суслик?

— Должен был быть волк, — пояснил Вуко с легким раздражением. — Но не получился, и я его закрасил. Я — Ульф Ночной Странник. Чужеземец, но живу среди Людей Огня, вверх по Драгорине. Позвольте нам пройти. Те Змеи недалеко, и мы очень спешим. У них наши люди и кое-что, что нам принадлежит. Они довольно опасны, с ними Деющий.

— Ты разговариваешь с Кунгсбьярном Плачущим Льдом, стирсманом Людей Воронов. Это моя земля и мои люди, — обронил тот высокомерно. — Змеи, прошедшие этим путем, — мое дело. Они мои, как олени в лесах и рыбы в ручьях, и золото у корней гор. Ты говорил, что у них кое-что твое. Что именно?

— Тебе оно не слишком пригодится, — заметил Драккайнен. — Ценность его скорее сентиментальна. Это гроб.

Кунгсбьярн Плачущий Льдом, стирсман Людей Воронов, на миг растерялся.

— Что?

— Гроб, — повторил Драккайнен терпеливо. — Полный. То есть с содержимым. Это… того… моя тетушка. Любимая тетушка.

Элегантный оглянулся немного растерянно, когда Вуко вспомнил, что на Побережье Парусов принято трупосожжение. Решил не погружаться глубже.

— У Змеев нет ничего, что могло бы тебя обогатить. Если же ты решишь нас перестрелять, мы станем пробиваться. В конце концов погибнем, но мы — умелые люди. Подставишь своих совершенно зря, а Змеи продолжат странствовать твоими землями.

— Они украли у тебя гроб? — осторожно спросил Кунгсбьярн.

Драккайнен вздохнул, мысленно ругая себя за тот «гроб».

— Не мой, теткин. То есть получается, что и тетку украли. Отпусти нас, человече! Что тебе за дело? Хочешь плату за проезд? Мы заплатим. Пройдем туда и назад и исчезнем, словно нас и не было. Заплатим тебе даже за то, что поохотимся на кроликов, только дай мне добраться до тех Змеев. Вверх по дороге, к западу отсюда, они напали на смолокуров и перебили их, а часть прихватили с собой. Скольких ты еще хочешь потерять? В худшем случае мы со Змеями поубиваем друг друга.

— Вас шестеро, — заметил Плачущий Льдом. — И вы хотите встать против Змеев, которых ведет Деющий?

— Когда они шли в ту сторону, было их куда больше, — скромно заметил Драккайнен. — Это — недобитки. Вот только они каждую минуту от нас уходят. И во всякую минуту могут перебить твоих смолокуров. Там женщины и дети!

— Они уже мертвы, — сказал Кунгсбьярн загадочно. — Даже я не сумею вырвать жертв Шепчущим-к-Тени.

— Это всего лишь Змеи, — пожал плечами Драккайнен. — Проткни их мечом — умрут точно так же, как и другие люди. Даже Деющие. Мы уже вырвали у них не одну жертву. Вот только пока мы болтаем, они уходят все дальше.

— Я говорил не о Змеях. Слушай, Странствующий Ночью. Мы — Люди Вороны. Другие обычно хвастаются, что не ведают тревог. Но они — глупцы, которые быстро узнают, как сильно ошибаются. Мы не боимся никого из людей и никого из чужеземцев. Ни амистрандингов, ни меднокожих из Кебирстранда, ни Людей Огня, ни Змеев. Мы не боимся штормов и морских чудовищ. Не боимся горных нифлингов, призраков холодного тумана и даже богов. Но мы боимся Прожорливой Горы, ее урочища и безумных монахов, Шепчущих-к-Тени, которые там обитают. Я знаю, куда отправились твои Змеи, и могу показать короткий путь. Но даже если не задержи я тебя, ты не успел бы перехватить их до Каменных Клыков. А дальше — урочище. Там начинается сила Шепчущих-к-Тени. Никто из ушедших на перевал не выживет. Прожорливая Гора не выпускает никого.

— Покажешь нам короткий путь? — спросил Драккайнен. — И расскажи мне больше о тех монахах. Что именно хотят от них Змеи? И отчего Шепчущие их не поубивают?

— Этого я не ведаю. Но если Змеи снова похитили людей, это значит, что они ведут с собой жертву для Прожорливой Горы.

— Эти монахи похищают людей? И ты это позволяешь?

— Монахи не могут покидать Прожорливую Гору. Вне ее они теряют силу. Если бы они вышли, мы бы наверняка их перебили. Но там, в своей долине, которая выбита в скале, они неуязвимы. Сама Гора их охраняет. Однако они умеют сбивать людей с толку так, чтобы те сами пришли на перевал Каменных Клыков и накормили собой Гору. Охотников, странников, сбившихся с пути. Но сами они никогда из долины не выходят. Не скажу, что ты отважен, Ночной Странник, потому что тот, кто не знает, против чего встает, не обладает мужеством — он просто глуп. Я говорю тебе: возвращайся на свое Побережье и забудь о тех, кого у вас похитили. Или идите в Землю Змеев и там отмерьте месть. Но не идите за Каменные Клыки, поскольку с тем же успехом можете броситься на мечи.

— Спасибо за совет, — ответил Драккайнен. — А я тебе говорю: нам придется идти. Эти Змеи не имеют права вернуться домой. Если они вернутся, весной они займут все Побережье Парусов, и не останется никого, кто бы их остановил. Просто покажи нам, прошу тебя, короткую дорогу — и дело с концом.

Глава 2

ПРОЖОРЛИВАЯ ГОРА

Червь ползет, шепча в тенях,

жрет он тело, жрет он прах.

Скалы жадны, голодны,

мутят разум без вины.

В пасти ям, в туннеля глотке

слышны крики тех, в серёдке.

А Гора на крик исходит:

из ее недр не выходят.

Червь слепой и червь незрячий,

червь голодный тело прячет.

Он ползет, ползет, скребя,

чтоб пожрать, пожрать тебя.

«Слово о мире», Ледяной Сад

Возвращение к свету означает боль.

Когда я выполз из пещеры, успел увидеть всадников на высоких лошадях, в странно кованных доспехах, с забралами на шлемах, будто морды ящериц, в черненом железе и с древками флажков за спинами; те трепетали, как пламя. Увидел мигом.

Были они как из моего сна в Долине Скорбной Госпожи.

А потом я развернулся к дыре между скал, зиявшей, словно разверстая в снегу пасть, та, что летом позволила мне выйти на свободу прямо к большому чужеземцу со странным лицом, который должен был стать частью моего предназначения, к тому, кто звался Ночным Странником. Развернулся, чтобы выкрикнуть предупреждение.

А потом свет померк.

Я чувствовал, как это приближается, слышал, как вращается железо, как режет со свистом воздух, а потом на меня пал удар — и все исчезло.

Но память вернулась позже. А когда я очнулся, перевешенный, будто подстреленный олень, через спину идущего легким галопом коня, в тот миг я знал и помнил только боль. Понятия не имел, где нахожусь и даже кто я такой. Был лишь болью. Начиналась та от моего опухшего на виске черепа, стекала густыми, словно воск от горящей свечи, каплями из раны над бровью, гнездилась в животе, в груди, в точке, где каждый шаг коня отдавался мощными толчками хребта животного.

Удары копыт о землю я ощущал точно пинки, конь словно несся по мне галопом. Давила мне лука седла, голова распадалась на куски, и мало до чего было мне дело, без разницы было, что со мной произошло и куда меня везут.

Я даже не знаю, как долго это продолжалось. Видел лишь мелькающую перед глазами заснеженную землю и конские копыта.

В какой-то миг я сумел чуть передвинуться и добился, что живот мой теперь болел чуть в другом месте, чем раньше, но эта боль несла и облегчение.

Через какое-то время мы въехали в лес и замедлились. Я заметил также, что между нами все еще бегут несколько пеших, пыша паром и звякая плитами нагрудной брони, а это означало, что езда наша вовсе не была столь уж безумной, как мне казалось.

А потом тот, кто вез меня, остановился и рывком за шиворот послал меня на землю.

Я свалился как мешок. Я просто лежал в снегу, окруженный болью и ничем больше. Не было сил даже перевернуться на бок, я просто лежал, как упал, как брошенный мусор.

Но тогда-то, после долгого перерыва, я начал размышлять. Немного. Лицо мое было в снегу, и я начал есть этот снег, но потом вспомнил, что говорил Ульф: не делать такого ни при каких обстоятельствах, потому что он слишком холоден и свернет мне кишки. Потому я лишь набрал его в рот, терпеливо подождал, пока растает, — и только после этого проглотил. Сделал так несколько раз, а потом меня стошнило.

Голова и ребра продолжали болеть, но я уже мог двигаться. Сунул больную голову в ледяной пух и ждал, пока пульсирующая боль, вспыхивающая под черепом при каждом движении, сделается чуть тише. Руки у меня были связаны сзади, но ноги — свободны. Странствующий Ночью учил нас биться со связанными руками и даже показывал, как плавать — в бассейнах в бане Ледяного Сада.

Знание и память об этом возвращались ко мне — медленно, как вода, наполняющая пустой сосуд. Я еще лежал лицом в снегу, но уже перестал быть брошенной тряпкой. Добычей. Тем, что нужно просто перевозить, как подстреленного козла. Я был членом дружины Странствующего Ночью. Где-то там, позади, остались мои люди. Змеи убегали, спешили, а следовательно, Люди Огня и Братья Древа все еще живы. По крайней мере, часть из них.

«Все уходят и все возвращаются, — сказал Ульф. — Мертвые тоже. Никто не будет брошен. Никто не останется позади».

Они были там, позади, и шли за мной. Наверное.

Пока же я лежал, страдая от боли, — только это мне и оставалось. Пересчитал зубы. Губы и щеки кровоточили, но зубы остались целы. Мой пояс с мечом и ножом забрали, нашли и плоскую перевязь с метательными «звездочками», что шла через грудь. Содрали с головы шлем, который наверняка спас мне жизнь. Но на мне осталась меховая одежда и обувь. Белая куртка и штаны делали нас невидимыми в снегу, но с испода были черными, чтобы мы могли прятаться в сумерках. Под курткой на мне все еще была кольчуга мелкого плетения.

«Мы никогда не отступаем, — говорил Ночной Странник. — До конца. Пока ты жив — ты сражаешься. Пока можешь думать — сражаешься. Сознание — это оружие. Остальное лишь инструмент. Не имеет значения. Его можно раздобыть, сделать или заменить».

На шее я все еще чувствовал цепочку с маленьким кастетным ножом, что остался у меня от Бруса. Они не слишком тщательно меня обыскали. Я был без сознания, а у них не было времени. Когда речь о таких, как мы, можешь быть уверен, что у нас не осталось оружия, только если мы голые, и то не всегда. С внутренней стороны пояса штанов, как у каждого в дружине, были вшиты ножны, а там — крохотный нож, выкованный из кусочка стали. Длиной с большой палец руки, острый, как бритва, с кольцом у торца рукояти, куда можно всунуть палец. Нож висит там, куда связанный человек может дотянуться. Вдоль нижнего края куртки была спрятана цепь в три локтя, с мелкими звеньями, с грузами на обеих концах. Еще один клинок, размером с лист дерева, был укрыт под каблуком правого сапога.

Оружия у меня было достаточно. Нужны лишь сила и воля, чтобы его использовать.

А еще удобный случай, чтобы сунуть руку под куртку, нащупать пояс на штанах, а потом осторожно найти кольцо на рукояти и зацепиться за него пальцем.

А потом еще минута, чтобы разрезать ремни на моем запястье.

Пока же я лежал лицом в снегу, слушал хруст шагов Змеев, хриплый шепот, лязг железа и звон упряжи. Боль в голове стала потише. Мне все еще казалось, что череп — расколотый на куски кувшин, но боль уже не ослепляла и не убивала всякую мысль.

Я осторожно перевалился набок и медленно приподнял облепленное снежными комками лицо.

Они были высокими, как и все люди в Смарсельстранде, как они называли свою страну, но Змеи отличались от остальных. Казались худощавее и смуглее, а каждую открытую часть их тел покрывали зигзагообразные татуировки, подобные полосам на спинах здешних ядовитых змей. Носили они длинные волосы, сплетенные в тонкие косички, зачесанные назад, намазанные чем-то черным и лоснящимся. Говорили на том же языке, что и остальные обитатели Побережья Парусов, но слова выговаривали чуть по-другому, а потому в первые минуты я их не понимал.

Я быстро осмотрелся, пытаясь увидеть и запомнить как можно больше, а потом снова положил голову на снег, чтобы не обращать на себя внимания, но так, чтобы наблюдать из-под сомкнутых век.

У них осталось трое тяжеловооруженных всадников в доспехах и шестеро или семеро пеших. Тот, который вез меня, вел себя как предводитель — и был это тот самый, который метнул в меня топорик. Когда он снял шлем с забралом в виде морды ящерицы, я заметил, что движения у него странно-сонные, выражение лица — отсутствующее, словно он надышался дымом хархаша. Казалось, будто он движется под музыку, которую никто, кроме него самого, не слышит, а еще казалось, что он не чувствует мороза. В тот день, может, было не так холодно, как обыкновенно в эту пору года на побережье, но этот Змей ходил в куртке нараспашку, светил голой грудью, покрытой татуировками. Не носил прикрепленных за спиной крыльев из флажков, как остальные, вместо этого была на нем странная пелерина из тонкой материи, прикрепленная на плечах и бедрах; она раздувалась, будто парус, при каждом движении и порыве ветра, открывая узор из сплетенных змей. Что странно, в ней торчало несколько стрел, словно они так и не смогли пробить материю — тонкую, точно ярмакандский морской муслин.

Постой сделали на краю леса. Между стволами деревьев и заснеженными кустами виднелась поляна, на которой стояли палатки, горели костры и крутились люди. Двое пеших Змеев опустились на колени, а потом поползли по снегу к краю леса, следя за поселением. Остальные присели и застыли так, опершись спинами о деревья, попивая из баклаги, которую пустили по кругу.

Я думал, что это короткий постой и что сейчас они отправятся дальше, обойдя поляну, но скоро понял, что Змеи готовятся к нападению. Видел, как после хриплого, оброненного полушепотом приказа пешие неохотно встают со снега, затягивают ремни доспехов и надевают шлемы, а потом берут в руки странные копья с длинными, широкими наконечниками, щетинящимися серповидными выступами — удобными для того, чтобы стягивать всадников с лошадей. Два всадника снова сели верхом, один приготовил якорек на веревке, второй раздал пешим несколько глиняных шаров на коротких цепях.

Я смотрел на все это и чувствовал, как колотится сердце. Все еще лежал в снегу, словно мертвый, и любой ценой старался быть незаметным, но понял, что это — мой шанс. Не слишком ясно было, зачем они хотят напасть на людей на поляне, но, что бы ни произошло, я должен это использовать. Пока же я ждал.

Если они решат меня связать, я все равно освобожусь. Если оставят меня под охраной, я подожду, пока стражник глянет, что там у соратников, разрежу путы, при первой возможности убью его и сбегу в лес. Как можно быстрее, в противоположную сторону, туда, откуда будут идти люди Ульфа.

Я сунул руку под пояс и нащупал нож. На месте. Достаточно его вынуть и крутануть в пальцах, а потом рассечь узлы. Я делал это много раз в Ледяном Саду и знал, что все займет пару минут.

Командир ходил между ними, отдавая шепотом приказы, а потом выпрямился, раскинул руки в стороны и медленно крутанул головой так, что аж кости хрустнули. Натянул свой ящерицеподобный шлем и вскочил в седло.

Те, кто держал шары, прикрепленные к кускам цепи, надкололи их о деревья, а потом крутанули ими в воздухе. То, что находилось под глиняной скорлупой, сперва задымилось, потом выстрелило пламенем. Я слышал, как метательные снаряды, вертясь на цепях, издают мрачный звук и превращаются в руках Змеев в огненные круги.

Я лежал спокойно, чувствуя, как и во мне разгорается огонь, как колотится в горле сердце, словно я проглотил живую рыбу. Двое копейщиков остались в лесу и присели под деревьями, прячась между кустами. Я смотрел, как они провожают взглядом своих, и сильнее стискивал нож в пальцах. А потом мой осторожный взгляд упал на сверток рядом с копейщиками, и я понял, что сторожат они не только меня. И тогда, словно удар молнии, обрушился страх. Чувство было таким, будто по мне поползли тысячи огненных муравьев.

На снегу, в спутанной сети, лежал ледяной саркофаг, где находилась Наша Скорбная Госпожа, усыпленная водой онемения. Я не мог понять, как это произошло, как не мог и поверить в то, что увидел. Она была у них. А это значило, что Ульф Ночной Странник, человек, который упал со звездой и был ключом к моему предназначению, наверняка мертв. Я не мог поверить, что он дал бы забрать ее. Я помнил, что нас ждет, попади Деющая в руки безумного короля Змеев.

А в следующий миг я с ужасом понял, что не могу бежать. Не могу оставить им Скорбную Госпожу. Я должен забрать ее с собой, а волоча тяжелый саркофаг, далеко бы я не ушел. Я еще прикинул, не сбежать ли, чтобы потом попытаться выкрасть Деющую или же убить ее, чтобы она не попала в страну Змеев. Вот только я и понятия не имел, как это сделать. Ледяной ящик изготовил мастер Фьольсфинн, сильный Деющий; он постарался, чтобы тот невозможно было уничтожить, а открыть его из всех нас умел только Ульф. И у меня были очень слабые шансы убить стражников. Маленький нож, подходящий для чистки фруктов, против двух мечей и копий? Им можно было убить внезапно, но не в прямом бою против готового противника, а уж тем более — против двух. Я хорошо знал, сколько сил у жителей Севера. Я уже видел мужей, которые продолжали сражаться, когда их насквозь пробил меч.

Я лежал в страхе в снегу, все еще со связанными руками, колеблясь между тем немногим, что я мог сделать, и, как оно обычно бывает в таких случаях, в конце концов не сделал ничего. На поляне меж тем раздались вопли испуганных людей, донесся рев пламени, басовое завывание рога, грохот и треск, а потом — одинокие испуганные крики. Это продолжалось недолго, но я не слишком-то надеялся, что занятые своими делами и ничего не ожидавшие люди, работавшие в лесу, сумеют дать отпор быстрой атаке Змеев. Но я все еще не мог понять, зачем они так поступали.

Когда шум на поляне усилился, я чуть приподнял тело, пытаясь взглянуть между кустами, но на шею мою сразу же плоско опустился наконечник копья, снова втыкая мое лицо в снег.

— На землю, падаль! — прошипел копейщик. И я остался лежать. Скоро холодное острие с моей шеи исчезло, но я не стал двигаться, понимая, что стража настороже.

Через какое-то время меня подняли на ноги парой пинков под ребра. Я снова был в неволе. Снова был тем, с кем общаются пинками, тычками и ударами. Но на этот раз я был уверен, что долго это не продлится. Я не намеревался снова сносить такое — пообещал себе это уже давно.

Змеи кружили по вытоптанной поляне, и, насколько я мог понять, было их столько же, сколько и раньше. Курень уже превратился в пылающие руины, везде валялись клочья одежд, разбросанные инструменты и вещи. В большом пятне крови на снегу подрагивали два ужасно изрубленных, изувеченных тела, а остальных людей собрали в центре поляны и заставили встать на колени. Стражник ударами древка погнал меня в ту сторону, а потом пинком подбил мне ноги.

Я стоял там вместе с остальными и должен был смотреть на стоящие неподалеку сани, на которые Змеи кинули выбранную среди пленников молодую девушку. Ее руки привязали к бортам, а ноги за щиколотки к полозьям, после чего разрезали ей платье до пояса и по очереди насиловали ее, смеясь и перекрикиваясь. Через некоторое время девушка перестала кричать и только мотала головой из стороны в сторону, закусывая до крови губы и дергая ремни, охватывающие ее запястья.

Я глядел на эту сцену помертвевшим взглядом и думал о ноже, что скрывается в ножнах на моем поясе. Уже не чувствовал страха — лишь холодный гнев и равнодушие. Было так, как говорил мне Брус. Я насмотрелся на жестокость и в конце концов привык к ней, но часть меня умерла, превратившись в камень. Я чувствовал тяжесть в груди, камень, холодный и шершавый, словно галька из ручья, но ничего более я не ощущал.

Их командир сбросил плащ и куртку, после чего, полуголый, потянулся к сумам, вынул нечто, что я сперва принял за два куска толстой, цветной веревки, но это были змеи. Здешние ядовитые змеи, в черно-красных узорах, толщиной с мое запястье — они спокойно свисали с его ладоней. Я подумал, что они мертвы, но, когда он обернул их себе вокруг шеи, как платок, одна из змей высунула язык, а вторая слабо качнула головой. Змеи тут зимой спят, а, значит, эти были просто отупевшими от мороза и сонными.

— Сердце! — вдруг хрипло крикнул чародей.

Один из его людей вынул широкий, искривленный, будто серп, нож и подбежал к двум защитникам лагеря, что уже лежали неподвижно. Наклонился над ними, я услышал хруст и треск разрубаемых ребер, после чего Змей вернулся, держа на вытянутой руке вырезанное из груди сердце, словно лоснящийся кровавый плод, с торчащими отрезанными сосудами, похожими на отломанные ветви. Сердце несколько раз вздрогнуло в руке Змея, когда он подавал его Деющему. Тот осторожно взял сердце, стиснул его в ладони. Ручейки крови потекли у него между пальцами, а потом — с запястья, тонкой струйкой падая на снег. Чародей принялся что-то бормотать, водя ладонью над снегом и рисуя спутанную багровую линию, свивающуюся спиралями и узлами.

Я подумал, что если мои люди еще живы, то любая минута простоя увеличивает наши шансы. Пусть насилуют девушку, мажутся в крови, нападают на несчастных охотников или углежогов. За ними идут по следу пятнадцать всадников, чтобы перебить их как бешеных псов. Уже едут сюда. Но хотя я пытался не думать об этом, одновременно видел ледяной ящик со Скорбной Госпожой и знал, что произошло нечто плохое. Ладно, пусть их не пятнадцать. Но если выжил хотя бы один, то он уже сюда направляется. И тогда нас будет уже двое.

— Да заблудятся они, идя следами Змея, да сгинут они на змеиных тропах, да оглушит их змеиное шипение, да ослепят знаки на змеиных хвостах, да восплачут они и сгинут, — бормотал Деющий. — Ибо есть в мире лишь Змеи и корм для Змеев, да будет благословен великий мастер Аакен.

Один из его людей направил коня трусцой в сторону саней, пинком сбил того, что как раз пристраивался к девушке, а потом вынул меч и несколько раз ударил сверху. Я услышал внезапный, сдавленный крик и содрогнулся. Но Змей только перерубил ремни, ранив при этом ее в ногу, а потом схватил девушку за волосы и поволок, чтобы бросить между нами, стоящими на коленях в снегу. Девушка свернулась клубком, вжимая руки между бедер и давясь сдерживаемыми рыданиями.

Деющий пал на колени, снял обоих гадов с шеи, одного за другим, осторожно распутывая их и похлопывая каждого по плоской голове, а потом — уложил на багровых зигзагах, вьющихся в снегу. Я никогда не видел вблизи, как кто-то деет, но то, что делал этот вот, казалось мне довольно странным.

Его люди сели вокруг, подняв к затянутому тучами небу ладони и издавая странный звук — словно трещотка стучала. Я никогда ранее не слышал, чтобы нечто подобное вырывалось из человеческого горла. Обе змеи стали виться по узорам на снегу, и мне казалось, что они ползут в точности по начерченным линиям. Деющий наклонился, протягивая вперед руки, покрытые толстыми шрамами, а потом сперва одна, а затем и вторая змея свернулись в клубок и вдруг прыгнули на руки, втыкая в них ядовитые зубы. Жрец откинул голову, издав не то шипение, не то крик. Змеи некоторое время сжимали челюсти, вися у него на руках, а потом отпали, бессильные, словно пиявки. Остальные подскочили к Деющему, кто-то набросил ему шубу на спину, кто-то собрал змей, снова сделавшихся осоловевшими и вялыми, впихнул их в кожаный мешок. Колдуну помогли встать; руша узоры на снегу, он вырвался из их рук и зашипел снова, и тогда я увидел, что у него черный, раздвоенный язык и жуткие желтые глаза с узкими черными щелями, мертвые, будто отполированные камешки, ровно такие же, как у его змей.

После этого мы быстро двинулись в путь. Пешие окружили нас, стоящих на коленях в снегу, а потом, тыча древками копий и пиная, заставили встать и выстроиться шеренгой. Мы рысцой двинулись вперед, ведомые тремя всадниками и окруженные копьеносцами.

Пленникам не связывали рук — Змеи просто взяли длинную веревку, на которой завязали через промежутки петли и набросили нам на шеи. Двое, что ехали на лошадях, повесили между собой сеть со Скорбной Госпожой, и так-то мы и брели по доходящему до коленей снегу, а потом по камням между деревьями и вдоль какого-то ручья.

Весь обоз двигался отнюдь не тихо. Той дело кто-то падал, потянув за собой остальных, дергая всех за шеи, и пленники всхлипывали, отчаянно дышали или давились проклятиями. Кони фыркали и порыкивали, пехотинцы стучали оружием и доспехами.

И все же, когда мы, двигаясь тропой, миновали притаившихся людей, те не обратили на нас никакого внимания. Первым был муж, стоявший с луком между скалой и стволом дерева. Если бы он притаился получше, его вообще бы не заметили, но он опирался о дерево и смотрел стеклянным взглядом в тракт, прислушиваясь, словно никто не ступал по камням, словно не доносился до него стук копыт, стоны и ругань.

За ним, среди скал и деревьев, сидели остальные — и тоже не пытались оставаться невидимыми. Грызли что-то, держали в руках луки с наложенными стрелами, но не натягивали их, а сложили на коленях, почесывались и даже зевали, словно продолжали чего-то ждать, хотя перед их глазами проходило полтора десятка человек. Кто-то из пленников стал в отчаянии кричать им, и я услышал, как смеются Змеи. Кто-то шлепнул пленника по голове и вовсе не казался обеспокоенным. Вокруг нас странно подрагивал воздух, будто раскалившись от жары, как над песками пустыни, и мы двигались, словно были духами, невидимыми для глаз живых. Мы перешли через мост над потоком, что тек на дне скалистого ущелья, а чуть дальше повстречали еще людей в засаде. И точно так же, как и предыдущие, они не остановили на нас взгляда. Пленники, заметив это, принялись плакать и ругаться. Было ясно, что сидящие тут воины мгновенно разбили бы отряд Змеев в пух и прах, но они лишь таращились стеклянным взглядом и ждали, пока трактом не поедет кто-то видимый.

Когда мы миновали засаду, пленники утратили надежду и пали духом. Всхлипывали и ступали совершенно безвольно. Я уже видывал людей в таком состоянии и знал, что непросто из него выйти. Даже если бы некто сейчас напал на Змеев, принялся бы их убивать и перерезал бы веревку, пленники стояли бы и таращились, словно овцы.

Потом мы шли еще много часов, и все время в гору. Спотыкались на обледенелых камнях, запинались о корни. Мне к тому же приходилось хуже, чем остальным, ведь руки мои все еще были связаны сзади. Остальные все время сжимали веревку, пытаясь ослабить петли, сдавившие шеи, а у меня немели спутанные руки, я не чувствовал пальцы — более того, если я спотыкался или если падал кто-то рядом, таща меня вниз, я просто повисал на веревке.

Я все время думал о ноже и сражался с собой, чтобы не достать его и не перерезать веревку, поскольку тогда не ждало меня ничего, кроме быстрой смерти.

Вместо этого я пытался смотреть, все подмечая, как учил меня Ночной Странник. Высматривал возможность, строил планы. Но для придавленного и ободранного жесткой веревкой раненого, с онемевшими ладонями, такое было непросто.

Змеи шли быстро, молча, без остановок. Я был уверен, что не станут они гнать так на десятки стайе, по ту сторону гор, к своему безумному королю, а, значит, направлялись они к какому-то месту по дороге и явно спешили. Горы начали становиться отвесными, скалистыми и мрачными. Через несколько часов мы взобрались так высоко, что там уже ничего не росло, даже кривые колючие деревца, а были лишь снег и скалы. И серое холодное небо с темными вершинами, царапавшими его, словно когти.

Это была самая мрачная местность, какую мне приходилось видеть. Слишком высоко, чтобы поднимался сюда человек, никаких растений, никаких следов животных, кроме отпечатков лап орлов и воронов высоко над нами. Только снег, скалы, горные вершины вокруг и серое небо над головами. Было это столь же бесплодное и жуткое место, как пустоши подле Нахильгиль, вот только горы здесь выглядели совершенно иначе. Высокие, с острыми вершинами, серые и грозные, как недавно откованные клинки.

На небольшом пяточке плоскогорья Змеи дали нам передохнуть. Когда мы остановились, вся цепочка несчастных пленников просто свалилась без сил в снег.

Всадники сошли с лошадей: дальше становилось слишком отвесно. Пешие тяжело присели вокруг нас, пыша паром из-под шуб и брони, словно перегретые кони. У меня все еще не было подходящего случая для бегства, и я все еще не понимал, что делать с Нашей Скорбной Госпожой, пребывающей в ледяном саркофаге. Потому я сидел с подвернутыми ногами, старался дышать глубоко, сжимал кулаки, чтобы в них прибыла кровь, и ждал.

А потом мы снова шли вверх по обледенелой пустоши, среди скал и камней с зелеными и желтыми пятнами лишайника, под доносящимся сверху вороньим граем. Через некоторое время стало понятно, куда мы направляемся. У вершины горы показался узкий проход в скале, сквозь который просвечивало бледное небо. Когда мы подходили ближе, я заметил, что он напоминает раскрытую пасть чудовища: обломки скал с обеих сторон выглядели точь-в-точь как ощеренные клыки. Пленники, кажется, узнали место, столь испугавшее меня своим видом, поскольку очнулись от своего глухого отупения.

Сперва я услышал шепоты:

— О, боги! Это Каменные Клыки!.. Хинд, спаси нас…

А потом их хныканье и шепотки вдруг поднялись, словно воды по весне: несчастные пленники принялись кричать, вопить и ругаться, с каждым шагом все отчаянней дергаясь на веревке. Я не знал, что их так напугало, однако мне показалось, что вот-вот — и кому-то удастся освободить голову или растянуть петлю, и все бросятся наутек, и тогда мне представится возможность убежать. Я нащупал нож, но больше не успел ничего предпринять. Командир ухватился за веревку, привязал ее к седлу своего коня и хлопнул животинку по крупу, выкрикнув некий приказ. Конь пошел быстрым, мерным шагом вверх по склону, потянув за собой пленников, петли затянулись, и мы отчаянной рысцой побежали за Деющим. Крики превратились в хрипы, пленники начали падать, и тогда остальные помогали им встать на ноги, после чего падали уже другие. Сам я — со связанными руками — падал чаще, и петля стискивала мне горло, но каждый раз кто-то хватал меня за одежду и помогал подняться.

Проход, кроме того, что напоминал хищную пасть, не выглядел слишком грозно, и потому я не понимал, что так пугает моих товарищей по несчастью. За проходом тянулось суровое плоскогорье, окруженное торчащими в небо скалами, словно стенками разбитого кувшина или странной короной, а посредине возносилась гора с тупой вершиной. Еще вокруг было множество скал поменьше и сочились вонючие испарения. Бледные и густые, они тянулись полосами у земли, расточая гнилой запах серы.

Место, конечно, выглядело мрачно и пугающе, но пленники аж посинели от страха, трясясь всем телом. Я чувствовал себя странно, поскольку хорошо знал, что люди с Побережья мало чего боятся. Видел, как они бесстрашно встают малым числом против многих или как направляют оружие на пещерных медведей и скальных волков. Собственно, лишь однажды я видел их в такой тревоге: было это в доме Смильдрун Сверкающей Росы, когда пришел холодный туман и вокруг ограды закружили ройхо. И теперь я подумал, что место, куда нас привели, наверняка урочище.

Мы направились в сторону срезанной вершины, втыкающейся в серое небо, означенное темными облаками. Среди снега, камней и скал порой заметно было уголком глаза движение. Но стоило взглянуть внимательней, и уже ничего невозможно было высмотреть. Только скалы, снег, тени и полосы тумана у земли.

По мере того, как мы шли, делалось все темнее и мрачнее. По обе стороны тропинки, протоптанной между скалами и горячими источниками с вонючей, исходящей паром водой, воткнуты были жерди, увенчанные человеческими черепами, измененными урочищем, с пучками разноцветных лент. Черепа с большими челюстями, черепа с тремя глазницами или странной формы, продолговатые или уплощенные. Все кривые, страшные, все уставились пустыми глазницами на цепочку людей, идущих между ними. А под черепами, на кривых планках, свисали на ремешках ребра, кости таза и пальцев, стуча и позванивая на ветру.

Мы шли.

Стучали копыта, в дырявых черепах и между выбитыми зубами свистел, словно на флейте, ветер, рвал цветные ленты, посылая кому-то мрачные молитвы, писанные черными чернилами, алфавитом, которого я не знал. Кто-то из пленников бормотал дрожащим голосом, кто-то — беспрестанно шептал молитву из жалоб и плача.

Я и сам начал дрожать: заметил, что дыхание мое становится резким и прерывистым, как после долгого бега, почувствовал, как наполняет мое чрево тревога, словно там, в животе, свернулась змея, как наливаются свинцом ноги.

Мы шли.

Между черепами, воем ветра и невнятными шепотами, доносящимися не пойми откуда.

Прямо к срезанной вершине посреди плоскогорья: там должно было что-то произойти.

К смерти.

Часть меня тряслась от ужаса, но часть не могла поверить, что путь, начатый в горящем Тигровом Дворце в Маранахаре; поиск предназначения; то, что я должен стать Носителем Судьбы всех уцелевших кирененцев, — что все это закончится здесь, в мрачной долине. Я прошел Эрг Конца Мира, освободил себя, десятки раз спасался от смерти от людей и чудовищ, нашел человека, который упал со звездой, — и вдруг все должно вот так завершиться? Он погиб, потеряв саркофаг с Деющей, а я — погибну через миг? Может ли быть, чтобы среди переплетенных тропинок судьбы я нашел ту, что вела в никуда?

Мог ли я никогда уже не повстречать Воду, дочку Ткачихи, и не узнать, перешла ли она мост вместе со своим избранником?

Какая-то частица моей души еще ждала, когда проснется предназначение Носителя Судьбы и заберет меня отсюда. Но ничего подобного не происходило.

Нас привели на выметенную от снега каменную площадку, странно круглую, словно кебирийский щит, шириной шагов в двести, окруженную по периметру конусовидными скалами.

Все было идеально гладким, лоснящимся, как и бывает в проклятых руинах древних народов. Гора, у подножия которой мы стояли, тоже имела гладкие отвесы и круглое основание, будто древние могли мять скалу, словно глину. Напротив нас вставала лестница, ведущая в узкую пещеру. Ступени были высотой в два человеческих роста, оттого между ними поставили приставные лестницы. У подножия гора расплывалась, как подтаявший сугроб снега или воск, поставленный на горячей плите, — по крайней мере, так оно выглядело. Эта расплывшаяся часть распадалась на крученые куски размером с вола, и те продолжали разветвляться дальше: все вместе напоминало корни огромного дерева, но твердые, из темного лоснящегося камня. Корни пронзали скалу и стены горы, ползли по лестнице, доходили до всех мест и врастали в каждую щель скалы.

Нам приказали присесть. Змеи встали вокруг, и мы теперь располагались в центре круглой площади, ожидая неизвестно чего. Деющий, выглядевший так, словно едва очнулся от тяжелого похмелья, дунул в рог, который издал мрачное бурчание, словно отголосок агонии морского чудовища. Звук отразился от скал и походил теперь на зов целой стаи чудовищ. Эхо билось еще какое-то время, а потом Деющий вострубил снова.

Я стоял на коленях со склоненной головой, касаясь пальцем кольца на рукояти ножа в поясе, — и ждал. Площадь была одной плитой, гладкой, будто мрамор, без стыков и швов, бело-молочного цвета, внутри которого проявлялись и гасли узоры.

Когда рев трубы стих, мы услышали шепоты. Хор тысяч шепотов на неизвестном языке. Казалось, будто отворились врата страны мертвых. Среди скал и вьющегося смрадного дыма что-то начало двигаться, перемещаться, но я не мог понять что.

Я сумел услышать скрежет, и конусы, окружающие площадь, начали вращаться, открывая узкие ниши, и в каждой стояла фигура, облаченная в свободные одежды, так что было не понять, кто собственно скрывался там, и были ли они вообще людьми.

Их багрового цвета одежды доходили до самой земли, а материал выглядел как тонкая тростниковая бумага, которую сильно смяли, а потом распрямили. Была она сморщенной, в мелких сгибах и заломах. Руки существ были сложены впереди, ладони — спрятаны в рукавах, лица таились в тени странных капюшонов, торчащих вперед, как труба. Казалось, будто кто-то согнул напополам втулку. У всякого, кто носит глубокий капюшон, лицо прячется в тени, но тут казалось, что на нас смотрела сама ночь или смоляная тьма пещеры. В первый миг я подумал, что в этих фигурах вообще нет ничего человеческого, и только через миг увидел, что у них есть руки, а согнутые трубой втулки наверняка скрывают головы. Из-под багровых плащей, доходивших до земли, не было видно даже ног.

Жрецы, стоящие вокруг нас по кругу в конусах, монотонно шептали хором некие слова, а позади них, среди скал, появились туманные фигуры, плоские и серые, как тени.

— Кто ты и отчего беспокоишь Шепчущих-к-Тени? — голос доносился отовсюду. Казалось, что заговорила сама гора.

— Я тот, кто уже приходил сюда однажды и теперь возвращается. Взываю от имени мастера Аакена и хочу, чтобы вы призвали для меня Червя.

Два стоящих друг напротив друга жреца напряглись, словно струна, опустили ладони, глядя на нас темными отверстиями капюшонов, что начали сокращаться и словно укладываться назад, пока не легли на плечах, как широкие брыжи, открыв изуродованные, покрытые шрамами лица.

— Мы не принадлежим вашему миру… — сказал тот, что был с двумя щелями вместо носа, с кожей, покрытой белыми кривыми шипами. — Мы принадлежим Горе и Тени.

— Мы — Братство Искалеченных и ждем новый рассвет, когда возродимся вновь, — сказал второй, с наростом на шее, похожим на головку спящего младенца; под ухом его было нечто вроде рыбьих жабр. — Ты не можешь взывать ни от чьего имени из живых, поскольку те уйдут, когда наступит время, они — словно пепел на ветру.

— Ты не можешь нам приказывать…

— Не можешь угрожать. Мы — Гора и шепчем к тени…

— Гора старая и голодная…

— Гора хочет есть… Накорми ее, и, может, мы призовем для тебя Червя.

— Мастер Аакен присылает много падали для вашей Горы. Вы обещали, что призовете Червя для Змеев, когда нам это понадобится. Всегда, когда я прихожу сюда, я кормлю Гору.

— Когда Гора слаба, Червь не прибудет.

Деющий указал на коленопреклоненных, что стояли на гладкой, словно тарелка, площади, выметенной от снега.

— Накормите ими Гору и призовите Червя.

— Отведи их на склон, где открываются уста Горы. Накорми ее досыта — и, возможно, Червь прибудет.

Шепчущие-к-Тени перестали говорить, а их капюшоны снова начали расти, пока не поглотили головы жрецов, выдвинулись вперед и погрузили лица во тьму. Оба спрятали ладони в рукава, опустили головы, и стало невозможно отличить их от остальных.

Конь одного из Змеев дернулся и потянул связанных друг с другом пленников к горе. Пленники пришли в ужас, но, когда человека волокут на затягивающейся петле, он может сражаться только за то, чтобы ухватить лишний глоток воздуха, и больше ни за что. Я вынул из-за пояса нож и крутанул его в руке, а потом перерезал ремни на запястьях, но во всеобщем крике, панике и замешательстве никто не обратил на это внимания. Я сунул клинок в левый рукав, под кожаную повязку на предплечье, а потом ослабил петлю, воткнув под нее пальцы, и принялся как можно скорее перебирать ногами. Второй от меня пленник, седеющий старик, раненный в плечо, потерял сознание, и петля придушила его. Соседи пытались удержать мужчину, но ноги его лишь тянулись бессильно, судорожно царапая подошвами скалу.

Нас поволокли вокруг горы к месту, где скала западала, создавая гладкую выемку, словно миску, и толкнули вниз. Мы съезжали, спутанные друг с другом, по гладкой, словно стекло, скале, а те, кто еще мог издать хотя бы звук, кричали от отчаяния, гнева и испуга. Змеи съехали следом, а потом я смотрел, как они хватают первого из пленников, как один срывает с его шеи петлю, как двое других хватают за руки. Стена выемки вдруг начала крошиться и опадать пластами, а под ней показалось нечто вроде сморщенной шкуры гигантского создания, в которой открылась круглая яма, словно вход в туннель. Оттуда повеяло отвратительным смрадом. Змеи подбили ноги человеку, которого они держали, и бросили его головой вперед. Туннель резко закрылся под жуткие крики, доносящиеся изнутри, осталось только небольшое сморщенное отверстие, из которого потекли ручейки темной крови.

Остальные пленники от такого зрелища очнулись; принялись биться, дергать путы и метаться по яме, гладкой, как отполированный и смазанный маслом лед; в ней по периметру отворился целый ряд таких отверстий. Склоны были столь скользкими, что не удалось бы вылезти, а те, кто пытался, съезжали на животах на самое дно, прямо в руки Змеев. То и дело отчаянный вопль и мерзкий звук закрывающегося в стене отверстия свидетельствовали, что еще один человек проиграл битву за жизнь.

Я сбросил петлю с шеи, давясь и хрипя, но не стал штурмовать гладкие стены «миски». Остался в центре, пряча клинок в ладони и лишь стараясь, чтобы меня в сутолоке не сбили с ног. Сумел резануть одного из пеших Змеев по вене на шее и пинком в колено отправил его на землю. Кто-то из пленников сумел свернуть шею еще одному, многих Змеев пленники свалили с ног, сражаясь за свою жизнь, но повалившиеся на землю уже через миг вставали, а из пленников остались только я да изнасилованная девушка. И ее уже тащили к отверстию в стене. Я услышал ее страшный, внезапно оборвавшийся крик, гладкая поверхность скалы вся забрызгалась кровью, и та стекла на самое дно «миски», а против меня одного, стоящего в красной луже, с укрытым в руке клинком, шло шестеро Змеев, в том числе один в тяжелом доспехе всадника.

Я знал, что желаю погибнуть в битве и не позволю вбросить себя живьем в раззявленную пасть.

За спиной моей был край сверкающей каменной «миски», впереди — шестеро Змеев, которые шли на меня лавой, растянувшись на всю длину ямы.

«Эффективно могут нападать не больше трех за раз, — объяснял Нитй’сефни. — Остальные будут просто мешать один другому».

Они напали с двух сторон, оттого я метнулся в одну и другую сторону, так, чтобы Змеи столкнулись друг с другом; я был уже сбоку, резанул клинком, который лишь заскрежетал по чему-то железному. Но я прыгнул на вогнутую стену, желая забежать как можно выше, а когда сапоги мои уже соскальзывали, развернулся в воздухе, чтобы упасть на спину, и поехал вниз, сбив еще двоих и выехав на стену напротив. В полете я резанул одного Змея по внутренней части бедра, чей-то клинок лязгнул о скалу рядом с моей головой, не выбив на камне и щербины. Я развернулся ногами вниз и поднялся. Кто-то из Змеев схватил меня за плечо — я накрыл и выгнул его ладонь, ломая запястье движением, которое Ульф называл на своем странном языке «котегайеши». А потом кто-то подбил мне ноги, а другой сзади зажал руку и шею. Я яростно колол ножом, но его выбили из руки, и меня потащили к разверстому отверстию.

— Отставить! — крикнул вдруг кто-то. Над краем «миски» стоял Деющий в распахнутой куртке и раздуваемой за спиной пелерине, глядя сквозь отверстия ящероподобного шлема. — Этого должен увидеть мастер!

Те, которые тащили меня за брыкающиеся ноги, отпустили, и теперь мне сжимали лишь шею и руку. Тот, кто стоял позади, отчетливо и по-звериному зашипел.

— Не хватит, — сказал Змей за моей спиной. — Червь не придет. Нужно больше еды для Горы.

— Добавь тех трех, что лежат, — приказал Деющий. — Они уже падаль. Змеев много, от нескольких не обеднеем.

— Все равно будет мало, — уперся тот и снова зашипел, стискивая мне плечо.

Деющий быстрым жестом, словно отталкивая нечто, выставил перед собой руку, а нападавший отпустил меня и с криком полетел прямо в отверстую дыру, словно в него с разбегу ударил буйвол.

— Теперь хватит, — сказал Деющий. — Наверх его. Я сказал, что мастер его увидит. Его вместе с нами проглотит Червь. Этих троих бросить туда. А для начала заткнуть того, кто орет. Змей должен помнить, что счастье — в единстве. Тело — все равно что сброшенная шкура.

А потом я снова стоял на коленях между Змеями, со связанными руками, на круглой площади, глядя, как под ногами моими зажигаются и гаснут цветные линии и круги. Вокруг в нишах неподвижно стояли скрытые под трубообразными капюшонами Шепчущие-к-Тени, шестеро Змеев сидели рядом со мной на земле, а вверху по серому небу ползли свинцовые тучи. Пока что я выжил и не накормил собой Прожорливую Гору. Не поглотила меня открывающаяся в стене пасть, и я мог сидеть, снова взятый на поводок, как пес, дрожа и истекая кровью из раны на лбу. Я немногое мог сделать помимо этого — потому просто сидел.

И, что бы оно ни значило, ждал Червя.

Я должен был оказаться «проглоченным», но вместе с ними, и меня должен был увидеть мастер — наверняка имелся в виду безумный король Змеев. Я перестал пытаться что-либо понять и думал только о том, что происходит вокруг в данный момент. На этот раз руки мне связали спереди, а у меня оставались клинок в сапоге и нож Бруса на шее, под одеждой, да еще цепь в поле куртки. Ну и я все еще оставался жив.

Нам приказали сидеть так довольно долго, но Змеи не выказывали ни нетерпения, ни страха. Казалось, они не чувствуют ни холода, ни скуки. Не разговаривали, ничего не ели, не курили бакхун, только сидели: мертво, недвижимо, словно настоящие гады.

Вокруг нас все еще слышались шепоты, напоминавшие шелест мертвых листьев, а между скалами все время скользили и мелькали серые фигуры. Порой мне даже казалось, что я замечаю нечто, похожее на толпу людей, сотканных из дыма. Людей, которые украдкой перебегают в том дыму, порой останавливаются и таращатся на нас. Но когда я пытался к ним присмотреться — они бледнели, превращаясь в тени и клубы серных испарений.

Через некоторое время колонны снова провернулись, открыв жрецов в багровых одеяниях; те стояли, будто статуи. На полу под моими ногами появились светящиеся красным и желтым огненные круги, что теперь дымились и росли.

— Вы накормили Гору, — заявил один из Шепчущих, но не понять было который.

— Мы призвали для вас Червя, — сказал другой.

— Можете взойти лестницей, — добавил следующий.

Змеи встали и двинулись через круглую площадь в сторону склона, туда, где были вырезаны гладкие ступени, настолько широкие и высокие, что их можно было принять за террасы; они вставали все выше, аж до широкой, правильной формы пещеры, где засиял зеленый неестественный свет.

Мы поднимались по большим бревенчатым лестницам, установленным между ступенями, всадники вели под уздцы лошадей. Не собирались их оставлять, а потому рядом с лестницами поставили для них сходни из досок с набитыми поперечными планками. Четверо пеших несли сеть, в которой лежал саркофаг с Деющей, а двое вели меня. Один держал веревку, надетую на мою шею, второй стерег с копьем в руках, время от времени толкая меня древком в спину.

Я понимал, что с каждой минутой бежать будет все сложнее, но ничего не мог сделать — до сих пор не видел ни единой возможности.

Когда мы наконец взошли, ступени привели нас в широкую пещеру — та походила на след от горизонтального удара, будто бы кто-то хотел перерезать горе горло. Мы вошли внутрь, с каждым шагом погружаясь в могильную тьму и оставляя за спиной мир и остатки света, врывавшиеся в дыру входа.

Тут все было так, как оно бывает в пещерах. Мрак, влажный, застоявшийся воздух, звуки шагов, разносящиеся эхом далеко-далеко, мелодия падающих капель.

Я бывал в таких пещерах, и, хотя не слишком люблю их, обычно они меня не пугают. Но здесь висел странный запах, непохожий на железистое или серное дыхание нутра земли, какое я привык обонять в гротах. Зато я чувствовал тяжелый, мускусный запах, будто мы вошли в логово больших зверей, вроде диких леопардов или даже стада волов.

Среди звука капель и наших шагов снова послышались шепоты и шелесты, как если бы окружала нас толпа. А вокруг царила тяжелая подземная тьма, какую не узришь даже глубочайшей ночью.

Я спотыкался о камни, а потому протянул вперед связанные руки, пытаясь нащупать дорогу. Натыкался на странные, бесформенные выступы, как обычно и случается в пещерах, но это не были скалы: на ощупь все казалось склизким мясом морских тварей; мы словно оказались не в логове чудовищ, а в их внутренностях. Формы эти прогибались под руками, и мне даже казалось, что они движутся.

Через какое-то время я увидел свет. Бледный и мерцающий, как проблеск множества светильников, свет ломался в натеках и каменных сосульках пещеры. Когда мы оказались ближе, я заметил монаха из тех, что звались Шепчущими-к-Тени, обернутого в трубу багрового материала.

Этот сидел посредине круглой комнаты в скале, окруженный выстреливающими прямо из пола никлыми язычками пламени, похожими на болотные огоньки. Направил на нас дыру своего капюшона, и я увидел, что сзади в него вползает одно из тех скальных щупалец, втыкаясь в одежды, а потом наверняка и в тело, а монах никак на такое не отвечал и не казалось, что он страдает.

— Если появится свет, значит, вы достаточно накормили Гору — и она пришлет вам Червя. — Было непросто понять, сказал это монах или голос стек прямо с потолка пещеры — или же возник между безумными шепотками среди теней.

А потом что-то щелкнуло, и вся пещера озарилась белым светом, делая видимыми наросты и отростки, каким бы оставаться неподвижными, как пристало камням, они же двигались, словно щупальца морских созданий. Противоположная стена, переливающаяся светом, вдруг раскололась, истекая грязно-желтой жидкостью, похожей на гной из старой раны. Щель раздалась в стороны, и на нас обрушился отвратительный смрад, словно из распоротого нутра.

— Идите, — сказала пещера, глядя на нас темной дырой капюшона. — Червь прибудет.

Меня толкнули древком копья в спину, и мы зашагали прямиком к разверстой ране, теперь напоминавшей грязное лоно. Мы прошли сквозь коридор, залитый ясным светом, в котором отчетливо было видно, что все здесь — как камень, как гладкие, стекловидные строения предвечных и как внутренности гигантского чудовища одновременно.

Далее снова была камера, совершенно пустая и ровная, залитая тем призрачным белым светом и такая большая, что поместился бы там и табун лошадей. По центру шел безупречно прямой ров, делящий ее напополам, широкий настолько, что поместилась бы там небольшая речушка. На стенах загорались и гасли ни на что не похожие световые знаки, но я не видел ничего, что можно было бы назвать червем. Камера с обеих сторон заросла желтоватыми, дрожащими завесами.

А потом раздался звук, схожий с воплями призрака, пробудивший эхо под потолком. Откуда-то издали послышался нарастающий шум и свист, вся камера принялась трястись, сверху посыпались мелкие камешки. Звук становился все сильнее и все глубже, завеса, закрывающая камеру, внезапно вздулась и расселась, будто пузырь, впустив дыхание ледяного вонючего вихря, едва нас не повалившего. Кони Змеев принялись ржать и вставать на дыбы, а потом с шумом, громом и визгом, словно бы на голову валился весь мир, прибыл Червь.

Выстрелил из дыры, как хищная рыба, прячущаяся в подводной яме, и в один миг заполнил собой весь ров посреди пещеры. Да, именно рыбу он и напоминал, одну из тех с угреподобными телами, которых купцы продавали, дав рыбинам день-два повисеть в коптильне — или кусками, печенными на углях и надетыми на палочки. В залитом солнцем, громком Маранахаре. В городе, который умер. Давно и далеко от этих мест.

Где-то в моей памяти.

Вот только это создание было в сто раз большим, чем те змеерыбы, что висели на крюках торговцев. В пещере поместилась лишь голова и часть туши — подозреваю, что в дыре, откуда он прибыл, ждало еще примерно столько же тела Червя.

У создания не было глаз, покрывал его узор из ярких полос, его бока вибрировали и чуть колыхались, а еще сочились вонючим туманом. Выдвинутая далеко вперед плоская морда стала раскрываться, и я понял, что сейчас буду проглочен, но мне удалось не впасть в панику. Я помнил, что командир сказал: «Проглотит вместе с нами», и что потому-то меня «увидит мастер». Я мало понимал, но и того хватило для подобия надежды.

Червь лежал на дне рва неподвижно и дышал открытым ртом совершенно как ручные ящерицы с юга. Казалось, он не замечает ни испуганных лошадей, ни Змеев, а те, увидев его, принялись дико орать и лупить оружием или кулаками в нагрудники.

Он же просто лежал, огромный, словно опрокинутая башня, и ждал.

С открытой пастью, напоминавшей городские врата. Повернул башку в сторону и уперся челюстью в пол пещеры.

Раздался стук копыт, визг испуганных коней, которых вели под уздцы прямо в раскрытую пасть, кто-то толкнул меня древком между лопатками. Змеи не раздумывая двинулись в гигантский раскрытый рот, как если бы это было обычнейшее дело, словно направлялись они в городские врата.

Не так я представлял себе «проглатывание». Червь ждал с раскрытой пастью, а мы маршировали прямо в его нутро.

Я трясся от испуга, но меня дергали за веревку, и я должен был идти. В пасть Червя, прямо в вонь его дыхания, шаг за шагом.

В пасть.

Ввели лошадей, одну за другой, внесли сеть с ледяным саркофагом, втолкнули меня.

В частокол бесчисленных зубов, в несколько рядов торчащих из нёба, каждый — длиной с мою ладонь, искривлен внутрь и сверкает, как полированная кость. Казалось, это туннель, украшенный по потолку и стенам бесчисленными клинками стилетов.

В брюхе Червя вовсе не было темно. Синеватое свечение лилось со стен желудка, а изнутри кожа твари казалась прозрачной, как выделанный рыбий пузырь. Я видел сквозь нее стены пещеры, странные знаки заклинаний, мелькающие на стенах. Когда меня гнали сквозь глотку, я сжимался, ожидая, что тысячи зубов раздавят меня, но ничего подобного не произошло. Я не был превращен в кровавую кашицу.

По какой-то причине Червь проглатывал нас целиком.

Я думал увидеть желудок, внутренности, клубки кишок — сам не знаю, что еще. Создание казалось живым, а потому я полагал, что внутри оно схоже с остальными существами в этом мире, однако за зубастым горлом оказалось достаточно места, словно тварь была полой изнутри. Словно мы вошли в большой вонючий кожаный шатер.

Глотка сжалась, потом я снова услышал мрачный, гудящий звук, все затряслось, и я понял, что Червь закрыл рот.

А потом тело его дернулось, и я едва не заорал от ужаса. Я чувствовал, что некая сила влечет меня в сторону хвоста, я пытался ухватиться за что-нибудь связанными руками, но внутренности чудовища были гладкими, как натянутая кожа барабана. От пасти в сторону хвоста, куда меня волокло, по коже пробегали световые узоры, снаружи, за полупрозрачной кожей вдруг сделалось темно — и я понял, что чудовище, вместе с нами в желудке, двинулось сквозь подземные коридоры Прожорливой Горы.

Это не было похоже ни на что, что я переживал ранее. Ни на поездку на повозке, ни на спину орнипанта, ни на любого другого скакуна. Более всего это напоминало пребывание под палубой ледяного корабля, которым я прибыл в город на вулкане. Но сейчас все тряслось и колыхалось из стороны в сторону, и я чувствовал таинственную силу, увлекавшую меня вперед легко и неудержимо. Подобная тварь должна бы, полагаю, извиваться, чтобы двигаться, но эта неслась прямо, разве что телом его пробегали волны пробивающей до самых костей дрожи.

Довольно быстро я почувствовал тошноту, и единственным утешением было то, что Змеи не выглядели лучше. Лица под татуировками посерели, они нервно сглатывали и спотыкались на ровной поверхности, пытаясь за что-то держаться. Вокруг мелькали огни, до нас доносился странный свистящий грохот, с каким чудовище мчалось подземными коридорами. Порой Червь поворачивал, и тогда нас откидывало на противоположную стену, кони принимались испуганно визжать, и я задумывался, что же будет, если кто-то из них впадет в панику и примется лягаться в животе Червя.

Камера, в которой мы стояли, заканчивалась стеной, сжатой, словно горловина завязанного мешка, но, судя по огням, тускло светящимся позади, там была еще одна подобная камера — а может, и не одна.

Мы стояли так довольно долго, ожидая не пойми чего; внутри Червя, который двигался сквозь пещеры, как древоточец в стволе. А может, весь мир был им прогрызен, как старое бревно. Может, Червь мог выскочить по ту сторону гор или где захочет, на много стайе от побережья, где вставала проклятая Прожорливая Гора. Я проглочен и встану перед лицом короля Змеев… Я начал понимать, и страх поселился во мне.

Командир стоял на широко расставленных ногах, опершись одной рукой в стену, и слегка раскачивался с этим своим безумным выражением на лице и ужасными глазами, напоминающими желтые камешки. Он один не бледнел, не блевал и не двигался; даже не пытался сесть в желудке Червя. Я понял, что он уже входил ранее в чрево чудовища и что я был прав.

Пока мы со всем тщанием странствовали по земле, бредя в снегу недели напролет, Змеи давали чудовищу проглотить себя и двигались подземными туннелями, выходя на поверхность внезапно, как крысы в амбаре. Даже если кто-то из Странствующих Ночью — сам Ульф, Люди Огня или Братья Древа — выжили, они могли рассчитывать лишь на мышцы своего коня и собственные ноги. Не могли догнать Червя, скользящего напрямую по выгрызенным в глубинах земли коридорам, — словно он простой червь в гнилом мясе.

В туше чудовища было тепло, но я почувствовал, как меня начинает морозить. Возможно, я сумел бы дотянуться до клинка Бруса, висящего на груди, и перерезать себе вену сбоку шеи. Жизнь вытекла бы из меня раньше, чем сердце ударило бы сто раз, и мой Путь Вверх подошел бы к концу. Я бы избежал короля Змеев и ожидающих меня мук. Вот только что я тогда сказал, бы отцу и теням всех убитых кирененцев, вручивших мне судьбу всего народа? Как бы я объяснил им, что заблудился на тропках судьбы, спутавшихся, словно червоточины, выгрызенные в бревне, что позволил, чтобы безумный король получил в свои руки силу Скорбной Госпожи, а Нагель Ифрия превратила мою страну в пустыню, ощетинившуюся лесом Красных Башен?

У меня остался кастетный нож на шее, не больше листочка, спрятанная в поле куртки цепь да маленький клинок в подошве. Противников было семеро, в том числе двое тяжеловооруженных и один Деющий. Единственным выходом было убить их, забрать Деющую, а когда Червь выйдет из-под земли — убегать. Вот только на такое не было и шанса. Возможно, я бы сбил с ног одного-двух, воспользовавшись замешательством, а потом, достав цепь, о которой они не знали, сумел бы еще некоторое время защищаться, но и только. К тому же оставался Деющий, который наверняка мог одним жестом заставить вскипеть мои глаза. С тем же успехом я мог просто перерезать себе горло — так было бы проще и быстрее.

Мне подумалось, что это-то я всегда успею сделать, потому я ждал, стоя на коленях, а меня подбрасывали корчи и прыжки туши чудовища, я был оглушен шумом и рыком, доносящимся снаружи, и ослеплен сверканием света. Я стоял неподвижно и собирался с силами, а в голове моей звучала песнь о долине Черных Слез. Я хотел очистить свое сознание от страха, пустых мыслей и размышлений. Это время миновало. Теперь я должен был пробудить в себе огонь и разжечь его так, чтобы огнем сделалось все мое тело. Пламенем, которое невозможно сдержать клинком и которое поглотит все. Близился мой конец, и я должен был перестать думать о том, куда я уйду, и сосредоточиться на мгновениях, которые настанут совсем скоро. Мне нужно убить семерых мужей. Старше меня, значительно сильнее и лучше вооруженных. Возможно это или нет, значения не имело. Более мне ничего не остается. Важна была возможность, могущая наступить в любой момент, и способ ее совершения. Движения тела, хитрость, скорость. Места, незащищенные броней, куда можно ударить клинком. Оружие, которое можно вырвать из рук и перехватить. Движение, которое позволит сбить их с толку, заставить столкнуться друг с другом, закрыть друг другу дорогу. Возможно, я даже сумел бы убить Червя, калеча его изнутри, привести к тому, чтобы он остался в коридорах нутра земли и никогда не добрался до короля Змеев. Движение. Хитрость. Огонь. И только.

Я стоял на коленях и контролировал дыхание, работающее, как мех в кузнеце, раздувая пламя, пока оно не стало белым, гудящим, таким, что может прожечь и железо.

Я ждал.

А потом Червь начал поворачивать все чаще и все резче, туша его дергалась так, что и командир потерял равновесие и покачнулся, а на лице его проступило удивление.

Кони вновь принялись визжать, а Люди Змеев опрокидывались, вцепляясь в выпуклости в стенах и друг за друга. Я поднял руки и сунул пальцы под цепочку, на которой висел нож Бруса, но все еще ждал, поскольку что-то происходило, я же хотел понять, что именно. Змеи начали перекрикиваться, но Деющий утихомирил их хриплым рявканьем. Снаружи, словно вторя ему, отвечал протяжным воем Червь.

Тварь дергалась довольно долго, командир ухватился за что-то над головой и неуверенно осматривался, хмуря брови. А потом я снова почувствовал, как невидимая сила начинает толкать мое тело, вот только теперь не к хвосту, а вперед, в сторону морды чудовища. Змеи, потеряв равновесие, покатились по скользкому полу, обе лошади встали на широко расставленных ногах и громко завизжали.

Воцарилось замешательство, но это все еще не был момент для нападения, поскольку попытайся я встать на ноги, тут же потерял бы равновесие, потому не мог даже представить, как можно тут сражаться.

Через какое-то время отчетливое чувство движения ослабло, потом наступило несколько мощных рывков, будто корабль врубался в волну, а потом все стихло.

Исчезли шум и сотрясения, чудовище сделалось недвижимым, только странные светящиеся узоры и знаки продолжали мигать на стенах.

Сомкнутая горловина вдруг растянулась, показывая внутренности рта, наполненного частоколом клыков, провернулась в сторону, внутрь ворвался синеватый, неспокойный свет и тухлый воздух подземелья.

Змеи вставали на ноги. Двое ухватились за сеть с ледяным саркофагом, кто-то взял под уздцы фыркающих и дергающих головами коней, кто-то снова толкнул меня поперек спины древком, и мы вышли из внутренностей Червя.

В совершенно такую же пещеру, как и та, в которой мы в него входили.

Командир был недоволен: встал, онемевший, тварь же тем временем закрыла пасть, развернула голову, а потом выбросила ее вперед, растягивая тушу, и выстрелила в глубь подземных туннелей, хвост же ее, размытый скоростью, еще какое-то время тянулся позади нас.

— Как вы смеете, Шепчущие! Мы накормили Гору! Гнев Змея будет безжалостен! — крикнул Деющий, задирая голову к каменным стенам и потолку, на которых зажигались и гасли странные знаки.

В ответ раздался непонятный окрик на чужом языке, звучащий вроде: «Проревка би-ретов!» — а потом, во внезапной тишине, короткая, массивная стрела воткнулась в лоб жреца Змеев.

Тот вздрогнул с оглушительным шипением, превратившимся в фырканье и бульканье, когда изо рта его брызнула кровь, а потом свалился в ров на дне пещеры, по которому миг тому назад неслось тело Червя.

Я не стал ждать дальше.

Выдернул из-под куртки, кольчуги и кафтана цепочку с ножнами кастетного ножа, перерезал ремень на запястьях и пируэтом вывернулся из хватки охраняющего меня Змея. А потом просто повторил то, что мысленно проделывал уже раз сто, совершенствуя каждое движение. Выкрутил ему руку с мечом и припал к земле, распарывая внутреннюю часть бедра клинком, скрытым между пальцами второй руки, так, чтобы рассечь крупные сосуды в паху.

Потом я крутанулся снова, словно пламя на ветру, и рубанул Змея под шлем его собственным мечом, пока он падал.

Огонь во мне разгорелся, а воздух в пещере мгновенно загустел от стрел.

Раздался многоголосый крик, отраженный эхом, трое нашпигованных стрелами Змеев скорчились на земле, а двое последних, еще способных двигаться, прыгнули за своим Деющим на дно каменного рва..

Один уцелел, поскольку его спас доспех всадника, у второго же из плеча торчала стрела, но он не обращал на это внимания. Глубокое дно рва укрыло их, и они бросились в безнадежное бегство к выходу из туннеля, снова затянувшегося желтоватой перепонкой.

Я стоял, удивленный, с трофейным мечом в руках, среди трупов и умирающих, которые корчились на скальном полу. Не слишком-то понимал, где я и кто поубивал Змеев, но я следил за ледяным саркофагом, решив оборонять его до самого конца.

Пока что я не видел ни одного нападавшего и даже не мог понять, где они спрятались. Пещера была шагов в сто длиной и выглядела совершенно как та, куда ввели нас на встречу с Червем Шепчущие-к-Тени, — и я понятия не имел, то ли самое это место, или так кажется.

Комната была пустой, и мне казалось невозможным, чтобы кто-то сумел в ней спрятаться, но тут я увидел людей, одетых в белое, с закрытыми лицами: они выходят из многих мест, словно бы из стен, и бросаются в погоню за Змеями.

Двое спрыгнули в ров и достали мечи, а двое других, выйдя из стены чуть подальше, отрезали Змеям дорогу и тоже спрыгнули на дно, перекрывая им выход из туннеля.

Я смотрел на их грязные кафтаны и капюшоны с узором темных, размытых полос, говоря о котором Ульф настаивал, что тот позволяет лучше укрываться. Слышал знакомые голоса, видел, как раскручиваются в руках веревки с «кошками», которые мы носили, чтобы взбираться на скалы и стены, смотрел, как убивают обоих беглецов — безжалостно и спокойно, без серьезного боя, помогая друг другу, словно хозяева, клеймящие быков. Того, кто был ранен стрелой, зарубили сразу, все не затянулось даже на минуту. Один из нападавших бросил ему в лицо железную звездочку, второй перерубил сзади бедро, а тот, бросавший, перерезал горло. Воин в тяжелом доспехе отнял чуть больше времени, но и ему не посвятили много внимания. Одна «кошка» зацепила Змея за ногу, вторая оплела загривок и поднятую руку, после его повалили на камень, а один из людей в капюшонах наступил воину на грудь и воткнул клинок между плитами брони.

Еще двое подошли ко мне с мечами в руках — я и не заметил, откуда они взялись. Тот, что повыше, приседал над каждым лежавшим и прикладывал два пальца к их шеям, одновременно прижимая коленом правую руку, а потом поднялся без слов, спрятал меч и отстегнул маску из меха и кольчужных колец, заслонявшую его рот и нос. Схватил меня одной рукой за загривок и прижал к своему плечу.

Я почувствовал, как наваливается на меня усталость, а ноги делаются мягкими.

— Я думал, ты мертв, — сказал я. — Увидел ледяной саркофаг и подумал, что тебя убили.

— То же самое, сынок, я думал о тебе, — ответил он и быстро отвернулся, чтобы я не увидел блеснувших слез. Я уже знал, что он, не пойми почему, такого стыдится.

— Только шестеро? — спросил я осторожно. — А остальные…

— Дягиль и Анемон ушли, — обронил он, все еще стоя боком. — Сильфана, Кизил и Явор ранены. Еще четверо везут их на корабль. Девушка… — он кашлянул. — Не знаю, выживет ли. Как и Явор. Секунду.

Он вытер лицо, а потом вскочил в ров и присел над лежащим навзничь Деющим.

— Отбросил копыта, paskiainen, но рисковать я не стану. Не стану больше рисковать.

Выбросил что-то из рва — оно ударилось о дно с мерзким звуком и покатилось по камню, оставляя за собой кровавый след. Я взглянул на раззявленный рот, татуированные щеки и прикрытые змеиные глаза, теперь мутные и залитые кровью, и почувствовал тошноту.

— Так нужно, сынок, — заявил Ульф, вылезая на пол пещеры. — Это не бессмысленная жестокость, но страховка. Мы не знаем, что такое Деющие, кроме того, что действуют они против природы и что их непросто убить. А без головы даже этот вот сделает немногое.

Обернулся к своим людям.

— Приберитесь! Змеев достать, накормим ими Гору! Быстренько!

— Малой жив? — крикнул кто-то.

— И здоров! Уходим! Отсюда нет прямого пути домой!

— Он о чем снова? — спросил кто-то еще из воинов.

— А кто его знает? Иной раз мне кажется, что у него не все в порядке с головой.

Когда мы выволакивали трупы из камеры, я чувствовал, что руки мои все еще трясутся, а колени подгибаются. Я был среди своих, я был спасен, но не понимал, как это случилось. Меня все еще мучило кошмарное чувство, что это лишь сон, бред, из которого я выпаду в любой момент, скорчившийся в брюхе Червя или перевешенный через седло со связанными руками.

Я знал, что Ульф пока ничего не объяснит. Он шел быстрым шагом, погруженный в мысли, и что-то бормотал себе под нос, как было у него в привычке, а это значило, что он спешит и что весьма занят.

— Как вы вышли из стен? — спросил я у Грюнальди, который шагал рядом. Не знаю почему, но именно это и казалось мне самым важным.

— Да запросто. Я так всегда делаю, когда вижу стену, — рявкнул тот в ответ.

— Не слушай его, — сказал Спалле. — Там есть туннели, которыми ходят, но вместо дверей эдакое… Ну, что-то, что раздвигается и закрывается. Когда закрыто, то с другой стороны его не видать. Мы подождали за теми… Ну, живыми заслонами, и лишь немного их раздвинули, так, чтобы было видно и чтобы поместилась стрела. А потом мы просто вышли — и всё тут.

— А почему Червь снова сюда прибыл? Он ведь давно уполз вглубь земли.

— Шепчущие-к-Тени ему послушны. Развернули Червя. Вызвали его назад. Его спроси, я тут сам ничего не понимаю.

— Они послушны Ульфу? Кем вы накормили Гору?

— Чуть не накормили ее самими собой. Нас окружили тени. Духи пожранных Горой. Как призраки урочища, но входят человеку в голову и показывают ему какие-то ужасы. Страх, печаль, смерть — пока сам не лезет кормить собой Гору, только бы все кончилось. Но мы выжили. Кажется, Спящие увидели в голове Ульфа нечто такое, что им очень понравилось, и сразу же отозвали тени. Более всего им понравилось, что он может вызвать конец света, и это меня немного беспокоит. Ульфа трясет от злости, и, похоже, он сам охотно бросил бы тех Шепчущих в пасть Горы. Но я доволен, что случилось как случилось, а то мы и сами бы присоединились к теням.

Мы вышли в пещеру, где сидел Спящий, сросшийся со скалой, в окружении венца огоньков, мерцающих на полу.

Мы свалили мертвых Змеев в кучу, а через миг в темноте появились несколько монахов и молча поволокли тех по коридору. Ночной Странник стоял с пальцами, заткнутыми за пояс и что-то рисовал на полу носком сапога. Он отстегнул маску, и я видел, как у него играют желваки, что означало, что он разъярен и не хочет, чтобы это поняли окружающие.

— Куда идут коридоры Червя? — спросил Ульф.

Сидящий повернул к нему дыру капюшона — колодец, наполненный черной водой.

— Как знать? Когда-то, века назад, они оплетали почти весь мир. Нынче никто не знает. Одни заросли, другие обрушились… За века даже горы растут и странствуют, хотя живущие не видят этого. А другие рассыпаются во прах. Земля потягивается, рождаются скалы, реки меняют свой бег, острова выныривают из морей.

— Старик, не рассказывай мне сказок! — рявкнул Нитй’сефни. — Ты призываешь Червя для этой падали в змеиной короне и для его людоедов, и ты прекрасно знаешь, куда его посылаешь. Так куда еще может отправиться Червь? Если ты хочешь, чтобы я сделал то, что намереваюсь, тебе придется мне помочь.

— Мы, Шепчущие-к-Тени, не помогаем смертным и не принимаем ни одну из сторон. Однако ты желаешь разъярить всех богов и сделать так, чтобы мир содрогнулся в своих основах. Ты словно лис в курятнике. Горящий лис в курятнике. Да, мы хотим, чтобы ты смог бегать по всему подворью, разнося пламя на хвосте. Братья проводят тебя в сердце Горы, чтобы ты узнал тропы Червя. Но знай, что, если сюда прибудет король Змеев и накормит Гору, мы тоже приведем к нему Червя — и не скажем тебе. Мы хотим хаоса, который нашлет мертвый снег и закончит время этого мира, потому что после родится новый, дав нам здоровые тела. И знай еще, что, если ты желаешь, чтобы Червь понес тебя в своем брюхе, ты должен накормить Гору, как и любой другой. Гора очень стара, она может умереть. Она должна есть.

Ульф не сказал ни слова, лишь смотрел минуту-другую на стены, закусив губу.

— Веди, — сказал наконец.

— Я принадлежу к Сросшимся-с-Горой и не могу покинуть круг огней прежде, чем придет мертвый снег.

Ульф поторопил монаха жестом руки.

— А я принадлежу к Несросшимся-ни-с-Чем, и мне начинает надоедать. Начинаю верить, что мертвый снег выпадет раньше, чем ты прекратишь говорить, старик.

— Проводит тебя свет. Ступай за ним — и найдешь сердце Горы.

— Вечно одно и то же, — вздохнул Ульф. — Ступай за светом да ступай за светом. Что вообще, perkele, такое? Это же просто гребаная станция. Смесь глисты с синкансэном.

По крайней мере, так оно прозвучало. Я не многое понял, кроме того, что Нитй’сефни теряет терпение.

Нам не позволили пойти вместе с Ульфом, потому мы вышли наружу. Мы спустились по высоким ступеням на самый низ, до круга обелисков, в которых все еще стояли Шепчущие-к-Тени посреди испарений и смрадных выбросов, но я уже не видел шмыгающих между ними теней.

Потом мы стояли, глядя, как Шепчущие бросают тела Змеев в ямы, где дремлют пасти Горы. Их не было нужды даже бросать в сами отверстия, как делали раньше Змеи, поскольку, если корм некоторое время лежал в яме, из отверстий начинали выскакивать сморщенные белые щупальца, что заканчивались венчиком клыков. Отростки походили на гигантских морских червяков, они сами раздирали жертв и тянули их в дыры. Я лишь раз взглянул туда и почувствовал, как желудок подкатывает к горлу. С другой стороны, эти же Змеи недавно бросали сюда людей — но теперь и сами сделались лишь кормом для Горы.

— Пойдем отсюда, — сказал Грюнальди. — Я многое повидал в жизни, но это самое паршивое место, какое я только знаю. Предпочел бы ковцам задницы подтирать, чем когда-либо вернуться сюда. Откуда в мире могло бы взяться нечто подобное?

— Если я верно понял, предвечные странствовали именно так, дав Червю себя проглотить.

— Вот уж ничто меня не радует так, как то, что они вымерли.

Мы отошли как можно дальше от ямы и сели на камни, а Спалле достал баклагу крепкого пряного пива, которое тут называют Трифоновым молоком, и мы принялись передавать ее по кругу. Над нами висели испарения, пахнущие серой, а кое-где стояли Шепчущие-к-Тени — неподвижно, будто камни, молча всматриваясь в нас колодезной чернотой капюшонов. Вверху каркали вороны, а ветер нес мелкий, словно мука, снег. Я чувствовал, как усталость и страх вливаются в мои ноги, словно жидкий свинец, и изо всех сил старался не упасть в снег и не уснуть. Я лишь сидел и время от времени касался все еще пульсирующей болью припухлости на виске. Сперва от Трифонова молока мое опухшее от веревки горло пробила такая боль, что я закашлялся, а из глаз полились слезы. Новые глотки принесли облегчение.

Мы ждали.

— Я все еще не понимаю, как так случилось, что эти монахи желают договариваться с Ульфом и даже отдали ему Змеев, от которых приняли плату. Ведь если Аакен об этом узнает, он захочет отомстить, — отозвался я.

— Никто из нас не понимает, — отозвался один из Братьев Древа, тот, которого звали Скальником. — Кажется, они считаются неприкасаемыми, пока не покинут долину, и тут могут делать все, что посчитают для себя полезным.

— Король Змеев ни о чем не узнает, — заметил Грюнальди. — Потому что не выжил никто, кто мог бы ему об этом рассказать, а сами Шепчущие наверняка тоже не проговорятся. Я переживаю, что они стали помогать нам, поскольку наибольшим их желанием является конец света, а это не совсем то, чего бы я хотел. Надеюсь, у Ульфа достанет ловкости, чтобы с этим справиться.

— Если помнишь, ни отпугнули теней, потом призвали назад Червя, дав нам отбить Филара и Деющую, а об остальном предлагаю переживать после. Что бы там они ни думали, нам лучше пойти и заняться собственными делами, — неторопливо сказал Спалле. — И если речь обо мне, то нет большой разницы — закончится ли мир в миг, когда меня пожрет эта огромная гора, или же несколькими днями позже.

Так мы и сидели, довольно долго, но не договорились ни до чего умного и только смотрели, как в долину вползают сумерки.

Когда Ульф появился в широком отверстии пещеры и одиноко зашагал вниз по ступеням, я уже утратил надежду, что он остался жив, и начал опасаться очередного коварства со стороны Шепчущих. Все еще не понимал, отчего они оставляют нас в живых.

— Убираемся отсюда, — сказал Ульф, подойдя ближе. — Я узнал, что сумел, но хочу побыстрее уйти. Мне нужно все обдумать, но, похоже, нам еще придется их использовать.

Мне не понравилось то, что он сказал, но я знал, что дальнейшие расспросы ничего не дадут. Мы покидали долину Шепчущих-к-Тени, и это, по крайней мере, было хорошей новостью.

Когда они шли сюда за мной, Ночные Странники карабкались на скалы при помощи веревок и крюков, потом прошли хребет и спустились на дно долины. Бесшумно и незаметно, как мы привыкли, не хуже императорских следопытов. Но потом проснулись тени, что овладели их разумами, и идущие мне на помощь лишь на волос разминулись с судьбой тех, кто входил в это место. Но теперь мы могли выйти точно так же, как входили и выходили отсюда Змеи — удобным, хотя и отвесным трактом через перевал, называемый Каменными Клыками.

У нас было два ледяных фонаря, скрывающих внутри светящихся существ, как те, что мы использовали в долине Скорбной Госпожи. Пока не опустилась темень, Ульф не позволил пробудить их сияние. Потому мы сходили среди скал и снега в подступающих сумерках. В ту ночь по небу плыли обе луны, и казалось, что снег чуть светится, — я даже замечал, что человек отбрасывает под луной тень. Потому мы продолжали идти без света, но это не оказалось настолько уж сложным, особенно когда глаза привыкли к полутьме.

Ледяной саркофаг постоянно несли двое, на поясах, продернутых сквозь ухваты по его сторонам, а когда дорога становилась более-менее ровной, тянули его по снегу, как санки. Мы часто менялись. Двое приглядывали за ледяным гробом, еще двое следили за дорогой впереди, двое прикрывали тыл с луками и арбалетами в руках.

Было это трудное путешествие, но я помнил, как прибыл в эту страну: связанный, приволоченный на аркане, среди рыдающих пленников, ведомый на смерть, словно ковца.

Теперь же в руке моей было странное оружие, похожее на уменьшенную аркбаллисту, о котором я знал, что оно стреляет метко и быстро, а посланная из него тяжелая стрела может пробить доспех всадника и смести его с седла за сто шагов. На спине я чувствовал тяжесть меча и уже не был ковцой. Я снова был Ночным Странником. Одним из них. Фьяларом Каменным Огнем. Мое новое имя.

Имя воина.

Мы должны были сойти на поляну у основания Прожорливой Горы, где под защитой деревьев остались стреноженные кони, а потом добраться до реки, где уже встать лагерем.

Сходя по склону, мы дважды передыхали, лежа в снегу вокруг саркофага и целясь во все стороны арбалетами и гнутыми корабельными луками Людей Огня. Когда мы шли дальше, то — бесшумно, незаметные в снегу. Кошмары Прожорливой Горы отдалялись с каждым шагом, и все сложнее было поверить в то, что мы видели собственными глазами.

Мы перешли частично схватившийся льдом ручей, а потом вошли в рощу.

Ульф во главе отряда остановился так внезапно, что я едва с ним не столкнулся. Увидел, как он показывает «остановиться и притаиться», а потому сразу присел, поднимая арбалет, однако я не видел ничего, кроме мерцающих сугробов, заснеженных веток и стволов. Все мы присели низко, беззвучно, исчезнув между сугробами, словно духи. Ульф плавным движением снял лук, привешенный в сагайдаке за его спиной, и наложил стрелу. А потом показал сперва «клин, медленно вперед», а потом — «охранять раненого». «Клин» выглядел как «наконечник» в нашей армии. Раненого не было, но у нас была погруженная в сон онемения Деющая. Это означало, что Боярышник и Грюнальди, которые как раз несли саркофаг, должны остаться подле него, готовые к бою, остальные же направились треугольным построением за Ульфом.

Нитй’сефни встал с поднятым луком, целясь вперед, но не натягивая тетиву, — он лишь осторожно ступил вперед.

Спалле с луком шел рядом, а я и Скальник — в полутора шагах позади, целясь из арбалета. Таким-то образом мы вошли между заснеженными кустами и низкими деревцами. Я помнил, как держать арбалет у плеча и что я постоянно должен целиться туда, куда смотрю, а разворачиваться всем телом, с оружием, словно вросшим в плечо, а еще о том, что нельзя держать пальцы на спусковой скобе, пока не собираюсь стрелять — но я все еще не видел ни одной цели.

В десятке шагов дальше я наконец увидел среди деревьев проблеск пламени, а потом и наших коней, окруженных воинами с факелами.

Ульф придержал стрелу, поднял ладонь и показал «развернуть фланги», а потом: «ждать приказ атаки». В этой ситуации мы должны разойтись по сторонам от него и притаиться вокруг поляны. Потому мы пробирались между засыпанными снегом ветвями, держась в тени и избегая света факелов.

Я провалился в снег и вполз под хвойные лапы по-над самой землей.

Хотя воины у наших коней превышали нас числом, я чувствовал удовлетворение оттого, что они оказались высокомерными глупцами, ненамного ловчее, чем домашние Сверкающей Росой. В этой стране чем сильнее были люди, тем чаще гордыня возобладала у них над рассудком. Они стояли на пустой поляне, окруженные лесом и ночью, с четырьмя пылающими факелами, и я держал под прицелом каждого из этих мужей, видел отсветы пламени на их шлемах и нагрудниках, они же не видели ничего, кроме освещенного круга снега в огнях своих факелов.

Я выбрал рослого мужа в шлеме, что заслонял лицо по самый рот, и прицелился ему в пах, где пластинчатая броня заканчивалась кольчужной сеткой. Он стоял почти в центре, потому был моим. Я знал, что стрела арбалета Скальника указывает сейчас на того, который был самым крайним.

Я следил за воином прищурившись, помня, что не следует смотреть прямо на пламя, и ждал.

Услышал рычание и повизгивание обеспокоенных коней и тихий хруст снега.

— И что вы хотите от моих коней? — услышал я голос Ульфа, который появился вдруг в кругу, освещенном факелами. Он спрятал лук и стоял совершенно спокойно, с мечом, укрытым за рукой. — Может, мне чем-то помочь? — добавил ровным голосом Ночной Странник.

Те даже присели от удивления, некоторые до половины вынули мечи из ножен, но на Ульфа не бросились — видимо, они не утратили остатков разума. Я же медленно поднял палец и передвинул запор спуска и вращающийся медный валок, который держал сплетенную из волоса и проволоки толстую тетиву. А потом так же медленно втянул воздух носом, не спуская глаз с той точки, куда указывала моя стрела.

— Мы полагали, что ты ушел за Каменные Клыки, а это значит, что твои кони погибнут тут от холода и голода. Мы долго их искали, — отозвался муж в глубоком шлеме с наносником, похожим на клюв ворона.

— Обычно я оставляю конвойного, — ответил Ульф все еще спокойным тоном, словно разговаривая с соседом, встреченным на охоте. — Интересно, какой была бы его судьба?

— Где твои люди?

— Вокруг нас, — ответил Нитй’сефни. — Среди сугробов и за деревьями. Смотрят на вас и поигрывают тетивами. Мы не знали, кто вы и каковы ваши намерения.

— Вы вошли за Каменные Клыки?

— Сделали то, что собирались. А кони нам нужны, чтобы покинуть ваши земли и больше вам не надоедать.

— Вы видели Шепчущих-к-Тени?

— Мы пошли убить туда Змеев, именно это мы и сделали.

— Если вы живы, то можете провести ночь в нашем городке.

— Значит ли это, что вы, Люди Вороны, предоставляете нам гостеприимство и мир? Поручишься словом вашего стирсмана? Я не вижу его здесь.

— У Кунгсбьярна Плачущего Льдом есть более важные дела, чем торчать в ночи с чужими конями. Однако он ценит людей мужественных и имеющих что сказать, а ночи нынче морозны и длинны. Мы даем вам приют. Сядьте при нашем огне и за нашим столом. Стирсман — тоже человек достойный. Ты ведь не желаешь, странник, презреть его дом? Гляди, я желаю разделить с тобой глоток морского меда.

Мужчина поднял меховой бурдюк, заткнутый пробкой.

Ульф упорно и молча смотрел на него, прямо в глаза, пока тот не кивнул, а его люди не спрятали мечи в ножны. Нитй’сефни повернул свой так, чтобы клинок блеснул в свете лун — и тоже спрятал.

— Мы принимаем ваше гостеприимство, — сказал он. Потом взял бурдюк, напился, сунул пальцы в рот и свистнул.

Сигнал звучал: «Ко мне! чисто!» Не просто «ко мне!» означало, что готовится драка; «ко мне, на помощь!» означало, что дела совсем плохи.

Я встал из сугроба и потихоньку двинулся вперед с чуть опущенным арбалетом, видя, как из кустов выходят и остальные, как и я, облаченные в белое и черное, с полосами белого меха, и кольчуги, закрывающими лицо до самых глаз.

Последними появились Боярышник и Грюнальди, таща по снегу ледяной саркофаг. Мы сошлись со всех сторон прямо к нашим лошадям, не обращая внимания на стоящих между нами воинов.

Я высмотрел свободного скакуна, и только когда подошел к нему, поднял пружинистый предохранитель, что удерживал стрелу в ложе, снял ее и освободил тетиву.

Мы ехали довольно отвесным горным путем сквозь заснеженный лес, вдоль ручья, который мы прошли днем, а потом снова вверх.

Усадьба того, кого звали Плачущим Льдом, стояла над обрывом, на вершине скалы, торчащей среди леса, словно одинокий зуб в челюсти старика. Была она окружена чащей. Дальше вставали еще скалы, острые и поблескивающие, как битое стекло. Сама усадьба напоминала двор Сверкающей Росой, где я жил как невольник, только эта была выше и тут было больше построек из тесаного камня. Было тут и две башни под остроконечными шлемами, что выделялись на ночном небе, и еще — частокол, торчащий высоко из каменного вала. По сторонам от ворот в двух железных мисках, висящих на цепях, пылал огонь. Вокруг вершин обеих башен витали десятки горных воронов, наполняя воздух карканьем.

Муж, который ехал впереди, вынул оправленный в серебро рог и подул в него, а в ответ раздался столь же хмурый рев из-за частокола над воротами — словно два старых орнипанта перекрикивались в тумане.

Когда мы подъехали ближе, я видел, что Ульф осматривается, прикидывая высоту частокола, зыркает в сторону обрывов и внимательно глядит на надвратную башню, через которую нас впустили внутрь.

В саму усадьбу вела узкая дорога вдоль стены, с другой стороны от тропинки был отвесный склон. Дорога сворачивала у самой пропасти, только там и позволяя встать перед воротами. Перед ними не было рва, но непросто было представить, чтобы кто-то сумел приволочь сюда осадные машины или хотя бы таран. К воротам подходили, петляя между скальными выступами, без возможности встать строем, а перед самым входом, вдоль главного вала, тянулась щель. Был тут и подъемный мост на цепи, и ворота, сколоченные из толстенных балок и окованные железом, — вели они к каменной надвратной башне. Коней мы вводили внутрь коридором с каменными стенами, освещенным несколькими факелами, и в стенах я заметил узкие отверстия бойниц. Какие-то отверстия виднелись и в потолке, а по другую сторону была решетка из бревен, понизу окованная железом.

Это поселение более прочих из видимых мною здесь походило на крепость, если не считать Ледяного Сада. Форт наверняка показался бы уютным тому, кто сидел внутри и знал, что эти укрепления защищают от незваных гостей, но я входил внутрь и думал, что это довольно негостеприимное место. Я полагал, что выйти отсюда может оказаться столь же сложно, как и пробиться внутрь, и это нравилось мне меньше всего.

Потом мы ждали на первом подворье за воротами, стоя под карканьем воронов, что метались в ночном небе.

В стране, называемой Побережьем Парусов, это вовсе не проявление высокомерия. Большая часть поселений находится в отдалении от других, и потому внезапный гость обычно останавливается на безопасном расстоянии и ждет, пока его не пригласят внутрь. Если никто не выйдет спросить, чего он желает, и не пригласит за стены, гость проводит ночь там, где стоит, и уходит прочь — обычно в этом месте стоит шалаш или деревянный сарайчик, оберегающий от дождя и ветра, там есть место для костра и сухие дрова. Нас впустили за стены, но мы все еще были неожиданными гостями, и хозяевам следовало подумать, как с нами поступать. Это страна, где у людей нет иного закона, чем меч на боку, и они охотно им пользуются, а потому здесь есть немало такого вот рода обычаев, и это считается своеобразной вежливостью. Тот же, кто, по их мнению, ведет себя невежливо, живет обычно недолго.

— Наверняка захотят нас разоружить, — сказал Ульф, пока мы ждали, держа лошадей. — Отдаем мечи, щиты, у кого есть, луки и арбалеты, но ножи и укрытое оружие остается при нас.

— Согласно обычаю, оружие идет в кладовую подле конюшни, где запрут наших коней, а мы имеем право проверить, надлежащим ли образом за ними присмотрели, и увидеть, где именно находится та конюшня, — сказал Грюнальди. — Вот только не знаю, как оно будет здесь, поскольку эти Вороны живут слишком близко к границе Пустошей Тревоги и они не менее дики, чем Люди Медведи.

— Следовало поубивать тех и уехать, — сказал Скальник. — Мы должны возвращаться на корабль, причем быстро. Плохо сидеть так долго вне Сада. Мы должны вывезти отсюда Деющую. Что будет, когда она начнет просыпаться?

— Они отдали коней по доброй воле, — сказал на это Ульф. — И я знаю, что нам еще придется появиться в этих местах, а потому не хочу, чтобы нас преследовали, поскольку это слишком затруднит дело. Что же до Деющей, то вода онемения действует на нее, и она наверняка не проснется сейчас. Завтра получит новую порцию разведенного эликсира, а значит, будет спать до самого Сада. Это делает сам саркофаг. Так уж он изготовлен. И пока она внутри, ничего не случится. К тому же мы все измучены, и ночь под крышей будет только к лучшему. Нынче морозит. Мне и самому не слишком по нраву весь этот пир, но выхода нет. Держимся вместе, никуда не ходим поодиночке, даже в туалет, не рассказывайте ничего о том, что мы видели. При необходимости сказки стану рассказывать я. И осторожней с пивом. Пусть никому не придет в голову ужраться вусмерть или принимать участие в пьяных состязаниях. Не дайте себя спровоцировать, пейте осторожно и смотрите в оба. Мы должны выжить, а утром исчезнуть, прежде чем они похмелятся, и все. Саркофаг забираем с собой, не спускать с него глаз. Заверните его в попону, чтобы не бросался в глаза.

— Я слово даю, что мне уже приходилось раз-другой бывать в гостях, потому нет необходимости меня поучать, — заметил Грюнальди.

— Мне тоже приходилось, — сказал Нитй’сеф-ни. — И всякий раз я находил приключения на свою задницу.

Потом к нам на площадь вышло несколько мужей, достойно — как для этих земель — одетых, в плащах из ярмакандской материи, подбитых тонким мехом, и были на них еще вышитые одежды и пояса, украшенные серебром.

— Надо бы спросить, нет ли тут родственников Варфнира, — пробормотал Спалле.

Нас попросили, чтобы мы отдали мечи, а потом несколько парней отвели скакунов, а еще один унес наши мечи, завернутые в плащ, держа их перед собой, словно охапку поленьев. Грюнальди направился за ними, и никто не стал возражать.

Потом нас провели между домами и сквозь еще одни врата на другую площадь, к старому дому на высоком каменном фундаменте, выстроенному из почерневших бревен, а столпы и стропила там были украшены резными воронами.

В большом зале в очаге гудел огонь, а сам очаг окружали кованые решетки. Вокруг стояли длинные столы. Дым выходил в треугольные дымники, вырезанные в крыше по обе стороны здания, а на стенах висели меха, раскрашенные щиты и оружие, добытое в дальних странах.

Когда мы туда вошли, в мисках и на столах, лежали главным образом только обгрызенные кости, куски квашеных овощей и крошки хлеба, а сидящие за столами интересовались лишь кувшинами с пивом. Некоторые лежали на брошенной на каменный пол соломе, завернувшись в меха, содранные с окованных сундуков, что стояли под стенами.

Когда мы проходили, некоторые посматривали на саркофаг, обернутый попонами и увитый веревками, который мы тащили за собой, но не могли понять, что оно такое, кроме того, что большое, словно половина лодки, и округлое.

Провели нас к не слишком большому резному столу перед очагом, где сидел муж со старательно завитыми волосами, сплетенными надо лбом в узкие косички, прихваченные серебряным обручем; он вертел в пальцах серебряный кубок, выглядящий как изделие ювелиров из Нагдилии или Алькумара.

Сидел он в одиночестве, а неподалеку, на покрытом шкурами помосте, присели две женщины, постарше и очень молодая, что держала на коленях инструмент, похожий на синтар. Она касалась струн пальцами в железных наперстках, играя бесконечную печальную мелодию.

— Приветствую тебя, Кунгсбьярн, стирсман Воронов, — сказал Ульф. — Мы возвращаемся домой и покидаем твою землю. Не хотели надоедать тебе, но муж, который пришел позаботиться о наших лошадях, сказал, что твое желание — чтобы мы сели у твоего очага. И вот мы пришли.

— Приветствую, Ночной Странник, стирсман Мореходов. Вижу, что вернулось вас больше, чем вышло. Если это правда, что вы вошли за Каменные Клыки и вернулись, то хочу знать, как вы это совершили. Теперь же присядьте к моему огню и подкрепитесь. Еда моя скромна, но зима длится уже долго, а припасы начинают уменьшаться.

Мы сели по обе стороны стола, а когда я почувствовал тепло очага, то ощутил и насколько страшно я устал. Был я также голоден, но на это нашелся ответ, поскольку вскоре на стол поставили серебряные подносы с печеным мясом, обложенным вареными яйцами и репношкой, полоски солений, кувшины горячего мясного отвара и пива и корзину с хлебом.

Тогда я уже привык к тяжелой пище людей Севера, и даже к их пиву, хотя оно-то часто вызывало у меня вздутие, а то и понос. Но в тот день я слишком часто глядел во тьму, и теперь, когда оказалось, что я все еще жив, я почувствовал, что съел бы что угодно, лишь бы оно не стало убегать из моей тарелки, пусть бы и дохлого бактриана.

Товарищи мои тоже не имели ничего против мяса и хлеба и, хотя вели себя несколько сдержанно, подрумяненную тушу горного козла быстро разъяли на куски и на подносе осталось лишь немного костей.

Кунгсбьярн Плачущий Льдом сидел за своим концом стола на странном стуле из дерева и путаницы оленьих рогов, со спинкой, увенчанной фигурой ворона, и хмуро поглядывал на нас, общипывая небольшой кусок мяса, что держал в трех пальцах.

Задумчиво крутил кубок, в который ему доливали вина из узкого кувшина, и терпеливо ждал, пока мы не набьем брюха. Девица, сидевшая на помосте, принялась играть чуть живее, вторая же запела, но Кунгсбьярн нетерпеливо махнул рукой — и пение смолкло. Осталась только музыка.

Мы обгрызали кости, рвали куски хлеба, запивали пивом. Это длилось какое-то время. Я пытался вспомнить, когда я в последний раз ел нормальную пищу, и решил, что это была миска супа еще на реке, когда мы готовили сани к походу. Некоторые из нас тогда были еще живы, некоторые — здоровы, как та черноволосая девушка, стройная, как лань, та, которая нынче лежит в горячке среди окровавленных тряпок и с порубленными ребрами где-то на ледяном корабле — или же только едет к нему на санях.

Она была красивой на свой дикий, северный лад, и, похоже, между ней и Ульфом что-то было. Я чувствовал, что когда Нитй’сефни замолкает и смотрит в пространство, закусывая губу, он все время думает о ней. Непросто будет ему взойти на корабль и спросить, жива ли она.

Сперва мы ели поспешно, потом все медленнее, пока наконец не пришло время, когда один за другим мы начали откладывать обгрызенные кости и вытирать губы кусочками хлеба, а пальцы — о полы кафтанов. Принесли нам еще пива.

Я уже видывал немало пиров на Побережье Парусов, но этот был иным. Должен был царить здесь шум, тем временем говорили тут вполголоса, никто не пел, никто не рычал и не рассказывал непристойных историй. Никто не танцевал и не развлекался никакими играми, которые тут обычно любили. Они не боролись, не перетягивали друг друга за сплетенные руки над лежащим на земле копьем — только сидели и переглядывались. Ощущалось нечто странное, мне казалось, что в этом зале царит страх.

— Хочу теперь услышать, как оно за Каменными Клыками, — сказал Кунгсбьярн, глядя на Ульфа, который старательно вытирал пальцы кусочком хлеба. — То и дело среди нас рождается стирсман, желающий навести порядок с Шепчущими-к-Тени и их проклятой долиной. Так случилось и во времена моего отца. Мужи отправились за перевал — и ни один не вернулся. Я тогда был ребенком, но хорошо все помню, а оттого не желаю быть следующим, кто убьет лучших из клана и сам ляжет костьми под Прожорливой Горой. Тогда выжило немного мужей, и к нам пришли трудные годы. Я хорошо это помню.

— Шепчущие-к-Тени сами не берут оружия в руки, — осторожно произнес Ульф, наливая себе пива. — И их невозможно победить железом. У них на службе — призраки урочища. Те, кто туда входит без позволения Шепчущих, встречаются с тенями, что плачут в тумане. Человек теряет дорогу и блуждает меж скал, слыша в голове вздохи теней. Через какое-то время начинает видеть образы. Это как сон наяву. Каждый видит то, чего более всего боится, и то, что приносит ему печаль. Встречает своих любимых, а те оборачиваются против него. Встречает друзей — и оказывается ими предан. Смотрит на смерть своих детей и на поражение своего клана. Видит, как тонут его ладьи и горит дом. Длится это, пока вошедшие не погружаются в безумие, не убивают друг друга и не бросаются в пропасть. Потому-то с Прожорливой Горы никто и не возвращается.

— Однако вы вернулись, — сказал Плачущий Льдом. — Привели этого юношу, что нынче сидит между вами, и принесли то, что завернуто в попоны. Что же вы сделали, что видения тени не ввели вас в безумие?

— Шепчущие-к-Тени — Деющие, и только силу Деющих можно им противопоставить. Я воин, но иной раз могу использовать силу урочища, — неторопливо начал Ночной Странник, а потом рассказал.

Рассказал сказку.

Обычно сказкой он, как и мой проводник и сторонник Брус, называл умелую ложь. Своего рода завесу из слов, за которой может укрыться тот, кто сражается в одиночестве, один против многих, окруженный врагами. Здешние в таком были не слишком-то умелы. Это простые люди, которые предпочитают сражаться лицом к лицу и ничего не скрывают. Обычно они знают уловки, у них даже есть рассказы об одном из своих надаку, который странствует как человеческое существо по земле, охотно пользуется переодеванием и притворяется разными людьми, но в повседневности монета, скрытая между пальцами, притворство мертвым, укрытие за стволом дерева или подъем паруса со знаком другого рода — это для них уже серьезная интрига и доказательство немалой ловкости.

Они также знают искусство рассказывать сложные истории так, чтобы слушающие верили, что это случилось на самом деле, и они часто приукрашают, развлекая других рассказами о своих приключениях.

Однако то, что рассказал Ульф, содержало в себе все необходимое для хорошей сказки шпиона. Было там как раз столько правды, чтобы рассказ звучал правдоподобно, и столько вымысла, чтобы слушающий не узнал слишком многого. Я не знал, что случилось под Прожорливой Горой, но был уверен, что Ульф не умеет метать молнии, способные разгонять ройхо, как ветер разгоняет дым, и я впервые слышал, чтобы он имел морской камень с отверстием посредине, такой, который, если смотреть сквозь него, позволяет видеть и слышать правду, прикрытую любым колдовством и заслоненную любой иллюзией Деющего. Камень, который позволил Ульфу разогнать тени, рассыпался в прах — вместе с ним ушло и умение метать молнии.

Сперва я даже надеялся что-то узнать из этого рассказа, но достаточно было посмотреть на Грюнальди, который глядел с невинным лицом на притолоку, задумчиво прихватив нижнюю губу.

Я надеялся, что сказки Ночного Странника хватит, чтобы успокоить интерес нашего хозяина. Люди с Побережья и правда часто странствуют морем, но смотрят на все по-своему и независимо от того, насколько далеко забираются, все равно остаются темными и наивными. Особенно те, кто живет неподалеку от урочища — эти могут поверить во все, стоит только рот открыть. С другой стороны, я сам видел уже такое, во что не поверил бы, расскажи мне об этом кто другой.

— Сказать честно, — отозвался Кунгсбьярн, — с того времени, как началась эта война богов, в мире случаются странные вещи. Мы уже повидали всякое как на море, так и на земле, и нынче непонятно, что лишь кажется простому человеку, а что случается на самом деле. Но есть и вещи, менее достойные веры. К таким относится история о том, что у тебя украли Змеи и что ты, собственно, вернул. Ты сказал мне, что это ящик с твоей мертвой родственницей. Вот только мне, Ульф, проще поверить, что ты смотрел сквозь камень или что метал рукой молнии, чего ты уже якобы не умеешь, чем в то, что кто-то украл у вас покойника. Потому я думаю, что чем бы оно ни было, то, что лежит под лавкой, имеет оно общее с песнями богов и служит для того, чтобы безопасно пройти сквозь урочище, такое, как то, что под Прожорливой Горой. Полагаю также, что это не Змеи украли его у тебя, а ты — у Змеев. Хорошо, что ты поубивал их, и хорошо, что вернул своего человека. Но эта вещь — добыча, полученная на моей земле, и принадлежит она мне. А ты, как человек бывалый, знаешь, что хозяину надлежит отплатить за гостеприимство. Тебе эта вещь уже не нужна, а я хочу ее как подарок для себя.

Я осторожно осмотрелся по залу и увидел, что кроме тех дверей, через которые мы вошли, есть еще четыре входа, по одному в каждой стене. Начал я также раздумывать, удастся ли снять оружие, висящее на стенах. Остальные Ночные Странники тоже уселись как-то по-другому, расслабляя руки, ставя ноги так, чтобы суметь молниеносно встать, и внимательно притом присматривались к тяжелым предметам, до которых можно дотянуться. Грюнальди откинул голову назад и шевельнул ей так, что аж щелкнуло в шее, а Спалле сплел пальцы до треска суставов.

— Кунгсбьярн, — ответил Ульф. — Ты человек бывалый и мудрый. Ты наверняка помнишь, что обещал нам через своего человека мир. Не верю, что ты хочешь вызвать отвращение и гнев Хинда, подняв руку на гостя на твоем пороге. Подарок тебе надлежит, и я охотно отдам тебе меч или золото, но останки моей тетушки принадлежат мне, и так оно и останется, несмотря на то, что ты там себе думаешь. Не верю также, что ты хотел бы отобрать это у меня силой. Помни, мы как раз вернулись из-за Каменных Клыков, а тела тех, кто кое-что у нас отобрал, лежат там в снегу.

Кунгсбьярн откинулся на спинку своего стула и положил руки на подлокотники, увенчанные головами воронов.

— Согласно обычаю, — сказал он, — если ты обладаешь ценной вещью, полученной на моей земле, а я ее хочу, то ты должен сражаться за эту вещь, чтобы оставить ее себе.

Ночной Странник прикрыл веки и выдохнул через нос.

— Я должен с тобой биться? — спросил Ульф терпеливо.

— Я — стирсман в своем граде, я сижу на вороновом троне, и меня окружают сильнейшие из рода. Ты же в этот миг — лишь странник в пути, и все богатство твое — у тебя на хребте, а потому мы вовсе не ровня, ты и я. Кое-кто будет сражаться за меня, а ты можешь попросить о том же любого из своих людей, если захочешь.

Мы взглянули на Ульфа, но тот лишь отмахнулся.

— Я сам решу это дело. С кем я должен биться, Кунгсбьярн?

— Сейчас сам все увидишь. Биться вы станете на дворе, причем безо всякого оружия и без брони. Это не бой на жизнь и смерть, но, если случится и так, что кто-то из вас погибнет, вы должны принять, что ваши родные и близкие не станут искать мести. Если вы оба окажетесь на земле, то пусть тот, кто не сможет больше сражаться, крикнет: «Довольно!» — или ударит в землю ладонью, если не сумеет ничего сказать. Бой проигрывает тот, кто уступит или падет без сознания на землю. Если это будешь ты — отдашь мне эту вещь. Если же проиграет твой противник — сохранишь ее. Так я сказал, и никто не может заявить, что не знает правил.

— Ладно, согласен, — заявил Ульф раздраженно. — Пойдем на двор и решим дело, пока не приморозило еще сильнее.

Мы пошли наружу и пристроились, где могли, заняв ступени и галереи, чтобы наблюдать за боем. Было там светло от огней, горящих в кованых железных корзинах, расставленных вокруг вымощенного камнем подворья, выметенного до голых камней.

— Мне это не нравится, — сказал Грюнальди. — Этот Кунгсбьярн что-то крутит. Понятия не имею, что именно, но не удивлюсь, если тебе придется сражаться без доспеха с нифлингом или медведем.

— А я помню, как Ульф поучал нас, чтобы не давали втягивать себя в авантюры, — заметил Спалле.

— Не я выдумал эту ерунду, — заметил Ульф. — И мне оно не нравится настолько же, как и вам, вот только выбора у меня нет. Важнее всего, чтобы Деющая попала в Сад. Может случиться так, что я погибну или что меня свалят. Берите тогда саркофаг и пробивайтесь наружу.

— Легче сказать, чем сделать, — фыркнул Грюнальди. — Может, сделаем иначе: я потеряю сознание, а ты пробивайся в толпе с саркофагом к воротам.

— Кто бы там ни пришел, Ульф, лучше его победи, а не то все, что мы пережили, будет зря, — сказал мрачно Вьюн. — Мы не сумеем отсюда вырваться. Самое большее — погибнем, сражаясь.

— Из этого толк будет небольшой, — заметил я. — Кажется, придется тебе побеждать любой ценой. У тебя же найдутся твои таинственные способности?

— Я тебя услышал, — сказал Нитй’сефни мрачно, снимая куртку и кольчугу. — Сделаю, что смогу, но я совсем не совершенен. Любой может получить в морду, и лучше бы, чтобы это случилось не сегодня.

Он вышел на подворье и встал, ожидая.

— Может, уже начнем? — предложил. — Холодает.

Какой-то человек, укутанный в подбитый мехом плащ, вышел на площадь, но был это не противник Ульфа.

— Будет бой! — крикнул он громким, охрипшим голосом. — По приказу стирсмана сей странник померяется силами с тем, кого вы уже несколько раз видели на этом дворе и который никогда не бывал побежден. Ставка — добыча, которую странник захватил в наших землях и которую он держит вон там, под полотном. На стороне же Дома Воронов встанет другой пришелец издалека, которому предоставили мы кров.

Сбоку от площадки отворились двери, выпуская изнутри яркий свет, в котором появилась фигура огромного стройного мужа на голову выше остальных.

— Глядите! Идет Танцор Кулака!

В сиянии появился Н’Деле.

Танцор Кулака — Клангадонсар. Кебириец. Н’Деле Алигенде. Мой человек. Все еще в неволе, сражающийся для Кунгсбьярна Плачущего Льдом.

Против нас.

Глава 3

ГОСТЕПРИИМСТВО ВОРОНОВОГО ДОМА

Мудрым слывет,

кто расспросит других

и расскажет разумно;

скрыть не умеют

люди в беседах,

что с ними случилось

(…)

Муж не должен

хотя бы на миг

отходить от оружья;

ибо как знать,

когда на пути

копье пригодится.

Hávamál — Речи Высокого

Мужик дьявольски высок, как для здешних.

Роста в нем больше двух метров, что значит, он почти на голову выше меня, но это не проблема. У него длинное, продолговатое лицо, медного оттенка кожа и опасное, гипнотизирующее выражение желтых, тигриных глаз. Странно правильные черты, как у эфиопской иконы, плавные, пружинистые движения. Им нельзя пренебрегать.

Я радуюсь, что это не прирученный йети, не какой-нибудь четырехрукий мутант или что-то вроде этого, но чувствую, что будет непросто. Чувак движется как танцор, длинное тело нисколько ему не мешает. Напирать вперед или пробовать айкидо? Эс-крима или же крав-мага?

Он выходит, сплетает на груди руки и смотрит на меня равнодушным тигриным взглядом, а из ворот за ним выходит еще какой-то мужик с барабанчиками в руках и струнным инструментом, что выглядит немного как рондо с длинным грифом. Что, готовится танцевальный поединок? Если так — мне конец.

Я распрямляю плечи, разминаю минутку запястья, почти делаю поперечный шпагат, чтобы растянуть сухожилия, но все скорее для разогрева. Морозный воздух подобен ножу. Кровь у меня еще тепла, но долго оно не затянется. Надеюсь, что при его строении он начнет мерзнуть раньше. Может, затягивать, пока он не упадет от гипотермии?

Я активирую Цифраль, хотя и без особой надежды. Всякие там магические фейерверки не заменят гиперадреналин и синаптического ускорения, которое он несет. Вся эта инсталляция должна где-то во мне остаться, вот только она не отвечает. С другой стороны, мой имплант стал голой феечкой с крылышками, а значит, гипернейротрансмиттеры, синоптическая бионачинка и весь каскад сложных биохимических реакций, которые превращали меня в боевую машину, тоже могут превратиться в запах жасмина и голос флейты на рассвете.

Она появляется, когда музыканты за спиной великана уже расселись со своими барабанчиками и принялись отбивать навязчивый ритм, который слегка похож на музыку дервишей с дополнительной линией тамтамов. Мелькнула на краю поля зрения обеспокоенной и напуганной мордашкой, и только я ее и видел.

* * *

Высокий кебириец сбросил с плеч плащ, открыв нагую грудь, исчерченную шрамами, и вышел на середину двора, а потом встал, прикрывая глаза.

Филар, протиснувшись между тесно стоящими зрителями, схватил Вуко за локоть.

— Это мой человек! Один из тех, которых я ищу! Зовется Н’Деле Алигенде. Ты должен сказать ему, что я здесь и что приказываю ему проиграть этот бой.

— Сомневаюсь, что будет возможность с ним поболтать, — кисло заметил Вуко.

Стоящий посреди двора Н’Деле казался статуей из полированной меди, но он вдруг поприветствовал разведчика, касаясь ладонями лба и груди, на что Вуко ответил коротким поклоном. Кебириец поднял ладони, хлопая в ритме барабана, а потом принялся притопывать и переставлять ноги.

— Мне что, делать так же? — проворчал Драккайнен и стал в стойку.

Н’Деле монотонно, словно мячик, подскакивал — все выше, но не нападал и не делал ничего более, зато начал петь.

— Все страннее и страннее, — заявил Драккайнен. — Может, и мне начать подпрыгивать, а то как-то холодает.

Противник же его совершенно неожиданно упал в сторону, уперся ладонью в брусчатку двора и выстрелил двойным пинком ног. Вуко заблокировал один, что мог бы оторвать ему голову, а другой принял в бок под плечом, чуть сократив дистанцию, и отлетел, как тряпичная кукла. Амортизировал падение переворотом, встал, кривясь от боли, и поднял кулаки, понимая, что ребра уцелели. Противник прыгал вокруг него, взлетая на добрые полтора метра и бормоча свою странную песенку.

— Типа капоэйра, — проворчал Вуко. — Dobrodoszli. Такого мы не отрабатывали.

Н’Деле подпрыгнул выше и сделал пируэт, что Драккайнен посчитал вступлением к двойному оборотному удару, отразил его, а потом рванулся вперед, напирая на противника. За полсекунды заблокировал три коротких удара: запястьем, локтем и кулаком, но раз получил в скулу — так, что потемнело в глазах.

— Мужик, — проговорил. — Со мной здесь… — и свалился на камень, подрубленный низким хитрым пинком. Молниеносно перевернулся, избегая удара сверху, что пришпилил бы его к камню, словно бабочку, и встал подскоком.

Не договоримся так, подумал. Может, мужик не научился языку Побережья? Его работа не слишком-то способствует языковым успехам. Но и сам Вуко не чувствовал способности заговорить по-кебирийски.

Отклонился, избегая очередного пинка, и перепрыгнул над второй ногой, которая должна была подрубить его с другой стороны.

— С моя Филар, сын Копейщика! — заорал по-амитрайски с ужасным акцентом. — Ты — Н’Деле Алигенде! Он твоя тохимон! Стоять там в толпа! Говорить: ты проиграть, важно!

Снова отклонился и почувствовал только дуновение от чего-то вроде ура микадзуки гери, что едва не сорвал кожу с его лица.

— Мы должны забирать нашу вещь! — добавил Вуко, почти сам себя не понимая. Заметил, что Н’Деле на миг сменил выражение лица. Трудно понять, была ли гримаса, которая по его лицу промелькнула, признаком понимания или чем-то другим.

— Я не могу проиграть, человек, — ответил тихо кебириец на языке Побережья и двинулся мягким шагом, обходя Драккайнена по дуге. — Этот пес, Плачущий Льдом, убьет тогда моего друга, которого держит в подвале. Не могу этого сделать. Прости.

Подскочил к Вуко в странной присогнутой позе, прыгнул вверх и вдруг врезал коленом в висок. Драккайнен заблокировал пинок скрещенными ладонями, но все равно полетел на камни под хоровые овации Людей Воронов.

— Я должен подумать, — сказал Вуко кебирийцу, пытаясь попасть основанием ладони в челюсть. Тот заблокировал удар и схватил Драккайнена за запястье, а потому тот ответил рычагом, нырнул ему под руку и бросил огромного Н’Деле на подворье. Удалось только частично, поскольку кебириец сделал в воздухе сальто и приземлился на ноги, что казалось совершенно невозможным. С некоторым раздражением Вуко пнул противника в солнечное сплетение — на миг удалось посадить его на землю. Н’Деле отскочил, словно мячик, подлетел в воздух и снова встал на ноги.

А через миг его нога выстрелила, словно таран. Вуко сумел ее заблокировать и воткнул отчаянный боковой пинок йоко гери кеаге в пах кебирийца. Грязный и неожиданный прием, который, однако, дал ему короткую передышку, к тому же оказалось, что пинок в пах гуманоидного существа соответствующего пола является константой в космическом масштабе. Попытался пнуть кебирийца в склоненное лицо, но тот сумел уклониться, пусть и несколько неуверенно.

Драккайнен решился ввести Н’Деле в партер, чего не любил, поскольку был в этом не слишком силен — к тому же противник казался куда ловчее и конечности его были длиннее. Но это был единственный шанс поговорить. Он столкнулся с кебирийцем, сумел заблокировать короткий убийственный удар внешней стороной запястья и попытался провести бросок через бедро, но Н’Деле в ответ сменил позицию, ноги их спутались, и они оба упали на ледяной, твердый булыжник. Их руки сплелись, словно змеи, пытаясь найти доступ к шее противника или возможность для рычага, наконец Драккайнен сумел перекатиться вбок и через миг оказался сверху. Н’Деле сражался грубо, но, в определенном смысле, спортивно. Обучение разведчика предполагало главным образом перегрызание артерий, втыкание пальцев в глаза и трахею, расплющивание яиц и всякие подобные фокусы, которых он использовать не мог. Его дрессировали на борьбу за жизнь, а не для поединков.

— Кинь меня на моих людей, Н’Деле, — выдохнул Вуко. — Я должен сказать им, какова ситуация.

А потом проиграй, сыграй потерю сознания. Мы не позволим убить твоего человека. Отобьем его.

— Он в подвале, — ответил кебириец, пытаясь дотянуться ладонью к лицу Драккайнена. — Что сделаешь? Я не знаю, как туда попасть. Он закрыт. Под стражей.

— Значит, Кунгсбьярну придется кого-то туда послать. Мои люди справятся. Если его пленили, то он постоянно будет угрожать тебе, что его убьет. Это его единственный шанс. Ты получил приказ, солдат.

— Мосу кандо. Готовься, сейчас ты полетишь.

Давление на грудную клетку уменьшилось, Вуко воспользовался этим, подтянул ноги и отбросил Н’Деле, а потом встал и атаковал его, сокращая дистанцию. Кебириец перехватил его за плечо и бедро, потом закинул, как ягненка, себе на шею. Выпрямился и развернулся вокруг оси, разглядывая собравшуюся публику, что позволило Драккайнену осмотреть толпу и площадь с такой высоты, что он понял: только что совершил наибольшую в жизни ошибку.

«Прощайте, был рад вас повидать», — подумал он — и полетел прямо в толпу.

А потом застыл.

Еще в воздухе, что мягко, словно желейная стена, поглотил его. Полузастывший холодец с запахом мороза, пота и крови. Вуко воткнулся в него и застыл, с раскинутыми руками, горизонтально, в идиотской, вывернутой позе.

Вокруг висели хлопья снега, во внезапной, полной тишине, упавшей, словно занавес. Внизу лежал вымощенный булыжниками двор, инкрустированный вытянутыми вверх руками: те напоминали ветки деревьев. И еще — головами с запрокинутыми лицами, с застывшими испуганными гримасами: походило на коллекцию нарочито экспрессивных масок театра кабуки.

Он миг-другой таращился на них и понял, что свет, окрашивающий площадь, который раньше был дрожащим проблеском факелов и кованых корзин с углями, теперь стал застывшими огнями, неподвижными, словно куски ткани, и сдвинулся в сторону ультрафиолета; отблески огня сделались холодными и голубоватыми, похожими на горящий газ. За лицом разведчика тянулся хвост небольших капелек пота и пара.

— Может, хватит уже этого хвастовства самцов? — сказала Цифраль, появляясь своим раздражающе сказочным образом в сфере поблескивающих бриллиантов.

Он повернул голову и сердито глянул на нее.

— Давай без этих неофеминистских бредней, а не то, клянусь, найду где-нибудь магнитное поле, суну туда голову и сотру тебя. Что это такое? И где ты была? Я вызвал тебя еще перед боем.

— В твоей голове. Искала что-то, что может пригодиться. Соединила пару кабелей, и удалось проделать вот такое. Спускайся, хватит там висеть.

— Спускаться? — удивился он.

Шевельнул ногами, а потом сел в воздухе. Его развернуло, словно в невесомости. Он махнул руками так, чтобы ноги направились к земле, и легко приземлился на камни.

— Чудесно. И что теперь? Я должен отдохнуть и напиться чего-то, а потом вернуться? Я должен передать своим информацию, потому-то я и летел.

— Если свернешь шею, то немного им передашь. Кроме того, как ты хочешь с ними договариваться в такой-то толпе? Воспользуйся паузой. Иди и объясни им, чего хочешь. Когда вернешься, до них должно дойти — типа телепатический приказ в таблетке.

— Погоди-ка, ты остановила время? Это шутка?

— Вовсе нет, дурачок. Я ускорила твое субъективное время. Как во сне. Сделала из секунды примерно тридцать семь минут.

— Сколько продлится этот стоп-кадр? Может, я просто схожу и решу все сам?

— Не знаю точно. Пыли у меня немного. Но знаю: если затянется, то сожжет тебе лобную кору и эпифиз. Безопасно для тебя минуты три субъективного времени.

— Пыли же не было, — подозрительно заметил Драккайнен. — У тебя что, осталось в защечных мешках, pimppi?

— Нет. Осталось на одежде и руках, где ты размазал концентрат из флакона, но этого я не трогала. Всегда есть немного в крови и легких, а я вошла на субатомном уровне. Соединила несколько синапсов и сплела несколько аксонов. Как тогда, с тенями. Стоило немного, но оказалось выгодно. Для операций на биохимии мозга пыльца из системы кровообращения приспособлена как нельзя лучше, потому что под рукой.

— Извини. Мы ведь, кажется, уже говорили о том, чтобы не копаться у меня в мозгу?

— Шестнадцать промилле твоей коры искусственно выращены, а я — операционная система всего этого. «Нишима Биотроникс», помнишь? Вперед, время заканчивается. Только говори медленно и отчетливо.

В месте, где он висел миг назад, воздух был загустевшим и напоминал желе сильнее, чем вокруг. Энергия, которую Вуко этому месту передал в момент броска, все еще там находилась. Физика была обманута на минутку, но ждала там, вместе со всеми законами Вселенной, готовая отправиться в дальнейший путь.

Он протиснулся сквозь воздух к своим, раздвигая телом висящие в воздухе снежные звездочки. Его люди стояли, словно экспрессионистские инсталляции, изображающие удивление, заботу и разочарование. Раскрытые рты, распахнутые глаза, руки, вскинутые в сторону подлетающего друга.

— Филар, — говорил он громко и отчетливо, и при этом как можно медленнее, прямо в их застывшие лица, — Грюнальди и Вьюн. Это я, Ульф Нитй’сефни, говорю к вам песней богов. Слушайте внимательно. Кунгсбьярн пригрозил, что прикажет убить друга Н’Деле, которого держат в подвале, если тот проиграет. Сейчас я с ним справлюсь, а вы должны освободить того человека. Тихо выйдите из толпы и высматривайте гонца. Идите за ним, нейтрализуйте стражу и освободите человека. Убивайте только при необходимости, но вы сами должны вернуться целыми. Если не будет другого выхода, что ж. Убейте, кого нужно. Спалле, Скальник и Боярышник. Теперь вы. Остаетесь тут. Сейчас я выиграю бой. Ждите и двигайтесь в сторону людей Кунгсбьярна. Когда я сделаю кое-что странное, а особенно когда крикну: «Сад!», разоружите ближайших и пробивайтесь ко мне. Вам нужно быть быстрыми, как ласки. Встаньте вокруг Н’Деле и меня полубриллиантом и охраняйте наши спины. Это говорю я, Нитй’сефни. Хубу-дубу.

Он вернулся на место, где левитировал минуту назад, в позицию выброшенного пинком кролика, и раскинул руки.

— Малышка, сумеешь повторить этот номер где-то через минуту? Хотя бы ненадолго?

— Нужно подготовиться. Попытаюсь. Но на более короткое время. Я и так жду эпических мигреней, тремора и потери сознания.

— Подзаведи меня чем-то на пару часов. Будем убегать. Я должен оставаться в сознании… Могу регенерировать только на драккаре.

— Ты себя прикончишь, Вуко…

— Такая работа, pimppi. Такая работа. Останови фильм, когда я скажу «стоп!». Мне нужно снова ложиться на воздух?

— Не нужно. Попытаюсь. Теперь приготовься, я запускаю реальность. Будет больно.

Это было как удар в лицо.

Доской.

Как если бы кто-то вылил ему на голову ведро ледяного холода, боли, криков и вони. Скандирование Людей Воронов прошибало, словно ритмичные удары по затылку.

Воздух, распертый его телом, щелкнул со звуком раскрывающегося парашюта и свалил людей разведчика, но Драккайнен уже стоял на площадке, хотя миг назад летел к ним в неминуемо опасном падении.

Скандирование стихло.

Вуко хлопнул в ладони в остолбеневшей тишине и развел руки.

— Ап! Аррэтэ! Вуаля! Не пытайтесь повторить это в домашних условиях!

Н’Деле стоял, склонившись, в шаге, со все еще поднятыми руками и настолько же растерянный, как и остальные.

Вуко подскочил к своим, поднимающимся с земли, схватил одной рукой за куртку на груди Филара, другой — Грюнальди, повис на миг, как боксер, притянув их к себе.

— Поняли приказ?!

Оба тряхнули головами и моргнули, словно едва-едва пробудившись.

— Поняли… — пробормотал Филар.

— Что оно такое, «хубудубу»? — спросил Грюнальди.

— Неважно. За работу!

Отпустил их и, покачиваясь, вернулся на площадь. Музыканты снова подхватили ритм, а невыносимый кебириец снова принялся подпрыгивать и хлопать.

— Должно быть, любимый приемчик… — вздохнул Драккайнен и поднял руки. Уклонился от высокого пинка, перескочил пинок низкий, а потом вопросительно мотнул головой, одновременно раздумывая, сумеет ли гуманоид с другого конца галактики понять без слов только выражение лица. Когда Н’Деле легонько кивнул, пришел к выводу, что таки сумеет. Похоже, эволюционная конвергенция дотягивалась глубже, чем к азиатам или болгарам.

Он заблокировал высокий, акробатический пинок, развернувший его вокруг оси, после чего ответил лоу-киком в бедро и внезапно ударил Н’Деле правым хуком в основание челюсти. В этот удар он вложил всю свою усталость и фрустрацию.

Кебириец отскочил с сонным выражением удивления на лице, сделал несколько шажков, достойных лунатика, колени под ним вдруг подломились, и он свалился, словно башня. Выглядело все так естественно, что тяжело дышащий Вуко не сумел оценить, правда ли он оглушил противника, или же все было хорошо сыграно.

Воцарилось мрачное молчание, музыканты некоторое время продолжали играть, но все медленнее и неувереннее, пока не поклонились и не принялись отступать.

Драккайнен оперся ладонями в бедра и постоял так, ожидая, пока успокоится сердце и восстановится дыхание, настолько, чтобы он смог говорить.

Он поднял лицо и посмотрел на укутанного мехом Кунгсбьярна Плачущего Льдом, что замер на вороньем троне, вынесенном для него на подворье, с рогом у рта. Вождь лишь таращился остолбенело из-под нахмуренных бровей.

— Бой закончен, — заметил Драккайнен. — Моя вещь — моя, как ты и сказал.

— Бой закончен, — согласился Плачущий Льдом. — Теперь мне нужно решить это как стирсману. Что важнее: обычай гостеприимства по отношению к нескольким приблудам, которых никто не станет искать, или выживание рода. Должен ли я отдать вещь, которая позволяет пройти сквозь урочище, и остаться безоружным?

Он замолчал. Драккайнен подошел к Н’Деле, похлопал его по лицу по другой щеке, чем та, которую он ударил, и протянул ему руку. Кебириец ухватил его за запястье и встал с земли. Трое людей разведчика исчезли в толпе — он видел, как они пробираются под галереями, прежде чем нырнуть в тень, еще трое начали протискиваться между зрителями в его сторону.

— Берем Кунгсбьярна, — пробормотал Вуко, все еще сжимая ладонь кебирийца. — Сейчас я буду около него. Когда это увидишь, давай ко мне, мои люди прикроют нам спину.

Развернулся к Плачущему Льдом, трогая языком припухшую щеку изнутри, и снова согнулся, упираясь ладонями в бедра.

— Закон важен, — продолжал Кунгсбьярн. — Без закона мы были бы как животные, а весь мир охватила бы вечная война всех со всеми. Но клан — нечто большее, чем несколько человек и их малые права. А наш клан ведет войну.

— Ах ты ж, сука, каналья, pasi kurče, — прокомментировал Драккайнен. — Цифраль, время «стоп».

И ничего не случилось.

Один ужасный миг Плачущий Льдом удивленно смотрел на Вуко, а потом лицо его стянуло гневом; он открыл рот, словно собираясь выкрикнуть приказ — и так и застыл. Вместе со звуком, танцующими снежинками и остальной толпой.

Неподвижно замер весь мир, залитый посиневшим светом, а потом снова сдвинулся.

И снова остановился.

— Ну-ну, — предупредительно произнес Вуко. — Давай осторожно.

Между ним и вальяжно развалившимся на своем странном кресле Кунгсбьярном, к счастью, никого не было. Драккайнен подошел к нему, осторожно, чтобы не зацепить ничью руку, и удостоверился, что вокруг вождя достаточно свободно. Ничего странного — поединок поединком, но никто не станет толкаться подле стирсмана.

Плачущий Льдом сидел, чуть приподнявшись в кресле, с растрепанными волосами и с правой рукой, горизонтально замершей над животом, по дороге к рукояти меча. Вуко очень осторожно, словно имел дело с сахарной бутафорией, вынул меч у него из ножен и очень медленно переместил его, чтобы не сломать и никого не зацепить. Повел взглядом по приближенным вождя, что застыли, обернувшись в сторону Скальника, Боярышника и Спалле, которые протискивались сквозь толпу, а потом щелчком пальцев сломал одному наполовину вынутый из ножен клинок, а нескольким прочим махнул рукой в сторону ушей, словно собираясь отвесить пощечину, но остановив удар сантиметров за пять от головы, мазнув ладонью застывший, желеобразный воздух. Потом встал за вождем, приставив ему клинок к шее, и наклонился к уху.

— Это я, пришелец с Побережья. Деющий. Теперь я за тобой и держу клинок у тебя возле шеи. Если твои люди попытаются напасть, я перережу тебе глотку. Прикажи им сложить оружие, привести наших коней и вещи. А потом прикажи дать нам свободный проход к воротам. Ты идешь с нами. Если мы хотя бы издали увидим одного из твоих людей, выпотрошим тебя как свинью.

Глубоко вдохнул тяжелый воздух и еще раз осмотрел стоящих поблизости, проверяя, ничего ли не ушло от его внимания.

— Время — старт, Цифраль! Отпускай!

И реальность свалилась ему на загривок всей тяжестью, а мир двинулся вперед.

Воздух щелкнул, словно наполняющийся ветром парус, стоящие вокруг попадали на землю, словно кегли, брызгая кровью из глаз и ушей, другие столкнулись друг с другом. Драккайнен сунул руку над плечом Кунгсбьярна, ухватил его за завитую и чем-то умащенную бороду, а потом чуть шевельнул мечом, чтобы надрезать кожу и пустить немного крови. Просто любил, чтобы его воспринимали всерьез.

— Сад! — заорал. Его люди выросли из толпы, опрокидывая стоящих вокруг, Н’Деле метнул себя чем-то вроде тройного прыжка. Какой-то толстяк с топором заступил ему дорогу, кебириец упал на землю, сделав «ножницы», толстяк свалился как подрубленный, а Н’Деле встал — и в руке его уже был топор.

За полторы секунды оба они были у перепуганного Плачущего Льдом, а вокруг стояли треугольником воины в белых, испещренных полосами куртках, внимательные, на согнутых ногах, с предупредительно выставленными ладонями и поднятыми к правому плечу, горизонтально удерживаемыми мечами, с остриями, направленными вперед, в лица стоящих соратников вождя.

— Что я тебе сказал? — спросил Драккайнен, снова чуть шевельнув клинком.

— Бросить оружие! — крикнул Кунгсбьярн. — Всем!

Раздалось громыхание оружия из дерева и стали, падающего на камень площади, и Драккайнен решил, что это один из лучших звуков, какие он слышал в последнее время. Наклонился к заложнику.

— Что еще?

— Приведите их лошадей и принесите вещи! — крикнул стирсман. — И пусть никто не смеет тянуться за оружием!

— Ага. А теперь подождем.

— Его друг все равно мертв! — крикнул Плачущий Льдом и невольно застонал, когда щербатый клинок чуть поерзал у его шеи. Кровь багровыми змейками потекла по его коже, но было ее немного. Ранка была пару миллиметров в глубину и полтора сантиметра в длину. Зато было больно.

— Ты делаешь только то, что я тебе разрешу, — прошипел Драккайнен. — А теперь разрешаю тебе молчать и дышать. Не больше.

Люди Вороны стояли вокруг, бледные и трясущиеся от ярости, но лишь неуверенно переглядывались, и никто ничего не делал. Похоже, они ранее не сталкивались с подобным. Но несколько человек проявили инициативу и отправились за лошадьми.

— Спалле, ты видишь Грюнальди, Вьюна и Филара?! — крикнул Вуко.

— Ньегатифф! — крикнул тот отчетливо.

— А по-человечески?

— Не вижу.

Драккайнен чувствовал, как Кунгсбьярн трясется под его рукой, пытается сглотнуть сухим горлом так, чтобы не шевельнуть кадыком, увидел, как он косится, пытаясь увидеть собственную шею, что вообще непросто с запрокинутым подбородком.

Толпа принялась враждебно ворчать. Такой пат не мог продолжаться слишком долго.

— Твои люди должны исчезнуть с площади и от ворот. Внутрь, сейчас же! — выдохнул он на ухо Ворону. — Все, кроме тех, кто ведет наших лошадей.

— Все прочь с подворья! Дайте им дорогу к воротам! Там никого не должно быть! Здесь только те, что с их лошадьми и вещами!

— Вы слышали стирсмана! — крикнул кто-то. — Делайте, что приказано!

— Хоть один умный, — прокомментировал Вуко. — Похоже, вы не безнадежны.

Толпа поредела и принялась отступать, ропща вполголоса. Люди осторожно подходили к дверям, было заметно, как они таятся на галереях и торчат около окон, но с этим ничего было не поделать. На припорошенном снегом подворье осталось лишь несколько неподвижных тел, брошенные мечи и бьющийся в кованых корзинах огонь.

Они ждали.

Наверху каркали вороны.

Через несколько тревожных минут раздался звучный стук копыт и подошли мрачные воины, ведя коней Ночных Странников, неся их сумки и сверток с оружием.

— Положить все на землю и отступить! Отпустить лошадей! — твердо приказал Драккайнен. — Привести трех дополнительных оседланных — и бегом! Хочешь что-то добавить, медвежонок? — он наклонился к заложнику и мягко нажал на клинок.

— Делайте, что он говорит!

— Спалле, проверь, все ли на месте.

Спалле опустил меч, присел над кучей багажа.

— Кажется, все.

— Один перевязочный пакет и короткую веревку, бегом! Готовить лошадей, саркофаг — между двумя скакунами. Приготовь арбалеты. Боярышник, помоги ему, Н’Деле — в строй, закрой треугольник, если могу тебя просить.

— Стой, кто идет?! — крикнул Боярышник, вскидывая натянутый арбалет.

— Огонь и Древо, дурашка! — крикнул в ответ Грюнальди, спрятавшись за дверь.

— Вы целы?! Узник у вас?! — заорал Драккайнен.

— Вьюн ранен в ногу. Ходить может, но хромает. Узник у нас.

Они вышли на подворье: Грюнальди в чужом, чуть вогнутом, криво сидящем шлеме шел впереди, сзади — бородатый, высокий рыжий человечина в кожаной шапочке, последним Вьюн, подпрыгивая на одной ноге, со второй, перевязанной пропитанными кровью полосками, оторванными от чьей-то рубахи. Он тяжело опирался на плечо Филара — оба с трофейными мечами в руках.

— Он не сразу понял, что мы за ним идем, — объяснял Грюнальди. — Тех двоих подле первых дверей достаточно было оглушить и попросить, чтобы один повел нас дальше. И только внизу мы повстречали других, жутко негостеприимных, и их пришлось поубивать. Увы, палача тоже.

— Хорошо. Спалле, перевяжи хорошенько Вьюна. Филар и Боярышник, соберите эти бесхозные мечи, и в колодец их. Собирайте наше — и ходу.

Четыре мрачных воина появились, ведя оседланных дополнительных лошадей.

— Хорошо. Грюнальди, проверь их, не дали ли раненых. Если так случится, ваш стирсман заплатит ухом.

— Нормально. На торге я бы их не купил, но сойдет.

— Может, вы могли бы метнуться в кладовую для гостей над конюшней за нашими мешками? — спросил мужик из подвала. — У меня там любимая костяная зубочистка.

— Увы, — ответил Драккайнен. — В Саду купишь себе другую.

— Мои вещи тут, за дверью, — указал Н’Деле на помещение, из которого вышел. — По крайней мере, те, что самые важные.

Драккайнен всадил предплечье глубже под подбородок Кунгсбьярна и заставил его встать со стула.

— Ну давай, медвежонок, встаем. Руки вперед. Спалле, свяжи. Запястья и большие пальцы. Выходим. Пеший сторожевой строй, коней наружу, на бока — щиты. Саркофаг и я с заложником в центре. Филар, Боярышник и Скальник — арбалеты. Н’Деле и мужик с зубочисткой — арьергард. Спалле, покажи им, как выглядит сторожевой строй. Ваши мешки у вас? К воротам. Ты, медвежонок, ведешь кратчайшим путем, и никаких шуточек по дороге, а то я вырежу тебе глотку, а потом сожгу весь этот сортир. Я — Деющий. Песенник. А сейчас — разъяренный Песенник. Вколоти это в свой завитой лобешник: я не просто зарежу тебя, я тебе и двух досок на крест не оставлю. Только рыпнись.

У ворот было пусто. Лишь квадратная площадка между домами тесаного камня, светильник на цепи, наглухо закрытая решетка — и поднятый мост, заслонявший вид. И карканье страдающих бессонницей воронов, что мечутся в зимнем небе.

Драккайнен дернул Кунгсбьярна на себя и сделал ему еще один неглубокий разрез ниже предыдущего. Плачущий Льдом коротко заскулил. Трясся, как в горячке.

— Я начинаю и правда сердиться, медвежонок, — рявкнул разведчик. — Ворота должны быть отворены. Давай.

— Открыть ворота! Дайте им выйти! — завопил стирсман Воронов так, что по площади пошло эхо, а птицы на миг замолчали.

Ничего не случилось. Только где-то позади Вуко услышал тихий скрип, какой издает механизм свитых, скрученных волокон и напряженный кусок стали.

— Цифраль, время — стоп!

На этот раз снежные хлопья замерли сразу, установилась тишина, а вороны застыли как темные, темнее черного, пятна.

Драккайнен пробрался в конец строя, осторожно, чтобы никого не коснуться.

— Вуко, ты себя прикончишь, — отозвалась Цифраль.

— Не мешай, pimppi, я работаю.

Он вошел под галерею, миновав несколько человек, притаившихся с луками за деревянными колоннами, и взошел по ступеням, отвесным, словно приставная лестница, на второй этаж. Сзади, на галерее, прямо над воротами, увидел двух стрелков с арбалетами, куда более примитивными, чем его собственные: эти натягивались ногой при помощи стремени, а не интегральным трехходовым складным взводным механизмом — и наверняка более слабые, но, несомненно, чертовски опасные.

Тетивы, одна и другая, уступили под ножом как упаковочный бумажный шнур, но не изменили формы, а остались на месте, похожие на перерезанные провода. Потом, по этой же галерее, Вуко пробежался под ворота и поднялся еще одной лестницей в помещение, где был механизм, управлявший мостом и решеткой. Несколько бесценных секунд он изучал его — деревянные шестерни и каменные противовесы на цепях, — пытаясь понять алгоритм работы, а потом снял со стены арсенала запасной топор, вырвав при этом крюки, перерубил две цепи и оборвал два стопора. Все, к чему прикасался, металл и дерево, вело себя, как изделия кондитера. Бутафория из безе и карамели. Потом обнаружил еще одного типа с каким-то подозрительным котлом и копьем; тот таился над дырой коридора надвратной башни — Вуко аккуратно выпростал ему из-под одежды шарф (тот расползался в пальцах, словно паутина); вплел в зубцы одной из шестерен. Потом вернулся на площадь, раздавая притаившимся людям оплеухи, останавливая ладонь перед кожей.

А потом встал в строю и поднял ко рту ладони.

— Слушайте меня, Вороны! Я — Ульф Нитй’сефни! Ночной Странник. Деющий. Никогда более не переходите мне дорогу, иначе я вас уничтожу! До последнего ребенка! И никто больше не услышит о Людях Воронов! Весной придет великая война со Змеями и их безумным королем Аакеном, что может уничтожить мир. Я собираюсь его остановить, а потому не пытайтесь мне мешать!

Глубоко вздохнул.

— Ладно, малышка. Время — старт!

Снег сдвинулся, вороны закаркали, а на галерее сверху раздался звон лопающихся тетив. Арбалеты буквально взорвались в руках стрелков: один пал навзничь, с лицом, рассеченным лопнувшей струной, второму вырванный фрагмент спускового механизма ударил в рот, ломая зубы и втыкаясь глубоко в челюсть. С десяток притаившихся людей одновременно повалились бессильно на галереях вокруг всего дворища от невидимых жестких ударов твердого, словно железо, воздуха, что рвал их слуховые перепонки и выбивал глаза.

Стоящий в окружении своих людей, за стеной коней, Ульф властно поднял руку. Внутри надвратной башни раздался звон цепей, каменные противовесы с грохотом обрушились, в клюзах застучали звенья. Решетка поехала вверх, застряла криво, а мост с громыханием упал поперек пропасти.

Когда они проходили коридором, где-то наверху слышался хрип и спазматические удары пятками в пол, утихшие еще до того, как они выехали наружу.

Было темно и морозно, падал мелкий снег.

Дорога была открыта.

Они шли галопом в темноте, в свете лишь двух синих лун: первой в полнолунии, второй — во второй четверти; отряд походил на летящие по снегу лунные тени. Каменный тракт, мост, лес, заснеженная поляна еще с остатками лагеря, пятна крови, черные, словно смола, растянутые, ободранные до костей тела убитых, потом снова лес, вторая, заснеженная долина, деревья… Путь вел, словно пущенный задом наперед фильм. Не слишком быстро, чтобы не загнать лошадей и не падать на поворотах, но — достаточно быстро.

Драккайнен подпрыгивал в глубоком седле, пытаясь не потерять сознание и не упасть. Все тело болело. Он судорожно цеплялся за луку седла и несся галопом. В лесу едва ли не упал на шею Ядрана, чтобы избежать протянувшихся к нему хищных пальцев ветвей.

Единственным утешением было то, что Кунгсбьярн, едущий с мешком на голове и вцепившийся в луку седла связанными руками, колотился еще больше, раскачиваясь в седле, как болванчик.

Кони фыркали паром, как драконы, снег летел из-под копыт и приглушал топот.

Ехали. Драккайнен чувствовал, как колышется голова, как ломит мышцы голеней, которыми он обхватывал бока коня, а за каждым холмом открывался следующий, а в конце каждой лесной тропинки открывалась следующая котловина или следующий лес.

Когда отряд встал на короткий отдых, он сперва навалился на луку и сидел так, бессильно свешиваясь, а потом вынул ногу из стремени, перекинул ее через спину коня и свалился, будто мешок, на снег.

— Вуко?.. Вуко! — кричала Цифраль.

— Ульф?.. Ульф! — заглушал ее Филар.

— Что с ним? — кричал Грюнальди.

Голоса мешались со все усиливающимся снегом и белым шумом, что шел со всех сторон. Он открыл глаза и увидел обеспокоенные лица и накладывающуюся на них двоящуюся фигурку трепещущей феи. Снова закрыл глаза. За опущенными веками, внутри его головы, было темно, сухо, тепло и спокойно.

Он снова очнулся, потонув в остро-сладком, пряном, ледяном напитке. Закашлялся и фыркнул им, а потом сумел сделать несколько глотков, перевалился на бок и сблевал. Стоял некоторое время на четвереньках, с коленями и ладонями, воткнутыми в снег, потом загреб снег ладонью и омыл лицо. А потом встал на колени и следующую горсть прижал ко лбу. Некоторое время сидел так, не двигаясь, пока ледяная каша медленно таяла в ладонях.

— Цифраль, запусти какие-нибудь эндорфины, мы должны ехать дальше.

— Что он говорит?..

— По-своему. Какие-то молитвы или заклинания. Для него это нормально.

— Ну не знаю… Мой дядя тоже так делал, когда получил обухом в лоб. И протянул недолго.

— Вуко… Ты не можешь так напрягаться…

— Я должен, Цифраль, — прохрипел он. — Piczku materinu, нас же тут перебьют, если мы не отправимся в путь.

Вытер лицо снегом и тяжело поднялся на ноги. Почти чувствовал, как в голове поскрипывают какие-то клапаны и успокаивающие гормоны начинают вливаться в кровеносную систему, как насыщают кровь, смешиваются с нею, как пышут паром очаги боли в теле, когда омывает их несущий успокоение поток.

Он сплюнул густой слюной в снег, ухватился за луку седла и поднял ногу, пытаясь воткнуть носок сапога в стремя.

Они ехали.

Стало немного получше, и они удержали темп. Он все еще раскачивался в седле, но, по крайней мере, знал, куда движется. В голове продолжал гудеть лесной пожар, но это уже не был замерший в безвременье ядерный взрыв.

* * *

Остальное помню, будто во сне. Как жар и бред.

Купы кустов и камыша, маячащие в темноте, сверкающая автострада реки, присыпанная слоем снега, мерцающего, как слои бриллиантовой пыли. На этот раз мне не дают слезть — стягивают с конской спины. Множество рук цепляется за полы куртки и пояс, меня кладут на землю, придерживают, словно смертельно пьяного.

Я слабо протестую, но слышу собственное пьяное бормотание — и соглашаюсь со всем. Кто-то расседлывает Ядрана, накрывает его попоной и выгуливает по льду с другими конями. Вижу, что трое арбалетчиков остаются вокруг группы, треугольником, и целятся в заполненный снегом мрак.

Расстилают мне кусок меха, а потом сажают: аккуратно, как столетнюю бабку, опирая меня о седло. Словно бы я стеклянный и в любой момент могу разбиться.

Грюнальди направляется в сомкнутую стену сухого камыша, бамбука или как оно здесь зовется — того, что торчит изо льда, увенчанный сломанными веерами сухих цветов. Я вижу его спину, когда он убирает старательно сплетенные снопики, стоящие на льду, маскирующие вырезанный в камыше проход. Понятия не имею, как он высмотрел его в ровном заборе миллионов стеблей, столь похожих друг на друга и повторяющихся в каждом ряду. Потом они ведут меня коридором между стенами трав до круглой, выкошенной полянки, на которой, вновь окруженные снопами, стоят единственные, на скорую руку отремонтированные сани, те самые, что сломались на склоне во время битвы. Мои люди находят мешки с оставленными вещами для лагеря, растягивают задубевшую на морозе ткань, ставят палатку, кто-то звенит вложенными друг в друга котелками. Потом я слышу тихое пощелкивание огнива, полешко ледяного топлива начинает шипеть и обрастать синеватыми огоньками.

Мы сидим на санях вокруг синеватого огонька, в котелках уже кипит и парится еда, над нами встает бело-бурая, натянутая стена шатра, и я слышу, как на нее сыплется с тихим шелестом мелкий снег.

Кто-то вкладывает мне в руки металлический, глубокий кубок с воткнутой ложкой, от которого пахнет травами, вареными овощами и мясным отваром. Но я разгребаю слой порезанного камыша, на котором лежу, и ставлю котелок на минутку на лед, чтобы тот немного остыл.

В помаргивающем свете пылающего ледяного полешка я вижу Вьюна, который, как и я, опирается о седло, с бледным, перекошенным от боли лицом. Боярышник откидывает края разрезанной уже штанины и меняет повязку на ране.

Я чувствую, как ссадины на моем лице начинают пульсировать тупой болью, как губы и щека протестуют, когда суп стекает с ложки и атакует раненые ткани, еда протискивается сквозь глотку, а когда я сглатываю, протестуют уже ребра, пробивая меня острой болью, словно торчит во мне пучок стрел. Потом юшка тепло устраивается в желудке — и только это приносит мне облегчение.

Я выпиваю остатки отвара прямо из кубка, болезненно проглатывая разваренные овощи и волокна мяса, желеобразные кусочки жира, а потом жду, когда уйдет боль.

— Perkele, piczku materinu, шоколад… — бормочу я. — Кусочек шоколада…

Кунгсбьярн мрачно сидит на снопе камыша, попивая из кубка, который он держит связанными ладонями, то и дело кривится и клонит голову, пытаясь вытереть раненую шею мехом на плече.

А я шаркаю к своей сумке и копаюсь между тесно упакованными вещами. Коробки, сверточки, кожаные кобуры…

Естественно, шоколад я не ищу. Его там нет.

Нет его у меня, и я об этом знаю. Даже иллюзий на этот счет не имею.

Как слепой червяк щупаю у седла, пока некто не подает мне мои сумы. Когда тащусь к маленькому огоньку, пляшущему на железной подставке, уже с фляжкой со сливовицей, кисетом, трубкой и растворимой таблеткой регенерационного комплекса и второй — обезболивающей, слышу, как кто-то выносит вердикт:

— Жить будет.

Потом я засыпаю с погасшей трубкой в руке и чувствую, как меня снова волокут, дергают и ведут. Какие-то невыносимые люди, которые не дают ни минутки покоя. Вталкивают меня в сани, где уже лежит Вьюн с новой повязкой на ноге, завернутый в меховой спальник. Натягивают тяжелый косматый мешок и на меня, нет сил протестовать. Проваливаюсь на дно черного, тихого и сухого колодца.

Просыпаюсь серым, туманным полднем, среди все еще падающего снега, под звук топота копыт и постоянный прерывистый посвист, который издают идущие по снегу полозья. Я лежу на санях, позади сидит укутанный в спальник Вьюн, опершись о борт, и жует кусочек сухого мяса.

У управляющего санями человека нет маскировочной куртки моих людей, которые уже начали называть себя Нитй’сефнаар — Ночные Странники, — не разбирая, происходят они из Людей Огня или Братьев Древа. У этого же плащ бурого меха и такая же шапка. Оглядывается на меня через плечо и говорит:

— Я зовусь Ньорвин. Вы спасли мне жизнь. Н’Деле говорит, что идет с вами, потому и я, наверное, тоже. Кто-то должен за ним присматривать, он же как ребенок. Благодаря этому человеку я заработал кучу денег и потому люблю его как брата. А если ты здесь, стирсман, и еще не умер, хочу спросить тебя, что сделаем с тем Кунгсбьярном, который едет вон там, с мешком на голове. Так уж сложилось, что у меня к нему собственное дело и я хотел бы его убить. Прошу только, чтобы ему дали меч, поскольку я не такой трус, как он, который охотней всего режет связанных.

Я сижу, не расшнуровывая меховой спальник, и чувствую, насколько я слаб. Поднять тело настолько, чтобы опереться о борт саней, требует такого усилия, что я едва не падаю назад. У меня в голове мелькает попросить Вьюна что-нибудь выпить, но я знаю, что он даст ледяное грифоново молоко, и желудок сразу подкатывает к глотке. Я бы что-то выпил, но лучше — горячий чай. Или какао. Или даже так — шоколад, фирмы «Кгаš». Горячий, густой и ароматный.

Вместо этого я лишь сглатываю.

— Прости, Ньорвин, но с этим придется подождать. Убийство Плачущего Льдом вызовет проблемы, а нам еще придется наведываться в здешние места. Если попытается сбежать или буянить — можешь его убить, но не раньше. Идут тяжелые времена. Война богов превратится в войну Песенников и подойдет под наши дома. Я понимаю, что ты хотел бы отомстить, но сделай это на вече, под надзором правознатца. Потом.

— Я тебя услышал, — отвечает он. — И мне обидно. Он не только не отдал мне того, что проиграл, но и запер меня в подвале и пригрозил, что убьет, если Н’Деле не станет для него сражаться задаром. Это худшая подлость, какая только могла бы прийти в голову. И скажу тебе еще, чужеземец, что многие в Вороновом Доме обрадуются, если их стирсман не вернется домой. Как знать, не завел бы там больше друзей, когда бы позволил мне его убить, чем когда отпустил бы этого пса на свободу.

— Мы похитили его лишь затем, чтобы вытащить тебя из подвала, — напомнил я ему. — И еще затем, чтобы нас выпустили из замка. Нам нет нужды его убивать, а теперь такое время, что стоит думать о том, что должно делать, а не о том, что делать хочется.

Он качает головой, щелкает поводьями, подгоняя лошадей. Я смотрю на движущийся мимо меня берег реки, поросший камышом, и на всадников, что окружают сани. Укутываюсь в спальник, натягиваю на голову капюшон, а потом набиваю трубку. Голова болит уже куда меньше, разве что я просто слаб. И еще в глубине моей души жив жуткий, черный страх перед тем, что я застану на корабле. Речь о выражении лиц Осота или Варфнира — или кто выйдет меня приветствовать. О его глазах и многозначительном молчании, еще до того, как я успею задать свои вопросы.

Я смотрю на горы, что постепенно превращаются в предгорья, и порой мне кажется, что чувствую соленый ветер от замерзшего залива, но тут — только мороз. Я сижу так довольно долго, и веки мои начинают закрываться. Я на льготном тарифе, сползаю между камышовыми связками и мехами и расслабляюсь.

Я и правда не должен все делать сам. Строй всадников — правильный, оружие у них наготове, даже если нас кто-то зацепит — будут знать, что делать, а я сейчас никому не пригожусь. Расслабляюсь.

Во сне мне нет нужды думать, жива ли Сильфана. Нет нужды держать перед внутренним взором то, что ожидает меня на борту корабля.

Заворачиваюсь в меха, строю вокруг себя кокон, словно куколка, и расслабляю мышцы. Мне хочется плакать или молиться, однако кажется, что мой Бог остался по другую сторону галактики. Я так далеко от дома, что мне непросто поверить, что у меня вообще был другой дом. Что существует нечто вне этой белой речной дороги, зимы, приглушенного стука копыт и свиста полозьев. Весь остальной мир вне этого, состоящего из крови и кованого железа, кажется лишь сомнительной гипотезой.

Я снова проваливаюсь в сухую темноту. Такие летаргии ненормальны, вызывает их Цифраль. Я тону в беспамятстве, а в моей голове маленькая феечка бьет крылышками, летает вдоль пучков оборванных кабелей, меняет предохранители, пробрасывает перебитые концы, клепает гнутые поверхности и лудит прорывы. Я как корабль после битвы и тяжелого шторма, который экипаж отчаянно ремонтирует в глубоких водах.

Я плыву в тишине среди черного, плюшевого моря, и только время от времени неосторожно тронутое сплетение аксонов взрывается вдруг фейерверком воспоминаний из детства, со звуками, запахами, эмоциями — и это не всегда приятные воспоминания. А потом воспоминания эти исчезают, как измененный канал, и я снова проваливаюсь в глухое спокойствие.

А все это время Цифраль снова соединяет разорванные кабели, продолжает трудолюбиво вести дефрагментацию моей мозговой коры, ячейку за ячейкой, заметая под ковер поврежденные сектора памяти.

Снова вспыхивает фейерверк, и я вдруг стою на дне долины Прожорливой Горы, вижу неестественно правильную, геометрическую призму пирамиды, исчезающую в тумане, вдыхаю морозный воздух с гнилостным запахом серных испарений и каких-то подозрительных углеводородов, чувствую под ногами неровную, толстую осыпь и крадусь, держа ладонь на оплетке меча. Слышу свист карабинчиков на веревках, мои люди съезжают один за другим со скальной стены и движутся кошачьим, бесшумным шагом от одной скалы к другой, держа строй.

Вокруг нас клубится туман, наполненный шепотами, вздохами и движением, что видно только уголком глаза. Взгляд упорядочивает случайные фракталы, вылепленные из испарений, и рисует в них зловещие лица, протянутые когти и таящиеся фигуры — кусочки хаоса в образе чудовищ.

Мы игнорируем это и идем вперед. Готовые, сконцентрированные, опасные. Весь отряд — как сжатая пружина. Мы научились.

Сперва я — тщательно, глубоко и под полным контролем в тайном тренировочном лагере в Дарк-муре и на полигоне на Коста Верда. Потом — Другие, которым я передал то, чему научился. Потому мы игнорируем шепоты, лица, блестящие в ночи глаза, клыки и шипы.

Знаем, что во тьме и в долине мрачных теней надлежит бояться нас. Это мы здесь худшие сукины дети.

Все происходит в один миг, едва мы пересекаем невидимую границу. Один лишний шаг в направлении маячащей в тумане пирамиды. Испарения густеют, шипов становится больше, а потом в тумане появляются студенистые, подвижные пальцы, проникающие внутрь мозга. Я чувствую их прикосновение прямо в нижней лобной доле, в центре Брока, чувствую, как они проскальзывают между складками серого вещества, как влезают в центры автобиографической памяти. И все исчезает.

Нет уже долины.

Есть явь. Пробуждение. Его нельзя спутать ни с чем, опыт нахождения в реальности.

Реальность — это круглый зал, выложенный имитацией дерева, словно коробочка, зрительный зал с кругами парт и сидений, а внизу сцена, на которой стоит стол-полукольцо, рябящий плоскостями голограмм. Люди за подковой стола, завернутые в темные, пятнистые покрывала, сидят с никакими, бледными лицами, напоминающими маски.

Зрительный зал пуст, а я смотрю на сцену сквозь толстые стенки прозрачной клетки, похожей на аквариум, вокруг которой левитируют дископодобные и круглые дроны, ощетинившиеся объективами камер и обклеенные цветными логотипами инфостраниц тельнета. Целый рой паразитарных насекомых, которые жадно высасывают мою душу.

Реальность — это жесткий комбинезон тревожного цвета тертой морковки, кружка с водой на маленьком столике и холодное прикосновение нейронаручников. Поле не активно, я могу двигать руками, но канареечно-желтые браслеты все еще охватывают мои запястья.

Перед молчаливо сидящим президиумом, под темно-синим занавесом с венцом звезд, стоит голографический гигант, укутанный в черный капор, стоит в позе оратора. Гладкое лицо без выражения, возраста и плоти, с чертами, что подошли бы памятнику бюрократии.

— Дело даже не в законах, а в основах нашей культуры, порядка и человечности, — голос из динамиков похож на громыхание молний, на проклятие, метаемое из глотки доисторического рассерженного бога. — О грубо изнасилованном святом принципе всесильности государства. Речь не о процедуре и нарушении правил надзора и контроля. Речь о тяжелейшем преступлении против человечества. Высокая комиссия, мы допустили это преступление. Мы, человечество. Руководствуясь дурно понятой гуманностью, заботой о нескольких индивидах, мы выслали в чужой мир, одаренный невероятным чудом — культурой разумных существ, — спасательную миссию. Таково было решение. На самом деле мы послали туда то, что суть наихудшее в нашей культуре: правополушарное чудовище. Убийцу. Психопата, который в своем кровавом марше сквозь мир невинных существ совершил длинную серию отвратительных убийств. Спасательная миссия? Этот субъект прошелся по девственному миру, сея насилие и смерть.

До этого времени преступлениями против человечества были массовые убийства, исполненные на нашем собственном виде. Однако нынче, благодаря обвиняемому, мы, человечество, совершили ужасный поворот. Этот субъект пересек межвидовой барьер, словно смертельный вирус. Стоило нам убедиться, что человечество — это понятие, охватывающее не только нас, но и существ других видов, мы одарили их преступлением. То, что доселе искажало наш несовершенный вид, теперь набросилось на вид другой. И вот, высокая комиссия, впервые в истории у нас есть необходимость судить отвратительный случай ксеноцида. Насильственной смерти, заразившей космос.

На фоне разворачивается еще одно голо, огромное, как в мультиплексе, и распадается на отдельные картинки, на которых видна тварь, размахивающая мечом, орущая, облаченная в шкуры. И кричащие люди, брызги крови, агония. Пиксельная, подрагивающая картинка с окровавленными трупами на земле. Мутные глаза, ощеренные зубы, мухи на щеках. Трупы, изрубленные жестокими ударами; обломки костей торчат из разверстых тел, дикое лицо убийцы перемазано чужой кровью.

Мое лицо.

Реальность принимается мерцать, словно стробоскоп, а потом возвращается.

Прозрачная тень прокурора обретает резкость, перестает быть стеклоподобным голографическим призраком и движется в мою сторону, с каждым шагом обретая плоть, и я вижу, что это ван Дикен. С этим вот безумным продолговатым лицом и встопорщенными темными волосами. В руке его меч, которым он указывает на аквариум со мной.

Мой меч.

— Я утверждаю и, как подтверждено социологическими исследованиями, я говорю от имени всей прогрессивной части популяции, что никогда еще человечество не видывало худшего преступника, хотя в истории легко сыщется длинная череда мужских чудовищ. И никогда, даже обсуждай мы это месяцами, не найдем подходящего наказания, в котором была бы пусть видимость справедливости. Мы лишь можем исполнить пожелания участников нашего прямого эфира. Пусть он станцует с огнем!

— Пусть станцует с огнем! — скандирует толпа на Пикадилли Серкус.

— Пусть станцует с огнем! — кричат на Синтагма Сквайр.

Огромная голограмма начинает мигать новыми картинками с кричащими головами, лесом воздетых кулаков, горящими куклами с наклеенными на тряпичные головки моими фото.

— Пусть танцует с огнем!

Сентрал Парк. Елисейские Поля. Красная площадь, площадь Небесного Спокойствия, стадион Гайдук-Сплит. Колизей. Унтер-ден-Линден.

— Пусть танцует с огнем!

Поле активируется, пронзает вибрациями мой хребет, пришпиливая меня к креслу, которое вдруг раскладывается, становится вертикальной доской, подлокотники раздвигаются в стороны, присасывая браслеты. Кресло поднимается вместе со мной. Крыша зала расходится, открывая синее небо, а мой кол страданий выстреливает, возносясь, будто лифт, сквозь этажи строения до самой крыши. На большую площадку для гравиптеров, где дует ветер и отворяется лазурная сфера небес.

Где ждут мои родители, стоя на коленях с клинками у горла, скованные грубыми цепями кузнечной работы, окруженные воинами с железом в руках, в шлемах с наглазниками, похожими на очки.

И Дейрдре Маллиган с большим кувшином, тщательно закупоренным свинцовой пробкой, уплотненной воском.

— Угадай, любимый, что у меня для тебя есть, — говорит Дейрдре и вытягивает пробку, освобождая резкий запах драконьего масла.

Дроны тельнета окружают нас роем, делая наплывы, когда Дейрдре приближает губы к моему уху.

— Я была тебе верна, сукин ты сын, — шепчет и поднимает кувшин над моей головой.

Реальность охватывает огонь.

Горит, словно старинная целлулоидная пленка, огонь выжирает в ней овальные дыры, реальность капает огненными каплями, оставляя дыры, за которыми лишь белизна.

И знакомая мне поляна, окруженная белым шумом, где Цифраль прижимает мою голову к упругой груди, как к мячикам, наполненным теплой водой.

Теперь — реальность.

Наверное.

Секунду-другую я давлюсь криком, собственным спазматическим дыханием, и позволяю прижимать себя к силиконовой груди.

— Я могу отменить это воспоминание.

— Воспоминание?.. Я стоял перед судом… На Земле…

— Ты стоял перед судом, твой отец плевал тебе в лицо, дети сменили фамилию, ты видел, как пылает твой дом, а в реальности ты лежал со своими людьми в тумане за перевалом Каменных Клыков. Но воспоминания остались, и мы должны что-то с ними делать. Хочешь ли выбросить их в корзину? Разместить на нулевом уровне? Запечатать и закрыть в подсознании?

— Меня всегда раздражала необходимость выбирать между крайними опциями. Я не хочу постоянно иметь их перед глазами, но хочу сохранить к ним доступ на случай чего. Есть у тебя опция «только для чтения»?

— Могу изменить их статус на воспоминания из кошмарного сна. Будут слегка смазаны, без эмоционального слоя. Без запахов, звуков и подробностей.

— Сохрани. Я должен знать, как из этого выходить. Снова придется пройти Каменные Клыки. И я пока не понимаю, что там случилось.

— Оно интерактивно. Отпугивающий механизм, который использует эмоциональную структуру. Но предназначен он для мозгов аборигенов. Структуры функционально схожи, но не совместимы. Картинки начали сыпаться, а миры — смешиваться. Сделались алогичными, и в результате система зависла.

Она хватает мое лицо в ладони и приближает свои глаза к моим. У нее нечеловеческие, фосфоресцирующие зеленые радужки, что делаются все больше, а за зрачками я вижу пересыпающиеся, крохотные, словно бактерии, значки машинных кодов. Я проваливаюсь в те глаза, как в открытые ворота шлюза, высасывающие меня в космос.

Смотрю сквозь голографический потолок парома, дающий иллюзию кружения в орбитальном вакууме, вижу внизу сине-коричневую бескрайность Земли, разливающуюся на половину горизонта, а по курсу — сложный титаново-кевларовый фрактал «SpaceGateOne», стоящий над Антарктидой на геостационарной орбите, словно перевернутый вверх тормашками готический замок. В пространстве вокруг дрейфуют разбитые корпуса кораблей Людей Побережья, кружась в потоках превращенного в пыль воздуха. Когда станция вырастает под нами лесом антенн, модулей и хабитатов, я вижу вращающиеся в нулевой гравитации фигуры людей с растрескавшимися лицами, с кровавым льдом, вытекшим из глаз, рта и носа, открытые в немом крике рты, броню из кованых бляшек, мечи и щиты, плывущие вокруг, словно фрагменты разорванных спутников. Миры оказались несовместимыми. Нельзя показывать мне, как мой порт становится жертвой нападения, поскольку тогда наступит крах внутренней логики. Попытки залатать один анахронизм вызывают анахронизмы следующие, и проблемы нарастают лавинообразно. Я качаю головой, и картинка, которую я должен видеть, давится данными и распадается: станция вдруг обрастает странными формами, повторенными в бесконечности отголосками предыдущих подробностей, отпочковывающихся в бесконечность пространства.

А потом кабина чартерного парома вдруг замирает и погружается в тишину, перестает вибрировать; стихает шипение ионных маневренных двигателей и беспрестанное ворчание охлаждения токамаков.

Она становится круглой пещерой, залитой голубоватым светом, словно от горящего метана, где Шепчущие-к-Тени стоят, будто мятые багровые куколки, и молчаливо смотрят на меня пустотой своих туннелеподобных капюшонов. А потом раздается шепот:

— Кто ты?..

— Что ты?..

— Что такое мир шара?..

— Принесешь ли ты мертвый снег?..

— Умеешь ли вызвать огонь с неба?..

— Приведешь ли хаос?..

— Пришел ли ты из мира богов?..

— Кто такой «ГлобНет»?..

Я слышу, как хриплю: голос мой звучит как запись. Я только свидетель, молчаливый наблюдатель, скрытый за глазными яблоками того, кто стоит в пещере.

— Я странник. Пришел я из мира, скрытого в ночном небе, — раздается голос. Мой голос. — Я пришел, чтобы убрать из этого мира Деющих. Пришел, чтобы начать войну Песенников и установить порядок богов.

— Война — это хорошо. Изменение мира — хорошо, потому что оно приводит мертвый снег. Мир рождается заново, и мы вместе с ним. Ждем этого. Хочешь ли ты, чтобы мир родился снова, странник?

— Хочу, чтобы вернулся порядок мира, чтобы он стал, каким был.

— Мир никогда не станет таким, каким был. Если он изменен, изменения остаются, пока не уберет их мертвый снег, сметающий их с лица мира и человеческой памяти. Значит то, что ты хочешь сделать, хорошо. Не может привести ни к чему иному. Ты прибыл из земли летающих городов и сильного оружия. Из места, где все растет в хаосе и постоянно меняется. Я видел. Видел твой мир. Не было еще такой песни, которая бы это вынесла. У тебя в голове — мир богов. Ты можешь войти внутрь Прожорливой Горы.

— Сперва освободите моих людей. Пусть они проснутся. Пусть забудут.

— Да.

Цифраль уже не прижимает мою голову к груди.

Теперь она сидит на мне, сплетя ладони на моем затылке и втыкая фосфорический взгляд, полный альфанумерических матриц, прямо в мои глаза, и медленно обмахивается радужно переливающимися крылышками.

— Ты правда хочешь призвать мертвый снег?

— Я этого не говорил. Я лгал. Молча. Заставил их прочесть мои намерения так, как им это оказалось удобно.

— А если они правы? Если знают, что говорят?

— Они только безумные смотрители железнодорожной станции. Живой станции, ошалевшей от старости. Мне она просто нужна, и все.

— И как тогда? Сохранить как воспоминания о сне?

— Да. Без эмоций и запахов. Только значения и факты. Тем, чем оно и было: предупреждением. «ПРОСИМ НЕ ПРИБЛИЖАТЬСЯ К РЕЛЬСАМ».

— Возвращайся в мир, а не то останешься тут навсегда.

— Иду.

Я проваливаюсь в темноту сна, чувствуя, как продолжается дефрагментация моего мозга. Возвращаются новые функции, мне снятся калейдоскопически меняющиеся формы и радужно подвижные узоры, а Цифраль продолжает усердно проводить инвентаризацию одного нейрона за другим.

Осознание еще нескольких убийств, воспоминания об очередных моих жертвах одно за другим оказываются в бочке; они залиты бетоном перед тем, как их выбрасывают в колодец со значком: «ОСТОРОЖНО! ПОДСОЗНАНИЕ!»

Я просыпаюсь, слыша резкий, глубокий звук под полозьями саней и вибрирующий отзвук копыт, бьющих в мембрану льда. Это море. Мы в заливе.

* * *

Я открываю глаза, сани подпрыгивают и переваливаются на замерзших валах треснувших ледяных плит. Волны с шипением бьются под замерзшей поверхностью, море наполнено звуками. Встает день.

Мои люди расставляют на берегу в ряд железные миски, полешки ледяного топлива, заранее приготовленные вязанки хвороста, сыплют из стеклянных баночек реактив, а в конце выливают немного драконьего масла. Я вздрагиваю от безумного воспоминания кошмара, чувствую, как колотится мое сердце.

От жидкости встает ниточка дыма, льется по ледяному полешку, хворост загорается трещащим, жадным пламенем, в воздух поднимаются клубы густого красного дыма.

А потом мы ждем. Долго.

Я выпутываюсь из спальника прямо в резкий мороз, надеваю меховые штаны и кафтан, заворачиваюсь в шкуру, но руки мои трясутся так, что я не могу попасть шпилькой застежки под цепочку. Наверняка из-за холода.

Мы стоим вокруг саней, кони пофыркивают клубами пара, в котлах пылает яркий химический огонь, поднимаются облака дыма. Я раскуриваю трубку и подаю тлеющую головешку Филару, который достает свой короткий калумет.

Грюнальди жует полоску мяса, Вьюн садится на мешок, чтобы не так сильно напрягать ногу, Спалле ведет по клинку меча оселком, издавая раздражающий скрежет, что пронзает морозный воздух. Хвощ сдувает снег со спускового механизма арбалета.

Горизонт клубится туманом, видимость начинает уменьшаться.

— Отпустить гада, — цежу я сквозь промерзшие до костей челюсти. — Дайте ему коня и разрежьте веревки.

Ньорвин рассерженно сопит, Кунгсбьярн Плачущий Льдом сразу же уезжает в туман, словно опасаясь, что я раздумаю.

— 3-з-з-з-г-р-р-р-р!.. — говорит оселок Спалле.

И тогда в клубящемся сером ничто распускается небольшая желтая звездочка.

И гаснет.

А потом разгорается снова.

Проходит немало времени, пока мы, напрягая до слез глаза, замечаем какую-то расплывчатую форму, едва заметный сгусток тумана, взблескивающий небольшой звездой. А потом он становится больше, словно нечто приближается и растет. Уже видны белые носовые откосы, брызгающая в стороны пена, а потом появляется низкий силуэт, не похожий ни на что, что плавало в этих водах, и походит оно скорее на морскую тварь.

А потом у меня останавливается сердце, поскольку я вижу, кто стоит на носу. Вижу фигуру, укутанную в водонепроницаемый мех, фигуру того, кто ждет, чтобы передать мне известие. Важное известие. Нечто, что нужно сказать сразу, что нельзя увидеть или проверить самому.

Я чувствую, как бьется пульс в ушах, и иду навстречу кораблю, который движется к нам, разбрызгивая фонтаны пены, но впереди еще широкая полоса льда, могущего выдержать человека.

Человек на носу приседает и держится за релинг, когда нос разбивает ледяные плиты на краю фирна. Корабль продавливает их своим весом и толкает себя вперед, раздвигая в стороны куски ледяной крошки. Человек на носу снова встает и терпеливо ждет. Наверняка это обязательный, молчаливый Осот. Уже решил, что именно он и станет тем, кто передаст мне известие, и решил сделать это сразу. Потому стоит там, несмотря на яростные толчки крушащегося льда и холодные брызги волн.

Ледяной корабль наконец застревает и откатывается с кучи битого льда.

Я иду, потому что хочу взглянуть в лицо тому, кто стоит на носу, хочу увидеть его глаза и молчаливое сообщение, застывшее на лице.

Он сбрасывает капюшон, и я вижу вьющиеся на ветру, темные, словно ночь, волосы Сильфаны.

Сажусь на лед и плачу. Знаю, что у меня несколько секунд, пока не приблизятся остальные и пока она не спрыгнет с борта.

Но этих нескольких секунд хватает, чтобы вытереть глаза, пока все не замерзло.

Когда отряд добирается до меня, у меня сухие, припухшие веки и замерзшие щеки. И все.

— Сперва Деющая, — говорю я. — Прямо в трюм. И уходим, наконец, отсюда.

Я не могу схватить Сильфану в объятия и сжать ее изо всех сил — ребра ее сломаны. Но я могу взять ее лицо в ладони и обхватить руками плечи. Могу ласково прижать ее, почти по-отечески. В конце концов, я командир, а она — воин. Вот что мы изображаем — этого и будем придерживаться.

— Ты должна лежать, — говорю я.

— Ну, ног мне не отрубили, — отвечает она. — И я хотела увидеть, что ты жив. Думаю также, что ты должен осмотреть мой бок и удостовериться, что все хорошо заживает.

«Будет жить»? — сдаюсь я.

Глава 4

ШЕПОТЫ И ТЕНИ

Если дружбу ведешь

и в друге уверен

и добра ждешь от друга —

открывай ему душу,

дары приноси,

навещай его часто.

Но если другому

поверил оплошно,

добра ожидая,

сладкою речью

скрой злые мысли

и лги, если лжет он.

Hávamál — Речи Высокого

Все это скорее напоминает траурный кортеж, чем триумфальное возвращение из экспедиции. Мы приплываем к Городу на пятый день пополудни, но дрейфуем в открытом море вне контроля наблюдательных башен, ожидая, пока опустится тьма, и только тогда выпускаем нетопырей.

Конвергентное соответствие нетопырей. Называю их нетопырями, поскольку у них слегка рептильные формы и кожистые крылья, а бывает, что они и живут в пещерах. Ничем больше тех они не напоминают. Живут над морем, охотятся на рыбу, похожи на пестрых маленьких виверн, причем из кошмарного сна; не все их виды ведут ночной образ жизни, а ночные — светятся снизу, привлекая жертв к поверхности воды. Зато они возвращаются в гнезда с упорством, достойным удивления, и их можно выдрессировать, чтобы доставляли сообщения с расстояния километров сто пятьдесят.

На этот раз это простое сообщение: «Возвращаемся, объект у нас, потери в допустимых пределах, есть раненые», зашифрованные как: МАЙК, ЗУЛУ, ФОКСТРОТ, ОСКАР.

В ответ с башни Верхнего Замка, видного над массивом Каверн, трижды вспыхивает зеленый свет. Подтверждение.

Осот осторожно правит между зажженными на вершинах военного порта красными и зелеными лампами, а потом — в укрытую бухту и под поднятую в стену кованую, отекающую водой обледенелую решетку, вглубь дока, вырезанного в скале.

Все в тишине, под защитой ночи, без свидетелей, потому что даже страже приказано вернуться в казармы с рапортами.

А теперь мы ступаем по заснеженной брусчатке улочки Верхнего Замка, под эскортом Братьев Древа, которые ведут запряженные ослами повозки с накрытыми сукном телами. Анемон, Дягиль и Явор, который умер на корабле перед нашим возвращением. Еще одна повозка перевозит саркофаг с погруженной в спячку Калло, накрытый в точности как гроб. Замаскированные ряды емкостей с магией похожи на большие яйца. Раненые. Сильфана, Варфнир, Кизил и Лавр. Худой молодой мужчина по имени Бенкей все еще молчит и только трясется, сжимая в руке флейту, на которой компульсивно играет по кругу «Porque te vas», если только перестать обращать на него внимание. Большой Н’Деле и Филар осторожно ведут его с двух сторон, Братья Древа светят нам на темных улочках фыркающими факелами. У всех нас одинаковые плащи, лица спрятаны под капюшонами, повозки накрыты сукном. Выглядим как покаянная процессия монахов.

Мы молча идем боковыми, пустыми улочками. На перекрестках минуем городских стражников — в капеллинах, с копьями, они стоят к нам спиной, блокируя вход, а когда мы проезжаем, тут же исчезают.

Часть идет в Часовню Древа, я с несколькими Братьями сопровождаю повозку с саркофагом.

Фьольсфинн приветствует меня в странной шапочке, в которой он выглядит словно древний шеф-повар и которая должна маскировать башни на его черепе. Мы стискиваем друг другу запястья и предплечья по обычаю Побережья Парусов, а потом похлопываем по спинам. Все же он, несмотря ни на что, человек. Землянин.

— Кто? — спрашивает он осторожно. Может, это он специально, но я все равно чувствую прилив симпатии.

Я называю имена погибших. Для меня это важно и болезненно, но он-то наверняка об этом знает. Хочет показать, что и для него тоже.

— Из твоих никого? — спрашивает он, и я холодею, а голос мой начинает звучать как грохот перекатываемой гальки.

— Едва разминулись, много раненых. Братьев я не подставлял. Мы сражались плечом к плечу. Военная судьба. Страховали, когда на нас напали. Они отдали жизнь Саду, как ты и велел.

Он кладет мне руку на плечо. Легко, контролируя себя. Скандинав.

— Прости. Спросил машинально. И вовсе не это имел в виду. Что с Калло?

— Не знаю. Ты не озаботился диагностической панелью на саркофаге. Надеюсь, что она стабильна.

Капсула стоит в пустой белой комнате под готическим сводом, на каменном столе, за которым могли бы встретиться и тридцать человек.

— Сейчас принесем ее в зал. Стерильный, пастельный, плюшевый. Самое главное, герметичный. Я сделал шлюзы, воздух проходит через фильтры, нейтрализующие магию. Там же рециркуляция воды, туалет с замкнутой системой.

— Какие еще фильтры? Керамические, что ли? Магическая пыль диаметром с бактерию, если не с вирус. Из чего эти фильтры?

— Из заклинания. Точно так же, как емкости, которыми ты очищал долину. Что бы она ни захотела послать наружу, оно кристаллизуется в мой лед. Ледяные цветы, вроде тех, что в саду. Она не сумеет создать тут ничего, кроме ледяных растений, которые мы можем спокойно убрать, поскольку они стабильны, а потом использовать.

Мы переходим в помещение рядом — что-то вроде контрольного зала. Нормальная, сюрреалистическая, взращенная готика а-ля Фьольсфинн. Но вся стена — прозрачная плита, за которой видно залитую зеленоватыми огнями белую комнату, что напоминает аквариум. Она овальная, вроде поставленной вверх ногами коньячной рюмки. Никаких углов, острых граней, и никаких стрельчатых арок, колонн, розетт, пинаклей и горгулий. Овальная кровать, вырастающая из пола, выложенная по бокам эбеновым деревом, никаких украшений. Стол, стул — все выплавлено из базальта зеленоватого цвета.

Я прикасаюсь к толстой плите стены. Лед. Теплый лед номер сколько-то там — любимая игрушка норвежца. Стабильный и, надеюсь, более чем пуленепробиваемый. Женщина, которую туда доставят, опасней десятка серийных убийц. Она как текущий термоядерный реактор. Биологический резервуар, наполненный ретровирусами.

— И как тебе? — У него лицо гордого собой ученика — ждет, что я его похвалю. — Ты бы на ее месте сориентировался?

Я смотрю сквозь стекло и не знаю. Легко решать задания с конца. Впрочем, меня же вроде бы учили на шпиона. Я осматриваюсь. Просыпаюсь: и где я нахожусь? Мидгард или Земля? Нет электроники, даже выхода тельнета, пусть бы и обычного, примитивного голомонитора для повседневного использования. Никаких диагностических устройств, нет датчиков дыма. Каменная мебель. Ковровое покрытие wall-to-wall[2] на полу, может, и без узоров, но оно точно выткано вручную. Как и псевдошелк постели. Нет объявлений, инструкций и запретов на стенах. Нигде нет капельниц, сканера, эктодермального инжектора, любого медицинского дерьма. Ничего не попискивает, не светится красным. Ни на одном предмете нет логотипа изготовителя. Свет — зеленый. Нет окон.

Я смотрю и молчу.

Предположим, создали такое специальное помещение, на полдороге между мирами, чтобы не вызвать шок. Низкотехнологичный кессон, в котором удобно жить, без избытка информации, пока она не придет в себя. Предположим.

— Убери цветы, — говорю я ему.

Он удивлен.

— Они выглядят как земные.

— Почти. Они не земные, причем — с первого же взгляда. Мы хотим воспринимать их как цветы, но скорее они напоминают нечто, что живет на коралловом рифе. А если она разбирается в цветах? Не притворяйся слишком навязчиво, что она на Земле, потому что, если она поверит, а потом догадается, что находится на Мидгарде, получим шок и истерию. И тогда начнется кошмар. Получим урочище, видное с орбиты.

— Она уже не сделает ничего настолько масштабного. Эта комната обберет ее от остатков фактора еще до того, как она проснется. Пойдем, посмотришь на девочек.

Он ведет меня назад, туда, где находится саркофаг, и я все еще растерян, даже ошеломлен. Но раньше, чем он успевает произнести насмешливый комментарий, я понимаю. Он позаботился о персонале.

Они стоят рядком, одетые в зеленые комбинезоны, немного напоминающие те, которые носил медицинский персонал лет десять назад, и в идиотские шапочки с вуалью на лице. Они стоят почти по стойке «смирно» и пытаются не смотреть друг на дружку, чтобы не хихикать, но я вижу, что, несмотря на этот подкрадывающийся к горлу хохот, они напуганы.

— И как?

— Симпатичные, — говорю я, раскуривая трубку. Выбрал молодых девушек, у которых есть все передние зубы, никаких татуировок и шрамов. Их, должно быть, хорошенько отмыли, и теперь они пахнут чем-то травянистым и слегка антисептичным, вроде органического полоскателя для горла.

— А они похожи на медсестер?

— Достаточно, — говорю я. — Что это за идиотские вуальки?

— Глаза, — объясняет Фьольсфинн. — Глаза у них чужие, без белков. Этого я изменить не сумею.

— А еще — странные уши, маленькие зубы, волосы у них растут на загривке до плеч, у них вытянутые пропорции, узкие черепа и продолговатые черты, носы, словно ножи, а кроме того, они носят одежду, сделанную вручную из полотна и кожи, у них нет идентификационных бейджев, чиповых ключей, мобилок, бижутерии, колготок. Они только похожи на людей, Фьольсфинн. Согласен. Непонятно похожи, невероятно, как для инопланетян, почти зеркально похожи, совершенно как в фантазиях двадцатого века, но только с этой точки зрения. Увидь их кто в лифте на Земле, сразу же заорал бы от страха. Вблизи их никто не посчитает людьми, даже не надейся. Нечего и пытаться. И отчего ты взял только девушек? Она неогендеристка. Едва глаза откроет, сразу примется скандалить.

— Мужчин она боится и ненавидит, насколько я понял. Вид девушек ее успокоит, а кроме того, она не причинит им вреда.

— Ты ее вообще не понимаешь. Она никому не причиняет вреда, по крайней мере, она так думает. Превратит тебя в крокус или коалу, веря, что оказывает тебе услугу. Мы и так слишком ими рискуем.

— Они займутся ею, пока она спит. Потом увидим, что случится.

— А как мы ее разбудим? Подставим ее под молнии на башне или поджаришь ее машиной Фарадея?

— Она должна проснуться сама, когда закончится действие воды онемения.

— Она, насколько я помню, была в кататонии и сама по себе.

Фьольсфинн на минутку отсылает девушек, которые возвращаются с двумя мужчинами и каталкой, и правда похожей на больничную. Нужно хорошенько присмотреться, чтобы понять: это кузнечная работа.

Саркофаг ложится на каталку и отъезжает в сопровождении переодетой в салатное медицинской команды. Норвежец ведет меня назад, в контрольное помещение, но на этот раз мы смотрим внутрь большой ванной комнаты с бассейном в полу, на ладонь наполненным зеленой, опалесцирующей жидкостью. Мужчины торжественно снимают саркофаг с каталки, помещают в бассейн и уезжают. Оставшиеся девушки стоят под стеной, будто весталки. Все происходит в тишине и напоминает какой-то старинный обряд, а не медицинское действо.

— Ты не откроешь саркофаг?

— Он не открывается, а растворяется. Как лед. Только нужно знать, чем именно. — Он наливает мне рюмочку грушовки. — Сколь.[3]

Я выпиваю и показываю рюмкой на ледяную плиту.

— Когда узнает, что ты подглядывал за ней в ванной, — засудит.

— У законоречца или как? Рисковать не станем. Или обеспечим ей приватность, чтобы она выкормила в ванной дракона?

— Это поляризованные плиты?

— Еще лучше, поскольку не кажутся зеркалами. Магия — это магия.

— Начинаю раздумывать, где у тебя еще есть такие. Долго оно затянется?

— Долго, это медленный процесс. Она должна быть освобождена аккуратно, поэтому в любом случае еще какое-то время не проснется. Жидкость стечет, потом девушки ее помоют в нормальной ванной и обеззаразят.

— Не желаю на это смотреть. Она никогда не была симпатичной, а после недели в саркофаге будет словно геморроидальная шишка. Собирайся. Мы едем на похороны. Я командир, ты — король, perkele. Участников тайных операций хоронят в тайне, но с помпой и уважением. Как героев. После церемонии организуй наилучший из всех возможных ужин, а за столом должны быть места и приборы для всех, в том числе и для погибших. Так делается.

* * *

Я возвращаюсь с прогулок по городу. Через несколько дней, необходимых, чтобы отмокнуть в ванной, откормиться и использовать регенерацию во сне, часов по десять в сутки. Я потихоньку прихожу в себя. Присматриваю за Сильфаной и проведываю остальных раненых. Мне нужно время подумать. Выстроить козни. Разработать далеко идущие стратегические планы. Быстро. Несколько дней, потом времени комбинировать уже не будет. События понесутся вскачь, причем куда как быстро.

Сосульки начинают таять. Это еще не настоящая оттепель, но чувствуется, что приближаются изменения. Вода начинает сочиться из-под сугробов и течет по канавам, а потом замерзает. Приходят метели. Снег укрывает улицы, а потом снова тает. Звук падающих с крыш и горгулий капель преследует меня ночами, похожий на обратный отсчет. С каждой каплей утекает секунда бесценного времени.

Времени, которое потихоньку заканчивается.

На улицах Верхнего Замка, как всегда, пустынно, у людей, укутанных в длинные шубы, бледные, измученные зимой лица. Я хожу на Каменное Торжище и высматриваю простые, дешевые одежды, особенно те, что носят Отверженные Древом, чтобы маскировать свои увечные черты. Плащи, шляпы, сапоги. А потом через Фьольсфинна прошу выслать кого-нибудь из местных за покупками. Как обитатель Верхнего Замка могу быть узнан, мои люди — тоже. Мы — таинственные Деющие, которые приперлись в город, а потом подружились с королем. Я же предпочел бы возможность крутиться по тавернам и рынкам, заходить в Каверны, Ластовню, на Нижние Мельницы, в Железовню и Парные Колодцы. В кварталы, где крутится много людей, обитателей Сада, пришельцев, Отверженных и беглецов.

Но большую часть дня приходится сидеть над бумагами и картами со свинцовым стилом в руке. Набрасываю очередные планы, читаю их, согласовываю с Фьольсфинном, мну и бросаю в камин. А потом разрабатываю новые.

Я пополняю Ночных Странников Братьями Древа, присланными Фьольсфинном, присягу дают также Ньорвин и Н’Деле. Бенкей все еще в тяжелом состоянии, Филар проводит с ним немало времени, но еще не установил контакт. Свежатинка наша должна научиться новым способам боя, непохожим на те, которые они использовали всю жизнь; научиться взаимодействовать друг с другом, овладеть чуждым способом мышления и тактикой. В их культуре результат значит меньше, чем способы, которыми он достигается. Деяние должно покрывать тебя славой. Быть доказательством отваги, великодушия, мудрости и чести. А им придется принять к сведению, что в счет идут только выполнение заданий и эффективность. Доказательства мужества несущественны. Важно действовать тихо, быстро и результативно. И вместе. Кебирийский наемник, местный веселый авантюрист — теоретически владелец первого, — несколько фанатичных ассасинов, признающих религию Сада Фьольсфинна. Ночные Странники.

И я читаю лекции в большой трапезной, превращенной в спортзал, облачаю их в маскирующие комбинезоны и вывожу за крепость, чтобы гонять там до изнеможения по пояс в подтаявшем снегу. В лесах и на скалистых равнинах острова. Придумываю тренировки и тактические задания. До смертельной усталости. До седьмого пота.

Делаю множество вещей. Слишком много вещей одновременно.

Тем временем с сосулек каплет. Капля за каплей. Как зерна песка в клепсидре. Вечерами ледяные потеки снова замерзают, но морозный ветер не остановит и даже не притормозит время. Разве что в такие минуты капель стихает.

Но время течет.

Пересыпается песок в часах.

Тают снега.

В Кавернах что-то сгущается, и речь там наверняка не об ожидании весны. А на первый взгляд район выглядит нормально.

За надвратной башней в тенях домов, как всегда, идет торговля. Среди убогих прилавков клубится пестрая, разнородная толпа, народ пробирается среди развешенной на шестах одежды, тряпок на полу с побрякушками, ищет рыбу и корнеплоды в корзинах. Но что-то здесь не так.

Прежде всего, толпа кажется мне куда менее шумной и живой. Никто не смеется. Не слышно наигрываемой на странных инструментах музыки из таверн и корчем.

Среди путающихся пришельцов все еще видны мутанты, но держатся они с краю. Стоят группками в воротах и переулках или перед входами в таверны. Вроде бы никого не цепляют, однако, когда прохожу, чувствую их тяжелые взгляды. Остальные прохожие тоже пытаются обходить их подальше. Вокруг борделя крутится явно меньше девок, и лишь немногие из них мутантки.

Просто мелочи.

Еще несколько недель назад мутанты заворачивались в плащи и прятали лица под капюшонами. Теперь большинство тоже так поступает — но не те, что стоят группками, тут и там. Эти, несмотря на холод, нарочито обнажают свои деформированные тела, словно выставляя их под чужие взгляды.

На стенах стало больше накорябанных углем и охрой надписей на чужих алфавитах.

Когда проходит патруль, все вокруг на миг замирает. Стихают разговоры, гвардейцы в капеллинах и гербовых туниках, наброшенных на меха и кольчуги, обмениваются враждебными взглядами с мутантами и идут дальше, постукивая о камень древками, и лишь тогда улица снова оживает.

Когда я был здесь в последний раз, атмосфера была иной. Никто не обращал внимания на патрули. Теперь же Фьольсфинн выслал на улицы больше стражников, но это, похоже, не меняет положения дел. Когда я перехожу на другую сторону длинной площади и ныряю в путаницу улочек у опорной стены и рыбачьего порта, делается еще страннее.

Тут почти пусто, таверны закрыты, и только за дверьми слышен шорох голосов. В окнах за грязными хрустальными стеклами маячат искривленные лица, провожающие меня взглядами.

Фонари тут разбиты, горит, может, треть. В конце закоулка я вижу группку людей на небольшом рыночке вокруг дождевого колодца, но, когда я подхожу, все исчезают словно тени, и площадка вновь пуста.

Я ухожу, и тогда из ниоткуда прилетает камешек, разминувшийся с моей головой в несколько сантиметров, и со стуком отлетает от булыжников брусчатки.

Дети.

Возможно.

Чуть дальше от крыши отрывается большой кусок льда — несколько сросшихся сосулек длиной с мою ногу, словно набор трубок органа. Слышу свист воздуха, когда они летят, и в последний момент мне удается вжаться в закрытые ворота, окаймленные резной аркой, а ледяной снаряд разбивается на булыжнике в том месте, где я только что стоял.

Случайность.

Возможно.

Я возвращаюсь в более цивилизованные районы, к первой корчме, считая от барбакана, в «Под Сельдью».

На встречу с моим информатором, что выглядит как помесь дракона с павианом. На встречу с Платаном.

По дороге туда я кружу боковыми, опустевшими переулками, протискиваюсь в какие-то подворотни и кучи бочек, потом, спрятавшись за наваленные деревянные ящики на задах какого-то склада, выворачиваю плащ с синей стороны на желтую и натягиваю меховую шапку.

Когда я отправлялся на прогулку, надеялся, что кто-то станет за мной следить, но сейчас я предпочел бы поберечь информатора.

Сперва мы договаривались о ежедневных встречах после шестого колокола на башне, но новостей у него было немного, потому мы стали встречаться раз в три дня. Всякий раз приходил кто-то другой из нас. Филар, Варфнир, Сильфана, потом я, потом Грюнальди. Когда мы отправились на материк, приходили Братья Древа в гражданском.

«Под Сельдью» — таверна с бочкообразным сводом, тут есть большой прилавок из почерневшего дерева, пиво наливают из бочонков, стоящих на распорках, котел с рыбной юшкой висит над очагом, есть тут и вяленые сельди — назовем их так. По крайней мере, это морские создания, которые Фьольсфинн назвал сельдями, и так оно и прижилось.

Такие своды играют с акустикой. Голос разносится странно, бежит вдоль кривых ребер жесткости, и случаются места, где прекрасно слышен даже шепот, доносящийся с самого дальнего столика зала, даже с нескольких метров. Словно кто-то говорит тебе в ухо, но достаточно передвинуться на двадцать сантиметров, и эффект исчезает. Обычно мы общаемся, используя этот прием.

Разве что Платан скрывает свой гребенчатый, драконоподобный череп капюшоном полотняной пелерины. Это означает, что либо он не может говорить, либо сказать ему нечего.

Но если до него дошли какие-то сплетни, если он что-то заметил или если имеет для меня важную информацию, тогда он сперва два или три раза щелкает пальцами здоровой руки. Это сигнал, а одновременно тест коммуникативной системы. Собеседник в ответ постукивает пальцами в бок своей кружки. Это значит — слышу и готов говорить.

Мы не смотрим друг на друга. Мы просто два одиноких гостя в таверне «Под Сельдью», что заняты пивом, юшкой, бормочут что-то себе под нос, на расстоянии в несколько метров друг от друга. В конце, если вокруг достаточно шумно, я ставлю Платану пиво, куда вбрасываю несколько монет. Если пусто — оставляю монеты под своим кувшином и выхожу.

Нынче он обнажил свой поросший пятнами и гребнями череп, что значит, что он собирается что-то сказать.

— Отверженные бунтуют, — шепелявит сквозь свои львиные клыки и поигрывает здоровой рукой с оловянной кружкой, крутя ее на столе. — Собираются в подвалах и не впускают никого. Вроде бы кланяются чужеземным богам.

— Амитрайским? — спрашиваю я.

— Не знаю, — отвечает он. Насколько я разбираюсь в мимике его пасти, он устал и на грани. — Я не допущен.

— Но ведь ты и сам Отверженный, — роняю я осторожно.

— Но я хочу служить Саду. Все об этом знают.

Ну да. Каверны — не слишком большой район.

Мутанты наверняка знают друг друга, по крайней мере, с виду.

— Сколько готовы к бунту?

— Не знаю. Не все, но многие. Пока что треть наверняка, но к ним присоединяются и другие. Говорят о лекарстве. Якобы те заклинания, которые совершают в подвалах, их лечат, но я не вижу, чтобы они изменялись. Выглядят как и раньше, но говорят, что теперь ничего у них не болит и что песни богов дают им большую силу, такую, какая есть у чудовищ. Ну и начали исчезать люди.

— Как это — «исчезать»?

— Обычно. Сегодня есть, а завтра нету. Никто их не видел, никто не находил трупов. В последнее время уже трижды случалось нечто подобное.

— Что это были за люди?

— Один рыбак с Побережья, из Людей Грифонов. Один — простой муж, прибыл осенью на купеческом корабле из Земли Соленой Травы, и один плотник, тоже с корабля, оставшегося тут на зиму. А еще раньше исчезли две женщины. А раньше и другие. Некоторые, когда вышли в сумерках, другие днем. Никто не видел, чтобы они вступили с кем-то в спор или драку. Просто однажды встречаешь их в таверне или на улице, а потом — уже нет, и никто не знает, что с ними стало. Знаю одно: все они были людьми одинокими. Или странниками, или теми, у кого нет семьи.

— А у тебя есть семья, Платан?

— Не в этой жизни. Служу Древу. Весь город — моя семья.

— Ты видел Сад, — скорее говорю, чем спрашиваю.

Платан выпрямляется над кружкой, словно возбужденный дракон.

— Видел. Но говорить об этом не стану. Ни с тобой, ни с кем другим. То, что я видел, останется со мной. Тут, — стучит себя кулаком по широкой груди.

— Я должен знать, есть ли здесь люди короля Змеев или амитраи. Весной в Ледяной Сад придет война. Если они будут здесь, город падет. Найди других, кто умеет смотреть и крутится между людьми. Пусть ищут. Пусть собирают слухи. Если нужно, заплати им. Где могли бы прятаться амитраи, прибудь они в город украдкой?

Платан чуть пожимает плечами.

— Если прибыли украдкой, то отнюдь не обязательно должны обитать в Ластовне или Кавернах. Могут пойти в Верхний Замок или под Западную стену. Город большой, больше, чем кажется, а людей тут не так уж и много. Несложно найти места, где никто не живет. Живущие тут тянутся друг к другу, потому что человеку нужен человек. Даже измененные хотят, чтобы рядом были подобные им. Хотят торговать, пить и говорить. Женщины и мужчины хотят встречаться и возлегать рядом. Потому тут в одних местах живет много людей, а в других есть пустые улицы и заросшие двери в домах. Туда ведут запертые врата, но кто знает, как открывать, — тот откроет. Закон запрещает заселять дома, если не получены ключи, но если ты будешь сидеть тихо, не станешь зажигать ночами свет, то кто тебя найдет?

— Мы. Ты, я, люди, которых ты наймешь. Мы должны. Иначе нам воткнут нож в спину, когда придут корабли врага. Слушай, Платан. Я должен знать, где и когда собираются Отверженные. Еще я должен знать, что значат надписи на стенах, которые начали появляться в последнее время. Найди того, кто умеет читать, и запиши. Оставляю тебе десять марок серебром мелкими монетами. Встреча через три дня в обычное время. Узнай, чего хотят Отверженные, найди больше людей для разведки, если понадобится — плати за информацию. Распусти слухи, что награда в три золотых гвихта ждет того, кто укажет южанина по имени Багрянец. Ты знаешь, как он выглядит, я тебе рассказывал. Опиши его людям. Он может притворяться жрецом, медиком или Деющим. Может использовать другое имя.

В таверне почти пусто. За длинным столом ближе к очагу сидит компания в пяток человек, стуча кружками и погрузившись в живую беседу. За двумя другими столами еще сидит по паре посетителей над кувшинами и мисками с супом. Никто не сидит поодаль, никто не смотрит в стену, стараясь выловить из общего шума наш разговор, никто не склоняет голову в нашу сторону, прислушиваясь. Трактирщик тряпкой вытирает кружки и болтает с девушкой, что сидит рядом с ним на бочке. Тоже не оглядывается на нас.

Я заплатил наперед, потому оставляю мутное пиво недопитым и иду к выходу, пряча в ладони кожаный мешочек с деньгами для моего информатора. Минуя стол Платана, аккуратно сбрасываю мешочек ему под ноги, но на него не смотрю.

Выхожу в снег и сияние фонарей, ступая обледенелыми ступенями. Из Платана агент так себе, но другого у меня пока что нет.

Я уже знаю район, потому нахожу узкий переулок между каменными стенами, где снова выворачиваю плащ наизнанку и сдираю с головы шапку, после чего перехожу на другую сторону улицы.

В это время на улицах уже немного жителей, ветер раскачивает деревянные вывески на цепях и раздувает угли в кованых корзинах. Днем вокруг таких корзин полно людей — сюда непросто протолкнуться и обогреть ладони или припечь купленный в лавке кусок ветчины на палочке. Теперь же тут свободно, только около одного коксовника стоит высокий мужчина в плаще, ножны меча торчат из-под него, словно хвост.

Я захожу в таверну, выпиваю кубок морского меда и прислушиваюсь к разговорам, но до меня доносится только эхо обычных, повседневных дел. Работа, мало денег, ссоры с женами, невежливые дети, зимняя тоска, цены на древесный уголь и на чаячьи яйца на рынке, любовь, любовь платная, и снова мало денег. Как везде и всегда, наверняка на любой планете, населенной похожими на людей существами. Космическая постоянная.

Я выхожу на улицы, что петляют между стенами, обросшими готическими украшениями, потом — путь в следующий трактир. Я ищу Отверженных, чужеземцев, а особенно агитаторов. Сказать честно, я ищу хотя бы что-то. Счастья. Искушаю судьбу. Провоцирую. Хочу, чтобы случилось то, что позволит сдвинуться с места.

Но нахожу лишь пустующие улицы, сияние газового и масляного пламени в окнах и танцующие вокруг фонарей снежинки.

Я неспешно иду по улице и пытаюсь создать хотя бы какой-то план. Что хотели бы сделать агенты ван Дикена и Фрайхофф? Я вовсе не утверждаю, что это должен оказаться Багрянец. Отнюдь нет. Просто любые агенты. Я знаю, что они есть — в Змеиной Глотке я влез в обе сети. Что сам бы я хотел сделать на их месте?

Во-первых, собрать информацию о подготовке города к вероятной осаде. Во-вторых, о Фьольсфинне и обо мне. Кто мы такие, являемся ли угрозой для хозяев? Решился бы я на какой-то саботаж сразу? Прихожу к выводу, что нет. Саботаж притягивает внимание. Вызывает тревогу. Немного агитации и рост недовольства. Это же, в свою очередь, отвлекает внимание и средства и маскирует прочие ходы.

Какие? Попытку проникнуть в число слуг таинственных оборонительных действий Фьольсфинна, что ведутся внутри горы, или проникнуть в Верхний Замок.

Могут существовать две независимые сети, могут состоять из замаскированных агентов, выдающих себя за местных, пятой колонны из Отверженных и черной агентуры, скрывающейся в лабиринте пустых кварталов, которую никто не видел и о которой никто не знает.

Не таким ли образом приходит паранойя?

Я иду улочками, петляю по району, чтобы не идти по кругу. Порой прохожу мимо группок мутантов, но кроме того, что они провожают меня тяжелыми взглядами, не происходит ничего.

Я одолеваю лестницы, что ведут меня на улочки, лежащие выше, над массивом каверн. Скальная стена покрыта портиками, вырезанными в камне шпилями башен, арками и укосами, — выглядит так, словно она поглотила несколько соборов. Самый нижний уровень — линии колоннад и ряд резных арок, что окаймляют массивные затворенные двери, ведущие вглубь горы. Они затворены и охраняются. Если бы я был врагом, шпионом, то эти резные, окованные ворота, охраняющие вход в пещеры, не давали бы мне покоя. По ту сторону улицы, в тенях зеркального отражения колоннады в стене каверн, теснятся прилавки и крутится немного больше людей. Я лениво прохаживаюсь там, глядя на серебряные курганы жесткой от мороза рыбы рядом с раскрашенными кувшинами и жбанами, какими-то таинственными чешуйчатыми корнеплодами в корзинах, когда слышится крик. В нескольких метрах от меня торговец ссорится с каким-то подростком, что держит в когтистой, птичьей лапе фрукт. Люди сперва расходятся, а после сбиваются у лавки тесным кругом.

— За это надо платить, урод! — орет торговец. — Мастер дает вам деньги! Тебе нет нужды воровать. Мы должны работать!

Я осторожно кладу рассматриваемую шпильку на прилавок, натягиваю поглубже капюшон и, толкаемый толпой, чуть приподнимаю руки, прижимая их к телу. Такие происшествия — прекрасная оказия для вора. Не хватало, чтобы меня здесь обокрали.

Мальчишка пытается вырваться, но не говорит ничего, зато шипит, словно ящерица. Выглядит как рептилия: у него нет ушей — только ряд продолговатых отверстий, словно жабры, и две вертикальные черты ноздрей. Он шипит и дергает рукой с фруктом с каким-то бессмысленным, тупым упорством.

Я придерживаю полу плаща и осматриваю лица окружающих людей, но вижу только любопытство и удовлетворение: вот, мол, поймали воришку.

Трое мутантов появляются из ниоткуда, словно выступив из стен, словно их выплюнули каменные колонны и портики. Врываются в толпу и встают перед торговцем, который слегка вянет, будто зная, что никто в толпе ему не поможет.

— Зачем вы крадете?! — кричит продавец. Голос его не звучит гневно — в нем словно бы жалоба. — У вас же есть на что жить!

У мутанта, что стоит напротив, продолговатые черты, длинные, совершенно белые, словно плесень, волосы и такая же белая, будто восковая, кожа, покрытая арабесками тонких красных линий. Остальные стоят в шаге позади: один выглядит слегка как Минотавр, а слегка как дьявол, а третий, словно крокодил, покрыт чешуей и скалит частокол зубов.

— Мы не крадем, собака, — цедит эльфообразный альбинос. — Мы берем свое! Ваш мастер и мир сделали из нас чудовищ, а для чудовищ есть лишь один закон. Сильный забирает у слабого. И однажды мы возьмем весь город! Скоро придут боги и отплатят за обиды. Истинные боги. А ты будешь скулить и истекать кровью в пыли у их алтарей.

Протягивает руку и толкает купца, а потом разворачивается спиной и вместе с молодым воришкой уходит сквозь тревожно расступающуюся толпу. Стражники над воротами грозно смотрят из-под козырьков капеллинов, но не покидают свои посты и не вмешиваются. Собственно, как и должно. Каверны важнее, чем ссоры на базаре.

Я жду минутку и вхожу глубже в тень, а потом протискиваюсь между лавками и иду следом, активируя Цифраль.

* * *

Мутанты вовсе не торопились и не пытались скрыться с глаз. Просто вышагивали сквозь толпу, расталкивая людей. Кто не сходил с дороги, получал плечом. На материке нечто подобное в три секунды закончилось бы оскорблением чьей-то чести и рубкой на жизнь и смерть.

Когда толпа начала редеть, парень свернул на базар, Минотавр и чешуйчатый растворились между колоннами и узкими переулками, но Драккайнен не обратил на это внимания, поскольку взялся за альбиноса.

Мутант был высоким и худощавым, одетым в грязно-белое, и был простейшим в истории объектом для слежки. Среди тяжелой зелени и охры улиц, среди косматых шуб и низких — на голову ниже — прохожих, он выделялся издали, словно солитер.

Шел он прямо на восток, улицей, которая сливалась с той, что вела вдоль внутренней стены, отделяющей Каверны от портового района. Слева улочка заканчивалась тупичком подле скальной стены, вправо тянулась вдоль стены в сторону порта и Сторожки. Однако альбинос мог войти в закоулок или в подворотню одного из домов. Мог свернуть вправо и пройти под Воротами Рыб к порту, вернуться в центр Каверн или черт его знает куда еще.

Что хуже, торг заканчивался через пару десятков метров, а дальше было почти пусто. Когда мы окажемся единственными прохожими на пустой улочке, незаметная слежка станет серьезной проблемой.

Альбинос остановился подле группки из трех измененных, обменялся с ними парой тихих слов, а Вуко тем временем купил в одной из лавок корзину и вбросил туда горсть корнеплодов, сушеную рыбу и несколько скрученных водорослей, что напоминали клубок сплетенной киноленты. Теперь он уже шел как некто, сделавший покупки, надеясь, что альбинос не станет присматриваться к идущему следом человеку слишком пристально. Если кто не обучен технике слежки, но ему кажется, что за ним наблюдают, то, как правило, он все равно исключает из толпы прохожих тех, кто делает нечто конкретное. Тех, кто решает дела, красит забор, волочет повозку с товарами. Ищет людей, что бродят свободно, таятся в углах, ждут не пойми чего. Если он новичок или происходит из мира, где выслеживают по меткам среди лесов и гор, а не на улице.

Вуко шел мерным, решительным шагом, словно направлялся домой с корзиной покупок, время от времени поглядывая на белую фигуру из-под капюшона. Улочка сделалась пустой, и он отчетливо слышал теперь скрип снега под ногами альбиноса и — под своими.

Сумерки густели, начали превращаться в тяжелую зимнюю полутьму. Одинокий альбинос добрался до конца улочки, что входила под прямым углом в широкую аллею вдоль стены, и повернул влево, даже не оглянувшись через плечо. В сторону, где Пристенная заканчивалась глухим тупичком в скальной стене, а по пути туда было совсем немного подворотен и других переулков. Драккайнен ускорил шаг и свернул в ту же сторону, но в пристенок за пару десятков метров раньше. Уже знал топографию этого места и знал, что доберется до закоулка, входящего в Подстенную. Узкие проходы между каменными стенами были завалены снегом и глыбами битого льда, смешанного со смерзшимся мусором. Зимний беспорядок убирали лишь там, где он мешал отворять узкие двери с черного хода домов. Окна тут были видны только на вторых этажах и выше, и были они узкими, словно бойницы, а каждые несколько метров стены соединяла балка или каменная опора. Торчали они довольно высоко над головой и не слишком-то мешали, а летом наверняка на таких сушили белье. Зато в случае осады они закрывали эти улочки для всадников. Скорее теоретически, поскольку концепция нападения всадников на крепость, стоящую на острове, казалась надуманной.

После короткого раздумья он отставил корзину со странными продуктами и добрался до пересечения проулков.

— Цифраль, выгляни и проверь, чисто ли, а потом проверь еще, что делает альбинос, — велел Вуко.

— До поворота довольно далеко, — ответила она напыжившись. — Я не сокол, метрах в двадцати от тебя теряю связь.

— Связь… — повторил Драккайнен. — Ладно. По крайней мере, выгляни, не получу ли я по лбу сразу за углом.

Он потянулся под полу и нащупал рукоять мачете, подвешенного довольно низко на спине, рукоятью вниз, а потом разблокировал предохранитель.

— Чисто, — заявила Цифраль.

Во втором переулке снега лежало меньше, но было больше мусора. Сломанная бочка, очистки и куски кожи, жесткие от мороза, битые глиняные кувшины.

Она опередила его, когда он приближался к краю проулка, и шмыгнула над головой, будто неоновая бабочка.

— Исчез, — отрапортовала через миг.

— Perkele, da piczki materi, — мрачно проворчал Вуко. — Исчез. Разумеется.

Выглянул, но альбиноса и правда не было на улице. Не было слышно также и шагов — вообще чего бы то ни было.

Вуко прошелся вдоль стен домов, внимательно осматривая пороги и брусчатку поблизости от нескольких подворотен, а потом зашагал в сторону склона, туда, где Подстенная утыкалась в стену, украшенную испорченным газовым фонарем, что торчал из скалы, как странный засохший цветок.

Слева за углом скала и стена дома создавали сюрреалистический хаос готической архитектуры.

Островерхие порталы соединились с карнизом и аркой, обернувшейся вокруг розетты, а всё это щетинится пинаклями и декоративными элементами баз, на всем этом растянута и скручена приросшая к стене колоннада, а в самом углу — спираль лестницы, горизонтально врезающейся в стену, словно оттиск бурильной головки, и кончается она косо торчащими воротами, расположенными на стене вверх ногами. Все вместе оно выглядело так, словно кто-то вбросил в бетономешалку кусок собора, или как архитектурный трип на кислоте.

Ошибки зерна. Тут было немало таких мест. Процесс, который отдал приказ текущей лаве создать готовый замок, действовал как нечто живое, напоминающее биосинтез и — одновременно — управляемый рост форм. И порой генерировал ошибки — по крайней мере, с точки зрения пользователя. Зачем кому-то коридор-негатив башни, тянущийся в скале, с резьбой лестницы, с окнами, глядящими в никуда, и заканчивающийся тупиком в виде слепка башенной вершины? И лестницы, выглядящие как альбом невозможных фигур? Там, где Фьольсфинн тщательно обдумал конструкцию и где у него нашлись конкретные пожелания, замок функционировал и выглядел нормально. Там, где он воображал себе районы крепости, не продуманные тщательно, заклинание действовало по инерции, и порой ему было все равно, создаются ли окна на полу, ведут ли куда-нибудь двери и расположена ли галерея горизонтально. Тут были две башни, которые переплетались друг с другом, словно лианы, или защитная стена, вьющаяся спиралью, словно змея. И масса мест, где можно было потеряться, внезапно понять, что коридор загибается вертикально вниз или что делается все уже.

По крайней мере, тут весь этот сюрреализм был снаружи, и никто не захотел бы подниматься вьющимися по спирали ступенями, ведущими к перекрученным на сто двадцать градусов дверям.

И все же кто-то пытался, если судить по кускам снега на ступенях. Продавленным и спрессованным в плоские плитки, словно те отваливались от подошв сапог.

Драккайнен осмотрелся на пустой улице, а потом взобрался по вывернутой арке и вынул из кармана ручной работы металлическую зажигалку, заправленную драконовом маслом. Просто металлический флакончик с фитильком, прикрытый завинчивающейся крышкой. Встряхнул емкость, чтобы напитать фитиль, снял крышку, подождал, пока субстанция вступит в реакцию с воздухом, и приблизил огонек к щели между дверьми и рамой. Язычок огонька затрепетал и слегка наклонился.

Двери и окна в крепости, прежде чем ими пользовались в первый раз, оставались сросшимися тонким слоем с каменным массивом. Если нужно было отворить дверь, ее следовало сначала простучать молотком по контуру, а потом крепко дернуть. Если не было каких-то неожиданностей, они должны были бы отвориться без проблем, однако до этого времени оставались приросшими, и ничего не могло оттуда выйти.

Перевернутый вход был с петлями, что выглядели совершенно нормально, и располагайся двери правильно, открылись бы без проблем. Обычно же дверные отверстия были пустыми, просто затянутыми базальтовой пленкой и половиной петель. Пленку разбивали и вешали нормальные деревянные двери с второй, кованой половиной петли: так было куда проще и дешевле. Но каменные двери вроде этих тоже случались.

Он пытался прикинуть, куда они могли вести, но не мог. Стена, в которой они открывались, отделяла эту улочку от охраняемых входов в Каверны, и наверняка там не было никакой перевернутой двери в стене в двух метрах над тротуаром. Потом стена вставала над колоннадой каверн и окружала высший уровень замка, по террасе, вырезанной на склоне. Разве что это был незаселенный квартал, но над ней находилась еще одна стена и еще одна терраса, и не понять было, где какая. Отдельные части замка, несмотря на лабиринт домов и путаницу переулков, были друг с другом похожи, и легко было потерять ориентацию. Перевернутые двери в стене с тем же успехом могли вести как внутрь горы, так и в любое другое место.

Он пристроился в зубатом от ступеней проеме, окруженном лестницей, уперся ногами, как в скальной трубе, и наклонился к дверям.

Ручки не было, только выдавленный в камень орнамент, напоминавший украшенную оковку и головки гвоздей.

— Пригодилась бы какая-нибудь бутылочка «выпей меня» или что-то вроде, — проворчал Вуко.

Дырки от ключа он тоже не нашел. А ведь эти двери открывали. Он видел петли, значит, открывались они наружу. Вернее сказать, откидывались горизонтально, как десантный люк. Наверняка удалось бы по ним войти внутрь, но сейчас у него не было желания этого делать. Он снова огляделся, но, кажется, на этой улочке он был один. Дома по другую сторону стояли без окон — просто два узких входа, окаймленных арками. Фонари тут не поставили, лишь небо и снег светились отраженным сиянием.

— Как подумаю, что где-то там, в горах, лежит мой швейцарский ножик, то аж кричать хочется. Посвети мне, Цифраль, — проворчал он, вытягивая нож. Универсальный клинок был толстоват, чтобы войти в щель двери, но в рукояти, кроме угольного обогревателя и резервного огнива, у него был еще пенал из набора мелких инструментов разведчика. Крючочки, иглы, шила, нити и маленький плоский керамический клинок, могущий служить как скальпель; плоская рукоять была изрезанной так, чтобы ее можно было использовать как плоский ключ, отвертку, пилу или миниатюрный разрезатель. Самое главное, что клинок был узким, словно лист, и почти не мог сломаться.

Драккайнен провел острием вдоль створки, там, где предполагал найти замок, — но ничего не обнаружилось. Осторожно он ощупал всю створку, пытаясь найти хотя бы что-то, что удалось бы нажать, передвинуть или провернуть, но без результата.

Он вылез из ниши, осторожно осмотрел пустую улочку, а потом отступил на шаг и критически осмотрел завернутый архитектурный хаос.

— Это должен быть какой-то типичный дешевый номер, Цифраль, — пробормотал Драккайнен. — «Что такое Канзас-Сити Шаффл? Это когда все смотрят направо, а ты идешь налево». У блондинчика времени на гимнастику не было. Вошел сразу. — Он повернул голову и взглянул еще раз. — Выровняем-ка. Предположим, что дверь стоит прямо. Колоннада тянулась бы в сторону, весь этот бардак ушел бы вверх и встал бы абсидой над аркой, в таком случае порог к тем дверям пришелся бы на эту точку…

Он снова вскарабкался внутрь ниши и старательно осмотрел последнюю ступеньку скрученной и изуродованной лестницы, что косо высовывалась над его головой. Вынул свой керамический ланцет и обвел камень острием.

— Щель, кажется, есть, — пробормотал. — А если бы дверь стояла вертикально, нога становилась бы сюда…

Он прокрутился в тесной нише и толкнул ступеньку основанием ладони. Казалось, та легко поддалась, а за дверью что-то заскрежетало. Он уперся ногами, а потом легонько толкнул дверь. Тяжелая каменная створка вдруг уступила и опустилась наружу, чуть не ударив Драккайнена по голове. Он отпустил порог и заблокировал ее плечом, а потом осторожно толкнул на место. Внутри стены раздался каменный скрежет, а потом глухой стук. Перевернутая дверь вновь была заперта.

Драккайнен спрыгнул из ниши прямо в небольшой сугроб, а потом прижался спиной к стене, вынув мачете.

— Ты хочешь туда войти? — спросила Цифраль растерянно.

— Ну, я на голову не падал. С лету, без поддержки? Пока что понаблюдаем. Увидим, кто туда входит и когда.

— Ты вдруг поумнел?

— Я не готов к радостным импровизациям. Многовато всего происходит.

Он перестал бормотать и замер с мачете в руке, но было тихо.

Спрятал клинок, смахнул плащом остатки снега вокруг двери и присыпал отпечатки сапогов в сугробе, а потом набросил капюшон и направился домой.

Они ждали сразу за углом, на Подгорной. Уже встреченный ранее Минотавр стоял на дороге, сложив руки на груди, в провоцирующей позе, с паром, вырывающимся из ноздрей, а его крокодилоподобный коллега вынырнул из закоулка за спиной Драккайнена.

— Хочу твой плащ, — загудел рогатый, дыша пивом и каким-то минеральным смрадом, похожим на карбид.

Не пойми откуда появилась неоновая птичка, закружилась вокруг головы Вуко, словно хотела его куда-то отвести. Похоже, сообщение от Фьольсфинна.

— Чудесно, — сказал Драккайнен устало. — Жаль, что нет мобилки. Наверняка бы как раз позвонила мама.

— Хочу твой плащ, — повторил с тупым упорством Минотавр. — И сапоги.

Чешуйчатый звякнул чем-то, что достал из-за пазухи. Держал в руках двухметровую цепь с ржавым шаром на конце, тяжело ударившим в мостовую. Это могло быть простое бандитское нападение. Гоп-стоп все более агрессивных обитателей Каверн.

Могло быть.

Он расстегнул плащ, сбросил его с плеч, сделав шаг в сторону и вытягивая руку с одеждой прямо в морду Минотавра. Сзади раздалось звяканье, а стоящий впереди быковатый расплел руки, показав два кривых клинка.

Разведчик уклонился, набрасывая Минотавру плащ на голову, а потом вдруг изменил направление, чтобы сократить дистанцию с рептилоидом с его цепью. Тот как раз раскрутил цепь на всю длину, и противник, вскакивающий под вращающееся оружие, совершенно поймал его врасплох. Драккайнен перехватил запястье крокодила, взяв его на рычаг, и крутанул навстречу рогатому приятелю, который, ревя, будто настоящий бык, кинулся вперед, сдирая с рогов плащ и размахивая клинками. На миг установился пат. Вуко крутился, заслоняясь рептилоидом, который все еще стискивал цепь: та гремела шаром по каменным плитам тротуара, а бык прыгал вокруг, ревел и пытался достать Драккайнена то одним, то вторым клинком. Проводил молниеносные косые уколы снизу-сверху, а Драккайнен дергал крокодилом, взятым на болевой, заслоняясь от клинков, но все равно один из ударов зацепил его щеку, а второй распорол плечо сантиметров на пять.

Бык внезапно зарычал и воткнул рептилоиду клинки в бока, провернул их и соединил, словно ножницы, выпуская тому кишки, а потом развел руки в стороны, рубанув приятеля с двух сторон по чешуйчатому горлу.

Вуко отскочил, потянувшись за спину и пихая крокодила Минотавру под ноги, а потом воткнул мачете под горло противнику. Тот поскользнулся на брусчатке, издав булькающий звук и, брызгая потоком пенной, темной крови, тяжело свалился на спину.

Драккайнен сполз по стене, дыша и выбрасывая изо рта клубы пара, и ждал, пока враг не умрет. Сгреб немного снега и прижал к рассеченному плечу.

Быкоподобный дышал хрипло и все слабее, всякий раз выбрасывая из раны ручеек распыленной крови, из его больших ореховых глаз ручьем стекали слезы, пока зрачки не расширились и не замерли неподвижно.

* * *

Ярко-желтая птаха Фьольсфинна неподвижно сидела на карнизе, ожидая, пока я встану на ноги, подберу мачете и измазанный плащ. На миг взлетает, а потом снова садится на гриме, пока я обыскиваю труп.

— Твитти, я работаю, — поясняю я. — В чем бы ни было дело, оно может подождать.

— Как ты выглядишь? Что у тебя с рукой и лицом? — спрашивает Фьольсфинн, глядя на меня, словно на призрак, что с головой под мышкой готовится идти на школьный бал. — Ты весь в крови!

— У меня был разговор с обитателями твоей утопии, не до конца довольными тем, как живется в Ледяном Саду. В чем дело?

— Она просыпается.

— И?

— Я думал, что это важно.

— Важно, но тут я ничего не могу поделать. Думаю, она в безопасности, а мы решили, что не открываем ей всего. Зажги ей небольшую лампу, пусть не просыпается в темноте. Пусть видит, что ее окружает, что там неопасно и уютно. Я должен себя перевязать, умыться и переодеться в что-то не настолько окровавленное. Как быстро она проснется?

— Дежурная медсестра говорит, что начала шевелиться и открывать глаза.

— Ну, значит, еще немного подождет, — выношу я вердикт, брызгая кровью на камень. — Прикажи дать ей воды и что-нибудь от головной боли. Насколько помню, вода онемения вызывает жестокое похмелье.

* * *

Примерно через час я собираю всех в большом белом зале, который считаю командным центром. У нас тут стол и стулья, камин, в хрустальные окна днем вливается достаточно солнца, а теперь тут горят и тихо шипят газовые лампы.

На простом дубовом столе сейчас мой порванный плащ, покрытый брызгами и пятнами крови, а на нем — скромные трофеи с обоих несчастных мутантов. Я выкупан, переодет, на щеке и плече чувствую, как натягивается кожа, намазанная клеточным клеем, а в мягком свете на порванном сукне лежат ответы. Загадочные, словно пророчество, помещенное во внутренности черной овцы.

Два кривых клинка, цепь с шаром на конце, два мешочка, полных мелочи, маленький кованый нож, не больше пальца длиной, до половины рукояти спрятанный в кожаные ножны, кусочек древесного угля, кусочек мела и завернутая в тряпочку банка жирного красного красителя. А еще небольшой рулон пергамента, покрытый знаками. Несколько простых геометрических символов и несколько строк, написанных разными алфавитами.

— Что с этими мутантами, Фьольсфинн? — спрашиваю я. — Некоторые живут тут, в верхних кварталах, я видел таких и в твоей ближней страже. Чем они отличаются от тех, из Ластовни и Каверн?

— Намерениями. В портовых кварталах обитают не только мутанты. Это места, где могут жить неграждане. Приезжие и те, кто не решился на испытание Садом. Это не дискриминация, просто они так выбрали. Добровольно. Среди прочих там есть мутанты. Такие рождаются обычно рядом с урочищами. Есть в мире и такие места, где их разводят как рабов, с определенными свойствами. Не здесь. В Саду нет рабства.

— А Отверженные Древом? В чем тут дело? — я тыкаю в норвежца чубуком трубки, словно держа пистолет.

— Это немногочисленные эпизоды. Порой при контакте с силами Сада случаются неконтролируемые процессы, результат которых — изменение и случаи автометакреации. Те, кто желает присоединиться к Братьям Древа, знают, чем они рискуют. Во время тренировок в спецвойсках тоже бывают несчастные случаи. Они — под моей ответственностью. Я работаю над обратимостью этого процесса, работаю, чтобы их вылечить. Они получают лекарства.

— А теперь начинают бунтовать, — говорю я. — И кто-то их умело подталкивает. Кто сможет прочесть эти строки?

— Во втором ряду надписи идут на церемониальном амитрайском, — говорит Филар. — «Весной возвратятся истинные боги».

— А вот здесь — по-нашему, — замечает Грюнальди. — «Близится Огненный Змей». «С моря придет гнев». «Один есть закон для чудовища: слабые будут пожраны». «Город для чудовищ» — это что, какой-то неудачный стих?

— Твои мутанты зовут себя «чудовищами», — объясняю я Фьольсфинну.

— «Огонь пустыни придет с моря», — медленно произносит Филар. — И я знаю этот знак. Вот этот перечеркнутый круг. Это Подземное Лоно. Так было в моем городе перед его падением. Прежде, чем моей страной овладела Подземная Мать. Перед этим я видел такие знаки на стенах, рисовали их охрой и вырезали на телах убитых. И похожие надписи, только там было: «Огонь придет из пустыни».

Устанавливается тишина.

— Но зачем он носил это на кусочках кожи? — спрашивает Варфнир. — Чтобы не забыть, или как?

— Это значит, что он не умел писать. Носил при себе уголь, краску и мел, а потом перерисовывал знаки на стену. Нужно проверить, такие ли надписи на них появляются. Каверны нужно взять под присмотр. Проверить, что за теми дверьми. Фьольсфинн, мне нужны карты и планы Сада.

— Каверны не слишком велики, — замечает Филар. — Если мы пошлем туда слишком много шпионов, они быстро сообразят. Я должен идти туда. Я жил над портом, знаю этот район и не вызову подозрений.

Я короткое время колеблюсь.

— Но пойдешь не один. Возьми Н’Деле — в конце концов, он твой человек. А как там твой друг из Долины Скорбной Госпожи? Бывший козлик?

— Его разум все еще спит. Я уже просил мастера Фьольсфинна о помощи, но он не знает, что делать, и боится деять, потому что может превратить Бенкея в чудовище.

— Когда-то ты уже пробудил его из такого состояния.

— Не из такого. Тогда он жил жизнью долины, и с ним можно было поговорить, хотя и с трудом. Теперь он просто лежит и водит глазами или сидит и играет ту проклятущую молитву к Скорбной Госпоже. Я пытался сделать то же, что в прошлый раз, но он даже не взглянул на меня.

Смотрю на Филара, поскольку в голову мою приходит некая мысль, причем без непосредственной связи с Бенкеем.

Потом я смотрю на стол. На рулоны карт, трофеи мутантов, зловещие заклинания на нескольких алфавитах. Не хватает только: «Мене текел фарес» или «Aleho he polis» со стен захваченного Константинополя.

Готовящийся бунт в Кавернах, растущая в силе странная армия безумцев ван Дикена, окруженная фанатичными последователями Фрайхофф со своей пустынной империей в полутора тысячах километров отсюда, зима, осада Дома Огня, пропавший человек Филара, Сильфана, все еще лежащая с медленно срастающейся раной в боку, Пассионария Калло в своей камере, ставшая магической термоядерной боеголовкой, что вот-вот начнет шипеть и тикать, тысячи кораблей, что прибудут весной. Пытаюсь все это уразуметь и упорядочить. Меня не обучали стратегии в глобальном масштабе. Прислали меня, чтобы я вел малые хирургические операции. Нашел нескольких пропавших землян, высвободил их из подвалов или из окруженных деревянным частоколом лесных фортов, затер следы и прибрался, а потом провел персонал станции в точку эвакуации на Пустошах Тревоги, как стадо овец, запустил радиолярию и подождал парома. Быстро, легко и понятно.

SNAFU…

Так говорили в армии вот уже два века. Situation Normal — All Fucked Up[4].

Традиция. Старая и обоснованная. SNAFU. Встреча теории и практики… Такое название должна бы носить и моя операция.

Вечером я сижу у постели Сильфаны, смотрю на ее прекрасный и чуждый профиль в слабом свете масляной лампадки и слушаю ее дыхание. За окном в хрустальные стекла бьется ветер, носит клубы снега по крышам. Вдали слышно, как лупят волны в скалы клифа и ломаются на пирсах аванпорта. Когда ветер утихает, я слышу, как капает вода с сосулек. Как пересыпаются песчинки в часах.

* * *

План занимает весь стол. Он красивый, переливается всеми цветами радуги по тонким линиям, выведенным тушью с помощью палочек, вырезанных из тростника. Он еще пахнет красителями из желез какой-то морской твари. Только-только из скриптория. У Фьольсфинна тут есть мастерская, где он разместил нескольких своих талантливых подданных, из которых сделал монахов-копиистов. Они переписывают книги, планы, технические рисунки и еще делают карты.

— Он красив, но несколько схематичен. Видна только внешняя часть крепости с высоты птичьего полета. А я хочу видеть систему коридоров, сеть каналов и пещер.

— То, о чем я знаю, — здесь, — он придвигает в мою сторону небольшую стопку листов пергамента, исчерканных коричневыми линиями схем.

— Как это: о чем знаешь? Ты не знаешь собственный замок?

— Естественно, знаю. Те части, которые я помню, те, которые я подробно придумал и спроектировал. Программа зерна — как живое существо. Я не знаю, каким образом она дополнила отсутствующие места или где начала действовать хаотически. В тех районах, что нынче освоены, все известно, все работает как должно и отображено на этих планах. Рисунок прочих коридоров может быть случайным или плановым. Это как создание топографии дыр в сыре без разрезания его на куски. Закрытые части крепости нужно изучать как систему пещер. Я это сделаю, но пока что на это просто не было времени.

— А внутри горы? Там, куда вплывают корабли?

— Там доки, амбары, верфи, кузницы, цистерны и мастерские. Там мы делаем оружие и инструмент, проводим эксперименты над метакреацией. Это хорошо охраняемые места.

— А в этих стратегически уязвимых местах у тебя тоже есть коридоры, ведущие неизвестно куда, и случайно присутствующие проходы?

— Заблокированы, закрыты и под охраной.

— А газовые и водоснабжающие системы? Их переводят на консервацию?

— Нет. Они не требует обслуживания, нам просто нужно знать систему затворов.

— Затворами мы пока что заниматься не будем, — отвечаю я, глядя на план и пытаясь локализировать угол между стеной и тем местом, где я нашел таинственную дверь.

Я уперся рогом.

Уперся рогом, зацепившись за совершенно никчемушные, казалось бы, обстоятельства — какие-то двери в стене, какого-то альбиноса, какие-то слухи и предчувствия, надписи на стенах. Потому что не мог вынести бездействия. Чувства загнанности. Ожидания. Зимней мертвенности, что замораживает даже войну. Тут невозможно вести операции большего масштаба, чем наша вылазка в Долину Скорбной Госпожи. Тут никто не ведет войну зимой: это невозможно. На их технологическом уровне, когда война в конечном итоге сводится к рукопашному бою людей с оружием из железа, снабжение — замкнутый круг. Войско должно есть, должно греться. Кормить животных, а потому ему необходимы лагеря. Которые везут на ослах и волах. А тягловые животные, как и лагерные обитатели, нуждаются в фураже, еде, воде и обогреве. Поэтому необходимы лагеря для лагерей. Армия вымерзнет в палатках, застрянет в снегу. Всякий марш приведет к потерям, сравнимым с битвой. Потому зима — нулевое время. Перерыв. Можно спрятаться с припасами под сухую крышу, греться у огня и ждать. А у меня нет времени ждать. Я не могу вынести звука капель, падающих с сосулек.

Потому мы займемся уничтожением пятой колонны в Кавернах. Поиском проблем. Просачиванием за скрытые двери. Исследованием закрытых кварталов. Пусть что-нибудь случится. Может, удастся кого-нибудь спровоцировать.

— Фьольсфинн, нам нужно снаряжение для исследования пещер. Приготовь больше биолюминесцентных фонарей, перевязочного материала и подумай о какой-то системе коммуникации и слежения. Мне нужно оборудование для наблюдения, то, что позволит слышать сквозь стены. Запусти магию и что-нибудь придумай. Ноктовизоры, камеры, направленные микрофоны. Что-нибудь для нейтрализации магии. Филар и Н’Деле, берите смену одежды и оружие, которое легко спрятать. Возьмите воду онемения и пару нетопырей. Теперь ваши легенды: вы оба хотели остаться в Ледяном Саду. Филар, ты — амитрай и почитатель Подземной Матери. Тебе не нравится, что обитатели Сада нарушают Кодекс Земли, что тут процветают индивидуализм, торговля и распущенность. А более всего раздражает тебя мастер Фьольсфинн, который ненастоящий Деющий. Сад безбожен и всякое такое, а ты ищешь настоящую религию. Попытка обратить тебя в веру в Сад для тебя — оскорбление. Ходи по тавернам, пей только отвары, ругайся и жалуйся. Повторяй всем, что в Амитрае все по-другому: люди богобоязненны, знают свое место, равны перед богиней, что храм справедлив, что пророчица творит чудеса, исцеляет — ну, всякое такое. Ты эту чепуху знаешь лучше меня. Теперь Н’Деле. Ты — наемник, ищущий работы. Хотел стать Братом Древа, но не прошел испытания. Может, тебя не изменило, но ты болен. Видишь кошмары, слаб как дитя, болит у тебя внутри. Может, какие-то видения. Считаешь, что Фьольсфинн тебя обманул, его обещания найти лекарство — ложь, и ты ищешь настоящего целителя. Деющего медика, который поставит тебя на ноги. А кроме того, ты горишь жаждой мести.

— Я захвачу мой посох шпиона и нож следопыта, — спокойно говорит парень. — Больше мне ничего не нужно.

Глава 5

КАВЕРНЫ И НОСИТЕЛЬ СУДЬБЫ

Есть города, как из злата,

и злата холмы — что город,

леса, где тайна укрыта,

покой на светлых озерах.

Крепости есть, как скалы,

скалы — как замки в небо,

легенды Круга Земного

увидишь — и быль, и небыль.

Есть реки, что нёба шире,

пути есть, быстры, как реки,

но одинокому долго

к счастью идти в мире.

Песнь скальда, Побережье Парусов

Когда месяцы назад случайно встреченный на реке корабль, на который я нанялся гребцом, привез меня в Ледяной Сад, начался довольно странный отрезок моей жизни. Все стало двойственным и размытым, будто я всякий миг выбирал путь, стоя на перекрестке. Прежде всего, я был — и не был — похищен. Правда состояла в том, что корабль, на котором я греб, миновал устье и выплыл в открытое море, подняв паруса и идя прямиком на север. Но никто меня не пленил. Муж, который командовал тем кораблем, Арвин Собачья Тень, даже не вынул больших пальцев из-за ремня, когда я угрожал ему выхваченным из посоха шпиона мечом.

— Если хочешь — прыгай за борт, — заявил он. — Берег еще виден, хотя придется поднапрячься, чтобы рассмотреть его толком. Полагаю, доплыть до пляжа в устье реки посреди ночи — серьезное испытание. Можешь еще с нами рубиться, и тогда мы, ясное дело, тебя убьем, пусть бы ты дрался как демон, потому что ты один, а нас много. На этом корабле плывет еще с десяток таких, кого мы прихватили по дороге, и у всех — один выбор. А именно — плыть с нами на север, в город на острове, который зовется Ледяным Садом и где обитают Люди Вулкана. Они богаты, а порты их полны чудес, каких ты не видывал и в городах Юга, но им многого не хватает, и не только шкур, воска, дерева и волов, драконьего масла и зерна, но и людей, поскольку известно, что их там немного. За мужей и за жен Ледяной Сад платит серебром.

После этих слов я вскинул меч выше и, должно быть, изменился в лице, потому что Собачья Тень отступил и выставил передо мной ладони, а товарищ его перехватил поудобней длинный топор, которым он подпирался.

— Я не продам тебя в рабство. Мы лишь отвезем тебя в город, который заплатит за это, из чего ты сам получишь две марки серебром, а потом пойдешь, куда пожелаешь, как свободный человек. Так там и поступают, а отчего — не мое дело. Потому выбирай: либо вода за бортом, где ты окажешься целым или по частям, или путешествие на север двумя способами: принудительно и даром или добровольно и за две марки серебром. Взгляни, в одной руке у меня рог морского меда, а во второй — меч.

Как эти твои Лунные Братья, я одновременно и то, и другое. Выбирай.

Мне это не понравилось, однако словам моряка я мог противопоставить немногое, потому спрятал меч и потянулся за рогом. Погибнуть я всегда успею, потому выбрал путешествие с удобствами и обещание двух марок серебром за продажу себя самого, после которой я должен был остаться свободным.

Я не мог понять, в чем тут дело, но правдой было и то, что, высади они меня в устье реки, я бы все равно не знал, что делать дальше и куда идти. Будь это первая река с запада в землях Побережья Парусов, я мог бы ждать там своих людей, но кто знает, как долго это продлилось бы. И что я должен там делать? Месяцами сидеть на песке? Возможно, я мог бы жить в шалаше и ловить рыбу, но вдоль реки и по ее течению тянулся торговый путь, дальше к западу были поселения, и не прошло бы много времени, прежде чем кто-нибудь стал бы мне надоедать. К тому же шла осень, а за ней — зима. Я знал, как здесь выглядели зимы, и не хотел встретить ее в халупе из веток и камыша. Пока что я не встречал здесь городов, но, казалось мне, что бы ни называл этим словом Собачья Тень, там легче будет найти огонь и пристанище, чем на засыпанной снегом пустоши над замерзшей рекой.

Потому я остался в своем гамаке под палубой, где в железной миске на цепях рдели угли, а еще оставил за собой право на хлеб и миску горячего супа из котла.

Но более всего беспокоило меня то, что я был Носителем Судьбы. Я добрался до конца пути, в который отправил меня отец, — и все еще нес груз судьбы всех кирененцев, которая, если верить Мраку, оставалась тонкой, словно паучья нить. Слепой случай вел меня в Ледяной Сад, чем бы это место ни было, и потому я решил ему подчиниться. Так вела меня моя тропа — и я шагал по ней.

Все время я опасался, что снова попаду в неволю, обманутый наивной сказкой, в которой я впустую искал смысл, но с этим-то поделать я мог немногое.

Через пару дней мы прибыли на остров, где стояло рыбацкое поселение, а весь берег завален был огромными костями морских чудовищ. Их складывали в высокие кучи, каждую разновидность — отдельно, а местные жители строили из них каркасы своих домов и лодки. На пристани стояло немало кораблей с высокими бортами, не похожих на тот, на котором я приплыл. То и дело появлялся новый, волоча за собой следующую тушу с длинной шеей и хвостом, покрытым шипастым панцирем; в мелких водах залива суетились люди, которые при помощи клинков на длинных рукоятях резали чудовище на куски; на каменистом пляже горели костры, а в них охотники в железных котлах вытапливали куски белого жира, вырезанного из тел, а весь залив был красен от крови, словно там шла страшная битва, а над всей пристанью вставал жуткий запах горелого мяса, падали и вытопленного сала. Над всем этим носились, отчаянно вопя, стаи морских птиц, а в водах за рифами роились хищные рыбы, некоторые — подлиннее корабля, с зубастыми пастями: их привлекал запах крови.

— Если, по-твоему, это — место чудес, которых не найдешь нигде в мире, — сказал я Собачьей Тени, — то тебе стоит побольше странствовать.

Он засмеялся и обозвал меня глупцом.

— Ледяной сад — иное. Здесь просто рыболовецкая пристань охотников на плоскуд. Сад же весь выстроен из сверкающего камня, в нем сто башен и зубчатые стены, встающие выше, чем ты можешь задрать голову. Вот только его непросто найти среди диких вод, островов и рифов. Потому мы приплыли сюда за проводником. Говорят даже, что остров, на котором стоит Сад, плавает — потому-то его непросто найти.

Нашим лоцманом был мрачный одноглазый моряк, торговавшийся с обитателями поселения за груз бочек топленого жира и за большие шматки бело-красного мяса.

Он пользовался здесь большим уважением, потому что платил живым серебром, монетами с отчеканенным символом дерева с раскидистыми ветвями, а его увешанные оружием люди, похоже, пробуждали не меньшее уважение. Длинная цепочка грузчиков шла по помосту на его корабль, похожий на наш, но лучше сделанный; они катили бочки с маслом и тянули огромные куски мяса.

Арвин Собачья Тень поговорил с ним, после чего одноглазый с двумя воинами сел на наш корабль и внимательно осмотрел все. Спустился в трюм, оглядел воск и железо, уложенное вместо балласта, а потом спросил о людях.

— У того молодого на руке — знак свободы, — сказал, показывая на меня. — Лучше бы тебе не везти людей силой. Помни, что в Саду за торговлю невольниками наказание — смерть. Ты получишь возврат средств за перевоз добровольцев в город лишь в том случае, если они плывут по своей воле, — а потом добавил громким голосом. — Кто желает, может сейчас сойти с этого корабля. Получит деньги, чтобы оплатить себе место в одном из кораблей, что приплывают сюда за морским маслом, и сможет вернуться на Побережье, я же вычту это с тебя, Арвин, если хочешь и дальше торговать с Ледяным Садом. Потому что ты ведь знаешь, какие правила у этой торговли.

Однако никто не воспользовался этой возможностью, поскольку все, кого Арвин заманил на свой корабль, были одинокими путниками, и если даже была перед ними некая цель, то, похоже, не срочная. К тому же все решили, что стоит проведать город ста башен, который заплатит им серебром только за то, что они там появятся.

Наконец купец заявил, что мы можем плыть за ним, следя за его парусом с символом древа, и таким-то образом мы попадем в Ледяной Сад.

Когда на третий день пути я увидел город на рассвете, и свет лег розовым блеском на сверкающие базальтом крыши и башни, я был совершенно очарован. Крепость выглядела совсем по-другому, чем остальные города и укрепленные поселения, оставленные позади, в Амитрае. Другими были крыши, шлемы башен, короны стен, формы домов. Ледяной Сад, виденный с моря, казался более сомкнутым, игольчатым и твердым, чем все города в моей стране. Он словно свернулся в клубок, как готовый к нападению дракон или закованный в железо отряд тяжелой пехоты, закрывшийся со всех сторон щитами, закрытый куполами шлемов и ощетинившийся копьями.

У нас все было ниже, шире и массивней. Казалось вылепленным из глины — по сути, так-то оно и было. Наши дома были цвета песка и охры либо сияли ослепительной белизной известняка. Крыши были плоскими, потому что на них кипела жизнь. Улицы — узкими, чтобы всегда тонуть в тени, а представительные проспекты обставлены были колоннадами, чтобы спасать прохожих от солнца. Там, в Маранахаре, Ярмаканде или Кангабаде, города строили, принимая во внимание солнце. Они должны были приносить тень. На плоской крыше можно было рассчитывать на освежающий порыв ветра. В тени улицы — скрыться от жары. В темном доме, за толстыми глиняными стенами с немногими узкими окнами, можно было найти толику сохранившегося ночного холода. Стены наших городов были куда ниже, но толще и массивней, ровно как их донжоны и барбаканы. Выкладывали их узорами из разноцветных керамических плиток, строили из многих слоев — тяжелых пористых и твердых жестких, чтобы выдерживать удары снарядов; их венчали изукрашенные края стен в форме полумесяцев или полукруглых холмиков, но вот уже столетия никто не штурмовал эти стены. Наши города хвастались стенами, но они не были им нужны. Охраняла их невидимая стена императорской армии, тянущаяся между квадратными гарнизонными крепостями, рассеянными по всей огромной стране. Тименами пехоты, кавалерии и боевых колесниц, которые могли по одному кивку поднять железную стену из щитов, машин и клинков, где бы оно ни понадобилось. Крыши государственных домов венчали буйволовы рога — в память о шатрах кочевников, всюду развевались острые флажки, напоминающие о существовании власти. Наш город раскидывался вширь, тяжело и неподвижно, как отдыхающий степной кочевник, ни на миг не откладывающий оружия. Оружие занимало всю территорию и говорило: «Я здесь правлю». На него смотрели и думали: «Власть».

Ледяной Сад упирался спиной в гору, щетинился сотней копий, заслоняясь блестящей броней, и говорил: «Не пройдешь». Когда я взглянул на него, то подумал: «Убежище».

Другие, с которыми я странствовал, похоже, тоже никогда не видели ничего подобного, потому что стояли подле меня на палубе с открытыми ртами.

Наш корабль вплыл в большой бассейн, отовсюду прикрытый каменными пирсами, и там мы бросили якорь и ждали с другими кораблями и ладьями. Куда бы я ни взглянул, видел тяжелые боевые машины, у которых стояли воины и в железных корзинах горел огонь. Что-то подсказывало мне, что они могут в любой момент нас потопить многими способами — но ничего не происходило. Через какое-то время за нами прислали гребную лодку, а в ней мужа высшего ранга в сопровождении нескольких воинов, которые снова осмотрели наш груз и бесцеремонно обыскали весь корабль. Собачья Тень не протестовал: похоже, он и раньше встречался с таким отношением и решил, что лучше сохранять спокойствие.

Прибывшие вели себя несколько иначе, чем те, кого я видел на Побережье Парусов, у всех, к тому же, были наброшенные на одежду белые туники с вышитым узором дерева, а пока они крутились на палубе, то будто и не видели никого из нас. Когда решили, что могут нас впустить, приказали нам свернуть весь такелаж и сесть на весла, после чего один встал на руль, а второй прошел на нос. Наш корабль тяжело двинулся, подталкиваемый веслами, и очень медленно вошел в порт, защищенный еще одними стенами, коренастыми башнями и баллистами, стоящими на каменных площадках. Дорогу нам перекрывала самая толстая цепь, какую я только видел в жизни, со звеньями размером с рослого мужа, но, когда мы подплывали, она ушла под воду. Если бы цепь внезапно натянули, она бы мигом перерезала корабль напополам.

Нас направили в один из внутренних портов, окруженный стенами, где на побережье вставали башни крепости и высокие деревянные «журавли». Их использовали для разгрузки, хотя настолько же хорошо они могли использоваться, чтобы сбросить на борт крупный железный копр или опрокинуть чан с горящим маслом.

Сойдя с кораблей, мы отправились на большую каменную площадь у подножия горы под возносящиеся одно над другим кольца стен с квадратными зубцами. Вся набережная была из черного камня, словно вырезанная из одного куска скалы, и я нигде не замечал щелей или стыков каменных плит. Дальше вставала шеренга небольших строений с острыми крышами, что тянулись вдоль первой стены, по обе стороны массивной надвратной башни, — она вела в квартал, называемый Ластовней, на тылах нескольких портов, но тогда я об этом не знал.

Некоторое время мы провели, сидя на побережье или ходя вдоль него, чтобы глянуть на остальные корабли, вставшие на якорь рядом с нашим. Потом подошли несколько человек в туниках со знаком дерева, надетых на кафтаны. Они принесли с собой небольшой складной столик и такое же кресло с сиденьем из куска кожи.

Один муж уселся за столом, положил перед собой лист бумаги, бутылочку, в которой была разведенная тушь, и тростинку — а потом записал наши имена, спрашивая, прибыли ли мы в Ледяной Сад по доброй воле. Позже каждому из нас дали деревянный амулет с выжженным знаком, похожим на корабль под парусами, на котором другой муж, довольно ловко пользуясь долотом и молоточком, выбил наши имена знаками, какие использовали на Побережье Парусов. В амулете было отверстие, сквозь которое можно продергивать ремень, чтобы носить его на шее или привязывать к поясу. Нам сказали, что с этим знаком мы можем передвигаться по крепости, не будучи постоянными ее обитателями, но мы должны показывать его стражникам, если те потребуют.

Потом еще один муж отмерял Арвину серебро за то, что он привез нас в город, и было это пятьдесят пять марок. Каждый из нас — в том числе и я — получил от Собачьей Тени обещанные марки, и на том мы расстались.

Чиновник и его люди забрали свою переносную конторку, стол, сиденье и корзину с амулетами, а потом приказали нам идти следом. Нас провели в ворота внутрь крепости, за первую стену, и тогда город окружил нас узкими, высокими домами, колоннами, оплетенными каменными листьями и таящимися среди них странными созданиями из камня, сидящими на углах и карнизах. Все казалось острым, колючим и торчащим в небеса. Все, даже окна и двери, украшено было узкими арками, словно бы обросло пучками окаменевших цветов и лианами резных хвощей.

Мы шли с задранными головами, таращась на эти чудеса, и почти не говорили, поскольку во время недолгого путешествия между нами не установилось слишком уж дружеских отношений. Всякий был поглощен собственными делами и неуверенностью в судьбе, которая нас здесь ждала. Впрочем, может, это я был слишком угнетен потерей своих людей и погружен в задумчивость, чтобы радоваться новой компании. Я только заметил, что, в то время как меня интересовало, что же я вижу вокруг, Люди Побережья казались ошеломленными, сбитыми с толку и даже — что нечасто с ними случалось — испуганными и охваченными суеверным страхом.

Мы в тот раз не ушли далеко, поскольку чиновники указали нам на довольно приличный дом, выстреливающий в небо острыми крышами и узкими башенками, что напоминали наконечники копий, и сказали, чтобы мы туда вошли, поскольку город хочет нас приветствовать. Уверили, что нас там не ждет ничего дурного, что это городской храм, а внутри жрецы устроят нам приветственный пир и дадут подарки. Потом пошли по своим делам, а рядом с нами не осталось никаких стражников — ни рядом, ни поодаль, кроме двух, опершихся на копья, что стояли на надвратной башне, равнодушно поглядывая из-под шлемов, похожих на капюшоны с широкими полями.

Получалось, что мы вовсе не были обязаны туда входить, но никто не колебался, ибо чиновники сказали о пире. Моряки немного подобны детям, и думаю, что они обрадовались бы даже камню, пущенному из катапульты, скажи им кто, что это подарок для них и что его можно взять даром.

Храм изнутри казался еще более вытянутым вверх, чем снаружи; его освещал разноцветный блеск, врывающийся в узкие, высокие окна в виде наконечников копий, где между оплеткой из нескольких кругов было вставлено разноцветное стекло. Напротив входа, в самом высоком месте, вставало огромное сверкающее дерево, все из серебра, а посредине ствола я заметил подобие спокойного лица, не то женского, не то мужского, и похожие на две ветви руки, протянутые в нашу сторону, словно бы они хотели прижать к груди всякого. Перед стволом в большой каменной чаше пылал жертвенный огонь.

Тут ничто не напоминало подземелий Красной Башни, и все же я чувствовал, как колотится мое сердце. После того, что я прошел, я научился уже бояться любых жрецов из каменных храмов и привык, что моим амитрайским божествам я молюсь лишь в своем сердце, а к Создателю предпочитаю обращаться среди гор и лесов, которые он сам разместил на природе, а не под крышей.

Но в этом месте я нигде не видел жертвенного стола или чего другого, чем можно было бы убить человека. Не было клинков, алтаря или каналов, отводящих жертвенную кровь к стопам божества. И я не чувствовал даже слабого, приглушенного запаха смерти.

Откуда-то доносился сладкий звук флейт, что красиво разливался под стрельчатым сводом, но я помнил такие же красивые песни в подземелье Красной Башни, где пели о полноте и о том, чтобы отдаться под опеку надаку, — а через минуту начиналась резня.

Вместе с другими я стоял в широком переходе между каменными резными лавками, опершись о посох шпиона, в котором я чуть ослабил кольцо, блокирующее скрытый меч, и ждал, что случится дальше.

Вскоре к нам вышли двое жрецов в свободных плащах с очень глубокими капюшонами, так что мы сразу и не поняли, что это мужчина и женщина: лишь когда они сбросили капюшоны, мы увидели их лица и странные головные уборы, подобные высоким колпакам из серебра, изображавшие стрельчатые башни города. У обоих на груди была цепь с круглым символом дерева. Вокруг мы слышали музыку и хор множества голосов, жрецы же подняли в нашу сторону руки. Моряки замерли неподвижно, на их лицах была неуверенность, поскольку нигде они не видели жареного мяса или кувшинов с пивом, а никто и на миг не позабыл об обещанном пире.

Я же видывал в своей жизни больше жрецов, храмов и церемоний, чем все они вместе взятые, и знал, что обитатели храмов весьма охотно принимают жертвы жирной птицей, волами и кувшинами пива, которые потом потребляют во славу божеств, но сами редко угощают кого-либо чем-то более питательным, чем запах благовоний, блеск огня и золота, да высокопарными словами, а потому я не надеялся ни на что более существенное, чем миска жидкого супа да корабельный сухарь, которыми я успел подкрепиться с утра.

Пение стихло, осталась лишь музыка флейт, легкая, будто свист ветра в тростнике, а жрецы зажгли от огня две лучины, размещенные на серебряных рукоятях, и подожгли что-то в мисках, что стояли на треногах под стенами. Я почувствовал легких запах хархаша. Не слишком навязчивый, к тому же храм был просторен и высок, а потому я не опасался, что мы окажемся одурманены дымом и станем блуждать среди видений. И все же отравы в дыму было достаточно, чтобы все впали в легкую, глуповатую веселость и сделались несколько безвольны, а это уже меня обеспокоило.

— Приветствую вас, странники! — сказала женщина. — Город, называемый Ледяным Садом, протягивает к вам руки. Если у вас некогда был дом, который вы потеряли, то отыщете его здесь. Если тяготит вас бродяжничество, то здесь вы достигли конца пути. Это город, что не отвергает никого и у которого вдоволь покоев для заблудших сынов. Тут вам можно не опасаться врагов, поскольку город окружит вас нерушимыми стенами. Тут, как у матери, вы всегда найдете крышу, сухой угол и еду.

Потом заговорил мужчина, а затем — снова женщина. Речь их была отрепетирована, слова — красивы, а голоса — звучны и выразительны, какими и должны быть голоса жрецов. Слушать их — все равно что укутаться в теплый плед перед огнем и дремать. Говорили они одно и то же: что город — наилучшее место на земле и что обычным людям живется тут лучше, чем сильным и богатым где бы то ни было. Что каждый отыщет тут занятие, которое ему отвечает наилучшим образом, но что не придется ему трудиться, не покладая рук и напрягая спину, и что всегда тут едят досыта, ну и всякое такое.

Всякий бывалый человек хорошо знает, что такие сказочки легко говорить и что в мире повторяют их довольно часто. Рассказывают их вербовщики, набирающие экипажи на корабли или рекрутов в армию, рассказывают их мужи женам и жены мужьям. Шлюхи рассказывают их клиентам, как и те, кто нанимает людей на работы, или те, кто желает нечто продать. Но тут, внутри странного и богатого храма, в городе еще более странном, где на наших глазах заплатили за то, что мы сюда приехали, в дыме благовоний и Смоле Снов, под сверкающим деревом из серебра, среди кристальных звуков флейт в такое было поверить легче, чем где бы то ни было.

Возможно, нечто такое было в их голосах и музыке, что звучала вокруг, а может, попросту сказалось туманящее воздействие хархаша, а то и все сразу, но я видел, что другие странники чуть улыбаются, вторя тем словам, и безвольно кивают, слушая эти банальности.

— Вы можете отправиться с нами в самый Ледяной Сад. Это место, полное чудес, сердце города и острова. Там ждет вас приветственный пир, какой вы и вообразить себе не сумеете, там вы выпьете глоток воды из чистого источника, что сделает вас жителями города. Но предупреждаю: красоты Ледяного Сада могут навсегда проникнуть в ваши души. Если был у вас где-то дом, то вы уже не захотите туда отправиться. Забудете о других дворах и сделаетесь гражданами этого города. Но можете остаться бездомными странниками и поискать обиталища в кварталах для чужеземцев, если боитесь пройти в Ледяные Врата. Сад все равно будет для вас лучшим местом, которые вы видели на свете, но большая часть его чудес останется для вас закрыта, поскольку она для граждан. Но помните, что Ледяные Врата всегда открыты, и в любой день тот, кто пожелает, может зачерпнуть там из источника и отправиться на пир. Достаточно будет войти в один из городских храмов и сказать: «Желаю вступить в Сад Древа». Пир ждет вас. И тот, кто хочет воссесть за столом, пусть идет с нами.

Они подняли ладони, в которых все еще держали лучины, и соединили их так, чтобы те сделались единым пламенем, а откуда-то снова пришла песня.

Я медленно обошел храм, внимательно вглядываясь в барельефы на стенах, высматривая символы этого культа и ища демонов, кровь или смерть. Но находил я лишь живописные побеги, листья и цветы. Когда попадались мне статуи, то оказывалось, что это фигуры спокойные и достойные. Вот мужчина, идущий с корзиной рыб, вот женщина, сидящая над раскрытой книгой, моряк, держащий руль ладьи, охотник с луком и собакой у ноги, обнимающаяся парочка, сплетенная в поцелуе. У всех скульптур головы были повернуты в одну сторону, и изо всех уголков, из-за колонн и ниш глядели они на серебристое дерево. Вблизи жертвенного светильника я нашел еще одну каменную миску, наполненную мелким черным вулканическим песком, а рядом — каменный постамент, на котором стояла деревянная шкатулка и емкость, полная ароматизированных палочек. Под всем тем на серебряной поверхности были выбиты буквы на многих языках: «Странник, если хочешь просить о чем-то город, брось медяк и возьми благовоние».

За пазухой у меня был сверточек с моими двумя марками, несколькими серебряными монетами меньшего достоинства и кучкой медных пенингов. Я бросил один в шкатулку и взял благовоние, которое поджег от светильника и воткнул кончиком в песок между старыми, сгоревшими палочками.

Я не намеревался молиться деревянной статуе или же неизвестному надаку, я лишь хотел прояснить для себя, что же мне делать. Ледяной Сад никогда не был моей целью. Я не собирался сюда попадать и не искал его. Оказался я здесь, поскольку так вела меня судьба, и его тропой я нынче должен был идти. Не знал, что делать дальше, а потому решил, что за меня все решит случай. Передо мной в песке торчала тлеющая благовонная палочка, постепенно превращаясь в легкий пепел, который раньше или позже должен был сломаться. Я решил, что если пепел этот упадет налево от палочки, то я пойду на пир, чтобы присоединиться к жителям Сада, а если направо — выйду из храма и буду действовать сам, как получится.

А через миг я припомнил, что говорили нам жрецы. Их слова: кто пройдет в Ледяные Врата, забудет о своих близких и о своем доме, ослепленный чудесами Сада. И я должен буду позабыть о кирененцах, что прячутся где-то в горах, о моих разведчиках, потерянных где-то на Побережье Парусов, о Воде, дочери Ткачихи, о Бенкее, плененном в Долине Скорбной Госпожи? Забыть о моем отце, пославшем меня в миссию с последней надеждой? И вместо этого остаться здесь и с бессмысленной улыбкой глядеть на башни Ледяного Сада? С другой стороны, откуда мне было знать, что хочет от меня предназначение? Куда вела спутанная, словно нить, тропа Носителя Судьбы? Я начал обряд и положился на случай, который должен указать мне дорогу. Я решил повернуться и уйти, прежде чем пепел подскажет мне ответ, но в тот же миг легкий как пух сгоревший кусочек ароматической палочки начал клониться ко дну миски, я же почувствовал, как замирает мое сердце. Сжал веки.

Пути к отступлению не было. Я попросил силы судьбы, чтобы они указали мне путь, и ответ был дан. Я должен был принять это.

Я открыл глаза.

Легкий столбик серого пепла не упал ни в одну, ни в другую сторону миски. Упал он точно посредине, указывая на меня. Даже пылинок по обе его стороны в песке было равное число с обеих сторон.

Я снова прикрыл глаза, на этот раз от облегчения. Ответ означал либо то, что я должен поступить так, как считаю нужным, либо что выбор мой не имеет значения, поскольку результат будет один и тот же. Я встал, накинул капюшон и вышел из храма.

Солнце уже поднялось, и на улицах было полно людей. Они проходили мимо, спеша по своим делам, проезжали двуколки, запряженные странными большими косматыми ослами, или платформы на двух колесах, толкаемые и влекомые людьми. Все шли примерно в одну сторону, потому я закинул за спину корзину путника и пошел за ними.

Я миновал несколько улиц, проходя под островерхими арками и через несколько ворот, пока не попал на большую площадь, каменную, как и все здесь, с одной стороны ограниченную рядом узких, в четыре этажа, домов с колоннадой внизу, а с другой — небольшим портом, окруженным каменными пирсами. Большую часть площади занимали каменные столы, выглядевшие так, словно они выросли прямо из скалы под ногами, а на этих столах были выложены разнообразные товары, но главным образом — корзины с рыбой и морскими тварями, которых мешками свозили прямо со швартующихся неподалеку рыбацких лодок.

Я начал свою одинокую жизнь в Ледяном Саду с торга, поскольку должен был узнать, чего стоят мои деньги. Две марки серебра после пересчета — немалая горсть разнообразных монет, среди которых были и медяки, и тонкие серебряные скойцы, и пара монет покрупнее. Если бы я находился в Маранахаре времен владычества моего отца, такое количество серебра позволило бы мне экономно жить где-то с месяц. В пустынном же городе Нахильгиль, полном беглецов, пытающихся скрыться от войск Праматери, за те же самые деньги я сумел бы — если бы повезло — купить две плошки сушеной дурры и баклагу пальмового вина. Такая сумма в пути могла значить одно, поскольку тогда я мог спать под голым небом, охотиться и ловить рыбу, лишь изредка платя за ночлег или покупая что в селах, — и совсем другое значила она в городе, где пришлось бы платить всякий раз, когда я хотел бы присесть или найти укромное место для ночлега.

Потому я ходил по торгу, пытаясь узнать, сколько может стоить здесь жизнь. Проще всего было понять это, спрашивая о цене самых дешевых товаров, которых мало и которые сложно разделить. Отдельный фрукт или какой-то небольшой овощ, яйцо, булка. Нужно только помнить, что нечто, с виду неброское, вроде бы обычный продукт в одном месте — как у нас медовая слива или плод калачника, — в другом месте может оказаться экзотическим лакомством. Обитатели Ледяного Сада имели больший выбор, чем люди в глубине материка, с которыми я познакомился ранее, но множество продуктов, что лежали на прилавках, были мне совершенно незнакомы, и я даже не сумел бы сказать, для чего они служат. Я боялся брать вслепую, поскольку легко мог закончить, пытаясь заварить орехи, из которых делают краску для тканей, или жуя волокна, служащие для стирки.

В конце концов я купил плоский хлебец с отрубями размером в две сложенные ладони, кусок вяленного на дыму соленого сыра размером с кулак и фиолетовый корнеплод, какой я видывал уже в доме Сверкающей Росой, и знал, что под легко счищаемой кожицей — белая, островатая плоть, хрупающая, словно пальмовая сердцевина. Я заплатил за все это три четверти медного пенинга.

Потом я вошел под колоннаду вдоль тянущихся вдоль площади домов, где были конторы, купеческие фактории и места, где продавали еду. Я остановился около одного такого, где в тесном углу в большом тазу, накрытом решеткой, пылали поленья, а владелец подавал тарелки с едой и пиво через открытое окно, за которым видна была комната с печью, и в этом месте можно было подкрепиться, сидя на ступенях между колоннами или за деревянным столом, если тот не был занят.

Я заказал то, что подешевле, и пиво в небольшой глиняной кружке. Я уселся за почти пустой стол и съел первый свой завтрак в этом месте. Это была плоская рыба чуть больше моей ладони, испеченная на палочке и поданная на куске хлеба.

Стоило все это полпенинга. Из этого выходило, что на еду, чтобы поддерживать свои силы, требовалось один-два пенинга в день, в зависимости от того, жить ли впроголодь или питаться досыта. По крайней мере, с этой точки зрения казалось, что в Ледяном Саду еда немного дешевле, чем в Маранахаре. Тогда я уже привык к горьковато-сладкому пиву Земли Мореходов и странным приправам, которые они сыпали в еду; кроме того, еда была свежей, как и хлеб, и я решил, что как-то да удастся тут жить.

Двое людей, которые сидели напротив за тем же столом, скоро закончили есть и без слова ушли, я же ел в одиночестве.

Я и вправду попал за море в странный каменный город и не знал, что делать дальше, но был хороший день, резкий утренний холод куда-то исчез и стало почти тепло, я был сыт, свободен и даже имел за пазухой горсть монет. На одну марку приходилось шестьдесят пенингов, однако в жизни существует не только еда. Я не имел понятия, где найти крышу над головой и каковы тут обычаи. В моем Амитрае прибывший в город чужак мог ночевать в купеческих постоях при трактирах и при рынках. Гости могли останавливаться у друзей либо родственников, а те, что приезжали по делам, пользовались постоялыми дворами, где, в зависимости от состоятельности, могли нанимать довольно неплохое жилье, скромную клетушку, или платить за место сна в общем зале на полу или даже в хозяйственной пристройке. Если кто нанимался на работу, то получал возможность расстилать маты в мастерской, магазине или лавке, где трудился. К тому же в Маранахаре было немало и тех, кто жил под голым небом, за укрытие полагая лишь стену, арку подворотни, мост или даже кусты на городской площади. Наверняка я бы сумел найти угол, где мне не лилось бы на голову, но мог бы так ночевать лишь пару дней. Лето заканчивалось, утра и ночи Делались почти холодны, и близилась осень с ливнями, штормами и лютым холодом. Скоро ночью станет прихватывать морозец, а потом придет зима.

Было понятно, что мне нужно поискать какую-то работу.

Я заказал еще одно пиво, что стоило мне четверть пенинга, вынул трубку, мешочек с бакхуном и уселся поудобней, наблюдая за базаром и за кружащими по нему людьми, пуская колечки дыма. Вспомнил, что говорил Узел, сын Пташника, когда допрашивал меня. Он начал с пустого, добродушного разговора и советовал мне, чтобы, попав в чужую страну, я присматривался к повседневным делам, таким, как завтраки, поскольку тогда бы узнал, попал ли я к цивилизованным людям. Воспоминание это неминуемо соединялось у меня с другими, но те мне удалось от себя оттолкнуть. Независимо от того, что потом он приказал меня пытать, а я пообещал его убить, в том, что он говорил ранее, он был прав. К тому же он и так был мертв, причем умер не от моей руки.

Я оказался в месте, где съел неплохой завтрак, а теперь сидел, бездельничая, пил пиво и потягивал трубочку. В Амитрае Праматери этих трех действий хватило бы, чтобы посадить меня в тюрьму и отослать на храмовые поля, где я наверняка бы погиб.

Значит, тут, куда я попал, было не так уж и плохо.

Люди, закрученные торгом, преимущественно были обитателями Побережья Парусов. Когда я присмотрелся внимательней, то отметил, что некоторые носили серебряные амулеты со знаком дерева в круге, а некоторые — деревянные, с выжженным силуэтом корабля, как и у меня. Были и такие, кто наверняка прибыл из дальних стран: я видел поблескивающую в толпе алую, желтую и синюю шерсть нассимских плащей, иной раз, возвышаясь на локоть над остальными, сквозь толпу шел меднокожий кебириец, словно конь среди ковец. Вдруг пришло мне в голову, что, возможно, тут я встречу и кого-нибудь из своих людей. Кто-то может попасть сюда точно так же, как я, — а может, они уже здесь. Рынок при порте казался наилучшим местом для чужеземца, и я понял, что должен сюда приходить.

Некоторое время сердце мое раз за разом сжималось, когда я видел в толпе знакомую фигуру, поворачивался за каждым идущим мимо кебирийцем и каждым, кто напоминал мне Снопа, но этот короткий всплеск надежды быстро приугас и ни к чему не мог привести. Я же заметил, что здесь удивительно много измененных. В Амитрае дети, измененные силой урочищ, почти не встречались, поскольку и сами урочища были окружены стражей и никто туда не приближался, а если даже такие и рождались, то их сразу же убивали. Изменение людей силой имен богов мой отец карал смертью, как и любую попытку деяния. Немногочисленные измененные чужеземные рабы покупались богачами, их держали в резиденциях, они не бродили улицами. Здесь же их было немало, а остальные не обращали на них внимания, воспринимая как простых прохожих.

Я некоторое время раздумывал над работой, какую я мог бы здесь выполнять. Последние месяцы сделали из меня воина, но я был человеком Юга. Ни один Мореход, из которых и самый малый был повыше меня, не посчитает, что мне стоит платить за искусство боя. Я сомневался и что им был тут нужен прекрасно подготовленный владыка.

Всякий кирененец чтит святые умения, происходящие от наших надаку, это часть нашей религии. У нас нет настолько богатых, чванливых или гордых, что осмелились бы презирать благородную ручную работу, которая отличает нас от неразумных тварей. Я был резчиком. Когда бы жил в нормальные времена, давно бы уже был подмастерьем, а то и мастером. Однако мое обучение несколько подзадержалось, когда отец решил, что именно мне суждено принять императорский престол. Казалось, что на традиционное ремесло еще будет время. К тому же резьба — искусство для спокойных времен, оно не слишком-то могло пригодиться. Почти каждый известный мне кирененец обладал куда более полезными умениями. Будь я корабелом, как отец Снопа, или плотником, столяром, рыбаком или хотя бы ткачом, как тетка Воды. Пусть бы и копейщиком, как мой отец, — не было бы проблемой найти здесь работу. Увы, какой-то идиот-жрец выбрал для меня ремесло достаточно изысканное, чтобы оно было достойным императора. И вот он я, умею резать лишь красивые узоры по дереву и металлу. Стоит лишь надеяться на то, что я буду довольно ловок с инструментами, чтобы устроиться помощником плотника или кузнеца.

И что с того, если я находился в городе, который вознесен из камня.

Пока что я сидел в тени, удобно опершись о стену, попивал небольшими глоточками пиво и присматривался к кружащим на торге людям.

Наблюдал.

Я не ждал ничего определенного, просто высматривал случай, что позволил бы мне сдвинуться с мертвой точки. Не хотел просто так спрашивать владельца забегаловки. Когда на ком-то чужеземная одежда, а у ног — корзина путника, и он спрашивает о ночлеге и работе, он говорит о себе слишком многое: «Я тут один, первый день в чужом городе, где никто меня не знает, но недавно я получил две марки серебром. Никто обо мне не знает, никто не станет меня искать и никто не станет плакать, если я отправлюсь с чужими людьми в переулки и подвалы, искушаемый обещанием работы и дешевого ночлега, как никто не станет переживать о моем трупе, лежащем среди крыс и ворон на городской свалке». Возможно, я в последнее время сделался слишком недоверчив, но благодаря этому я все еще жив — и предпочитаю, чтобы так оно и оставалось.

Потому я сидел и осматривал торжище.

Заметил, что толпа на улицах Ледяного Сада отличается от той, что я видывал в других городах. Прежде всего, здесь было немного женщин, и все они были либо молодыми, либо достаточно молодыми, такими… в расцвете сил. Почти все они также принадлежали к тому особенному роду женщин, которые охотно отправляются в военные походы вместе с мужчинами и предпочитают носить меч, а не ключи от дома. Их легко узнать, поскольку надевают они другую одежду, похожую на мужскую, по-другому подвязывают волосы и не расстаются с оружием. Ведут себя нагло и вызывающе, куда хуже, чем мужи и обычные женщины, — словно в любой момент готовы завязать драку. В толпе встречались и обычные женщины, одетые, как оно в обычае на Побережье Парусов, нося на поясе ключи и корды, но таких было куда меньше. Я видел нескольких беременных, но нигде не мог заметить ни детей, ни младенцев. Еще тут не видно было стариков. Даже самые старшие среди тех, кто ходил между прилавками, были полны сил, несмотря на седые волосы и морщины. Я также не видывал людей искалеченных настолько, чтобы те не сумели ходить сами и вести нормальную жизнь. Казалось, что люди, на которых я смотрю, пришли сюда с палуб «волчьих кораблей», и что все они осели здесь недавно или были свезены сюда, как и я сам.

Через некоторое время такого вот наблюдения за людьми из своего угла и из-под краев моей шляпы я заметил нескольких продавцов, обманывающих с весами и с товарами, увидел, как кто-то своровал с прилавка фрукт-другой, и потому стал приглядываться внимательней. Несмелый пока что план начал кружить в моей голове.

Кое-что одинаково во всем мире. Города могут быть выстроены по-разному, на базарах могут продавать всякое и звучать могут любые языки, но трое грязных подростков, что крутятся в толпе, а то сидят вместе на набережной среди пустых корзин и сушащихся сетей, чтобы потом по отдельности бродить по площади, словно они друг друга совершенно не знают, всегда означает одно и то же.

Старшему было не больше тринадцати, младшему — лет, может, десять. Одежка их была изношенной и драной, а на лицах — одинаковое выражение городских крысенышей, какое я видывал и в переулках Маранахара, проходя по ним под опекой моего учителя и соратника, Бруса, сына Полынника.

Наживка у меня уже была. Оставалось только ждать.

Продолжалось оно некоторое время, хозяин харчевни уже несколько раз высовывал голову из оконца, чтобы проверить, сижу ли я за его столом, но кружка с пивом все еще была передо мной, а потому он не мог меня прогнать. Я решил, что если понадобится, то возьму еще одну. Со своего места я все время видел пареньков, что трутся в толпе, однако моряки следили за своими кошелями. У каждого сумы были передвинуты на поясе, а когда купцам приходилось протискиваться между людьми, они прижимали мешочки ладонями. Я сам, будучи подростком ненамного старше их, был однажды ограблен во время засухи в Маранахаре, и знал, что маленькие воришки умеют быть ловкими, словно фокусники. Умели использовать самых младших, зная, что взрослые обращают на таких меньше внимания, умели перерезать ремешки, держащие кошели, одним легким, как дыхание ветра, касанием маленького лезвия. У меня было преимущество, поскольку я смотрел издали, зная, куда нужно смотреть. Это было как сидеть на дереве, видеть сверху пасущихся коз и скрывающихся в траве, караулящих шакалов.

Степные хищники присматриваются к стаду и выбирают зверя искалеченного, раненого или больного. Эти же выбрали рослого господина, который немного — но явственно — прихрамывал на одну ногу. У него была светлая борода и длинные волосы цвета соломы, которые он придерживал кожаной повязкой с серебряными вставками. При нем не было оружия, кроме охотничьего ножа у пояса, почти полностью спрятанного в глубоких ножнах из мягкой толстой кожи, тоже окованной серебром. Было видно, что одежда его хорошего, ярко крашенного сукна, с вышивкой, а еще на нем был короткий плащ, крашенный в зеленый цвет редким и дорогим порошком. А в его фигуре и по тому, как он говорил и торговался, угадывался знатный муж.

Вокруг него ходили, стояли и перекрикивались много людей, но я приглядывался исключительно к этим трем, что кружили, подбираясь к нему между прилавков, возов и корзин, совершенно как шакалы.

Вдруг, словно по неслышному приказу, двое из них принялись толкаться, пинаться, кричать и наконец гнаться друг за другом, расталкивая людей и пробираясь между столами. Муж с золотистыми волосами глянул на них без гнева и интереса, когда они пробежали мимо него, поскольку на него-то ни один из них даже не взглянул.

Однако он почувствовал, как самый младший, притаившись под прилавком, обрезает ему кошель, потому что крикнул зло и ухватил того за кафтан. Малой пискляво, словно крыса, заорал и укусил моряка за ладонь, а потом нырнул в ноги стоящих вокруг людей. Обокраденный муж крикнул вслед воришке во все горло, и через миг несколько человек бросилось в погоню за пацаненком, что петлял, словно заяц, я же соскочил со ступеней у харчевни и неторопливо отправился в совершенно другую сторону, чем та, куда бросилась погоня, и та, куда побежали привлеченные криками стражники.

Потому что я смотрел издали и знал, куда смотреть.

Правила были такие же, как в игре в три кубка.

Я видел, как мальца поймали, а он вился в хватке стражника и пинался; я видел разозленного богача, что дергал на мальце кафтан, — и знал, что они ничего не найдут.

Я видел тех двоих, как они пробираются поспешно, но отнюдь не бегом на край рынка, и вошел следом за ними в переулок. В первый миг они не обратили на меня внимания и обернулись, лишь когда я оказался за шаг до них.

Я лишь успел сказать: «Отдавай…», когда старший что-то прошипел своему помощнику, а тот не раздумывая прыгнул на меня с высоты трех ступеней, которыми улица поднималась вверх, а сам нырнул в боковой, еще более узкий проулок.

Тянулось все не дольше трех ударов сердца.

Я ушел с пути среднего, так что он лишь хватанул руками воздух. Я подрубил ему ноги, зная, что он тяжело упадет на брусчатку, а сам размахнулся и метнул корнеплод стоимостью в четверть пенинга прямо в затылок убегающему. Тот получил с трех шагов, и корнеплод крепко приложил его в голову. Он споткнулся и упал под стену.

Я добрался до него, когда он уже поднимался, тряся головой, и пинком в живот снова послал его на камни. Хотя и младше меня на несколько лет, он был моего роста. Я тотчас развернулся боком ко второму, поскольку полагал, что он стоит уже на ногах, — и не ошибся. Я ушел от укола узкого, словно лист камыша, стилета, скрутив туловище, сбил пареньку запястье вниз, одновременно подставив колено под локоть, а потом воткнул ему в ухо уже свой локоть и сверху пнул его в голову, послав на камень. А потом снова развернулся, отвесив еще один пинок встающему воришке.

Тот не стал вытягивать нож, но на пальцах его были насажены соединенные в ряд четыре железных кольца. Когда бы приложил меня чем-то таким, сломал бы мне кости, а потому я изо всех сил наступил ему на руку.

— Очень прошу отдать мне кошель, — сказал я, чуть ослабив давление, а он перестал верещать. Потянулся второй рукой, охая и постанывая.

Я прекрасно знал, что это фокус и что у него за пазухой еще немало неожиданностей, а потому не намеревался наклоняться к нему.

— Кинь на землю, — посоветовал я, а потом поднял тяжелый замшевый мешочек, внимательно следя за руками воришки, но тот лишь баюкал окровавленную ладонь. Когда-то мне было бы его жаль, я бы подумал, что он беден и что ему некуда отправиться, но с тех пор миновало немало времени, и я уже знал, что подобные ему обычно просто предпочитают красть, чем делать что-либо иное, и что он убил бы меня не раздумывая, потому что он в том возрасте, когда сперва что-то делают, а только потом думают, да и то совсем необязательно.

— Сними кольца, и тогда я не выдам тебя страже, — процедил я.

Забрал их, спрятал в мешок и ушел. Нож второго не стоил ничего, это был просто расклепанный плотницкий гвоздь, пусть и заточенный, словно бритва брадобрея, а потому я просто сломал клинок, всунув между каменной дверью и косяком.

От базара меня отделяли несколько десятков шагов, и я преодолел их почти бегом, потому что боялся за собственную корзину путника, но оказалось, что та стоит, где и была, и я направился в сторону толпы, где богач скандалил со стражниками. Младшего воришки уже и след простыл, поскольку при нем ничего не нашли. Когда он обрезал кошель, перебросил его в другую ладонь, прикрытую полой кафтана и сразу же швырнул его в сторону, где мешочек подхватил пробегавший мимо другой парнишка. Я не заметил, кто именно его схватил, но знал, что в безопасном закоулке он уже окажется за пазухой старшего.

Я склонился, держа мешок на вытянутой ладони, чтобы не было сомнения, будто я намереваюсь его присвоить.

— Кажется, это принадлежит тебе, — сказал я. — Они пробегали мимо. Мне удалось вырвать мешочек, но они сбежали.

Обворованный прекратил спорить со стражниками и ошеломленно глянул на меня.

— Ты отобрал у вора кошель, а теперь отдаешь? — уверился он таким тоном, словно недослышал и не разглядел.

— Я знаю, каково оно — остаться обворованным, — пояснил я. — Я и сам странник, обладаю немногим, но чужого мне не нужно.

— Тебе надлежит воздать за сделанное, — заметил один из стражников. — Саду нужны честные и благородные люди.

Богач кивнул.

— Такие поступки следует вознаграждать, — согласился он. — Я мог нынче понести серьезную потерю, странник.

— Мне не нужны деньги, — сказал я ему. — Но я попрошу у тебя взамен нечто настолько же ценное. Несколько советов, как мне жить в таком месте.

— Ты не хочешь моих денег? — повторил он неуверенно, словно не понимая, радует это его или оскорбляет — или же нужно в этом видеть какую-то хитрость.

— В моем положении совет дороже серебра, — вздохнул я. — А поскольку ты мне кое-что должен и выглядишь именитым мужем, ценящим свою честь, я знаю, что ты дашь мне наилучший из возможных советов.

— Хорошо, — ответил он. — Пойдем в корчму, где я поставлю тебе кувшин морского меда и отвечу на твои вопросы.

Он повел меня улочками между стенами и тесно сбитыми каменными домами со стрельчатыми крышами, пока мы, преодолев довольно крутую лестницу, не взошли на более высокий уровень крепости к еще одному ряду домов, украшенных колоннами, ступенями и балконами. Улица, что тянулась вдоль фронтонов домов, была узкой и подступала вплотную к зубчатому краю стены, за которой были видны крыши нижних домов, базар и рыбачий порт, пирсы и мачты колышущихся кораблей, а еще дальше — море.

В Ледяном Саду я не видел неухоженных и бедных домов, ничего сколоченного на скорую руку, что делают бедняки. Все дома здесь построены были из камня, однако я не видел ни стыков, ни кирпичей, во всех окнах было настоящее стекло, стоящее безумных денег, а порой даже цветное. Все дома гордо выставляли украшения из камня, колонны и балюстрады. На что бы я ни взглянул, все казалось мне совершенно новым и неиспользованным. Так было и у самого порта, так было и здесь, но чувствовалось, что тут, на верхнем уровне, вознесшись над запахами рыбы, мяса и гниющих овощей, которые расточал любой базар, над площадью, где морской бриз разгонял дым из угольных печек, на которых пекли грошовые закуски и где из своего окна можно было глядеть прямиком на море, обитают довольно богатые жители крепости.

У корчмы была собственная вывеска у входа, на цепях, с названием, выжженным на доске угловатыми знаками Мореходов. Под стенами стояли дубовые столы, а один был выставлен на самый бастион под стенами крепости. День был теплым, потому сидели мы именно там, глядя на море и порт у наших ног. Корчмарь, с тряпкой, заткнутой за пояс, принес нам большой глиняный кувшин и оловянные, мастерски сделанные кубки. Сам кувшин был раскрашен, благородной формы, носик сделан в виде клюва цапли и заткнут серебряной пробкой, а мой собеседник сразу же заплатил за него серебряным пенингом.

— Откуда ты? — спросил, глядя, как я набиваю трубку. — На тебе вещи, что похожи на те, которые носят в Амистранде, но твои черты и волосы другие. Также ты берешься за пиво без страха, как человек рассудительный. На тебе к тому же обычный пояс и другие вещи, как на простых людях. А еще ты смугл и неважнецкой фигуры, как бывает с южанами. А вот на доске пришельца у тебя выбито наше имя: Фьялар. Еще ты носишь знак свободы какого-то из кланов Людей Медведей. Одежда твоя бедна и поношена, однако по тебе можно предполагать, что происходишь ты из знатного рода. Выглядишь молодым, но глаза твои стары, словно ты повидал в этой жизни немало.

— Я с юга. Происхожу из племени, что давно было покорено амитраями, и уже долго странствую. Я сбежал из моей страны, когда туда вернулась старая вера, потому что не хотел жить под Красными Башнями. Меня зовут Филар, но чиновник в порту не слишком-то понимал, как записать, потому справился, как сумел. Но кажется мне, что это я должен был спрашивать, если уж я отдал тебе кошель, а не ты мне.

Он рассмеялся.

— Если уж ты не любишь, чтобы о тебе слишком много знали, можешь использовать то имя, которое дали тебе в порту. Всякий из наших по нему будет полагать, что отца твоего звали Фьяларди и что твой первый сын будет Фьялунд. Если будет у тебя дочь, то назовешь ее Фьялла. Меня звать Снидульф Пылающий Конь, из чего легко понять, что моего отца звали Снидар.

Я печально улыбнулся и высек огонь, раздул жар и зажег от него сухую щепку.

— Я некогда знавал одну Фиаллу. Она давно мертва и наверняка не происходит из этих мест. Но если когда-нибудь будет у меня дочь, дам ей такое имя. Я едва поставил ногу в этом городе, Снидульф. Не знаю, куда пойти и как найти тут какое-нибудь занятие. Я видел немало стран и городов, но в каждом царят свои обычаи. Я ищу дешевого постоя и простой работы, но не хотел бы расспрашивать о том у первого встречного.

— Это не простой город, — кивнул мужчина. — Возник на урочище, его наполняет сила песни богов. Многие такого боятся — об этом месте ходят разные слухи. Мы, кто здесь живет, не боимся ни города, ни Песенника, который им владеет и зовется мастером Фьольсфинном. Потому что мы все были в Ледяном Саду и получили его защиту. Можем ходить, куда пожелаем, и, хотя здесь чувствуется сила урочища, нам ничего не угрожает. Мы — часть города, и он защитит нас не только от собственных призраков, но и от войны богов и холодного тумана. Сквозь Ледяные Врата может пройти каждый, кто пожелает и кто сумеет преодолеть страх перед урочищем, а потому лучший ответ на твой вопрос и лучший совет таков: найди городской храм и скажи, чтобы тебя проводили в Сад на пир. Снимешь деревянный амулет с именем и знаком странника и получишь серебряный со знаком древа. Город даст тебе дом, за который ты не станешь платить, и поможет найти достойное занятие. Городу нужны люди для работ, чтобы все крутилось, как ему должно.

— Я был в городском храме, — ответили. — Мне рассказали о пире и вратах в Сад, но я не могу ими пройти. Жрецы говорят, что тот, кто так поступит, забудет, откуда он явился, и сердце его всегда останется в Саду. У меня же есть дом, есть близкие мне люди. Когда-нибудь я {за}хочу вернуться на свою родину и не могу позабыть о тех, кого я оставил позади. В этот город я попал случайно, и не в моих намерениях оставаться здесь навсегда.

Снидульф чуть насупился, снял с головы кожаную повязку и почесал темечко.

— Если так, то все зависит от того, есть ли у тебя серебро. Для тех, кто хочет остаться странниками, жизнь этом городе такая же, как и в остальном мире. Многие пришельцы боятся песен богов и не хотят проходить в Ледяные Врата. Некоторые же прибывают сюда затем, чтобы торговать с городом, и хотят лишь перезимовать, а по весне вернуться на Побережье. Другие хотят остаться, им нравятся солидные каменные стены, собственный очаг в комнате, тепло, идущее от пола, то, что им нет нужды присматриваться к холодному туману или к ночным грабителям под частоколом. Хотят покупать мясо на базаре, а не разводить скот, предпочитают работать на кого-то и брать за это медь, а не обрабатывать землю, и полагают, что зимой лучше слушать музыку в корчмах, чем вой волков. И все же они боятся урочищ и песен богов. Такие должны оставаться в кварталах для чужеземцев вокруг торговых портов, здесь, около рыбачьей пристани, и наверху, у Каверн. Тут нет силы урочища, а потому они в безопасности. Только тут они и могут найти пристанище. В верхних районах есть места для тех, кто не боится силы Сада и находится под его охраной. Никто не запрещает чужеземцам туда ходить, но и не охраняет их от странных вещей, что могут с ними произойти, поскольку они чужаки для города, который их не знает и не узнаёт. Потому, если у кого-то совсем нет денег, лучшее, что можно ему посоветовать, это отправиться в городской храм. У жрецов при святынях есть комнаты, где вечером дают задаром миску похлебки и хлеб. Кому некуда пойти, тот может спать в той комнате на лавках, столе или полу, если после поможет на кухне. Это не лучшее жилье, но там тепло, и зимой всяко лучше, чем в метель на улице.

— У меня есть серебро, но его немного, — заявил я осторожно. — И наверняка его не хватит надолго, однако я не желаю зависеть ни от чьей милости, и уж точно не от милости жрецов. Потому прошу твоего совета. Не знаю, сколько тут обычно платят за угол для сна и где можно его искать.

— Как всюду в мире, здесь тот, у кого нет собственной крыши, должен пользоваться гостеприимством или спать на постоялых дворах. В кварталах для чужеземцев почти одни постоялые дворы, и везде над общим залом есть места для гостей. Здесь тоже, но тут платят по меньшей мере пять пенингов за ночь. Нужно идти в Ластовню или в Каверны. Знаю, что там есть улицы, где таверны и постоялые дворы тянутся цепочкой друг за дружкой.

— Об этом я уже догадался, — заявил я. — Потому что везде в мире одинаковые законы. Однако постоялые дворы есть лучше, есть хуже. Мне нужно место, где я смогу оставить свое добро и не переживать о нем, не хотел бы я жить и среди воров и шлюх. Ищу спокойный угол, подальше от назойливых людей, с которыми раньше или позже мне придется столкнуться.

— Я не слишком хорошо знаю эти кварталы, поскольку живу здесь как горожанин с самого начала, как только я прибыл в Ледяной Сад. Мне никогда не пришлось спать в кварталах для чужеземцев, но, пожалуй, я знаю, как разведать, какие обиталища там дешевы и неопасны. Что ж до заработка, то все зависит от того, что ты умеешь делать.

На этот вопрос я отвечал с оглядкой, хоть и довольно подробно, минуя ту мелочь, что я был императором, Господином Мира и Первым Наездником.

— Из всего, что ты умеешь, тут и правда немногое может пригодиться, если ты не станешь полноправным жителем, — заявил он. — Город сумел бы использовать резчика, который умеет сражаться, знает, как работать в поле, а также знаком со множеством языков, порядком знает о чужих странах и умеет играть на чужеземных инструментах, писать чужими письменами и считать, но странник с такими умениями сможет немного — и то, не представляю как, если не будет знать нужных людей. Остается положиться на ручную работу, но если тебе пришлось быть невольником, то ты и с этим справишься. Нужно прийти на рассвете на площадь, что зовется Сольным Торжищем — туда приходят те, кто нанимает людей на работы. Это разная работа, порой на день, на два, а иной раз и на неделю. Порой под крышей, порой во дворе, да и платят очень по-разному. В зависимости от тяжести и числа желающих работа дает от пяти пенингов ежедневно до десяти-пятнадцати, но обычно это такая работа, какой никто не желает заниматься.

— Не думаю, что она окажется хуже той, что мне приходилось делать в неволе, однако я не вынесу, если кто-то попытается принудить меня к ней плетью. Я пообещал себе, что никто уже не сумеет безнаказанно оставить след кнута на моей спине.

— Это Ледяной Сад, — ответил он мне на это. — Тут нет рабов, и бичевать запрещено даже собственных детей или сожительниц, хотя некоторые возмущаются и полагают это странным. Единственные, кто имеет право такое делать, — городская стража, если суд законоречцев посчитает кого виновным в ряде преступлений, но такое случается нечасто. Обычно им приказывают отработать обиду.

Мы допили пиво, и я еще попросил, чтобы он показал мне, как пройти к Сольному Торжищу, где собираются ищущие работу, а потом мы отправились в район, что лежал за вторым поясом стен и звался Кавернами и где обитали чужаки и немногие горожане.

Как портовый район, так и Каверны показались мне довольно многолюдными. По сравнению с купеческим кварталом в Маранахаре, конечно, было тут пустовато; почти нигде не приходилось мне протискиваться между людьми, я без проблем мог пройти под стенами или заглянуть в какую-нибудь таверну. И все же Каверны пульсировали жизнью, в отличие от тех мест, мимо которых я шел утром по пути на рыбный базар. В закоулках стояли лавочки, на которых продавали разные вещи, под ногами валялись объедки, в канавах плыли нечистоты, выливаемые из боен, прачечных и кухонь, где варили еду на продажу. На стенах виднелись надписи на множестве языков. На минуту я с опасением высматривал знакомые знаки и символы Подземного Лона, но тут вились лишь угольные линии наивных непристойных рисунков и обычные надписи. Те из них, которые я мог прочесть, главным образом оказывались проклятиями, многих алфавитов я не знал, но картинки, что встречались с ними рядом, говорили сами за себя. Дома были как и везде в городе, однако тут никто не заботился о драгоценных стеклах или орнаментах. Рельефы бывали сбиты и испорчены, а во многих окнах дыры заклеили тряпками либо рыбьими пузырями. Под ногами бегали какие-то измазанные в грязи мерзкие животные, издавая отвратительные звуки, и птицы, похожие на маленьких орнипантов, видимо, не умевшие летать, — их названия я не знал.

Мы шли широкой улицей, на которой рядами тянулись корчмы с деревянными щитами на цепях, но Снидульф заявил, что в этих местах будет слишком дорого.

— Большинство людей входит теми воротами, — пояснил он. — Предпочитают ночлег подле главной улицы, поскольку не знают города и не хотят искать слишком долго. Но мы пойдем в боковые переулки. Не в ту сторону — там обитают измененные и Отверженные Древом, — и не туда, поскольку там веселые дома. Найдем небольшую, но чистую гостиницу на одной из тех улочек. Они близко от Суконной, которой ходят стражники, чтобы здесь было спокойно, и достаточно вдалеке, чтобы и цены здесь были неплохими.

Мы так и сделали и вскоре оказались в закоулке, отходящем от главной улицы, что вел вдоль крепостной стены: там стоял узкий и высокий дом, втиснувшись между двумя другими, как и всюду здесь, с неброской вывеской над входом.

Внизу находился общий зал, похожий на холл, я видывал такие и на континенте. Это было помещение с очагом, лавками и столами, где все живущие проводят больше всего времени за едой, питьем и греясь у огня, развлекаясь, играя и слушая музыку. Тут было так же, как на материке, хотя жители происходили из различных стран и кланов и их ничего не объединяло, кроме того, что спали они в одной гостинице.

Называлась она «Волчья Лежка», и хозяином был крупный мореход с бельмом на левом глазу и его дочка. Девушка — чуть старше меня, высокая и высокомерная. Носила узкие кожаные штаны и вышитый короткий кафтан с кожаными отворотами рукавов, утыканными заклепками, у нее были кудрявые фиолетовые волосы, подбритые на висках, и тонкая серебряная диадема. Это с ней мне нужно было договориться, хотя о торге и речи не было.

— За ночь три пенинга, — заявила она, свысока глядя на меня бледно-зелеными глазами. — Потому за месяц заплатишь марку, три шеляга и один секанец. За эти деньги можешь взять отдельную спальню с окном на верхнем этаже, кипяток с утра, миску супа в сумерках из котла и кусок хлеба. Убираешь у себя сам, носишь воду в умывальник и выносишь ночной горшок. Внизу есть баня, куда можешь заходить два раза в день. Свет ламп и тепло из дыр включено в оплату, но ты не можешь сам зажигать газовые лампы, поскольку не умеешь. У себя же за масло платишь сам, за дрова в очаге тоже платишь свою часть, два пенинга в неделю, — или приноси в неделю две вязанки. За это можешь варить собственную еду и сидеть у огня, когда захочешь. Если попытаешься меня тронуть, обидеть, устроить скандал с гостями или если убьешь кого-то без причины, мы с отцом отдадим тебя страже.

— Что-то загибаешь. На полпенинга многовато, — заявил Снидульф. — Не говоря уже о том, что если он платит наперед, то ты должна что-то ему скинуть. И дороговато берешь за суп и очаг. Марки серебром наперед должно бы хватить как за ночлег в этом районе.

— Я не первый раз считаю кому-то за месяц, — рявкнула она. — Идет осень, скоро уже не найдешь постели дешевле, чем за два скойца за ночь. Могу уменьшить на секанец, пусть платит марку и три шеляга.

— Ты почти не сбросила, — сказал я. — Дам марку и два шеляга, если дополнительно требуешь за топливо и я должен сам освещать свою комнату. К тому же я плачу наперед, и с этим у тебя проблем не будет.

На том и порешили. Скоро Снидульф попрощался со мной и пошел по своим делам, радуясь возвращенному серебру. Девица, сказавшая мне, что ее зовут Сфавла, ни на миг не изменила высокомерного выражения лица, пока отмеряла половину моих денег, однако я все равно был доволен, выторговав десять с половиной пенингов.

Потом мы пошли наверх, она провела меня виляющими коридорами и отворила железным ключом деревянную дверь в узкую клетушку, где была кровать, табурет и небольшой столик с кувшином. Рядом с постелью было столько места, что едва удалось бы протиснуться к окну, однако там были стены, потолок и дверь, от которых я получил собственный ключ кованого железа.

Девушка вышла, а я поставил свою корзину путника на каменный пол и уселся на кровати, держа в ладони мой шар желаний.

Впервые с той грозовой ночи в Маранахаре я куда-то добрался. Остановился.

Перестал убегать.

Я не достиг ни одной цели, но не имел и понятия, как бы такая цель могла выглядеть. Даже не мог сказать, как долго продолжалось мое бегство. Я оставил позади множество мест, где я утратил ощущение времени. В пустыни, в плену у Сверкающей Росой, в Долине Скорбной Госпожи, но и в самом начале, во время путешествия бездорожьем по Внешнему Кругу Амитрая.

Теперь я дошел до конца, остался совершенно один и не знал, как поступить дальше.

Я сидел на испятнанном сеннике и смотрел на кусочек неба за окном, на сверкающие крыши вокруг. Тогда-то началось время ожидания, пока моя судьба проснется, но я не мог справиться со страхом, что я потерял тонкую, словно тень, тропинку, что должна была к ней вывести. До этого мига, что бы со мной ни происходило, передо мной была цель. Я странствовал к краю пустыни, к Эргу Конца Мира. Я топтал песок Нахель Зим, направляясь в страну Людей-Медведей. Я убегал из рабства и шел на север. В конце же я совершенно случайно приплыл морем к Ледяному Саду. Зачем? Я всегда мог надеяться, что ответ ждет меня за очередным поворотом моего пути, за холмом или песком пустыни. Но я оказался здесь, в Кавернах, в гостинице «Волчья Лежка», в грязной берлоге, — и это был конец пути. Ответ не пришел.

Я распаковал корзину, осмотрел небогатые свои пожитки. У меня были амитрайские одежды синдара, что уже лишились шафранно-желтого цвета и сделались серо-бурыми, был зимний кафтан и штаны, несколько перевязей и туник, шарф, носки, пустынный плащ. Все эти вещи я старался штопать и стирать, едва только удавалось, но они все равно истерлись и потрепались. У меня были еще две пары латаных сапог, военные сандалии в очень неплохом состоянии, миски, кружка, ложка, щипчики для еды, платок, немного всяких мелочей, трубка Бруса и посох шпиона, а еще мой шар желаний.

Наличных осталось у меня пять шелягов, два скойца и один пенинг.

Вспомнилось мне, что у меня были меч, щит, шлем и кольчуга, а еще лук и стрелы, и что все это пропало в Долине Скорбной Госпожи. Вынеси я их, мог бы их тут продать. Они, конечно, были не лучшего качества и не новые, но полагаю, что я получил бы за них как минимум пять марок. Это уже не говоря об экипировке разведчика, которую я носил до того и которую продали на приграничном торге.

Я сошел в баню и постирал одежду, остальные свои вещи разложил на подоконнике и развесил на колышках, вбитых в стену. Убрал в сторону горстку монет — примерно пару скойцев, — остальные же сложил ровным столбиком, завернул в платок и спрятал внутрь посоха шпиона, который воткнул между жердями кровати и оплел ремнями так, чтобы он не слишком-то выделялся между остальными палками, на которых лежал сенник.

Когда я закончил эти дела, миновал полдень, а потому я спрятал отложенные деньги в кошель, укрыл тот в одном из карманов за пазухой куртки разведчика и пошел в город.

Просто так, без цели. Мне нужна была глиняная дешевая лампа и масло к ней, если, конечно, я не хотел набить шишек в темноте. Да и что мне было сидеть в спальне? Я хотел узнать окрестности, возможно, купить несколько овощей и что-то для супа, проверить, известен ли здесь ореховый отвар, поискать бакхун или корень мыльницы. Посидеть где-нибудь и попить пива. Простые, несущественные дела. Меня тут уже никто не преследовал. И мне некуда было направляться. Не было у меня дел более важных, чем простые действия, позволяющие пережить день. Я к такому не привык, и меня начало охватывать беспокойство. Глубокое и беспричинное.

Остальную часть дня я бродил по городу, как в молодые годы по улицам Маранахара. Лениво, без цели, присматриваясь к товарам на прилавках или подсаживаясь за столики с кружкой пива, чтобы понаблюдать за проходящими мимо людьми. Вот только в те годы я получал деньги ни за что, лишь за то, что я был наследником престола, к тому же никогда не отходил от меня мой учитель, проводник и наперсник. Друг. Брус. Тут, на спокойных улицах Ледяного Сада, я чувствовал, как сильно мне его не хватает. Как сильно не хватает мне всех остальных, кто исчез в неизвестности — или ушел Дорогой Вверх.

В сумерках я вернулся в гостиницу, с лампой, бутылкой дешевого жира, который немного коптил и отдавал рыбой, и с глиняным кувшином, несколькими репношками, фласолью, луком и кусочком мяса не пойми какого зверя. У меня был также узелочек с горстью соли и немного приправ, которых запах мне нравился или же казался знакомым. Я сел в зале внизу и сварил себе юшку, а потом сидел и смотрел в огонь, попыхивая трубкой.

Никто не обращал на меня внимания. Лишь трое мужчин за длинным столом, которые выкладывали на столешницу гладкие дощечки, покрытые странными знаками, каменные кружки и монеты, пригласили меня сыграть. Я вежливо отказался, объясняя, что не знаю правил и что денег у меня слишком мало, чтобы тратить их за игрой.

За другим столом сидело и несколько крикливо одетых женщин, болтающих друг с дружкой, хихикающих и расчесывающих друг другу волосы, а еще один худой муж, что таращился в пламя, как и я, только по другую сторону очага, легонько теребил струны небольшой арфы странной формы, которую держал на коленях.

Я пошел в свою комнату и закрыл за собой дверь на засов, чего не случалось со мной уже давно. Потом я лежал в темноте, прислушиваясь к звукам, доносящимся с улицы, к хихиканью и пению, топоту на ступенях и к разным шумам, которых я не мог распознать. Я еще долго не мог уснуть, чувствуя беспокойство.

На следующий день я встал еще до рассвета, съел кусочек сыра и пошел на Сольное Торжище искать тех, кому нужны люди для работы. И нашел их без проблем. Сольное Торжище было еще одной квадратной площадью, втиснутой между домами и первым кольцом стен, смотрела она на небольшую пристань. Соль продавали на длинных каменных столах, накрытых карнизами, и выглядела она иначе, чем те розово-белые плиты, которые я сопровождал в караване. Здесь лежали кучи белых кристалликов. Я заметил еще, что была она дешевле продаваемой у Людей-Медведей. Ищущие работы стояли бесформенной группкой чуть в стороне, при самом выходе из порта, сидели на пирсах или среди расставленных пустых корзин. Те, кому нужны были работники, носили длинные ветки, которые поднимали высоко над головой, чтобы их замечали в толпе, и выкрикивали разновидности работ, на сколько дней требовались люди и сколько они намерены им платить.

Тогда, в первый день, я отправился «на разгрузку, три дня, восемь пенингов за день, без еды!». Меня проводили в другой порт, тот, что был у рыбного рынка, где я целый день ходил с пирса на деревянный трап и сходни, что вели под палубу, и возвращался с мешком на плечах, корзиной, полной рыбы, или бочонком. Нес это все на повозки и тачки, рядком расставленные на набережной. Товары были тяжелыми, но не настолько, чтобы я не мог их носить, и каждый раз, когда на башнях городских храмов отзывались колокола, рассказывая обитателям, как течет время, нам позволяли немного отдохнуть, напиться воды из бочки и распрямить спины. Несколько раз я видел, как работодатель грозил кому-то розгой или кричал, но никого не ударили на самом деле.

И все же, когда отбили шесть колоколов, я был сильно уставшим, болели у меня плечи, руки и ноги. Вот только я помнил время, проведенное невольником, и по сравнению с ним разгрузка судов казалась мне просто забавой. Я ощущал усталость, но не падал от изнеможения. После шести колоколов, что пришлись примерно на час собаки, солнце стояло еще высоко, а при дворище Сверкающей Росой мы бы работали еще немало часов под ударами, пинками и ругательствами, а в свою берлогу я бы добрался уже затемно. Тут же после шести колоколов купец, который нас нанял, пришел с двумя воинами, сел за небольшим столом на набережной, выплатил нам всем по шелягу и напомнил, чтобы завтра приходили прямиком сюда, а не на Сольное Торжище.

Когда он вынимал и отсчитывал серебро из небольшой, обитой кожей шкатулки, за стойками с сушащимися сетями и корзинами, отделявшими нас от базара, я заметил невысокие фигурки, рядком присевшие там, где удавалось забраться повыше: смотрели на монеты, насыпанные столбиком. Были это те самые подростки, которых я видел прошлым днем, только теперь их было побольше. У одного из них было странное треугольное лицо с острыми, как у крысы, зубами и словно бы кожистые крылья, сложенные за спиной, у другого — костяные крючки, вылезающие из-под кожи и лишний ряд зубов, у третьего голова поросла двухцветными шипами, которые тот постоянно щетинил. Сидели они далеко и только таращились голодным неподвижным взглядом, будто шакалы на пиру у леопарда, но я все равно почувствовал холод на спине.

Когда я забирал плату, то заметил, что один из подростков легонько толкнул локтем второго и указал на меня. Тот выпрямился, под капюшоном мелькнуло искривленное алой опухолью лицо, и наши глаза встретились.

Один из охранников свистнул и погрозил мальчишкам толстой палкой с рукоятью, обернутой ремнями, с набитыми на другом конце железными кольцами. Мальчишки неохотно слезли со стен и стоек для сетей, но отступили всего на несколько шагов. Другие носильщики тоже заметили их, и, когда надевали свои сложенные на набережной куртки и кафтаны, забирали сумки и корзины, в которых принесли себе немного еды, я увидел, что у каждого при себе палка, цепь, корд или короткий меч. Все это можно было легко спрятать под кафтаном, но теперь носильщики разместили оружие на виду, чтобы оно было заметным и чтобы его можно было легко достать. Я же не взял с собой ничего и потому обрадовался, увидев, что все мы выходим с базара сплоченной группкой и, проклиная собственную глупость, старался оказаться в центре.

К счастью, когда мы выходили с базара, появились трое городских стражников, охранник купца свистнул и указал на воришек, стражники зашагали в ту сторону, а подростки исчезли, словно стайка крыс.

На следующий день я взял с собой нож следопыта и кастет, отобранный у молодого вора. После длинного жаркого дня, который показался мне сложнее предыдущего, мы снова вышли с площади группкой, на мне же была старая куртка с капюшоном, которую я купил в предыдущий вечер, — она выглядела как обычная одежда обитателя Побережья Парусов. Когда грузчики вышли с базара и разошлись по улицам города, я отправился домой кружным путем, петляя по городу. Проходил закоулками и осторожно оглядывался. Полагал, что справлюсь с оборванцами, если только они не застанут меня врасплох или если не окажется их слишком много, но я точно не хотел, чтобы они высмотрели, где я живу. Несколько раз я заходил в таверны, которые покидал задними дверями и дворами под предлогом, что ищу выгребную яму, и только потом подошел к «Волчьей Лежке» и там тоже воспользовался задней дверью.

На третий день мне все равно стало казаться, что я везде вижу молодых оборванцев, потому, когда я направился на Сольное Торжище, взял работу в другой части города и потом избегал той, первой пристани.

Делал я тогда разные вещи: помогал в мастерской колесника, работал в вонючих дубильнях глубоко внутри горы, где в пещерах выстроили множество мастерских, кузниц и верфей. Согласился работать на сборе фруктов, когда нас отвезли повозками далеко вглубь острова, за город. Тогда я впервые за долгое время оказался под открытым небом, среди деревьев и широких лугов — и почувствовал, как устал от города.

* * *

В любом случае было ясно, что в Ледяном Саду не хватало рабочих рук, причем в большей степени, чем можно было подумать, исходя из числа обитателей. Похоже, что граждане неохотно занимались такими простыми работами, как те, на которые нанимался я, а потому мне несложно было зарабатывать на жизнь. Скоро у меня скопилось уже немного наличности, которую я обменял в конторах на более крупные монеты, чтобы легче было их прятать; ел я досыта, а теперь начал и многовато пить. Вел я скромную жизнь и каждый день зарабатывал на пару пенингов больше, чем было нужно. Я не работал каждый день. Мог позволить себе иной раз остаться в гостинице на день-два, если погода была исключительно скверной, или когда я чувствовал себя слишком уставшим.

Я вел жизнь, единственной целью которой было заработать себе на содержание, и ничего больше. Беспокойство мое росло. Я вставал до рассвета, шел на работу, возвращался, ел, выпивал несколько кварт пива, спал. Ждал, пока судьба моя меня найдет, но не мог распознать, в чем это будет состоять. В конце концов мне стало казаться, что единственное, чего я так дождусь, — это старости, которая придет, пока я ношу бочки и сундуки, разделываю мясо и рыбу или копаюсь в земле.

Я снова потерял чувство времени. Все дни казались похожими один на другой. Сыпались между пальцами, словно песок, а где-то там спрятанные в горах и песках, кирененцы ждали моей помощи — а может, их как раз убивали. Подземная Мать пожрала всю страну, сожженные кости моих подданных разбросали по храмовым полям. Я же в это время катал бочки или рубил топливо на древесный уголь, чтобы заработать шеляг-полтора и прожить еще один день.

Однажды я обнаружил склеп, где продавали странные предметы, привезенные из далеких стран или похищенные за морем, — главным образом те, насчет каких моряки не знали, что делать. Я долго копался в разложенных товарах, дрожащими пальцами перекладывая гребни из Ярмаканда, нахдийские ароматические палочки, пронизанные яркими нитями кебирийские платки, погребальные опахала, игральные камни, колокольца для призыва духов. Я словно бы касался позабытого мира. Эти крохотные частицы Юга громоздились предо мной, отдавали запахом далеких базаров, теплых бирюзовых морей — они существовали… Были разноцветными, липкими и тяжелыми. В воздухе витал запах кебзагарских духов, бакхуна, высохшей бахалавы в шкатулочках, которой здесь никто никогда не пробовал, потому что не знал, как ее следует есть.

Все эти предметы существовали на самом деле и доказывали, что был мир, который я покинул и который начинал мне казаться цветным, болезненным сном, что начинал уже стираться из памяти.

Домой я вернулся с бакхуном и орехами, и впервые в моей спальне запахло домом. Но что более важно, я купил свиток тростниковой бумаги, сложенный зигзагом для использования в пути, купил камень туши, миску, ступку для растирания и несколько заостренных тростинок.

С этого времени, когда я возвращался с работы или решал остаться дома, я заваривал ореховый отвар, набивал трубку и писал в свете лампы. Не знал зачем, но, когда начал ставить сепийные значки на бумаге, ко мне вернулся белый от солнца Маранахар, перед глазами моими колыхались пальмы, я снова увидел хоровод лиц тех, кто ушел. Они смотрели на меня, улыбались и говорили, а мне снова было тринадцать, и я жил в Доме Стали. Я слышал звуки, чувствовал запахи и видел цвета, хотя предо мной не было ничего, кроме пожелтевшей бумаги и рядов коричневатых знаков.

Тогда показалось мне, что жизнь снова обретает некий смысл, но беспокойство меня не покинуло. Судьба моя молчала, а я вел жизнь, лишенную значения, ждал и терял время. Но когда я описывал свои похождения, я, по крайней мере, помнил, кто я таков и зачем я сюда прибыл.

Я все так же старался избегать малолетних воришек с рыбной площади и постоянно оставался настороже. Однако боялся, что меня могут выследить. Город был не так уж велик, а они знали его словно свои пять пальцев. Пока что не нападали, но я довольно часто видывал то одного, то другого из банды. Несколько раз я сбивал их со следа в тесных переулках и подворьях. Пару раз камень пролетал мимо моей головы, раз за работой, когда я шел с сундуком в руках, он попал мне в спину. Был это даже не камень — свинцовая пуля от пращи, сужающаяся с обоих концов, с выцарапанным проклятием. К счастью, прилетела она издалека, а на мне был толстый кафтан, но все равно синяк не сходил несколько дней. В другой день они выследили меня, когда я работал на пляже — мы рубили топливо для древесного угля. Тогда камень расколол мой кувшин с пивом. Так, чтобы я помнил и знал — за мной присматривают. Что глядят и ждут подходящего случая.

В том самом магазинчике, где покупал я бакхун, я нашел травы, которые кочевники из окрестностей Кангабада используют для рисования клановых знаков на лице и руках. Я смешал их с горячей водой и помыл ими голову, благодаря чему рыжие мои волосы сделались каштановыми, я перестал бриться и отрастил нечто вроде небольшой бородки. Я носил местный кафтан и капюшон либо шапку. Старался ходить разными улицами и всегда носил оружие. Обычно нож следопыта и тяжелую трость из черного дерева, окованную железом, а в кармане моем было такое же оружие, как то, что мы некогда сделали с Бенкеем в рабстве. Обрезок полого тростника с пробкой и отваром лютуйки. Лютуйку я нашел в магазинчике безделиц с Юга и стал добавлять ее в пищу. Все это немного помогло — они на время потеряли мой след.

Когда же я решил, что вид мой достаточно изменился, я пошел не на работу, а в рыбачий порт. Уже пришла осень, но порой выглядывало солнце, море было темным и неспокойным, билось во внешние волноломы и колыхало разноцветные рыбачьи лодки у пристани. Воздух же пах солью, рыбой и дымом с угольных решеток.

Я немного посидел перед той самой таверной, как в первый день, даже съел такую же печенную на палочке рыбину, ожидая, когда они появятся. Не был уверен, что я собираюсь делать. Хотел получить немного преимущества — узнать о них нечто, выследить, где они ночуют, просто так, на всякий случай. А может быть, и спровоцировать нападение и преподать им урок.

Я долго сидел так, цедя пиво, но не увидел ни одного. Через какое-то время двое, как обычно, появились на пирсе, сели на бочки, но я ждал самого старшего из мальчишек.

— Далеко же завела тебя судьба, юноша, — произнес некий голос. Я глянул удивленно и с легким испугом. У меня не было здесь друзей — лишь люди, с которыми я обменивался словом-другим. Даже с другими постояльцами в гостинице разговаривал я немного. Человек же, который сидел на лавке напротив меня, казался мне знакомым, но я не мог понять, откуда именно.

Очень низкий и худой, с морщинистым лицом, он носил кожаную шляпу с широкими полями. Когда я взглянул ему в лицо, то заметил, что у него нет одного глаза, а глазница закрыта костяной резной плиткой на ремешке. Одет он был обычно — в зашнурованный кафтан из мягкой кожи, в разных местах украшенный заклепками.

Перед ним на столе лежал мешочек, из которого он случайно вытаскивал небольшие разноцветные плитки разнообразной формы и соединял их между собой, не глядя на то, что делает, зато следя за мной единственным глазом из-под шляпы. Плитки, которыми он развлекался, немного напоминали кусочки мозаики.

— Кто ты и чего от меня хочешь? — спросил я. — Я и вправду попал в этот город случайно, но кроме того, что я могу найти тут укрытие на зиму, не вижу в том большого смысла, и не стоит приплетать сюда судьбу. Да и к тому же судьба моя — не твое дело.

— Несмотря на возраст, память-то у меня на людей получше, чем у тебя. Возможно, оттого, что старики мало думают о себе, больше о других. Хотя большинство, скажем честно, скорее о том, как этими другими править или мешать им. Однажды в дороге ты разделил со мной общество и сказал тогда, что тебя ведет судьба. Многие говорят подобное, когда хотят казаться более таинственными, но ты тогда сделался печален, словно и вправду так думал. Говорил, что на чужом языке зовешься Филаром, и ел со мной у одного костра.

Что-то промелькнуло и закрыло на миг солнце своей тенью, а потом на столе рядом со стариком присела черная птица с большим серым клювом, сложила крылья и глянула на меня агатовым глазком, совершенно без боязни, словно была она выученным соколом.

— Прости, Воронова Тень. По дороге мне попадалось немало людей, и так оно складывается, что дел и проблем у меня больше, чем у остальных, потому не все я помню так хорошо, как хотелось бы. Что же до тропы, которой ведет меня судьба, то это правда, однако складывается все так, что я не знаю, куда она меня ведет. Но в этом я от других людей не отличаюсь. Один умный спутник сказал мне некогда, что линии судьбы словно паутина, и в них легко запутаться — или разорвать, и что будущее похоже на текущую воду или дым. Оно постоянно в движении. Потому никто не может его прочесть.

— Только дураки желают знать будущее так далеко наперед, — согласился он. — Чем дальше, тем больше в нем изменений. Будущее — словно ствол дерева. Разделяется на сотни все меньших веток, и непонятно, какая из них важнее прочих, однако нижнюю ветку видно всегда. Видны главные ее отростки и то, растет ли она налево или направо от ствола. Сохнет она или покрыта листвой.

Пальцы его двигались все быстрее, ныряя в мешок и соединяя друг с другом новые и новые плитки, что сцеплялись, образуя шар. От моря потянуло пронзительным холодом, но я не почувствовал дыхания ветра. Шар, соединенный из малых кусочков, как детская головоломка, был теперь таких размеров, что его можно было взять двумя руками.

— Купи мне пива, Странствующий-с-Судьбой, — сказал старик. — Я же расскажу тебе, где твоя тропа.

Он выпустил шар из рук, и тот покатился по столу в мою сторону, словно был единым целым, и остановился рядом с моей глиняной кружкой.

Я вздохнул и пошел к окошку, за которым сидел трактирщик, и выложил целых полпенинга за средний кувшин пива, взяв и кружку для старика.

— Я купил тебе пиво, но это потому, что некогда ты делил со мной огонь и хлеб. Я ехал на твоей повозке, не сбивал ног на дороге, не горбился под тяжестью своей корзины — и ничего тебе за это не дал. Но я не хочу твоих ярмарочных фокусов. Это пустая забава, не больше; я знаю, как ворожеи умеют избавить наивных от последнего гроша, не давая им ничего, кроме пустой надежды и врак. Дорога, которую я ищу, и правда в тумане. И я не найду ее ни в дыму храмов, ни на ярмарке. Согласно моей вере, меня ведет Дорога Вверх, навстречу Творцу, который выше ваших богов и их потерянных имен и о котором вы ничего не знаете. Забери свой шар, свои фокусы, умелые пальцы и легкий язык. Они тут не пригодятся, поскольку ты не получишь ни пенинга.

Я чуть прикоснулся к тому странно-холодному шару, чтобы отправить его в сторону одноглазого старика, но шар рассыпался мелкими, разрезанными на странные формы кусочками, которые с шумом расползлись по столу, словно горсть мелких ракушек, принесенная волной на пляж.

Я замер, пойманный врасплох, а старик рассмеялся и глотнул пива.

— Я не хотел просить, чтобы ты сделал что-то большее, чем ты сделал уже, — сказал он, кивая. Птица его издала хриплый крик и чуть повернула головку набок, глядя на рассыпавшиеся по столу знаки.

— Того, что я ищу, не прочтешь на крашенных костях, — сказал я.

— Верно, не прочтешь, — согласился старик. — Для такого нужны более сложные методы. Но кое-что я увидел. Посмотри только.

Я закатил глаза в нетерпении, взглянул на выглаженную соленым ветром столешницу и опешил, ощущая, как по спине моей ползет холодок.

Я ожидал увидеть беспорядочную россыпь мелких разрисованных костей — тем временем они легли ровно, словно мастер мозаики тщательно выкладывал их дни напролет. Узор изображал Перевернутого Журавля, замкнутого в кругу древесных веток. Знак, каким писалось мое клановое имя. Ствол был с моей стороны, а ветки тянулись к старику. Он наклонился над ними, что-то ворча себе под нос и ведя узловатым пальцем по старательно уложенным фрагментам.

— Некогда ты был и правда силен, — заявил он. — Далеко отсюда. У вершин власти, как я понимаю, в странах Юга. Гордыня и страх. Красота и жестокость. Мощь и зависть. Ты одевался в шелка, слушал музыку и ел сладкие плоды, поглядывая в тени и сжимая рукоять меча. Ты слушал бы шепоты и плел мастерские интриги, вплетая их в странные ритуалы. Но взгляни сюда: это шло от чужаков. Как если бы ты везде был чужеземцем, вынужденным говорить на чужом языке. Как нынче, но только происходишь ты из другой страны. Была еще война и предательство. Барабаны… И лай гончих… Не понимаю. Как если бы барабаны были языком… Потом укрытия и маски. Много масок, одна на другой. Много крови и страданий. Меч. И соль. Соль обычно означает охрану от гнили. И ты постоянно терял ближних. Это — молодое деревце, отесываемое от ветвей. Но деревце без веток становится посохом. Оружием, возможно, древком копья. В этой части жизни над тобой стояла перелетная птица. Дикий гусь, цапля, возможно, журавль. Постоянно летящий на север. Сквозь пустыни и снега, только бы на север. Пусть бы и последним в перелетном ключе.

Старик вздохнул.

— А тут оковы и змея рядом с тобой. Ты много раз попадал в узы, но всегда удавалось тебе их сбросить, поскольку никто не умеет заковать змею… А этот знак — это волк, что отгрызает себе лапу, чтобы освободиться от силков. И снова на север, за звездой… Это и причина всего, но из этих костей не прочесть точно. Кажется, это женщина, хотя это не вся правда. Это нечто, что лишь выглядит как женщина. Она одержима властью и силой. Еще она — предвечный подземный огонь. Нет, не знаю. Это нечто страшное, что пребывает в бездне, но живет. Словно бы демон, но живой и смертный. Я еще не видел нечто подобное. Это нечто, что напоминает существо из другого мира, но может ходить по земле. Что-то, что постоянно высматривает и следит. Есть и враги, которых она за тобой послала. И не только за тобой. Они найдут тебя всюду и не перестанут разнюхивать. И снова нечто мертвое, но и живое, благодаря мести. Из этого броска я больше ничего не узнаю. Эти кости немногое мне говорят.

— А знак? — спросил я, едва проталкивая слова сквозь пересохшее горло, указывая на Перевернутого Журавля.

Он пожал плечами.

— Он светит твоей жизни. Ведет тебя. Но я немного могу о нем сказать, поскольку не знаю этой письменности. Если бы умел ее прочесть, возможно, сказал бы больше. Он вписан в Древо Предназначения. Больше можно понять не из расклада, но из знаков на костях и того, как они лежат. Часто кости знают больше, чем ворожей может прочесть. Это как если бы кто-то говорил тебе жестами.

Он вдруг сгреб кости в мешочек и затянул шнурок.

Я долго сидел в молчании, глядя на свои руки на досках стола, ошеломленный и преисполненный беспокойства.

— Ты ничего не сказал мне о том, куда судьба должна меня повести, — сказал я наконец.

— Ох, это же только ярмарочная ворожба, как ты сам заметил. Только это ты и можешь получить за пиво. Дешевая забава, не больше. Не стоит и пенинга. Фальшивая надежда и враки.

— Я дам тебе пенинг, но брось еще раз.

— Еще минуту назад ты не помнил моего имени, но был уверен, что я не Видящий, а ярмарочный обманщик. А теперь глянул на горсть костей и уже решил, что я пророк.

— Даже глупец заметит, что произошло нечто странное. Всегда, когда бросаешь горсть камешков или монет, они складываются в знаки? Тебе не интересно, что они скажут еще? В том, что ты говорил, есть немало правды, как и тогда, когда тебе казалось, будто в знаках нет смысла.

— Ты хочешь вверить свою жизнь ворожбе, что стоит кружку пива и пенинг?

— Судьба капризна, но из того, что ты уже сказал, я понял, что она желает мне нечто передать. И насколько я знаю, она в таких случаях может говорить через все, что угодно, через то, чем движут силы предназначения. Полет птиц, вихрь листьев на ветру, движения воды или поведение стайки рыб. Тогда отчего не кости, даже если обычно они дают ответы, что стоят лишь пенинг?

— Потому что кости капризны и дают нечеткие ответы. Говорят символами и без подробностей. Для серьезной ворожбы нужны другие вещи. Обычно то, что ты зовешь силой имен, а мы — песнями богов. Однако, насколько я помню, с этим ты не желаешь иметь ничего общего.

— Верно. Потому я предпочел бы твои кости.

— Они уже ничего тебе не скажут. Что же до других способов, то не думаю, чтобы нам позволили привести кого-нибудь в урочище, забить каменным молотом, потом разложить на знаках, нарисованных его кровью, а среди ночи призвать его дух, плененный кровью, и приказать ему говорить. Я и сам с возрастом сделался куда рассудительней и предпочитаю не делать такого, если не должен. У меня есть другие способы, но я не стану делать этого среди ротозеев на базаре — и не за пенинг.

— Говори, Воронова Тень.

— Двенадцать марок, пять шелягов, два секанца.

Я замер. Это были все мои сбережения, укрытые в моей комнатушке. До пенинга. Если бы я заплатил ему, у меня осталось бы ровно столько, сколько я носил при себе на ежедневные траты, да еще отложенная сумма, которую мне пришлось бы заплатить за следующий месяц проживания.

— Ты ошалел, — сказал я. — Слишком много. Ты бы меня разорил.

— Тебе стоит вспомнить, зачем ты сюда прибыл. Наверняка не для того, чтобы копить серебро и класть под доской в полу? Разве такова твоя цель? Накопить горсть серебра, которая в любой момент может исчезнуть? Знаешь, как вьются линии судьбы? Словно вены под кожей или ветки дерева. Теперь ты в месте, где они раздваиваются, и тебе придется выбирать. Влево или вправо? Отдать серебро мошеннику и, возможно, получить ответ — или и дальше сидеть, копя пенинги и целью своей иметь охоту на группку оборванцев, чья ценность не больше, чем у стайки крыс? Приходи в сумерках в купеческую таверну при Каменном Торжище, что зовется «Под Морским Пахарем», и спрашивай Воронову Тень. Или сиди у окна и считай свои пенинги. Спасибо за пиво.

Остаток дня я провел, бродя без цели, глядя на воду в порту и колышущиеся там длинные корпуса кораблей. Потом я вернулся в гостиницу и некоторое время ходил туда-сюда по комнате. Несколько раз проверил серебро в тайнике и пересчитал, чтобы проверить, не ошибся ли он. Не ошибся. Хотел он все, до пенинга. И откуда-то точно знал, сколько у меня денег.

* * *

Каминный зал «Под Морским Пахарем» был раза в три больше, чем в моей гостинице, и выходил на большую квадратную площадь, окруженную колоннадой и тесно заставленную повозками, фургонами и кучами бочек, сундуков, кожаных и полотняных мешков. Постоянно кружили там люди, охраняющие товар, — с массивными мечами, окованными железом палицами, в шлемах и броне из стальных пластин и жесткой кожи, глядя исподлобья на всякого, кто приближался к повозкам. Я вошел через ворота и сразу поднялся на галерею, держась как можно дальше от товаров, но все равно трое дуболомов заступили мне путь, спрашивая, куда я направляюсь.

Один из них провел меня в полутемный угол, прямо к столу у стены, где сидел Воронова Тень и неспешно подкреплялся соленой овсянкой из котелка.

Я без слова бросил на стол кошель, тяжело ударившийся о доски. Он отложил ложку и одним движением смахнул со стола мешочек, не пересчитывая, — только чуть подбросил на ладони и спрятал в кожаную суму, что стояла рядом на лавке.

— Тут не разбрасываются деньгами, — заметил мне. — Живут тут купцы. В этой гостинице уважают серебро.

Я сел напротив, преисполненный нетерпения, и смотрел, как он поедает свою молочную кашку.

Он молчал, черпал ложкой из котелка, посвятив тому все внимание, словно была это важнейшая вещь в мире. Я знал, что, если скажу хоть что-то, он примется меня поучать и насмехаться, а потому я молчал. Опер подбородок на сплетенные ладони и смотрел на него с умилением.

Через некоторое время он наклонил котелок и принялся скрести ложкой по дну, доедая остатки. Я все еще молчал. Предполагал, что он сейчас потребует себе больше овсянки, но он лишь облизал дочиста ложку, вынул из кармана платок, которым старательно вытер лицо, потом ложку, спрятал платок за пазуху, потом встал, отнес котелок к ведру с водой у стены, ополоснул и поставил вверх дном на деревянную полку. Все это тянулось довольно долго.

— Пойдем, — сказал он, вернувшись к столу. — Нам понадобится уединенное место, подальше от любопытных глаз.

— Отчего же? — сказал я. — Охотно погляжу, как ты грызешь жареную утку. Да и стоило бы закусить лепешкой со сливами.

— Я уважаю то, что у меня есть, — обронил он высокомерно. — Живу достаточно долго, чтобы знать: никогда не знаешь, когда удастся подкрепиться снова. Есть то, что есть. А что будет — лишь туман и дым.

— Отчего же ты не поворожишь себе на это? — прорычал я, пока мы шли в боковую комнатку.

В гостинице вроде моей жили разные люди, но им нужна была лишь кровать, баня, отхожее место и общий зал, чтобы посидеть вечерком при огне и что-нибудь съесть. Эта же была для купцов. Каждый из них приезжал с кучей помощников, слуг и отрядом воинов, что сторожат товар, который к тому же нужно было где-то хранить. Наверняка тут была и запираемая сокровищница, склады, конюшни. Им недостаточно было одного лишь зала, поскольку наверняка приходилось часто встречаться с кем-то по отдельности, и для такого служили размещенные по бокам комнатки, как та, в которую мы вошли.

Воронова Тень отворил тяжелую дубовую створку, открывая нам дорогу. Внутри находился стол, две лавки и камин, в котором тлели полешки — и ничего кроме. Не было тут даже окна, зато светила одна из тех странных ламп, что вырастали из стены, благодаря чему мы вообще хоть что-то видели.

Старик минутку копался в своей кожаной сумке, потом вынул несколько небольших досочек, объединив их в одно целое, потом какие-то мешочки, бутылочки и всякие другие вещи. Я терпеливо сидел и ждал, что из всего этого получится.

— В прошлый раз, — сказал Воронова Тень, поглядывая своим единственным глазом, — мы увидели, как начался твой путь. Теперь попытаемся увидеть, куда он ведет. Но не думай, что то, что ты услышишь, окажется тем, что случится наверняка. Увидим, как выглядит путь, который у тебя впереди, но сам ты здесь. В этой гостинице. Тут и сейчас. Неизвестно, доберешься ли ты до конца, неизвестно, не свернешь ли где-нибудь, или не столкнет ли тебя кто с этой тропы. На короткий миг мы увидим ту ветку, по которой ты странствуешь, словно гусеница. Но ветер раскачивает ветки, птицы охотятся за гусеницами, дорога далека, и ты часто можешь повстречать ветки, что обещают более легкую дорогу в никуда…

— Старик, я заплатил тебе всем, что имел, — заявил я. — Мое будущее выглядит так, что придется серьезно поднапрячься, чтобы вообще выжить, трудясь под дождем и снегом. И я наверняка не заплатил за то, чтобы ты рассказывал мне о ветвях и гусеницах.

— Выслушай то, что я говорю, — ответил он со злостью, — прежде чем услышишь предсказание, и тогда, возможно, это тебе пригодится. Мы говорим о вещах, которые скрыты. Если ты полагаешь, что я скажу тебе нечто такое: «Ступай туда, где есть лишь вход, а вокруг стены, а когда придет опасность, то пой колыбельную, и увидишь пламя из снега и попадешь, куда следует», то ты просто глупец. Из самой ворожбы ты наверняка нынче ничего не поймешь. Я тоже. Она поведет тебя, лишь когда ты окажешься на развилке — если вспомнишь верные слова.

Деревянная доска, что он разложил на столе и осветил четырьмя светильничками, была раскрашена таинственными знаками и покрыта резными желобками, которые напоминали ветки или переплетения вен, и еще немного — следы, которые мог бы оставить в дереве древоточец. Воронова Тень подал мне кожаный мешочек.

— Внутри есть маленькие фигурки из кости. Бери их, не заглядывая внутрь, пока не вытянешь дюжину.

И я протянул руку, сунул ее в мешочек, нащупывая пальцами мелкие фигурки — ледяные, словно он держал их в снегу. Напоминали они пешки какой-то сложной кебирийской игры. Были мастерски изготовлены: каждая — с треть моего пальца, и, чтобы вырезать какие-то детали, нужно было использовать хорошие тиски и напильники, долота и сверла не больше иголки, причем выкованные из хорошей стали.

Я выбрал двенадцать фигурок людей, животных и странных созданий, которые расставил перед собой на столе, и стал ждать, что случится дальше.

Старик держал в металлических щипчиках небольшой кусочек чего-то похожего на воск, поджег его от светильничка, легко дуя на тлеющий кончик.

— У этих фигур есть свои названия, — сказал. — Показывают важнейших из людей, кого ты встретишь, но могут также означать события, стихии или даже действия демонов.

Расставил их на доске в разных — похоже, важных — местах. Теперь все выглядело так, словно мы должны были во что-то сыграть. Воск начал тлеть и сочиться дымом, и он вбросил его в металлическую мисочку. Я подозрительно потянул носом, но это не была проклятая Смола Снов. Обычные благовония, хотя и со странным запахом. Он поднял миску и подул в нее, направив дым на стоящие на доске фигуры. Дым осел на доску странно, словно приклеившись, и тянулся по ней, словно туман по болотам, не рассеиваясь и не улетая.

— Мне придется ранить тебя в руку. — Одноглазый вынул узкий стилет с рукоятью, оправленной в серебро и кость. — Протяни ее над столом.

— Я зарабатываю руками на хлеб, старик, — сказал я со злостью. — Тебе не достаточно всех моих денег, хочешь меня еще и искалечить?

— Не ерепенься, — рявкнул он. — Мне нужна твоя кровь. Правда требует жертв. Я тебя потом полечу так, что ничего и чувствовать не будешь.

Я протянул руку, а он сильно ухватился за нее и провел острием поперек ладони, в дюйме от пальцев. Боль была короткой и острой, как от ожога.

— Теперь стисни кулак и проверни, словно хочешь воткнуть в стол стилет. — Он передвинул мой кулак в должное место, и кровь сперва закапала на доску крупными каплями, а потом полилась ручейком.

Я смотрел, как капли падают на дерево сквозь слой дыма, как наполняют желобки и текут, словно по венам в теле. Некоторые черточки оставались пустыми, а другие краснели от моей крови, создавая рисунок в рисунке.

— На, — он кинул мне скрученную в рулончик чистую тряпицу. — Хватит. Можешь перевязать руку.

Я перетянул рану, помогая себе зубами, когда услышал скрежет. Поднял взгляд и увидел, что фигуры задвигались. Они словно ожили и принялись смещаться в разных направлениях, раздвигая колеблющийся дым, что скрывал их примерно до половины. Я поднял подозрительный взгляд на Воронову Тень, но казалось, что он не делает никаких фокусов. Он опер подбородок на сплетенные пальцы и внимательно смотрел на доску, словно наблюдал за движением, совершенным его противником.

— Мать стоит на поле Клана, — заявил. — Стоит и ждет. Это она послала тебя в путь. Ты не только убегаешь. Ты еще и выполняешь миссию. «Мать» не обязательно означает родительницу. Это может быть и отец, ребенок или все люди твоего рода или племени. Им угрожает опасность, на тропе их множество врагов, а ты должен их спасти. Но важно для тебя лишь то, что Мать жива. Очень сложный расклад… Очень много ответов на слишком много вопросов. Все перекрещивается. Ответы в том, где именно кровь собирается на полях Стихий, Домов и Намерений. В том, где стоят фигуры.

— И где же во всем этом я? — спросил я, вытягивая шею.

— На табурете в корчме «Под Морским Пахарем», — проворчал он. — Это не на тебя мы здесь смотрим, но на судьбу, что тебя окружает. Тут слишком много всего, потому выберем важнейшие вопросы и попытаемся найти на них ответы.

Я открыл рот, чтобы сказать, что не задавал пока ни одного вопроса, но он прожег меня взглядом и склонился над доской, а его лицо спряталось за полями шляпы.

— В месте, где ты находишься, тебе не грозят старые враги. Они потеряли твой след. Тут безопасно. Тут есть новые враги, но это не так опасно. Не думаю, чтобы они тебя убили, если пойдет дождь. Скорее, это ты прольешь кровь, и потом тебя будут искать мстители. Куда более сильные, чем эти, и ты не сможешь их победить. Это не обязательно будут люди, кровь соединяет их с полем Урочища, Дурного Изменения и полем Бестии. Но ты уже встречал людей-бестий. И у тебя было заклинание, что позволяет их отгонять. Если ты его вспомнишь, придет подмога. И тогда-то ты найдешь то, что ищешь. Ах да, ты не знаешь, что оно. Проверим.

Он махнул ладонью, разгоняя дым, и несколько фигур со скрипом передвинулось.

— То, что ты ищешь, — это человек. И не человек. Как и твой враг, о котором я говорил, тот, живой демон. Но этот как бы его противоположность, хотя происходит из той же бездны вне мира. Этот силен иным образом. Порой его слабость — это его сила. Ты ищешь Странника. Вокруг него сплетаются линии судьбы. Кровь соединяет его с полем Звезды. Обычно означает оно тоску по неизвестному, которую вы там, на Юге, не ведаете, а у нас здесь такое в крови, потому нам приходится бросаться в море. Но это может означать и нечто совершенно иное. В этом Страннике много удивительного. Он чужак и мало понимает, но быстро учится. Порой смотрит и не видит, потому что смотрит другими глазами. Порой он непобедим, а порой слаб как дитя. Прибыл издалека, но плыл не по морю. И не шел сушей. Как и тебя, его привела звезда. Та самая звезда севера. Звезды порой падают. Он тоже упал. Да. Выплюнули его звезды.

— Почему я должен его найти? — спросил я.

— Потому что тогда ты можешь соединить свою судьбу с его. Тебе не придется искать путь — просто иди за ним. Странник желает того же, что и ты. Вот только в отличие от тебя он может это сделать. Может свалить Королей Бездны. Ему понадобится лишь лед, огонь, кровь и гнев. Ему придется свести войну богов на землю.

— Поможет ли это Матери? — я указал на фигурку женщины с ребенком на руках, укутанной в плащ.

— Мать связана кровью с полем Края и полем Победной Силы. Окружают ее враги. Ей некуда идти. На этом поле она не выживет. Она должна оказаться на другом поле: Сада, Леса или Дома. Но тот, кто меряется силами с Королями Бездны и начинает войну богов, может такое совершить, если получит помощь — если не погибнет, если справится. Так выглядит, парень, ветка судьбы сейчас. Но линии ведут к Страннику, тому, кто может за миг спутать эти линии снова. Он даже не знает об этом. Из рук его, возможно, выйдет расклад, в котором Мать стоит на поле Сада или Леса. Мудрец, который посоветовал Матери, чтобы выслала тебя к нему, именно на это и рассчитывал.

Я взглянул на старика и заметил, что вот уже какое-то время он не смотрит на доску.

— Где этот человек? — спросил я.

— Он умер, парень. Далеко отсюда. В горах.

— Умер?..

— Да. Но скоро он проснется. Возможно, просыпается как раз сейчас. Нужно время, чтобы он очнулся и добрался сюда. Нужно терпение. Он прибудет.

— Умер, но прибудет?..

— Это предсказание, сыне. Оно всегда неясно. Скажу тебе лишь, что порой можно умереть разными способами и бывают дороги между мирами живых и мертвых, которыми не всякий может пройти.

Он тяжело откинулся на лавке, оперся о стену. Слабый свет пал на его лицо, и я увидел, что единственный его глаз приугас, по лицу поползли морщины, и оно приобрело нездоровый восковой цвет. Из носа Вороновой Тени потекла струйка крови. Он поднял трясущуюся ладонь и вытер лицо, оставив багровую полосу поперек щеки.

Дым, все время клубившийся над доской, вдруг разошелся, оставив лишь резкий смолистый запах.

— Подай мне руку, — прохрипел Воронова Тень.

Я протянул руку, обернутую пропитанной кровью тканью. Он встряхнул головой, словно собака, а потом с усилием выпрямился и развернул ткань, бросив ту прямо в камин. Рана чуть присохла, но я знал, что, если шевельну хотя бы пальцем, она снова откроется и начнет кровоточить. Не была слишком глубока, но пройдет неделя, прежде чем я смогу пользоваться рукой — если, конечно, она не воспалится.

Старик снова сунул руку в сумку, достал оттуда две бутылочки и баночку, заткнутую пробкой. Жидкость, которую он плеснул мне на рану, была рубиново-красной, но прозрачной, как хорошее вино, а не густой, как кровь. Запекло так, что я непроизвольно содрогнулся. Старик зачерпнул белую, похожую на жир мазь и одним движением покрыл рану. Жечь перестало, я почувствовал ледяной холод. Он же взял узкую полоску из чистой ткани, которую намочил в еще одной жидкости, на этот раз желтой и густой, словно мед, а потом крепко перевязал мне ладонь, оставив сверху лишь большой палец, создав нечто похожее на перчатку. Ткань крепко прилегала к коже и казалось, что не должна бы раскрутиться или отпасть.

— Завтра утром можешь снять, — сказал он. — Не раньше. Повязка прилепится, а ты всунь нож и перережь ее, только потом сорви. А теперь ступай. Я ничего больше тебе не скажу. Я должен отдохнуть.

Я вышел на пустую уже улицу, что вела на Каменное Торжище. К железной решетке у ворот меня сопроводили двое воинов, закрывших за мной на ночь калитку. Перед гостиницей еще стоял один слуга, очень высокий и стройный кебириец, носящий, несмотря на холод, кожаную безрукавку. Он опирался на солидную дубину с окованными концами, а у пояса его висела кривая сабля. Я взглянул на него со внезапной надеждой, но увидел только чужое лицо. Лицо цвета полированной меди, красивое и дикое одновременно, с идущей через нос и щеки черной полосой, покрытой белыми точками, поблескивающее тигриными глазами, но, несомненно, чужое. Это не был мой друг. Просто какой-то кебириец.

Каменная улица сверкала после дождя, на ней горели все фонари, не как в Кавернах, к тому же перед «Морским Пахарем» пылали две миски с маслом. Купеческая гостиница готовилась к ночи, как всегда, вооруженная до зубов и уверенная в себе.

Всю дорогу домой я крутил в голове слова предсказания и размышлял над ними. Не мог понять, верю я или нет. Я услышал вещи, которые подходили к моей ситуации и имели смысл, — но, возможно, такое умеет любой предсказатель. Возможно, я услышал то, что хотел услышать, а одни и те же слова можно воспринимать по-разному. А может, я просто дал обобрать себя до нитки.

И чем сильнее я думал над теми словами, тем сильнее они западали мне в память.

Я шел, погруженный в мысли, не слишком отдавая себе отчет, куда я направляюсь. Несмотря на темноту и дождик, на улицах все еще было довольно много людей. В обычных поселениях и городках на Севере, там, где я бывал, в сумерках садились дома на пир, закладывали засовами двери, и мало кто после отходил далеко от пенного пива и очага. Они боялись ночи, несущей холодный туман, мороз, и того, что таилось в лесах.

В Ледяном Саду все было совершенно иначе. Тут тоже пировали и пили, но главным образом в тавернах и постоялых дворах, порой переходя от одной к следующей, от веселого дома в корчму, а порой веселились на улицах и площадях, среди все еще заваленных товарами прилавков. Иногда можно было повстречать тех, кто выпил слишком много и теперь бродил неуверенным шагом, выкрикивая чушь, размахивая кувшинами и цепляя прохожих. Однако, если они начинали блевать на улицах или затевали драку, а поблизости случалась стража, их забирали в городскую тюрьму. Якобы ночь, проведенная в ледяных подземельях без капли воды, как и удары деревянных палок — если кто-то начинал там скандалить, — западали в память надолго и чрезвычайно способствовали умеренности в питии.

Но в ту ночь я не видел никого, бездумно протискиваясь между прохожими и равнодушно отгоняя шлюх — а некоторые из них были измененными и одарены необычайными формами.

Очнулся я, лишь когда заметил, что зашел в незнакомые районы и что теперь придется заложить крюк, чтобы попасть в «Лежку». К тому же, когда я остановился, чтобы осмотреться, мой взгляд неожиданно замер на знакомом мне воре с базара.

Тот меня не видел. Я стоял в толпе прохожих, на мне был невзрачный кафтан и натянутый на голову капюшон, а он осторожно заходил в проулок, словно крыса.

Не знаю, отчего я пошел за ним. Может, потому, что еще днем собирался так поступить. Возможно, мне показалось, что представился случай с ним посчитаться. Я бы предпочел не упускать его, если уж я могу застать воришку врасплох, а не он меня, — и притом он в одиночестве. Я подумал, что такого как он, я смогу отвадить от себя только палкой. Если будут подле него приятели, он станет кусаться до самого конца, иначе потеряет лицо. Сейчас же он был один. По крайней мере, ему не придется переживать насчет своей репутации, а науку он получит, и та, возможно, отвадит его от мести.

Закоулок был завален мусором, что давало мне возможность оставаться в укрытии. Были там кучи пустых бочек, тележки, несколько сломанных длинных столов, упертых в стену, на земле валялись кости и битая посуда. Вор оглянулся лишь раз, но я оставался скрытым в тени.

Мальчишка добрался до отворенной настежь двери какой-то таверны, из которой доносился шум многих голосов и вырывался свет, но внутрь воришка входить не стал, только прошептал что-то мощному мужу, который стоял у входа. Лицо взрослого выглядело довольно пугающе: вместо носа и верхней губы было у него нечто похожее на клюв, а глаза были странными: круглыми и большими, с ярким зеленым кольцом посредине. И он был большим, словно медведь. Выслушал парнишку, а потом исчез внутри. Подросток терпеливо ожидал на улице, а потом отошел чуть в сторону, к перекрестку, где между домами образовалась небольшая квадратная площадка с дождевым колодцем посредине.

Из таверны вышел еще один муж и направился к воришке. Уже издалека, по тому, как он шел, было понятно, что он измененный, из тех, кого называли Отверженными Древом. Он мелькнул на свету, и я лишь увидел, что он и вправду изменен, и было в нем что-то быковатое — даже не знаю, отчего я так подумал, поскольку рогов у него не было.

Я остался в своем укрытии, лишь выглядывая в тени между бочками. Бык смотрел на воришку, уперев руки в бока, а потом что-то властно процедил, тот же покорно поклонился и вытащил из-за пазухи сверток, отдал его, еще ниже склоняя голову.

Бык развернул тряпицу, послышался звон благородного металла, когда он пересчитывал монеты, потом же он завернул все снова и спрятал за пазуху, а после неожиданно отвесил подростку оплеуху. Сделал это без усилия, словно бы нехотя, но эффект был ужасным. Воришка издал скулеж и подлетел, словно тряпичная кукла. Крутанулся в воздухе, стукнулся о стену и свалился на брусчатку. Все случилось так быстро и неожиданно, что я был уверен: бык убил его одним ударом. Но довольно скоро подросток зашевелился, подтянул ноги и потом, цепляясь за стену, сумел встать. Бык направился назад в таверну, когда подросток что-то крикнул ему вслед, плаксиво и жалобно. Укутанный плащом измененный оглянулся через плечо и что-то проговорил, сперва тихо и вежливо, а потом все громче, я же услышал лишь то, что он почти выкрикнул в конце: «… дюжину, или не будете жрать, хайсфинга!», после чего пошел дальше. Воришка проскулил что-то, на что бык рявкнул вполне четко: «Хархарша нет!»

А потом исчез в открытых дверях корчмы, погрузившись в ее шум. Вор же некоторое время стоял, покачиваясь, около дождевого колодца, а потом вдруг уселся и принялся отчаянно плакать, сморкаясь и плюясь кровью. Я решил, что он так может провести немало времени, потому отступил, держась в тени почти до самого входа в улочку, а после развернулся и двинулся домой.

По пути понял, что, несмотря на жалостливую сцену, не чувствую ни капли сочувствия или милосердия. Совершенно как если бы оказался свидетелем собачьей драки. Меня это испугало. Похоже, сердце мое успело окаменеть.

На следующий день я снял повязку и, к своему удивлению, увидел зарубцевавшуюся рану, словно прошло пять дней, а не одна ночь. Несколько раз сжал кулак — оказалось, что, несмотря на боль, я могу им работать. И я направился на Сольное Торжище.

* * *

Несколько следующих дней я провел, работая на улице, поскольку из-за холода, тумана и дождя на такого рода работы не находилось достаточно желающих, а потому и платили тут лучше всего.

Я выбивался из сил, ел только хлеб и реденькую похлебку, которую давали в гостинице, промерз до мозга костей, но заработал почти марку серебром.

Если бы не баня в моей гостинице и то, что после возвращения с работ я сидел там, в пару, окунаясь попеременно в горячую и холодную воду, все эти героические усилия закончились бы тем, что я слег бы с кашлем и жаром, а заработанные деньги ушли бы на знахаря и травника. Тем временем я, заработав немного денег, мог позволить себе пару дней передышки. Зашел в лавку с чужеземными товарами, купил орехов, сделал отвар и снова засел с трубкой в зубах над своими записями, а дух мой парил над высохшей рыжей землей стран Юга и заключал прошедшие времена в знаки на бумаге.

Но что-то во мне изменилось. Я уже не чувствовал потерянности и неуверенности. Ждал знака. Знал, что раньше или позже встречу Странника, упавшего со звездой. Я уже не пересчитывал по кругу новозаработанные деньги, не складывал их стопками и не прятал внутри посоха шпиона. Просто бросал их в неиспользуемую миску для супа, что стояла на самой высокой полке и которую было непросто заметить. Я уже понял, что для меня есть кое-что поважнее.

И именно тогда они до меня добрались.

Был мерзкий ветреный день, по небу ползли рваные свинцовые тучи, весь день было сумрачно, холодно и как-то тяжело. Я возвращался с работ глубоко внутри крепости, в горе, где несколько дней носил тяжелые, вонючие пласты сала морсконей и плоскуд, отрезанные широкими клинками на массивных рукоятях, что напоминали копья для борьбы с конницей, — из кусков этих вытапливали морское масло. Я то носил на плече куски, то резал, стоя в крови и жиру, а то мешал в больших булькающих котлах, где бело-красные куски медленно топились, образуя вонючую жидкость, что потом становилась маслом для ламп, смазкой для осей и многим другим.

За шесть дней мы перетопили все сало с подвод. Я снял тяжелый, вонючий кожаный фартук и теперь возвращался домой, богаче на девять шелягов, полагая, что не наймусь ни на какие работы в ближайшие три дня.

Город выглядел так, словно вихрь вымел с улиц всех его обитателей. Исчезли девки и торговцы с тележками, даже стражников было меньше — стояли они перед воротами или в подворотнях, укутанные в шерстяные плащи по самые уши, и опирались на копья. Только изредка кто-то пробирался мокрой мостовой, сжимая в горсти раздуваемые края плаща или капюшон, и сразу же нырял в какую-то из дверей.

Море было грозным, почти черным, поблескивало белыми гривами, пахло солью, водорослями и штормом. Громыхание и шипение волн, разбивающихся на укреплениях портов, было слышно даже в Кавернах. Ветер катил по улицам сломанные бочки и корзины, теребил рваные тряпки и мусор.

Я думал лишь о миске горячего супа, а потом о бане в «Волчьей Лежке», горячей, словно пустыни Внешнего Круга, а еще о том, что неплохо было бы взять туда кувшин морского меда и, может, встретиться с какой-нибудь из гулящих девок, что живут в нашей гостинице. А еще о моей комнатке, свете лампы, чарке отвара и о свитке.

Я не допускал, что они могут меня поджидать. Пошел напрямик, сам не зная, что выберу именно этот переулок. Полагаю, они следили за мной с самого утра и шли за мной, едва я покинул масловарню. Просто решили, что я оказался там, где они и хотели.

Улочка была узкой, каждые пару шагов поднималась ступенькой и бежала между стенами домов, в которых почти не было окон. То и дело ее пересекали поперечные, еще более узкие переулки на задах таверн и домов. Тут громоздились битые кувшины, бочки и корзины, лежал мусор. Если бы я прошел по ней до конца, то уперся бы в крепостную стену и вышел бы на улицу вдоль стены, потом свернул бы еще трижды и попал бы к задним дверям «Волчьей Лежки». Таковы были мои намерения.

На самом деле сумел я пройти только часть пути. Когда добрался до перекрестка с очередным закоулком, ветер, дующий в лабиринте, дохнул с такой силой, что я остановился и сделал два шага в сторону, влекомый напором воздуха. Именно потому снаряд из пращи разминулся с моей головой. Несмотря на отдаленный рык волн и завывания ветра, я отчетливо услышал яростное пофыркивание мальчугана. Это уже были не шутки. Попади он в меня, расколол бы мне череп. Я резко обернулся, но не увидел никого, а в густеющей тьме что-то мелькнуло между воротами и переулком, издав писклявый, раздражающий хохоток.

Еще один камень — кинутый рукой — прилетел спереди. Я увидел его очертания и сумел уклониться. Снова услышал топот среди теней и хихиканье. Кусок скалы со стуком покатился по брусчатке.

В тот день со мной была окованная железом палка, более удобная на этих улочках, чем посох шпиона, и еще нож следопыта, с которым я не расставался. Но больше оружия у меня не было. Трубка, наполненная отваром из лютуйки, при таком-то ураганном ветре не пригодилась бы. У меня в голове мелькнуло, что нынче — худший день для засады из возможных. Я был уставшим, у меня болели все мышцы, а к тому же еще этот ветер — выл в ушах и высасывал все силы.

Я двинулся вперед. Снова услышал хихиканье и топот. Махнул палкой, но та лишь пронзила воздух. Это были те, помладше. Должны были меня дезориентировать и отвлечь, но опасней всего были те, кто постарше. Детишки станут бегать вокруг меня, бросаясь чем ни попадя или пытаясь ткнуть меня, но открыто не нападут. И пока я не мог даже сообразить, сколько их собралось.

Две нечеткие фигуры вынырнули впереди, между бочек и корзин. Я крутанул в руке палку, ухватив за один конец и направив в сторону нападавших другой, окованный. Знал, что нельзя оставлять без внимания меньших, что бегали вокруг. Правила драки с несколькими противниками говорят, что таких необходимо выбить первыми. Противник посложнее заберет больше времени, и тогда такой вот малец может воткнуть тебе нож в бедро или подрезать сухожилия. А прежде всего — нельзя стоять на месте и нужно беречь спину. Снова кто-то проскочил мимо — и снова подальше от палки, но резанул меня, пробегая, и зацепил рукав куртки. Клинок скользнул по кожаной повязке, которую я носил под одеждой, не причинив мне вреда. Вокруг слышались топот и хихиканье.

Я сумел заметить, что впереди стоит тот, с черепом, покрытым крючками: они то и дело вставали дыбом; рядом был мой любимчик, с лицом, прикрытым суконным капюшоном.

Я не намеревался отступать перед ними: пока я стоял на перекрестке, они могли бегать вокруг меня, а в узком переулке это не будет настолько уж легко. Они не сумеют быстро отскочить. Я уже дрался с наемными убийцами, амитрайской тяжелой пехотой и конницей на колесницах. Не думал, что могу пасть от руки нескольких подростков в этом странном, отлитом из камня городе.

Как я помнил, пророчество тоже не обещало мне такого конца.

И тогда меня облили.

Кто-то сзади плеснул на меня чем-то вонючим и ледяным.

Топот и хихиканье.

Еще один плеснул спереди, но я уклонился, прикрываясь рукой.

Жидкость стекала дымящимися каплями, а падая на камень, начинала выстреливать небольшими огоньками.

И тогда я понял: они облили меня драконьим маслом. Адским горючим, которое я впервые встретил только тут. Жидкостью, что загорается сама и которую невозможно погасить.

«Не думаю, чтобы тебя убили…»

Куртка на спине начала дымиться, я чувствовал, как она начинает нагреваться. Вокруг раздавался топот и хихиканье, и я знал, что переулок сейчас осветится. Мне казалось, что между двумя ударами сердца прошло много времени, что мир вокруг замедлил бег. Страх сжал мою грудь: жуткий, звериный, какого я еще не чувствовал. Мне показалось, будто я теряю сознание.

К счастью, ветер на миг стих, но ничто не могло удержать адскую жидкость от того, чтобы выстрелить пламенем. Я слышал, как еще двое бегут ко мне спереди, и знал, что не успею расстегнуть пояс и сбросить куртку.

Откуда-то издалека приближался странный шипящий шум, он становился все громче и накатывал со всех сторон. На моей спине и плечах появились первые огоньки.

Я в несколько прыжков добрался до входа в улочку, навстречу подросткам, крича от испуга и ярости, все еще не в силах поверить, но зная, что я вот-вот сгорю, как чучело. Я больше почувствовал, чем услышал движение позади. Резко остановился, метнувшись в сторону, перебросил палку в левую руку и нанес низкий мощный удар, на высоте своих бедер, попав бегущему мимо меня ребенку окованным концом прямо по лицу. Не знал, тот ли это, кто облил меня жидким огнем, но мне не было до этого дела. Он даже не успел крикнуть, удар развернул его перед тем, как он упал на спину.

«Не думаю, чтобы тебя убили…»

Кривая полоса огня выросла у меня на плечах с тихим фырканьем. И тогда отовсюду навалился шум. Стена воды.

«… если начнется дождь…»

Так сказало пророчество. Драконье масло нельзя погасить водой, потому что оно легче ее. Если плеснуть из ведра на горящую лужу этого масла, огонь лишь увеличится. Но это был не простой дождь, а какой-то небесный водопад, а драконье масло не успело как следует разгореться. Потоки воды смыли с меня большую часть его — оно чадило дымом — и пригасили огонь на куртке, которая только-только начинала дымиться.

Я выхватил нож, одним движением разрезал пояс, подбросил палку вверх, стряхивая куртку с одного плеча, перебросил нож в левую руку, освобождая второй рукав, и метнул кафтан прямо в лицо моему врагу. Подпрыгнул высоко, перехватывая правой рукой падающую палку. Их главарь как раз отскакивал, заслоняя лицо от моей дымящейся куртки, его колючий дружок изгибал тело, уклоняясь, чтобы пропустить меня сбоку. Он выбросил вперед руку с узким стилетом, когда я ударил его палкой, ломая запястье, и сразу же вскинул оружие вверх, попав оковкой поперек лица, а после резко развернулся, нанеся короткий укол левой рукой. Широкий клинок следопыта с коротким звуком разрезаемой плоти погрузился в тело.

Я схлестнулся с главарем — он влип в меня всем телом, судорожно хватаясь за мой рукав и полу намокшей рубахи. Я почувствовал смрад его грязи и пота, а через миг еще и вонь клоаки. Он взглянул на меня с отчаянием, словно желая что-то сказать, а потом выплюнул на свой подбородок поток почти черной крови, которую смывал дождь. Я освободил руку и отступил на шаг, выдергивая клинок с отвратительным чмоканьем выпадающих кишок. Он свалился в потоки воды на ступени, — дождь лился, словно ручей, — а он бил в конвульсиях ногами. Почти не думая и мало что чувствуя, я склонился над ним, приложил кончик ножа к затылку и ударил по рукояти ладонью. Парень напрягся, его конечности забились, а потом он обмяк.

«Он страдал, — услышал я в голове голос Бруса. — Так было нужно».

Потом я стоял с ножом в одной руке и палкой в другой, с головы до пят омываемый потоками ледяной воды, и прислушивался, но в переулке стало тихо. Никакого топота.

Никакого хихиканья.

«Не думаю, что тебя убьют, если пойдет дождь».

Я нашел свою куртку, которая все еще дымилась, пахла серой и селитрой, потом подобрал перерезанный пояс, опорожнил карманы со всякой мелочью и затолкал ее за пазуху рубахи. Когда брел вдоль стены под потоками дождя, выбросил куртку в канал, который превратился уже в кипящий ручей, — тот унес одежду в сторону моря.

Некоторое время спустя я уже сидел в «Волчьей Лежке», среди гладкого, словно стекло, светлого и зеленоватого камня бани. В свете ламп в воздухе вставал пар, а я сидел в горячей воде и никак не мог перестать трястись.

По крайней мере, тогда я уже знал, что иду путями моего предназначения. Меня не убили, поскольку пошел дождь. Банда подростков с рыбного базара не станет уже меня беспокоить. Вот только над ними находились еще люди. Существа, искалеченные именами богов. Отверженные Древом. Те, с которыми я уже не справлюсь и которые однажды меня найдут. Тогда мне придется поверить словам предсказания и положиться на колыбельную Нашей Скорбной Госпожи. Я не знал, что у нее с ними общего, если те не происходили из ее долины, но ничего другого мне не оставалось. Я был Носителем Судьбы и должен был идти вслед за ней.

Пока же я сидел в каменной ванной, полной горячей воды, и трясся.

Глава 6

КАПЛЯ БАГРЯНЦА

Одиннадцатым

друзей оберечь

в битве берусь я,

в щит я пою, —

побеждают они,

в боях невредимы,

из битв невредимы

прибудут с победой.

Двенадцатым я,

увидев на древе

в петле повисшего,

так руны вырежу,

так их окрашу,

что он оживет

и беседовать будет.

Hávamál — Речи Высокого

Ночь была по-настоящему скверной. Далеко за стенами море ярилось и рвало плавающие в воде плиты битого льда, а потом выплескивало фонтаны белой пены на пирсы и волноломы аванпорта. Тут, на краю Каверн, под самым склоном горы, было чуть потише, но ветер сек мокрыми клочьями снега и мелкими каплями воды, и они кололи кожу, словно песчинки. Ветер казался теплее того, что случается зимой, но тепло это было относительным. Если воспринимать его в сравнении с температурой замерзания воды и другими подобными отвлеченностями. В реальности он нес влажность, пробирался под одежду, пропитывал сукно и войлок ледяной водой и мочил кожу, а потому на таком ветру замерзаешь сильнее, чем на морозе. Такой притворно теплый ветер может заморозить человека за пару часов, довести до гипотермии, поскольку не позволяет согреться.

Недавно на Сплетенных Башнях ударили три колокола, и теперь улицы казались мертвыми. Самые стойкие завсегдатаи таверн и корчем оставили оловянные кубки, задули свечи и масляные лампы. Обгрызенные кости, остатки мяса и овощей кинули с деревянных подносов в котлы на завтрашнюю юшку, каменные полы подмели, очаги затушили.

Выгнали всех, кто пытался примоститься поспать на лавке, столе или полу. Последние гости поволоклись, пряча лица и руки от мокрого снега, в свои дома, если добирались до них, — или до залов и комнаток десятка постоялых дворов и ночлежек, которых было полно в Кавернах. Это район бродяг. Тут все были проездом. Некоторые решали остаться в Саду, но тогда они становились вхожи под надвратную башню, в лучшие районы крепости. Пока же им хватало и того, что они нашли свои постели, свои узелки под ними, свои табуреты и столы, свой кусок крыши над головой, охраняющий от предвесенней вьюги, — и улицы становились пусты.

Остались только мокрые каменные плиты и снег, рассекающий свет фонарей. На пустой и тихой вот уже несколько часов Подстенной улице пламя двух еще рабочих фонарей внезапно уменьшилось, а потом угасло. Улица погрузилась во тьму.

На внутренних стенах стражников почти не было, но даже когда некто решил бы среди ночи шастать в ледяной вьюге по Кавернам и зайти в переулок Подстенной, что заканчивался слепой торцевой стеной, притулившейся к склону и тянущейся куда-то выше к следующему кварталу, то и ему вряд ли захотелось бы глядеть вверх, чтобы высматривать во тьме нескольких мужчин, идущих между зубцами.

А даже если бы и взглянул — не увидел бы в них ничего особенного. Носили они лоснящиеся от дождя шляпы с опущенными полями, мокрые белые туники с черным символом дерева, наброшенные на кольчуги и стеганые поддевки, вооружены были короткими, массивными абордажными мечами Людей Побережья и протазанами на солидных древках. Просто стражники. Видели таких время от времени на улицах и подле порта, а в Верхнем Замке они стояли подле корзин, наполненных горящим углем, глядя на море.

Этих было семеро, и шли они за зубцами стены без факелов, без какого-либо света. Дошли до скальной стены, где зубцы поворачивали и траверсом взбирались на гору, а потом стражники исчезли, словно провалились под землю. На самом деле они просто сошли на парапет стены ниже, спрятавшись за зубцами. В полной тишине осторожно отложили протазаны, сняли шлемы и отстегнули мечи, все осторожными, заученными движениями, чтобы не стукнуть железом, а потом сняли туники и поддевки, открывая черные свободные кафтаны и штаны. Потом один из них легко, словно кот, прыгнул на верхушку зубца, и сбросил со стены конец веревки так, чтобы тот упал в самом углу на брусчатку Подстенной. Быстрым движением перехватил ее, потом наклонился, словно собираясь свалиться со стены лицом вперед, и пошел вниз, ступая по вертикальной каменной стене и пропуская веревку между руками. В темноте, что собиралась под склоном, его совершенно не было видно. Просто пятно темноты под секущим дождем. В двух метрах над землей он оттолкнулся от стены и съехал на улицу, сразу низко присев на согнутых ногах. Мужчина носил черную капузу, открывавшую только глаза и переносицу.

Через миг на верхушке стены появился еще один, потом следующий, пока пятеро не съехали бесшумно вниз, погрузившись в тень.

Оставшиеся двое собрали шлемы, оружие и обмундирование стражников, впихнули все это в большой кожаный мешок и спустили его на противоположную сторону стены, прямо на груженный соломой воз. Возница в обычной, не бросающейся в глаза одежке и кожаной шляпе с широкими полями поймал мешок, втиснул его в стоящую на повозке бочку, накрыл ее и щелкнул вожжами, а потом неспешно отъехал, идя рядом с повозкой, куда-то в сторону привратной башни. Двое мужчин на стене отвязали веревку, собрали ее и исчезли в темноте.

Мужчина, сошедший по стене первым, вжался в круглую нишу в углу, окруженную зубчатой спиралью деформированных ступеней, что выглядели как отпечаток бурильного наконечника. Толкнул провернутый по вертикальной оси порог, придержал крыло двери, а потом скользнул внутрь. Остальные стояли под стеной неподвижно, низко притаившись, а один целился в пустую улицу коротким арбалетом. Из темноты за дверью раздался тихий свист, и одетые в черное мужи один за другим всосались в дыру, как пятна чернил, плывущие по каналу. Последним вошел стрелок с арбалетом. Он вползал задом, все время наблюдая за Подстенной, а затем каменные двери затворились, и в закоулке снова воцарились тьма, ветер и дождь, смешанный с мокрым снегом.

Внутри их встретила полная темнота. Было так темно, что не имело значения, открыты или закрыты у них глаза. Разве что не доходили сюда дождь и ледяная метель. Они сидели, сгрудившись во мраке, стараясь дышать негромко и не шелестеть одеждой. Слышно было, лишь как где-то внизу течет вода. Канализация, водосток или часть сложной системы механизмов крепости, подводящих воду к бесчисленным водным колесам, которые запускают машины, отворяющие ворота, лифты, подъемники и портовых «журавлей».

Через некоторое время раздался тихий шелест, а потом что-то с цокотом покатилось вдоль каменного коридора, а после засветилось бледным, зеленоватым светом. Сперва это был лишь легкий отблеск, вроде светлячка, пятнышко, освещающее кусочек пола, но вот он засветился сильнее, сияние коснулось стен. Туманный, фосфорический свет исходил из стеклянного шара размером с яйцо, но в сравнении с тьмой минуту назад он казался ослепительным.

Коридор был шириной в метр и тянулся внутри стен, сохраняя сюрреалистическую, пьяную перспективу, от самого вида которой начинало тошнить. Стены наклонялись из стороны в сторону, дугообразный свод обретал неровные формы, пол тоже казался скрученным и волнистым, а все вместе это напоминало застывшее головокружение.

Они удивленно смотрели на это миг-другой, потом предводитель два раза махнул ладонью вперед, и они осторожно двинулись в ту сторону, пытаясь не спотыкаться и не натыкаться на стены, ступая неуверенно, словно по тонкому льду.

Ведущий поднял шар, который начал уже угасать, и бросил его вперед, словно играл в боулинг. Свет усилился и расчертил еще один кусок коридора, столь же крученый, как и предыдущий.

Человек в арьергарде шагал спиной вперед, целясь вглубь коридора из арбалета. Через каждые несколько метров он снимал руку с приклада и кусочком мела, вынутым из кармана, делал на стене знак. Тот зеленовато светился и угасал, когда они удалялись. В вихляющемся коридоре снова становилось темно.

Двигались они молча, очень осторожно. Когда подходили к световому шару, останавливались, целясь в темноту, а идущий впереди Драккайнен поднимал шар, тряс его, оживляя плененный внутри свет, и бросал вперед с чувством, что играет в боулинг. Когда они наталкивались на встающие в коридоре искривленные порталы или на неожиданные орнаменты, то снова останавливались, а вперед выставлялось короткое, соединенное из нескольких частей копье. Аккуратно, словно тростью слепца, им обстукивали и тыкали в пороги, притаившихся в нишах горгулий и изогнутые колонны, ища ловушки, нажимные плиты и предательские места.

Коридор вдруг закончился небольшим помещением, в котором оказалось семь поставленных по кругу дверей в стреловидных арках, и углы тут, по крайней мере, были уже прямыми, потолок — сверху, а пол с мозаикой из малахита разных оттенков — внизу. Безумная перспектива закончилась вместе с коридором.

Драккайнен поднял кулак, останавливая строй, и замер, притаившись, у входа. Шар, рассеивающий зеленоватый свет, вкатился в круглую комнату, отскочил от противоположных дверей и покатился вдоль стены.

Вуко сунул руку за пазуху, достал зеркальце из полированной стали, вдел его в ухватку на древке копья и выставил за угол коридора — в одну и в другую сторону.

В помещении было метра три в диаметре, и было оно совершенно пустым.

Драккайнен отвел копье, продолжая сидеть в дверях. Убрал зеркальце, потом заменил его зажигалкой и откинул крышку, освободив пятисантиметровый огонек драконьего масла.

Сзади, за его спиной, Грюнальди раздраженно засопел и забряцал снаряжением.

Драккайнен в ответ осуждающе щелкнул языком и выставил копье, водя наконечником вдоль дверей. Длилось это, вероятно, пару минут, но для сбившихся в коридоре людей время тянулось бесконечно.

Вуко взял зажигалку и принялся осторожно проверять пол. Окованный торец копья упирался в плиты и нажимал на самые подозрительные точки, ища предательских мест, ожидая щелканья кнопок, скрежета сдвигаемых каменных плит — любого звука, обещающего ловушку.

Наконец Вуко выставил ладонь назад и сделал несколько быстрых жестов. Кто-то из притаившихся разведчиков снял с плеча свернутую бухту веревки, размотал и подал ему один конец. Вуко обернул веревку вокруг себя двумя медленными движениями и завязал на незатягивающийся спасательный узел, а потом вышел из коридора, осторожно ставя ноги, будто ступал по тонкому и подмытому водой льду. Остальные потихоньку стравливали веревку, а Драккайнен встал посреди круглого помещения и подпрыгнул на месте. Пол выдержал. Люк не открылся, ничего не упало ему на голову.

Осталось простое задание по топологии семи поставленных в круг затворенных дверей. Если они сейчас не глубоко под горой, по крайней мере, часть их с той стороны, откуда они пришли, не могла никуда вести.

По крайней мере, так подсказывала логика — совокупность формальных причинно-следственных предположений, слабо пересекающихся с реальностью Ледяных Садов — организмов, интенсивно изменяемых после рождения, — и механикой заклинаний.

Остроконечные двери отворялись после сильного нажатия копьем. После второго: первое могло лишь разблокировать защелку, а после второго створка распахивалась внутрь так внезапно, что, когда бы не страховочная веревка, Вуко полетел бы прямо в ледяную пустоту, черную, словно межзвездное пространство.

Двери — те, что не были заросшими и за которыми удавалось поймать дуновение воздуха, — открывались в ничто.

Левые и правые, если смотреть со стороны коридора, которым они пришли, а также правые наискосок и те, что были напротив, которые ему ужасно не хотелось открывать. Были они слишком очевидными, слишком ждущими. Всякий, кто не знает, куда он точно направляется, поставленный перед выбором, обычно идет в том же направлении, что и раньше.

Кроме того, там наверняка открывалась та же черная пустота, как и в остальных, а потому он пока что оставил эту дверь в покое.

Сунул руку в сумку и вынул несколько прозрачных шаров, как тот, что угасал на полу, — только поменьше, размером с мячик для гольфа.

Кинул первый в отверстие слева, укрывшись за косяком двери, словно внутри могло что-то взорваться. Мячик несколько раз отскочил, каждый раз светя зеленоватым сиянием все сильнее.

Свет его выхватил украшенный по своду арками коридор, который вел вперед метра на два, а потом сворачивал.

Прямо вверх.

Драккайнен взял в руку следующий мячик и вбросил в дверь справа. Прыгающий огонек выхватил еще один кусок арочного коридора, а потом провалился вниз.

В круглое отверстие, колодец, которым заканчивался коридор.

Стук снизу раздался лишь через несколько отвратительно долгих секунд.

За дверью справа наискосок также проявился фрагмент коридора, но на этот раз шар покатился прямо в темноту. Прежде чем угас зеленоватый отсвет, Вуко успел увидеть идущую под углом к полу грань, будто коридор был стеблем тростника, срезанным наискосок. Шарик исчез в темноте, и на этот раз не раздалось даже звука падения.

Зато в глубине все еще открытого коридора слева, того, что загибался кверху, залитого медленно гаснущим фосфорическим светом, начало что-то двигаться. Отзвук, усиленный эхом и стенами коридора, казался странно громким, но доносился издали.

И приближался.

Странное, пофыркивающее сопение, словно смесь сморкания, плача и многоголосого шепота, а одновременно — звук, будто по коридору передвигали нечто тяжелое, мокрое и скользкое.

Драккайнен опустил руку к поясу и освободил защелку на ножнах, а потом выдвинул вперед копье и попытался зацепить край открытой внутрь коридора двери. Ее нужно было потянуть, вот только не было ручки, никакого ухвата или хотя бы орнамента, за который можно было бы зацепиться копьем.

Внутри левого коридора, откуда-то сверху, нечто большое протискивалось все ближе, вея тяжелым смрадом ила, рыбьей слизи и аммониака и издавая протяжные, скользкие отзвуки, словно над каменным колодцем раскрыли сеть, полную живых рыб. В угасающем фосфорическом свете Драккайнен, терпеливо пытающийся зацепить копьем край двери, увидел, как по стене и потолку ведущего наверх коридора течет нечто темное, словно потоки чернил. Поднял кулак, потом раскрыл ладонь и дважды махнул в сторону коридора, что был наискосок справа. Один за другим они двинулись за его спиной, он же высунулся, ухватил створку двери и потянул ее, насколько было возможно, чтобы не прищемить пальцы. Каменная плита пошла тяжело и сразу же остановилась. Он еще сумел заметить, как гаснет, словно проглоченный, огонек, и ощутить дыхание воздуха, выталкиваемого из коридора.

Вуко приподнялся с пола и наполовину вытащил меч из ножен.

Стоял, прислушиваясь к приближающимся шепотам, вздохам и чавканью, ожидая, пока откроются двери, как тут веревка, которой он все еще был обвязан, внезапно натянулась силой нескольких рук и рывком оттянула его назад, одновременно что-то большое и тяжелое ударило изнутри в дверь, захлопнув ее.

— Что оно было? — выдохнул Спалле почти неслышно, когда Вуко встал на ноги и протиснулся вперед.

— Не знаю, — прошептал в ответ. — Не увидел. Закрылось с той стороны. Большое. Воняло рыбой и каналом.

— Вот потому-то у нас не делают выгребных ям внутри домов, — проворчал Грюнальди. — Никогда не знаешь, что там сидит.

— Туда мы уже не пойдем, — сказал кто-то в темноте.

— Ну, пока что вперед, — ответил Драккайнен, протискиваясь в сторону дыры.

Нащупывая дорогу, приблизился к косо обрезанному полу, где дальше была глубокая темнота, сел и развернул свое копье. Быстрыми движениями снял наконечник и, перевернув его, всунул в гнездо на конце древка, потом раскрутил древко посредине и раздвинул, подгадывая длину так, чтобы оно оказалось шире отверстия, но помещалось, упираясь в края. Потом привязал второй конец веревки посредине древка, упер концы его в стенки, поставив, как распорку, несколько раз дернул и вполз в темноту головой вперед.

Сошел по стене, пропустив веревку по спине. Через миг-другой остановился, заплел одну ногу в веревку, повис головой вниз, словно большой геккон, выловил из сумки один из светящихся шариков, тряхнул им, пробуждая внутри зеленоватый отблеск, и осторожно спустил вниз.

А потом выругался, когда тот упал на брусчатку с полутора метров перед его лицом.

Второй шарик, тот, который он бросил раньше, исследуя коридор, тлел зеленоватым отсветом гнилушки глубоко в сугробе.

Он прокрутился на веревке, приземляясь на ноги, а потом спрятал оба светящихся шарика в карман и присел, с рукой на мече, прислушиваясь и пытаясь хоть что-то высмотреть в кромешной темноте.

Подождал минутку, потом тихо, сквозь зубы, свистнул. Они появились вокруг через несколько секунд, как тени. В сопровождении тихого шипения веревок, продергиваемых сквозь «восьмерки», и легкого шелеста материи, когда они опускались на брусчатку и отскакивали на заданные позиции, замыкая пятиугольник. Последний воин под капюшоном втянул свисающую из дыры веревку, привязал второй ее конец к маленькой проушине посредине распертого в коридоре древка, выбросил сложенную пополам петлю веревки наружу и съехал на одном ее конце, а потом дернул за другой, вытягивая небольшой штифт. Копье сложилось пополам и упало прямо в его раскрытую ладонь.

Строй сомкнулся, черные согнувшиеся фигуры растворились в темноте пустой улицы и замерли.

Надолго.

Так надолго, что у любого наблюдателя могли бы сдать нервы. Так надолго, чтобы они себя выдали, неуверенные, видели ли они что-то на самом деле или нет.

И еще дольше. Бесконечные секунды тьмы, ледяного ветра, пронизанного ледяным дождем и талым снегом. Ждали так, пока не раздался щелчок, прервавший тишину.

— Что теперь? — шепнул Спалле.

— Приветствую в закрытом районе, — прошептал в ответ Драккайнен. — Держитесь поближе к стенам. Мы ищем приоткрытые двери, следы присутствия, хотя бы что-то. Идите как можно тише. Две группы, обе стороны улицы, вдоль стен. Вперед!

Закрытый район производил еще более зловещее и мрачное впечатление, чем если бы он и вправду был покинут. В темноте, разгоняемой светом с далекого ночного неба, по обе стороны тесно вставали готические дома в сплетениях тройных колонн, сводов, галерей, рельефов и горгулий. Крыши, венчающие дома, нависали мансардами, эркерами и башенками, стиснутыми, словно колония чешуйчатых грибов; они словно наклонялись в обе стороны над идущими и собирались забрать их с собой в мир иной.

Район этот, похоже, задумывался как купеческо-ремесленный: почти у каждого дома было роскошное крыльцо, ведущее в рабочее помещение — в контору, мастерскую или магазин, под крыльцом были и входы в подвал, подземные комнаты или склады, а выше земли располагались жилые помещения. Но пока что все тут было пустым. На торчащих из стен декоративных штырях колыхались пустые вывески, за узкими окнами мертво спала темнота, а дома ждали придуманное Фьольсфинном торговое процветание, что должно было наступить в неопределенном будущем.

И все двери были заросшими.

Они же методично крались от ступеней к ступеням между крыльцами, припадали по обе стороны от дверной рамы, а потом один, прижавшись спиной к двери, дотягивался до ручки и резко дергал, а сжавшиеся позади него воины напрягались, приподнимая оружие, готовые ворваться в комнату, словно морской прилив.

И ничего.

А потом — следующие двери, крыльцо, вход в несуществующие конторы и мастерские.

Темнота, ветер, дождь, мертвые окна, точно колодцы в ничто — и затворенные двери.

Десятки дверей.

Улица, которой они шли, вела к фальшивой стене, вверх, и довольно круто. Каждые несколько метров она поднималась на пару длинных ступеней, но у стен вместо них были лишь пологие спуски. Или Фьольсфинн заранее предполагал, что люди станут вкатывать сюда товар повозками, или же позаботился об инвалидах.

Но почему-то тут было темно. Газ в лампы шел из вулкана, его не было смысла экономить, все равно время от времени приходилось сжигать его излишки, словно какому-то перегонному заводу. Все районы Ледяного Сада, обитаемые или нет, могли сиять, словно Лас-Вегас, поскольку естественное топливо все равно уходило в воздух. Или же тут действовала непроизвольная скандинавская экономность, или кто-то, кто навещал район, хотел, чтобы он тонул в темноте, и заблокировал каналы для газовых ламп.

Но до сих пор они не встретили даже крысу.

Прокрались до конца улочки на небольшой круглый рыночек с колодцем и зданием-октагоном, увенчанным островерхим шлемом; оно вставало над районом и упиралось в темное небо, всматриваясь в горизонт с терпением камня.

Двери в башню, сидящие в украшенном портике, были, естественно, заросшими.

— Так дело не пойдет, — проворчал Драккайнен. — Наступит лето, пока мы проверим все ходы-выходы. Боюсь, по-другому не получится.

Они присели в уголке, скрывшись под галереей, окружая Вуко, с оружием наготове и всматриваясь в темноту.

Он же сунул руку во внутренний карман куртки под броню, достал металлическую бутылочку. Встряхнул ее, вынул пробку, что заканчивалась серебряным штифтом, словно запакованные духи.

— Плохая идея, — проворчал Грюнальди.

— Вуко… Непонятно, действует ли оно, — застонала Цифраль, летая у его лица.

— Знаю, нахрен, — процедил Нитй’сефни.

Достал один из своих светящихся шариков и осторожно поставил на брусчатку, а потом уронил на него капельку раствора из бутылочки. Шар чуть задрожал, а потом налился красноватым сиянием, словно гаснущий уголек.

Вуко запрокинул голову, вздохнул и капнул себе раствором в глаз. Зажмурил веки, потом опустил голову, цедя сквозь зубы финские слова, словно бы заклятия, но слишком уж экспрессивные.

Пробормотал наконец:

— Nähdä, perkele totta… — и поднял лицо, открывая глаз.

Жуткий, огненный, переливающийся краснотой, словно налитый светящейся кровью. Потянулся и сдвинул повязку со лба, закрывая нормальный глаз. Смотрел теперь на мир только одним, пылающим во мраке кровавым оком, словно адский циклоп.

— Ты хоть что-то вообще видишь? — спросил кто-то с заботой.

— Пока вижу, — ответил он мрачно, поводя вокруг пламенным взглядом.

Наклонился над ярящимся углями шаром и поднял его.

— Etsiä, pallo! Löytää, kusipää!

Шар вспыхнул, словно отвечая, потом угас, и теперь лишь внутри у него переливался багрянец.

Драккайнен подбросил шарик на ладони, а потом катнул его вперед: тот подпрыгнул на стыках плит.

Покатился прямо, отскочил от колодца, преодолел еще пару метров и остановился.

Как и можно было ожидать.

Но затем легонько задрожал и двинулся вперед, словно влекомый спрятанным под базальтом магнитом.

— Идем, — процедил Драккайнен. — За шариком, piczku materinu. Капнул себе в глаз какой-то магической хренью. Поверить не могу, что делаю это.

Ярящийся алым стеклянный шарик скоренько покатился вокруг площади, а потом по очередному закоулку. Они шли следом вдоль стен, крались под галереями и протискивались между колоннами.

Через несколько метров Вуко вдруг качнулся, хватаясь за глазницу, и оперся боком о колонну, с шипением втянув воздух сквозь стиснутые зубы.

— Цифраль, в чем дело… piczku materinu… — прохрипел тихонько. Люди его застыли без движения, ошеломленно на него глядя.

— Я его включила, Вуко. Сейчас перестанет болеть, это просто программа и, кажется, работает. Попробуй взглянуть.

Он отнял ладонь от глаза, нервно смаргивая, словно запорошил его пылью.

— Perkele saatani vittu!.. Что оно такое?!

— Так оно проще всего, — призналась феечка покаянно. — Просто взяла из памяти.

Он видел мир отчетливо, но в странных цветах, среди которых доминировали оттенки красного, словно отсвет пожара. То тут, то там вспыхивали невидимые невооруженным глазом сияющие линии, потеки и тропинки. Следы сапог на улице, следы ладоней и пальцев на стенах и колоннах, какие-то пятна, словно брызги флуоресцентной краски. Он видел остатки магических воздействий, активную «звездную пыль», но этого он ожидал, это должно было появиться. Не предполагал, что станет смотреть на мир сквозь панель управления. Сквозь рамку вокруг поля зрения, украшенную разнообразными символами и надписями. Сбоку был столбик указателя, похожий на стеклянный цилиндр, на одну треть наполненный фосфоресцирующей жидкостью. Стилизированные под готику горящие буквы гласили: «МАГИЧЕСКАЯ ПЫЛЬ». Внизу сияющая точка означала светящиеся шары, которые все еще оставались в его карманах, вдоль левой грани был вертикальный ряд пиктограмм, представляющих собой расставленную ладонь, огонек, молнию, факел, пару кошачьих глаз и лупу. Что хуже всего, в центре висело нечто, похожее на прицел.

— Если такое вот останется навсегда, — заявил он мрачно, — я с башни брошусь. Как так можно? Что за инфантильная ерунда?

— Тебе уже лучше? — спросил один из воинов в капюшонах, присевших во тьме.

— Идем, — сказал он коротко.

Шарик замер на месте, вибрируя и словно ожидая его. Когда он оттолкнулся плечом от колонны, тот резво покатился вперед.

Через очередной узкий проулок, поднимающийся рядами ступеней, среди черных ходов, машикулей и навесов. Маркер катился ровнехонько по бледной, чуть видной цепочке следов.

А потом отыскал приклеившиеся к стене неприметные ступеньки, ведущие на короткую галерею под крышей, и стал, подскакивая, как мяч в фильме, пущенном задом наперед, по ним подниматься.

Ржаво отливающие следы вели наверх и были бледны и чуть заметны, что могло означать: они довольно стары. И было кое-что еще. Растяжка, поставленная поперек ступени примерно посредине, Вуко видел ее как раскаленный луч лазера, а это означало, что она имеет нечто общее с магией. Подошел ближе, и тогда над рубиновой ниткой вдруг выросла назойливая помигивающая неоновая стрелка.

— Цифраль, убери это немедленно, а то я за себя не отвечаю, — процедил он. — Вижу.

Натянутая нитка была тонкой, но казалась крепкой. Одним концом привязана была к балясине поручней, а второй — продернута сквозь петельку из изогнутого, вбитого в стену гвоздя, и уходила выше, к ушку обычного глиняного кувшина, стоящего в стенной нише. Как раз над головой того, кто задел бы растяжку.

Нитка была окрашена черным, и никто с нормальным зрением и шанса не имел ее увидеть. Драккайнен вынул мел, светящийся, как фосфор, раздавил кусочек, перехватил нитку у стены, а потом пальцами протянул в сторону балясины, натирая ее светящейся субстанцией. Показал это остальным, после чего осторожно переступил.

Вокруг стоящего в нише кувшина поднимались сияющие незаметные полосы, сплетаясь во фракталы и облачка легкого дыма. К тому же вся инсталляция издавала жужжащий звук на границе слышимости, который скорее отдавался в зубах, чем был действительно слышен. Вуко решил, что именно так ему сейчас видно заклинание, но не собирался проверять, что оно сделает при активации.

Протянул руку к двери, но остановился. Рядом с навесом арки в стене находилось островерхое окошко, заросшее гладью шестиугольных хрустальных пластинок.

Его люди уже прокрались на лестницу и балкон и сбились в ряд, прижавшись к стене. Он остановил их жестом и попросил дать себе копье. Сложил его, а потом легонько толкнул в раму окна и заглянул внутрь.

Внутренности помещения перед его пылающим огнистой краснотой, распознающим магию оком не тонули в полнейшей темноте: его пересекала сеть сияющих рубиновых линий, словно вдоль стены с дверью поставили лазерные датчики, а потом внутрь запустили пар. Что-то даже пританцовывало вдоль лучей, как освещенные солнцем пылинки. Вот только это не могли быть ни лазеры, ни пар. Некоторое время он анализировал положение раскаленных линий, рисующих хаотические, зигзагообразные стежки между потолком, дверью и стенами, которые напоминали следы обезумевших рикошетов, а потом решил, что можно войти через окно — но осторожно, чтобы не зацепить правой ногой уходящий косо в пол луч, и сразу уйти влево, вдоль стены, не делая и шага вперед. И не стоило слишком широко отворять окно или опираться о раму ладонью.

Он жестами отдал приказ своим людям, чтобы ждали; сплел пальцы до щелчка в суставах и скользнул внутрь. Чувствовал себя, словно при исполнении циркового номера, где надо проходить между струнами рубинового огня и изгибаться, как в идиотском танце. Несколько боковых шажков, присел, развернулся, встал, сделал шаг назад, откидывая тело так, словно проходил под невидимой перекладиной, потом наклонился и сделал шаг в сторону.

Ни за что не зацепился и встал внутри, за границей путаницы охранных лучей, которые теперь отделяли его от стены с дверью и окном. Был вообще не уверен, что сумел бы повторить всю эту эквилибристику задом наперед, чтобы выйти.

По крайней мере, он был внутри.

Пару секунд он восхищенно смотрел на геометрический стежок из пылающих нитей, оплетавших вход и стены сетью огненного паука. Был еще пучок нитей, что выстреливали из узловых точек вглубь помещения и стягивались к одному месту. Лучи эти сходились на груди оскалившегося трупа, сидящего на стуле, — словно символизировали благословение, вытекающее из его сердца.

Труп был довольно старым и высохшим, напоминал скорее мумию, потому в комнате не воняло. Вставала только легонькая отдушка гнили, придавленная тяжелым ароматом сожженных трав и благовоний.

Мумию усадили на простой деревянный стул. Сидела она, чуть склонив голову, глядя мутными, словно наполовину срезанными белками на дверь и сжимая в зубах круглую морскую гальку, а лучи шли от сердца к стене и входным дверям, где начинали прыгать зигзагами, создавая лазерное плетение.

Камень во рту трупа был довольно большим, размером со среднюю картофелину, и, похоже, была проблема воткнуть его в челюсти, не сломав зубов. И все же он там торчал. Растянутые губы были зашиты куском проволоки, словно жутким намордником. На коже видны ржаво-бурые пятна засохшей крови — следовательно, сделали ему это при жизни.

В месте, куда сходились лучи, медленно клубился легкий, зеленовато-просвечивающий фрактал заклинания, словно дух цветка, сотканный из дыма и тумана.

Вуко осторожно присел и только тогда заметил за медленно вьющимися полосами сверкания на худой груди трупа амулет. Тонкая металлическая цепочка и круглая подвеска с узором, что напоминал два сплетенных полумесяца. Лучи пересекались на нем, погружаясь в мерцающий фрактал, окружающий символ.

Драккайнен потянулся за спину, вынул копье, раскрутил его посредине, регулируя длину древка, а потом надел наконечник.

Встал сбоку и с ощущениями, словно он копается отверткой внутри бомбы, протянул копье в сторону покойника. Заметил еще, что сидящий держит в каждой руке неприятное на вид оружие с серповидно изогнутым клинком.

Он облизнул губы и повернул наконечник горизонтально, очень аккуратно приблизил его к самой коже трупа, чтобы не зацепить ни одну из световых нитей, а потом всунул его под цепочку амулета.

Замер на миг, сделав несколько вдохов ибуки, и очень осторожно приподнял подвеску, чувствуя, как стекает пот под его кольчужным капюшоном, особенно на затылке и за ушами. Изо всех сил пытался игнорировать цветную панель, обрамляющую его поле зрения: на той что-то мигало, а еще был проклятый прицел посредине.

— Perkele, пригаси это говно, Цифраль, — процедил он, закусив губу.

Символ стрелки потемнел, а потом ушел с точки фокусировки, волоча следом за собой помаргивающий светящийся туман. Прицел сжался до точки, а указатели на панели перестали вести себя как обезумевшие.

Световые струны в помещении заморгали и погасли.

Драккайнен едва не крикнул, сам не зная, чего именно он ожидал: взрыва или тревожной сирены.

Амулет пошел вверх, окруженный трехмерным вьющимся нимбом, раскачиваясь на наконечнике копья, — и тут раздался громкий железный грохот.

Вуко снова нервно вздрогнул, но не упустил амулет, хотя едва с тем справился.

Оба серпа валялись на полу, там, где упали, выскользнув из мертвых пальцев, а голова покойника упала на грудь, чуть покачиваясь из стороны в сторону.

Он отвел копье как можно дальше от трупа, нашел столик, отодвинутый под стену, и осторожно дал ожерелью соскользнуть с наконечника на столешницу.

Ничего не случилось, только нимб вокруг подвески словно бы лениво шевельнулся, а фрактал сократился и слегка угас.

Вуко махнул копьем перед сидящим на стуле покойником, а потом перед дверями и еще раз внимательно их осмотрел, ища другие растяжки, нитки, хитро привешенные между ручкой и косяком двери, или воткнутые в щели комочки воска, что указывали бы, что дверь открывалась — но не нашел ничего.

Вынул из кармана три светящихся шара и бросил их на пол в разные места комнаты, освободив достаточно зеленоватого света, чтобы внутри можно было читать.

Осторожно открыл дверь, впустив внутрь ледяной ветер, свистнул негромко.

Его люди скользнули внутрь по одному и разошлись по комнате, напряженные, с мечами в руках.

— Этот мертв, — вполголоса произнес Драккайнен. — И уже давно. Кто-то посадил его здесь и наложил проклятие песней богов. У него был амулет, как-то соединенный с дверью. Если бы мы просто ее открыли — что-то произошло бы. Что — не знаю, но этот бедолага сидел с мечами в руках и словно таращился на дверь, потому, полагаю, восстал бы из мертвых, чтобы на нас напасть. Кто-то слышал о подобном?

— Многие, кто плавал в Амистранд, хотели добраться до сокровищ в гробницах старых королей, — сказал Спалле. — Случаются там такие курганы из больших каменных блоков, особенно в пустынях. Стоят очень давно, и люди рассудительные давно бы их разорили, но амистрандинги боятся к ним даже подходить, твердят, что стерегут их мертвые стражники. Некоторые из наших пытались туда войти, и мало кто возвращался, так что остальные подрастеряли такое желание. Думаю, что речь о чем-то таком вот, и хорошо, Ульф, что ты снял заклинание.

— Один труп — всего лишь один, пусть бы и был он сильным, — сказал Скальник.

— Непросто убить того, кто уже умер, — столь же философски заметил Грюнальди.

— Живой или мертвый, а разруби его на кусочки — что он тебе сделает?

— Все так говорят, — кивнул Последнее Слово. — Пока не приходится бегать с башкой упыря, вцепившейся в жопу.

— Полагаю, тут сокровищ нет, — заметил Кокорыш. — Тогда зачем его посадили?

— Тут кто-то живет, — пояснил Драккайнен. — И он любит спокойствие. В этой комнате нет ничего, только этот покойник, стол и стул, а потому думаю, что живет он дальше, за теми дверьми. Боже, еще одни двери.

На этот раз не было слишком изысканных ловушек — просто нитка поперек дверного косяка, примерно на высоте пояса. Как и на ступенях, была она зацеплена петелькой за гвоздь, продернута сквозь ушко на другую сторону и вела вверх. Вуко четко видел ее, а потому без танцев с бубном просто отвязал и вошел внутрь с мечом в руках.

Нитка вела к нише над дверью, в которой стоял еще один глиняный кувшин.

— Как-то неохота мне проверять, что там в тех кувшинах, — заявил Вуко. — Что-то мне подсказывает, что там точно не вода.

В комнате было трехстворчатое окно, выходящее во внутренний дворик, окруженный галереями, посредине же дворика — колодец.

Внутри было довольно тепло, похоже, раскупорили отверстия в полу, из которых шел теплый воздух из вулкана. Подле окна стоял стол — три доски, поставленные на распорки, словно забранный из таверны, грубый табурет и набитый соломой матрас на полу со свернутым в рулон шерстяным одеялом.

— Ничего не трогайте, — предупредил Драккайнен. — Если мы никого не найдем, не хочу, чтобы знали, что мы тут были.

— Если это тот, о ком я думаю, — заметил Спалле, — то все равно поймет.

Вуко не ответил. Исследовал комнату. Принес сюда светящийся шар из помещения, в котором сидел привратник-зомби, высясь на своем стуле обессиленно и печально; сделалось светлее, но свет этот ложился только на пустое подворье: его контролировал Спалле. Двери стояли открытыми настежь, Вуко отослал Кокорыша, чтобы тот страховал стражника и контролировал пустую, тонущую во тьме улочку и ступени.

Стол под окном и деревянная табуретка. На столе три дешевые глиняные масляные лампадки, которые можно купить за гроши в любой лавке. Непрошеный жилец не желал использовать газовую лампу, которую можно было найти в любом помещении Ледяного Сада, — или решил, что слишком яркий свет совершенно ему не нужен. А может, устройство нужно было специально запускать, заселившись в квартиру, — открывать какой-то затвор, чтобы разблокировать или включить — и тем самым обратить на себя внимание. Потому он сидел при слабых огоньках, за невыделанным столом, имея сбоку трехстворчатое окно с видом на пустой двор, где не появлялись даже духи. Загаженные чайками и какими-то горными птицами каменные балюстрады и колоннады, базальтовые плиты и дыра колодца.

На столе, кроме расставленных рядком лампадок, не было ничего. Как и под столом. В каменной стене находилась полукруглая ниша, в которую вставили одну полку из доски. На полке стоял еще один кувшин, на этот раз не отдающий никакой магией и не снабженный никакими нитями или растяжками, а внутри была жидкость, похожая на воду. Рядом в суровом монастырском строю стояли тарелка, глиняная миска и поставленный внутрь кубок с воткнутой деревянной ложкой и какой-то лопаткой такого же размера. Посуда была обычной, самой дешевой, какую подавали в тавернах в Саду и использовали в гарнизоне стражи. Коричнево-рыжая, из матовой терракоты, с простым узором, выдавленным по краю и на дне при помощи металлического штампа. У стражников, согласно уставу, это было изображение дерева, а тут — просто плетеный абстрактный орнамент. Мидгардовский аналог одноразовой посуды — утварь анонимная, дешевая и нераспознаваемая. Деревянная ложка могла происходить из любой лавки или из бесплатной кухни и с тем же успехом могла быть самоделкой. На полке стоял еще кувшин масла — обычной, дешевой местной смеси, припахивающей рыбой, которую делали из жира морских тварей и растительных выжимок, чтобы заправлять лампы. Еще стояла здесь простая деревянная коробочка, в которой был сверток фитильков, кремень и железное кресало.

— Едят они, наверное, в городе, — решил Драккайнен.

Осторожно ощупал постель, но, кроме не слишком свежей, раскрошившейся соломы из чего-то, похожего на камыш в полотняном мешке, и шерстяного одеяла, достойного городской кутузки, не нашел ничего. Пол, как и всюду в Саду, был единой базальтовой плитой, а потому можно было и не мечтать о подрезанных досках и тайниках. В боковой стене была еще одна прорезь, ведущая в небольшую нишу с базальтовой ванной, сухой, поскольку, хотя в стене хлюпала вода, отверстия-крана не было; оказался тут также квадратный каменный сундук на полу с овальной дырой наверху, напоминавший римский туалет. Было здесь каменно, тесно и пусто.

— Теряем время, — заметил Грюнальди.

— Ага, — ответил Драккайнен. — Да и с чего бы напрягаться? Мы просто нашли прекрасно спрятанный храм, укрытый в самом сердце пустого квартала города, за неисчислимыми дверями, снабженными хитрыми магическими ловушками, охраняемыми дрессированным зомбака в качестве системы тревоги, и все, чтобы иметь возможность посидеть за старым столом и в тишине употребить принесенную с собой кашу, напиться воды из кувшина, а когда настанут сумерки, высечь огонь и зажечь три масляные лампы, а потом таращиться в их пламя, пока не придет время идти спать на мешке старого камыша.

— Но что делать, если и правда ничего другого тут нет?

Драккайнен глянул на товарища единственным своим открытым глазом, в котором переливался багровый огонь, словно пузырь кипящей юшки.

— Они хотят, чтобы так мы и думали, — сказал тоном профессионального параноика.

— А что такое «зьомбарк»? — капризно спросил Спалле.

Вуко проигнорировал его, присматриваясь огнистым своим глазом к комнате.

— Давайте шар, — заявил. — Время спросить у шара.

Маркер застучал по полу, подталкиваемый легкими пинками. Они доверяли Драккайнену, позволяли ему использовать магию, шли за этим бильярдным шаром, которого коснулась песня богов, но руками его касаться не собирались. Драккайнен поднял шар, в котором едва помаргивала уже красная искорка, и выпустил на него каплю жидкости из флакона. Шар раскалился, словно уголек в стекле, а Ульф повторил шепотом заклинание и осторожно опустил его на землю.

Бильярдный шар некоторое время стоял неподвижно, а потом завибрировал и медленно покатился вперед. Двигался он рваными рывками, словно железный шарик, передвигаемый по столу с помощью помещенного под низ магнита. Все вместе напоминало дешевый фокус и отдавало ярмаркой.

Шар двигался по кругу, словно принюхиваясь к углам комнаты. Разведчики тревожно отступали с его пути, словно он был ядовитым или и вправду раскаленным. Он же обкатил комнату по кругу, потом вернулся к терпеливо ожидавшему Драккайнену и неуверенно навернул кружок вокруг табурета. Разведчик подхватил тот, перевернул вверх ногами и положил на крышку стола; ничего существенного не нашел, потому вынул нож и обстучал сиденье торцом рукояти. Несколько раз перевернул табурет, внимательно присматриваясь к конструкции, потом осторожно выбил сбоку деревянный шкворень, и сиденье в его руках распалось на две половины, высвобождая короткий стилет с костяной рукоятью, спрятанный в деревянных ножнах. Драккайнен высунул его до половины, с отвращением скривился и спрятал — раздался щелчок.

— Стеклянный, — заявил. — Dobrodoszli. Похоже, мы дома.

— Яд жаловицы? — спросил Грюнальди.

Вуко кивнул.

— Я знал, — рявкнул Спалле. — Я знал. Как этот гадский гад сюда добрался?

— О ком вы говорите? — спросил Кокорыш.

— Амистрандская сволочь по имени Багрянец, — пояснил Грюнальди. — Ловкий, как змея, и такой же ядовитый. Шпион владык Амистранда и Песенник, чтоб его чума взяла. Мы уже однажды встречались. Думаю, именно он тут и живет.

— Пока что мы нашли только странный кинжал, спрятанный в стуле. Наверняка такой есть не только у него.

— Это редкое и дорогое оружие. Происходит с Юга, и им пользуются тайные убийцы. Клинок стеклянный, к схватке непригоден. Но если всадишь его в кого-то, кто такого не ожидает, он ломается и выпускает яд, который убивает — и убивает болезненно. Ну еще и это, — Вуко указал на полку.

— Миска? Кубок? Ложка?

— В кубке, рядом с ложкой.

Скальник потянулся к полке и достал деревянные щипчики, торчащие рядом с выточенной ложкой. Две плоские поверхности длиной с ладонь, соединенные с одной стороны как бы кубиком. Конец одной планки был заострен, второй — надрезан, создавая нечто похожее на вилку.

— Что это вам напоминает?

— У Филара есть точно такая же, только металлическая.

— Южане этим едят, — догадался Грюнальди. — Нормальным людям хватает пальцев, ложки и ножа. Есть щипчиками — значит, амистрандинг. Стилет с ядом жаловицы — значит, тайный убийца. Причем не какой-нибудь. Умелый. Сколько таких кружит в окрестностях? Вот только каким образом шар его нашел?

— Он чувствует песни богов. Как видно, стилет имеет с этим что-то общее. Не вижу заклинания, но яд немного светится, а значит, он слегка подкручен магией.

— Оставишь его?

— Я бы предпочел, чтобы он не понял, что мы тут крутились.

— Все равно узнает. Надо забрать эту штуку. Лучше, чтобы ее у него не было.

— Один он использовал, чтобы убить Вяленого Улле, — заявил Спалле. — Если было у него два, то наверняка есть и еще. Так ты его не разоружишь.

Вуко вздохнул, отложил стилет на место, снова собрал табурет и отставил его в сторону, как было.

— Это не может быть все, — заявил он. — Стилет в табурете был на тот случай, если бы кто-то застал его врасплох, пока он сидит над этой своей кашей.

Он дохнул на маркер и снова отпустил его на пол. Биток задрожал, а потом покатился вперед, прямо в темное отверстие проема в ванную.

— Твой мячик хочет в уборную, — заметил Грюнальди.

— Тогда мы следом.

Отдельная комнатка-ванная была небольшой, тесной и пустой. Они не нашли там ничего, кроме базальтовых стен, «пальмового» свода, каменного прямоугольного сиденья, умывальника и маленькой ниши-ванной в стене. Когда они внесли все шары, сделалось светло — даже излишне, — но, кроме этого, не удалось заметить ничего необычного. Выслеживающий шар катался туда-сюда вдоль унитаза.

— Хочешь вверх? — спросил Драккайнен и осторожно поставил его на каменную плиту. Биток завибрировал, а потом уверенно катнулся вперед и исчез внутри.

Через мгновение что-то глухо стукнуло внизу.

— Нет! — заявил Спалле. — Только не это. Отказываюсь.

Вуко пожал плечами, потянулся за спину и вынул свой незаменимый инструмент. Взглянул на Коко-рыша, который нес перевязи с дополнительным оборудованием, и смонтировал на концах телескопического древка тупую, чуть закругленную насадку, а на другом конце загнутый под прямым углом наконечник, собирая сложный лом.

Плита с дырой, заслоняющая отхожее место, как оказалось, лежала свободно, а потому ее легко можно было бы сдвинуть.

— Я тоже надеюсь, что ты хочешь всего лишь получить назад свой шар, — заметил Грюнальди. — Я не привык нырять в отхожие места.

— Полагаю, как и наш противник, — сказал Драккайнен, встряхивая светящийся шар и склоняясь над дырой. — Тут сухо. Туалет не используется. Веревку.

Привязал веревку к середине древка и сбросил ее вниз, почти сразу услышав удар сложенной бухты о каменный пол. Бросил в дыру два светящихся шара и полез внутрь.

Снизу долетело несколько легких шелестов, скрежет каблука о камень, усиленный в пустой трубе, а потом установилась тишина.

Они ждали.

А потом ждали еще.

— Что теперь? — спросил Спалле.

— Теперь сидим тихо и ждем, — сдавленным голосом рявкнул Грюнальди.

Они и ждали, прислушиваясь, но внутри каменного клозета не доносилось и шелеста.

Они стояли, сбившись вокруг отхожего места, в зеленоватом полумраке угасающих шаров, когда вдруг изнутри высунулись руки, ухватились за древко и за край отверстия. Мужчины нервно отскочили, хватаясь за оружие, но из дыры в камне вынырнула голова и туловище Драккайнена, а потом и весь разведчик.

— Чисто, — выдохнул. — Есть проход в помещение этажом ниже. Спускаемся. Сперва Грюнальди, потом остальные, я последним. Тут нужно все закрыть и поставить ловушки, как было.

Он отозвал стражников и послал их в ванную комнату, а сам вошел в первое помещение.

Зомби так и сидел, сгорбившись, на стуле, с бессильно опущенными руками и свешенной головой. Когда забрали световые шары, в помещении, виденном кровавым глазом, сделалось почти темно, единственный свет — синий и дерганый — отбрасывал лежащий на столе амулет. Повисшие вокруг него полосы и щупальца теперь уже меньше ассоциировались у Драккайнена с цветком или с неким морским, планктонообразным существом, желеобразным и светящимся, дрейфующим в мрачных глубинах. Это было нечто, чего никто, кроме него, не видел, — визуализация заклинания — и все же этот призрачный свет отбрасывал отблески на стены и потолок, вызывая движущиеся тени.

Что хуже, он смотрел только одним глазом, а потому утратил стереоскопический эффект. Он видел все плоско и потому не слишком-то точно мог оценить расстояние, а тут нужно было оставаться предельно точным.

— Цифраль, эта панель мне мешает. Я и так едва вижу, — процедил вполголоса.

— Она часть всей программы. Лучше бы тебе научиться ее использовать вместо того, чтобы игнорировать. Это должно помочь тебе овладеть магией.

Он осторожно вытянул копье, снова снабженное листовидным наконечником, и осторожно всунул его под цепочку, закусив губу.

— А что за значки вокруг? Воспоминания милого детства о консольных играх?

Он поднял подвеску, зажав древко под мышкой, а второй рукой выковырял из Ольстера меч вместе с ножнами.

— Уровень состояния справа показывает, сколько у тебя еще осталось… Скажем так, «магического глаза». Прежде чем все закончится, тебе придется закапать еще раз, хотя это и может оказаться опасным.

Он подождал, пока амулет перестанет раскачиваться, и сунул под цепочку конец ножен. Располагая одним только глазом, это было очень непросто.

— Слева у тебя приготовленные заклинания, которыми ты уже вроде бы овладел. Пирокинез, телекинез, остановка времени, щит, визуальная прекогниция, мантоскопия…

— Эти названия ты сама придумала или откуда-то взяла? Звучит как каталог психических расстройств.

Медленно, осторожно он развел в стороны копье и ножны, расширяя цепочку, и медленно перенес амулет к склоненной голове трупа.

— Если хочешь, можешь назвать все это по-другому, — ответила она сварливо. — Можешь их активировать для моментального использования или держать в готовности. Это сбережет тебе время на концентрацию.

Он не ответил, передвигая растянутую цепочку все ниже, пока не дотронулся ею до черепа трупа.

Острием копья придерживал амулет, а кончиком ножен сдвигал цепочку в сторону затылка и шеи. Потом чуть опустил оба инструмента, так, чтобы звенья ослабились и опустились на голову мертвого стражника. Чувствовал крупные, холодные капли пота, что стекали по лицу, щекоча кожу, как лесные мурашки. Одна повисла на кончике носа, вторая стекала по переносице, а следующая, увы, скользнула по брови, готовясь в любой момент стечь кислотной струйкой в единственный действующий глаз.

Цепочка соскользнула, но — естественно — зацепилась за уши. Вуко сдержал дыхание, заморгал, желая сбросить проклятую каплю пота с век, и долгий, раздражающе бесконечный момент манипулировал кончиком ножен. Потом цепочка с легким бряцанием упала на шею стражника, и Драккайнен осторожно убрал меч, оставив только наконечник копья, который держал амулет с вьющимся вокруг него полипом заклинания.

По-самурайски сунул меч за пояс, несколько раз вздохнул, слизнул соленую каплю с губ и опустил амулет на грудь покойника — а потом отскочил, приготовив копье для удара.

Цепочка снова тихо брякнула, медальон упал на грудь покойника, а фрактал ожил, крутящиеся ленты и полосы засветились сильнее, рисуя на стенах блуждающие отблески, появилось и яркое свечение, которое словно бы впиталось в грудь трупа.

Зомби медленно поднял голову, с камнем, втиснутым в челюсти, и все такими же мутными глазами несвежей рыбы, как и раньше, и оперся о спинку стула.

Драккайнен стоял, замерев в боевой стойке, на присогнутых, напряженных ногах, а мозг его работал, как артиллерийский компьютер, складывая последовательности ударов, движений, уходов, уколов — словно бы одновременно играл несколько партий в шахматы.

Но стражник сидел неподвижно, не поворачивал голову и не поднимался со стула. Амулет на его груди покачивался все медленнее, фрактал заклинания тоже пульсировал все слабее.

А потом сидящий труп вдруг шевельнул руками. Ладони его принялись сжиматься в кулаки, перебирая пальцами так, словно те были одарены независимой волей — шевелились, словно нервные осьминожки.

Один безумный миг Вуко прикидывал, не подсунуть ли под руки серпы, но решил не рисковать. Туловище трупа вдруг накренилось медленным, механическим движением, заставляющим вспомнить японские заводные игрушки, одна ладонь коснулась рукояти, потом вторая, клинки заскрежетали по полу, и труп распрямился, сделался неподвижен, воткнув взгляд в дверь.

Медальон внезапно выстрелил пучком лучей, которые и вправду отразились от углов и граней стен, снова сплетаясь в сеть рубиновых лучей.

И все стало неподвижным.

Драккайнен подождал, а потом осторожно шевельнулся, все еще готовый выстрелить серией ударов и уколов, но охранник не двигался, упершись мутным взглядом в дверь.

Наконец Вуко выпрямился, с таким чувством, будто у него лопнут напряженные мышцы, и вышел спиной из комнаты, все время целясь копьем в спину сидящего.

Закрыл дверь, снова осторожно поставил растяжку поперек короба и мысленно еще раз вспомнил все ловушки.

В ванной сдвинул на место плиту, проверил, поместится ли он сам в отверстии, и оказалось, что нет. Тогда он сдвинул плиту частично, положил копье под отверстием, после чего перебросил сложенную напополам веревку, привязав один конец к штифту, второй проплел сквозь отверстия спусковой «восьмерки» и скользнул в темноту отхожего места, протискиваясь в щель рядом с плитой. Спустившись чуть ниже, заблокировал себя, расперся спиной и ногами в тесной трубе, передвинул плиту над головой и спокойно съехал вниз. На половине пути толкнул ногой в стену и попал в тесную дыру, что вела в ванную этажом ниже. Там дернул второй конец веревки, вырывая штифт, и сунул руку в канал, чтобы поймать падающее копье, прежде чем то ударит о камни и наделает шуму.

Его люди сидели под стенами, терпеливо ожидая его в темноте.

Драккайнен присел на расшатанном и оббитом унитазе, свертывая веревку в удобную, тесную бухту, тяжело при этом дыша.

— Есть у кого вода? — спросил.

* * *

В помещениях внизу расположение комнат было другим, чем этажом выше, но здесь они не нашли никаких ловушек. Но все равно Вуко входил первым, осторожно, проверяя все своим пылающим глазом.

Посредине стоял стол, другой, чем этажом выше, каменный и массивный, выросший, похоже, из пола вместе со всей остальной комнатой, под стеной был очаг, а вокруг — наскоро сбитые из необработанных досок полки, заставленные глиняными и стеклянными сосудами, на стойке с горизонтальной жердью рядком висели одежды, с вбитых в полки крючков свисали пучки трав и водорослей. Все это напоминало мастерскую алхимика или аптекаря. В воздухе воняло гарью, смешанной с тяжелым запахом трав, благовоний и словно бы уксуса с карбидом. Вокруг некоторых сосудов виднелся проблеск и лениво вьющиеся полосы заклинаний, но ничего не пылало предупредительно-рубиновой краснотой.

— Осмотримся, — обронил Вуко. — Каждая вещь, которую вы берете в руки, должна потом оказаться в точности на своем месте.

Пепел в камине был холоден, но где-то в глубине его все еще ощущалось легкое остаточное тепло. Огонь погас где-то сутки назад.

Драккайнен подозрительно оглядел стоящее перед столом седалище — простое деревянное креслице с гнутыми ножками, а когда осторожно присел, ощупал столешницу снизу, потом потряс световым шаром и проверил все еще раз.

На столе стояла металлическая баночка с фитилем, которая напоминала чем-то примус или переносную печку, деревянная коробка с косо заостренными тростинками со следами какой-то туши, керамические мисочки, фаянсовая ступка с пестиком, несколько бутылок и банок из толстого стекла, железные щипцы, украденные, должно быть, у кузнеца, миска, полная таинственных комочков и кусков минералов, небольшой медный алембик, острый стилет.

— Одежда так себе, — вынес вердикт Спалле, поднимая полу испятнанного и кое-где протертого суконного плаща.

— Таки должно быть, — ответил Драккайнен. — Это маскировка. Наверняка найдешь здесь и яркие, которые должны привлекать внимание. А потом достаточно сбросить такое — и уже не заметишь его в толпе.

Среди плащей и накидок были самые разные: разной степени обтрепанности, побогаче и победней, но все были лишены каких-либо характерных элементов, не было на них никаких сложных украшений, вышивок или узоров. Используя представленный тут гардероб, можно было переодеться в купца, портового оборванца, типичного воина с Побережья или чужеземца из не слишком известных здесь стран.

В углу помещения, в простом деревянном сундуке, лежали три комплекта одежд замковых стражников вместе с капеллинами, поясами и туниками со знаком дерева.

— Осторожней с теми банками. Большая часть — яды или ошеломляющие субстанции, — сказал Вуко, осторожно принюхиваясь к содержимому бутылки, заткнутой стеклянной пробкой. — Или у нас тут отравитель, или исключительно жадный к приключениям наркоман.

Очередной стоящий в стороне стеллаж из связанных ремнями посохов, с полками из досок, предназначался для оружия, но того было немного, и выглядело оно совсем не представительно. Снова несколько баночек с бурой субстанцией густоты меда, развернутый кожаный пояс с рядом небольшим кинжалов для метания — каждый клинок с зазубринами, измазанный липкой мазью; комплект узких, как иглы, наконечников стрел — и других, плоских, листовидных, со скверно надрезанной поверхностью, видимо, затем, чтобы ломаться в ране; ножи, похожие на кукри, с рукоятью, обернутой ремнем, но с клинком странной формы, полным отростков, крюков и шипов.

— Один из его людей там, в доме Вяленого Улле, вышел против меня с чем-то таким, — кивнул Вуко.

— А трость наверху похожа на тот посох со скрытыми клинками, который носит Филар, — заметил Грюнальди, указав на палку из выглаженного темного дерева, в нескольких местах окованную латунными кольцами.

— Он называет это «посохом шпиона», — подтвердил Драккайнен. — Словно кому-то еще не хватает доказательств, с чем мы имеем дело.

Вуко подошел к одной из полок, тщательно ощупал конструкцию, встряхнув ее, а потом принялся обстукивать хребтом ножа.

— Что ищешь? — заинтересовался Спалле.

— Не знаю, — ответил Драккайнен. — Узнаю, когда найду.

Присел, проверяя нижние поверхности досок, исполняющих роль полок, ощупал швы плащей, висящих на жерди, обстучал креслице, дергая его за все подряд. Ножка одной из полок его заинтересовала. Не понравился звук, который та издавала при обстукивании, к тому же жердь, из которой она была сделана, оказалась потолще остальных. Полки были сделаны из соединенных затесами и связанных ремнями жердей и походили на нечто вроде сужающихся кверху лестниц. Между ними, упираясь в как бы ступеньки, стояли полки из досок, придавая всей конструкции устойчивость. Вуко приказал двум своим людям держать полку, а сам присел у ее опорной ноги, крутя ее и обстукивая ножом.

— Хоп! — сказал вдруг и отсоединил фрагмент «ножки», который оказался срезанным наискось и пустым внутри, будто бамбук. Даже после демонтажа вся конструкция не выказывала склонности к тому, чтобы свалиться, — вес, вероятно, распределился на другие опорные точки.

Внутри деревянной емкости находились туго скрученные рулоны бумаги, похожей на чертежную кальку и слегка на рисовую бумагу.

Часть ее была чистой, просто оставленной для записей. Может, были у нее какие-то особенности, а может, здесь, в нижних районах, сложно ее купить. Но несколько листков было покрыто бисерным, четким почерком и — совершенно не известными Драккайнену буквами. Также он нашел рисунок, путаницу тонких, словно волосы, линий, в которых он увидел часть крепости с высоты птичьего полета, испещренную маковыми зернышками пояснений, сделанных теми самыми значками, состоящими из полумесяцев, кругов и крючков. А еще несколько вполне профессиональных набросков, представлявших портовые укрепления вместе со схемами механизмов, поднимающих цепь, что закрывала вход в порт, и каких-то ощетинившихся шипами конструкций.

Он разложил бумаги на столе в том порядке, в каком они находились в рулоне, после чего прижал их разными предметами, чтобы не сворачивались.

Еще раз заглянул внутрь емкости, нахмурился, тряхнул ее, потом перевернул и стукнул о стол. Изнутри выпал золотистый кружок размером примерно с подставку под кружку. Был плоским, вырезанным из чего-то похожего на латунь, состоял из трех концентрических кругов, одного в другом, покрытых мелкими знаками таинственного алфавита.

— Золото? — заинтересовался Грюнальди, бросив скептический взгляд поверх разложенных на столе свитков.

— Это лучше, чем золото, — ухмыльнулся Вуко, крутя свою находку в руках и вращая кольца. — Это шифровальный инструмент. — Глянул на их лица и вздохнул. — Позволяет написать сообщение на тайном языке, которого не прочтет никто, кроме того, у кого есть нечто такое вот и кто умеет его использовать.

— А зачем? Кто умеет читать чужеземные знаки? Даже наши не всякий знает.

— Есть такие, кто знает. А он хочет быть уверенным, что то, что написал, доберется только до того, до кого нужно, — ответил Драккайнен, не чувствуя сил пояснять все сложности работы разведки.

Положил шифровальный ключ на стол и накрыл его одним из чистых листков бумаги, а потом вынул палочку сухой туши и принялся осторожными движениями втирать краситель в бумагу, передвигая палочку.

— А теперь что делаешь?

— Теперь делаю копию. На бумаге будет точный отпечаток, а как вернемся, то сделаем себе точно такой же круг. Таким образом, если перехватим его письма, то сумеем их прочесть.

— А зачем, если скоро его возьмем?

— Потому что мы прочитаем их и пошлем дальше, туда, куда они должны были попасть, дурачок, — пояснил Грюнальди. — Будет там написано, что ты ходишь в отхожее место всегда на восходе солнца, и те будут так думать, когда устроят на тебя засаду. Но ты будешь знать, когда они придут, и еще раньше устроишь засаду на них.

— Позже, — сказал Драккайнен. — Объяснишь ему это позже. Осмотритесь и ищите дальше, но молчите. Теперь мне нужно немного посидеть в тишине.

Он еще раз проверил креслице, особенно с точки зрения всяких острых отравленных неожиданностей, прижал его ногой, наконец осторожно присел, положил руки на каменную столешницу и посмотрел на разложенные бумаги.

— Когда-то я такое умел, da piczki materi, — проворчал. — Цифраль, я должен это скопировать. Запомнить, сфотографировать на сетчатку, что угодно.

— Будет несложно, у тебя есть магическая пыль в глазу, и ты не желаешь манипулировать внешней материей. Сосредоточься и захоти этого как можно сильнее, а потом выругайся.

Он некоторое время сидел с закрытыми глазами, опершись ладонями о край стола, дышал ритмично, а потом открыл пылающее рубиновое око и вздохнул, увидев стол, обрамленный высвечивающейся ему рамкой.

— Ладно. Вперед. Jäljennös… perkele kopio!

Сперва он просто всматривался в разложенные перед ним бумаги, стараясь запомнить картинку того, что видел, — чисто графически, как его учили. Пробегал глазами вдоль листков, систематически слева направо и сверху вниз, словно взгляд его был головкой сканера, но не почувствовал ничего, и ему совершенно не казалось, что он помнит картинку, на которую таращится. А тем более не казалось ему, что сумеет что-либо восстановить из этого через пару часов.

Когда смотрел так вот беспомощно в сторону путаницы коричневых, напоминающих засохшую кровь тонких линий и рядов чужих, абстрактных значков, бумага в том месте, на которое он смотрел, вдруг потемнела, словно ее держали над огнем. Вуко замер от страха, глядя, как темное пятно расширяется, окруженное неровным венчиком ползающих красных искр, и медленно, но систематически разливается на весь листок, и все иероглифы и линии начинают пылать яркой краснотой, словно раскалились чернила.

Нитй’сефни беспомощно выругался, видя, как пятно сажи пожирает очередную страницу, зажигая раскаленные ниточки жара в местах, где заостренная тростинка оставила следы сажи.

Он закрыл глаз — и вдруг на изнанке век увидел обе лежащие рядом карточки, покрытые горящим узором, словно выжженным на сетчатке.

Взглянул на стол: обе страницы снова были мелового цвета, покрытые мурашками сепиевых знаков и линий. От обугленности не осталось и следа.

— Ясно, — сказал. — Графическая программа. Однажды из-за такого я попаду в дурку.

Снова прикрыл глаза. След на сетчатке сделался зеленым и уже начал размываться, но Вуко был уверен, что помнит каждую линию рисунка и каждый знак. Хватит просто взять листок и предмет для писания — воспроизведет все в мельчайших подробностях.

Спрятал за пазуху старательно свернутый оттиск шифровального круга, а потом отложил карточки на место и приказал прибраться.

Через пару минут судорожной активности комната выглядела в точности как в тот миг, когда они сюда пришли.

Вуко несколько раз проверил каждую подробность, взаимное расположение всех предметов на полках, каждый предмет мебели, осторожно убрал со стола мельчайшие крошки угольной пыли. Казалось, что комната выглядит как и до их визита, но все равно дурные предчувствия его не оставляли.

Хватит мелочи — невидимой нитки, которую они оборвали, волоса, положенного на предмете, который они взяли в руки, а еще был сворованный кусок бумаги, который нечем было заменить. Багрянец, если это был он, выглядел исключительно умелым и скрупулезным сукиным сыном.

Они перешли в следующее помещение, где снова долго и тщательно проверяли двери, полы и каждый уголок, но пустая комната, видимо, служила лишь складом. Стояли там деревянные сундуки и корзины, главным образом с зерном, корнеплодами и какими-то сушеными овощами, а также банки с таинственными жидкими субстанциями. Из комнат выходили через дверь, закрытую простым скобяным замком, который Драккайнен открыл, а потом закрыл без особых проблем отмычкой. Выход на этот раз вел на крыльцо со стороны внутреннего дворика.

Дождь прекратился, но все еще было ветрено и темно. Только вверху, на мрачном небе, бежали тучи, темные на темном, словно дурные предчувствия.

Выслеживающий шар неспешно двигался вдоль галереи, катаясь по откосам и останавливаясь, словно принюхиваясь, а за ним бесшумно крались невыразительные, словно клочья тени, фигуры.

На каждом углу галерея опускалась несколькими длинными ступенями, а потому через несколько обходов подворья они все же сошли на последний уровень и встали подле колодца посредине двора.

Под стенами лежали слои тающего снега, вода сочилась с крыш и плевалась из сливов, а потом текла четырьмя глубокими канавами, с плеском исчезая под каменной плитой, покрытой отверстиями.

Маркер покатился в ту сторону и остановился, а потом начал описывать круги вокруг стока, словно требуя открыть решетку.

— Придется намокнуть, — пробормотал Драккайнен, вытягивая свое телескопическое древко, и не глядя протянул ладонь Кокорышу. — Поперечный наконечник, — проворчал он.

Крышка стока выросла вместе с остальным замком; она идеально подходила к отверстию, соединенная с ним только тонкой базальтовой оболочкой, как пластиковая отливка. Но тут каменная пуповина была разорвана — кто-то уже открывал крышку, а судя по царапинам на камне, делал это не раз.

Наконечник, присоединенный к древку, делал копье похожим на мотыгу; он вошел в одно из вентиляционных отверстий в крышке, поддел ее. Камень заскрежетал, но приподнялся и передвинулся без особого сопротивления.

— И как я жил, пока не изобрели такой-то инструмент? — проворчал Вуко под носом. — Назовем его так: «Тактическая рукоять Драккайнена».

Бросил внутрь канала несколько светящихся шаров и присел над дырой.

Подземный канал был овальным, покрыт гладким базальтом и тянулся куда-то в темноту. По середине канала быстро текла вода, но это только пока что. Когда оттепель наберет силу, вода заполнит весь канал, но до этого было еще далеко. Поисковый шар, пылающий мрачной краснотой, будто искра в смоле, обежал отодвинутый люк и упал в канал, покатившись куда-то дальше.

Драккайнен тронул большим пальцем защелку ножен и прыгнул вниз. Сразу встал в низкую позицию, до половины выдвинув меч, но подземный коридор оказался пуст.

Он глянул наверх, на веночек настороженных лиц вокруг отверстия, едва заметных в темноте, подкрашенных зеленоватым блеском светящихся шаров, и просигнализировал: «За мной, страхующий строй, следы убрать».

Двинулся дальше, останавливаясь только подле шаров, которые пинками посылал вдоль канала. Маркер ждал его в десятке метров дальше, нетерпеливо вибрируя.

За спиной Вуко услыхал тихий скрежет задвигаемого люка, а потом осторожные шаги мужских ног. Все время звенела водяная музыка подземелья. Умноженная эхом симфония плеска, хлюпанья и хрустальных тонов отдельных капель. Свет шаров расчерчивал на потолке мозаику дрожащих зеленоватых проблесков.

Каналы вели согласно какой-то фундаментальной задумке, параллельно застройке города, вдоль улиц и переулков, но хаотическая часть их натуры, призванной к жизни таинственной биогеологической парадигмой заклинания, брала верх, и тут появлялись развилки, побольше и поменьше, в которых непросто было найти урбанистическую логику. В результате они шли будто внутри гигантской кровеносной системы, в которой давно бы потерялись, когда бы не фосфоресцирующие знаки на стенах, оставляемые идущим в конце Хвощем и катящимся впереди шаром следопыта, пылавшим красным.

Шли они, отягощенные последовательностью тактических ритуалов, вколоченных тренировками. Первым катился маркер, за ним в коридор шли осветительные шары, потом входил Драккайнен, высматривая ловушки, растяжки, таинственные кувшины, пульсирующие зловещей магией, потом один человек с арбалетом и второй — с единственным щитом, который до этого он нес на спине, потом остальные, а в конце — еще один лучник и Скальник с мелком, размечающим обратную дорогу. При разветвлениях шар порой стопорился, перекатываясь перед разными путями, или вращался по кругу, но хватало просто дать ему немного времени, и он выбирал путь, согласно одному ему известным критериям.

Когда они добрались до пересечения двух одинаково крупных каналов, маркер покатился прямо, но Вуко остановился, вскинув кулак, а потом осторожно отступил в сторону, подняв один из световых шаров.

— Не идем за ним? — спросил Грюнальди тихо.

— Кто-то здесь ходил, — негромко ответил Вуко, подняв свет повыше. — И часто.

Знак на стене был сделан копотью от лампадки или факела и напоминал известное им уже Подземное Лоно. Драккайнен перешел на другую сторону перекрестка и в глубине канала отыскал следующий знак, а потом еще один, на этот раз исполненный тщательней, красноватым жирным красителем, наложенным, похоже, пальцами. А потом известные им уже стрелки и зигзаги рун Зонерманна-Файгля: «Огонь придет с моря».

— Знаки ведут вдоль канала, — проворчал Драккайнен, задумчиво почесывая подбородок. — Однако наш шар не обратил на это внимания, прокатился мимо и дальше. Интересно…

Взглянул на своих людей, присевших вдоль стен и глядящих на него из-под капюшонов в спокойном ожидании.

— Хорошо, — кивнул наконец. — Идем за шаром. Пока что он вел нас правильно. Эти знаки со стен не исчезнут. Всегда можно сюда вернуться.

Они двинулись назад к главному коридору, где маркер ожидал их, вибрируя на базальтовом полу, пульсируя внутренним светом.

— Вперед, Дозор, — свистнул ему Драккайнен.

Вода, что журчала по центру канала им навстречу, теперь бежала куда быстрее, и ее стал сопровождать громкий плеск. Коридор явно поворачивал и ощутимо поднимался.

— Мы теперь идем в ту самую сторону, что и тот коридор со знаками, только чуть выше и сбоку, — сказал Вуко негромко.

— Я знаю только, что мы под землей, — не выдержал Спалле. — Ненавижу это.

— Потом нам об этом расскажешь.

Водные отзвуки сменили характер, сделались громче и отчетливей, словно в соборе. Коридор свернул направо, поднявшись еще выше. Драккайнен собрал световые шары, поскольку те скатывались ему под ноги, и шел, держа один в сжатой руке, направив вперед, словно фонарь.

За углом Вуко приказал команде остановиться и сам вжался в стену, а потом осторожно выглянул и просигнализировал: «Помещение, входим».

Ярящиеся зеленью шары полетели внутрь один за другим, словно гранаты, но Вуко вдруг поднял кулак, приказывая своим людям застыть, а сам проскользнул под хитро натянутой поперек входа нитью и переступил еще одну растяжку.

Верхняя медная проволока вела к традиционному уже глиняному кувшину на скальной полке: тот должен был разбиться у ног чужака и высвободить содержимое под затычкой, прихваченной еще и проволокой, как пробка в шампанском. Содержимое, казалось, издавало тихие шелестящие звуки и нечто, напоминавшее негромкое царапанье.

Нижняя растяжка вела к заряду, расположенному в деревянной конструкции слева от входа. Внутри Вуко заметил вертикальный валик скрученных нитей диаметром с палец и торчащую из него кованую жердь, ощетиненную железными остриями. Обе нитки можно было снять, осторожно сбросив петельки на их кончиках с вбитых в стену крючков. Больше страховок при входе Драккайнен не нашел.

Камерой была естественная пещера. Не комната, не подвал и не помещение специального предназначения, а просто пещера, возможно, старше, чем сам замок, с неровным полом с торчащими скальными зубцами и с потолком, ощетинившимся известковыми потеками.

Где-то плескалась, капала и хлюпала вода, наполняя воздух симфонией эха. Воздух был холоден, влажен и отдавал подземным, серо-минеральным запашком уснувшего вулкана и каким-то упрямым, невыносимым смрадом. Резким и странно знакомым.

Выслеживающий шар нерешительно крутился по полу, словно игрушка, что никак не может вылезти из угла.

— Что-то должно тут быть, — пробормотал Драккайнен.

Повел по пещере своим пылающим взглядом, пытаясь заметить какие-нибудь подробности, но нашел лишь слабые следы использования магии, развеянные и не говорящие ему ни о чем, какие-то брызги на стенах, отпечатки ладоней на поверхности скал, мазки и потеки. Может, тут случилась магическая стычка, а может, просто прошел некто, у кого в руках был пропитанный магией артефакт, и он оставил магическую пыль там, куда дотянулся. Что хуже, лежащие среди скал и камней световые шары плохо справлялись с освещением помещения, ощетинившегося камнями и сталактитами; всюду полнились странные подвижные тени и проблески на рыже-белых потеках. Для него — человека с единственным глазом — это был кошмар. Подумалось даже, что с легкостью повыбивает тут себе зубы.

Наверное, поэтому он увидел ее не сразу.

Сперва заметил движение уголком глаза. Изменение расклада тени и проблесков среди стен. А потом в хаосе отсветов и пятен мрака он заметил встающую под потолком фигуру. Невыразительную, сотканную из тумана, испарений и бледных болотных огоньков, увенчанную уродливой рогатой головой, с пылающей зеленью глаз и масляным блеском на кровавом частоколе ощеренных зубов.

Как-то он пытался учить своих разведчиков — совершенно рефлекторно — ориентировке по циферблату. Все это «на четыре, на двенадцать», но идея провалилась, разбившись о культурный барьер. Они совершенно не могли такого понять, пытались учиться механически, раз за разом ошибаясь. И проблема даже была не в циферблате, который ни о чем им не говорил, но в том, что они не привыкли думать в цифровых категориях. Некоторые ощущали направление сторон света, словно ласточки, другие — нет, и в этом не было никаких правил. Даже понятия «лево» и «право», которые они знали, особого значения не имели. Тогда он махнул рукой и решил положиться на инстинкт.

Потому только крикнул:

— Враг! Впереди, под потолком! — сам уже перепрыгивал скалу и выдергивал меч из ножен, остальные отреагировали согласно правилам. Когда он восстанавливал равновесие между камнями, ища взглядом парящего над головой демона, сбоку было уже двое стрелков и страховка за спиной.

Однако тварь не отреагировала, все так же возвышаясь в метре над ними, поводя фосфоресцирующим взглядом над зубастой пастью, под короной кривых рогов, шевеля остальным телом, словно висящая в воде медуза.

— Арбалет, стрела в горло, — процедил Драккайнен.

Тетива оглушительно щелкнула в закрытом пространстве, стрела ударила о камень, но больше не случилось ничего. Только сзади раздалось тарахтение взводимого арбалета.

Вуко оценил положение чудовища, по-птичьи вертя головой, после чего соскочил со скалы, пряча меч.

— Безопасно, — сказал. — Это кукла. Пустая кукла, висящая в пещере.

— Даже не она, — ответил кто-то сзади. — Это как бы плащ с надетой сверху башкой.

Вуко вдруг остановился, оперся ладонью о скалу и замер на миг, свесив голову, прижимая ладонь к векам и скаля зубы.

— Что происходит? — спросил Грюнальди.

— Ничего… — прошипел Вуко. — Та магическая пыль в моем глазу. Скоро придется отсюда выходить…

Он тряхнул головой по-боксерски, а потом выпрямился.

Когда принесли из углов пещеры светящиеся шары и потрясли ими, заставив стать ярче, оказалось, что чучело висит над глубокой щелью, что ведет в темноту.

Драккайнен обошел осторожно пропасть и поднял шар, что держал в руках.

— Ну чудесно! — сказал, осветив деревянный стеллаж с размещенными по сторонам шкивами. Некоторое время он изучал сооружение, а потом осторожно снял защелку и несколько раз крутанул ручку. Тварь, висящая у потолка, плавно съехала вниз и замерла перед их лицами, развеваясь клочьями муслина, колышась над дырой. Разведчик снова накинул защелку, и было слышно, как он шарит в темноте. Потом вынырнул, держа небольшой глиняный кувшин.

— Осторожно…

— Это не ловушка, — объяснил он. — Чувствую, что ничего магического там нет. Это жир… — Он осторожно понюхал пальцы и отодвинул руку подальше от источника света… — …с фосфором.

— С чем?

— Такой порошок, что светится в темноте. Маска смазана им, потому и светится.

Он осторожно вынул свое складное копье и раздвинул свисающие под маской куски ткани, открывая упряжь из широких кожаных ремней.

— Кто-то это надевает, а потом опускается в эту щель. Зачем?

Вуко сильно тряхнул одним из своих шаров и бросил его в дыру. Было слышно, как тот падает на что-то твердое, а потом катится и подпрыгивает, пробуждая внизу эхо, звенящее между стен. Но полетел шар недалеко.

— Метров пять, не глубже, — кивнул Драккайнен, заглядывая вниз. — Посмотрим, что там еще есть. Скальник, Спалле, поищите нашу стрелу.

— Ты слышал, что он сказал, — проворчал Грюнальди.

Сзади за щелью и стоящим над ней стеллажом с опускным механизмом Вуко нашел деревянный ящичек, полный каких-то темных обломков, напоминающих куски мела, и две трубки из медной жести, вырастающие из пола. Одна была короче, шире и заканчивалась на высоте колен, а вторая была толщиной с бутылочное горлышко, вставала на высоту лица, а потом загибалась вперед и заканчивалась жестяной воронкой. Вуко осторожно протянул руку и щелкнул по металлу. Мрачный гремящий звук прокатился где-то в глубине распадка.

— Карбид и рупор, — загадочно заявил Драккайнен. — Скажем так: озвучивание и спецэффекты. Валим отсюда. Соберите шары. Что там со стрелой?

— Разлетелась, — пояснил Скальник с неудовольствием. — Частично собрали.

Они взвели ловушки у входа, после чего вернулись тем самым коридором до перекрестка и теперь пошли так, как вели их надписи на стенах.

Коридор отчетливо вел вниз. Стены пестрели надписями на нескольких языках, а базальтовый пол был в коричневых брызгах и следах густых капель. Случались и следы подошв. Отпечатки грязи, глины и коричневые потеки: что-то капало здесь на пол. Вуко присел и растер грязь в пальцах.

— Шли туда, истекая кровью, — сказал без удивления. — Подволакивали ноги, некоторых тянули. Но большинство шли спокойно и, похоже, немаленькими группами. Несколько дней назад, а наверняка и раньше, но с тех пор потеплело и канал заполнило водой.

Коридор заканчивался цистерной — круглым помещением с входами из нескольких каналов, а помещение это, если идти прямо, раскрывалось в естественную пещеру, возможно, нижний этаж той, в которой они были четвертью часа раньше.

По стенам и ржаво-белым сталактитам скатывалась вода, собираясь в естественных бассейнах, что напоминали полукруглые раковины, уложенные симметрично, словно лепестки цветка. Посредине некогда находился большой известковый горб, возвышавшийся над пещерой, но его срезали в метре от пола, создав нечто вроде гладкого, неровного по бокам стола, покрытого поверху сложным рисунком из минеральных слоев, что делало его еще более похожим на пень сваленного дерева. Чуть дальше за столом вырастал еще один сталагмит, чуть меньший, но его не срезали, а превратили в чуть бесформенную статую стоящей на коленях толстой гигантки с разведенными коленями и протянутыми вперед руками, вырезанными, похоже, из других кусков камня и прикрепленными к остальному. Все было кривым, известковая скала слабо поддавалась обработке, к тому же скульптору не хватало мастерства, хотя он и сильно старался.

Кроме того, тут отчаянно смердело — куда хуже, чем в камере наверху.

Драккайнен расставил светящиеся шары на столе и в каскадных известковых бассейнах, осветив все, что сумел, а потом чуть отступил, глядя на все своим единственным глазом и снова, как страус, склоняя голову набок. Потом сделал несколько шагов назад и замер.

Скульптор трудолюбиво вырезал человекоподобную фигуру, но и этого хватило. Если осветить скульптуру, то в пещерном полумраке известковая поверхность, покрытая слоем воды, превращалась в посверкивающее синее тело, размытые и бесформенные фрагменты подхватывали игру теней, и взгляд внезапно отчаянно укладывал воедино хаос, давая распознать в нем раздвинутые ноги, сморщенные груди, глаза-ямы и оскаленную пасть; а прежде всего, властно протянутые вперед кривые и толстые руки. Если освещал их живой огонь светильников, ламп и факелов, наверняка статуя выглядела жутковатой: словно бы дышала и жила в ползающем, легком свете пламени.

За спиной он услышал тихий металлический щелчок, обернулся и понял, что его люди выпрямляются и прячут наполовину вынутые клинки, расслабляют плечи и начинают нормально дышать. Кто-то раскашлялся, втягивая вонючий воздух, сплюнул.

— Это место для отправления культа, — коротко пояснил Вуко. — У нас тут амистрандский храм посреди крепости, господа. Статуя богини и жертвенный алтарь.

Потянулся за одним из шаров и энергично его встряхнул, а когда тот запылал ярким светом, поднял его повыше, получше освещая скульптуру.

— Все ясно, — кивнул. — Мы под тем самым залом и щелью.

Обошел алтарь и в нескольких местах присел, глядя со стороны.

— Как я и думал, — сказал. — Четыре железных крюка и желобки на поверхности.

— Отсюда и вонь, — мрачно сказал Ньорвин. — Насколько я знаю о чужеземных богах…

Драккайнен отошел вглубь пещеры и осветил мрачную яму под стеной, а потом резко развернулся, кашляя.

— Смрад оттуда, — заявил. — Еще один провал. И кажется, не слишком глубокий.

— Много?

— Как минимум несколько. Десять, может, и больше, — ответил Вуко. — Плохо видно.

— Что делаем?

— Уходим. А потом разрабатываем план.

— Возвращаемся той же дорогой?

— А зачем нам возвращаться в Каверны? Вверх по каналу и в какие-нибудь ворота в стене, в заселенный квартал, в сторону Верхнего Замка или на вершину стены. Это наша крепость. Нам тут можно и не прятаться. Только бы не увидел нас никто из тех, но сейчас их здесь нет, а стоит ночь. Исчезнем, как и появились. Незаметно.

— Мы что-то нашли?

— Да. Каплю багрянца. А если есть одна, то найдем и остальные. И появится след.

Глава 7

ВРЕМЯ ШПИОНОВ

Змей живет в душе моей,

тысяча имен — мои,

В ткани жизни каждый день

новые тку линии.

Я — как враг среди врагов,

без земель владыка.

Избранник мертвых я богов,

тени безъязыкой.

Был я глупым мудрецом,

трепетным героем.

Стану слов я кузнецом

и слепой судьбою.

«Сага о Войне Тени», Киренен

До встречи с мужем, который упал со звездой и которого звали Ульфом Ночным Странником, я прожил в Кавернах примерно полгода, может, чуть больше, но в конце я стал считать порт, нижние кварталы и Каверны своим домом. И все же после полугода я продолжал считать, что почти никто меня там не знает. Когда я шел улицей, редко с кем здоровался и меня мало кто замечал. В Ледяном Саду было по-другому, чем в городах, которые я видел ранее. Многие из обитателей кварталов для чужеземцев, что носили на шее знак корабля, чувствовали себя там, как на ночном постое во время странствий. Они тут лишь на время и скоро должны были отправиться в дальнейший путь, а потому не обращали особого внимания на других людей. Сад был для них местом, в котором можно хорошо вести дела и откуда можно вернуться домой с полным кошелем серебра, и одновременно он был проклятым урочищем, о котором лучше не говорить слишком много. Они предпочитали сохранить знание для себя — о каменном городе за морем, где можно добыть богатство, — но и боялись, что их посчитают людьми, которых затронула сила урочища, что всегда приносит несчастье.

Когда я прибыл в Сад, стояло позднее лето. Потом наступила осень, а вместе с ней пришла пора штормов, корабли возвращались на юг, к Побережью Парусов, а вместе с ними исчезали и очередные обитатели Каверн. Чем ближе была зима, тем больше кораблей покидало порт, прибывало же их немного, и капитаны не имели желания отправляться в самое пекло, в которое превращался Северный пролив в Остроговых островах, и им приходилось оставаться тут до весны. В гостиницах начали появляться новые люди, одни отплывали, другие прибывали, и каждый интересовался исключительно собственными делами.

Именно потому я и смог появиться в Кавернах в новой одежде и с новой историей, в компании Н’Деле, спокойный, что никто не станет надоедать мне расспросами. Я мог считать, что тот, кого знали как Фьялара Каменного Огня, погиб некогда от рук Отверженных Древом, я же не имел с ним ничего общего.

В Каверны мы вошли не через привратную башню, что вела в кварталы Верхнего Замка, с ее пылающим огнем и каменными, но живыми драконами, но со стороны Каменного торжища и портов. Двое мужей, кебириец и амитрай.

Больной кебириец, которого сотрясала дрожь, идущий, словно старик или ослабленный, — и молодой амитрай со старым шрамом от клинка на щеке, с черными волосами, заплетенными в косичку ветерана, с однолезвийным ясарганом амитрайской пехоты на боку, с железным амулетом двух лун на груди рядом с деревянной подвеской с выжженным знаком корабля и именем: Арджунг. Потому что именно так городской чиновник записал чужеземное имя Арджук. Это я.

Снова Арджук Хатармаль. Но на этот раз не чиновник-синдар, но воин. Восемнадцатый «Морской» тимен из Кангабада, третий бинлик, первый бинхон, служба — галера «Непобедимая Кобыла», лучник, вторая палуба, правый борт, четырнадцатый щит. Верный военный пес Подземной Матери, пусть все станет единым.

Взятый в плен на далеком море «волчьим кораблем» моряков Земли Медведей и проданный в рабство. Освобожденный стирсманом Кальгардом Шагающим-с-Огнем за спасение жизни при нападении, потом — наемник. Нынче злой, взбунтовавшийся почитатель Подземной, который уже слышал о возвращении Красных Башен в свою страну. Оскорбленный городской религией Сада.

Мастер Фьольсфинн сварил микстуру, благодаря которой мои волосы и борода на три дня становились иссиня-черными, а ресницы и брови казались наведенными углем, к тому же от нее у меня припухли веки, придавая глазам совершенно другой разрез. Пойло это при мне. Он и Ульф сделали еще один трюк: нарисовали мне татуировку летающей рыбы на левом плече, знак кандагарского тимена, и черные полосы на костях руки и запястье, поскольку я якобы происходил из степей под Саурагаром. Добавили мне шрам, проведя по лицу смоченным в чем-то пером. Выкрикнули надо мной имена богов, после чего я ощутил, как кости лица чуть сдвинулись, а кожа натянулась, особенно на щеках и вокруг глаз.

А потом я взглянул в зеркало и окаменел, поскольку на меня оттуда взглянул чужой амитрай. Исчезли кирененские черты, вроде бы и лицо осталось то же самое, но выглядело как-то иначе. Было другим, и пусть казалось мне настолько же глупым, как и раньше, вот только я этого лица не знал.

Пошили мне военную куртку в синем цвете восемнадцатого тимена, а потом истрепали ее, и, когда я в конце концов ее получил, выглядела она так, словно прошла со мной сквозь ад, после чего ее починили и выстирали.

На рыбном торге я нашел небольшую таверну, где купил Н’Деле миску юшки и накормил его, поскольку у него слишком уж тряслись руки, себе же я гневно требовал кислого молока или воды, чего, конечно же, у них не было, потому я съел лишь кусочек хлеба, бурча и ругаясь себе под нос.

Н’Деле покорно принял несколько ложек еды, а потом отодвинул мою руку и попытался остатки супа выпить сам, но руки и голова его тряслись так, что часть он пролил на стол.

Когда мы выходили, корчмарь мимолетно глянул на меня и сразу отвел взгляд, а я услышал, как он цедит что-то негромко о «паршивых, мать его, южанах», вытирая тряпкой стол. Кажется, дело даже было не в разлитом супе — дело было в презрении, с которым я отказался от его пива.

Я бывал здесь раньше, пил пиво и несколько раз перекинулся парой слов с хозяином, который хотел знать, откуда я происхожу и какие там царят обычаи в делах между мужчинами и женщинами. Тогда-то я отнесся к нему по-доброму, и он тоже говорил со мной вежливо. Теперь я внимательно смотрел ему в лицо и видел, что он не только не узнал меня, — ему и в голову не пришло, будто я ему кого-то напоминаю.

Нитй’сефни не преувеличивал: Каверны изменились с того времени, как я тут жил. Словно бы все и оставалось таким же, но в воздухе что-то висело. Может, причиной тому оказались надписи на стенах, окнах и дверях, может — странная пустота и тишина, может — закрытые двери таверн и постоялых дворов, но по какой-то причине, назвать которую я бы не сумел, мне казалось, что район напоминает Маранахар перед бунтом.

Естественно, не до конца: тут не было засухи, заразы и вообще каких-то особенных проблем. Трупы не лежали на улицах. Вдоль домов все еще стояли лавки, а за дверьми таверн все так же сидели люди, пили, болтали и слушали музыку. И все же люди вели себя тут как домочадцы Сверкающей Росой, когда пришли холодные туманы, а вместе с ними — призраки урочищ. Казались тише, печальней и, как для мореходов, слегка испуганней.

Ночлег мы нашли без особых проблем, подальше от «Волчьей Лежки» и других гостинец, в которых я ранее обитал. Хватило поискать в трех местах. В первой гостинице свободных комнат не было, во второй корчмарь выставил нас, едва взглянув на меня, а в третьей мы получили двойную комнату за шесть пенингов ежедневно. Я разыграл целое представление, вращая глазами, торгуясь, дергая себя за бороду и ругаясь, в конце снизив цену на пару скойцев, и заплатил за месяц вперед. Говорил я довольно топорным языком, стараясь произносить слова с гортанным акцентом и амитрайским придыханием, а Н’Деле и вовсе не отзывался, сидя под стеной, опершись о мой посох шпиона, и его колотила крупная дрожь.

— Что с ним? — спросил, кивнув на него, хозяин. — Не разнесет какой заразы?

— Неделю тому он был здоров, как и я, — отвечал я сухо. — Мы наемные воины. Слышали, что в Саду берут воинов, и пошли. А на него так повлияли ваши песни богов. Он болен из-за фальшивой религии Древа. Кара ему, потому что есть только одна религия — Подземной Матери, да станет все единым.

— Могу прислать тебе знахаря, — сказал он. — Стоить будет едва шеляг, а поставит на ноги любого.

— Не нужен ему ваш знахарь, — прорычал я. — Не нужны ему зелья и порошки. Его вылечит слово истинной силы. Потому я и ищу жреца с Юга. Он вылечит его словами силы, что сильнее тех, которые его отравили. Тут, на Севере, нет ничего — только грех, жадность, мороз и тьма. Если бы вы знали слова истины…

— Слушай, парень, — прервал меня хозяин. — Прими добрый совет, он тебе пригодится, по крайней мере, пока ты в краю мореходов и живешь тут, между нами. А у нас так, что всякий верит, во что хочет, уважает богов или нет, доверяет им свою судьбу или хочет, чтобы его не замечали. Но пока ты не обижаешь остальных, это никого не интересует. Наши боги в такие дела не вмешиваются — в то, что ты пьешь, ешь, говоришь или как желаешь жить. И тем более ты не повстречаешь здесь никого, кто позволил бы вмешиваться в такое посторонним. Станут его уважать или нет — это их дело. Если хочешь здесь поучать других, заглядывать им в кувшин или в спальню, жаловаться, проклинать и призывать на них месть демонов — долго не проживешь. Говорю тебе это я, Скафнир След-на-Снегу. Смолоду я обплавал весь мир, погулял и на Юге, и видел, как выглядит твоя истина и как поступают люди, поклоняющиеся вашей богине. И пока хочешь жить в моей гостинице — поступай, как человек рассудительный. Делай что хочешь, но следи за своими делами и не лезь в чужие, разве что случится убийство, кража или нападение. Потому что это моя гостиница, и я не вынесу тут умничающего амистрандинга. И я и пальцем не шевельну, если кто разобьет тебе голову, когда станешь призывать на него проклятие своих божеств. Нынче идет война богов, и люди в таких делах могут быть раздражительны, потому что никогда не ясно, когда проклятие поселится в теле. Помни также, что у нас есть закон, есть и власть, и по городу ходят стражники, но первый приговор тут обычно выносит меч, который быстрее законоречца.

Я терпеливо выслушал Скафнира и решил не перегибать.

— Ты честный муж, пусть и неверный, — заявил я. — И я поселюсь под твоей крышей, и прикрою глаза и уши на мерзости вашего треснувшего мира, хотя Мать приказывает уничтожать зло в зародыше. Пребуду меж вами, как тот, кто спит и ничего не видит.

— Будь ты постарше, разговор наш был бы короток, — ответил он. — Но поскольку тебе немного лет, а у меня тоже есть сыны, мне тебя жаль. Полагаю, что со временем ты наберешься ума-разума, когда увидишь побольше и немного забудешь то, что в твою голову напихали эти ваши жрецы. Я видел, как ты заботишься о своем товарище. Ты помогал ему взойти по лестнице и ищешь для него помощи, а значит, у тебя есть какие-то человеческие чувства и где-то в сердце ты знаешь, что некоторые люди значат для тебя больше, чем остальные, и что они не столь одинаковы, как рыба в косяке.

Так-то мы и поселились в гостинице Скафнира, в небольшой комнатке, где едва помещались две сколоченных из бревен кровати и наш скромный скарб.

Когда мы проверили соседние пустые спальни, хорошенько обыскали нашу комнату и поняли, каким образом из нее можно выбраться через окно, мы закрыли дверь и смогли уже не притворяться.

Микстуры действовали как нужно. Я еще чувствовал припухлость на веках и губах, но Н’Деле уже мог выплюнуть листья, которые он жевал, — они вызывали у него тошноту и заставляли пот выступать на лице.

— Я постараюсь выглядеть больным и без этого, — сказал он. — Кружится голова, а это может оказаться опасным. Не знаю, сумел бы я справиться с серьезной дракой после целого дня жевания эдакой-то гадости.

— Я сделаю отвар, — предложил я.

— Кто-то может почувствовать запах, — ответил он. — А ведь тебе как амитраю нельзя его пить?

— Верно, но ты-то — как кебириец — можешь. А я смотрю на это сквозь пальцы, поскольку ты болен. К тому же отвар — это не вино и не пиво. Да и в армии его разрешено пить, если совсем уж начистоту.

В тот же день мы пошли на поиски мест, где могли бы собираться недовольные.

Мы заглядывали во многие корчмы, сперва лишь затем, чтобы посидеть в уголке и поглядеть на остальных.

Притворяться амитраем оказалось непросто. Я не мог напиться пива или морского меда — да и любого другого напитка. Не мог закурить трубку. Пытался все время представлять себе, что сделал бы Арджук Хатармаль, бывший лучник галеры «Непобедимая Кобыла». Почти все солдаты, каких я встречал в гостиницах Маранахара, без проблем употребляли вино со специями, целыми днями вдыхали дым хархаша, передавая друг другу туту — булькающую деревянную трубку, наполненную водой, сквозь которую фильтровался дым смолы и угля, — или просто жгли бакхун, но такое бывало во время власти моего отца. Я же должен был отыгрывать солдата набожного, но не перегибая. Хатармал, может, и тосковал по опеке Подземной, но оказался далеко от дома и жрецов, а потому о возвращении Красных Башен лишь слышал. Что бы он сделал: упрямо держался бы за Кодекс Земли или дал бы себе свободу, зная, что вокруг одни неверные? Я не мог решиться, а потому первые вечера пил воду с уксусом, и только.

Большая часть разговоров, которые мы слышали, особого значения не имели. Сидящие на лавках у огня люди ждали весну и строили планы морских походов, которые сделают их богатыми. Мужи флиртовали с женами, а жены — с мужами. Рассказывали друг другу о своих приключениях на морях и в чужих землях. Жаловались на войну богов и скверные времена, в которые им пришлось жить. Некоторые ссорились, но словно бы нехотя. Говорили, что в такую-то мерзкую предвесеннюю пору пиво водянисто и скверно, делали вывод, что это война богов вызывает дурную погоду, а жадные купчишки на торжищах поднимают цену на мясо и рыбу выше, чем нужно.

Из всего этого ничего не следовало. Часто кто-нибудь подсаживался к нам, однако не мог сказать ничего интересного.

Время от времени я расспрашивал о лекарях или Деющих с Юга, которые могли бы помочь Н’Деле, но дало это немного. Люди, как правило, советовали нам отправиться в городской храм или говорили, что слышали, будто мастер Фьольсфинн скоро найдет лекарство для всех измененных. Порой кто-то горячо советовал нам хорошего знахаря, которым, как правило, был его брат, сват или кто-то навроде того. Что же до чужеземных жрецов, молитв и песни богов, то уверяли нас, что от таких вещей тут держатся как можно дальше, а потом забирали свою кружку и отсаживались прочь.

Не большего добились мы и на рынках, подле лавок. Как правило, я находил корчму, оставлял Н’Деле сидеть, опершись о мой посох шпиона и с исключительно дешевой кружкой пива, сам же искал лавку, где продавали лечебные корешки, мази, порошки из далеких стран. Почти каждый купец обладал совершенным лекарством, которое могло бы поставить моего приятеля на ноги, преимущественно за шеляг-другой, но никто не желал разговаривать ни о каких магах или лекарях с Юга.

Профессия шпиона требует невероятного терпения. Дни напролет следует изображать кого-то другого, помня, что нельзя ни разу ошибиться, — и ждать. Это как охота в местности, бедной на добычу. Нужно сидеть тихо, ставить и проверять силки, раскладывать приманки. Так объяснял мне Н’Деле, когда — один за другим — утекали дни, а мы не находили и крохотного следа.

И потому мы бродили из корчмы в корчму, желудок мой уже корчился от воды с уксусом, мы вслушивались в вопли мореплавателей, в их странные разухабистые песни, которые они ревели хором, расплескивая пиво и размахивая кружками.

И казалось, что вокруг не было ни единого человека, которому было бы хотя б какое-то дело до знаков на стенах или до странных культов Юга.

И все же кто-то писал на стенах: «Вернутся истинные боги» или «Один закон у чудовищ: слабые будут пожраны».

И все же улицы пустели странно рано и странно быстро.

И все же глубокой ночью мы порой слышали вопли, топот и крики о помощи, что отражались эхом в каменных лабиринтах Каверн.

И все же по утрам базальт городских стен бывал забрызган свежей краснотой.

Я смотрел на моряков, сидящих за своими кувшинами, наблюдал, как они медленно напиваются, как орут с этой своей дикой, волчьей животностью, которая кипела в них, — и знал, что здесь я не найду шпионов Праматери. Кодекс Земли приказывал позабыть о любом достатке для себя и ближних, а вместо этого стремиться к единству со всеми прочими и действовать только вместе. Учил, что именно это дает силу и безопасность. Приказывал быть птицей в стае, каплей в ручье. Настоящий амитрай никогда не заботился о бытии, поскольку ничего не имел. Все, от урожаев до повседневных вещей, было собственностью Праматери, которая говорила через свои храмы. Устами жрецов, которые не обладали плотью, лицом и земными потребностями и наделяли обязанностями, едой и защитой каждого согласно тому, что говорил Кодекс, всякую касту по-своему. Для того, чтобы материнская опека освободила их от душевных разладов, порождающих зло: от искушения дать ближнему больше, чем остальным, или от того, чтобы самому протянуть руку за чем-то иным, чем то, что дано другим. От того, чтобы выделить себя — или кого-либо — среди других.

Те, кто сидел на лавках передо мной, боролись на руках, вешали на себя серебро и золото, смеялись и кричали, — были невообразимы для набожного амитрая. Они были животными. Во время власти Красных Башен такой вот шум, громкий смех, откровенные шутки и игры немедленно карались бы как проявления эгоизма. Тут всякий был отдельно, сам по себе и рассчитывал только на себя да на друзей, которых он считал более важными, чем остальные люди, а потому заботился о них, а об остальных куда реже. Никого тут не удалось бы убедить, что все — «одно». Эти люди хотели отличаться друг от друга со всех точек зрения. Всякий хотел оставаться более известным, удачливым, благородным и богатым. Всякий хотел быть другим, исключительным. Всякий даже выглядел иначе. Им казалось, что такой порядок — естественный, а тот, о котором говорит Кодекс Земли, лишь придуман, странен и противен рассудку, а подобные вещи казались им отвратительными.

С другой стороны, подумалось мне, мореходы бывают жадными и горделивыми. Кто-то из них мог бы согласиться помочь шпиону ради золота, уверенный, что глупый жрец с Юга и так мало чего добьется и никому не сумеет навредить.

Н’Деле утверждал, что более всего можно узнать из сплетен, а потому мы шли туда, где люди сплетничали. Выслушали мы множество вещей, но не стали из-за этого мудрее.

Порой подсаживались к нам мужи, которые узнавали во мне амитрая и хотели рассказать мне о приключениях, которые случились с ними где-то на Восточном побережье вблизи Канадира или Кебзегара, хвастаясь, скольких таких, как я, они положили в портах или на купеческих кораблях и военных галерах. Я тогда спорил с ними, но без особого гнева, поскольку не хотел доводить дело до драки.

Тот, кто наконец сказал мне хотя бы что-то полезное, тоже не хотел меня провоцировать: просто ему казалось забавным, что амитрай и человек с Побережья могли когда-то сражаться друг против друга, а теперь сидят в одной корчме в Ледяном Саду, — за одним столом. Конечно, он хотел узнать, не сражалась ли моя галера против его корабля, и расписывал мне тот во всех подробностях, что казалось ему еще забавней.

— Все «волчьи корабли» выглядели для нас совершенно одинаково, — сказал я ему. — Это просто разбойники, что грабят нашу страну, похищают женщин и убивают мужей. Мы убиваем таких как на торговых путях, так и на море. Не видим особой разницы.

Он все старался, чтобы я с ним выпил, однако я упрямо отказывался.

— Мне нельзя этого пить, — говорил я. — Это отрава, она точит тело точно так же, как червь точит дерево. Делают его из перегнившего зерна. Я видывал уже твоих земляков, которые умирали на веслах от болезней и усталости, поскольку не могли подкрепляться гнилым соком зерна и овощей.

— Даже если и так, то, похоже, умирали они, когда переставали пить, — заметил он. — Я освободил с ваших галер достаточно людей, и все они страдали лишь от голода, усталости и побоев. И ты ошибаешься, когда называешь нас грабителями. Большинство из нас тут, на Побережье Парусов, происходит из стран, что лежали на ваших берегах, но людям пришлось оттуда бежать, когда пришло ваше войско, неся тысячи бунчуков, копий и щитов, сжигая все на своем пути. Поэтому преступники — вы, вы отобрали у нас нашу страну. Мы только пытаемся получить назад свое. И скажу тебе еще кое-что. Я вырубил достаточно ворот в те ваши башни, и нигде не видел столько роскоши, как та, в которой купались ваши жрецы в масках, те, которые вроде бы ничего не имеют и ни в чем не нуждаются. А по дороге я видел ваши селения и города, где бедность была велика, как нигде более. Люди в одинаковых лохмотьях, в жизни которых нет никакой надежды, кроме тяжелой работы с утра до ночи за миску каши. Ты говоришь, что храм заботится о них и что там никто не переживает о своей жизни, потому что жрецы накормят их и оденут. Но я видел лишь море нужды. Взгляни, как оно тут, в Саду. Тут тоже никто не переживает о хлебе, но нужды ты здесь не отыщешь. Всякий может торговать, делать, что пожелает, а если нет у него ничего, то в городском храме его оденут и накормят куда лучше, чем где бы то ни было в твоей стране. Там не спрашивают, богат ты или беден; если ты пришел, туи всегда поставят перед тобой миску. Радуйся, что ты не у себя, что попал в лучшее место на свете, и напейся, наконец. Плюнь на глупости, в которых убеждали тебя толстые кастрированные жрецы, что сами лежат на шелках с золотыми кубками в руках.

— Смотри, что сделали с ним в этом твоем городском храме, — сказал я, указывая на Н’Деле. — Он был великим воином, а теперь трясется, словно старик, и едва в силах подняться на несколько ступеней. Когда бы он не ушел от этих заклинаний, превратился бы в измененного. Столько-то дают твое Древо и твой Сад. Именно потому мне нужен настоящий целитель и настоящая религия.

— Мастер Фьольсфинн найдет лекарство, — пробурчал мой собеседник. — А что до жрецов, то я говорил тебе, что Сад — непростое место. Тут ты найдешь что угодно, даже таких богов, каких пожелаешь. Ты был на площади Пустых Башен?

Я покачал головой.

— Это на Выступе, — пояснил он. — Новый квартал, который недавно открыли за Кавернами. Ты наверняка там не бывал, потому что он для граждан, которые находятся под охраной Древа, как и я. Есть там длинная площадь из камня, с дождевыми колодцами и рядом домов, и у каждого подворье и башенка. Все одинаковы, но с недавнего времени собираются там те, кто ищет утешения в иноземных богах и странных жрецах. Это вроде базара, но продают там чудеса, обряды, амулеты, песни и тени. Много измененных пошли туда искать помощи, и, если желаешь, можешь пойти и ты. Но вот спроси ты меня, сумеют ли там тебе помочь, я отвечу, что ты отдашь серебро просто за то, что кто-то выпотрошит чайку, пошлет в небо голубя или нетопыря, хорошо споет тебе или пустит в глаза дым и рассыплет пепел. Ничего больше. Ты в Ледяном Саду, и тут тебе поможет лишь Сад. Чужеземные боги не могут сюда войти. А что до тех, то я помню, как они в страхе бегали по подворьям ваших башен, в вышитых одеждах и сверкающих масках, а то и с лысыми башками, орали, будто испуганные павлины, а я ждал их с окровавленным топором в руках и смеялся.

Я знал о Выступе, поскольку Фьольсфинн открыл этот квартал, когда мы были еще в походе за Нашей Скорбной Госпожой, но я не знал, что у них там есть какой-то базар с религиями. Почувствовал, что муж, с которым я поговорил, дал мне слабый след.

С наступлением сумерек разговоры в трактире становились все зловещей. Наконец начались сплетни и странные рассказы. Мореходы пили, перешептывались о надписях на стенах и выходили лишь группками по несколько человек, с оружием в руках. И было понятно, что нынче, глубокой ночью, когда корчма пустеет, а до рассвета еще далеко, когда вокруг лишь немного чужаков, а сами они сидят, окруженные друзьями, веселье и радость осыпаются с них — и приходит страх.

Они боялись того, что должно прийти весной, того, что обещали не только проклятия на чужих языках, но и таинственные знаки.

До нас доносилось, как они шепчут о горящем белом коне с окровавленными боками, который бесшумно идет галопом по среднему кругу стен перед рассветом, а потом распадается туманным облаком, и тогда слышен страшный крик.

О жрице городского храма, которую видели идущей каменным пирсом к морю. Жрице в погребальных одеждах и деревянной короне на голове, которая причитала жутким голосом, крича, что город падет; если кто увидит ее вблизи, заметит, что глаза ее вырваны, а плачет она потоками крови, что текут по ее щекам.

О том, что в некоторых местах слышен идущий из-под земли голос, что стонет: «Древо умирает!» — и что это жалуется сам город.

Когда я жил в Кавернах, двери гостиниц закрывали, когда хозяин ложился отдыхать, и обычно это выпадало на удар колокола на башнях, в середине ночи, — примерно в час совы. Теперь, хотя этого никто не приказывал, засовы запирали раньше, а посреди ночи можно было добраться до своей постели лишь после долгого стука в дверь — если, конечно, удавалось разбудить хозяина.

Потому нам, чтобы выходить на ночные вылазки, приходилось выбираться через окно на крышу, а потом красться вдоль ее хребта, добираясь до угла, где у дома был выступ, и там, в самом углу, можно было довольно просто сойти вниз, воспользовавшись парой водосточных труб и карнизов. Возвращались мы той же самой дорогой и могли делать это незаметно, сколько нам было нужно. Каждый, кто обитал в нашей гостинице, голову бы дал на отсечение, что мы по ночам глубоко спим в нашей комнатенке.

Мы надевали черные одежды и капюшоны, брали и оружие. Могли мы набросить капюшоны, застегнуть маски, закрывающие лица пониже глаз и исчезнуть в тени, скользя между светом фонарей незаметно, как вороны, растворяясь в переулках. Но мы могли и перевоплотиться в праздношатающихся, неприметных, одетых в темное прохожих. Не слишком опасных с виду и которых непросто было описать или запомнить.

Мы выходили, потому что казалось нам, будто самые важные вещи происходят в Саду в сумерках, после того, как погаснет огонь в тавернах, и после того, как последний собеседник умостится уже на соломе своей постели за задвинутыми засовами.

К тому же по улицам бродили еще и те, кто взял с собой на стену кувшин, чтобы ощутить в ночной тиши на лице морской ветер, те, кто заснул на лавке под таверной или под стенами, а потом очнулся, видя вокруг опустевшие улицы и запертые двери. Также и те, кто выходил искать легкие жертвы среди пьяниц, и те, у кого были подозрительные делишки, хотя и совершенно иного рода.

В первые ночи мы незаметно прокрадывались на городские стены и проводили немало времени, скрытые в тени, потому что хотели увидеть призрачного горящего коня с кровавыми боками, или заседали в порту, чтобы узреть блуждающую пирсом слепую жрицу, провещающую падение города.

— Ночи, которые мы выбирали, были плохими, — твердил Н’Деле. — Слишком холодно, мокро и пусто. Зачем пугать, когда никого нет?

— Теперь по ночам почти всегда пусто.

— Не всегда. Тут достаточно и нескольких человек. Я бы выбрал ночь, когда погода сносная, как для северной весны, и когда известно, что некто станет еще бродить по городу. Человек, двое, пяток их. Хватит. Двое увидят — узнает весь город, что конь все еще появляется. Брызжет кровью на стены. Что нужно бояться и переживать. Что плохие зимву обещают городу гибель.

— Зачем они это делают?

— Потому что это убивает душу. Человек продолжает жить, горделивый, как всякий мореход. Думает: охраняет меня Древо, если придут чужаки, то я возьму топор, встану на стене и поубиваю их. А что, если город умирает? Если многие видели плохие зимву, то, может, так обстоят дела и на самом деле? Что тогда случится? И носит это в себе, словно яд. В сердце. Если такой человек увидит чужие корабли на горизонте, этот малый страх возрастет и завладеет им. Он уже несет в себе малое поражение, которое подкармливал всю зиму. Его кусок стены и города уже пал. Затем-то они так поступают.

Чтобы попасть туда, где хотя бы что-то происходит, нам приходилось быть в движении, а потому мы бродили пустыми улицами и все выглядело так, что к мрачным легендам, кружащим по городу, добавится еще одна: о двух черных путниках, что появляются и исчезают куда-то в закоулках и подворотнях.

Несколько ночей кряду мы не находили ничего необычного, кроме слоняющихся туда-сюда мужей, слишком пьяных, чтобы добраться до своей постели. Если сбивали нас с толку крики, то оказывалось, что это лишь ссора между шлюхами и их клиентами.

Огонь на стенах мы увидели однажды ночью, еще будучи на крыше, и побежали в ту сторону, стараясь как можно дольше не спрыгивать с крыши.

Бег по крышам — сложное искусство. В Саду они были мощными и представляли собой единую часть с домом, и мы не боялись, что стреха провалится у нас под ногами, зато были они слишком отвесными и гладкими, а потому — скользкими. Несколько раз подошвы моих сапог теряли соприкосновение с поверхностью, и тогда жуткий страх хватал меня за горло, но прежде чем я съезжал по скользкому, покрытому мозаикой, имитирующей черепицу, скальному склону прямо головой вниз на плиты улицы, из темноты выстреливала рука Н’Деле — стремительно, словно змея, чтобы ухватить меня за запястье. Несколько раз нам приходилось перепрыгивать между домами, и хотя пропасти порой были шириной всего лишь с переулок — самое большее, четыре шага, — но когда я пролетал над черной пропастью, не зная, окажусь ли я по другую сторону и сумею ли там устоять, снова чувствовал жуткий толчок страха. Тогда я открыл вдруг, что пропасть у меня под ногами — одна из страшнейших вещей в мире, и, хотя я заставлял себя прыгать, долго еще чувствовал, как колотится в горле сердце и дрожат колени.

Конь шел галопом вдоль длинной опорной стены третьего пояса, со стороны моря, где стена тянулась на добрых триста шагов без всяких барбаканов, дозорных башен и донжонов. Здесь была только стена. Более того — без стражи. По стене третьего круга лишь иногда ходили пешие патрули.

С крыши, где мы стояли, отчетливо было видно белую, обрызганную кровью фигуру, вытянутую в галопе шею и оскаленные зубы. Конь перебирал ногами в воздухе, не касаясь камней, и светился изнутри.

— Близится весна, — процедил я насмешливо, хватая воздух открытым ртом.

— Это вроде штандарта или лампиона, — оценил Н’Деле.

— Нет, дружище, — сказал я ему. — Это не штандарт. Это воздушный змей. Большой, наполненный воздухом, очень хороший воздушный змей, похожий на те, что кирененцы запускают в праздник Разделенных Любовников, в первый день весны, когда поднимаются южные ветра.

Конь продолжал скакать в воздухе, среди подсвеченного дыма из чем-то пропитанного комка ваты, что был у него внутри, — пока в конце стены воздух не нагрелся настолько, что тростниковая бумага начала гореть, причем все сильнее. Я подумал, что если кто-то никогда не видал ничего подобного, то конь мог испугать до смерти.

— Если это воздушный змей, то… — начал Н’Деле.

— У подножия стены! — крикнул я, и мы снова помчались сломя голову, прыгая по крышам, а потом, соскользнув во тьму. Мы бежали по улочке, словно вдогонку невидимым всадникам. Перепрыгивая мусор, корзины и бочки, отталкиваясь от стен и съезжая по балюстрадам каменных лестниц. Кажется, нас никто не видел в эту ночь, но даже и увидь, то рассказывал бы только о несомых ветром черных тряпках — или о еще одних демонах без лиц, что летели переулками.

У подножия стены было темно и пусто, как и везде; конь уже превратился в облако сизого дыма, заметное на фоне неба: облако рвал ветер, а в воздухе чувствовался легкий дух сожженного драконьего масла.

Ладонь Н’Деле чуть прикоснулась к моему плечу. Я взглянул на него, он же ткнул куда-то в темноту. Я напряг зрение, но сумел что-то рассмотреть лишь некоторое время спустя. Вдоль стены, на каменном тротуаре, лежал тонкий, крепкий плетеный шнурок. Мы двинулись, держась в тени и стараясь бежать как можно тише, когда кончик шнурка двинулся в том же самом направлении. Кто-то тщательно свертывал его, не желая оставлять следов.

Через пару шагов Н’Деле вдруг толкнул меня в плечо, откидывая в сторону, сам же отпрыгнул в другую. Я услышал короткий свист разрываемого воздуха, а потом глухой тяжелый удар, когда свинцовый снаряд из пращи ударил в камень где-то позади меня. Н’Деле вдруг остановился, восстанавливая равновесие, и взмахнул рукой. Воздух снова запротестовал, на этот раз это был стальной, свистящий звук, и где-то в темноте что-то тяжело упало на землю с глухим стуком.

Когда мы подошли, было уже поздно.

Парень лежал на земле с вытаращенными глазами и оскаленными, красными от крови зубами. На черепе его и плечах росли черные перья, а в груди торчал кебирийский метательный нож с клинком, покрытым дополнительными крюками и шипами. Я уже видывал такое оружие. Если не считать оплетенной ремнем рукояти, эта почти «звездочка» из клинков разной длины всегда втыкается точно в цель.

— Плохо. Жаль. Ушел к рохокузимву. Мертвые не говорят. Но времени не было. Пойдем. Мы должны его забрать, они не могут узнать, что мы до них добрались.

Это заняло немало времени: добраться до порта, волоча вороноподобного за собой, украсть сеть и какой-никакой груз, чтобы привязать к телу, а потом опустить его с пирса в глубокий канал, что вел в один из военных портов, и при этом остаться незамеченными.

На следующий день мы отправились на Выступ. Квартал был предназначен для граждан, и было там немало домов друг подле друга, смотрящих на море с нескольких расположенных рядом террас на склоне; они вставали одна над другой, а между ними высились молодые деревца, и росли они из дыр в камне. Пока что людей тут ходило немного, улицы казались тихими и дышали спокойствием, и казалось, словно бы здесь идеальное место, чтобы поселиться.

Но около самой стены вставали два ряда зданий, похожих на миниатюрные храмы, глядящие друг на друга через длинную и широкую улицу, и уж вокруг них спокойствия отнюдь не было. У каждого храма было внутреннее подворье, окруженное кольцом строений с колоннадой, посредине — небольшая ротонда, которая могла выступать святилищем, и одинокая башня не выше лесного дерева. Все вместе это не было величественным или большим, но благодаря этому на площади, что тянулась вдоль стен, можно было свободно выбирать, какого надаку ты хотел призвать, — и отдавать им почести самыми странными способами.

Проход на площадь был устроен через небольшие ворота, и там, рядом со стеной, расположились каменщики. Везде громоздились едва обработанные куски камня, брусчатка была покрыта обломками, а несколько мужчин в кожаных капюшонах и фартуках лупили каменные блоки молотами и долотами, создавая очередные скульптурки на основании рисунков, начертанных углем на кусках кожи и дощечках. Похоже, заказов им хватало, а над местом их работы стояло облако белой каменной пыли.

Дальше располагались деревянные прилавки из жердей, на которых продавали жертвенных животных. Везде стояли клетки с птицами, деревянные заплоты с ковцами, продавали даже рыб-прыгунов, птиц и нетопырей. Все, что можно было жертвовать разнообразнейшим надаку, чтобы обратить на себя их внимание и вымолить помощь.

В Маранахаре под властью моего отца царило подобное многообразие культов, религий и божеств, вот только там все было больше и разбросано по городу. Казалось, будто храмы и святыни стоят там с древних времен, что они вросли в землю и пропитались верой бесчисленных поколений, которые выгладили подошвами своих ног ступени, ведущие к святилищам, и продавили лбами ямки в каменном полу. Пение верных и дым благовоний, жаркие просьбы и молитвы за сотню лет проникли в стены, а храмы, казалось, вросли в город. Там я тоже не доверял чужим, неизвестно откуда привезенным божкам далеких народов, но там я чувствовал их присутствие.

В Ледяном Саду, в этом районе, святое место напоминало скорее базар. Храмы походили друг на друга, были новыми, а возникновение их не было связано с некими глубокими мыслями. Никто их не ставил, пытаясь отыскать ответы на вопросы о формах человеческой судьбы или смысле смерти человека. Никто не хотел отыскать защиты существа с неба. Это был только след мысли Фьольсфинна, когда он, заклятый во льду, пытался выпеть для себя крепость; а может, это была даже ошибка имени богов, бессмысленно повторяющаяся форма дома — не более чем рефрен, вроде тех ступеней или сплетенных башен на Верхнем Замке.

И все же кружили здесь люди, пытавшиеся в малые эти храмики вдохнуть хоть какое-то содержание с помощью поспешно намалеванных молитвенных флажков и дешевых каменных тотемов, не больших чем коновязь, один за другим вырубаемых каменщиками у ворот.

Где соберется мореходов больше, чем трое, — на поединок ли, на пожар или на какие обряды, — сразу найдется и тот, кто организует пару бочонков, какое-нибудь место для сидения и начнет продавать пиво. Я быстро наткнулся на такое заведение, а потому посадил там над большой кружкой Н’Деле, а сам прошелся по площади с рядами храмов. Расставленные всюду прилавки с жертвенными животными, благовониями, молитвенными веерами и флажками, а еще амулетами, маслами и скульптурами только усиливали впечатление базара, как и стоящие перед входами в храмы аколиты в разнообразных одеяниях: били в барабаны, танцевали, кричали или читали святые стихи, словно торговки.

В большинстве своем были это те, кто исповедовал культы Севера, которых я не знал, однако мне было известно, что каждое племя мореходов имеет своих богов, к которым относится очень серьезно. Выглядело все так, что, несмотря на дышащие силой городские храмы и религию Древа, люди здесь тоскуют по своим старым богам.

Я шел вдоль пестрых, выкрикивающих приглашения аколитов и осматривался. Мне не нужна была помощь божества, должного обеспечить благосклонность равнодушной любимой, мне не нужно было благословение, что поможет найти дорогу в шторм или даст знание звезд, не нужно мне было и умение разговаривать с мертвыми или напиток, что позволит мне проникнуть к богам.

Я проходил мимо мореходов, что казались больными, без рук и ног, с бельмами на глазах, или бледных от каких-то хворей. Видел женщин с застывшими от боли лицами, которые пестовали плохо выглядевших младенцев, и видел юношей, что роются в любовных амулетах.

С площадок храмов поднимались жертвенные дымы, доносились стонущие песни, стук барабанов и рев рогов, воздух рвали визги, квохтанье и беканье жертвенных животных. Я продирался сквозь толпу, но большая часть людей тут была гражданами или странниками с деревянным знаком корабля на груди, а вот измененных было немного.

Я же искал красные плащи и серебристые зеркальные маски жрецов Праматери, скульптуры Госпожи Страды и знаки Подземного Лона. Правда, больших надежд у меня не было, поскольку, хотя Ледяной Сад и был странным местом, я сомневался, что кто-то из жрецов Подземной осмелится вышагивать по его улицам в своем плаще и маске. Мореходы даже здесь оставались собой и мало что не любили больше, чем Амитрай. Настоящего жреца со всеми атрибутами тут наверняка убили бы просто по привычке, как по привычке растаптывают скорпендру.

Я мог ходить по улицам города в своей линялой и латаной военной форме, поскольку я был один и казался неопасным и потерянным. Я никому не угрожал.

Наконец я их высмотрел, поскольку знал, что именно должен искать. Несколько измененных с животными чертами лица, выставленными клыками и мощными руками, а с ними — пара чужеземцев, все в плащах и с капюшонами на головах. Они не заняли собственного храма — просто стояли сбоку, словно чего-то ожидая.

— Глупцы! — услышал я старческий голос. Мужчина с неаккуратной, встопорщенной бородой и спутанными волосами, скрученными в отдельные прядки, стоял на облицовке дождевого колодца и ругал прохожих, тыча в них палкой, вырезанной из корня. — Взгляните вокруг! Посмотрите на город, силой вырванный у матери-земли! Близится гнев! Близится огонь! Уже шагает по морю! Думаете, что вас уберегут стены, рожденные богомерзостью некоего приблуды?! Что вы можете торчать в своих каменных хлевах, выдранных из кровавого тела матери, и копить свое золото, обжираться телами детей земли и заливаться гнилыми соками порченых плодов?! Что можете кутаться в свои тряпки и оскорблять Мать, спариваясь, словно животные? Что можете обижать дочерей земли?! Отказывать им в истинной власти только потому, что Мать далеко?! Но время исполняется! Близится конец треснувшего мира! Конец жадности и мерзости!

На него почти не обращали внимания. Для прохожих он был лишь орущим стариком. Тем, кто выкрикивает нечто непонятное в шумной толпе. Завернутый в тряпку дедуган, трехнутый или пьяный. Однако нашлись и такие, что останавливались и слушали, легонько кивая. Меньше дюжины и по большей части женщины.

Я же узнал слова Кодекса Земли, точно такие же, какие при власти моего отца можно было услышать на базарах. Всегда одно и то же: первый урок таков, что все возможные несчастья возникают из-за того, что позабыли Кодекс Земли. У всякого бывают проблемы, что падают на него со всех сторон без малейшей, казалось бы, причины, а потому он может обратить внимание на пророка, который один знает ответ на вопрос: «Почему?» А потом — обещание жестокостей, какие охватят мир, если тот не придет в себя и не направится за единственным учителем. Это тоже всегда действует, поскольку, в какие бы времена ни приходилось жить людям, они всегда полагают, что мир близится к катастрофе. А все, что они видят, пусть и не напрямую, говорит им об этом. Всегда и везде найдутся суеверные и потерянные, которым нужно, чтобы некто их направлял.

Чем дольше смотрел я на старикана, тем больше узнавал его. Грязный плащ не был первым попавшимся капором — был это традиционный амитрайский мальхаштук из плотной овечьей шерсти, крашенный некогда в алость Праматери. Беспорядочная густая борода и волосы тоже не были случайны: я знал, что он весь покрыт коркой грязи, а под одеждой у него лохмотья гнилых тряпок, поскольку ничто, что не является сутью служения Матери, не имеет для него значения. Он отбрасывает треснувший мир и презирает его. Это единственный мужчина, который может поучать, не будучи жрецом, нахардал — пустынник. Мудрец из Пустошей. Тот, кто отрекся от всего, и потому открыт голосу Матери, доносящемуся из-под земли.

Я не подходил ближе, укрывшись в толпе и внимательно присматриваясь, поскольку его изборожденное, вытянутое лицо, обросшее серыми клочьями волос, казалось мне мучительно знакомым. Один глаз его был затянут мерзким бельмом, белым, словно нашлепка из молока, поросшим кровавыми жилками; старик скалил длинные, кривые зубы, вонял как стадо козлов, и я не мог вспомнить кого-то подобного, встреченного мной на своем пути, однако я чувствовал, что откуда-то его знаю.

Сперва я думал, что просто насмотрелся во время оно на нахардалов в Маранахаре, поскольку каждый из них выглядел точно так же, как и остальные.

Измененные и прохожие, что стояли группкой сбоку, прикрывали головы полами плаща на знак покорности, некоторые тянулись к миске, наполненной чем-то черным, смачивали два пальца и рисовали себе полосу на лбу. Ничего не говорили, только смотрели на старика, склонив головы.

Это наверняка был символ покорности и раскаяния, потому меня удивило, что это делают и Отвергнутые. Я понятия не имел, что могло бы им понравиться в Кодексе Земли, если уж они желали быть как чудовища, пожирая слабых и делая об этом надписи на стенах. Я наблюдал за ними и понял, что они рисуют на лбу знаки раскаяния и накрывают головы лишь напоказ. Я видел их прищуренные глаза, нагло скользящие по лицам в толпе. Один из них, с массивным лицом и словно бы быковатыми чертами, стоял на широко расставленных ногах, держал двумя руками уголки платка, которым прикрывал голову, и время от времени двигал вверх-вниз руками, водя налитым взглядом вокруг, — и уж в нем точно не было никакой покорности.

Я решил присоединиться к ним. Развязав плащ, я уже собирался смазать лоб покаянной мазью, когда кто-то кинул в старика гнилым плодом. Перезревшая, мягкая слива ударила его в грудь, забрызгав всех вокруг. Стоящие поблизости крикнули и расступились, а дед замер с возмущением на окаменевшем худом лице.

— Прочь отсюда, падальщик! — крикнул городской стражник, ткнув в сторону пророка дубовой палкой. С ним было еще двое в шлемах и туниках со знаком дерева, и это именно он бросил сливу. — Не затем ты получил гостеприимство Сада, чтобы теперь лгать и проклинать людей. Заткни хлебало и слезай с колодца, прежде чем я тебя оттуда сброшу. Давай!

— Прочь, прислужник! — крикнул кто-то. — Мы можем молиться тем богам, каким захотим! Идет погибель!

Казалось, измененные только этого и ждали. Одновременно сняли с голов покаянные платки, перебросив их себе через шею, и бросились в толпу.

Раздались вопли и звуки первых ударов, стражники схватились за палки, а я освободил кафтан от чей-то хватки и выпутался из толпы, которая как раз превратилась в многоногое, бесформенное животное, кружащее по площади.

В этот вечер на тихой мансарде в нашей гостинице мы составили очередное зашифрованное послание и ночью отослали нетопыря в Верхний Замок, где его ждал Нитй’сефни. Мне не удалось смешаться с новыми верными пророка, но я нашел старика и теперь знал, что стану его искать и дальше.

Ждать пришлось недолго: встретились мы на следующий день в Кавернах. Он стоял посредине улицы и размахивал своим кривым костылем, обзывал пьющих пиво мореходов, что сидели за деревянным столом перед таверной.

Я сел неподалеку, и мне хватило и одного взгляда на мореходов, чтобы понять: у пророка будут проблемы.

Пока он шлялся улицами и бормотал проклятия, на него не обращали внимания, но теперь он стоял у их стола, называя их несчастными свиньями, хлещущими жидкую гниль мира. Один из сидящих, муж крепкий, с темными волосами, охваченными серебристой повязкой, в синем драгоценном плаще и с коротко подрезанной бородой, медленно поднял голову, словно только сейчас заметил старика, и вдруг оскалился, словно пес, а потом медленно встал, доставая меч. В этот момент нахардал как раз орал: «Не станешь пожирать тела детей матери, приправлять пищу приправами иль солью и не станешь пить ферментированных напитков», — и ткнул палицей в кувшин, свалив его на стол.

Пьющие вскочили на ноги, когда пиво разлилось по доскам, а богато одетый муж одним движением запрыгнул на стол, со скрежетом выхватывая оружие.

Я сорвался со своего места, встал между ним и стариком.

— Останови свой меч! — крикнул я. — Он немного не в себе, ты не покроешь себя славой, убивая его!

— Прочь! — рявкнул он. — Кто ты, чтобы вставать между Хальгромом и его железом!

— Прости, — сказал я быстро. — Не хотел тебя обидеть! Заплачу за все проблемы и за пиво. Безумец не может оскорбить такого сильного мужа, как ты, как не может этого сделать брешущий пес. Прими в оплату шеляг и мои глубочайшие извинения.

— Безумства этого козла дорого тебе обходятся, — сказал он спокойней, увидев серебро. — Он твой родственник?

— Не совсем, — ответил я. — Но я чужеземец, а он происходит из моих краев, и потому мне его жаль. Не хочу смотреть, как мой земляк гибнет из-за своего безумия.

— Ладно, — сказал тот. — Но забери его отсюда. Как можно дальше. Если я снова его увижу, то растопчу как змею, и все серебро Юга его не спасет. Пока что не выжил никто из тех, кто опрокинул бы мое пиво.

Взял у меня серебро, а потом взглянул на залитый пивом стол, вокруг которого, ругаясь и стирая с кафтанов напиток, стояли его приятели.

Взял одну из кружек, избежавшую катастрофы, а потом обернулся и выплеснул все ее содержимое на нахардала.

— Теперь все, справедливость восстановлена, — заявил он под смех товарищей.

Я удержал пророка за рукав, не давая ему взмахнуть рукой с палицей. Плащ его был липким от грязи, и мне казалось, что на моих руках остаются вонючие пятна, словно я прикоснулся к грязному овечьему руну.

— Пойдем, ситар нахардал, — сказал я по-амитрайски. — Это недостойно, чтобы ты погиб от рук неверного животного с Севера.

— Хара! — рявкнул он. — Ни железо, ни огонь не остановят святого слова! Истина сильнее меча!

— Пойдем, — повторил я терпеливо и ласково, но неуступчиво, потянув старика за рукав. Тот бурчал и ворчал, но двинулся вперед, стуча палицей и вытирая лицо от пива.

— Хочешь ли умыться от нечистого напитка? — спросил я, когда мы шли улицей, оставив на полшага позади приволакивающего ноги Н’Деле.

— Тело — мерзость, точно так же, как воздух, вода и земля треснувшего мира. Нельзя смыть грязь грязью. Чист только дух, который вышел от Матери и должен к ней вернуться, но он не принадлежит никому.

Некоторое время мы шли в молчании.

— Кто ты и зачем прервал поучения, которые давались пред лицом мерзости? — спросил он наконец.

— Чтобы они не стали причиной пустой смерти, которая ничего бы не дала ушам, глухим для истины, — ответил я.

— Из какого ты племени?

— Я пес войны. Из рода синдаранов. Теперь же странствую я между чужаками и тоскую по истине.

— Истину ты должен нести в себе. Она уже однажды была дана твоим ушам. Что ты делаешь в этой стране мрака и мерзости, где существование твое не служит ничему?

— Меня бросила сюда судьба. Меня и того кебирийца, которого поразили колдовства Ледяного Сада. Я ищу для него слов истины, которые его излечат.

— Разве не знаешь, что он не имеет значения, как и ты? Всякий из вас — единство. Одна капля, упавшая во прах. Кто смотрел бы на каплю, когда рядом течет ручей?

— Я хочу вернуться в ручей. И этого же желаю для него. Он может быть полезным, как и всякая капля укрепляет руку. Ручей состоит из капель, хотя он больше их.

— Ты языкат и нагл, как для пса войны. Там, где ты служил, не наказывали за такую брехню?

— Я бывал во многих местах, бывал и в пустыне, потому знаю, что порой бесценна любая капля, и что не стоит легкомысленно от нее отмахиваться.

Теперь уже он, сопя и шаркая, вел меня закоулками Каверн в сторону, где ночевали измененные. Раз мы прошли рядом с тем перекрестком, где некогда на меня напали юнцы с базара, и по коже моей пробежали мурашки. На миг я вернулся в тот ливень, потоки крови и вонь драконьего масла.

Мы встали под дверью, окруженной путаницей невысоких каменных фигур, у которых поотбивали головы или конечности. Старик поднял свой костыль и ударил три раза в дверь, а потом обернулся и пробуравил меня своим слезящимся оком.

— Приходи завтра в сумерках к этим дверям, — заявил. — Когда спросят, чего ты ищешь, отвечай, что пустынного ветра, который принесет огонь истины.

Вечером мы отправились в таверну «У Сельди», где я провел некоторое время, попивая воду и дремля на лавке, поджидая, пока на другой лавке на другой стороне таверны не сядет мой информатор, но как и прошлый — и позапрошлый — раз я ждал зря.

Ночью нетопырь доставил нам зашифрованный ответ от Ночного Странника. Н’Деле взял шифровальную палочку, обернул вокруг нее полоску тонкой бумаги и написал ответ, развернул бумажку и переписал на маленьком листочке знаки так, как они уложились.

Был это простой шифр, но никто, у кого не оказалось бы точно такой же палочки, не сумел бы его прочесть; к тому же тут, в замке, риск, что кто-то сумеет перехватить нетопыря, был очень мал.

На следующий день мы стояли у каменной рамы, украшенной скульптурами, и, когда я произнес фразу о пустынном ветре, что несет пламень истины, появился старик — он узнал меня и приказал ввести внутрь. Муж, который нас вел, был почти одного роста с Н’Деле, но куда мощнее фигурой, его кожа была совсем белой, словно рыбье брюхо, лысая остроконечная голова с мощными челюстями выглядела словно доставленной в мир из болезненных кошмаров, а глаза его пылали невероятным красным светом.

Мы шли по узкому коридору, потом по отвесным ступеням, постоянно вниз, откуда тянуло запахом моря и ила, сквозняк был настолько сильным, что пламя на факеле нашего проводника издавало монотонное пофыркивание.

В конце концов мы остановились перед какими-то дверьми, где белое создание высоко подняло факел, вытянуло скользкую, рыбью руку и удивительно громко заскрежетало когтями по доскам. Нам открыли. Позади находился большой подвал, освещенный бледным светом едва-едва пары светильников, и несколько рядов коленопреклоненных людей, но мы видели только их спины и головы, укрытые плащами. Спины, движущиеся, словно море, когда они одновременно били челом в поклонах.

— Накрыть головы, поставить знак на лоб — и на колени, — прошипел стражник с факелом.

В помещении было три входа — тот, которым зашли мы, и два, что вели в противоположные стороны. Прямо перед нами находилась освещенная красным ниша, в которой стояла статуя Госпожи Страды. Верные стояли на коленях четырьмя рядами, и было их сорок восемь. Тот, что нас проводил, был единственным измененным и единственный имел оружие на виду.

Едва я вошел, взглянул в вытаращенные глаза Азины — и сердце у меня едва не выскочило из груди. Я сразу же опустил лицо, расстегнул плащ, чтобы набросить его на голову, и мне удалось скрыть гримасу неприятия.

Мазь в чарке, что стояла на столе сбоку, была жирной, и я подумал, что ее непросто смывать, и что наверняка у предателей Сада удастся найти следы на лбу и на пальцах.

Потом мы стояли на коленях в конце зала, уперев руки в бедра, одновременно приподнимаясь и кланяясь скульптуре так глубоко, чтобы касаться лбом пола. Откуда-то — словно бы отовсюду — доносилось пение женщин, песня без слов, что поднималась и опадала, как бесконечный крик. Одновременно голос произносил молитву к Подземной Матери, по одной строфе за раз, и все мы повторяли ее, запечатывая поклонами.

— Праматерь Матерей, заверши свой круг!

Поклон.

— Самка Самок, отвори свой дом!

Поклон.

Продолжалось это долго.

Очень долго.

Через некоторое время открылись двери справа, и оттуда вошло двое мужей в капюшонах. Известный уже мне нахардал и некто, кто носил сверкающую серебряную маску жреца, хотя плащ его был черным, местным.

Музыка, молитвы и поклоны прекратились, а оба они уселись на пол под памятником.

— Мерзость города притягивает гнев и войну богов! — обратился звучным голосом тот, кто был в маске.

— Салах акидилла! — ответил ему хор голосов.

И снова поклон.

— Мать вспомнит о своем!

— Салах акидилла!

Поклон.

Все это тоже продолжалось довольно долго.

Но наконец прекратилось.

Потом муж в маске указал на одного из нас серебряной указкой, что выглядела как скелет руки с чрезвычайно длинными пальцами, которые заканчивались когтями, а указательный палец был выпрямлен.

— Ты! Что ты сделал для падения города?

— Продал страже рыбный соус, зараженный черным грибком.

— Ты! Что ты сделал для падения города?

— Указал Отверженным на городского шпика.

Так оно и шло. Кто-то добавил навоз в пивной солод, кто-то написал зловещие слова на стенах. Потом пришла и моя очередь. Серебряный коготь ткнулся в мою сторону.

— Я спас святого мужа от тщетной смерти, — сказал я.

— Ты тот, кто прозрел?

— Я тот, кто нашелся, — ответил я.

— Подойди сюда, — сказал тот, в маске жреца, и я подошел. — Прими поцелуй истины.

Он поднял маску и поцеловал меня в губы, и было это самым отвратительным, что когда-либо со мной случалось. Он вонял странными зельями, смолой снов и еще чем-то непонятным. Когда он прижал осклизлые губы к моим, я почувствовал словно бы ледяное щупальце морской твари, что ощупывает содержимое моего черепа. Было это мерзкое впечатление, напоминающее то, что делали с моей головой кебирийские иглы. Но подходя к жрецу, я потянулся воспоминаниями к Красной Башне, к той огромной скульптуре Праматери, и услышал звенящий отзвук, которым полнились те подземелья. Я позволил, чтобы воспоминание росло и заполоняло мою голову, заслоняя все остальное.

— Чего ты ищешь? — спросил он наконец.

— Ищу пустынный ветер, несущий огонь истины. Истины, что исцелит приятеля.

— Поработай для этого, дай Матери, что ей надлежит, и сойдешь под землю, дабы вкусить ее милости.

Следующие дни нам приходилось выдумывать способы мешать крепости, не принося серьезных проблем. Это должно было оказаться нечто, что принесет одобрение мужа в маске, но что можно будет исправить.

Ульф в письме подбросил нам пару идей, кроме прочего, указал на пару поставок с базара в Верхний Замок, которые мы могли испортить или уничтожить.

В другую ночь мы напали на двух стражников. Н’Деле свалил первого, сбив с него шлем и нанеся молниеносный удар локтем в голову, мне же удалось справиться со своим лишь благодаря внезапному пинку в пах, но стражник был гибким, словно змея, сумел развернуться и, несмотря на боль, которая согнула его напополам, отмахнулся от меня палкой. Я парировал удар своим посохом и оглушил его, но притом он успел разбить мне голову. На следующий день кровавая припухлость размером с большой палец на моей голове добавила мне убедительности перед жрецами. Еще мы забрали у стражников оружие, кольчуги и шлемы, а также туники со знаком Древа, оставив их полуголыми, без сознания в переулке, а добычу отнесли жрецу в маске.

Кроме того, мы били поклоны перед статуей Матери, произносили строфы из Кодекса Земли и ждали, когда наступит Призыв. Но ничего такого не случалось.

К тому времени мы уже оставили ночные вылазки, бег по крышам и поиски следов в тавернах. Сколько бы раз мы ни покидали корчму, где обитали, поблизости всегда был кто-то из измененных, крутился малолетний воришка, а иногда мы натыкались на внимательный взгляд из-под капюшона сидящих под стенами домов — бесцельно, на расстоянии броска камня от постоялого двора.

Также я начал примечать заговорщицкие взгляды и знаки у случайно встреченных людей. Следы черной краски на двух пальцах правой руки или втертой в морщины лба, амулет со знаком Подземного Лона или двух лун, легкий жест, которым кто-то словно бы случайно прикасался ко лбу и губам. Торговка на базаре, прохожий, разносчик дров. Не было их много — не так, что в городе сделалось тесно от последователей Подземной, но нечто такое я встречал чуть ли не каждый день.

Но хуже всего было то, что мы, хотя и сумели проникнуть в ряды верных, не могли узнать чего-либо существенного. Жрец лишь отдавал приказания, а нахардал оделял поучениями и оставался в стороне. Однажды я попытался спросить, как долго нам ждать падения города и возвращения истинных богов, но лишь услышал, что «время наступит, когда наступит», и что «исполняется мера мерзости», второй же произнес гневную речь о терпении и о моем месте среди верных, которым должно оставаться как муравьям, что вместе тащат травинку, не задают вопросов и ждут приказаний. После такого я перестал расспрашивать и покорно бил лбом в пол, а ночами рисовал на стенах проклятия знаками чужих алфавитов, прикидывая, что делать, когда однажды прикажут нам кого-либо убить.

Ответ Ульфа Нитй’сефни был короток и весом: «Тогда сразу отошли нетопыря, кого и когда». Мне слегка полегчало, но не слишком, поскольку я не понимал, будет ли возможность как-то нам помочь.

Пока же выглядело так, что ждали и мы, и заговорщики. Лед у Побережья Парусов и на реках наверняка начинал трескаться. Плиты его в заливе и в порту то и дело выстреливали с грохотом, крушились на мелкие осколки, покрывая море шубой колышущихся белых обломков. Если весной должен был прийти вражеский флот, им пришлось бы дожидаться, пока не наступит пора мореходства, потом собрать корабли и спустить на воду, а затем еще и найти дорогу к Ледяному Саду. Если люди жреца ждали именно этого — впереди было несколько месяцев скуки.

А еще я не нашел мужа, называемого Багрянцем, даже и следа его, хоть и не знал, кто скрывается под серебряной маской жреца и сколько таких же бродит еще по подземельям Ластовни или Каверн.

Однажды вечером, когда мы закончили обряд поклонов статуе Азине, жрец снова начал выпытывать верных об успехах в битве с городом. Когда пришел мой черед, он даже не дал мне открыть рта, но ткнул своим когтем:

— Останешься, когда все уйдут. Хочу с тобой поговорить.

Я почувствовал ледяную дрожь на затылке и по спине, но только лишь поклонился.

— Хафрам акидил, — ответил покорно, коснувшись рукой губ и лба.

Раздался гонг. Верные вышли в молчании, пятясь, как приказывал обычай. Я остался в одиночестве, коленопреклоненный в подземелье, перед статуей, освещенной светильниками, в тяжелом запахе благовоний. Жрец, обернутый красным плащом, неподвижно сидел на подушке рядом с нишей, в которой стояла Азина, и всматривался в меня черными дырами своей продолговатой, блестящей маски. Собственно, казалось, что, кроме маски и плаща, у него ничего и нет.

Через минуту молчания края его одежд раздвинулись, показалась белая ладонь, ухватившаяся за ручку маленького колокольчика, тряхнула им.

Один из Отверженных поставил перед жрецом круглый поднос с кувшином и двумя чарами, а потом молча вышел.

— Сказано, чтобы беседующие не сидели слишком далеко, — произнес жрец.

Я встал и осторожно подошел ближе.

— Налей отвара, — приказал он.

Поднос был медным и покрыт рисунками всадников и лошадей. Кувшин тоже был красивым, с кончиком в виде клюва цапли. Все это могло стоять в. войлочной палатке амитрайского всадника посреди бескрайних степей, очень далеко отсюда — сложно было поверить, что все оно сюда попало.

— Выпей.

Я покачал головой.

— Боюсь губительных напитков, дарующих неестественную радость.

— Ты пес войны, — пролаял он. — Можешь получать освобождение от святых ограничений. Я позволяю тебе.

Я взял чару и отпил глоток. Неохотно и колеблясь.

— Сколько людей ты убил?

Я беспомощно огляделся.

— Я был лучником на галере. На твой вопрос не ответишь, если бьешь из лука в толпу, а порой и в дыму с огнем, ситар.

— «Ситар» мы говорим обычным верным, не жрецу.

— Прости, харган. Я не знаю точно. Знаю лишь о девяти убитых лицом к лицу. Мой лук достал еще с десяток, может, с два. Я служил едва второй год, когда попал на корабль мореходов.

— Ты должен был умереть, — заметил он сухо. — Как рыба, что выпала из косяка.

— Я был раненым и без сознания, харган. А потом я решил вернуться в косяк.

— Хочу, чтобы ты убил для меня, Арджук.

Я поднял взгляд, но не сказал ничего, лишь чувствуя, как колотится у меня сердце, — казалось, от его стука эхо разносится по всей комнате. Два пятнышка мрака посреди зеркала маски упорно всматривались в меня.

— Кого? — спросил я наконец.

— Командира городской стражи в Ластовне, которому нравится преследовать верных и который непрестанно выслеживает нас, отложив прочие дела. Более того, он поносит Кодекс Земли и Мать. Принесешь мне его голову. Завтра.

— Харган, я лучник с галеры, я не знаю искусства скрытного убийства. Мой приятель к тому же болен, и я не могу на него рассчитывать. Мне нужно больше времени, чтобы к этому приготовиться.

— Сколько?

— Три-четыре дня, все зависит от того, когда представится удобный случай. Я никогда не делал чего-то подобного.

— У тебя три дня, не больше. Он зовется Агнар Морской Ветер, живет на улице Углежогов, в районе Верхнего Кольца, в доме, называемом Драконий Глаз. Не прячь тело, пусть они его найдут. Просто убей его, лучше всего — в его доме.

— Да, харган.

— И помни. Принесешь мне его голову.

Нетопырь от Ульфа был в тот же вечер. «Приди туда завтра ночью и забери голову». Нитй’сефни меня удивил и испугал, хотя я уже и привык ничему не удивляться.

На следующий день я проснулся с желудком, полным страха, разбитый и больной. К полудню мы с Н’Деле вышли, чтобы, как обычно, посидеть за столом перед гостиницей. Каждый день я выводил его и сажал там, словно он был стариком, которого следует проводить подышать.

Сидели мы так, Н’Деле попивал свои отвары, а я — проклятущую воду с уксусом против болезней, которая раздражала мой желудок. Просидели мы недолго, и вот к нам подошел некий муж и оперся о наш стол.

— Странный нынче ветер, — заявил он. — Словно дует из пустыни. Как если бы ветер должен принести огонь истины.

Я поднял взгляд и увидел худого, невысокого мужа с неприметным личиком, похожим на крысиную морду, с выпирающими вперед зубами.

— Пойдем со мной, — сказал он мне. — Кое-что увидишь.

Он развернулся и отошел, а я оставил Н’Деле перед гостиницей и отправился следом за крысоватым. Мы шли улицами и переулками, крутыми лестницами вверх, потом вниз, в ворота и мимо домов из высших районов замка, которые я почти не знал. Он остановился подле узкого дома, втиснутого между прочими, с узким же входом, над аркой которого разлегся каменный дракон, вытянув перед собой морду с вытаращенными глазами.

Мой проводник словно нехотя хлопнул рядом с воротами и пошел дальше. Я понял, что вижу дом, который называется Драконий Глаз.

Потом мы снова шли по каменному городу, пока не вернулись в Ластовню, где на минутку уселись подле рыбного базарчика, как два хороших приятеля. Таких, которые вот только успели о чем-то поспорить и не хотят пока что разговаривать, но знают друг друга настолько хорошо, что их не сковывает просто так сидеть рядом друг с другом.

Мы сидели, мимо шли люди, светило солнце, кипела рыбная торговля, а мы молчали.

Несколько раз мимо нас прошел отряд стражников, но мой проводник таращился в никуда и не мог сказать ни слова.

Прошло какое-то время, миновал полдень, и на башнях ударил колокол, означавший час гуся. Стражники, бродившие улицами и базаром, сошлись в одно место и сбились в группку, а потом направились к другому отряду, что как раз вышел из ворот.

— Первый, идет впереди, — сказал мой крысовидный приятель, неподвижно глядя перед собой, не глядя ни на меня, ни на идущих стражников. — Не носит копья, в отороченном плаще, со знаком на шлеме и наплечнике.

Муж, который предводительствовал стражникам, имел горделивое выражение лица, была у него коротко постриженная черная борода и морщинистое лицо. Черный его плащ с белым знаком древа имел нашитую по краю полосу из желтой материи, а на шлеме спереди был золоченый круг с символом древа, на левом же плече — блестящий наплечник, похожий на треугольный щит, с тем же самым знаком.

Взглянул на меня, проходя мимо, и наши глаза встретились.

Я не знал его, был ему, скорее, приятелем-союзником, не врагом, но все же нынче ночью должен был отобрать у него жизнь. Не в битве, обороняя себя или друзей, но как убийца на побегушках у жреца Праматери.

«Приди и забери голову».

Я не мог поверить, что должен сделать это на самом деле.

Решил положиться на Ульфа. Может, он что придумает? Может, знает, что делать?

Может…

— Я увидел достаточно, — сказал я моему крысовидному спутнику. — Узнаю его.

— Когда туда пойдешь? — спросил он.

— Сегодня ночью.

— Буду ждать тебя возле гостиницы.

Я разозлился.

— Я тебя не знаю, и ты наверняка со мной не пойдешь. Последнее, что мне сейчас нужно, так это неизвестно кто, путающийся у меня под ногами. Достаточно и того, что я, простой корабельный лучник, вынужден осваивать профессию тайного убийцы.

— Приказ жреца, — сказал он коротко. — Хочет, чтобы я взглянул, как ты станешь убивать ради богини.

На это я не нашелся, что ответить, а потому смолчал, не чувствуя даже страха — только опустошение.