Только ознакомительный фрагмент
доступ ограничен по требованию правообладателя
Купить книгу "К западу от заката" О’Нэн Стюарт

Книга: К западу от заката



К западу от заката

Стюарт О’Нэн

К западу от заката

Купить книгу "К западу от заката" О’Нэн Стюарт

S. O’Nan

WEST OF SUNSET

Copyright © 2015 by Stewart O’Nan


© Матросова Я., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Благодарности

Выражаю искреннюю благодарность Джоан Бейли Уимер за то, что она поделилась со мной воспоминаниями о работе на площадках киностудии «Метро-Голдвин-Майер» в 1930-е годы, и Холли Уотсон, которая нас познакомила.

Как и всегда, я признательна своим преданным первым читателям (и слушателям): Мэнетт Анси, Полу Коди, Ламару Херрину, Стивену Кингу, Майклу Кориту, Деннису Лиану, Труди О’Нэн, Лори Пей, Элис Пенц, Мейсону Рэдкоффу, Сьюзан Стрейт, Луису и Синди Юрреа и Суня Цз Ву.

И, наконец, благодарю Дэвида Гернерта и Пола Словака за их веру в меня.

И в этот раз посвящается Труди

В жизни американцев не бывает вторых актов.

Ф. С. Фицджеральд

И нет ничего недостижимого, все только начинается.

Ф. С. Фицджеральд

Чимни-Рок

Весной 1937 года Скотт перебрался в Северную Каролину и затворником поселился в захудалом отеле поближе к лечебнице, в которой содержали Зельду. В Рождество его сразило воспаление легких, вылившееся в длительное обострение туберкулеза, и он надеялся, что горный воздух пойдет на пользу. Все дни напролет, оставаясь в халате, он писал, поддерживая в себе силы одной лишь колой, и до самого вечера не притрагивался к бутылке, чем почти гордился. А с наступлением темноты устраивался на веранде, потягивал джин и смотрел на усеянное светлячками поле для гольфа, по которому гуляли влюбленные парочки. За городом виднелась Хайлендская больница, напоминавшая возвышавшийся над холмами готический замок с заточенной в нем принцессой. Скотту эта лечебница была не по карману, как, впрочем, и все другие частные клиники, куда они с Зельдой обращались прежде. Но он и не скрывал своего плачевного положения – умолял правление пойти на уступки и выпрашивал аванс у своего агента, соглашаясь подписать кабальный договор в счет еще не изданных произведений. Ведь выбора у него не было.

В «Пратте»[1] его жену на долгое время бросали одну, и там она едва не задушила себя разорванной наволочкой, о чем до сих пор напоминала багровая полоса на ее шее. А однажды ночью, когда Зельда была привязана к кровати, ей явился архангел Михаил и предсказал, что мир падет, если род людской не покается. С того времени Зельда начала носить белое, пыталась заучивать Библию наизусть и целыми днями рисовала горящие в адском огне безликие проклятые души.

Новый врач, взявшийся за Зельду в Хайлендской больнице, был сторонником правильного питания и активного образа жизни. Он не позволял больным сигарет и никаких сладостей. Грузные медсестры с тренерскими привычками обязывали пациентов ежедневно проходить расстояние не менее предписанного докторами. Зельда похудела, кожа на скулах натянулась, нос заострился, как в тот кошмарный год в Париже, когда она изводила себя голодом, стремясь вернуть балетную форму. Зато теперь в ней не было того безумия и того остервенения. После лечения инсулином она сильно ослабела, стала тихой и покладистой и вместо горящих грешников рисовала цветы с крупными, плотными лепестками, тронутыми увяданием. Она говорила, что стала лучше спать, чему Скотт мог только позавидовать, почерк ее выровнялся, и по бумаге бежали аккуратные строчки, а не прыгающие косые каракули, которые приводили его в ужас.

«Милый мой Додо, каждый день я думаю о мягкой глади моря и о том, как все испортила. Ты злился и не пускал меня на солнце. Но, может, нежиться в тепле – не мой удел, меня так и будут всегда заворачивать в мокрые простыни и кормить по расписанию. Прости, что по моей вине ты лишился всех этих городов и великолепных бульваров, огни которых когда-то светили нам по ночам».

Общались они в основном по переписке. С лестницы городской библиотеки Скотт мог видеть больницу хоть каждый день, а вот жену – редко, что делало перемены в ней еще заметнее. Доктор Кэрролл не дозволял частые встречи: он ввел строгую систему поощрений, и визиты или любая другая поблажка теперь разрешались пациентам, если те были покладисты и благоразумны. Иногда по выходным супругам разрешали провести вместе лишних несколько часов, и тогда они бродили по территории лечебницы и даже спускались в город, чтобы пообедать в кафе или тихом уголке ресторана в отеле. А после на «Родстере» Скотта возвращались обратно по усаженной рододендронами, петляющей дороге и подолгу любовались закатом с вершины холма. В остальное время Зельда вынуждена была прикладывать все усилия, чтобы выздороветь. День в больнице начинался, как в деревне, еще затемно. В девять играли в теннис, в одиннадцать рисовали. Врачи стремились подчинить ее жизнь строгому режиму. Скотт относился к этому с пониманием и заставлял себя писать, хотя его собственная жизнь давно была лишена даже подобия упорядоченности.

В сорок лет он оказался на улице из-за финансовых неурядиц, в которых винил обстоятельства. Дочь училась в школе-пансионе, и содержать целый дом стало ни к чему. Это было очень кстати в плане экономии, но семья лишилась собственного угла, а дорогие сердцу вещи пылились на складе. Приходилось во многом себе отказывать, однако денег на образование Скотти и лечение Зельды все равно не хватало. И все же то ли из-за неуместной гордости, то ли из чистого безумия Скотт не опускал рук – не той он был породы. Каждый месяц мать Зельды умоляла отпустить дочь в Монтгомери повидаться. Увы, Зельда еще не поправилась, и было неизвестно, поправится ли вообще. Оставалось лишь уповать на доктора Кэрролла: если бы лечение дало результаты, можно было бы поехать в Голливуд, заработать достаточно денег, чтобы покрыть долги, и даже написать роман, давно обещанный Максу[2].

Скоттом заинтересовались на студии «Метро-Голдвин-Майер», предлагали тысячу долларов в неделю, но дальше разговоров дело не шло. Обер[3] без обиняков объяснил, что студию беспокоит его пристрастие к выпивке, но в том он был сам виноват, разоткровенничался в интервью «Эсквайру». Целый месяц Скотт клятвенно уверял, что не берет в рот ни капли, хотя нижний ящик стола был забит пустыми бутылками.

С Зельдой все превращалось в испытание. На годовщину свадьбы их на весь день отпустили в Чимни-Рок[4]. Пришлось быть сразу и мужем, и дуэньей – смотреть и за ее поведением, и за питанием. Он все невольно замечал, но держал при себе, будто после столь долгого заточения жены у них еще оставалась частичка личной жизни.

Суббота выдалась тихая, кизил покрылся розовым цветением, в вестибюле больницы толпились разодетые родственники пациентов с корзинками для пикника. Доктор Кэрролл лично сопроводил Зельду на первый этаж и передал Скотту, как нежно любящий отец.

Прежде детское личико и миниатюрная фигурка сильно молодили жену – спортсменка и танцовщица, она была известной кокеткой и очаровывала неиссякаемой энергией и бесстрашием. Теперь же, на пороге тридцати семи лет, она выглядела изможденной и осунувшейся. К празднику кто-то из добрых побуждений привел в порядок ее волосы и собрал в сетку непослушные густые кудряшки медового цвета. Так обычно выглядели продавщицы или официантки, сама Зельда никогда бы не сделала себе такую прическу, чтобы не подчеркивать лишний раз заострившиеся черты лица. Ее любимый красный сарафан выцвел от частых стирок и висел на ней мешком, ключицы выпирали, а тонкий шарф почти удавкой стягивал шею. Когда при встрече Скотт наклонился к жене, чтобы ее поцеловать, она заглянула ему в глаза и, едва коснувшись губами щеки, тут же отстранилась.

– Спасибо.

– С годовщиной!

– Спасибо, Додо. И тебя, – повторила она.

Скотт каждый раз невольно вздрагивал, когда слышал мягкий южный выговор любимой из уст незнакомой исхудавшей женщины, но чувствовал, что где-то в ней все еще жила его юная неугомонная Зельда.

Доктор тоже поздравил супругов.

– Какая у вас дата? – поинтересовался он.

– Семнадцать. – Зельда неуверенно посмотрела на Скотта.

– Семнадцать лет, – кивнул он, не зная, радоваться этому или нет.

Число казалось таким же призрачным, как и сам брак. Зельда провела в клиниках добрую половину замужества. В минуты отчаяния Скотт задавался вопросом, была ли она вообще когда-нибудь здорова. Может, он и полюбил ее за безумие?

– Развлекайтесь, – напутствовал их Кэрролл.

– Спасибо.

Зельда крепко держала Скотта за руку, пока они шли через сводчатый коридор навстречу ясному дню, и отпустила лишь, когда он открыл дверцу машины и галантно помог ей сесть.

На пассажирском сиденье лежал подарок, купленный им в магазинчике отеля.

– Додо, это вовсе не обязательно.

Скотт сел и запер дверцы машины:

– Ерунда, пустячок.

– А у меня для тебя ничего нет… – Зашуршав оберткой, Зельда вынула коробку конфет. – Неужели это то, что я думаю?.. Проказник! Ты же знаешь, я обожаю арахисовый грильяж!

– Этот с пеканом.

– Как мило! Дорогой, но мне, наверное, нельзя.

– Я никому не скажу.

– Тогда присоединяйся.

– Помочь тебе избавиться от улик?

– Именно.

Они легко играли в заговорщиков, им было не привыкать. В другой жизни оба славились экстравагантными выходками, часто мелькали на обложках журналов и бульварных газет. И, кажется, от того, что его закат привлек меньше внимания, он был куда менее болезненным. Из-за этого Скотт ощущал некоторую вину, словно должен был сделать что-то невозможное для спасения жены.

Выезжая с территории клиники, он всегда чувствовал себя так, будто они с Зельдой наконец-то вырвались на свободу. Конечно, это была только иллюзия, но каждый раз он с удовольствием воображал, будто они обычная парочка на увеселительной прогулке. Даже машину он вел иначе. В Принстоне ему не раз доводилось бывать свидетелем аварий со смертельным исходом, и теперь, когда поздней ночью кто-то из его подвыпивших друзей гнал машину по темным дорогам Лонг-Айленда или французской Ривьеры, ему было страшно. Поэтому, пьяный или трезвый, обычно он старался вести машину очень аккуратно и медленно, так что иногда из-за этого и сам представлял угрозу для других водителей. Вот и сейчас вместо того, чтобы затеряться в общем потоке, Скотт навлек гнев всех, кто вынужден был за ними плестись.

Обогнав их, какой-то водитель грубо гаркнул, обернувшись:

– Дома сиди, придурок!

Скотт даже бровью не повел.

Зельда сидела рядом и, чуть прищурив глаза, словно моряк, смотрела вдаль, за окно, на мелькающие ручьи и цветущие грушевые деревья. Ее шарф трепетал на ветру… Скотт отвлекся от дороги и украдкой бросил взгляд на кнопку замка́, чтобы удостовериться – дверь машины заперта. Однажды, когда они ехали по крутой трассе над обрывом на Кап-Ферра, Зельда внезапно открыла дверцу и какое-то время, хохоча как ребенок, ехала на подножке, пока он не затормозил. И все это в отместку за то, что Скотт дурно отзывался о Мэрион Дэвис[5] в разговоре с Сарой и Джеральдом[6] – во всяком случае, так ему показалось. Вспоминая прошлое, Скотт с прискорбием осознавал, что не может с точностью сказать, когда Зельда начала терять рассудок и как долго он этого не замечал. Теперь-то он все время был настороже, по горькому опыту зная, что в любую минуту жена может броситься на него и вывернуть руль.

Зельда лениво откинулась на спинку сиденья и прикрыла глаза. Из-под шарфа, развевающегося на ветру, виднелся едва заживший малиновый шрам. Поймав на себе взгляд Скотта, Зельда повернулась к нему и в шутку показала язык.

Машина остановилась перед единственным в городе светофором.

– Плохо выглядишь.

– Пожалуй, – согласился Скотт.

– Не пьешь?

– Не сплю.

– Перебирайся к нам на недельку. Сам себя не узнаешь.

– Кому-то из нас нужно работать.

– Не говори ерунды, Додо. Мама нам поможет.

– Ей бы кто помог.

Из Трайона они выехали на север, и из низины, где воздух был прохладный и влажный, дорога вновь стала подниматься в горы. За окном промелькнули сначала одинокий издольщик, вспахивающий склон холма на вислоухом муле, за ним – стайка диких индеек и сурок, стремглав юркнувший в нору. С каждым поворотом им становилось друг с другом все легче, и казалось, что когда-нибудь они станут вспоминать этот день как счастливую передышку.

Скотт опасался волновать Зельду раньше времени и потому не спешил рассказывать ей о Голливуде. Жену нужно было подготовить, выбрать для новости подходящий момент. И это не из-за надежды на будущее или страха за нее, просто он знал: дома Зельде будет лучше. Пока все шло хорошо – он не заметил в ней ни малейшего проявления нездоровья. А ведь нужно было еще обсудить приезд Скотти на каникулы. Во время последней встречи в Вирджиния-Бич Зельда была не в себе, и Скотти злилась и грубила ей. Между ними вышла ссора на глазах у всего променада, а он – дурак! – пытался их помирить. С тех пор прошло немало времени, он просил дочь написать Зельде, одновременно испытывая к Скотти сочувствие и желая привить ей ответственность за мать. Но он и сам был безответственным сыном!

И все же он не терял надежду помирить Зельду и Скотти, хотя понятия не имел, как это сделать. Очень многое в его жизни теперь зависело от искусства договариваться, которым он никогда не владел.

Они добрались до перевала и потихоньку поехали вниз. Извилистая дорога серпантином спускалась с горы, петляя крутыми поворотами. Далеко внизу долину делила пополам узкая голубая полоска озера Льюр. Зельда словно пыталась впитать в себя красоту открывавшихся перед ней видов. В небе над скалами хищно кружили ястребы. Скотт следил за дорогой и не заметил, как сзади замаячил туристический автобус – он подбирался к ним все ближе и ближе, пока его отражение не заняло все зеркало заднего вида.

Водитель высунул руку и ударил по лобовому стеклу, словно прихлопнул надоедливую муху.

На звук повернулась Зельда:

– Кажется, он просит его пропустить.

– Здесь не разъедемся, – ответил Скотт.

Он не собирался уступать дорогу и только немного прибавил скорость. Глупить его не заставишь. Крепко вцепившись в руль, Скотт боялся отвлечься хоть на секунду. Скорость была слишком велика для резких виражей. Но автобус по-прежнему теснил их, тормоза еле справлялись, и оставалось лишь удивляться, куда эти экскурсанты так спешат.

У подножия горы дорога выровнялась и снова появилась обочина. Автобус, не унимаясь, опять помигал.

– Вон там удобно, – подсказала Зельда, кивнув на показавшийся впереди придорожный сельский магазинчик. – Пожалуйста, милый, уступи.

Скотт притормозил и заехал на грунтовый участок, подняв целое облако пыли, на них же и осевшей. Автобус просигналил и пронесся мимо. Скотт погрозил ему кулаком:

– За такое надо права отбирать!

К его удивлению, Зельда хрипло расхохоталась, неестественно и наигранно – это был типичный симптом.

– Что смешного? – повернулся к ней Скотт.

– Помнишь Вестпорт? Там ты все время так говорил. Будь твоя воля, всех бы без прав оставил. И чем все кончилось?

Он вспомнил, как шутки ради они с Рингом[7] въехали на машине в пруд. Бедняга Ринг давно уже умер… Все, что происходило тогда, теперь казалось Скотту случившимся в другой жизни, да и сам он был другим человеком – беззаботным, очарованным жизнью.

– Спасибо, что напомнила, – с досадой произнес Скотт.

– Прости, Додо. Ты стал таким чувствительным…

– Даже слишком.

– Ну-у-у, не сердись.

Он и не сердился. А если сердился, то уж точно не на Зельду. Стыдно было сознавать, что гнев легко затуманивает его голову, и в сотый раз он пообещал себе, что будет держать чувства под контролем. Однако стоило Скотту об этом подумать, как они проехали бревенчатый домик, за открытой дверью которого узнавался манящий неоновый полумрак бара, и ему очень захотелось туда заглянуть.

Хорошая погода привлекла в Чимни-Рок толпы людей. По краю стоянки выстроились в ряд четыре автобуса, так что нельзя было определить, который из них норовил обогнать супругов по пути сюда. На другом конце стоянки Скотт нашел хорошее местечко в тени у деревянной ограды и припарковался. Зельда подождала, пока он обойдет машину, отопрет дверь и поможет ей выйти. На фоне других туристов, одетых в простые джинсы и комбинезоны, они выделялись строгостью нарядов, больше уместных в театре или филармонии.

Вместе со всеми Скотт и Зельда прошли сквозь вишневую аллею и, прикрыв ладонями глаза от солнца, остановились ненадолго, чтобы рассмотреть возвышавшуюся над пейзажем скалу, чем-то напоминавшую шаткую башню из детских кубиков. На много миль вокруг больше не было ничего, и только лестница стежками поднималась вверх до самой вершины, где на фоне перистых облаков темнел узкий мостик, перекинутый на смотровую площадку. Вереницы крошечных человечков, взбиравшихся по лестнице, напомнили Скотту муравьев, и он невольно похолодел от одной только мысли, что ему придется смешаться с толпой.

– Может, перекусим? – предложил он жене, но она уже направилась к лестнице.

– Неужели испугался? – Зельда с усмешкой посмотрела на Скотта и прежде, чем он успел возразить, стала протискиваться между людьми.



Первый лестничный марш она взяла одним махом – только сеточка на голове подпрыгивала в такт шагам.

Так что Скотту пришлось последовать за ней… Он старался не терять жену из виду, но доктор Кэрролл недаром муштровал своих подопечных. В отличие от Зельды, сам Скотт был не в лучшей форме – слишком много времени проводил за письменным столом, слишком много курил и пил. Он потерял жену уже на втором пролете, прекрасно зная, что она-то его ждать не будет, – такая игра. Чем выше он поднимался, уже порядком взмокнув, тем больше росла уверенность: это она, его прежняя озорная Зельда. Пот лил ручьем, Скотт снял пиджак и ослабил галстук. Однажды, когда они делали рождественские покупки, он в суматохе универмага потерял Скотти. И сейчас его охватило то же чувство беспомощности и страха. Он все шел и шел, держась за перила, едва переводя дух на площадках и перегибаясь через ограждения, чтобы посмотреть наверх – возможно, Зельда уже стоит на мостике и смеется над ним. В нем поднимался глухой, но отчетливый страх, что, когда он доберется до вершины, Зельды там не окажется и только толпа соберется у того места, где она перелезла через ограду и лебедем бросилась вниз.

Однако стоило перейти мостик, как Скотт тут же ее увидел. Красный сарафан развевался словно парус, Зельда стояла у края скалы и, опираясь на заграждение, вместе со всеми осматривала долину.

Как только Скотт встал рядом, она взяла его под руку, и он наконец смог отдышаться и вытереть капельки пота, собравшиеся у бровей.

– Стареешь, Додо.

– Ты всегда могла дать мне фору.

– Тебе и правда стоит подумать о здоровье. Наверное, в этом и моя вина – жена должна заботиться о муже. Боюсь, с этим я не справляюсь.

– Я и сам могу о себе позаботиться.

– Вижу, вижу.

– Мы оба должны заботиться друг о друге.

– Не нужна мне забота, – сказала Зельда, продолжая смотреть перед собой. – Я только хочу домой.

– Знаю, – произнес Скотт.

– Я же хорошо себя вела?

– Конечно.

– Я изо всех сил стараюсь, а потом все опять идет наперекосяк, и я ничего не могу поделать.

– Знаю, милая, знаю, – повторил Скотт.

– Правда?

– Конечно. Я же король страны Наперекосяк.

– А я твоя королева.

– Да, милая, – согласился Скотт.

Пусть трон пустует много лет, пусть замок и все королевство лежат в руинах, Зельда и правда оставалась его королевой. Ну и что, что все пошло прахом, он и сейчас твердо знал: они созданы друг для друга.

На обратном пути к мостику супруги прошли мимо стайки школьников, которые, стоя на коленях, натирали углем прижатые к скале листы бумаги. Это место было усыпано окаменелостями: трилобитами и скелетами рыб, что свидетельствовало о том, что некогда сюда доходила вода.

– Они прелестны! – проворковала Зельда.

Скотт ничего не ответил, он не любил сентиментальности. Пока жена, словно учительница, ходила между детьми и хвалила каждого, он думал о том, как зачерствел за эти годы. Разве мир, особенно навсегда исчезнувший, не великое чудо? Как писатель, в глубине души он, возможно, и верил в это, но только не здесь, не в реальной жизни. Прошлое осталось в прошлом.

Спуск, казалось, занял больше времени, чем подъем, а после еще долго пришлось ждать заказ в единственном на всю округу кафе. Блюдом дня был гуляш с лапшой, и Скотт пошутил, что еда здесь не лучше больничной. Зельда ничего не ответила и рассеянно продолжила жевать, пропустив его слова мимо ушей. Тогда Скотт наклонился к ней и попытался привлечь внимание, но даже это не сразу развеяло ее наваждение.

– Прости, милый, – вздохнула Зельда. – Я устала.

Скотт давно привык подмечать такие знаки, он прекрасно понимал жену. К тому же он и сам устал.

Они вернулись к машине, когда солнце уже начало садиться. Шоколадный грильяж растаял и превратился в клейкую массу, растекшуюся по коробке.

– Подожди, пока снова застынет. И тогда можно будет есть, – сказал Скотт.

– Все равно мне нельзя, – отозвалась Зельда.

Снова они убегали, на этот раз от скопления людей и машин. Оставив позади бревенчатый домик, возле которого теперь собралось еще больше автомобилей, они стали неспешно подниматься по серпантину. На этот раз никто их не подгонял. На вершине они вышли полюбоваться видом и разделить одну на двоих запретную сигарету. Одинокие облака в небе отбрасывали на склоны темные тени, а далеко внизу, в долине, блестело на солнце разомлевшее за день озеро Льюр.

Скотт подумал о Швейцарии.

– А помнишь наше шале в Гстааде?

– Конечно. Скотти там разбила подбородок.

До этого он думал о люстре из оленьих рогов, огромном закопченном камине, одеяле с гагачьим пухом, но сейчас отчетливо вспомнил полированную деревянную лестницу, по которой Скотти как-то поднималась в пижаме и, пропустив ступеньку, сильно ударилась подбородком. Они узнали об этом, лишь когда услышали ее громкий плач. Даже странно, что прошлое теперь представлялось таким далеким и одновременно недавним – и странно, что Зельда вспомнила тот день. А ведь часто не могла…

– Я тут подумал… – начал Скотт. – Что ты скажешь, если Скотти ненадолго приедет повидаться с тобой перед летним лагерем?

Зельда опустила голову и прочертила линию носком туфли.

– Разве она хочет меня видеть?

– Конечно! Думаю, сейчас самое время. Потом она не скоро сможет приехать.

– Если она не хочет, не заставляй ее.

– Она хочет! Если только ты готова… А мне кажется, ты готова.

– Я была бы рада ее увидеть.

– Ну вот, я прав!

– Главное, чтобы все прошло хорошо.

– Так и будет, – пообещал Скотт и посмотрел Зельде в глаза, как бы скрепляя этим договор.

Иногда жена была очень здравомыслящей. В такие минуты ему ужасно хотелось поцеловать ее в щеку, но он боялся, что она его неправильно поймет.

Окинув последним взглядом безмолвную долину, Зельда сделала последнюю затяжку, бросила окурок на землю. Скотт, затоптав его, повел жену к машине.

На обратном пути он вдруг спросил:

– Интересно, а сурки едят пекановый грильяж?

– В южных штатах – да. За ваших, янки, я не ручаюсь.

– Думаю, им больше по вкусу арахисовый.

– Ах, Додо… День был такой чудесный! Как же не хочется назад.

– Знаю.

– Семнадцать лет, – произнесла она. – А кажется, совсем немного времени прошло.

– Верно. – Скотт согласился, хотя мог и поспорить с этим.

День угасал, а с ним таяли их часы наедине. Эти встречи всегда были тяжелым испытанием, а такие вылазки – и вовсе пыткой. Особенно если проходили хорошо. В конечном итоге Зельду всегда нужно было возвращать в темницу. В этом ощущалось какое-то предательство по отношению к ней, что-то недостойное, как будто он должен был бороться за нее.

Всю дорогу через душный равнинный город и обдуваемый всеми ветрами высокий холм вместо облегчения Скотт чувствовал, что снова проиграл, что предал их обоих.

Надо было еще отметиться в приемной. Доктор разговаривал с другими посетителями, и Зельду принимала у Скотта веселая медсестра, поинтересовавшаяся, хорошо ли они провели время.

– Очень хорошо, – ответил Скотт.

– У нас годовщина, – добавила Зельда.

– Знаю, – улыбнулась сестра. – Поздравляю!

– Спасибо. – Зельда повернулась к мужу: – С годовщиной, Додо.

– С годовщиной. – Скотт заключил ее в невинные объятья и тут же отпустил.

– Бедный мой Додо. Начинай-ка следить за здоровьем. Увидимся в выходные. Обещаю вести себя хорошо!

– А я поговорю со Скотти.

– Да, пожалуйста. До встречи, любимый.

Зельда послала ему воздушный поцелуй, и сестра увела ее в женское крыло. Скотт снова остался один.

Он вышел и устало побрел к машине. Грильяж так и лежал на заднем сиденье. Позже Скотт съел его в одиночестве на сумеречной веранде. Это был весь его ужин.

В понедельник на встрече с доктором Скотт давал полный отчет о поездке. Все прошло хорошо. Память у нее ясная, речь четкая, мыслит она связно. О сигарете и грильяже в шоколаде, а еще о безумном забеге по лестнице и отстраненном выражении лица Зельды за обедом он решил умолчать. Доктор, похоже, остался доволен и согласился, что встреча с дочерью пойдет Зельде на пользу. Но когда Скотт уже договорился о приезде Скотти, стало известно, что жена набросилась на партнершу по игре в теннис и сломала ей нос ракеткой. Так что ее перевели в закрытую палату, и на каникулах Скотти сразу уехала в лагерь.

Когда позвонил Обер и сказал Скотту, что студия приглашает его в Нью-Йорк, он уехал из Эшвилля первым же поездом. Два дня он не пил ни капли и был мучительно трезв. Но его все-таки взяли. Контракт подписали на полгода, пообещав тысячу долларов в неделю. Он хотел сообщить об этом Зельде, однако к ней не пускали. Доктор запретил им видеться – и его это одновременно и разозлило, и втайне обрадовало.

Накануне отъезда, уже собрав чемоданы, Скотт написал жене записку и послал ее из отеля «Рузвельт», что находился через дорогу от центрального вокзала в Новом Орлеане.

«Любимая! Пожалуйста, прости меня. Сейчас мне нужно уехать, но это принесет нам целое состояние. Другого пути нет. Продолжай стараться и будь хорошей девочкой, а я напишу по приезде».

На следующий день он сел в поезд, оплаченный студией, и отправился на Запад.

«Железное легкое»

До места назначения поезд шел три дня с остановками в Эль-Пасо, Тусоне и Юме. Скотт не позволял себе даже пива, и стук колес, и мерное покачивание вагона опротивели ему до тошноты. Он писал письма Скотти, Оберу и Максу, читал, курил и спал. Воздух в Палм-Спрингс уже с утра дрожал от жары, так что город казался пустынным миражом. После солончаковых пустошей горы Сьерра-Невады сулили прохладный воздух и отдохновение, поезд медленно поднимался над уровнем моря, а после на всех парах мчался под уклон мимо захолустных ранчо, апельсиновых рощ, пригородных садов, мотелей Оклахомы и бесконечных рядов отштукатуренных бунгало.

И вот поезд въехал в Лос-Анджелес. Мимо проследовал на восток товарняк, прогрохотала вагонетка с углем, и за окном понеслись людные городские улицы, где на каждом пересечении путей состав гудком предупреждал о своем приближении.

Выискивая глазами бледно-желтую башню городской мэрии, Скотт всматривался в даль. Неожиданно, будто потеряв энергию, поезд стал резко сбавлять скорость: проехал сортировочную станцию, проскрипел мимо сложенных на земле грузов и без устали работающих лебедок, проскользил в янтарном свете сигнальных огней мимо закопченных колонн и, приблизившись в вокзальной полутьме к перрону, с пронзительным скрежетом остановился.

Скотт бывал здесь дважды, и каждый раз совершенно разным человеком. Когда он приехал сюда впервые, город лежал у его ног. Обласканный славой молодой самородок и его восхитительная невеста раздавали автографы и позировали репортерам, едва успели выйти из вагона. А в прошлый раз, когда после Краха[8] Зельда приходила в себя в Монтгомери, Скотт сошел еще в Пасадене, чтобы не привлекать внимания газетчиков. Теперь, когда он прибыл в Лос-Анджелес в третий раз, никто и не думал его встречать. Он забрал багаж, остановил такси и затерялся в потоке машин.

Студия поселила Скотта в Санта-Монике, на самом отшибе. Расположившийся на побережье роскошный особняк «Мирамар» пережил своего прежнего владельца, сколотившего состояние на торговле серебром. Теперь дом разбили на отдельные квартиры, в коридорах чувствовались сырость и запустение, а единственным признаком жизни стал скрип дверей лифта. Впервые за долгое время Скотт дал носильщику щедрые чаевые, потом запер дверь и разобрал вещи. Отчего-то это навело на него тоску. Он столько прошел, чтобы оказаться здесь!.. Из резного окна башни, где его поселили, открывался вид на Тихий океан. Вспененные волны набегали на пирс. В среду переполненный пляж был весь утыкан полосатыми зонтиками. Безжалостные лучи, не щадившие ни людей, ни высаженные по бульварам пальмы и коричневатые скалы, обрывающиеся прямо в море, напомнили ему Канны и беззаботные годы, которые теперь представлялись лихорадочным сном.

Днем Скотт решил оглядеться и отправился в Голливуд на трамвае. Путешествие казалось нескончаемым, он взмок и хотел пить. Остальные пассажиры были в основном мексиканцами в легких рубашках и джинсах, так что в строгом костюме Скотт чувствовал себя глупо. За время его отсутствия город заметно разросся. Некогда разумно устроенную сетку улиц теперь пересекали под всевозможными углами новые проспекты и бульвары. Вдоль бульвара Уилшир, украшенного флажками и гирляндами, на мили протянулись заасфальтированные автомобильные стоянки, где сверкали на солнце щитки и лобовые стекла машин. На вырученные от продажи «Родстера» деньги Скотт купил подержанный «Форд Купе» – автомобиль не слишком элегантный, зато надежный. И тут же заблудился.

В поисках места для ужина он позволил себя увлечь вяло разбредавшейся по домам толпе раскрасневшихся пляжников. Это навело его на мысли о Скотти и праздных днях в Сан-Тропе. Он зашагал вдоль палисадников на юг по бульвару Оушен, добрался до самой вершины холма, затем спустился к пирсу и, миновав винный магазин, из которого доносились по радио звуки матча, дошел до ничем не примечательного подножия холма, откуда повернул обратно.

Он успел забыть, как долго над Тихим океаном не заходит солнце и как быстро – точно занавес – опускается на город ночь, стоит только солнцу закатиться. У пирса радостно мигали огоньки чертова колеса. Из открытого окна доносились приглушенный смех и музыка. А в защищенной молом гавани, где в безопасных бухтах швартовались яхты, стоял на якоре «Рекс» – корабль-казино, пустые палубы которого были украшены лишь китайскими фонариками, освещавшими дорогу толстосумам и картежникам. Когда-то давно Скотт прямо в смокинге на спор прыгнул ночью за борт такого же корабля. От ледяной воды перехватило дыхание, но едва он вынырнул, как тут же увидел Зельду. В белом шелковом платье она, словно невесомый ангел, шагнула следом за ним, причем даже не прыгнула – а полетела.

– Я выиграла! – воскликнула она, выбравшись на берег. – Так на что мы спорили?

Сейчас он и сам этого не помнил – да и какая разница. Зельда во всем его превосходила, так ему, по крайней мере, казалось. Даже спустя десять лет он никак не мог поверить, что это случилось с ней, хотя ее старший брат, Энтони, быстренько прислал холодное уведомление о том, что Зельда больше не вправе претендовать на наследство Сейров. Если бы самого Скотта сослали в лечебницу, он скорее выбросился бы из окна, чем гнил бы в больнице. Несмотря на все свободолюбивые порывы, их жизнь во много предопределяли семьи. Древние греки знали, кровь не переборешь. Иногда Скотт думал, что тогда и ничего не переборешь. И все же не сдавался.

Записку он набросал, как был, в халате.

«Любимая, вот я и приехал на американскую землю обетованную. Я жив-здоров и готов сразиться с Голдвином, Майером, и кто там еще третья голова Цербера, что сторожит заветные врата».

Скотт боялся опоздать, точно мальчишка перед первым днем в новой школе. Он проснулся сначала в половине четвертого, потом в половине пятого, потом в пять, когда за окном раскричались птицы. Положив в портфель новенький линованный блокнот и карандаши, он вышел загодя и прибыл на место намного раньше назначенного. Внушительные на вид коринфские колонны на фасаде студии оказались бутафорскими. Обманка, как и все в Голливуде.


Пропуск на имя мистера Фрэнсиса Фицджеральда ждал его на проходной. В прошлый раз он приезжал сюда как гость Ирвинга Тальберга, «вундеркинда Голливуда»[9], который возил его по территории студии на своем «Роллсе» и носился с ним, точно с породистым щенком. Тальберг умер, земля ему пухом, так что Фрэнсису Фицджеральду теперь самому пришлось искать место для стоянки.

Скотт припарковал «Форд» за декорационной мастерской, прошел назад по центральной аллее между пронумерованными звуковыми павильонами, похожими на склады, и смешался с толпой осветителей, подсобных рабочих и статистов, одетых для съемки вестерна. На углу пятой аллеи он заметил стайку неправдоподобно высоких танцовщиц хула-хула – весь их наряд состоял из половинок ненастоящих кокосов и гавайских юбочек, то и дело теряющих пальмовые листья. Щебеча и надувая пузыри из жвачки, девушки ждали, пока мимо проедет реквизитор, кативший золотой саркофаг, и они смогут наконец пройти. Есть ли что-то, достойное большей жалости, чем молоденькие старлетки с их сестринской любовью и одной на всех незамысловатой мечтой, подумал Скотт, глядя на них. Сам-то он теперь был стреляный воробей, гораздо лучше научился скрывать свои надежды и страхи. И хотя он переживал и сомневался насчет того, нужно ли ему возвращаться, этот безумный бизнес давно отучил его строить воздушные замки. Съемки вот-вот должны были начаться: актеры подобраны, рабочие павильоны готовы, дело оставалось за малым – нужно было лишь отредактировать сценарий, чтобы тот заиграл. А уж с этим-то он справится!

На месте старого блочного здания цвета печеночного паштета, где раньше работали сценаристы, теперь стоял мавзолей из литого бетона размером со среднюю школу и отчего-то названный в честь Тальберга, хотя к сценарному делу тот никогда не имел отношения. В холле было прохладно и тихо. И судя по указателю у лифта, сценаристов здесь и в самом деле было немного – в основном продюсеры на пятом этаже.



Кабинет Эдди Кнофа[10], который принимал Скотта на работу в Нью-Йорке, находился на четвертом этаже. На двери из матового стекла позолоченными буквами было написано имя хозяина. Что и говорить, головокружительная карьера – из душной общей комнаты младших редакторов Эдди переселился сразу в личный кабинет! Обер ясно дал понять Скотту, что Эдди теперь большой начальник и именно от него зависит успех. Скотт был благодарен за шанс вернуться и все же не мог привыкнуть к мысли, что они поменялись местами.

Пригладив волосы, Скотт постучал и стал ждать ответа.

– Войдите.

Он открыл дверь и заглянул в кабинет.

– Скотт! – воскликнул Эдди и, поднявшись, прошел через комнату, чтобы пожать ему руку. У него самого рука была только одна – вторую Эдди потерял при взрыве гранаты в Иллинойсе, – и теперь он скрывал свое увечье, подворачивая пустой рукав и закалывая его булавкой.

Эдди был полным, прямодушным человеком с усиками, как у Кларка Гейбла. Без пиджака и в подтяжках поверх рубашки, сейчас он выглядел даже крупнее, чем обычно. На бордовом галстуке ручной работы белел ирис.

– Рад тебя видеть! Отлично выглядишь. Проходи, садись. Что-то ты рано. Как тебе наши новые хоромы? Шикарно, правда? Теперь у каждого собственное окно.

Весь стол Эдди был завален сценариями, на одном из которых Скотт заметил пометки синим карандашом. Эдди как раз пил кофе с пончиками и предложил ему.

– Благодарю, я позавтракал в отеле, – отказался Скотт.

– Давно приехал? Как устроился? Понравился тебе «Мирамар»? Там подают отличный крабовый салат. Рекомендую, если еще не пробовал. Время у тебя есть, мы ждем, что очередная часть будет готова к концу недели.

– Как? – Скотт рассчитывал, что сценарий уже написан. Картина называлась «Янки в Оксфорде». Его пригласили помочь сделать правдоподобными сцены студенческой жизни и оживить диалоги – никого не волновало, что самому ему уже было сорок, а университет он так и не окончил.

– Самое позднее – в понедельник или вторник. Но точно не позднее среды. Не переживай, времени у тебя будет предостаточно, ты же профи! На самом деле я хочу позвать тебя еще на одну картину, мы ее только начали. Что думаешь? О трех вояках, которые возвращаются с войны в маленький городишко в Баварии. Каждому нужно найти дорогу домой или понять, где теперь его дом. Двое влюбились в одну девушку, но один из них остался в войну калекой. Уже вижу Трейси[11] в этой роли!

Скотт не стал говорить, что повоевать ему так и не довелось и, в отличие от собеседника, он не был ни немцем, ни инвалидом. Впрочем, потерять работу, не успев толком ее получить, ему не хотелось.

Как же давно он перестал быть здесь своим, как много успел забыть…

Роман, о котором говорил Эдди, он прочел еще год назад, едва тот только вышел, однако считал его пустым и слащавым. Пока продюсер пересказывал сюжет, Скотт улыбался и кивал, когда следовало, порой с сомнением задавал вопросы, чтобы не казаться заискивающим. Но под конец разговора уже чувствовал себя обманщиком, который обманул сам себя. Такое случалось с ним и раньше. Однако стоило ему подумать о том, что когда-то он и сам был таким же дельцом, как Эдди, а теперь получает деньги просто за то, что сидит здесь и слушает, как эта мысль сразу подействовала отрезвляюще.

Хотя работы для него пока не было, кабинет ему уже выделили. Эдди повел гостя по коридору мимо дверей, на которых позолотой были выгравированы имена старых друзей. Оказалось, в шаге от него сидели и Олдос Хаксли, и Анита Лус[12], и Дотти Паркер с мужем Аланом Кэмпбеллом[13]. А может, и не сидели – света нигде не было видно, и только откуда-то из глубины коридора доносился стук пишущей машинки.

– Это Оппи. – Эдди неопределенно махнул рукой, будто загадочный человек за машинкой всегда только здесь и сидел.

На двери его кабинета таблички с именем пока не было. Окна выходили на бульвар Калвер, на другой стороне которого рекламный щит расхваливал земельные участки в современном, престижном районе Эдендейл. По иронии, сразу за щитом вытянулись в ряд облезлые бунгало, и словно часовой у примостившегося на углу магазинчика стоял прикованный цепью к водосточной трубе деревянный индеец.

На письменном столе Скотт заметил новенькую пишущую машинку «Роял» и невольно ею восхитился, хотя сам обычно писал от руки. У стены располагался полупустой книжный шкаф, а на стенах, как в галерее, висели в рамках портреты людей, принесших студии богатство и славу. Грета Гарбо, Лон Чейни – жаль, публика не знала, какими они оба были острословами. Бастер Китон и Джон Гилберт, забытые кумиры немого кино. В углу стола стояла лампа на гибкой ножке, а рядом с ним – похожее на трон мягкое кресло, обтянутое кожей.

– Ну, что я говорил! – воскликнул Эдди.

– Шикарно, – согласился Скотт.

Неожиданно задрожал оживший кондиционер, и из вентиляции в стене послышался протяжный низкий звук, похожий на дыхание неведомого чудовища.

– Не обращай внимания, – сказал Эдди. – Кофе и пончики в комнате отдыха, туалет в конце коридора. Если что-то понадобится – сообщи. Короче, обживайся. Можем вместе пообедать. Если хочешь, я за тобой зайду.

– Спасибо, Эдди. – Скотт снова пожал ему руку – из вежливости и необходимости. – Ты даже не представляешь, как я благодарен.

– Не стоит. Просто напиши что-нибудь гениальное.

– Постараюсь.

– Да, давай, – кивнул ему Эдди.

Как только он ушел, Скотт еще раз оглядел стол, а затем шкаф и, обнаружив в нем среди женских романов экземпляр «Ностромо»[14] со следами чашки от кофе, удобно устроился в кресле, собираясь почитать. Однако творению Конрада не удалось его развлечь. Скотт отбросил книгу и под тяжелые вздохи вентиляции стал смотреть в окно на залитый солнцем бульвар.

Внизу у трамвайной остановки напротив рекламного щита со стиральным порошком толпились студийные рабочие, и время от времени останавливались машины – их хозяева скрывались в магазине, загружались там непрозрачными пакетами, возвращались назад и тут же уезжали. В детстве, в Сент-Поле, Скотт любил следить за соседями с крыши трехэтажного дома. И сейчас им овладело то же чувство внутреннего покоя, словно он был стрелком, контролирующим каждый свой вдох и выдох.

Между домами, переходя от одного почтового ящика к другому, тяжелой поступью шагал почтальон. Затем Скотт увидел старого японца – босиком и в майке тот вышел на крыльцо, сложил руки рупором и несколько раз крикнул:

– И-и-и-и-т-у, и-и-и-и-и-и-т-у.

Как только японец зашел в дом, из зарослей у рекламного щита вылез дымчатый кот, неспешно направился к крыльцу, а дойдя до дома, замер и оглянулся, проверяя, не преследует ли его кто.

Неожиданно в дверь постучали. Скотт вздрогнул, словно его поймали с поличным, и, прежде чем сказать «войдите!», сел за стол и взял карандаш.

На пороге возникли Дотти Паркер, а позади нее Алан. Скотт поднялся им навстречу.

– Скотт, дорогой, извини за вторжение. Эдди сообщил, что ты уже здесь. Добро пожаловать в «Железное легкое»![15]

– Спасибо. – Скотт обнял Дотти и подставил ей щеку для поцелуя.

Давняя приятельница выглядела уставшей: под глазами наметились круги, а сама она слегка пополнела. Теперь Дотти совсем не напоминала ту загадочную нимфу, которую Скотт знал в молодые и безудержные годы в Нью-Йорке. Пару раз хорошенько перебрав, они оказывались в одной постели, но, к счастью, Скотт почти ничего об этом не помнил. Сейчас они были просто друзьями. Скотт преклонялся перед остроумием и смелостью Дотти, и к тому же оба они предпочитали не ворошить прошлое.

– Рад снова тебя видеть! – Алан хотел, чтобы его рукопожатие было по-мужски крепким, но вышло неубедительно. Он по-прежнему оставался довольно стройным и отлично подходил на главные роли. Дотти и Алан были весьма своеобразной бостонской парой: оба предпочитали мужчин помоложе, ругались как кошка с собакой и все же были неразлучны.

– Эдди сказал, ты тут с восьми, – улыбнулась Дотти. – Не стыдно тебе?

– На твоем фоне мы выглядим бездельниками! – закончил за нее Алан.

– Один ты трудишься в поте лица, – кивнула Дотти.

– До десяти утра хорошо работают только молочники, – заметил Алан.

– Уж он-то знает, – усмехнулась Дотти. – Где ты остановился?

– В «Мирамаре».

– О нет! – воскликнул Алан.

– О да, – в тон ему ответил Скотт.

– Нужно оттуда перебираться, – посоветовала Дотти. – Там же в округе ничего нет.

– Зато есть пляж, – сказал Скотт.

– Пляж для тех, кто не умеет читать, – заметил Алан.

– Пляж для тех, кому не по карману бассейн, – добавила Дотти. – У нас вот есть, и там дешевле, чем в «Мирамаре».

– А мне там нравится.

– Да кто поедет в Голливуд, чтобы жить в Санта-Монике?! Определенно, нельзя тебя там бросать. Впрочем, поговорим об этом за обедом. Мы только поздороваться зашли. Знаешь уже? Завтра приезжает Эрнест.

«Только не это!» – подумал Скотт, но вслух сказал:

– Нет, не слышал.

– Фредди Марч[16] устраивает небольшой благотворительный вечер – собираем деньги для Испании. Эрнест будет показывать свой фильм[17]. Прийти тем не менее стоит.

– Чтобы почва дала урожай, ее придется хорошенько удобрить, – произнес Алан многозначительно.

– Может, оно и не слишком приятно, но чтобы заставить гостей раскошелиться, нужна настоящая знаменитость.

– Похоже, там дело не только в деньгах, – сказал Скотт.

– Лучше бы в Голливуде собирали самолеты, – вздохнула Дотти. – Увы, здесь лишь снимают кино. Что ж, мы пойдем. Пора и нам внести свою лепту.

– Да, пора обратно на галеры, – согласился с ней Алан и уже на пороге добавил: – Хорошо, что ты вернулся.

Как только за ними закрылась дверь, Скотт снова прильнул к окну. Кот убежал. Перед магазином стоял «Корд Родстер», на пассажирском сиденье которого скучала крашеная блондинка. С плаката все так же манил рай Эдендейла. За спиной вздохнула вентиляция.

Хорошо, что Дотти взяла его под свое крыло, подумал Скотт; однако мысль, что из всех людей на земле сюда приехал именно Эрнест, его почему-то тревожила. Он бы должен был сердиться на Хемингуэя за то, как тот высмеял его и ему подобных мотов в одной из книг. История получилась пронзительная, хотя и предсказуемая. Правда, других сейчас и не писали. Рубленый, уверенный слог ранних работ Эрнеста когда-то очень нравился Скотту, но теперь тон его книг стал крикливым и почти вульгарным. А его последний роман так и вообще мог принадлежать перу Стейнбека или любого другого бездаря из какого-нибудь левого журнала. Когда «Ночь нежна» хорошо разошлась, именно Хемингуэй нашептал Максу, что он, Скотт, зарыл свой талант в землю. Высказывание это отчасти было правдивое, но совершенно нечестное, и главным образом из-за него он совершенно не горел желанием видеться с Эрнестом.

Скотт читал «Ностромо», когда звонок возвестил о начале обеденного перерыва. Одна за другой распахнулись двери, и коридор наполнился голосами, будто школьники выбежали на перемену. После гробовой тишины от шума Скотту стало не по себе, и он решил дождаться Эдди, чтобы не ходить в одиночестве.

Продюсер привел с собой коренастого лысеющего человечка в ярко-оранжевой гавайской рубашке, который, как оказалось, и был Оппи – Джорджем Оппенгеймером[18].

– Собаку в нашем деле съел, – сказал о нем Эдди. – «Бен-Гура»[19] еще не снимали, а он уже здесь работал.

Скотт его не вспомнил.

– Добро пожаловать на борт, старина. – Оппи носил кольцо с рубином, как у бруклинских букмекеров, а рукопожатие его было вялым и влажным. По дороге к столовой он то и дело вытирал лоб мятым платком.

Скотта все подмывало спросить, какое важное дело заставило его сесть за машинку в восемь утра, но из профессиональной вежливости он сдерживался, полагая, что Оппи и сам расскажет, если захочет. Слава богу, Оппенгеймер тоже не задавал ему вопросов – ни о том, с чего вдруг он согласился на работу над «Янки в Оксфорде», ни о том, на кого оставил больную жену и дочь-подростка.

Хотя само здание столовой было довольно старым, здесь недавно сделали ремонт. Пока весь мир страдал от Великой депрессии, студия процветала, и правление не могло не похвастаться успехами. Большинство корпусов были перестроены в стиле позднего ар-деко, и теперь территория напоминала гавань со множеством вставших на якорь кораблей.

Первым знакомым лицом, которое Скотт увидел в этом логове рычащего льва[20], стало лицо Джоан Кроуфорд. Дива направлялась к выходу с контейнером, в котором был ее обед, и Скотт по привычке придержал для нее дверь. Джоан улыбнулась и кивнула ему. Когда-то они хорошо друг друга знали, но это было лет пятнадцать назад, в эпоху немого кино, теперь же она просто прошла мимо.

Несмотря на то что столовую оформили в модных желто-зеленых тонах, планировка осталась прежней. Впрочем, как и запах: здесь все так же пахло куриным бульоном и посудомоечной машиной. Дотти и Алан заняли места у стены за столом сценаристов, откуда удобно было наблюдать за продюсерами, сидящими в центре зала. Похожий на крота Майер, с закатанными по локоть рукавами, рассказывал что-то важное собеседникам, среди которых был Джордж Кьюкор[21]. Однако Скотта больше заинтересовала Мирна Лой: обладательница самого чарующего взгляда сегодня была загримирована под куртизанку – ее голову украшал напудренный парик, а сама она лениво ковыряла вилкой в яичном салате.

– Как у тебя дела с «Луи Пастером»[22], Оппи? – спросила Дотти.

– Та еще заноза в заднице, – угрюмо отозвался Оппи. – Смейся, смейся. Скоро сама узнаешь, как нелегко сделать конфетку из этого французского старикашки!

– Оппи наш штатный романтик, – пояснил Алан. – Если продюсер спрашивает: «Где наш Ромео?», знай, это он его ищет.

– Да, пылкий юноша находит любовь, теряет любовь… – добавила Дотти.

Сейчас они вместе работали над фильмом «Влюбленные», где главными исполнителями были не переносившие друг друга Джанетт Макдональд[23] и Нельсон Эдди[24], которым в кадре приходилось играть нежных голубков.

– А у тебя как продвигается работа? – спросил Эдди у Аллана.

– Спасибо, отлично, – ответил тот.

– Полная чушь выходит, – сказала Дотти. – Тебе понравится.

Скотту нечем было поддержать разговор, и раз уж они так удачно сидели, он снова стал разглядывать знаменитостей. Справа от Рональда Колмана[25] Спенсер Трейси с жадностью ел трехслойный бутерброд, а сидевшая радом с ним Кэтрин Хепберн деликатно дула на ложку с томатным супом.

Майер и Кьюкор картинно подбрасывали монетку, решая, кто будет платить за обед. Все было как в «Коттэдж», обеденном клубе Скотта в Принстоне: лучшие столики там всегда негласно держали для избранных, остальные гости являлись лишь массовкой.

С того момента, как Скотт сошел с поезда, дневную порцию выпивки ему заменяли леденцы. На обед он решил заказать сэндвич с ветчиной и салатом и как раз думал, не взять ли еще что-нибудь, когда к их столу подошел жутковатого вида китаец с длинными косами, жесткими набриалиненными усами, в кимоно и красной шелковой накидке.

– Кого только не приводит Великая депрессия в наши края! – сказал китаец, протягивая Скотту руку.

Сбросив салфетку, тот поднялся из-за стола и с изумлением понял, что перед ним никакой не китаец, а старый друг Дотти по Алгонкину[26] Боб Бенчли[27]. Когда-то давно на страницах журнала «Нью-Йорк уорлд» Скотт раскритиковал его и всю компанию Круглого стола за то, что те вместе лишь обедали, но никогда не работали. Теперь Боб был фигурой полусвета и снимался в собственных коротких комедиях.

– Как поживаешь? – спросил Скотт.

– Отлично, просто отлично. Кстати, завтра обедаю с Эрнестом. Он спрашивал, не хочешь ли ты присоединиться.

– Не знаю, отпустят ли меня. – Скотт посмотрел на Эдди.

– Иди, конечно. Все равно раньше понедельника материала для тебя не будет.

– Отлично, – кивнул Бенчли. – Зайди ко мне около полудня.

Все их знакомые в те времена жили в отеле «Сады Аллаха», на бульваре Сансет. Там останавливались и Сид Перельман[28], и Дон Стюарт[29], и Огден Нэш[30]. И, по словам Дотти, по меньшей мере два дома еще были свободны.

– Приведет жильцов – получит процент, – сказал Алан с таким невозмутимым лицом, что Скотт не понял, шутит он или нет.

Подошла официантка, и Бенчли, не открывая меню, заказал морского окуня с лимоном, а на гарнир – пюре и кукурузу. Скотт смотрел, как Бенчли уминает свою порцию, а сам довольствовался одним только сэндвичем, да и тот был сухим.

Покончив с обедом, Бенчли пригладил усы и отодвинул стул:

– Прошу прощения, вынужден вас покинуть. Надо помочь одному храброму воину.

– Терракотовому воину, – подсказал Алан, намекая на то, как долго уже простаивает знаменитая армия Бенчли.

– Время берет свое – солдаты то и дело падают, – съязвила Дотти. – Так поговаривают.

– Не слышал ничего об этом, – сказал Бенчли. – Но если что, Алан, ты узнаешь первым.

После обеда Скотт продолжил чтение Конрада, однако из головы все не выходил Эрнест: интересно, как пройдет их встреча? Ему льстила мысль о том, что Хемингуэй им интересовался. Сам же он полагал, что искренне восхищается талантом друга и совсем не завидует его успеху. Всю жизнь его тянуло к великим, и он надеялся, что однажды займет среди них свое место – следовало лишь трудиться в поте лица. И все же временами Скотт не верил, что достоин быть в их числе. Хотя, если уж сам Хемингуэй считался его другом и соперником, значит, и он не был бездарностью, как ему иногда казалось. Что же касалось Эрнеста, то Скотт не сомневался в его гениальности, просто не был уверен, что тот правильно распоряжается своим талантом. И надеялся, что и Эрнест думает о нем так же.

Даже шумная вентиляция не помешала «Ностромо» нагнать сон на Скотта, и он решил выпить колы и прогуляться за ворота к магазину. Волны зноя, разливавшиеся по трамвайным путям и дороге, вызвали в его памяти Монтгомери, с его ставнями на окнах и темными тенями деревьев. По вечерам Скотт расстегивал верхнюю пуговицу лейтенантского мундира и отправлялся на танцы, где местные красавицы выбирали себе кавалеров из молодых офицеров и под разноцветными фонариками танцевали с ними, прижимаясь так близко, что нежный аромат духов напоминал о себе даже на утреннем построении. Конечно, как и любой молодой человек, Скотт всегда хотел, чтобы предпочтение отдавали ему…

Интересно, в какой момент в нем умер романтик?

Скотт пробирался по жаре через высокую траву, прекрасно осознавая, что кто-нибудь сейчас наверняка наблюдает за ним с четвертого или пятого этажа «Железного легкого» – многим было любопытно, выйдет ли он из магазина с бутылкой.

Словно в ответ на эти мысли, в поле его зрения попал уже знакомый дымчатый кот, который, сидя на подоконнике, следил за ним равнодушным взглядом.

– И вам доброго дня, Мистер Иту. Согласен, жарковато сегодня, – проговорил Скотт, проходя мимо.

В магазине он сразу заметил «Гордонс» – свой любимый джин, – однако взял лишь колу и плитку шоколада «Херши». Цены здесь кусались – ничего удивительного, ведь магазинчик располагался в удобном месте, прямо у ворот.

Заплатив, Скотт отказался от пакета и, держа содовую на виду в знак безупречного поведения, пошел обратно вдоль трамвайных путей.

Шоколад и кола помогли ему пережить остаток дня. В тишине прохладного кабинета он набросал рассказ о полузащитнике, который, выйдя наконец со скамейки запасных, провалил важный матч и стал изгоем всего студенческого городка. История была самая обычная – ничего выдающегося, но Скотту было приятно заняться делом (к шести вечера, когда звонок объявил о конце рабочего дня, на его столе лежали четыре полноценные страницы). Однако еще приятнее была мысль, что сегодня он заработал две сотни долларов.

Перед уходом Скотт попрощался с Эдди, Дотти, Аланом и Оппи и, влившись в поток рабочих и статистов, побрел по центральной аллее к воротам. Студия стремительно пустела, будто город при эвакуации. Чем дальше он шел, тем меньше людей встречал. Наконец, повернув на пятую аллею и пройдя под водонапорной башней, он остался совсем один. Над дверью одиннадцатого павильона горела красная лампочка, возвещавшая о том, что здесь творят сказку и посторонним вход сюда воспрещен, а на грифельной доске, рядом, значилось имя режиссера картины – некоего Бевинса. Что именно здесь снимали, Скотт так и не понял, но наверняка это была какая-то второсортная мелодрама. Съемки и сейчас производили на него впечатление сказки и вызывали ни с чем не сравнимое чувство, которое возникало разве что еще только на Бродвее. Здесь не просто соединялись красота и деньги. Его оплакиваемый покойный покровитель, Тальберг, знал нечто, о чем ныне здравствующий Л. Б. Майер даже не имел понятия. Вне всякого сомнения, в фильмах – в лучших из них, – как и в лучших произведениях литературы, превыше всего он ценил полноту жизни. Скотт дважды путешествовал на Запад, но тогда он не мог еще уловить эту истину. Теперь же, стоя перед закрытым павильоном, он решил для себя, что о времени, проведенном здесь, будет думать как о перспективе, а не как о ссылке.

Машина ждала его на стоянке, однако за день салон так нагрелся, что в нем было жарко, как в печке. Скотт повернул ключ зажигания. Ничего не произошло. Бензина в баке было достаточно, значит, проблема состояла в чем-то другом. Скотт рывком потянул дроссель и заранее выжал сцепление. Ничего. Он попробовал снова, на этот раз дернув резче, словно пытаясь застать двигатель врасплох, – безрезультатно.

Да он эту треклятую машину только вчера купил!

Скотт вспомнил продавца на бульваре Уилшир, его улыбку и оценивающий взгляд. Естественно, он надул простофилю в шерстяном костюме!

Скотт вытер ладонями изрядно взмокшее лицо, вылез из салона и, в сердцах захлопнув дверцу машины, побрел к главным воротам.

«Сады Аллаха»

Едва Скотт вошел в отель, как сразу вспомнил, что был здесь на одной из шумных вечеринок – а точнее, на последней, – когда приезжал в Лос-Анджелес раньше. Отель, оформленный в восточном стиле, по духу оставался исключительно американским. На квадратной территории, кроме главного здания, имелось еще несколько небольших вилл, расположенных вокруг бассейна, формой напоминавшего Черное море, с берегов которого – из далекой Ялты – и прибыла в Америку бывшая хозяйка[31] «Садов Аллаха». Было время, когда она сурьмила глаза и снималась с самим Валентино[32], а теперь, всеми забытая, жила квартиранткой в собственном доме. В соответствии с названием отель и правда напоминал оазис: финиковые пальмы, тонкие эвкалиптовые деревья, пышные бугенвиллии не только скрывали его от посторонних взглядов, но и служили раем для колибри и бабочек. Вокруг бассейна теснились домики в миссионерском стиле – белые бунгало с терракотовой черепицей.

Скотт вспомнил тот далекий вечер перед отъездом и стройную обнаженную Таллулу Бэнкхед[33] на самом краю вышки, застывшую, словно литая фигурка на капоте машины. Допив мартини, Таллула царственно отдала бокал и эффектно прыгнула вниз – совсем как Зельда. Скотт аплодировал вместе со всеми, но сердце его сжималось при мысли о жене… Сейчас он уже и не помнил, были ли на той вечеринке Бенчли и Дотти. Возможно, и были. Те годы казались призрачными, все виделось как в тумане. Да и вообще, все ли его воспоминания реальны?..

Бенчли в пиджаке и галстуке болтался у бассейна с Хамфри Богартом[34]. Тот пришел на вечеринку с какой-то белокурой женщиной, одетой во все белое, но, как выяснилось, это была не жена, а незнакомая Скотту актриса Мэйо Мето[35]. В плавках Богарт походил на мускулистую куклу с непропорционально большой головой. Он тут же подлетел к Скотту и с жутковатой ухмылкой энергично пожал его руку:

– Да это же сам Скотт Фицджеральд! Помните меня?

– Как же не помнить! Вы снимались в «Окаменелом лесу», – сказал Скотт, уловив тонкий запах можжевеловой настойки, исходивший от Богарта, хотя еще не наступило время обеда.

На столике между шезлонгами стояли два высоких бокала виски с содовой, ведерко со льдом и хрустальная пепельница, полная окурков.

– Нет, я говорю о нашей стычке в гардеробе «Коконат-Гроув»[36], – пояснил Богарт.

– Что, простите? – не понял Скотт.

Он отлично помнил это заведение: потолок, усыпанный искусственными звездами, пальмы и музыкантов Гаса Арнхейма на сцене. Когда-то давно они с Зельдой останавливались в «Амбассадоре» и танцевали в «Коконат-Гроув» каждую ночь. Это было еще во времена сухого закона. Через пару недель их попросили съехать, и Зельда придумала сдвинуть всю мебель в центр номера и положить сверху неоплаченный счет[37].

– Вот, – Богарт повернул голову и показал на белый шрам в уголке рта размером с рисовое зернышко, – это же вы мне оставили.

– Рассказывают, что ты тогда решил, будто кто-то шарил у тебя по карманам, – присоединился Бенчли.

– Сожалею. Полагаю, я в тот момент был не в себе.

– Все в порядке. Я и сам был хорош. И даже дал сдачи. Та история сыграла мне на руку. Ведь только благодаря ей обо мне заговорили.

– Ты и сейчас знаменит только ею! – брякнула его спутница, по-видимому, уже порядком пьяная. – Клянусь, он при каждом знакомстве сообщает, что ему рассек губу сам Фрэнсис Скотт Фицджеральд!

– Если честно, я ведь до того дня ни одной вашей вещи не прочитал, – признался Богарт.

– Тогда уж скажи ему все как есть, – снова встряла блондинка. – Он считает вас лучшим писателем всех времен.

– Я такого не говорил, – одернул ее Богарт и, с улыбкой повернувшись к Скотту, произнес: – Когда Бенч обмолвился, что вы придете, я решил, что просто обязан сказать вам, что мне нравятся ваши книги, вот и все.

– Благодарю, – кивнул Скотт. – А мне запомнилась ваша игра в «Окаменелом лесу».

– Тронут. Но честное слово, я считаю, что «Великий Гэтсби» – шедевр. По-моему, он просто гениален!

Хоть Богарт и переставил кое-какие слова местами и потерял ритм, Скотт все равно был скорее польщен, чем смущен, и не стал его поправлять. Ему предложили выпить, но Бенчли напомнил, что пора выдвигаться, и Богарт пообещал, что непременно как-нибудь угостит Скотта, если они столкнутся в баре.

– Парень мечется сейчас между двумя женщинами, – пояснил Бенчли, пока они ехали на холмы.

По правой стороне дороги тянулся головокружительный обрыв, и Скотт предпочел бы, чтобы громоздкий «Паккард» – свидетельство успешной актерской карьеры хозяина – ехал медленнее. На горизонте, за раскаленной равниной Лос-Анджелеса, виднелась темно-синяя полоса моря и, если приглядеться, остров Санта-Каталины.

– А Мэйо так и вообще – постоянно в поисках новых ощущений. Даже не представляю, что будет, если эта парочка решит пожениться. У нее есть пистолет, и мы иногда слышим выстрелы. Но соседи они хорошие, достойнейшие люди.

– А где его жена?

– На Бродвее. Она ни на что не променяет Нью-Йорк. Она же старше Боги. Они встретились, когда он только начинал. Мне кажется, она ничего не имеет против того расставания. Хотя вообще-то они прекрасная пара. Впрочем, все равно ничего хорошего из этого не выйдет.

– Хамфри не ищет легких путей.

– Как и все мы, – сказал Бенчли.

Может, он имел в виду что-то другое, но, в сущности, был прав. Мужчинам по нраву женщины с огоньком, и наоборот.

– Кстати, – сказал Бенчли. – Про Оппи.

– Да?

– Не одалживай ему денег. Спускает все на скачках.

– Спасибо, буду знать.

– И не делись задумками. Украдет. Потому и продержался здесь так долго.

– Понял.

Эрнест остановился у друзей – вот и все, что можно было вытянуть из Бенчли. Видимо, он обещал хранить тайну. Скотта уже не удивляло желание Эрнеста создавать вокруг себя ореол загадочности. К вящему удовольствию журнальных подписчиков, он годами путешествовал по всему миру, играл на публику, позировал в немыслимых одеяниях, а Скотт тем временем сидел дома и пытался наладить жизнь – занятие, к которому у него, как выяснилось, не было больших способностей. Когда-то они делили пьедестал, и всех всё устраивало, но в последних письмах Эрнеста сквозило пренебрежение, если не открытый вызов, и вместо того, чтобы ответить тем же, Скотт нажаловался Максу, надеясь, что тот восстановит между ними мир. Надежды не оправдались.

Пока роскошный автомобиль Бенчли взбирался по извилистой дороге, Скотт чувствовал тошнотворную смесь страха и уверенности в собственной правоте, как оскорбленная сторона перед дуэлью. Приглашение льстило, и в то же время он ожидал подвоха.

На вершине каньона Лорел они повернули на запад, на Малхолланд-драйв, и проехали еще несколько миль, пока наконец Бенчли не свернул на пыльную, резко уходившую вниз проселочную дорогу с растущими по обеим сторонам соснами, сладкий аромат которых проникал в окна машины. Постепенно воздух становился прохладнее, сильнее ощущался влажный запах океана. За последним слепым поворотом дорога перестала петлять, зато сделалась неровной – машину то и дело трясло – и повела куда-то в лес. Не было видно ни дорожных знаков, ни почтовых ящиков, ни ворот, и если бы не далекая полоска моря, мелькавшая меж деревьев, можно было решить, что они забрались в горы Северной Каролины.

Зная Эрнеста, Скотт приготовился увидеть мрачный охотничий домик из камня с чучелами животных, но в конце дороги их ждала стеклянная вилла на склоне холма с окнами на океан. «Наверное, трудно было доставлять сюда строительные материалы…» – невольно подумал Скотт. И ночью этот дом, должно быть, светится в темноте, словно аквариум. Великолепный и сумасбродный одновременно, он казался совершенно несуразным, такой мог только во сне привидеться.

Скотт и Бенчли спустились по крутой лестнице к входной двери, за которой, одетая в простую белую блузку и черную юбку, как обыкновенная домохозяйка, их встретила Марлен Дитрих.

Скотт так привык к ее экранному образу, что был поражен морщинками у рта. В жизни ее знаменитый томный взгляд казался потухшим и словно чем-то затуманенным. Он понимал, что несправедлив, – все-таки и его фотографии когда-то ретушировали, да и сам он не молодел, – но все же он почувствовал разочарование, будто его обманывали много лет.

– Должна предупредить, – прозвучало как «толшна претупретить». – Ему нездоровится. Врач говорит, нужен покой. А он не слушает…

От предложения выпить и Бенчли, и Скотт отказались, однако последнему все же польстила мысль, что у него был шанс принять бокал от самой Марлен Дитрих. Она провела гостей в комнату с панорамным видом, служившую гостиной, и тут же удалилась. Там же их встретил Эрнест. В полосатых шортах и майке, он неловко опирался на костыль, а его правая голень, обмотанная несколькими слоями серого бинта, напоминала осиное гнездо. С их последней встречи Эрнест заметно погрузнел. Сейчас он выглядел так, будто только что поднялся со сна. Подбородок и щеки покрывала трехдневная щетина, а немытые волосы с одной стороны были примяты.

– Mi hermano![38] – Эрнест протянул единственно свободную руку.

Скотт подошел, ожидая рукопожатия, однако Эрнест обнял его и расцеловал в обе щеки. Пахло от него неприятно – не перегаром, но дыхание было спертым, словно у него были проблемы с зубами.

– Хорошо выглядишь!

– Про тебя сказал бы то же самое, но врать не буду, – отшутился Скотт.

Сев в кресло, Эрнест закинул ногу на подушку.

– Что она вам сказала?

– Что тебе нужен покой, – произнес Скотт.

– Ох уж эти немцы, только и умеют что командовать. Ерунда, всего лишь осколок. Оперировали меня, оперировали, а до него так и не добрались.

– Боевое ранение?[39] – спросил Бенчли.

– Нашу гостиницу бомбили, а я прятался под столом. Еще и голове моей досталось. – Хемингуэй откинул сальные пряди и показал желто-лиловую шишку. – Такой вот я бравый вояка.

– Надеюсь, хоть сервис в гостинице был приличный? – спросил Скотт.

– Ни еды, ни воды, ни боеприпасов. А так – полный курорт!

– Понятно, – усмехнулся Скотт. – Поэтому ты и вернулся.

– Я бы предпочел остаться там. В Нью-Йорке правительство держало нас за дураков. В Бостоне полиция готова была нас пристрелить. Нас даже в Чикаго не пустили. Стоит ли удивляться, что мы подались в Испанию, тем более когда там такая заварушка с немцами.

– Ты же знаешь, Штатам сейчас не до чужой войны, – заметил Бенчли.

– И прежде всего потому, что у страны на это нет денег, – пояснил Скотт.

– Рано или поздно им все равно придется ввязаться, – покачал головой Эрнест. – И тогда заплатить придется дороже.

– Согласен, – сказал Скотт. – Но, по-моему, правительство предпочитает оставить драку Советам.

– В Нью-Йорке и Голливуде с этим не согласны, – добавил Бенчли.

– Конечно не согласны. А вдруг Советы всю страну возьмут под контроль! – произнес Скотт.

– Это точно, – кивнул Эрнест. – Никто не хочет ставить не на ту лошадку.

– А это не та? – спросил Бенчли.

– Лошадка-то та, только времена не те, – ответил Эрнест.

– Неужели для того, чтобы стать антифашистом, нужны какие-то особые времена? – возмутился Бенчли.

– Непростой вопрос, – ответил Эрнест. – Можно лишь надеяться, что, если жертв будет много, люди наконец опомнятся.

Скотт посмотрел на Бенчли: тот сидел со скрещенными на груди руками и кусал губу. Понять, уловил ли он смысл сказанного Эрнестом, было невозможно.

– К весне все будет кончено, с нами или без нас. А потом наступит очередь кого-то другого, – пояснил Эрнест.

– Австрии, – сказал Скотт.

– Верно мыслишь, – кивнул Эрнест.

– Спасибо.

– Потому я тебя и позвал. Кстати, слышал, «Метро» заказала тебе «Трех товарищей»?

Почему-то Скотта не обрадовала осведомленность Эрнеста. Не исключено, что он был знаком с Эдди Кнофом или Эдди обсуждал это с другими продюсерами… Кто знает, может, слух о работе Скотта над сценарием давно разлетелся по всему Голливуду, и только он, как несмышленый щенок, узнал обо всем последний.

– Вопрос еще не решен.

– Если будешь над ними работать, сделай одолжение, не забудь об Испании.

– Не забуду.

– Знаешь, какой фильм Гитлер запретил первым?

– «На Западном фронте без перемен»? – сказал Скотт, поняв ход мысли Эрнеста.

– Тебе будут вставлять палки в колеса или просто не дадут хода работе, – предупредил Эрнест. – В немецком консульстве есть атташе по фамилии Райнеке, без него к иностранным прокатчикам ничего не попадает. Он без преувеличения цензор для всей Европы.

– А разве последнее слово не за студиями? – Уже произнося это, Скотт понял, как наивны его слова. Как и все, кто властвует благодаря деньгам и ради них, студийные боссы виртуозно умели подстраиваться, если им наступали на хвост.

– На окончательном монтаже всегда присутствует Тальберг, – напомнил Бенчли.

– Ну, ты же умеешь обиходить монтажеров, – сказал Эрнест. – У тебя талант превращать серьезные вещи в безделицы, не то что у меня. Даже умирая с голоду, я бы не смог писать статейки для воскресных газет.

«Ты-то нужды не знаешь», – подумал Скотт.

– Так что приготовься к тому, что кое-кто будет присматривать за твоей работой, – добавил Эрнест.

– Хорошо, – ответил Скотт. Хотя был совершенно беспомощен в таких вопросах, особенно если от него требовали невозможного.

Обедали они под трели птиц на террасе с потрясающим видом на океан. Подав холодную форель с салатом, Дитрих вернулась в дом и лишь иногда выглядывала из кухонного окна, словно была здесь служанкой. В бокале Скотта плескалась скорее вода со льдом, чем мозельское вино.

– Хорошо, что ты завязал, – сказал Эрнест, чокаясь с ним. – Составлю тебе компанию через пару месяцев, если тебе от этого станет легче.

– Ничуть, – улыбнулся Скотт.

Когда, прощаясь, все уже стояли в самом низу лестницы и Бенчли рассыпа́лся перед Дитрих в похвалах за обед, Эрнест осторожно спросил у Скотта про Зельду.

– По-прежнему, – ответил тот, пожав плечами.

– Сожалею.

– Спасибо, – кивнул Скотт.

Он не стал интересоваться, как поживает Хедли[40], новая миссис Хемингуэй[41], а просто обнял Эрнеста и напомнил, что вечером они еще увидятся. Хозяйке же дома он вежливо пожал руку, чтобы не показаться фамильярным. Но Дитрих была очень мила и простилась с ним как со старым другом. От нее пахло сиренью, а когда ее шелковистые волосы коснулись его щеки, он невольно вздрогнул.

Дом Фредрика Марча в Беверли-Хиллз представлял собой деревянный особняк в псевдотюдоровском стиле, окруженный английскими садами с античными статуями. Гости пробовали закуски, потягивали коктейли, которые разносили официанты-филиппинцы, и прославляли отвагу испанских крестьян, выписывая чеки за разговором о делах. Для Голливуда вечеринка была непривычно домашней. Единственным известным лицом помимо хозяина здесь был Гэри Купер, на полторы головы выше всех в комнате. Остальные гости были постарше – лысеющие гномы в очках: писатели, режиссеры, композиторы – большинство евреи, недавно перебравшиеся из Европы. В отчаянном самолюбовании, спустя полтысячелетия после инквизиции, жертвы собирали деньги в помощь своим гонителям.

Эрнест пришел без Дитрих и выглядел в своем кремовом льняном костюме так, словно только что явился из студийной костюмерной. Он дохромал до камина и, пока механик устанавливал экран, развлекал собравшихся историями о Франко, Каталонии, обороне Мадрида и своем ранении, причем рассказы его почти не отличались от тех, что услышали от него чуть ранее Скотт и Бенчли. В конце концов, он дал знак, чтобы погасили свет, и объявил:

– Думаю, мы готовы начать.

Как и предсказывала Дотти, фильм получился бестолковый. Много общих планов и пафосного закадрового текста. Сценарий писал Эрнест, и повтор ключевых слов, вместо того чтобы производить глубокое впечатление, нагонял сон. Фильм был смонтирован так, чтобы стало ясно, что надежды республиканцев связаны с урожаем, поэтому в конце благодатный дождь орошал сухую землю и смывал грязь в канавы под звуки крещендо, в которых, как показалось Скотту, улавливались советские мотивы. До смешного просто. Разочарование было даже сильнее, чем после рассуждений Эрнеста за обедом. Может, причина была благороднее и он просто растерялся? Сердце южанина говорило «да», а разум северянина – «нет». Скотт лишь надеялся, что Эрнест не испытает тех же чувств, когда будет смотреть его фильм по «Трем товарищам».

– Великолепно, не правда ли? Нет нужды говорить, что поставлено на карту, – сказала Дотти собравшимся, когда свет снова зажегся и все зааплодировали второй раз. Как председатель Голливудской антинацистской лиги, Дотти должна была руководить общественным мнением, и это у нее получалось хорошо – она открыто наставляла всех на путь истинный.

Когда пришло время пожертвований, Скотт выписал чек на сотню долларов, – жалкие гроши по сравнению с тем, сколько давали другие, – но и это было больше, чем он мог себе позволить, так что он чувствовал себя добродетельным, расточительным и вдвойне виноватым. В этом была его самая большая слабость – он не мог хоть чем-то не выделиться.

Вечер подходил к концу, официанты собирали пустые бокалы, автомобили разъезжались. Скотт подумал, что не мешало бы поздравить Эрнеста, но его окружало плотное кольцо почитателей, и он решил, что поздравит позже, на вечеринке в его честь, которую Дотти и Алан устраивали в «Садах». Однако вежливость не позволила Скотту уйти, не поблагодарив за прием Фредрика Марча, и он отыскал его в толпе.

– Спасибо вам, – в ответ раскланялся Марч, явно теряясь в догадках о том, кто перед ним.

Скотт никогда не чувствовал себя в Лос-Анджелесе как дома. Раньше он об этом не задумывался и не искал объяснения причин, но пока ехал вдоль неоновых огней по бульвару Сансет, а по обеим сторонам дороги мимо него скользили сверкающие кафе и рестораны, ответ пришел сам собой. За южной красотой города скрывалось что-то отталкивающее, суровое, вульгарное, пропитанное американским духом, как и вся киноиндустрия, процветающая благодаря стекающимся сюда со всей страны охотникам за успехом, готовым вкалывать ради славы, столь же осязаемой, как солнечный свет. В отличие от Нью-Йорка, который тоже был городом приезжих, Лос-Анджелес торговал мечтой – не о великих достижениях, а о бесконечном комфорте, к которому получали доступ только очень богатые. Полупляж, полупустыня – людям вообще не следовало здесь селиться. Зной здесь стоял безжалостный. На улицах царило изнеможение, которое становилось еще заметнее в темноте, – его можно было разглядеть в желтых окнах закусочных и магазинов перед закрытием, когда из заведений выставляли за дверь последних посетителей. Каким-то непостижимым образом Скотт чувствовал, что сам теперь принадлежит к этому неприкаянному племени, обреченному скитаться по бульварам, и в очередной раз поражался собственному падению и тому, с каким смирением он его принимал.

С наступлением темноты «Сады Аллаха», как и положено по названию, превратились в оазис, где гремел джаз и сияли огни. Лежаки сложили и отодвинули в сторону; с балкона ревело радио, а внутренний дворик превратился в площадку для танцев.

У кромки «Черного моря» в резных креслах, по всей видимости, вынесенных из чьего-то домика, сидели Мэйо и Богарт.

– Присоединяйся, дружище, – отсалютовал последний Скотту.

– Мы тут играем, кто быстрее займет место, – пояснила Мэйо.

Скотт был бы не прочь поболтать с Богартом, но лишь поприветствовал его в ответ и пошел искать Дотти.

Однако вместо этого его самого нашел Сид Перельман, с которым они познакомились в Вестпорте. Сид тоже работал на «Метро» – писал шутки для братьев Маркс[42].

– Говорю тебе, это кошмар какой-то! Единственный смешной из них молчит, а остальные не замолкают.

– А Зеппо?

– Так он и есть смешной.

Со Скоттом на ходу поздоровался вернувшийся из Сент-Пола Дон Стюарт – он зигзагами пронесся мимо на велосипеде, везя на руле блондинку в саронге и сомбреро. За ними появился Бенчли с чашей, наполненной пуншем и апельсиновыми дольками. Из кармана его брюк торчал половник, и выглядело это довольно непристойно.

– Как фильм? – спросил Сид.

– Я бы сказал, печальное зрелище, – сказал Бенчли, проходя мимо.

– А ты не смотрел? – спросил Скотт Сида.

– К счастью, нет. Испанцы победили?

– Не думаю, что там может быть победитель.

– Такое кино не в моем вкусе. Мне нравится, когда есть победитель. А все эти догонялки не по мне, – сказал Сид.

– Не обращай внимания – они не всерьез, – утешил Скотт.

Дотти поймала Сида за локоть.

– Тебя жена ищет.

– Надеюсь, у нее хорошие новости?

– Она или очень пьяна, или очень беременна.

– Как бы то ни было, – сказал Сид, – придержи для меня стаканчик пунша.

– Вижу, ты нашел дорогу, – сказала Дотти, обращаясь к Скотту.

– Я ведь уже бывал здесь. Помнишь, вечеринку с Таллулой Бэнкхед?

– С этой Таллулой Бэнкхед? – Дотти показала на женщину у фонтана. Держа в руке бокал, та прихорашивалась, точно скромница перед первым свиданием. – Вообще-то она живет в «Шато Мармон». И от нее так же трудно отделаться, как от гонореи, – только решишь, что избавился, как она тут как тут.

– Совсем как я, – сказал Скотт.

– Я старалась быть вежливой. – По радио оркестр заиграл медленное танго. Дотти взяла его за руку. – Потанцуй со мной.

В школе танцев мисс Ван Арнум было всего два мальчика, включая его, и еще там Скотт твердо усвоил: даме отказывать нельзя. Дотти была миниатюрной и легко порхала в его руках. Они уже танцевали раньше – до утра на нью-йоркских вечеринках, так что на следующий день в колонках светской хроники было о чем почитать. Что скажешь, молодость!.. Скотт помнил, как Дотти смотрела на него снизу вверх, чуть приподнимая подбородок, чтобы показать изящную длинную шею.

Несмотря на сочувствие крестьянам, сегодня Дотти надела бриллиантовые серьги-гвоздики, и Скотт с удивлением заметил, что у нее маленькие аккуратные уши. Почему она раньше их не открывала? Скотт раскрутил ее, снова притянул к себе. Дотти отстранилась и отвернулась, Скотт обошел по кругу, держась, как тореадор. Двигались они слаженно, даже постоянным партнерам было чему у них поучиться. Хотя раньше они танцевали гораздо лучше. Многие поворотные моменты в жизни Скотта происходили на переполненных танцевальных площадках[43]. Сегодня, как и раньше, его окружали мелькающие огни, кружащиеся пары, пальмы и освещенные окна…

Богарт и Мэйо плескались в бассейне, а заодно старались обрызгать и Скотта с Дотти. Она прижалась к нему, чуть помедлила и отступила, чтобы через секунду снова прильнуть под звуки неистовствующих кларнетов, словно объятая любовной лихорадкой. Дотти не была ни Джиневрой[44], ни Зельдой – она была просто женщиной, оказавшейся в плену такта и звездной ночи, – и Скотту хотелось, чтобы музыка звучала вечно. В конце Дотти опустилась на колено и в запале обхватила Скотта за ногу. Он помог ей подняться, а конферансье объявил перерыв на рекламу мыла «Люкс», за что заработал неодобрительные насмешки от публики.

– Повторим? – спросил Скотт. – Если Алан не против.

– Он не против, – сказала Дотти.

– Следующий танец мой! – крикнула Мэйо с бортика бассейна.

– Девушку мою уводишь, да? – Богарт схватил ее и в ритме вальса увлек к противоположному краю.

Пианист взял сентиментальный аккорд, вступили трубы, и, как по команде, Скотт и Дотти вновь оказались лицом к лицу. Эта мелодия была чуть медленнее, песня повествовала о несчастной любви. Скотт наклонился к Дотти, и она стала напевать ему на ухо: «Ты несправедлив, отчего ты несправедлив ко мне?»[45]

Танец был прерван сообщением Алана о том, что Эрнест на вечеринку не придет. Ему нездоровится, и он просит его извинить.

– Чертов эгоист! – с возмущением воскликнула Дотти.

– Может, просто устал, – предположил Алан.

– Когда мы виделись, он был не в лучшей форме, – подтвердил Скотт.

Но Дотти это не успокоило. Она покинула площадку и тут же появилась на балконе, где, выключив радио, попросила тишины.

– К сожалению, наш почетный гость не сможет присутствовать.

– У-у-у-у! – пронеслось над толпой.

– Он слишком занят: разглядывает себя любимого в зеркале.

Собравшиеся засмеялись и захлопали.

– Так не дадим же одному отсутствующему испортить нам веселье! – Она подняла бокал. – Viva la Republica![46]

– Viva la Republica! – подхватил Богарт.

– Viva la Republica! – грянули гости.

Опять заиграла музыка – на сей раз еще громче, – и Скотт с Дотти закончили танец. Потом он танцевал с Мэйо, которая намочила ему костюм, затем – с тощей блондинкой с неправильным прикусом (некто Энн из Дейтона, штат Огайо), а после – с тонкой и гибкой как тростинка Татьяной, обладательницей высоких скул, неотрывно следившей за мужем, танцевавшим с другой. Когда музыка по радио кончилась и станция перестала вещать, Дон Стюарт притащил здоровенный фонограф, и все стали танцевать под пластинки. Несколько пар сбросили наряды и, присоединившись к Богарту и Мэйо в бассейне, стали с плеском и шумом веселиться в воде.

Чтобы освежиться, Скотт налил себе порцию джина со льдом и соком лайма и устроился на шезлонге под пальмой. Над головой висел тонкий белый серп луны, и Скотт, глядя на него и на звездное небо, отчего-то вспомнил лето в Антибе. В те времена еще ничто не предвещало краха. Зельда безраздельно принадлежала ему, а сам он чувствовал себя всемогущим…

Заметив на балконе главного дома темную фигуру, Скотт отвлекся от привычных грез и внимательнее всмотрелся в нечеткий силуэт. Это и была Алла, в честь которой получил название отель. Огни освещали бледное лицо, черные волосы и траурное платье, придававшее всему облику некий драматизм. Хозяйка отеля наблюдала за весельем внизу, а когда Скотту на миг померещилось, что она смотрит прямо на него, он, глотнув побольше джину для смелости, слегка помахал ей. В ответ бывшая хозяйка тоже подняла руку, точно папа римский, и снова опустила.

Скотт окликнул Дона Стюарта, но, когда тот обернулся, на балконе уже никого не было.

– Скорее всего, это была домработница, а не Алла. Я тут уже три года живу и ни разу ее не видел.

– А я ее видел однажды, когда хоронили Джин Харлоу[47], – сказал Алан. – Даже тогда на ней была вуаль, так что лица я не разглядел. Она, можно сказать, затворница.

Выезжая на туманный бульвар, ведущий к Санта-Монике, Скотт все еще думал об Алле и ее появлении на балконе. Он посчитал увиденное знамением и решил, что отныне его место будет здесь.

«Мирамар» после «Садов Аллаха» казался нереальным кораблем, населенным призраками. В коридорах царило запустение, а комната Скотта за день отсырела. Он выложил все из карманов пиджака, достал чековую книжку, и мысль о пожертвованной сотне снова полоснула его словно ножом. День прошел, и прошел впустую. Зато Эрнест был приветлив, как и Дотти, и Алан, и Богарт, и Мэйо, и Дон Стюарт, и Сид… После долгого одиночества хорошо было снова оказаться в компании знакомых людей.

Утром выяснилось, что в «Садах Аллаха» сдавались целых четыре дома. В субботу Скотт осмотрел их все, выбрал самый дешевый и снял второй этаж с видом на главный дом и бассейн.

– Добро пожаловать в «Сады Аллаха»! – сказала ему Дотти, как только он подписал бумаги и получил ключи.

Позже Скотт посчитал это решение судьбоносным – останься он в «Мирамаре», вряд ли сидел бы вечером в День взятия Бастилии в гостиной у Бенчли, когда в комнату вошла незнакомая ему молодая англичанка. Поначалу Скотт даже решил, что это отвратительный розыгрыш. Ведь блондинка как две капли воды походила на Зельду! И ее волосы, хоть и были значительно светлее, точно так же завивались. Двадцать лет в горе и радости он по всему свету искал – и находил – эти глаза и целовал эти губы! Это лицо он знал лучше своего собственного. Он то и дело вспоминал Зельду юной и сияющей, но в тот момент едва не рассмеялся – так странно это было. Он понял, что напугало его в двойнике жены. Перед ним все равно что воскрес мертвый. Незнакомка даже волосы зачесывала к уху, как Зельда. И комнату, наполненную людьми, она оглядывала с таким же выражением лица. Она мельком посмотрела в сторону Скотта – без сомнения, увидела его, – однако сделала вид, что не обратила внимания. Ее выдала тень улыбки, но только на секунду – и с невозмутимым видом она прошла дальше к гостям. Скотт счел это еще одним признаком того, что над ним шутили. Должно быть, она нанятая актриса.

Очнувшись от наваждения, Скотт заметил, что не так уж девушка и похожа на Зельду. С ней пришел напыщенный европейский индюк голубых кровей, старше и ниже нее. Спутница же была хорошо сложена и имела фигуру не девочки, а роскошной женщины. Пока Скотт поражался сходству, незнакомку загородил толстяк Эдди Майер[48], его сосед снизу. Он увлек пару на улицу, где под звуки «Марсельезы» Богарт собирался запускать фейерверки. Скотт же не спешил покидать свое место, боясь, что розыгрыш раскроется, едва он только выйдет наружу. Ни Бенчли, ни Сид, ни Дотти не погнушались бы такой забавой, ведь чем более жестокой получится шутка, тем веселее им всем будет. Какое бы унижение ни приготовили для него друзья, заминка подпортит им удовольствие.

Скотт немного подождал, прислушиваясь к свисту взлетающих петард, гулкому грохоту и восторженным ахам, а когда возгласы толпы снаружи стихли и одна мелодия сменилась другой, медленно поднялся и вышел.

В воздухе пахло серой, все танцевали как ни в чем не бывало, а незнакомка исчезла…

Секреты звезд

Никакой Золушкой она не была. Весь город прекрасно знал ее имя – Шейла Грэм. Она работала – подумать только! – светским обозревателем. Уже одного этого было достаточно, чтобы держаться от нее подальше. А еще Эдди Майер рассказал, что она помолвлена с Донегаллом[49], тем старым господином, с которым появилась на вечеринке.

Эта новость и обескуражила, и успокоила Скотта, хотя ему вовсе незачем было о ней думать. Началась первая полная неделя на работе. Как и было обещано, на стол Скотту легли черновики «Янки в Оксфорде», причем текст оказался паршивым.

Скотт целыми днями представлял Шейлу в главной роли, а в обеденный перерыв ходил за газетой к киоску, расположенному на территории студии, и читал ее колонку. Текст статей его не интересовал, но к ним прилагалась ее фотография. Скотт с трудом удерживался от того, чтобы не вырвать страницу и не унести с собой. Он чувствовал себя полным идиотом, потому что понимал – Шейла слишком молода для него.

Он вспоминал, как она сделала вид, что не замечает его, и тень ее улыбки. Для британки у нее были прекрасные зубы, а это наводило на мысль о том, что Шейла и сама из обеспеченной семьи.

Он думал, что был достаточно осторожен, когда, словно бы невзначай, спрашивал о ней у кого-нибудь из обитателей «Садов» и по крупицам узнавал все больше и больше. Никто ни словом не обмолвился о ее сходстве с Зельдой – ни Дон, ни Дотти, – хотя оба хорошо знали его жену. Однажды до него дошло наконец, почему так происходило: никто, кроме него, не видел ее сходства с Зельдой.

– Ты про ту грудастую охотницу за деньгами? – переспросила Мэйо.

– Не смущай парня, – сказал Богарт. – Не видишь, втюрился.

– А ведь женатый человек! – фыркнула Мэйо.

– Да тебе самой женатые нравятся, – заметил Богарт.

– У них есть два достоинства, – улыбнулась она загадочно.

– Это какие же?

– Скажу тебе, Боги, когда вспомню.

Приближался день рождения Зельды, и Скотт решил, что это хороший повод отвлечься. Он хотел организовать приезд Скотти, а в сентябре – до того, как осенью дочь снова отправится в школу, – они вместе могли бы навестить Зельду.

Занимаясь приготовлениями к приезду дочери и делая пометки в календаре, словно это могло ускорить будущее, Скотт тем не менее все время думал о Шейле – и лежа в темноте без сна, не обращая внимания на грохочущую музыку за стенами дома, словно заклинание шептал ее имя.

Он всегда легко увлекался. Еще до Джиневры, в Буффало, вздыхал по половине девчонок из школы мисс Ван Арнум. При каждой смене партнерш по танцам перед ним становилась новая красавица, и все начиналось заново. Скотт был славным пареньком, преуспевшим в лести, так что на танцах и вечеринках девочки наперебой хотели танцевать с ним. Спортсмены видели в нем не соперника, а манерного выскочку с набриолиненными волосами. Уж на поле-то они бы ему показали, преподали бы урок! Однако первую красавицу завоевывал все равно Скотт. Обменяться записочками, затаив дыхание, поцеловаться украдкой – вот был предел его сердечных порывов. Отношения полов оставались исполненными тайны, и уже через неделю находилась новая Джульетта. Когда семья переехала обратно в Сент-Пол, Скотт учился в восьмом классе. Девочки превращались в девушек, так что мучительный вихрь снова закрутился, только теперь он стал еще слаще и больнее. Ничего не менялось до тех пор, пока Скотт не встретил Джиневру и не понял, каким ребенком был до того. Вот тогда-то он и осознал, что значит быть одиноким.

Как и все прошлые неудачи, Шейла Грэм стала для него наваждением. Он пытался прогнать мысли о ней, но романтическая картина «Янки в Оксфорде» была историей об американском солдате и молодой англичанке, а Скотт целыми днями писал любовные сцены. Он видел лицо Шейлы всего миг, и все же она захватила его воображение. Он воображал цветы, пейзажи, закаты, клятвы. Глядя из окна кабинета на потемневший двор мистера Иту Хирохито, он корил себя за эти грезы. Но не была ли Шейла лишь бледной тенью, свидетельством того, как сильно он скучал по Зельде?

Как и всякий человек, задумавшийся о правде, Скотт чувствовал себя гнусным лжецом, его изводили малейшие проступки. А этот был серьезным, он все усложнил. Хотя лучше Зельде не становилось, Скотт все же верил в ее возвращение, поэтому фаталист в нем говорил, что все оправдания новой влюбленности жалки. Он снова казался себе зеленым юнцом, заброшенным судьбой на чужбину и ищущим утешения.

По крайней мере, теперь, в «Садах», друзья не давали ему зачахнуть в одиночестве. Боги и Мэйо стучались к нему по-свойски, будто навещая больного, уговаривали поплавать с ними при свете фонарей, поиграть в пинг-понг. В то лето самой модной игрой стали шарады, которые Бенчли терпеть не мог, а вот Скотт к ним пристрастился – они напоминали ему об университетском театре. Скотт и Дотти непостижимым образом понимали друг друга с полуслова, так что их старались разводить по разным командам. Расслабленный после пары коктейлей, откинувшись на лежак, Скотт хохотал над тем, как Сид показывал Лона Чейни, и смотрел на звезды, радуясь, что он здесь.

Дотти больше занималась вечеринками, чем работой, и после того, как он пожертвовал сотню на спасение Испании, приглашала его на все благотворительные вечера. Скотт поддержал только Гильдию сценаристов, причем больше из личной заинтересованности, чем принципа. Дотти говорила, они дают ежегодный званый ужин в «Коконат-Гроув» в «Амбассадоре». Соберутся самые сливки и все такое. Есть у него смокинг? Есть – старомодный, с широкими лацканами, как носили в 25-м, не слишком хорошо сидящий. Может, он даже когда-то надевал его в «Коконат-Гроув», как раз когда разбил губу Боги.

– Да не помню я, что на тебе тогда было, – сказал Боги. – Зато помню, что вел ты себя как полный сукин сын.

– Теперь я изменился!

– Еще как изменился! Теперь ты старый полный сукин сын.

Скотт сам вел машину и потому опоздал. Подходя к дверям клуба, он услышал, как его машина, которую служащий должен был отогнать, заглохла, но оборачиваться не стал.

Он вошел в «Коконат-Гроув», когда оркестр играл печальную балладу, и словно перенесся в прошлое. Приглушенный свет, над заполненной танцующими парами площадкой нависали искусственные пальмы, оставшиеся от съемок «Шейха» с Валентино, к стволам тут и там прицепились обезьянки из папье-маше. На занавесе позади оркестра полная луна освещала белый шлейф водопада, с темно-синего свода потолка сияли звезды. Под этим фальшивым небом он танцевал с Джоан Кроуфорд, когда еще никакой Джоан Кроуфорд не было и в помине[50]. Потом увлекся Лоис Моран[51]. Она стала звездой в семнадцать – милый, умный ребенок, которого мать сопровождала во всех поездках. Увлечение было взаимным, Зельда ревновала и даже выбросила из окна поезда платиновые «Картье», купленные им в подарок, когда они покидали Нью-Йорк. Это был единственно известный ей способ приструнить мужа. Теперь он стоял один в видавшем виды пыльном смокинге и тосковал по тем странным дням, когда все было так запутано.

Прием был официальный, гостям раздали карточки с планом рассадки. Дотти заказала стол на десять персон. За соседним расположился Гейб Бреннер, один из профсоюзных боссов, которого Скотт в последний раз видел, когда работал на Тальберга. Не измотай он Ирвингу нервы, тот бы еще пожил. Стол на другом конце зала оплатил завсегдатай Алгонкинского клуба и приятель Дотти Марк Коннелли[52], получивший Пулитцера за приторный мюзикл на сюжет Нового Завета, написанный для черных актеров.

Скотт стоял на широком, покрытом ковром помосте, ведущем к площадке для танцев. Мимо, как заведенные, щекой к щеке проносились в головокружительном вальсе неотличимые друг от друга пары студийных сценаристов, зарабатывавших по сотне тысяч долларов в год и праздновавших торжество пролетариата.

Когда он нашел нужный стол, за ним никого не было. Все ушли танцевать, так что Скотт сел и стал наблюдать. Страшно хотелось выпить, но, зная, что к нему будут приглядываться, он заказал колу.

– Вот ты где! – Подошла Дотти с пачкой бумаг, касавшихся очередной богоугодной задумки. – Джентльмен пригласит даму на танец?

– А здесь есть дамы? Боюсь, меня не предупредили.

– Все равно не вздумайте сбежать, мистер. – И она бросила его одного, предоставив ему смотреть на танцующих.

Скотт гадал, куда делся Алан. Кончился вальс, раздались негромкие аплодисменты, началась энергичная румба. Официант принес колу. Скотт дал чаевые, сделал глоток и поставил стакан, помешивая соломинкой лед. Сидеть в одиночестве было неприятно, и он стал искать глазами Сида, или Бенчли, или Дона, когда вдруг увидел ее.

Шейла как раз закончила танцевать и легко скользила по кромке паркета в пепельно-сером вечернем платье. Красоту шеи подчеркивала красная бархатная ленточка, щеки разрумянились. Может, из-за того, что волосы были собраны в тугой пучок, или из-за алой помады, но теперь сходство было почти незаметным, разве что в глазах. Она была одна – никакого противного маркиза поблизости – и шла прямо к нему. Нет, это не наваждение. В своих мечтах днем Скотт забывал, какая она высокая и сильная. Он едва удержался, чтобы не подняться и не поклониться ей. Она его увидела и на этот раз не отвела взгляда. Зато он смутился и посмотрел на ее обручальное кольцо, которое из-за слишком большого камня выглядело ненастоящим.

Приблизившись к его столику, Шейла замедлила шаг. Смешно, но на мгновение Скотт испугался, что она развернется и упорхнет или, еще хуже, попросит перестать на нее пялиться. Вместо этого Шейла, будто в напоминание о первой встрече, чуть заметно улыбнулась и села за стол Марка Коннелли, тоже пустой, и приняла в точности такую позу, какая была у Скотта. Некоторое время они так и сидели рядом – два одиноких человека, наблюдающих за праздником.

Наконец Скотт повернулся к ней – и она сделала то же самое, словно мим. У братьев Маркс была такая старая сценка с воображаемым зеркалом.

Шейла улыбнулась, и Скотт невольно улыбнулся в ответ.

– Вы мне нравитесь, – сказал он, проверяя почву.

– А вы мне. – Английский акцент придавал ее словам несколько удивленную интонацию.

Карты были открыты, и Шейла снова повернулась к танцующим. Скотт все еще продолжал смотреть на нее, и тогда она спросила:

– Может, потанцуем? – Вопрос прозвучал серьезно, словно его задал ученый, предлагающий провести эксперимент.

– С удовольствием, но, боюсь, я уже обещал следующий танец подруге.

– По-видимому, очень близкой подруге.

– Слово есть слово.

– Благородно.

– Скорее, глупо, – сказал Скотт.

Дотти появилась уже с пустыми руками. Скотт извинился, и они присоединились к парам, направляясь к центру площадки.

– Вижу, ты кое с кем подружился, – заметила Дотти.

– Сегодня дружу со всеми.

– Друзья друзьям рознь. Кто она?

– Новый друг.

– Не забывай старых, – предостерегла Дотти, придвигаясь ближе. – Знаешь, как говорят? Друг познается…

Скотт был знаком с Дотти достаточно долго, чтобы понимать, когда она шутит, а когда нет, и сейчас сочувствовал ей. Почему его удивляло, что другие тоже бывают в отчаянии?

– Ты нужна Алану.

– Раз в месяц. Это для него как купание для кота. Не важно, хочет он меня или нет – закрывает глаза и притворяется.

– Мы все притворяемся.

– Из-за него я чувствую себя старой и толстой.

Скотт покачал головой.

– Давно это было.

– Не говори так.

– Но это правда.

– Она для тебя слишком молоденькая.

– Наверное.

– Ей от тебя нужны только деньги.

– У меня их нет! У меня вообще почти ничего нет.

– Ладно, – вздохнув, закончила Дотти. – Оставайся дураком.

– И останусь.

– Ты всегда западал на хорошенькое личико, правда, на собственное.

– А ты не завидуй.

– Я родилась завистливой, что поделать.

– Ты же знаешь, мне не очень-то везло в любви, – усмехнулся Скотт.

– Зато тебе повезло со мной.

– Повезло, – согласился он, не зная, как помягче сказать, что все было ошибкой, хотя он и сейчас думал о Дотти с нежностью.

Песня стала затихать, когда они еще слегка покачивались в такт, и завершилась печальным аккордом. Зажегся свет.

– Давай, бросайся в омут, – сказала Дотти, когда они уходили с площадки.

Музыканты отложили инструменты и освободили сцену вышедшему к микрофону президенту гильдии.

– Пожалуйста, займите места. С минуты на минуту мы начнем официальную часть.

– «С минуты на минуту!» – поморщился Скотт.

– Юрист, что с него взять, – вздохнула Дотти.

Неразбериха на площадке кончилась, все разошлись по местам, и только официанты с подносами в руках все еще сновали вдоль стен. Скотт боялся, что к тому времени, как они с Дотти вернутся к столу, Шейла исчезнет, однако она по-прежнему сидела на своем месте и, склонив голову, увлеченно разговаривала о чем-то с фееподобной Анитой Лус, раньше писавшей сценарии для Гриффита[53]. Напротив них расположился сам Коннелли, обсуждавший что-то со своим старым приятелем Джоном О’Харой[54] и чокнутым шурином Сида Пепом Уэстом[55]. И только сейчас Скотт понял, что Шейла пришла сюда не развлекаться. Она работала.

Скотт сел на место и, откровенно не замечая своих соседей, стал ждал, когда она освободится. Он то и дело отклонялся назад, проверяя, не смотрит ли на него Шейла, а когда наконец поймал ее взгляд, смог лишь смущенно пожать плечами. Шейла с сожалением опустила голову, давая понять, что шанс был упущен. Но Скотт молитвенно сложил ладони, и она засмеялась.

Услыхав ее смех и увидев улыбку, Скотт почувствовал, что окончательно пропал. По тому, как она взглянула на него, кокетливо повернув открытое плечико к подбородку, он понял, что может расслабиться – теперь они уже не принадлежали этой толпе, у них был секрет от всего мира, который позволял им просто сидеть рядом и обмениваться взглядами, дожидаясь, пока президент гильдии закончит приветственную речь.

Выступлениям, только сотрясавшим воздух, не было конца. Все они касались распоряжения средствами производства, солидарности трудящихся и справедливой оплаты труда. По поводу и без вспоминали Испанию и Германию, как будто врагом здесь был Гитлер, а не Луис Б. Майер, что было объяснимо, ведь чеки у Фредди Марча выписывали все те же люди. Соседи Скотта по столу ели салаты и камбалу и с надеждой посматривали в программки.

Скотт с любопытством наблюдал за тем, как Шейла по очереди говорила со всеми за столом, переходя от одного к другому, точно хозяйка. Каждому гостю она уделяла все свое внимание, не забывая и о женах, внимательно слушала, заинтересованно задавала вопросы и все время поигрывала серебряным браслетом, который, словно флиртуя, крутила вокруг запястья. Она ничего не записывала, хотя возможностей было предостаточно, и Скотт думал: что она надеялась из них вытянуть? Ему казалось, что дела складывались для нее не слишком удачно, что она, должно быть, чувствует себя засланным агентом без прикрытия, однако Шейла смеялась, дружески хлопала по плечу Белль О’Хара[56], а потом заговаривала со следующим. Странно, но Скотт гордился тем, как играючи она проникала во вражеский стан. Это требовало острого ума, стальных нервов и терпения. Все в ней было ново для него, он приписывал ей все лучшие качества. Он не удивился бы, достань она волшебным образом из рукава букет роз или три цирковых кольца. И вот, когда речь казначея завершилась благодарными аплодисментами, Шейла посмотрела на Скотта, постучала ноготком по циферблату часов, слегка махнула ему рукой, взяла серебристую сумочку и, не глядя на него, прошла мимо по направлению к дамской комнате, заставляя мужчин оборачиваться ей вслед.

Первой мыслью Скотта было немного выждать и пойти за ней, но правильно ли он ее понял? Так или иначе, Шейла с ним заговорила. Может, это всего лишь часть «охоты»? Пока гости страдали от очередной речи, официанты расставляли тарелки и подавали десерт, Дотти, сидевшая напротив, наблюдала за ним. Скотт подал знак официанту, что готов выпить кофе, добавил в чашку ложечку сахара, сделал пару глотков и, извинившись, встал из-за стола. Он выждал достаточно, чтобы Шейла могла уйти, если хотела. Если же она не ушла, то они встретятся в коридоре.

Скотт прошел помост и арку из скрещенных пальм. Сзади доносились слова очередного оратора. В коридоре не было никого, кроме чистильщика обуви и женщины за сигаретным прилавком, у стены темнели таксофоны. Он прошел под люстрами к главному входу, швейцар услужливо распахнул дверь.

Снова никого. Скотт пригляделся, нет ли движения на стоянке, потом осмотрел бульвар Уилшир. Прожекторы ножницами разрезали ночное небо над красными неоновыми огнями купола «Браун Дерби»[57].

– Подать машину, сэр?

– Нет, я просто вышел подышать.

Он сделал последнюю попытку и прошел через холл к уборным, купив ради алиби сигареты в автомате. Глянул в зеркало – губы сурово сжаты, галстук перекосился. Несмотря на охватившее его до этого радостное предчувствие, теперь он был разочарован. Вечер, суливший начало чего-то важного, кончился, не успев начаться.

Дотти заметила, что он вернулся, но ничего не сказала. Скотт открыл пачку «Рейли» и закурил. Специально ли девушка его распалила? Может, она просто кокетничала? Он был заинтригован – ведь она помолвлена. Может, она решила позволить себе напоследок шалость, безрассудный порыв и для этого выбрала его?

Оставалось высидеть последнее выступление и дождаться начала танцев, но теперь в них не было никакого смысла. Скотту захотелось домой – забраться под одеяло и уснуть прямо в смокинге. Вместо этого он допил остывший кофе и стал дожидаться конца вечера, размышляя о том, когда увидит Шейлу снова.


«Поздравляю с днем рождения! – написал он Зельде. – Пусть дни, когда тебе становится лучше, случаются чаще, и пусть они приносят радость. Надеюсь, тебе понравилась посланная пастель? Помню, как тебя восхитил Редон[58], сияющий в темноте одного из дальних залов в Лувре. Если она закончится или ты захочешь для творчества что-то еще, то знай, пастель я купил с запасом, так что смело пиши. У меня все хорошо, как раз приступил к работе. На днях побывал (пришлось) на приеме в «Коконат-Гроув» и вспоминал, как мы проводили там ночи напролет. Если бы я сам не знал, сколько лет прошло и что по залам бродят наши же призраки, сказал бы, что там ничего не изменилось. В тихий день у океана все тот же цвет твоих глаз. Надеюсь, Скотти навестит тебя и заглянет в Монтгомери, прежде чем приехать ко мне. А если позволят господа Голдвин и Майер, я вернусь в сентябре, так что мы сможем понежиться несколько дней на море. Знай, я часто и с нежностью вспоминаю о тебе, и веди себя хорошо в своем светлом и уединенном убежище. Только твой, Додо».

«Янки в Оксфорде»

По утрам Скотт вставал в пять. Ему нравилось начало дня, тишина «Садов» после хмельных гулянок, нарушаемая только журчанием фонтанов и пением птиц в живой изгороди. Годами он видел, как омут Голливуда затягивал его друзей с Восточного побережья, наполняя им карманы, но иссушая благородные устремления. Не меньше денег в этом была виновата жара, когда весь город одурманивала субтропическая дремота. После смены в «Железном легком» даже Скотт мечтал усесться у бассейна и побездельничать. Благодаря членству в гильдии и прочим заслугам и Дотти, и Бенчли, и Сид могли себе позволить праздность, но Скотту все еще нужно было продавать рассказы, чтобы платить по счетам.

Он решил, что будет вставать рано и работать на себя, пока голова свежая. Только он не учел, что уже много лет не спал нормально – побочный эффект колы и курения. Их с Зельдой кровать пылилась на складе в Балтиморе, мыши в ней наверняка уже свили гнездо… Чтобы заснуть, Скотт глотал на ночь две таблетки намбутала и несколько чайных ложек хлоральгидрата. А утром, стоя у шкафчика с лекарствами, запивал водой пару таблеток бензодрина, без которого не мог отойти от снотворного. Потом он брился, принимал душ и, насвистывая мелодии собственного сочинения, надевал костюм, словно собирался выйти на работу. Однако, выпив кофе, пиджак он вешал на стул, сам садился за кухонный стол и начинал писать.

Следующие три часа Скотт работал из рук вон плохо, торопился, в отчаянии поглядывал на уродливые часы над раковиной, однако каждое утро была готова хоть пара страниц. Иногда они выходили слабенько, но у него был наметанный глаз и терпение. В дело шло все, как и у его бабушки, когда та готовила кровяную колбасу. А если сцена выходила неудачной, он записывал лучшие строки в блокнот на будущее.

Если он и мог еще чему доверять в этом мире, то только своему чутью. Если бы талант ему изменил, как это произошло с Эрнестом, то уж не от того, что его не использовали в полной мере, а как раз наоборот. Так ему думалось иногда по утрам, когда сердце колотилось от слишком большого количества выпитого кофе. Он тренировался, подобно атлету, день за днем, и верил, что придет время, когда сможет показать себя во всей красе. Он готовился к этому еще с армии и даже в те времена, когда стал терять Зельду. А теперь, оставшись один, не видел ни конца, ни передышки. Он боялся, что умрет с карандашом в руке, не дописав предложения, и оставит дочери долги. Работа на тихой утренней кухне была своего рода покаянием, прогоняющим страх. Пока он работал, это помогало; стоило остановиться, как снова наваливался мир со всеми его проблемами, и именно поэтому Скотт продолжал писать. Он был писателем, и ему требовалось лишь немного таблеток, чтобы разогнать кровь.

Скотт работал над юмористическим рассказом о человеке, который, проснувшись однажды утром, обнаруживает туго затянутую на шее петлю. Он понимает, что веревка петли тянется через всю комнату, за дверь квартиры, даже по домовой лестнице, так что встает и идет за ней. На улице оказывается, что веревка проходит через все места, где он часто бывает: через газетный киоск, продуктовую лавку, бар, пересекает улицу во всех направлениях, но машины и автобусы ее не задевают. Она питоном вьется вокруг фонарных столбов, пожарных гидрантов и почтовых ящиков…

Дописав до этого места, Скотт отправился на работу. И всю дорогу, пока довольный шел по дороге, разглядывая бульвар Ла-Сьенега и подмечая интересные детали, он думал о том, что мог бы написать тысячу продолжений этого рассказа.

На второй неделе работы на студии машину Скотта забрал эвакуатор. Эдди Кноф не предупредил его, что оставлять там автомобили могли только звезды. С этого дня пришлось платить пятнадцать центов и парковаться на грязной стоянке на другой стороне бульвара, как делали статисты, толпой валившие в боковые ворота за мечтой о славе. В отличие от всех коллег, за исключением Оппи, который, по-видимому, дневал и ночевал на работе, Скотт всегда приходил вовремя. Хотя дверь Эдди была закрыта, Скотт надеялся, что его усердие когда-нибудь оценят. Из холодильника в кабинете он доставал пару бутылочек колы, ставил их у вентиляции, садился за стол с карандашом и бумагой и принимался за работу, дрожа от холода, как Боб Крэтчит[59].

Над «Янки в Оксфорде» кто только не работал. За основу будущего фильма взяли роман с простеньким неправдоподобным сюжетом на фоне идилличных пейзажей. Затем по нему прошлась череда сценаристов, подогнавших историю под требования продюсеров и добавивших побольше напряженности в развязку, чтобы придать хоть видимость драмы. Постоянное махание кулаками и сплошные недоразумения должны были утомить и самого непривередливого зрителя, не то что настоящих выпускников Оксфорда! То, что Роберт Тейлор[60] почти на десять лет старше своего персонажа, было еще полбеды. Но кто купится на историю о том, что студенту, как бы ни был он пьян, хватит глупости исподтишка врезать капитану команды, свалить вину на соперника, а потом надеяться, что ему поверят лишь потому, что он англичанин? А знавшая правду девушка все равно порвет с оговоренным, только чтобы потом к нему вернуться и воодушевить на победу в финале соревнований? Бессмыслица, но для Скотта эта работа была первой на новом месте, так что пришлось вчитываться в совершенно абсурдные сцены и выискивать хоть какую-то логику, которая бы могла связать сюжет воедино.

– Из помоев конфетку не сделаешь, – сказала Дотти, метнув испепеляющий взгляд на Алана, и, хотя было только время обеда, Скотт подумал, не пьяна ли она.

– А чего они хотят? – спросил Алан.

Эдди велел проработать реплики Роберта Тейлора, сделать их хлесткими, остроумными.

– Вот и сделай, – сказал Алан.

И Скотт делал, медленно, но верно продираясь через сценарий, вышагивая по кабинету, проигрывая сцены Тейлора перед портретами на стенах и бульваром. И постепенно сценарий начал обретать форму. Последовательность нужна была не сюжету, а главному герою. Всё остальное и все остальные присутствовали в кадре единственно с тем, чтобы раскрыть его истинный характер, который к концу фильма, после всех сюжетных перипетий, и оказывался подлинной жемчужиной картины.

– Роль героини нужно расцветить, – сказал Эдди на первом совещании. – Брось ты копаться в деталях, забудь про парня, это же романтическая картина! В первую очередь нужно прописать героиню. А пока что мы ничего дельного не получили, ничего!

Прежде Скотт видел в роли главной героини Шейлу, и ему казалось, что все выходит складно. Он заново просмотрел их общие сцены, на этот раз объективно, и сам понял, что допустил ошибку. Дочь преподавателя получалась хорошенькой, однако застенчивой и картонной. У нее не было ни шарма Шейлы, ни ее загадочности, ни намека на твердость характера. Чтобы исправить это, Скотт решил сделать девушку фехтовальщицей и написал для нее новую сцену. Теперь первая встреча героев происходит в спортивном зале. Герой ловит рапиру, которую она выбила из рук противника. И тут замечает ее черные как смоль волосы и ждет, когда она снова обезоружит противника, чтобы хоть мельком увидеть лицо. Скотт остался доволен сценой. Зрителя заставят подождать, и ореол тайны раззадорит в нем любопытство. В награду же он увидит лицо героини, свежее, не примелькавшееся – актриса еще не снималась в Штатах. Как и Шейла, она была британкой и такой же роковой красавицей. Для вдохновения Скотт повесил над столом ее снимок. Это была Вивьен Ли.

Любопытство самого Скотта почти унялось. Его сосед снизу, Эдди Майер, был знаком с агентом Шейлы и через дальних знакомых устроил им встречу за ужином, но с условием, что тоже пойдет со Скоттом как старая компаньонка.

Скотт торжествовал: она ведь могла и отказаться. Он решил посоветоваться с Боги, куда пригласить Шейлу.

– Нужно произвести впечатление, – сказал Боги. – Своди ее в «Кловер-клуб». Место дорогое, но кухня превосходная, оркестр приятный, к тому же всегда дают выступления.

– Это не по ней, – заявила Мэйо.

– Ты о чем?

– Она же леди. В герцогини метит.

– Наш парень еще не сказал своего слова, правильно, Фиц?

– Да мы всего-то ужинаем.

– Конечно, – сказал Боги. – Если хочешь, чтобы все прошло как по маслу, могу подсобить!

Боги предложил Скотту одолжить у него новый костюм в тонкую полоску и автомобиль – внушительный «Десото», но врожденное писательское чутье подсказало Скотту, что не стоит начинать с обмана.

Эдди сказал, что не против сесть за руль, однако и это было бы не совсем нечестно. Словно свидание было испытанием чести, Скотт решил, что сам поведет свою машину в своей одежде, а если ей они не по нраву, то ничего не поделаешь. Он уже настроился, что она предложит ему только дружбу и не более. Строго говоря, они вообще не должны бы встречаться, так что он заранее смирился с поражением.

Дом Шейлы располагался на холмах над бульваром Сансет. Вилла лососевого цвета стояла над долиной города, окрашенного на закате дня в золотой. Приехали рано. Эдди, как и положено компаньонке, пропустил Скотта к двери и предоставил звонить ему. Солнце еще не зашло, а уличные фонари уже зажглись. Шейла ждала его. Скотт пришел с пустыми руками и пожалел, что не купил цветов – он с самого начала отмел эту мысль, да и сейчас считал ее слишком вольной. Это можно сделать, если приходишь один, а не в компании знакомого. Следовало извиниться и все отменить, подождать более подходящего случая. Или вообще бросить эту затею. Самое нелепое и опрометчивое из его желаний вот-вот должно было исполниться, запоздало думал Скотт. И вот дверь открылась. Шейла с улыбкой протянула ему руку и подставила щеку для поцелуя. Она была такой же ослепительной и величественной, как в его мыслях.

– Нашли меня!

– Нашли.

Под коротким черным пиджаком в восточном стиле на ней была перламутровая шелковая блузка и сизо-серая юбка, а на ногах – то, что с высоты роста Скотта показалось ему сандалиями. На руке и сейчас красовалось кольцо.

– Здравствуй, Эдди! – сказала она, будто была рада его приходу.

– Добрый вечер! – поздоровался Эдди и поплелся за ними к машине.

Скотт открыл перед Шейлой дверцу и помог сесть. Ему даже нравилась эта неловкая официальность, манеры напоминали ему школу мисс Ван Арнум и вечеринки с барбекю в Буффало.

– О, спасибо, как это мило с вашей стороны, сэр! – сказала она, подбирая юбку, чтобы Скотт мог закрыть дверь.

Если его манеры были приобретенными, то ее – врожденными. Каждым взглядом и жестом Шейла давала ему понять, что не нужно нервничать. Скотт догадался, что она с детства ни в чем не знала недостатка.

– Ваша машина? – спросила она.

– Моя.

– С норовом.

– Дорого обходится.

– Я подумала, ваш «Роллс», должно быть, в мастерской.

– А у вас, значит, такой был, – сказал Скотт.

– Не имела удовольствия. – Слышался ее английский акцент.

– Так что у вас в гараже?

– Вы будете смеяться.

– Обещаю, не буду.

– «Форд».

– Зато с норовом.

Они спустились с холма и пропускали другие машины, ожидая, когда можно будет повернуть налево, на Сансет.

– Подъедьте поближе, чтобы вас видели, а то так никогда не дождемся. Вот! Быстрее! Они затормозят.

Только Скотт вынырнул, как другая машина едва не въехала им в бок и, сигналя, пронеслась мимо. Он с трудом удержался от того, чтобы показать римский жест.

– Всегда так осторожничаете? – спросила она, когда все улеглось.

Эдди на заднем сиденье расхохотался, Скотт бросил на него взгляд в зеркало.

– Здесь иначе нельзя.

– Ваша правда, – сказала она. – Водители здесь сумасшедшие.

Ни для кого не было секретом, что «Кловер-клуб» держала мафия. Он располагался всего в паре кварталов от бульвара Сансет и представлял собой похожее на тюрьму здание на склоне холма. Окна начинались только с третьего этажа, а первые два были совершенно голыми, чтобы полиция не могла нагрянуть внезапно. Подъездная дорога огибала здание и вела ко входу на другой его стороне. Дверь под навесом охраняли два громилы в костюмах. По машинам на стоянке легко было судить о посетителях этого заведения: они были либо гангстерами, либо звездами. Первое же свободное место, которое Скотт нашел, оказалось по соседству с насыщенно-зеленым «Роллсом». Он решил подыграть шутке и поставил автомобиль туда.

– Так значит, не в мастерской.

– Не люблю этот цвет.

– Я тоже.

Шейла подождала, пока Скотт выйдет из машины и откроет ей дверь. Он предложил ей руку, и опять Шейла вложила в нее свою. В этом безмолвном жесте было не меньше близости, чем в поцелуе, так что даже Эдди за ее спиной округлил глаза. Шейла двигалась с легкостью танцовщицы, даже охранники засмотрелись на ее гибкую грацию. Скотт бы не удивился, узнав, что она серьезно занималась балетом, возможно, в подростковом возрасте, пока не расцвела. Зельда не подходила по росту и не умела держать осанку. У Шейлы же были все данные, и Скотт вспомнил, как в детстве его самого учили сохранять правильное положение, заставляя проходить через весь танцевальный зал с телефонным справочником на голове.

– Добрый вечер, мисс Грэм, – поздоровался один из вышибал, открывая ей дверь.

– Добрый вечер, Билли, – кивнула она. – Томми.

Скотт забыл, это ведь был ее мир. А он чужак.

В баре они натолкнулись на Богарта и Мэйо.

– О, вот так сюрприз! – Боги расплылся в улыбке и поднялся, уступая Шейле стул. – Ну что, выпьете с нами? Я как раз рассказывал Мэйо, какой ты превосходный писатель! Да не ты, Эдди, а Фиц. Лучше Хемингуэя, точно вам говорю. Что будете пить?

За веселой болтовней Скотт заказал колу, а Эдди двойную порцию ржаного виски. Шейла потягивала шерри, поглаживая ножку бокала, как учат на курсах обольщения для девушек. Говорили, как всегда, о работе. Прошел слух, что «Метро» привлечет к работе над «Волшебником страны Оз» Мервина Лероя. Шейла знала, что Боги уже работал с ним на Бродвее.

– Ловкий малый. Своего не упустит.

– Скотт говорил, вы станете герцогиней, – спросила уже подвыпившая Мэйо. – И каково оно?

Глупая ухмылка и окосевший бессмысленный взгляд навели Скотта на пугающую мысль. Он вдруг понял, что ни разу еще не видел ее трезвой.

– Маркизой, – поправила ее Шейла. – Страшновато для непроходимой простолюдинки вроде меня.

– Марионеткой? По-моему, не так уж здорово.

– Забияка, полегче!

– А что? Я просто спросила. Ты и сам не прекрасный принц.

– Так, – сказал Боги, беря ее за руку, – нам, похоже, пора. А вы, ребятки, не скучайте тут.

– Как интересно, – заметила Шейла, пока они ждали столик.

– Она всегда такая, – сказал Эдди.

– Я о Богарте. Похоже, вы ему нравитесь.

– Старый друг, – пожал плечами Скотт.

– Сделавший вам одолжение.

Скотт понял, что лучше это признать.

– Да.

Она засмеялась:

– Лучше Хемингуэя. Не придумали ничего получше?

– Я его не просил.

– Он много читает, – вставил Эдди.

– Не знаю, справедлив ли он. Вы и сейчас лучше Хемингуэя?

– Танцую уж точно лучше.

У Скотта еще будет возможность доказать это. Их ждал стол в темном углу у оркестровой ямы. Зажженная свеча, живая лилия в хрустальной вазочке – будь они вдвоем, вышло бы романтично. Когда официант принял заказ, Скотт и Шейла поднялись на площадку для танцев, оставив Эдди сторожить ржаной виски. Из них получалась красивая пара. Шейла была одного с ним роста, и, когда она подавалась вперед, Скотт чувствовал ее духи – теплую смесь лаванды и ванили. Играла старая песня, заводной тустеп, когда-то очень популярный. «Вышел косить я при свете луны, нежном, как руки любимой. Буду охапки вязать я в снопы…» Рука Шейлы лежала на его плече, Скотт вел плавно и уверенно. Они постоянно встречались глазами. Легкость, с которой она отзывалась на каждое движение, заставила Скотта подумать, что его мастерство – не такой уж и предмет для гордости.

– Сразу видно, вы занимались танцами, – сказал он.

– Как вы поняли?

– По тому, как вы держитесь.

– И как же?

– Гордо. – Он отвел плечи назад.

– Не знаю, должна ли я быть этим польщена или задета. А вы больше похожи на цыпленка.

– С достоинством, – поправился он. – Для непроходимой простолюдинки.

– Прошу, оставьте.

– Что?

– Не шутите об этом. Терпеть этого не могу.

Они танцевали только первый танец, но Скотт уже мечтал спросить ее прямо, любит ли она того маркиза. Он держал ее руку с нелепым кольцом и воображал, как в конце песни станет на одно колено и снимет его с ее руки. От чего бы ему, женатому дураку без гроша в кармане, и не признаться?

– Я не хотел над этим смеяться, – сказал он. – Просто нервничаю при виде вас и не знаю…

– Давайте помолчим, – сказала Шейла. – Вы говорили, что танцуете лучше Хемингуэя.

– И от слов своих не отказываюсь.

– Тссс…

Они станцевали фокстрот, и румбу, и танго. Обоюдное молчание показалось Скотту невыносимым, но потом он поддался ему, и оно превратилось в безмолвную связь, их общий секрет. Они двигались вместе, захваченные, унесенные на волнах мелодии оркестра. В перерыве между песнями Скотт заметил, что официант принес заказ. Шейла тоже это видела, но музыка снова заиграла, на этот раз печальная баллада, и, когда вступил одинокий гобой, она прижалась и положила голову ему на плечо, а он не смел вымолвить ни слова.

– Ужин остынет, – сказала она, когда музыка смолкла.

– Эдди съест.

– Нельзя его бросать. Это невежливо.

– Я его не звал.

– Меня тоже. Это он меня пригласил.

– Знаю, – сдался Скотт. – Может, в следующий раз встретимся вдвоем?

– В следующий раз.

– Поужинаем во вторник?

Скотт ставил себя в уязвимое положение, прося слишком много и слишком скоро. Он все еще не мог бы с уверенностью сказать, почему Шейла пришла. В то время как его причины были известны и низменны.

– Не говорите никому, – попросила она.

– Не скажу.

– И не радуйтесь слишком сильно.

– Почему же?

– Вы понятия не имеете, во что ввязываетесь.

– Могу сказать то же самое о вас.

– Зачем вам это?

– Сколько вам лет?

– А вам?

– Сорок.

– Мне двадцать семь. – Если она и приуменьшила, то несильно. Тридцать – еще не возраст. Морщинок вокруг глаз у нее не было.

Они вернулись к столику, когда Эдди уже заканчивал уминать стейк. Они заранее договорились, что Скотт угощает, и число пустых стаканов и рюмок на столе его удручало. Радость снова могла смениться расстройством.

Еда, как и обещал Боги, была превосходна, хотя никто не ел особенно плотно. Скотт и Шейла заказали десерт и кофе, снова танцевали. Эдди стеснял их, как ребенок, скучающий при разговоре взрослых. Скотту хотелось, чтобы этот вечер никогда не кончался, но приличия ради они решили уйти после еще одного медленного танца. Скотт двигался с закрытыми глазами, боясь, что все это сон, как тот, который временами он видел: будто он идет по весеннему Сент-Полу и находит на дороге горсти серебряных монет. Может, он вот-вот проснется в собственной постели, один… но нет, вот она, перед ним, напевает что-то ему на ухо. Обещание увидеться во вторник смягчало страдания Скотта при мысли, что этот танец последний, и, когда песня стихла, он с благодарностью похлопал музыкантам.

На улице стояла тихая ночь, пропитанная запахом эвкалипта. «Роллс» уже уехал, и Скотт представил себе его хозяина, какого-нибудь продюсера, который возвращается в темный особняк и никак не может выбросить из головы образ пленительной англичанки из клуба. Она напоминает ему покойную жену, звезду немого кино, умершую от изнурительной болезни. Этот образ машинально перенес Скотта в полуизведанный мир, где будущее по кусочкам складывается из прошлого. Позже он вспомнит страстное желание одновременно и убежать от себя, и открыть себя заново в этом человеке, у которого было все, хотя не было ничего, ныне полной противоположности Скотта, – все благодаря Шейле.

Машина поднималась на холмы над бульваром Сансет, свет фар выхватывал окна и изгороди. В темноте Скотт не узнал место, и Шейле пришлось ему подсказать, указав на стоящий у дороги почтовый ящик. После полудюжины двойных порций Эдди уже не годился на роль компаньонки. Скотт и Шейла оставили его посапывать на заднем сиденье и, не торопясь, пошли навстречу желтому свету фонарей.

Скотт подождал, пока Шейла не нашла в сумочке ключи. Она открыла дверь и вошла в дом прежде, чем обернуться к нему. Взяв ее за руку, Скотт почувствовал ее кольцо, а Шейла наверняка почувствовала его кольцо.

– Могу я открыть вам секрет? – спросил Скотт.

– Конечно.

– Вы нравитесь мне больше Хемингуэя.

– Могу я открыть вам секрет? – сказала она. – Вы тоже нравитесь мне больше Хемингуэя.

– Не хотел бы он это услышать.

– Как жаль. Хорошо, что Эдди пришел.

– Да, он молодец, – сказал Скотт, придвигаясь ближе в надежде на поцелуй, лихорадочно думая, что бы почувствовал в этот момент его воображаемый продюсер.

Шейла его отстранила.

– Во вторник.

– Во вторник, – кивнул он, решив, что его герой тоже был бы терпелив и ненавязчив, и махнул на прощание, когда она закрывала дверь.

Сначала он был для Эдди шофером, потом в «Садах» – слугой, который помог добраться до дома и уложил в постель. В окнах Боги и Мэйо горел свет, а у бассейна в центре всеобщей кутерьмы веселился Бенчли. Чтобы не развеять чары вечера, Скотт поднялся к себе и запер дверь. Не помогало даже снотворное, и он, пересев к окну, стал разглядывать балкон главного здания, представляя, что его герой смотрит на огни города и грезит о девушке, как будто эта запоздалая, обреченная любовь могла вдохнуть жизнь в безвозвратно ушедшее прошлое.

На следующее утро он поднялся в пять и сел писать.

Самый сладкий

Пирожок на свете

Семья Фицджеральдов никогда не жила на одном месте дольше нескольких лет, и больше всего Скотт сожалел теперь о том, что у дочери не было родного дома. С тех пор как Скотти уехала в школу, на каникулы она приезжала к Оберам в Скарсдейл, а летом ездила то в лагерь, то к матери в больницу, то к бабушке Сейр в Монтгомери, то к нему, куда бы его ни занесло.

С родственниками с юга он никогда особенно не ладил, а болезнь Зельды только больше натянула отношения. Ее отец был раньше судьей, а попытки договориться о чем-либо с матерью больше походили на судебную тяжбу. На любое предложение приехать у нее находилось множество возражений, как будто у старой дамы были дела кроме посещения бридж-клуба раз в неделю. Скотти тоже не нравилось в Монтгомери из-за душного воздуха и устоев времен Гражданской войны. Но из уважения к Зельде и известным семейным традициям Скотт дипломатично соблюдал перемирие, и сейчас условились, что перед тем, как приехать на месяц в Голливуд, Скотти проведет две недели в Монтгомери.

У Скотта не было второй кровати, пришлось договориться со старыми друзьями по Бродвею, Хелен Хейс и Чарли Макартуром[61], что Скотти, которую они знали еще совсем ребенком, поживет у них в отеле «Беверли-Хиллз». Девочка должна была прибыть поездом в воскресенье, однако телеграмму с известием о том, что все поменялось, по ошибке доставили в главное здание «Садов», и она пролежала там два дня, прежде чем ее обнаружил Дон Стюарт. Мать Зельды упала и сломала запястье, поэтому Скотти приезжала во вторник утром. По расчетам отца, она уже ехала.

Когда он позвонил Шейле, чтобы отменить свидание, та сначала решила, что Скотт хочет от нее отделаться.

– Буду рада с ней познакомиться, – сказала она. – Почему бы нам не поужинать втроем?

У Скотта были весомые и ясные причины считать эту идею неудачной, но он слышал в голосе Шейлы недовольство, и, понимая, как будет потом жалеть, позвонил в «Трокадеро»[62] и изменил бронь. Вместо тихого столика в глубине ресторана заказал стол у окна.

Во вторник он отпросился с работы, чтобы встретить Скотти на вокзале. Поезд опаздывал, и, стоя в ожидании среди собирающейся толпы, Скотт рисовал в уме свой кабинет и знойный бульвар за окном. Он в очередной раз переписывал «Янки в Оксфорде». Эдди сказал, что доволен, как Скотт поработал над героиней, но все-таки хотел вывести сюжетную линию соперничества на первый план, ведь вокруг нее строилась последняя треть фильма. Если уж на то пошло, Скотта подмывало заявить, что ничего хорошего из него все равно не выйдет. Прежде всего раз героиня британка, то нельзя делать основной упор на ревность. Может, сделать ее сестрой? Но это уж слишком избито. Скотт так привык, что у него всегда находилось решение, что теперь, когда в голову ничего не приходило, не на шутку разволновался. И чем больше он работал, тем безнадежнее казалось дело. Чтобы вышло хорошо, нужно было самому переписать сценарий, а не подправить диалоги. А пока все, что он сделал, это добавил сцену с фехтованием.

На вокзале озарения так и не случилось, а весь оставшийся день он занимался Скотти. Какой бы некрасивой ни была мысль, приезжала она очень не вовремя – дела были в раздрае. Стой Скотт на ногах покрепче, он бы не дал дочке скучать, хотя так же оправдывался и в Трайоне, и в Эшвилле, и во всех остальных местах его скитаний. С тех пор как Зельда попала в больницу, он изо всех сил старался обеспечить Скотти подобие нормального детства, даже если для этого приходилось надолго с ней разлучаться, оберегая от кочевой жизни. Успех только больше осложнял отношения. Несмотря на то что он изловчился устроить ее в хорошую школу, его роль больше сводилась к финансовому обеспечению – отец-добытчик, которого никогда не было рядом. Скотт перенял это у своего отца, банкрота и пьяницы, которого семья жены вытащила из неприятностей, но потом всю жизнь этим попрекала. Скотт вспоминал, как играл с друзьями в бейсбол на заднем дворе дома, снятого в Сент-Поле, и отец, от которого после бара несло перегаром, брал биту у кого-нибудь из мальчишек и, со свистом рассекая воздух, отбивал все подачи сына, пока не надоедало.

– Давай, попробуй-ка еще разок, – дразнил он сына со смехом. И Скотт, которому было еще не больше десяти, мечтал зарядить ему по роже. Когда родилась Скотти, он обещал себе, что не повторит ошибок отца, но иногда боялся, что все же делал их. Когда девочке было девять, они вдвоем снова поехали в Гстаад целыми днями кататься на лыжах. По вечерам она писала матери в больницу, а он пил джин. Рассказав сказку на ночь, Скотт отчаянно напивался, а наутро просыпался среди битых бутылок и со сбитыми костяшками пальцев. Их выселили из прежнего шале, потом и из отеля, так что пришлось осесть в пансионе, наводненном студентами и проститутками. Сезон подходил к концу, и Скотти захотела уехать.

– И куда бы тебе хотелось? – спросил ее отец, поскольку срок аренды парижского дома вышел, а Зельда еще не поправилась. С решения вернуться домой начались их скитания.

Будто чувствуя приближение поезда, команда носильщиков выкатила на платформу дребезжащие тележки. Голуби, гнездившиеся на столбах, с шумом закружили над ротондой вокзала, рельсы запели, как колесо для заточки ножей, и станция наполнилась шумом. Пульмановские вагоны скрежетали один за другим, замедляя скорость. Скотт вглядывался в окна, ощетинившиеся веселыми лицами и машущими руками пассажиров, потерявших терпение от долгой задержки. Поезд затормозил уже достаточно, чтобы проводники могли спрыгнуть и просто шагать рядом, на ходу приветствуя носильщиков, как старых друзей. Скотт боялся, что проглядел дочь, но нет, вот она показалась в окне самого последнего вагона. В отличие от большинства других пассажиров, она спокойно сидела, не глядя в окно и опустив подбородок, и явно была чем-то увлечена. Присмотревшись, Скотт догадался, что она читает.

Дочь не отличалась красотой, что расстраивало Скотта, будто в этом была его вина. От матери она унаследовала рыжие волосы, а от отца – рассеянный ирландский взгляд, острый нос, ямочку на подбородке, ставшую еще заметнее, когда сошла детская полнота. Лет в пять или шесть, если ей самой того хотелось, Скотти бывала очаровательной, однако к пятнадцати годам она не успела сформироваться. Ее отличали пухлые веснушчатые щечки, любовь ко всем животным без разбору и, как и самого Скотта в ее возрасте, умение легко сочинять забавные стишки. Отец смотрел на нее с обожанием, стремясь защитить от любых жизненных невзгод, включая и собственные. Пока выходило плоховато. Тут Скотти подняла голову и улыбнулась ему, и в который раз он пообещал себе, что станет лучшим отцом.

Она соскочила с подножки и повисла на нем, как ребенок.

– Папа!

– Как дела, Пирожок?

– Устала.

Книжкой в ее руках оказались «Персы» Эсхила.

– Надеюсь, это не мне!

– Задали на лето. Нужно прочесть по одному произведению великих греков.

– Уже читала Еврипида?

– «Медею».

– Я бы посоветовал «Ореста». Интересно, как используется хор в противопоставление действию.

– Поздно!

– Все равно прочти. Думаю, мой экземпляр на складе.

– Ну его, – сказала она, прищелкнув пальцами.

Пока они ехали в машине, Скотт решил не затрагивать неудобные темы и начал расспросы с Монтгомери. Бабушка Сейр пыталась перешагнуть через, как она думала, спящего пса. Тот ее почуял, поднял голову и ухватил за ногу, от чего бабушка упала вместе с конфетницей. Правое запястье было сломано. Пришлось носить гипс и перевязь, зато можно было усесться в кресло-качалку, а самой давать указания тетушке Саре. Скотти пыталась помогать, но все делала не так. И она терпеть не могла, когда, отчитывая за что-то, бабушка называла ее «юной леди».

– Как поживает мама? Наверное, была тебе очень рада!

– Сам знаешь. У нее был первый хороший день. Мы катались на велосипедах, играли в бадминтон. Она была в порядке. Спрашивала про лагерь. И на второй день было неплохо. А потом опять началось.

– Мне жаль. Спасибо, что навестила ее.

– Ты знаешь кого-нибудь по имени Рейнольдс?

– Вроде нет.

– Мы устроили пикник на лужайке, и она вдруг надолго замолчала, как с ней это бывает. А потом ни с того ни с сего заговорила про Рейнольдса и то, что он ей якобы рассказывал. Какую-то ерунду о планетах, и Солнечной системе, и музыке из другой вселенной. – Скотти затрясла головой, заскрежетала зубами и округлила глаза, изображая ужас.

– Наверное, просто очередная галлюцинация.

– А по-моему, довольно интересно. Она сказала, что Рейнольдс живет внутри солнца и путешествует на его лучах. Я даже подумываю сделать из этого рассказ.

– Лучше не надо. Ты доктору Кэрроллу сказала?

– Да.

– Хорошо. Чтобы помочь, им нужно знать обо всем.

– Не похоже, что ей лучше.

– А похоже, что хуже?

– Нет, так же.

– Думаешь, она готова вернуться домой?

Дочь была единственным человеком на свете, с которым Скотт мог говорить о Зельде начистоту.

– Нет, – ответила девочка.

Скотт дал ей время пояснить мысль, сосредоточившись на дороге, но она замолчала.

У входа в «Беверли-Хиллз» стоял ландолет-«Штуц», как первый намек на скрывающуюся за дверьми роскошь. Хелен, сама элегантность, ждала их в холле. Стройная, большеглазая, раньше она блистала на Бродвее, теперь стала звездой «Парамаунт Пикчерс», известной своим чистым и невинным образом, который она сохранила со времен обучения в католической школе. Скотти утверждала, что помнит ее, хотя, наверное, ей так только казалось благодаря экранным ролям Хелен.

– Мы ласково называли тебя Скотти, – сказала Хелен, беря ее за руку, как тетя.

– Мы и сейчас ее так зовем, – улыбнулся Скотт.

По пути в комнату Хелен и Чарли они миновали бассейн, окруженный искусственным пляжем с ослепительно-белым песком, и джунгли банановых пальм. Как и многое в городе, все это было декорациями, своего рода открытой киноплощадкой, но заметно было, что Скотти впечатлена. Скотт желал одного: чтобы дочери было хорошо, и все же впервые за несколько лет ему хотелось, чтобы она понимала, кто дарит ей это волшебство.

Решено было, что Скотти устроится на новом месте и, возможно, немного поспит.

– Сегодня мы обедаем втроем, – предупредил ее отец, будто желая подготовить. Однако удивляться пришлось ему самому, когда через несколько часов Скотти позвонила и сказала, что в городе двое ее знакомых из Хотчкисса[63]. Нельзя ли им присоединиться?

– Но, Пирожок…

– Пожалуйста, пап!

– Конечно, – согласился он.

По телефону Шейла проявила понимание, да и в ресторане, похоже, не была особенно против незваных гостей. Она оделась не для Скотта, а для его дочери: простое черное платье, украшения из мелкого жемчуга и серебристые босоножки для танцев. Но каким бы скромным ни был наряд, фигуру было не скрыть. Внешностью она не уступала звездам, в кругу которых вращалась, и юноши, вместо того чтобы соперничать за внимание Скотти, не отрывали глаз от Шейлы.

Фитч и Недди. Наверное, Скотт их уже встречал, и даже недавно – в Балтиморе, куда он ездил к Скотти на Рождество; впрочем, тогда он был навеселе и совершенно их не помнил. Высокие, светловолосые, загорелые от походов к острову Санта-Каталины на дядиной яхте, для Скотта они были на одно лицо: нахальные пустозвоны, весь ужин рассказывавшие байки о том, как в Лос-Анджелесе не любят море. Оба приехали из Чикаго, и Скотт представлял их дома́: особняки в самом дорогом районе города с садами, террасами, спускающимися прямо к озеру Мичиган в подражание лучшим домам Ньюпорта[64], ждущие в доках сверкающие парусные и прогулочные лодки, купленные на деньги скотозаводчиков и мясных королей. После Хотчкисса их, конечно, отправят в университеты, не лучшие в стране, но лишь немного им уступающие: Корнелльский, Дартмутский или Брауновский. Затем ребятки вольются в семейный бизнес, будут вести счета, ничем не интересуясь и сохраняя праздный оптимизм спортсменов. У Скотта было несколько приятелей по Принстону, которые обыкновенно проводили лето в Уайт-Бэр-Лейк и Харбор-Спрингс[65], хотя после Краха их семьям пришлось продать дома там. Но и тогда у самих приятелей не было заботы большей, чем решить, кого из девчонок пригласить на танец.

Музыканты заиграли Lovely to Look at[66].

– Мисс Грэм? – Молодые люди в один голос пригласили Шейлу танцевать на глазах у Скотти. Недди уступил Фитчу.

– Мисс Грэм, окажете мне честь?

– Боюсь, первый танец я уже обещала, – сказала она, беря Скотта за руку.

На мгновение молодые люди растерялись, но делать было нечего, и только потом, вспомнив, кто их сюда пригласил, Недди повернулся к Скотти.

– Теперь решили побороться за меня?

– Не горячись, – постарался смягчить ее Скотт. Дочь метнула на него злой взгляд.

– Неловко получилось, – сказала Шейла во время танца.

– Не стоит. Она уже большая девочка.

– Она просто ребенок.

– Очаровательный ребенок, – сказал Скотт, глядя, как на другом конце зала дочь рассмешила Недди. И улыбнулась им из-за плеча кавалера насмешливой натянутой улыбкой.

– Не знаю, почему она так себя ведет, – извинился Скотт.

– Кажется, я ей не нравлюсь.

– Почему?

– Не знаю, просто чувствую.

– Легкая ревность – это нормально, но грубость я оправдывать не собираюсь.

– Я не хочу, чтобы она ревновала.

– Вы не виноваты в том, что мальчики на вас засмотрелись, иначе и быть не могло.

– Я имела в виду, что я с вами.

– Так вы со мной?

На ее руке все еще была та побрякушка.

– Я не против вас.

Скотт притянул Шейлу к себе.

– Вот теперь – нет.

«Приятно посмотреть, нежность облака…»

– Вы меня смущаете.

– Я? Это вы помолвлены с герцогом.

– А вы женаты.

– И все же мы здесь.

– И все же да, – согласилась Шейла.

Скотти и Недди нашли их в толпе. Недди слегка поклонился, как принято в Принстоне, прося разрешения потанцевать с дамой. Скотт был джентльменом и не мог отказать, так что пришлось отпустить Шейлу и встать в пару со Скотти. И новые пары разошлись.

– Она его выше, – с удовольствием заметила Скотти.

– Тебе нравится он или Фитч?

– Ни тот, ни другой, они просто друзья. А вот она тебе нравится.

Обвинение было подано так буднично, что Скотт был даже польщен:

– Мисс Грэм очень привлекательна.

– Это бросается в глаза.

– Мне особенно нравится в ней, что ее настоящие таланты в глаза как раз не бросаются. Ей пришлось немало потрудиться, чтобы добиться успеха на суровом поприще.

– Кажется, что-то такое я уже слышала.

– Тогда ты понимаешь, почему я ею восхищаюсь.

– О да, восхищаешься, – кивнула Скотти.

– Целеустремленность восхищает меня во всех молодых людях, – пояснил Скотт.

– А еще у нее акцент.

– Очень милый.

– Жаль, что она такая красивая. Мне не следует так дурно думать, да?

– Ах, Пирожок… – мягко сказал Скотт, потрепав ее по плечу.

Добавить было нечего, так что эту тему оставили, будто она была исчерпана, и заговорили о том, как неудачно оформили стены ресторана, расписав их видами Парижа. Триумфальная арка, Эйфелева башня и собор Парижской Богоматери были изображены на панелях, бегущих по всему залу, как набор дешевых открыток. Скотти они поражали безвкусицей. Девочка была в настоящем Трокадеро и потому видела это заведение таким, каким оно на самом деле было: ночным клубом с завышенными ценами, где каждая гардеробщица метила в актрисы.

– Помнишь, как ты первый раз ела улиток?

– Ты говорил, что их ловят прямо в саду Тюильри.

– С тех пор ты все высматривала их на клумбах.

Кончилась композиция, началась следующая. «Почему я страдаю? Почему мне есть дело?» Фитч занял место Недда, и тот галантно вернулся к Скотти. Из-за нечетного числа один из них всегда оставался без пары, а Скотт терпеть не мог быть лишним. Но как у пригласившего остальных, выбора у него не было. Сидя со стаканом колы в одиночестве, он вглядывался в даль поверх Голлливуда и темнеющего города, через который бежали ряды уличных фонарей, будто взлетные полосы громадного аэропорта, а за ними чернело море. Где-то там стояли на якоре «Рекс» и прошлое Скотта. Ночь постепенно уходила на запад, забирая с собой звезды; ей на пятки наступало завтра. В больнице была полночь, Зельда спала – хоть какое-то облегчение. Скотт снова представил страдающего бессонницей продюсера, который садится на ночной рейс, летит с востока над бескрайней пустыней и, преодолев последние коварные зубцы горной короны, видит перед собой Калифорнию. Под ним веселый и беспокойный, как на вывеске кинотеатра, карнавал огней в Глендейле, и где-то внизу ждет та, в чьих силах его спасти. После аэропортного одиночества – вот она, жизнь! В эти несколько свободных часов над землей он разбирал чужие сценарии, препарировал наивные мечты и гордился тем, как ловко играл грезами спящей внизу страны.

Оркестр объявил перерыв, и танцоры вернулись к столу.

– Ведете записи? – улыбнулась Шейла, садясь рядом.

– Как всегда, – сказала Скотти. – Не болтайте при нем лишнего!

– Если не запишу, забуду. Проклятье, потерял мысль!

– Мне жаль, – сказала Шейла.

– На днях вы рассказывали мне об отшельнике с голливудских холмов.

– Он выстроил себе лачугу за одной из исполинских букв. Говорят, раньше работал осветителем у Гриффита.

– И сошел с ума, – предположила Скотти.

– Не знаю. Не исключено.

– Он там круглый год живет? – спросил Скотт.

– Не такой уж он и отшельник. Его все знают. Можем пойти посмотреть на него, если хотите.

– Не надо, – сказал Скотт. В действительности идея была не такой уж заманчивой, а сцена, в которой к бродяге приходит продюсер, показалась убогой и слишком символичной. Он писал не житие.

Ужин тянулся медленно, после каждой смены блюд следовал танец. Скотти и ее друзья заказали кофе и десерт, растянув вечер еще на двадцать минут и пять долларов. Скотт без особой причины был в плохом настроении, а когда его благодарили за ужин, он почему-то с сожалением подумал о деньгах, которые сегодня истратил на ресторан.

– Вечер был просто волшебный, – ободрила его Шейла, и возражать было невежливо. Скотт уже забыл, каково быть семейным человеком.

Юноши собирались поехать на трамвае, но Скотт предложил подбросить их в Марина-дель-Рей на машине.

– Спасибо, пап, – сказала сидевшая сзади Скотти, когда они вышли.

– Не за что, Пирожок.

– И вам спасибо, Шейла.

– Нет нужды благодарить меня, дорогая.

– Я сказала папе, что вы слишком красивая. Теперь мне кажется, что вы слишком хорошая.

– Восприму это как комплимент.

– Так и есть, – сказал Скотт, хотя, зная дочь, мог бы добавить ложку дегтя для честности.

У «Беверли-Хиллз» все еще стоял «Штуц», только теперь он казался не приветственным знаком, а аляповатым украшением. Скотт извинился перед Шейлой и пошел проводить дочь через пески и джунгли отеля. Завтра Хелен возьмет ее с собой на студию, где Скотти ждал сюрприз – встреча с ее кумиром Фредом Астером[67]. Скотт специально устроил это, чтобы поразить ее, показав хоть остатки былой славы. Почему ему было так важно покрасоваться именно перед Скотти, если она как никто знала обо всех его неудачах? Или он из кожи лез, именно чтобы оправдаться в ее глазах? Если так, то сегодня не получилось.

Он постучал в дверь.

– Тебе понравилось? – спросил он Скотти.

– Да, спасибо.

– Кажется, твои приятели славные ребята.

– Так и есть.

– Ты очень понравилась Шейле.

– Она мне тоже, – ответила Скотти уклончиво, поскольку Хелен уже открыла дверь.

Чарли тоже был дома. Выглядел он отлично – раньше много пил, но недавно прошел курс лечения и приветствовал вошедших с радостью новообращенного. Чарли вернулся к работе на «Юниверсал» и теперь переделывал в сценарий свою последнюю пьесу. Для Скотта это было все равно что медленно травить собственного ребенка. Перед приходом Фицджеральдов они с Хелен читали. Книги ждали на подлокотниках одинаковых кресел, стоявших по бокам от похожего на собор радиоприемника «Филко», из которого негромко доносился Брамс. Если Скотту не с кем было оставить дочь, не было выбора достойнее этой четы. И все же их отвоеванное счастье только больше оттеняло его собственное положение, и хотя Скотт должен был увидеть дочь уже на следующий день, да и встречаться с ней по утрам весь месяц, ему казалось, что он бросает ее и всегда бросал одну во всем мире. Он думал об этом всю дорогу через джунгли, бассейн и коридор и к Шейле вернулся в подавленном расположении духа.

– Спасибо. Вы были так милы с ними.

– Это было нетрудно. Скотти такая сознательная девушка!

– Может, когда хочет.

– Признаться, мне стало немного не по себе, когда она делала заказ.

– Скотти говорит по-французски даже лучше меня, потому что все время практикуется. Язык нужен ей для поступления в Вассар[68].

– Должно быть, вы ею очень гордитесь.

Скотт и правда гордился дочерью, и не просто так. Несмотря на их перепалки из-за оценок, курения и карманных расходов, он восхищался ее характером. Зельды не было рядом, и они стали друг другу опорой, несмотря на расстояния. Отсутствие матери не только заставило Скотти рано повзрослеть, но и привило ей ответственность и понимание жизни, которого у Скотта в ее возрасте не было, о чем он сейчас жалел.

– Почему? – спросила Шейла. – Каким вы были в ее возрасте?

– Я был дураком. Им и остался.

– Бьюсь об заклад, девчонки вам проходу не давали.

– И это делало меня еще большим дураком. Я был очень эгоистичным ребенком, хотя, наверное, все дети такие. По правде говоря, я не слишком изменился.

– Неправда. По-моему, вы самый заботливый человек, которого я знаю.

– Не говорите так.

– Почему?

– Потому что тогда придется оправдывать ваши слова. Я женат, и я пью, а когда я пью, характер у меня скверный.

– Тогда не пейте.

– Все же я пью и не хочу произвести на вас неверное впечатление.

– Видите? – сказала она. – Говоря это, вы заботитесь обо мне. Хотя не обязаны.

– Поспрашивайте, вам все быстро расскажут.

– Я бы уже могла это сделать.

– А как насчет маркиза?

– Я не нравлюсь его матери.

– А кто она? Какая-нибудь леди?

– Леди Донегалл. Считает, что я хочу удачно выскочить замуж. Он потому и поехал домой – убеждать, что я достойна титула.

– Без вас?

– Со мной она говорить не будет.

– Ужасно, – сказал Скотт, но про себя возликовал.

Назначив первое свидание, Скотт представлял себе, как пригласит ее в «Сады» и как они, быть может, будут танцевать у него дома в гостиной. Услышанное сегодня спустило его на землю, так что он сбавил скорость перед ее улицей и повернул к холмам. На этот раз Шейле не пришлось говорить, где остановиться.

Подходя к двери, Скотт подумал, что, вопреки ожиданиям, вечер вышел не мучительным, а просто неловким. В конце концов, если не считать нескольких неприятных моментов, они успели лучше друг друга узнать. Шейла оказалась неробкой и очень тактичной. Даже хорошо, что так вышло. Завтра Скотти отлично проведет день на студии, он вернется к работе, и все будет, как прежде.

Он затормозил у крыльца. Вокруг фонаря как безумный вился мотылек.

– Сегодня вторник, – сказала Шейла.

Погруженный в свои мысли, Скотт не понял, что она имела в виду, и был ошарашен, когда она подвинулась ближе и поцеловала его.

Он удивился теплу ее губ, будто ждал, что это шутка. Скотт ощутил вкус кофе и мяты. На секунду он замер, и она со смехом отстранилась. Он было подумал, что она насмехалась над ним, но Шейла открыла дверь, взяла его за руку и потянула за собой в темноту. Бросив ключи на стол, снова поцеловала, на этот раз крепко прижавшись. Потом потянула к узкой лестнице, ведущей в спальню. Сияющий внизу город освещал заправленную кровать. Шейла сняла с него пиджак и расстегнула рубашку. Скотт хотел остановить ее и спросить, не слишком ли они торопятся, не совершают ли серьезную ошибку, но вместо этого расстегнул молнию ее платья. Шейла позволила ему соскользнуть. Свет падал сзади, окружая ее тело мягким сиянием.

– Не надо. – Она остановила его, когда Скотт потянулся расстегнуть бюстгальтер.

Кроме него, на ней ничего не было. Шейла так и не сняла его, пока они занимались любовью. Казалось, даже отдавшись Скотту, она хранит что-то еще более сокровенное. Он знал о ней так же мало, как сильно ее хотел. Скотт доверял ей свои секреты, и Шейла жадно ловила их, словно собирая на него досье, но сама ничуть не открывалась. Он думал, что совесть будет мучить его сильнее, но она была молода, нежна и красива, а он был достаточно благодарен и терпелив, чтобы смириться с этой загадочностью. Все, что Скотт мог сказать Зельде, бедной маленькой Зельде, от которой он отвернулся, было: «Прости меня, прости, прости».

Кладбище

Восточного побережья

Как и боялся Скотт, его версию «Янки в Оксфорде» не одобрили. После месяца обсуждений сценария Эдди без предупреждения вызвал его на ковер и снял с работы над картиной. Он сказал, что на студии недовольны его работой и на нее бросят другого. Скотт хотел спросить кого, но понял, что спорить бесполезно. В конце концов, он только наемный работник и, надо признать, уже сделал все, что мог. Скотт снял со стены фотографию Вивьен Ли, вложил ее в страницы последнего черновика и убрал его в нижний ящик стола.

В «Железном легком» новости распространялись быстро. К обеду все уже знали об отставке Скотта, и за столом сценаристов его подразнивали колко, но по-дружески. Преемником был назначен Джулиан Лейтон, британец, чей фарс «Викарий, быстрее!» всколыхнул лондонскую публику лет десять назад. Все единодушно решили, что «Три товарища» – дело во всех отношениях более стоящее.

– Получается, – подытожил Алан, – вместо того чтобы писать сценарий под Роберта Тейлора в роли остряка-ветерана, ты будешь писать другой – под Роберта Тейлора в роли остряка-ветерана.

– И Спен-н-н-сера Трей-й-й-си! – объявил Бенчли, как на боксерском ринге, и указал на Трейси на другом конце стола.

– Он только показывает свою мощь, – сказала Дотти.

– Не важно, что ты напишешь для Манкевича[69], – уверил Оппи. – Он все равно снимет мелодраму.

– И прилепит счастливую концовку, – продолжила Дотти. – Пусть себе смеются над Гитлером.

– Манк как Джейн Остин, – сказал Алан. – Без разницы, Гитлер, Франко или Муссолини. В конце все поженятся.

– Обожает плавно подвести к старой доброй сцене с поцелуем, – сказал Оппи.

– Ты и сам скоро убедишься, – добавил Алан.

– И неожиданный поворот в развязке, – подхватила Дотти. – Вот увидишь, он попросит его добавить. Думает, что первый до этого додумался.

– До этого и до телефона, снятого крупным планом, – сказал Бенчли. – Одного звука мало, надо, чтобы зритель его еще и увидел.

– Все лучше, чем Селзник с его диктовкой[70], – ободрил Оппи.

– Воистину, – сказала Дотти. – Представляю, каково его секретарше.

– Лучше представь, каково его жене! – усмехнулся Бенчли. – «Дорогая, я тут посчитал: твой гардероб обходится нам слишком дорого».

Скотт смеялся со всеми, однако в глубине души был разочарован. Он не привык к тому, чтобы его работу отвергали. Долгие дни и недели неимоверных усилий, оказавшихся бесплодными, все впустую. Он приехал на запад не только, чтобы заработать, но и чтобы исправить ошибки прошлого, вдохнуть жизнь в рукописи, на которые он еще возлагал надежды, но которые были переделаны местными писаками, а то и вовсе загублены. После нескольких лет ссылки такой шанс был редкой удачей, а провал в самом начале пути мог пустить все под откос. Единственное утешение в том, что он занимался картиной не с самого начала, во всяком случае, так он сам себе говорил. А больше всего обескураживало то, что самому Скотту работа еще утром казалась весьма приличной.

Теперь главное не подпускать никого к «Трем товарищам», писать в одиночку. Хорошо бы набросать черновик, а потом его проработать, прежде чем показать Манкевичу. Вот только времени на это нет. Через две недели они со Скотти уезжали.

Скотт разрывался между дочерью и Шейлой. Он старался не давать им пересекаться. Вечерами он показывал Скотти город, водил в «Браун Дерби» и на пирс, потом вез в отель, а сам спешил прямиком к Шейле. Домой возвращался поздно, а вставал с первыми птицами. Игра в явки-пароли изматывала, Скотт чувствовал себя старым трусом. На кухне он залпом выпивал кофе и правил даже лучшие сцены. Рано приходил на работу, обед заказывал прямо в кабинет. Он не позволял себе небрежностей, чтобы Манкевич не поручил доделку кому-то еще, а довел первые два акта до совершенства, надеясь, что остальное будут судить по ним. И только в последний момент, полный дурных предчувствий, представил их продюсеру.

В ту ночь он прощался с Шейлой. С балкона, нависавшего над кронами деревьев, открывался потрясающий вид. Они смотрели на огни и прислушивались к гулу города. Оба сидели без сил, будто только что ссорились или, наоборот, затихли перед бурей. Шейла знала, что Скотт с дочерью едут к Зельде и какое-то время проведут вместе в Миртл-Бич, как подобает настоящей семье. Чтобы Шейла не терзала себя мыслями, Скотт сразу сказал, что они с Зельдой будут спать в разных кроватях, но уже одно это звучало как предательство, и Скотт жалел, что еще не уехал.

– Это не мое дело, – сказала она.

– Конечно твое.

– Я же сказала, что не хочу этого.

– Чего?

– Этого. Какая же я дура… Я говорила, ты понятия не имеешь, во что ввязываешься. Теперь и я впуталась.

Несколько часов спустя, когда они помирились и он уже ехал в «Сады» по бульвару Сансет, Скотт понял, что должен был ответить. «Имею, – должен был сказать он. – Имею и не жалею ни о чем».

Домой он приехал в три, а чемодан еще не был собран. Скотт плохо спал, ворочался и что-то бормотал во сне. Он встал в шесть, чтобы заехать за Скотти, как всегда наглотавшись таблеток. Решил, что отоспится в поезде.

Скотт успел провести в городе не дольше пары месяцев, но ему казалось, что он уезжает, поджав хвост. В Эль-Пасо они ехали первым классом. Как и надеялся Скотт, дочь пришла в восторг от продуманной до мелочей роскоши купе. Но даже лежа на откидной кровати, так непохожей на солдатские койки обычных поездов, Скотт все размышлял о том, что не успел сделать. За окном скользили апельсиновые рощи и автомастерские, уже накалившиеся и резко очерченные в утренних сумерках. В районе Сан-Димаса колея пошла в гору, а по другую сторону склона начиналась пустыня.

– Следующая остановка Палм-Спрингс, повторяю, Палм-Спрингс.

Скотт мечтал о крепком сне под мерный стук колес, но нужно было накормить дочь завтраком. Так что они поплелись в вагон-ресторан, где проводник подал озерную форель и омлет, а потом так же поплелись обратно, опустили шторки и легли спать, хотя обоих слегка укачивало.

Он проснулся, когда еще не стемнело. Поезд продолжал путь через пустыню. Над горизонтом дрожали в мареве заснеженные вершины, возвышающиеся, как остров. На мили вокруг не было больше ничего, только растрескавшаяся иссохшая земля и неровные дороги, теряющиеся меж мескитовых деревьев. Будь то море или небо, Скотт всегда благоговел перед простором. Он представлял, каково оказаться здесь в одиночку. Вообразил крушение поезда, падение самолета в горы. Самолета его продюсера, возвращающегося с важной встречи в Нью-Йорке. Пройдут недели, прежде чем место катастрофы обнаружат. Кого и что тогда найдут? Деньги, конечно. Пистолет. Талисман его персонажа – ручку с монограммой. Или нет, лучше портфель. Через проход вздохнула во сне Скотти, и не успел он себя одернуть, как представил ее на месте трагедии. Но не одну девушку, а компанию подростков из соседнего городка, объезжавших округу верхом. Четверых, очень разных. Найдя деньги, они решают никому ничего не говорить. Как изменит их эта тайна? На том Скотт бы и закончил – юные души, теряющие невинность. Все это хорошо сочеталось с продюсером, предавшим мечту, да и вообще с Голливудом. Быть может, даже слишком хорошо. А как его герой дошел до такого плачевного состояния, уже другой вопрос.

Скотт чуть приподнял шторку, чтобы записать мысли. На пятой странице Скотти села на кровати, еще прикрывая глаза.

– Где мы?

– Понятия не имею.

– Душно здесь. Тебе не жарко?

Скотт остановил ее, подняв ладонь, и продолжил писать.

– Пап?

– Да, Пирожок, душно.

Они переночевали в Эль-Пасо, а на следующий день вылетели на восток, остановившись для дозаправки в Канзасе и Мемфисе перед последним броском к Спартанбергу. На подлете Скотт заметил длинные просеки в сосновых лесах, скрывавших темные озера и болота. Упади самолет в такое затерянное озеро, и никто его не найдет, хотя для писателя это был бы не самый удачный прием. Кто-то найти должен. Как в «Гэтсби» – нужен свидетель, которому читатель поверит.

Раз поездка была частью отдыха, в Спартанберге Скотт арендовал «Родстер», один в один как тот, что он продал. Обед наскоро проглотили в придорожной забегаловке по пути в Трайон. Когда они подъезжали к отелю, сумерки уже сгущались. Скотта ничуть не удивило, что комнаты, в которых он раньше останавливался, свободны, только стоили теперь дороже. Лучше они не стали, но здесь нужно было только переночевать. Спальня, обставленная плетеной мебелью, выглядела вполне сносно. Они со Скотти выбрались на веранду и смотрели на светлячков. О Шейле Скотт старался не думать.

– Мама выиграла теннисный турнир, – начал он.

– Неплохо по сравнению с прошлым разом.

– Ей всегда приходится начинать заново.

– В этом-то и проблема.

– Не настраивай себя так, она бывает очень мила. Мы там всего на три дня.

– Три дня – большой срок.

– Мы ее до Рождества не увидим, так что давай постараемся ее порадовать.

– Я всегда стараюсь.

– Знаю, что стараешься, и мне жаль, что она не всегда может нас отблагодарить. Но ты же знаешь, как она тебя любит.

– Знаю.

– Доктор говорит, новое лечение ей помогает, так что посмотрим.

– Посмотрим, – согласилась Скотти.

Остаток пути они преодолели на следующее утро. Зельда изменилась разительно, это было видно с первого взгляда. Скотт даже сначала не узнал грузную женщину, которую подвела к ним сестра. Два месяца назад, когда они расстались, Зельда походила на пугало. Теперь она стала одутловатой, обрюзгшей, второй подбородок появился, а талия исчезла, лицо изменилось до неузнаваемости. Казалось, ее заменила тучная дублерша. Скотт никогда не видел жену такой полной, даже когда она была беременна. Он улыбнулся, чтобы скрыть потрясение.

– Я уродина, да? – спросила она, обнимая Скотта.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он.

– Чувствую хорошо, только выгляжу как корова. Экзема проходит. – Зельда отвернула ворот блузки и показала гладкую кожу на груди.

– Прошла! – обрадовался Скотт. – Чудесно.

– И у меня снова появились сиськи. Тебя это обрадует.

Она иногда говорила в компании что-нибудь вызывающее, но здесь была Скотти, и это уже переходило границы. А что еще хуже, Скотт мечтал не о ее груди.

– Рад, что тебе лучше, – проговорил он.

– Нижайше прошу меня простить, – повернулась Зельда к Скотти. – Я, видимо, не должна так при тебе выражаться? Твои, кстати, тоже ничего.

– Перестань! – попросил Скотт жену.

Но Скотти вежливо ответила матери:

– Спасибо.

– Они, знаешь ли, у всех есть, – сказала Зельда, обращаясь к Скотту. – Никакого секрета в этом нет.

– И ничего нового тоже.

– Будет весело! – воскликнула она и, взяв мужа и дочь за руки, как хористка, потянула их к выходу. – Allons-y![71]

– Сначала я должен за тебя расписаться.

– Забыла, я ведь здесь пленница любви!

Про себя Скотт отметил ее выходки, однако не подал виду, решив позже рассказать доктору Кэрроллу.

– Что с твоей машиной? – спросила Зельда на стоянке.

– Я же говорил, что продал ее.

– Додо, – надула она губки, – мне нравилась та машина.

– Знаю. Поэтому я и взял эту.

– Истинный джентльмен, всегда обо мне думаешь. А помнишь тот «Делаж», у которого верх никак не поднимался?

– Помню.

Скотти села спереди, и машина тронулась. Они съехали вниз с подъездной дорожки, миновали ворота и выбрались на свободу, все трое снова были вместе. В городе Скотт повернул на перекрестке направо, взяв курс на юг и решив проехать к берегу через горы. Дорога была незнакомая, и Скотт ехал даже медленнее обычного, как бы нерешительно. Окутавший холмы серый туман напоминал о вылазках во французские деревеньки, прогулках по Булонскому лесу, однодневных поездках в Лион на званые завтраки. Зельда обращала внимание на все, что они проезжали, словно боясь упустить любую мелочь. Скотти пряталась от нее за чтением книги. Новорожденный жеребенок, горящий мусор, следы, прочерченные ураганом в садах. Было начало десятого; по расчетам Скотта, в Миртл-Бич они приезжали около пяти. Скотт боялся, что Зельда не справится с бурным потоком новых впечатлений и, как часто бывало в таких случаях, после первой вспышки она сникнет и замкнется в себе, спрячется во внутреннем мирке, из которого потом ее будет не выманить. Сейчас же она проявляла живой интерес ко всему и даже к Скотту.

– Ты нормально ешь? Кажется, похудел.

– Вообще-то наоборот. Слишком часто ем всухомятку, почти не хожу пешком.

– Выглядишь уставшим.

– Работаю…

– Понимаю. Если бы могла, я бы поехала и приглядывала за тобой.

Скотт вздрогнул.

– Конечно, – кивнул он.

– Пекла бы тебе пироги и гладила носовые платки.

– Не знал, что ты умеешь гладить.

– Работаю в прачечной, все умею делать.

Скотту трудно было это представить, хотя он понимал, что жена говорит правду. У Зельды теперь другая жизнь, ее окружают люди ему незнакомые, да и у него то же самое. Скотт гордился ее успехами, но теперь они только делали вид, что знают друг друга.

Вот и воссоединились – делая вид, что все так и должно быть. Когда-то давно они уже останавливались в этом отеле, Скотти тогда было лет пять или шесть. В семейном альбоме сохранились ее фотографии – щекастой и веснушчатой, с жестяным ведерком и совочком в руке, стоящей над песочным замком с гордостью архитектора. То лето было едва ли не последним хорошим для Зельды; тогда они еще строили планы.

Путь через горы занял несколько часов, потом потянулись низины с рисовыми полями и длинными амбарами. Скотт собирался сделать всего одну остановку, чтобы пообедать и залить бензин, однако недалеко от Чарльстона Скотти и Зельда захотели в туалет, так что пришлось свернуть на еще одну заправку. Потом проехали по влажному городу и покатили на север вдоль берега, чтобы Зельде было интереснее. Скотти сняла обувь и свернулась на заднем сиденье, однако трудно было сказать, спит она или нет.

– Чувствуешь? Пахнет морем, – сказала Зельда, потянув воздух. И правда пахло.

В Джорджтауне через пролив навели новый стальной мост. Покрытие еще положить не успели, и шины при переезде жалобно поскрипывали. Судя по тому, что, сидя на перилах, с моста рыбачили негры, наступило время отлива.

– Смотри, пеликаны! – Зельда помахала руками, как крыльями.

Остров представлял собой песчаную равнину, поросшую соснами. Их отель, возвышающийся над белыми дюнами, был виден за несколько миль. Как и «Беверли-Хиллз», «Бичкомбер» был розовым уродливым зданием, которому, по-видимому, надлежало поражать внушительными размерами. После банковского Краха он был продан, пустовал несколько сезонов и приходил в запустение, затем его снова вернули к жизни, сад аккуратно постригли, лужайку для крокета привели в идеальный порядок. Когда машина подъехала к входу, «Форд» окружила целая вереница лакеев, обряженных в ливреи и штаны до колен.

Хотя сезон подходил к концу – от лета остались считаные дни, – на террасах, выходящих в сады, было полно чарльстонцев. Даже мужчины еще одевались в светлое, потягивали джин с тоником и поедали канапе. В холле отеля, перекрывая низкий гул голосов, музыкант во фраке играл на рояле у подножия широкой лестницы. У конторки портье выстроилась очередь. Господа приехали на свадьбу Кэббиджстолков? В другое время Фицджеральды соврали бы, что да, танцевали бы с женихом и невестой и пили бы шампанское. Но Скотт отклонил приглашение, ощутив себя ответственным занудой, как и подобает отцу семейства. Стоявшая рядом Зельда наконец успокоилась и теперь разглядывала все с открытым ртом, словно пораженная роскошью убранства, а Скотти в это время опять уткнулась в книжку. Скотт помнил, что несет ответственность за поездку, и пока все шло вполне сносно. Он заранее заказал большой номер, так чтобы места хватило всем: в одной комнате разместятся они с Зельдой, а Скотти будет спать на диване. Как он и обещал Шейле, спать супругам предстояло в отдельных кроватях, так что хоть в этом он слово сдержал.

Пока разбирали чемоданы, Скотт заметил, что вещи Зельды завернуты, как подарки, в пергамент, каким пользуются мясники.

– Они не мои, – объяснила жена. – Вся моя одежда мне мала.

– И откуда же эта?

– Пожертвования. Невостребованные вещи из бюро находок. Все сначала пропускают через прачечную, не переживай, они чистые.

Ни капли не стесняясь, она стянула рубашку через голову и выбрала другую. Теперь у Зельды была не только округлая, тяжелая грудь, но и выпяченный живот, как у беременной. Исчезла та стройная подвижная девушка, на которой Скотт женился. Казалось, рядом с ним совершенно другая женщина.

Зельда застегнула бледно-зеленую блузку с ложным карманом на левой груди – неотглаженную, с явными складками. Она была заметно велика и висела, как гавайская рубашка.

Скотт отвернулся, но поздно.

– Джентльмены не подглядывают, – сказала она.

– А кто сказал, что я джентльмен?

– Помнится, были устремления.

– Бросил. Слишком хлопотно.

– Понимаю.

Скотт не знал, шутят ли они еще. Он хотел было сказать, что нет предела совершенству, однако передумал. Теперь, когда семья добралась до места, он чувствовал себя вымотанным. Путешествия давно ему приелись. Даже в последнее лето – 29-го года, перед тем, как все рухнуло, – им уже некуда было ехать. Да и незачем.

Скотти валялась с книжкой на диване и только вздохнула, когда отец позвал ее обедать.

– Не будь противным Пирожком.

– Будь сладким Пирожком, – закончила Зельда.

– И надень, пожалуйста, что-нибудь посимпатичнее. Мы идем в приличное место.

Скотти вопросительно посмотрела на наряд матери.

– Хорошо, пап.

– Спасибо!

Она переоделась в родительской комнате и вернулась в прелестном платье, которое ей помогла подобрать Хелен.

– Ты просто очаровательна, – сказала Зельда, оглядывая плечи Скотти, как портниха.

– Папа купил мне его в Голливуде.

– Tres cher, n’est-ce pas? – В ее голосе не было упрека, хотя они месяцами вели бои из-за счетов за питание Зельды в больнице.

– Oui.

– Mais tres jolie aussi, – сказала Скотти.

– C’est vrai comme toi, chou-chou[72]. – Зельда расцеловала ее в обе щеки.

Скотт не мог свыкнуться с новыми формами жены и ее гардеробом. Когда они спускались по главной лестнице, ему казалось, что все уставились на них, разглядывая странное семейство. За обедом он внимательно следил, не проявится ли малейший признак болезни, однако Зельда ела так же, как они, поддерживала вежливую беседу, смеялась вместе со Скотти, когда он капнул соусом на галстук, и вспомнила по этому поводу тушеных устриц в отеле на Капри. Отель Скотт помнил, а устрицы – нет. От десерта Зельда отказалась, но уговорила остальных его взять, а потом даже не попробовала у мужа бисквит с вином и взбитыми сливками. Скотт настолько привык следить за ней, ловить малейший симптом, что не мог остановиться.

После кофе они неспешно гуляли по променаду вдоль пляжа, освещенного гирляндой простых лампочек, заходили в игровые павильоны, катались на тех же аттракционах, которые нравились Шейле в Оушен-парк и Венеции. Скотт не видел Шейлу уже три дня. Ему хотелось позвонить ей, послать цветы или что-нибудь еще, чтобы она знала: он о ней помнит, – и еще чтобы напомнить о себе. Это было бы неправильно, но желание от этого меньше не становилось, только тени, вытягивавшиеся на песке, становились более зловещими. Будь они героями кино, Скотта показали бы кровожадным мужем, Зельду – беспомощной жертвой, а началось бы все с мрачных кадров промозглой ночи. И как бы Скотт ни убеждал себя в обратном, в глубине души он знал: так все и было. Чтобы спастись, он убил в себе все лучшее и слишком поздно осознал, что ничего не спас.

– Приятно погулять вечером, – сказала Зельда, глубоко вдыхая и вглядываясь в небо. – Жаль только, луны нет.

Скотт окинул небосвод взглядом, будто желая убедиться. То же сделала и Скотти.

– Моя палата на верхнем этаже, я всегда знаю, где должна быть луна. В древности по ней определяли ход времени.

– Все считали в лунах, – сказала Скотти.

– Тринадцатое полнолуние, луна до и после осеннего равноденствия, растущая, убывающая…

– Значит, сейчас должен быть отлив, – сказал Скотт.

– В прилив вода убудет, в отлив – прибудет. – Ее слова прозвучали пророчеством. Кажется, до больницы Зельда и думать о таком не думала. Даже если это были просто отголоски того, что она вычитала в больничной библиотеке, новые мысли удивили Скотта. Больше всего он боялся того, что сам не знал, какое будущее ждало жену. Сейчас он легко мог представить ее в доме матери, листающей книги, качающейся на качелях, ухаживающей за цветами. Скотт не просто пытался усыпить совесть. До встречи с Шейлой он хотел, чтобы Зельда была счастлива.

Пока Зельда была в ванной, Скотти заметила, что прошел только первый день, впрочем мать казалась спокойной и вполне разумной.

– Посмотрим, как она будет чувствовать себя завтра, – сказал Скотт. – Спасибо, что промолчала о ее блузке.

– Если бы она все время вела себя так, видеться с ней было бы приятно.

Он пропустил Скотти в ванную, дав ей время спокойно привести себя в порядок. Когда настала его очередь, Скотт выпил таблетки и тщательно почистил зубы.

– Спокойной ночи, Пирожок!

– Спокойной ночи, пап.

Больше тянуть было невозможно.

Зельда ждала его в спальне, не погасив свет. Она лежала в кровати, из-под одеяла высовывались полные плечи. Даже если бы из бюро находок прислали пижаму, Зельда все равно их никогда не носила. Сбросить одежду на вечеринке не было для нее пьяной выходкой, в отличие от Скотта. В глубине души Зельда была нудисткой, обожала особые пляжи, где можно было открыться солнцу без малейшего стеснения. Его и привлекала в ней эта дикость, дерзость, присущая им обоим. Скотт обманулся в ней, по собственной воле, как ему думалось, так же, как обманывался в себе. Ее вины в этом не было.

Скотт выключил свет, чтобы переодеться в пижаму, и, пытаясь просунуть ногу в штанину, ударился о туалетный столик.

– Ушибся?

– Ерунда, сам виноват.

Простыни были холодными. Но Скотт знал, что потом станет даже жарко. В темноте виделся квадрат окна, серебрящийся от света фонарей променада. Где-то далеко мягко и мерно вздыхал прибой. Они уже несколько месяцев не оставались наедине. В Вирджиния-Бич у Зельды случился очередной приступ, она бросалась с руганью на него и дочь, потом замирала в оцепенении. Сейчас, когда она была в порядке, Скотт не хотел все испортить и лежал тихо, как мышка, надеясь, что жена заснет.

Он думал о Шейле в бюстгальтере, о том, как отличалась она от Зельды и о чем это говорило. Насколько хорошо Скотт знал самого себя, настолько беспомощен он был в вопросах любви – если только это любовь. Всю жизнь он отдавал всего себя одной женщине. И никогда не думал, что может полюбить другую.

Надо было признаться Зельде, хотя неизвестно, как на ней скажется правда. Как она скажется на Скотте, тоже было непонятно. Годами супругам казалось, что их связывают вечные узы, хотя они уже давно не приносили друг другу счастья.

Заскрипели пружины – Зельда села на кровати и выбралась из-под одеяла. Пошла ссутулившись, по-детски – маленькими шажками и выставив руки вперед, проверяя путь, как слепая. Ее кожа, отражающая свет, казалась призрачной. Скотт испугался, что Зельда идет к нему; впрочем, наткнувшись коленом на его кровать, она ее обошла и так же на ощупь стала продвигаться к окну. Ее силуэт замер на фоне проема. Номер был на четвертом этаже – высота достаточная, чтобы убиться, однако Скотт не пошевелился.

Она облегченно вздохнула, задумчиво ему улыбнулась.

– Что?

– Помнишь звезды в Монте-Карло?

– Конечно.

– Я загадывала на них желания. Каждый раз, когда мы бывали там, я загадывала выиграть миллион долларов.

– И как?

– Я была молодой и глупой. Надо было желать другого.

– Еще не поздно снова попытать удачу. Что делать с миллионом долларов, мы придумаем.

– Не смейся.

– Да я и не смеюсь.

Скотт сел. Зельда стояла к нему спиной, и чем дольше это продолжалось, тем больше Скотт убеждался, что, если бы только это ее утешило, он подошел бы, взял за плечи, положил бы подбородок ей на голову и смотрел с ней на море, чтобы она не чувствовала себя одиноко.

– Вот, одна упала, – сказала Зельда, отворачиваясь от окна. Лицо скрывала тень.

– Что ты загадала?

– Если скажу, не сбудется.

Зельда подошла к нему. Вопреки здравому смыслу, несмотря ни на что, с жалостью, он загляделся на ее новое тело. Она обошла кровать, Скотт закрыл глаза, словно так можно было спрятаться от вины, потом не выдержал и взглянул на нее украдкой. Зельда стояла совсем рядом, бесстыдно, как амазонка. Она не вернулась в свою кровать, а встала на колени и положила голову ему на грудь. По привычке, а может, просто из приличия, Скотт стал гладить ее волосы. Он лежал в темноте и думал, что их брак или то, что он когда-то любил ее в другой ипостаси, не имеет значения. В душе он понимал, что поступает неправильно, однако оттолкнуть ее не мог. Скотт не знал, как объяснить это Шейле, но он всегда будет нести ответственность за жену.

– Ну хватит, – сказал он, потрепав ее по плечу. – Уже поздно.

– Еще чуть-чуть.

– Только чуть-чуть.

Скотт подумал, что Зельде, наверное, неприятно стоять на коленях на голом полу, но она не двигалась и не жаловалась. Было что-то страшное в ее покорности, словно она приносила кровавую жертву к его ногам.

– Спасибо, Додо. – Зельда отстранилась и встала. Мгновение она помедлила, почти замерев над ним бледным духом, как бы давая Скотту время передумать, и вернулась в постель. – Спокойной ночи, – сказала она.

– И тебе.

Под серебрящимся окном бесконечно разбивались о берег и пенились волны. Если Зельда загадала вернуться домой, на свободу, то в его силах было осуществить желание. Если она хотела, чтобы между ними все стало как прежде, то уже слишком поздно. Сам Скотт хотел одного: чтобы жена обрела душевный покой, однако и то было ложью, поскольку зависело от него. Почему все его желания несбыточны? Он терзался мыслями, слушая дыхание лежащей рядом жены, и думал, что так и не заснет. Но, когда в подробностях вспоминал прогулку по променаду, представлял, как зазывалы и торговцы сладостями и всякой мелочью закрывают свои лотки, пряча товар от тумана, начали действовать таблетки, увлекая его в знакомую темную пучину.

На следующий день Зельда была в хорошем настроении, радостно купалась, заставляя сердца мужа и дочери сжиматься от жалости. Ночью она снова пришла к Скотту, и они вновь сидели вместе. Все повторилось, как ритуал, и в третью ночь, как будто теперь это было им позволено. Тяжело было оставлять жену, когда у нее наступало просветление, Скотт словно предавал невинную. Так что, посадив Скотти на самолет, первым делом он пошел в бар и выпил двойную порцию джина. Он помнил, как просил бармена повторить, а потом не помнил ничего до самого Альбукерке. Там Скотт завалился на чью-то сырую лужайку и лежал под струями поливальной системы. Деньги пропали, на пиджаке откуда-то взялась кровь. Он позвонил Шейле, но не успел вымолвить еще и слова, когда та сказала, что не позволит говорить с собой подобным образом, и повесила трубку.

Богачка

Скотт надеялся на быстрое примирение, однако Шейла его сторонилась. Сам виноват. Ей не нравилось, что он пьет, а причина пить была. Над «Тремя товарищами» он работал теперь не один. Пока он был в отъезде, Манкевич без всякой причины, хоть и обещал этого не делать, подключил к работе второго сценариста.

Скотт помнил его по Нью-Йорку: Тед Парамор был бездарем с Бродвея, который корябал статейки о нем и Зельде, когда те останавливались в «Плазе»[73] и весь город лежал у их ног. Скотт даже вывел его в «Прекрасных и проклятых», назвав одного персонажа-нытика Фред Парамор. Сначала он полагал, что Парамора привлекли, чтобы ужать сценарий и подправить некоторые слабоватые места. Манкевич говорил, что в целом ему все нравится, но вскоре стало ясно, что он все хочет делать по-своему.

У Парамора уже было с десяток завершенных картин, большинство из которых он попросту увел у других. И Тед знал, как взять ведение сценария в свои руки. Вместо того чтобы помогать Скотту улучшить сценарий, он пускался в долгие обсуждения, вплоть до имен трех главных героев, изначально взятых прямо из романа. Манкевич слушал его как равного, будто он хоть раз написал что-то стоящее. Скотт не хотел допускать в фильме очевидных поворотов, но в спорах проигрывал. Это его и не удивляло. За одним только исключением, все, с кем Скотту доводилось работать в Голливуде, одобряли прием соавторства – случая, когда одного голоса хватало, чтобы решить важнейшие вопросы картины в угоду широкой публике. Единственным исключением, о чем Скотт всегда говорил тем, кто готов был его слушать, был Тальберг, а Тальберг был мертв.

– Везучий паршивец! – говорила о нем Дотти.

Строчка за строчкой, сцена за сценой, Парамор отыгрывался на нем, а Скотт ничего не мог поделать. Каждую неделю приходили новые указания, которые камня на камне не оставляли от его тщательно проделанной работы. Хоть они и работали рядом, за пределами кабинета Манкевича сценаристы не разговаривали. Секретарша Скотта относила его правку секретарше Парамора, и наоборот. Каждый стук в дверь предвещал очередное сражение. Временами, когда тот переходил черту в своем рвении, Скотт подумывал все же лично дойти до его кабинета и хорошенько проучить этого хорька. Так бы и сделал, не нуждайся он в зарплате от студии.

– А как, по-твоему, живут остальные? – спросила Дотти. – Не все водят дружбу с графинями.

– Да Манк над ним как немецкий офицер стоит: «Потумайте нат этим!»

– А как это будет по-немецки?

– Лучше спросить графиню, – сказал Алан.

В «Садах» Скотт пил с Богартом и Мэйо, делал головокружительные сальто в бассейн или с плеском прыгал головой вниз, купался, пока не начинало светать, а подушечки пальцев не съеживались от воды. Как подобает холостяку, холодильник его вечно был пуст, и Дотти и Алану приходилось напоминать ему, чтобы он хоть иногда что-нибудь ел. Скотт заказывал сэндвичи в «Швабз»[74], запивал соленую говядину холодным пивом. Сидя на складном стуле у мелкого края бассейна, смотрел на балкон главного здания, надеясь увидеть Аллу, но тщетно, там были только темные окна.

Шейла продолжала его избегать под предлогом того, что ей нужно увидеться с маркизом, однако не говорила зачем. Скотт считал это наказанием. Он не только ревновал, но и злился на нее. Скотт предупреждал, что он запойный пьяница, – а она сбежала при первом же появлении оборотня.

Предупреждал он недаром.

– Пусть лучше ты знаешь… Это же вовсе не значит, что такое случится.

– Что-то да значит, – ответила она.

Еще долго они не могли выйти из тупика. Она не хотела разговаривать с ним по телефону. Признания вины было недостаточно. Шейле нужны были обещания, которые она смогла бы бросить ему в лицо, если тот провинится снова. А он не стал говорить ей, сколько раз эти же сцены разыгрывались между ним и Зельдой в самых разных декорациях. Тогда его загулы продолжались по нескольку дней. Он пробирался в злачные места, куда вели грузовые лифты и пожарные выходы в узких проулках. Привычный ход времени замедлялся, когда он встречал рассветы на крышах или медленно танцевал посреди моста. Все прекращалось, только когда у Скотта кончались деньги или друзья, и тогда он шел домой и осознавал последствия, считал, сколько денег было выброшено на ветер. Однажды, сам того не желая, он ударил Зельду, когда в бессильном бешенстве хлопнул дверью, не зная, что та шла за ним. Половина ее лица опухла, превратившись в сплошной синяк, и тогда Скотт пообещал, что изменится. К его стыду, он так и остался прежним, только теперь постарел и устал.

«Как я рада, что мы собрались вместе, как в старые времена, – написала Зельда. – Море было ласковым, как вы с Пирожком. Уже скучаю по устрицам и песку, иногда забивающемуся в простыни. «Бичкомбер» благородно состарился и теперь напоминает пожилую даму в ирландском кружеве. Доктор Кэрролл говорит, что меня могут отпустить на Рождество; может, получится провести его дома. Мамина рука уже лучше, и, если ты решишь, что я готова, Сара могла бы меня привезти. Осень вступает в свои права, но каждая освещенная солнцем дорожка ведет меня к воспоминаниям о лете, о том, как ветер трепал твой галстук на променаде».

Скотт лишком хорошо знал, как резко может измениться ее состояние, особенно после нервного напряжения, и в любой день ждал сообщения о том, что Зельда на кого-нибудь напала, или сама себе что-нибудь сделала, или впала в отстраненное состояние, которое он воспринимал как ее последнее прибежище. Скотт прятался от мира сам и не понимал, что жена в этом находила свободу.

После посещений он обычно пребывал в беспокойном состоянии духа и даже почти радовался тому, что не видится с Шейлой, хотя и скучал по ней. Он посылал ей букеты роз и стихи с мольбой о прощении. Шейла оставалась непреклонна, но, как понимал Скотт, вежливость не позволяла ей отсылать их обратно.

– Перестань, пожалуйста.

– Почему?

– У меня вазы кончаются.

– Куплю тебе еще.

– Мне больше не нужно. Мне нужно, чтобы ты пить бросил.

– Уже бросил.

– Сейчас половина десятого утра.

– Я уже два дня не притрагиваюсь.

Это была чистая правда, если считать сегодня.

– Я имею в виду навсегда.

– Я пытаюсь, – солгал Скотт.

Видеться она по-прежнему не хотела, и Скотт чувствовал себя как в темнице, когда однажды, в то время как он потел за рабочим столом в «Железном легком», пришла телеграмма. Не от Обера, не от Макса и не от доктора Кэрролла, а от Джиневры Кинг.

Оказалось, она была в Санта-Барбаре, навещала в клинике сына Бадди[75] и узнала, что Скотт работает на «Метро». На следующей неделе дела приведут ее в Лос-Анджелес, не могли бы они увидеться?

В первую минуту Скотт чувствовал себя беглецом, загнанным в угол. Он не общался с Джиневрой уже лет двадцать и не думал, что еще когда-нибудь придется. Когда-то он питал к ней возвышенные чувства, это была лихорадочная любовь студента, выражаемая в основном в письмах, а его визиты в ее дом в Лейк-Форесте проходили под строгим родительским надзором. Там он впервые понял, как узок круг высшего общества, обитавшего то в летних домах, то на северных курортах, спонсируемых видными людьми из Чикаго и облюбованными нуворишами. Круг, в который, несмотря на сарказм простого ирландца, Скотт страстно мечтал попасть и куда благодаря Джиневре стал вхож. Даже когда она его бросила и вышла замуж за сына партнера отца по бизнесу, Скотту еще долго снился ее дом, французские двери, выходящие на каменную террасу, лужайку, спускающуюся к доку и сверкающей воде – утраченная идиллия, которую он снова и снова пытался воссоздать, однако преуспевал лишь на короткое время и разве что в своих произведениях. Раньше он был бы рад узнать, что она о нем помнит, но это было давно. Оглядываясь на печаль его молодости, причиной которой послужила она, Скотт думал, причем с благодарностью, что смирился с испытанной тогда тоской, а увлечение искусством постепенно загладило сердечную рану. Он скучал по той Джиневре, Джиневре, для которой был открыт весь мир, а не по Джиневре Митчел, чей несчастный сын пострадал за грехи прошлых поколений.

И все же Скотт чувствовал любопытство и даже был польщен. Она наверняка читала его романы, узнавала и себя, и его в книжных героях. Скотт был уверен, что теперь Джиневра уже не могла причинить ему боль, а ему самому хотелось посмотреть, какой она стала, узнать, как сложилась ее жизнь. Другая, мальчишеская, часть Скотта думала, что Джиневра хочет увидеться, чтобы запоздало попросить прощения, сказать, что она поняла, как ошибалась. Глупость, но разве одно то, что она разыскала Скотта, не было извинением? Может ли быть иной повод искать с ним встречи, кроме как желание вернуть старую дружбу?

Он рассказал об этом Шейле, преподнеся все как шутку над самим собой, обманутым поклонником.

– Я что, должна ревновать?

– Она замужем.

– А ты женат.

– Верно, а ты всего лишь помолвлена.

Шейла промолчала, и Скотт понял, что переступил черту. Прежде чем он успел извиниться, она спросила:

– Ты думаешь, прежде чем говорить, или слова сами срываются у тебя с языка?

Здесь не было верного ответа.

– Надеюсь, вы хорошо проведете время.

Если Шейла полагала, что это его остановит, она ошибалась. Теперь Скотт вознамерился показать себя во всей красе и доказать, что на самом деле очень любезен.

Обсуждение предстоящей встречи напомнило ему, насколько непостоянна Джиневра, привыкшая все делать по-своему. Он позвонил в ее отель, оставив сообщение о том, что получил телеграмму. Вечером третьего дня она перезвонила в «Сады». Голос Джиневры остался таким же низким и пленительным. Один только разговор заставлял Скотта чувствовать себя виноватым, а встреча казалась и вовсе недозволенной. Джиневра пригласила его на вечеринку ее друга в Санта-Барбаре в субботу. Планов на этот вечер у него не было, но Санта-Барбара находилась не так уж близко, да и увидеться с Джиневрой Скотту хотелось наедине, а потому он сказал, что занят. Он предложил поужинать вместе в воскресенье в гостинице «Малибу», стоявшей на полдороге между ними. Джиневра ответила, что должна свериться с ежедневником, а на следующий день предложила пообедать в отеле «Беверли-Уилшир» в понедельник, там у нее все равно запланирована еще одна встреча, только позднее. Компромиссное решение. В обеде при свете дня, без звезд и моря, не было ни малейшей неловкости, но роскошный отель добавлял очарования, а если разговор не заладится, будет легко ретироваться.

Ради Джиневры Скотт не пил. Все выходные он был трезв как стеклышко, так что Боги и Мэйо от обиды даже подожгли его половичок. Утром, пока парочка отсыпалась, Скотт поменял их и свой коврики местами, позвонил в дверь и сбежал.

Еще он доехал до лучшего в городе магазина и разорился на две новые рубашки и, пока рылся среди вещей на вешалках, жалел, что Шейлы нет рядом, чтобы помочь. Скотт никак не мог подобрать галстук и к утру понедельника отчаялся. В конце концов он остановил выбор на полосатом галстуке от «Эрмес», который Зельда купила в одну из их первых поездок в Париж. Как и многие мужчины за сорок, Скотт одевался по моде своей молодости, будто с тех пор ничего не изменилось. Пиджак с рисунком «в елочку» уже дважды пришлось латать на локтях и перешивать на нем подкладку, но раз он хорошо сидел и был чист, Скотт не видел нужды от него отказываться. Так же обстояло дело с широкими брюками с завышенной талией и белыми кожаными ботинками, которые он надел на обед к Джиневре и в которых даже швейцар и метрдотель безошибочно распознали фасон 1922 года. Скотт выглядел точно как персонаж короткометражек Гарольда Ллойда: воображала-ухажер, бредущий домой, оставшись с носом.

Он пришел раньше назначенного, и его подвели к столику у окна с видом на бульвар. Оттуда же была видна реклама загородного клуба, что Скотт нашел даже уместным. В последний раз они виделись в загородном клубе родителей Джиневры. Близился к концу летний бал дебютанток, меж виргинских дубов проплывали светящиеся бумажные луны китайских фонариков. По предложению Джиневры, оба порвали танцевальные карты и протанцевали весь вечер друг с другом, отмахиваясь от возмущенной вереницы отпрысков достойнейших семей города, настаивавших, что пришел их черед. Уж если Джиневра чего хотела, простые парни Среднего Запада ей не указ. Скотт сам окажется на их месте, когда через месяц после возвращения в Принстон она безо всякого объяснения его бросит. Она была его, а он – ее, молодость безоглядно верила, что так будет всегда, а потом в один прекрасный день он стал не нужен. Скотт до сих пор хранил письмо, последнее в толстой пачке, перевезенной из Сент-Пола сначала в Нью-Йорк, потом в Канны, а ныне запертой вместе со всеми остальными его пожитками в гараже в пригороде Балтимора. Скотт пожалел, что сейчас под рукой нет его или одного из множества ответов, которые он написал, но от уязвленного самолюбия и отчаяния так и не отправил.

Подошел официант.

– Желаете что-нибудь выпить, пока ожидаете, сэр?

– Только воду, спасибо.

Скотт провел здесь всего минуту, однако он сидел совсем один в огромном зале, и от того, что так нервничал из-за встречи, боялся, что Джиневра не придет. Тогда уж лучше утешаться остаток дня в баре, чем вернуться на работу и терпеть еще и нападки Парамора. На другой стороне бульвара две женщины в коротких брючках вышли из здания, их движения напомнили Скотту плавную походку Зельды. Когда он снова повернулся ко входу, прямо к нему уже шел между столиков метрдотель, а за ним следовала Джиневра.

Скотт встал точно за стулом, ожидая, как жених у алтаря. Она и сейчас была ослепительна: стройная, гибкая, волосы черные, как у цыганки, а потрясающе голубые глаза сочетались с сапфировой брошью на груди. За исключением того, что волосы она стала собирать в аккуратный пучок, открывая шею, Джиневра совсем не изменилась, в отличие от Скотта, кожа которого приобрела с годами землистый оттенок. Похоже, удачное замужество оберегало ее и от неумолимого течения времени. Только вблизи Скотт разглядел нервные морщинки вокруг глаз, которые не скрывал даже макияж.

Джиневра улыбнулась ему, вяло взяла за руку и поцеловала в щеку.

– Надеюсь, ты недолго ждал.

«Всю жизнь», – подумал Скотт, а вслух сказал:

– Конечно нет.

Метрдотель подал меню и удалился.

– Выглядишь прекрасно, как всегда.

– Спасибо!

– Рад нашей встрече.

– И я.

Скотт спросил ее о родителях, она – о его. Посочувствовала смерти матери.

– А как Бадди?

– Хорошо. Вижу его реже, чем хотелось бы, конечно, но он буквально преобразился.

Во времена их знакомства ее острый язычок славился на весь Чикаго. Теперь за ней, как и за Гарбо, сохранился образ королевы, взвешивающей каждое слово и при этом не говорящей ровным счетом ничего. Скотт надеялся, что она объяснит причину встречи, но Джиневра вынула из сумочки очки и принялась изучать меню. Цены были возмутительно высоки.

– Уже бывал здесь? – спросила она.

– Разве что давно.

– Интересно, хороша ли камбала…

О чем они раньше говорили наедине? О самих себе. О планах на будущее. О следующей встрече. О том, как можно вновь уединиться. Все в ней тогда казалось загадкой, каждая минута была исполнена страсти. Теперь же их можно было принять за незнакомцев или, хуже того, за давно женатую пару.

К камбале Джиневра заказала бокал вина. Скотт – колу.

– Итак, – начала она, – расскажи мне о Голливуде.

– Рассказывать особенно нечего. Хожу на работу, с работы.

– Наверняка это еще не все.

Скотт мог бы наплести о том, как играл в карты с Кларком Гейблом или встречался с Марлен Дитрих, но предпочел правду.

– Деньги платят хорошие, люди интересные.

– Как в сказке.

– Так и есть, – кивнул он, удивившись тому, что, в общем, сам в это верил. – А как старый добрый Чикаго?

– На самом деле я сейчас живу здесь. Мы с Биллом… – Она махнула перед собой рукой и покачала головой. – Все сложно.

О проблемах в семье Джиневра сказала так легко, будто речь шла о садовнике, которого пора бы уволить. Скотт почти чувствовал, как она следит за его реакцией.

– Хочешь рассказать больше?

– Да рассказывать особенно нечего. Просто мы устали изображать любящих супругов. Слишком давно уже это тянется. И наконец достигло точки, когда оба поняли, что сыты по горло.

– Сожалею. – Скотт умолк, давая ей договорить.

– На будущей неделе уладим все окончательно. Я хотела сказать об этом Бадди лично – трудно, но так будет правильно. Не знаю, сможет ли он понять. Наверное, ему придется тяжело, когда приедет домой на каникулы. Он привык, что мы всегда вместе.

– Конечно.

Так Джиневра за этим пришла? Поделиться новостью? Значит ли это, что он для нее особенный? Должен ли он сопереживать ей? Теперь было, наверное, вдвойне обидно, как глупо все повернулось. До встречи с Зельдой Скотт не знал девушки более подходящей, чтобы разделить будущее счастье.

– А у тебя дети есть? – спросила она.

– Девочка. Юная леди, надо сказать!

– Сколько ей?

– Уже большая. И умнее своего отца, слава богу.

– Как ее зовут?

Скотт стал рассказывать о дочери, понимая, что все равно держит Джиневру на расстоянии, без особого на то права чувствуя определенное превосходство над ней, ведь теперь ее постигло несчастье. Когда-то он хорошо знал ее, а потом издали следил за ее судьбой. Их отношения, как принято было в кругу избранных, протекали под неусыпным взором родственников и друзей семьи. Они многое друг другу обещали, но с Шейлой Скотт сблизился больше за первую неделю знакомства.

– А как твоя жена?

Едва ли Джиневра не знала о том, что происходит в его семье, она задала вопрос буднично, только из вежливого участия.

– Осталась на востоке, – ответил он. – Голливуд ей не по душе.

– Слишком жарко.

– Слишком жарко, слишком грязно, слишком много землетрясений.

– И давно ты здесь?

Скотт снова почувствовал неловкость и обрадовался, краем глаза увидев идущего к ним официанта с подносом на плече. Он вдруг проголодался и понял, что, кроме таблеток, за весь день ничего не ел.

Обеду в тишине оба предпочли разговор. Чем она занималась? Помимо забот о семье Джиневра помогала в приходе и Молодежной женской христианской организации. Входила в совет попечителей школы, где учился Бадди. Играла в гольф, плавала, ездила верхом. Путешествовала. Когда-то и сам Скотт мечтал о такой устроенной, спокойной жизни, но планы всегда рушились, так что Скотту казалось, что он просто для этого не создан.

Сейчас он разделывался с камбалой, Джиневра сидела напротив, за окном бурлил удивительный мир, однако Скотт думал о Зельде и о том, что она делала в эту минуту. В середине дня у пациентов, как у детей, тихий час. Наверное, она читает или пишет ему письмо. Скотт представил жену в плетеном кресле в общей комнате в косых лучах солнца, пробивающегося через венецианские шторы.

– Знаешь, мы все очень гордимся тобой, – сказала Джиневра. – Не скажу, что я была удивлена. У тебя всегда были задатки писателя. Помню, как ты смешил меня в письмах. Потому ты мне и нравился.

– Надеюсь, не только поэтому.

– Ты был страшно красив и знал об этом.

– Не лучшее из возможных качеств.

– Я и сама была не лучше. Даже хуже.

– Нет, просто красивее.

– Я так волновалась, когда посылала тебе телеграмму! Забавно, да? Понятия не имела, захочешь ли ты меня видеть.

– А почему нет?

– Я была эгоистичной и жестокой.

– Ты была молода, – сказал Скотт. Ему не нужно было от нее ни объяснений, ни извинений, чтобы простить; все равно они бы не помогли. Достаточно было признания не вины, а просто его существования для нее. Странно, но после того, как долго он терзался из-за Джиневры, Скотту не хотелось, чтобы она об этом жалела.

– Как рыба? – спросил он.

– Очень вкусно. А тебе как?

– Бесподобно. Правильно мы ее выбрали.

– Трудно ошибиться, когда океан так близко.

Согласившись на встречу, Скотт боялся, что им не о чем будет говорить. И все же они коснулись прошлого, о котором раньше не говорили, и это пробудило воспоминания. Джиневра не забыла их дни и вечера на озере. И улыбнулась, упомянув лодочный сарайчик.

– Противная я была, да?

– Ты была прекрасна, – сказал Скотт.

Следующая встреча Джиневры была назначена на час, так что десерт они пропустили, и Скотт проводил ее в бар. Она заказала второй бокал вина, а он взял порцию виски «Том Коллинс», чтобы выпить за встречу. Скотт успел забыть, какие чарующие, пронзительные у нее глаза темно-синего цвета. Виски и перемена настроения его разгорячили.

– Дурак твой муж.

– Не начинай, ты о нем ничего не знаешь.

– А мне и не надо. Разве может кто-то не боготворить тебя?

– Ты хотел сказать, как кто-то меня смог так долго выносить?

– Не так уж ты плоха.

– Значит, ты забыл.

– Ничего я не забыл! О чем, по-твоему, я всю жизнь пишу?

– Не хотела об этом говорить. Но я узнавала себя в некоторых твоих героинях.

– И какая из этих стерв ты?

Джиневра чуть улыбнулась, услышав это слово.

– Все, – ответила она.

– А вот и нет, – сказал Скотт. – Только неотразимые.

– Я, видимо, должна быть польщена.

– О да.

Скотт хотел спросить, какие из его книг она читала и что о них думала, но не смог, предоставил Джиневре расспрашивать его о писательской жизни, о Нью-Йорке и Ривьере. Интересно, жалела ли она о том, что никогда не выбиралась из Чикаго, и как бы сложилась жизнь, если бы они с Зельдой осели в Сент-Поле после рождения Скотти?

Подруги Джиневры пришли слишком скоро. Три почтенные замужние дамы в модных шляпках с вуалью в сеточку, которая Джиневре придавала бы загадочный флер невесты, а этих женщин делала похожими на деревенских пасечниц. Джиневра представила им Скотта как старого друга. И они окинули его оценивающим взглядом, приняв за нового воздыхателя.

– Простите, девочки, – сказала Джиневра, – но он занят!

Дамы засмеялись. Скотт и Джиневра расстались так же, как встретились – улыбаясь и обмениваясь любезностями.

– Была очень рада тебя увидеть! Следующую встречу не будем откладывать на двадцать лет.

Целуя Джиневру в щеку, Скотт слегка сжал ее руку, и они разошлись.

«Какая женщина!» – восхищенно подумал Скотт, оставшись один. Растерянный, погруженный в мысли, он решил еще немного посидеть в баре. Раньше он надеялся, что встреча избавит его от призраков прошлого, и вот она была перед ним, из плоти и крови. Скотт хотел заказать еще выпить, но подумал о Шейле. Хоть она и делала вид, что ей дела нет до Джиневры, она непременно спросит, как прошел обед, и тогда он должен быть трезв. Скотт нехотя, с ненавистью раба, поплелся обратно на студию и провел остаток дня, колдуя над сценой, которую искромсал Парамор, а когда рабочий день был окончен, почувствовал, что заслужил похвалу.

Весь вечер он ждал звонка Шейлы. Часы над плитой отсчитывали время. В четверть двенадцатого Скотт позвонил сам, подождал немного на случай, если она только вошла в дом, потом аккуратно опустил трубку на рычаг и погасил свет.

Он снова позвонил утром, и она снова не ответила; впрочем, ничего необычного в этом не было. На студии, прежде чем подняться в здание, Скотт остановился у газетного киоска пробежать глазами колонку Шейлы.

Среди сплетен о том, кого взяли на новые роли, и официальных новостей студии был и слух о Дике Пауэлле и Джун Эллисон[76], замеченных за уединенным столиком в ресторане «Виктор Гюго». Скотт убеждал себя, что у него нет ни права, ни причин ревновать. Колонка давала надежду, что Шейла просто работала.

Увы. Когда Скотт позвонил на следующий день, Шейла извинилась. Она проводила время с Донегаллом.

Скотт стоял у каминной полки, понуро, как наказанный ребенок. Что ж, этого и следовало ожидать.

– Я разорвала помолвку.

Что бы Скотт сейчас ни сказал, во всем был бы подтекст, так что он ограничился вежливым сожалением.

– У меня кошки на душе скребли. Он хороший человек. А что хуже всего, у него, кажется, ко мне чувства.

– Что ты ему сказала?

– Сказала, что не выйду за него, потому что полюбила тебя.

Повисло молчание, будто линия разъединилась.

Шейла сдавленно вздохнула, тихонько всхлипнула и разразилась рыданиями.

– Я причинила ему боль, Скотт! Боль, и все потому, что ты не выносишь одиночества. Я не хотела тебя любить. Все перепробовала, чтобы не замечать тебя, а ты не унимался, крутился рядом, посылал цветы. Зачем тебе это?

Отчаяние Шейлы одновременно напугало его и поразило больше, чем собственные чувства к ней. Скотт и не подозревал, что она так подавлена. Ее беспомощность окрылила и ошарашила его. Конечно, он виноват – он ведь первый начал ухаживания. Как будто неся за нее ответственность, Скотт пообещал себе, что будет достоин этой жертвы.

– Ты правильно поступила. Так или иначе, ему нужно было узнать.

– Не нужно.

– Тогда хорошо, что теперь знает. Это благородный поступок.

– Нет, не благородный. Он мне доверял, а я его обманула. И мы не благородные люди, а лжецы! Что мы делаем? Ты ведь только хотел меня. А теперь даже не хочешь. Предпочитаешь пить и гоняться за бывшей подружкой, которая тебя бросила.

– Нет, ты нужна мне. И ни за кем я не гоняюсь. – Скотт мог бы добавить, что именно Шейла его избегала, однако решил не подливать масла в огонь. Сказал, что любит ее и постарается не пить. Наговорил всякого, разве что не обещал жениться. Но даже уверив в том, что она поступила правильно, сам Скотт боялся, что уже не будет любить ее, как прежде. Особенно после встречи с Джиневрой.

Когда Шейла спросила про их обед, Скотт ответил коротко и уклончиво, так что большого доверия не внушил.

– И ты ее больше не любишь?

– Да я ее двадцать лет не видел.

– А я не об этом спросила.

– Нет, – сказал он. – Не люблю. Я ее уже даже не знаю.

– А с нами тоже так будет?

Несмотря на прямоту вопроса, ответить на него было нельзя.

– Что бы ни случилось, – произнес Скотт, – я точно знаю, что с тобой я счастливее. И мне не нравится, что мы уже неделю не виделись.

– Мне тоже. У меня даже аппетит пропал.

– Заметно по «Виктору Гюго».

– Туда мы и пошли. О, Скотт, это было ужасно. Он-то думал, что у нас будет романтический ужин. До последнего не могла решиться.

То, что Шейла нашла в себе силы рассказать о произошедшем, было хорошим знаком. Дав ей излить душу, Скотт спросил, не нужно ли ему приехать.

– Нет, я хочу поспать. Завтра ранняя встреча за городом.

Он предложил еще раз, чтобы показать искренность, однако Шейла решила твердо. Они лучше поужинают завтра в каком-нибудь уютном месте, не в Голливуде. Похоже, она снова овладела собой; вернулась уверенная в себе, практичная Шейла, которой он восхищался. Попрощавшись и снова оставшись в одиночестве в темноте, Скотт устыдился того, что себе напридумывал. Вне всякого сомнения, он ее любит. Как прошлое неразрывно было связано с Зельдой, так будущее явственно связано с Шейлой.

А потому Скотт сам себе удивился, когда через несколько дней, вечером, после пары бокалов джина у бассейна позвонил Джиневре.

Потом несколько недель они созванивались просто так, о чем Шейла не догадывалась. И хотя они каждый раз обещали друг другу больше не теряться, Джиневра уехала в Чикаго уладить последние формальности с разводом, и больше Скотт о ней ничего не слышал. Он даже был не слишком поражен, когда в ноябре получил по почте приглашение на свадьбу Джиневры в доме ее родителей в Лейк-Форест. Прошлое такое приглашение Скотт до сих пор хранил в пачке ее писем. Как и то горькое напоминание, новое, уже не такое показное, он выбросить не смог, а положил в коробку из-под шляпы матери под авторские договоры, обналиченные чеки, письма от Зельды и Скотти. Тайное место, откуда он его еще как-нибудь достанет, чтобы отвлечься от работы, перечитает выпуклые позолоченные надписи и вспомнит, что почувствовал, когда Джиневра впервые его поцеловала в полумраке лодочного сарайчика, взяла в руки его лицо, чуть отодвинулась и посмотрела на него ясными глазами. И как, словно наивные дети, кем тогда они и были, с величайшей серьезностью и искренностью в сердце клялись любить друг друга вечно.

Лили

Всю осень Скотт скучал по востоку. Ему не хватало листопада и дымки над лесом, появляющейся, когда дни становятся короче. Тосковал по угрюмым дождям, ранним сумеркам, белкам, торопливо запасающим орешки на зиму. На Западном побережье по-прежнему вовсю светило солнце, разливая жар над пальмами, машинами и бульварами. Знойные ветра дули со стороны пустыни, на склонах холмов загоралась трава – да просто карикатура на его любимое время года!

Осенью Принстон, с его неоготической архитектурой, особенно хорош. На закате старинные здания походили на монастыри благодаря узким окнам, отражающим последние лучи. Если прогуляться по дворику, когда колокол прозвонит четверть часа и ласточки закружат над башней, можно представить, что попал в Англию сто– или двухсотлетней давности. Возможно, дело было в восприимчивости Скотта или в его усталости… Так или иначе, никакого очарования в помпезной, вечно строящейся Калифорнии он не находил.

Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе строили из кирпича, учебные здания представляли собой голые коробки. Даже футбольный стадион был новым – бетонный «Колизей», оставшийся от Олимпиады в 1932-м, явно слишком большой. По субботам Скотт с Шейлой смешивались с толпой студентов, брали дешевые билеты и шли смотреть на Кенни Вашингтона[77]. В школе Скотт играл во втором составе, квотербеком, маленьким, но юрким и с сильным пасом. Одним из его заветных воспоминаний был пасмурный ноябрьский день в Гротоне[78], когда он вышел на замену и повел команду Ньюмана[79] к победе, вырвав ее в последние минуты матча.

Скотту сильно доставалось, когда раз за разом он прорывался к воротам соперника. Защитники наваливались на него гурьбой и дубасили. И, как выяснилось в раздевалке, то, что Скотт сначала принял за трещину, оказалось переломом ребра. Несмотря на то что поначалу отношения с однокашниками не складывались, тот матч вознес его в их глазах. И хотя в Принстоне Скотта из команды вывели из-за небольшого роста, он навсегда сохранил благоговение перед героическим духом этого спорта и теми, кто играл бесстрашно и красиво.

Как единственный негр в студенческой команде, за пределами поля Кенни Вашингтон постоянно подвергался и нападкам, и нападениям, но никогда не жаловался университетскому начальству на обидчиков. Он и сам мог постоять за себя, работая локтями на матче, опрокидывая защитников, врезаясь в линию полузащитников на другом конце поля и сбивая с ног квотербека. Скотт хотел, чтобы и Шейла прочувствовала, насколько выдающийся игрок перед ними, но та была равнодушна к игре. Она ходила, только чтобы провести время с ним.

С тех пор как она разорвала помолвку, оба старались проводить больше времени вместе. Скотт не привык встречаться с работающей женщиной, приходилось вечно ждать, пока она закончит свои дела. А расписание у Шейлы было плотное – она то и дело куда-то ездила. По работе ей часто приходилось уезжать за город, так что они смаковали редкие свободные выходные, как настоящие супруги: просыпались поздно, завтракали на балконе Шейлы. Скотт проводил в ее доме больше времени, чем у себя в «Садах», хотя, если не считать того, что Шейла выделила ему новую зубную щетку и ящик в платяном шкафу, он все еще оставался гостем. Правила приличия ее газеты были такими же, как на студии: Скотт мог сопровождать ее на премьеры и церемонии награждения, но ему вход туда был заказан.

Шейла и сама этого не хотела или, во всяком случае, говорила так. Будто эта невиданная щедрость была бы ей в убыток. Ей нравилось жить одной, и она считала само собой разумеющимся, что Скотту тоже. Шейла ошибалась, однако за несколько лет он успел привыкнуть к вынужденному затворничеству. А свой угол помогал не смешивать старую и новую жизни. Втайне Скотт даже чувствовал облегчение от того, что не надо прятать от нее бутылки. И все же нежелание Шейлы жить вместе, так же как и то, что она не снимала бюстгальтер в минуты близости, беспокоило его, будто она что-то скрывала.

Для того, кто кормился сплетнями, она слишком редко говорила о себе. Скотт рассказывал ей о неудачах отца, скитаниях семьи из Сент-Пола в Сиракьюс и Буффало, потом обратно в Сент-Пол, о домике на Саммит-авеню, о том, как вмешались бабушка с дедушкой и отправили его в Ньюман. А о Шейле он знал только, что у нее была сестра Алисия в Лондоне и что в шестнадцать Шейлу представили ко двору. В подтверждение обоих фактов по двум сторонам каминной полки стояли фотографии в рамках. О родителях она не рассказывала почти ничего. Оба уже умерли: отец, который был старше матери, – почти сразу после ее рождения, а мать погибла в автомобильной аварии, когда Шейле было семнадцать. О ней стала заботиться единственная родственница – тетушка Мэри. Для девушки из общества образование она получила беспорядочное. Утверждала, что играла на сцене, но путала Ибсена и Стриндберга, а иногда, когда уставала, из речи пропадало придыхание, и говорить она начинала, как кухарка. И хотя за несколько месяцев они перепробовали в постели все, что Скотт не делал даже с Зельдой, он все равно чувствовал, что не знает Шейлу.

– И хорошо, – кивал Богарт. – В женщине должна быть загадка. Вот возьми мою Забияку – никогда не знаю, что у нее на уме. На днях сижу, читаю газету, а она как ударит меня по руке! Я ей: «За что?!», а она мне: «Это потому, что я люблю тебя». А иначе будет неинтересно.

– Поначалу было. Но со временем надоедает.

Про бюстгальтер Скотт ему не рассказывал. Он думал, что так Шейла прячет какой-нибудь след из прошлого: шрам или метку. В воображении он рисовал себе детские падения, травмы, даже что ее насильно держали в публичном доме. Хотя Скотт сам оставался с Шейлой обнаженным только в темноте под одеялом, он подозревал, что за ее скрытностью стоит не просто скромность.

Как маньяк, он подглядывал за ней в душе и пытался поймать отражение в зеркале платяного шкафа, пока она одевалась за японской бамбуковой ширмой. Шейла задергивала шторку, поворачивалась спиной. Лишь на мгновение Скотт успевал увидеть запретную, манящую картинку: молочно-белую кожу, мыльные пузырьки, пенящиеся на изгибах ее тела. Но четко разглядеть ничего не мог. Так было до одного беспечного субботнего утра накануне матча за титул чемпионов штата.

Они любили друг друга с такой страстью, что у Скотта заболела грудь. Шейла пошла в душ, предоставив ему приходить в себя. С минуту он лежал, восстанавливая дыхание, слушал шум воды в туалете, скрип поворачиваемых кранов, бормотание труб, прежде чем спустить ноги с кровати и прокрасться к двери. Шейле нравился обжигающе горячий душ. Пар клубился, оседая на потолке. Шторку она случайно оставила чуть приоткрытой. Скотт подался вперед, вглядываясь в щелку, как подсматривающий мальчишка. Шейла вспенивала шампунь, подставив волосы под струи воды и слегка запрокинув голову. С подбородка бежали капельки. Он не заметил на груди никакого уродства, ни клейма, ни темных волос. Загадка оставалась без ответа.

Пока Скотт смотрел на нее, пытаясь удовлетворить любопытство, Шейла открыла глаза. Одной рукой она немедленно прикрыла грудь, а другой задернула шторку.

– Уйди!

– Я только любовался.

– Не люблю, когда на меня пялятся, уж извини.

– У тебя тело античной статуи.

– Спасибо, а теперь уходи.

Спрашивать не пришлось. Скотт выдал себя с головой, пытаясь выведать секрет так настырно, что одевшись, Шейла решила все объяснить. Она не снимала лифчик, потому что без него болела спина. Ничего связанного со Скоттом или интимной жизнью, просто с ним было удобнее. Шейла сказала, что не сердится, однако на следующее утро дверь в ванную заперла. С того дня она так тщательно оберегала себя от глаз и расспросов Скотта, что ему пришлось довольствоваться тем единственным разом, воспоминание о котором он бережно хранил. Только когда подступало отчаяние, он позволял воображаемому продюсеру снова и снова заглядывать в ванную.

Выходные они проводили вместе. По большей части. Рабочий день длился строго с восьми до шести, еще двадцать минут занимала дорога – Скотт к такому расписанию не привык. Иногда по вечерам Шейле нужно было пойти в ресторан или клуб под руку с какой-нибудь восходящей звездой, и Скотт не только скучал по ней, но и ревновал. Болтался у бассейна, коротая вечер за джином и игрой в шарады. Если она приходила на студию взять интервью, они обедали вместе в столовой или, если было время, брали коробочки с едой и бродили по выстроенным к съемкам античным полисам, городкам Среднего Запада, средневековым деревням в поисках места потише. Больше всего им полюбились декорации для «Ромео и Джульетты». Иногда Скотт тешил себя мыслью, что тоже мог бы стать актером: Лоис Моран однажды предложила устроить ему пробы. Как-то раз он даже разыграл знаменитую сцену на том самом балконе, на который Лесли Говард умолял выйти Норму Ширер.

Съемочные площадки под открытым небом походили на детский парк, свободный от условностей мира взрослых. Временами со стороны «города на Диком Западе» доносились выстрелы. Прогулки превращались в бесконечное приключение, путешествие по новым местам, ведь новое ждало за каждым углом. Нью-Йорк, Париж, Рим – все было воссоздано с поразительной точностью, везде витал дух волшебства. Скотт и Шейла ели сэндвичи с салатом и курицей на станции из «Анны Карениной», с беконом, латуком и помидорами – в шанхайских доках, с солониной и сыром – в арабской крепости, а после, взявшись за руки, гуляли по нетуманному Лондону.

Скотт целовал ее на прощание и отпускал. Хотя теперь в «Железном легком» их роман ни для кого не был секретом, в рабочее время они делали вид, что их отношения не более чем дружеские. Скотта эта роль обижала, и он сам понимал, что смотрится в ней неубедительно.

Совесть мучила его и когда он писал Зельде, что надеется вырваться к ней на Рождество, если позволит график «Трех товарищей». Хотя это была чистая правда и приезд действительно не зависел от Скотта, он испытывал стыд за то, что оставляет жену в таком беспомощном положении. Развод не казался ему выходом – не потому, что он был католиком, пусть уже даже только формальным, а потому, что в нем еще жив был романтик. Несмотря на это, Скотт понимал, что хотя связь между ними сохраняется, любовь прошла. Ее убили гнев, усталость, горе, множество людей между ними и ночей порознь. Может, в последние несколько лет Скотт и обманывался надеждой, что Зельда поправится и вернется к нему, но и не думал, что встретит кого-то. В пьяном угаре ему могло померещиться, что он нашел утешение в такой же потерянной душе, однако старая рана немедленно давала о себе знать, лишний раз напоминая, что никто не сравнится с его женой, а Зельды, которую он знал, больше не было. Никогда он не чувствовал себя так мерзко, как когда просыпался, еще не успев до конца протрезветь, и осознавал, что снова сделал то, что обещал себе больше никогда не делать. В случае с Шейлой оправдания у него не было, и предательство становилось еще вероломнее, а мысли о нем – тревожнее.

Шейлу, похоже, их положение устраивало. В отличие от большинства женщин на ее месте, она не требовала жениться на ней. Ей вполне хватало собственной работы, машины, дома. С одной стороны, Скотт восхищался ее независимостью и все же ходил мрачным по вечерам, когда она уходила туда, куда он приглашен не был. Иногда, не в силах остановиться, он ехал через бульвар Сансет на холмы удостовериться, что ее машины нет на месте, а в окнах не горит свет. Как и следовало ожидать, это успокаивало, хотя и не до конца.

Как и все в «Железном легком», Скотт весь рабочий день только и думал, что о выходных. Он страшно устал от «Трех товарищей», работа над которыми должна была закончиться еще месяц назад. У Парамора совершенно не было чувства стиля, но он все равно вносил правки в диалоги, которые Скотту потом приходилось приводить в божеский вид. По совету Эрнеста, он усилил авторскую концовку, понимая, что студия захочет ее смягчить. В последней сцене на кладбище, после того как фашисты убили их друга, а девушка, которую оба любили, умерла, двое выживших слышат канонаду в городе и направляются туда, готовясь вновь сражаться за родину. Сценарий не трогал Скотта – даже лучшая его часть была безнадежно испорчена тысячей согласований, но он был готов отстаивать свою работу. В конце декабря заканчивался его контракт, и после провала с «Янки в Оксфорде» нужно было предъявить хоть одну утвержденную работу как плод полугодовых трудов. Если контракт не продлят, подастся куда-нибудь еще. Скотт уже решил: в Трайон он не вернется.

– Не рассчитывай на жизнь за мой счет! – сказала на это Шейла.

– Целиком и полностью за твой! – пошутил Скотт. Хотя он никогда не рассказывал ей, сколько задолжал, Шейла и сама знала, что он нуждается в деньгах.

Поскольку семьи, с которой можно было бы справить День благодарения, ни у одного из них не было, праздник решили провести вдвоем, отправившись на весь четверг на остров Каталины.

Белые домики и запыленные оливы напоминали Скотту о Греции и о том, как козел утащил соломенную шляпу Скотти.

– Я там никогда не была, – сказала Шейла.

– Да? В таком случае нам непременно нужно съездить.

Традиционную индейку им заменил лобстер, которого они съели в ресторане с видом на гавань.

В город возвращались на последнем пароме. Стоя у перил, пара наблюдала, как шарят по небу прожекторы.

– Новое место открывают.

– К счастью, без меня.

– А все-таки интересно, какое.

– Пожалуй.

Все выходные Шейла была свободна. Скотт собрал кое-какие вещи, незаметно выскользнул в боковую калитку «Садов» и остался в доме Шейлы. Будто чтобы поощрить его, в ту ночь Шейла разделась полностью. Оторвавшись от поцелуя, она откатилась на другую сторону кровати, чтобы расстегнуть застежки и снова повернулась к нему, сияя. Уже потом она подняла бюстгальтер с пола и снова надела в ванной.

В то утро, пока Шейла принимала душ, Скотт оглядел ее стол: духи, неброская шкатулка для драгоценностей, серебряный набор расчесок с монограммами. Во всем чувствовалась аккуратность, порядок; шпильки для волос лежали в стеклянной коробочке, все уложены в одном направлении. Скотт прошел через комнату и осмотрел будильник на тумбочке, новые свечи на каминной полке. Если бы не смятая постель, в комнате можно было хоть сейчас кино снимать. Никаких глупых безделушек или детских фотографий – ничего по-настоящему личного. Очевидно, такое скорее надо искать в шкафу: едва ли что-то может полнее рассказать о владельце. Он уже потянулся к ручке, когда вода в ванной стихла.

Времени хватало, чтобы только окинуть шкаф взглядом. Сразу же бросилось в глаза, что по сравнению с обстановкой в комнате все вещи были яркими, смелыми. Ей нравилось разнообразие цвета: зеленый, розовый, алый. Перед Скоттом словно распахнулась дверь в сад. Приятно было узнать среди платьев те, которые Шейла надевала на свидания с ним. На верхней полке громоздились коробки из-под шляп. Скотту вдруг стало любопытно, прячет ли она там письма от Донегалла или других мужчин. Лежит ли среди них его письмо, в котором он то флиртует, то умоляет о прощении, или оно еще не убрано так далеко, раз отношения продолжаются?

Он успел закрыть дверцу до прихода Шейлы, но от терзающих мыслей о ее прошлом избавиться не выходило. Скотт с упоением представлял, какой молодой и чистой она была. В этом городе девушка ее обаяния не могла остаться незамеченной. Поскольку жизнь самого Скотта не отличалась особой праведностью, он боялся, что и ее тоже. Мысль о том, что когда-то она принадлежала другим, казалась невыносимой, хотя, разумеется, он у Шейлы не первый. Скотт осознавал, что это его не касается и что вел он себя как осел. Но несмотря на все его прогрессивные взгляды, в вопросах личной жизни он понимал добродетель так, как принято на Среднем Западе, и это частенько заставляло его стыдиться себя, а в минуты слабости – и машинально приписывать стыд другим.

Его размышления прервала Шейла, вошедшая в комнату в полотенце и скрывшаяся за ширмой, чтобы одеться.

– Одевайся скорее. Я с голоду умираю.

– Куда пойдем?

– Может, в ресторан Тома Бренемана? Страсть как хочу яичницы с ветчиной[80].

– По-моему, по утрам туда пускают только вчетвером.

– Позовем Боги? – предложила Шейла.

– Это была мысль Мэйо.

– Не знала, что у нее есть мысли.

– Есть – насчет Боги.

– Я бы и мыслью это не назвала.

Весь день они были предоставлены сами себе. Город отсыпался после ночного веселья. Позавтракав, Скотт и Шейла отправились в Малибу гулять босиком по уже опустевшему пляжу – похолодало. На Шейле был свободный серо-желтый свитер, волосы она черной резинкой собрала в хвост, лицо без макияжа румянилось. Приди она сейчас на пробы, ей бы предложили сыграть совсем юную героиню. Время от времени Шейла опускалась на колени, чтобы рассмотреть камушек или ракушку, а потом, как Скотти, раскрывала ладонь, чтобы показать Скотту свое сокровище. Берег и небо напомнили ему Лонг-Айленд и те годы, когда мир был полон надежд. Так ли это теперь? Сегодня еще только пятница. Скотт устал, хотя утром выпил таблетки. Отчего-то он чувствовал себя бродячим псом.

Они вышли к изогнутой линии звездных вилл. Дома знаменитостей, опустевшие после лета, лепились друг к другу, как лачуги рудокопов, всю садовую мебель накрыли чехлами. Кругом не было ни души, место казалось городом-призраком.

– Надо же! – удивился Скотт.

– Здесь всегда так. Я знаю владельца одного из домов. Он сюда только на День независимости приезжает.

– Продюсер?

– Не начинай. Очень порядочный человек, к тому же в отцы мне годится.

– Да я ничего и не говорю. – А сам думал: «Так же, как Донегалл. Или как я».

Шейла продолжала идти, не глядя на него, потом остановилась и заставила Скотта повернуться к ней.

– Разве мало того, что я его бросила?

– Прости.

– Я тебя ни о чем не расспрашивала.

– Хотя имеешь полное право.

– Зачем? Ничего хорошего нам это не принесет.

– Хотел бы я обещать тебе больше.

– Все равно не можешь, не надо портить такой прекрасный день.

Слишком поздно. Они так и не объяснились, и даже когда Шейла взяла его за руку и они, поцеловавшись, пошли дальше, Скотт боялся сказать что-нибудь лишнее. Тишину нарушали только разбивавшиеся о берег волны. Галечный пляж был широким и пологим, холодная пена добегала до ног. Говорили, что здесь водятся котики и дельфины, но сейчас не было видно никого, кроме чаек.

– Вон тот. – Шейла указала на дощатый дом с потускневшим флюгером в форме кита. Как и все остальные, он был закрыт, окна завешаны, однако Шейла повела к нему Скотта прочь от моря с таким видом, будто они жили там. Невысокая стена огораживала выложенный кирпичом внутренний дворик, занесенный песком. Шейла села на ограду и похлопала по ней, приглашая Скотта присоединиться. Камни были холодными. Вдалеке медленно шла вдоль берега большая яхта, возможно, возвращающаяся с Каталины. Двигатели ревели, как самолетные.

Скотт и Шейла закурили одну сигарету на двоих, ветер относил от них дым.

– Ты Фрэнка Кейса знаешь? – спросила она.

– Конечно. – Фрэнк заправлял старым логовом Дотти, «Алгонкином».

– Когда я приехала сюда, пришлось начинать с нуля. У меня не было ничего. Ни семьи, ни друзей. Редактор моего журнала договорился с Фрэнком, что я здесь поживу, пока не найду себе пристанище. Я его даже видеть не видела, а он разрешил мне жить здесь – одной. И за это я всегда буду ему благодарна.

– Похоже, он очень великодушен.

– Так и есть.

– Меня однажды вышвырнули из «Алгонкина»…

– Я только о том, что не нужно ревновать меня ко всем моим знакомым.

– А я ревную. Ничего не могу с собой поделать, просто я эгоист в таких вещах. Хотел бы я вернуться в прошлое и познакомиться с тобой школьницей.

– Тебе бы не понравилось. Я была толстой и противной.

– Не представляю тебя ни той, ни другой.

– И злобной. – Казалось, ей нравилось признаваться Скотту в этом. – Я делала людям гадости, потому что сама была несчастна. Сейчас-то подобрела!

– Почему ты была несчастна?

– А почему люди бывают несчастны? – Шейла проводила взглядом удаляющуюся яхту, теперь уже точку на горизонте, и Скотт решил, что она не ответит на вопрос. – Думаю, я чувствовала себя обманутой. Когда я была маленькой, семья жила бедно. А я еще не могла этого понять, и каждый раз, когда я клянчила что-нибудь, что мы не могли себе позволить, мама называла меня неблагодарной.

– «Больней, чем быть ужаленным змеей, иметь неблагодарного ребенка!»[81]

– Она не просто жалила. Между кнутом и пряником всегда выбирала кнут. Мне еще везло, со сводными братьями она обходилась хуже.

– Ужасно. Не знал, что у тебя есть сводные братья.

– Были когда-то давно. Они решили жить с отчимом, и больше я их не видела.

– Значит, остались только вы с Алисией.

– Это было еще до нее.

– А ваш отец потом снова пришел к вам?

– Вообще-то она дочь отчима.

– Не знал.

– А это важно?

– Нет. Просто раньше ты мне об этом не рассказывала.

– Наверное, боялась, что ты подумаешь. Запутанная и грустная история, да и воды много утекло. Вот почему я не люблю об этом говорить. У меня не было семьи в обыкновенном смысле.

– Есть ведь еще тетя Мэри…

– Слушай, давай еще о чем-нибудь поговорим! Что ты все расспрашиваешь?

– Просто хочу узнать тебя получше.

– Уже узнал. И поверь, узнал лучшую половину. А теперь довольно.

Шейла отдала ему сигарету, встала и не спеша зашагала в ту сторону, откуда они пришли. Скотт и сам понимал, что обидел ее, суя нос не в свое дело. Извинения сейчас только растянули бы неловкость, так что он встал и пошел за ней, жалея, что упустил очередную возможность.

Скоттом овладела какая-то жадность, он уже знал о Шейле многое, а хотел – все. Знал, где она пьет чай, в какую парикмахерскую ходит. Мог сделать за нее заказ в палатке с хот-догами и французском ресторане. Ее любимой актрисой была Джанет Гейнор[82]...

Купить книгу "К западу от заката" О’Нэн Стюарт


Только ознакомительный фрагмент
доступ ограничен по требованию правообладателя
Купить книгу "К западу от заката" О’Нэн Стюарт

на главную | моя полка | | К западу от заката |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу