Книга: Дети гламура



Дети гламура

Наталия Кочелаева

Дети гламура

ГЛАВА 1

Ее глаза остались широко открытыми, в них отражался яркий электрический свет. В каждом глазу — по матово-розовому, светящемуся шару. Она любила розовый свет — он делал ее моложе. Или ей так казалось. Невинный, кокетливый обман. Но теперь он не сработал. В розовой воде, в розовом свете, в розовой ванне, в окружении розоватых зеркал, забрызганных ярко-алым, уже темнеющим. И розовый пеньюар. Но она не выглядит моложе. Мертвая кукла Барби, лишенная макияжа и розовых тряпиц. Виски синие, нос — желтый. Напряженно вытянутая шея в перекрученных венах. Из них вытекла вся кровь. Ее кровь летит теперь в потоке мутной подземной реки, в общем грязном потоке. А здесь — еще тепло, и тихо, и светло, и пахнет изысканными духами, и стопка толстых белоснежных полотенец на плетеном сундучке, и стебли тропических цветов. Роскошная ванная комната, которой так не идет покойница. Потерпи. Кровь уже ушла, скоро унесут и тело, и пленный дух несчастной самоубийцы канет в адскую бездну. Что ее там ждет? Едкий запах серы уже щекочет мозг.

Нет, это не сера. Это нашатырь. Доктор сует ему под нос ватку, источающую острый нашатырный дух. Каким-то образом Лавров оказался уже в гостиной, на бледно-фисташковом диване.

— Давайте, молодой человек, приходите в себя. Вы ей кто? Сын?

У врача жесткий голос и жесткие холодные пальцы. Он вынужден быть суровым. Ему нужно привести в порядок парня. В прихожей уже топчутся и кашляют. Милиция приехала. «Да-да, я в норме».

— Муж, — говорит Лавров. И видит, как движения врача, складывающего в чемоданчик какие-то инструменты, на пару секунд замедляются. Самоубийце в розовой роскошной сорочке, в розовой ванне — заметно под пятьдесят. Если учесть известную степень ухоженности — за пятьдесят. Не молод для вас этот красавчик, сударыня? Не слишком дорого вам обходился вот такой паж — с узкими бедрами, широкими плечами, и темные кудри падают на смуглый лоб, и полуприкрыты длинные левантинские глаза, и узкая ладонь взлетает к виску в привычном жесте? А на виске — шрам звездочкой, метка ли уличных боев или детских игр? Не слишком тошно было ему склоняться над телом старой гарпии? Тело вымыто, надушено, умащено кремами, но горький, грустный, осенний запах увядания пробивается сквозь парфюмерную муть. Даже умирать она полезла в шелковой ночной сорочке — чтоб не напугать тех, кто найдет ее, зрелищем потрепанных прелестей. Каково тебе, смуглый паж, теперь, когда стареющая королева освободила тебя?

— Как давно вы были знакомы с ныне покойной Верой Федоровной Субботиной?

— Три года.

— Что — три года?

— Мы были знакомы три года. Два с половиной года жили вместе.

— Сожительствовали?

— Мы были женаты.

— Да?

— Это написано в моем паспорте. И в ее тоже.

— Жили у нее?

— У нее.

— Вы прописаны: Выборгская сторона, Комсомольская, семь, квартира сто тринадцать.

— Да.

— Вы часто бывали там?

— Нет. Иногда приезжал посмотреть, все ли в порядке.

— Как ночью двенадцатого сентября? А почему нужно было приезжать именно ночью?

— Днем я занят. Освободился только к девяти. Поужинал…

— Где?

— Что?

— Где вы ужинали?

— В ресторане «Калина».

— Один?

— Один.

— Продолжайте.

— Потом решил съездить на Комсомольскую.

— Во сколько вы туда приехали?

— Часов в одиннадцать.

— Зачем?

— Просто так.

— И просто так задержались до двух часов ночи?

— У меня была встреча.

— Там?

— Там.

— Какого рода встреча?

— Это важно?

— Разумеется.

— Личная встреча.

— Свидание?

— Да.

— Особа, с которой вы встречались… Она может это подтвердить?

— Разумеется.

— Будьте добры, назовите ее фамилию, имя, отчество.

— Крымская Жанна Владимировна.

— И вы приехали домой в два часа ночи?

— Да.

— И обнаружили свою жену в ванной?

— Да.

— И вызвали «скорую»?

— Именно.

— Ясно. Еще один вопрос. Ваша жена — она пила? Употребляла спиртное?

В американском триллере следователь спросил бы: «У нее были проблемы с алкоголем?» Это ж надо, какая бездна между русским беспросветным пьянством и американскими деликатными проблемами! У Веры вот именно были проблемы. Она пила редко и мало, алкоголь действовал на нее очень круто и почти молниеносно, после пары порций коньяка она не контролировала себя, становилась обидчива, плаксива, опьянение выливалось в тихую истерику, а та, в свою очередь, перетекала в глубокий здоровый сон.

— Да… Она… Могла, в общем. Выпить.

— Теперь личный вопрос, Дмитрий Валерьевич. Вне протокола. Не секрет, что у вас с женой приличная разница в возрасте…

— Это вопрос?

— В общем, да. Как такое могло получиться? Вы — человек молодой, очевидно, пользуетесь определенным успехом у женщин…

— Я вас понял, не трудитесь уточнять. В сущности, я мог бы вам и не отвечать. Но я скажу. Просто так случилось. Вера красивая женщина… Была красивой женщиной, я потерял голову… Потом мне случалось об этом пожалеть, но ведь каждый женатый мужчина иногда жалеет о холостяцкой жизни.

— Вот это точно. А вот еще вопрос: вы ведь работаете в фирме, которая принадлежала покойной?

— Да. Мы там и познакомились. Где бы я еще мог увидеть такую женщину?


Дмитрий Лавров увидел свою будущую жену в первый же день на новой работе. Тогда по коридору пронесся словно бы шелест, двери вдруг распахнулись как от сквозняка, и на пороге появилась она. Небожительница. В белоснежном костюме, отороченном мехом марсианских зверей. Тонкие фарфоровые пальцы сжимали бумаги. Казалось, что не бумаги, а цветы. Гиацинты какие-нибудь. Орхидеи! Тонко подкрашенное лицо, длинные, прищуренные ярко-зеленые глаза. Ярко-зеленые искристые камни в ушах, на пальцах. Невидимая дымка странных духов. Запах травяной, болотный, горьковато-тайный.

«Кикимора, — сообразил Дмитрий Валерьевич. — Затянет — и погубит. Считайте, что я утонул».

— Вы наш новый сотрудник? Прошу ко мне в кабинет.

Лавров не вполне понимал — на кой он ей сдался в кабинете-то? Не может быть, чтобы хозяйка глянцевого журнала «Тужур» интересовалась последним-распоследним манагером[1], пробравшимся на работу в теплое тужурно-гламурное изданьице, как червяк в румяное яблочко! Как они туда попадают, кстати? Ах да — бабочки откладывают яйца в цветы. Или не так? Не важно.

Кабинет у Субботиной был — как цветок яблони. Бело-розовый. Только пахло в нем опасными болотными травами, ядовитыми, должно быть.

— У нас, как вы догадались, преимущественно женский коллектив, и мне бы не хотелось…

Да что ты говоришь! Ей как раз хотелось. При первом взгляде на смугло-гладкого, насмешливоглазого, улыбчивого — захотелось поймать его и держать. Себе. Для себя. «О, как на склоне наших дней нежней мы любим и суеверней». Вера не считала себя «на склоне дней». Ее жизнь была впереди, всегда только впереди, обманчивая близость присевшего мотылька — только протяни руку, он испугается мелькнувшей тени, неощутимого колыхания воздуха, вспорхнет — и прощай-прощай! Но этого улыбчивого эфеба она поймала, мягко ухватила за шелковые крылья, выпачкала пальцы душистой оранжевой пыльцой. Это оказалось легко, на удивление легко, неудивительно легко. Она, Вера, была все еще очень хороша, а обаяние больших денег придавало ее облику некую размытость, точно в жаркие дни дрожит над горизонтом марево и мешает рассмотреть детали пейзажа, так и неаппетитные подробности немолодого лица скрывались в горячем мерцании богатства. Ей достаточно было одного царственного жеста, чтобы Дмитрий Лавров приполз и прилег к ее коленям, хватило одной ночи, чтобы он согласился на все. Свадьба? Хорошо! Очень хорошо.

Свадьба вышла скромной. «Молодая была немолода» — цитировала Вера, кружась перед зеркалом. Кружась в кружевном платье цвета слоновой кости. Лавров только нежно усмехался. Она успела здорово задурить ему голову. Страстная, насмешливая, равнодушная, всезнающая… Жизнь без нее казалась пустой, все огни мира погасали вдали от ее сдержанного свечения.

Через год все изменилось. Не могло не измениться. Даже когда супруга прекрасна и юна — через год семейная жизнь набивает оскомину. Если жена на двадцать лет старше мужа — пресыщение наступает неотвратимо. И не лечится. Неприятные утренние сюрпризы. И не только утренние. Зелень ее глаз — всего лишь линзы. Идеальные фарфоровые зубы мало помогают против несвежего запаха изо рта по утрам. Какой ужас! Повредился грудной имплантант, пришлось удалять. Швейцария, клиника. У Веры груди повисли пустыми мешочками. И жалко, и противно. К тому же она — такая бывалая — оказалась поистине беспомощна, столкнувшись с любовью. Мастерица интриг, пророчица блестящих колонок, гуру женских сердец — рядом с мужчиной своей жизни Вера вела себя как влюбленная пятнадцатилетняя школьница.

Лавров старался быть к ней добр. Но оказалось, что его доброта ей не нужна. Ей нужна любовь. А любви нет, да и не было никогда.

— Делай, что хочешь, живи, как хочешь, — сказала она мужу полгода назад, глядя сухими глазами поверх его головы. — Только живи со мной. Спи с кем угодно, но всегда возвращайся домой. Я не отпущу тебя. Я не дам тебе развода. Я убью тебя, но не отпущу. Ясно?

Он кивнул. Это ведь ясно, ясно как день. Убьет. Сама не будет пачкать рук в крови и оружейной смазке, наймет киллера. Это правда, она читается на ее лице, в плотно сжатых губах, в сухом блеске глаз. Ее не переубедить, не уболтать. Недавно она купила на аукционе бронзовую фигурку мальчика в гостиную. Старая бронза дико смотрелась в суперсовременном хай-тековом[2] интерьере. Но она настояла: «Мне нравится! Он мой!» Чудовищные деньги отдала. Лавров мальчика жалел. Холодно ему, голому, в окружении стекла, металла, пластика. Неуютно ему. Впору завернуть в теплый шарф — как в детстве любимую плюшевую собаку. Но мальчик остался, и Дмитрий остался тоже. И стали они жить-поживать… Добро наживалось, а вот между ними добра осталось мало.

Осталась отдушина — Жанна. Старая подруга, боевой товарищ. И еще — небольшой круг приятелей, составившийся девять лет назад, когда Лавров только приехал в Москву.

Они все занимались на курсах паблик рилейшнз, что тогда еще было для России делом новым, интересным и… перспективным? Все надеялись, что перспективным. Все надеялись, что это поможет им в будущем, что они станут специалистами, будут работать самое малое на президента. Трое из них — Дмитрий Лавров, Оля Сербинова, Жанна Крымская — приехали из провинциальных городов, надеясь завоевать столицу. Теперь уже можно судить о том, насколько им это удалось. Андрей Малышев, Кирилл Стеблев и Олег Зайцев — москвичи, причем Кирилл — из «семьи с традициями». Ему-то как раз эти курсы были нужны меньше всего, о хлебе насущном он мог не раздумывать. Сейчас Кирилл — модный художник, а Оля — его герлфренд. Она тоже творит, но в другой области. Ее платья, свитера, жилетки и пледы охотно принимают небольшие магазинчики, торгующие авторскими изделиями. Олег Зайцев попал в политику, разрабатывает имидж одному не в меру прыткому депутату. Малышев занимает серьезную должность в американском рекламном агентстве. Жанна подвизается на неровной и тернистой почве российских сериалов.

А он сам, Дмитрий Лавров… Тридцатилетний смуглый метросексуал[3], мальчик с глянцевой странички, с серебряным кулоном от Gucci на соблазнительно-безволосой груди! Кем стал он, чего достиг! Рекламный менеджер, чудом попавший в шикарный журнал, очень скоро он стал директором по рекламе, а после смерти Веры — практически единственным владельцем глянцевого журнала, приносящего серьезный доход. Вот она, карьера. Вот оно, счастье.



ГЛАВА 2

«— А кстати, верите ли вы в привидения?

— Я? Может быть. Очень может быть. А вы верите? Являются, что ли?

Свидригайлов как-то странно посмотрел на него.

— Марфа Петровна посещать изволит, — проговорил он, скривя рот в какую-то странную улыбку. — Впервой я ее увидал в самый день похорон, час спустя после кладбища…»

Лавров отбросил книгу и зевнул — щедро, чуть не вывихнув челюсть. Странно — ведь тысячи людей верят писателям… Верят в придуманные миры, считают эти миры истинными. До тех пор, пока не попадают в более-менее аналогичную ситуацию и не убеждаются в том, что нормальные люди так себя не ведут. Боги, герои, святые — да кто угодно! А нормальные люди не способны совершать такие поступки и говорить такие слова…

«Возьмем хоть бы того же Достоевского, — сказал Дмитрий самому себе. — Да в жизни не поверю, чтобы Раскольников так маялся! Убить из принципа — вздор! Убил, как и все, ради наживы, потом страдал, что мало добришка у старушки прихватил, что распорядиться им толком не смог… Вот и подыскал моральное оправдание. Хотя, если Родион Романович страдал шизофренией, как и сам Достоевский…»

Лавров с удовольствием прислушивался к своему голосу, звучавшему в гулкой пустоте квартиры. Он ничего не мог с собой поделать — спустя некоторый, положенный приличиями срок после похорон принялся обставлять квартиру заново. И чувствовал себя как подросток, оставшийся дома один — родители уехали и не скоро вернутся, и можно позвать друзей, врубить музыку и перевернуть все вверх дном! Но, как тот же подросток, он не смог навести порядка перед возвращением предков — устранив нелюбимую, ненавистную хай-тековую мебель, ничего нового он не завел и визит в дизайнерскую контору все откладывал. В большой квартире нетронутым остался только солидный кабинет. Остальные комнаты были пусты. В гостиной появился огромный диван — купил в итальянском магазине, не удержался. На этом диване он сейчас и лежал, читал Достоевского. Под пристальным взглядом бронзового пацана.

Ему нравилось, что он так вот философствует наедине с собой, высказывает такие значительные суждения, нравилось читать Достоевского — хотя в воскресный вечер мог бы пойти в ресторан, в клуб, к друзьям! Было в этом что-то… настоящее. Знай наших!

В пустой квартире голос отразился от голых стен и принес с собой гулкое эхо, и тут же, как бы откликаясь, мелодично запиликал телефон. Дмитрий нехотя взял трубку.

— Я слушаю…

— Привет, Димка! — рявкнул знакомый веселый голос.

— Привет и тебе, друг мой Андрей, — церемонно ответил Дмитрий.

— Не хочешь проветриться? Что-то у тебя голос скучный. Случилось что-нибудь?

— Да нет, ничего особенного. Надоела эта пустая квартира. Лежу на диване, читаю Достоевского… — не удержался Лавров.

— Ой, Митя, и охота тебе было переезжать так срочно? Теперь вот мучаешься… Подождал бы, пока отремонтируют, чего тебе стоило?

— Да, свалял дурака, — со вздохом согласился Дмитрий. Перед Андреем, пожалуй, не стоило выпендриваться. — Так что там у вас? Вечеринка? Где и по какому поводу?

— Решил вас пригласить сегодня к себе. — В голосе Андрея чувствовалось нетерпение, и он не выдержал: — Есть что отпраздновать!

— Ну? — охотно удивился Дмитрий, хотя повышение Андрея давно уже было решенным делом, и об этом не знал только ленивый. — Наконец-то! Рад?

— Еще бы! — Даже по голосу чувствовалось, как широко Андрей улыбается. — Так придешь?

— Ну, само собой, сейчас же начинаю собираться.

— Чего там тебе собираться? Макияж освежать? Одевайся и выходи. Жду!

Дмитрий положил трубку и встал. Действительно, хорошо посидеть у Андрея. Будут только свои, можно расслабиться, не думать об условностях, можно зажигать свечи на столе или не зажигать, это уж как захочется, можно будет самому открывать шампанское, не дожидаясь официанта, можно будет не…

Поймав себя на этой мысли, Дмитрий усмехнулся. Это надо же — как быстро он устал! «От светского вихря», — сказал бы беллетрист века восемнадцатого. Вот, от светского вихря. Как быстро он привык к легким деньгам! Ему удалось проникнуть в сверкающий мир. Но стоит признать — ему неуютно. Словно кто-то невидимый и строгий вот-вот схватит его за шкирку и вышвырнет из этого мира. Потому что не заслужил. Получил на ширмачка. И только со старыми друзьями он может чувствовать себя свободно. Но от себя не убежишь, и как ни банальна эта народная мудрость, придется признать ее справедливость. От собственных страхов, от ночных кошмаров, от сердцебиений и волн ледяного пота нельзя убежать. Нельзя убежать от неспокойной совести, в которую Лавров не верил. Какая может быть совесть? Он что, украл? Не украл. Убил? Не убил. Он жил, как мог, и получил то, что само плыло в руки. И он молодой, молодой, жемчугом светится в темном зеркале улыбка, и он еще встретит свою любовь, и все будет, как на других глянцевых страницах, — домик на взморье, холеная красавица жена, стерильно-чистые малыши (ах, как похожи на папу) и счастливый отец — в лыжном костюме и очках… Впрочем, это с другой страницы, а на этой кто-то небрежно выкромсал кусок…

Он быстро пригладил перед зеркалом густые темные волосы. Как у многих людей, его лицо перед зеркалом приняло неестественное выражение, на тонких губах появилась заученная доброжелательно-ироничная улыбка.

Над московскими бульварами плыл весенний вечер — обычный столичный вечер, говорливый, дурнопахнущий, хмельной. «Поеду на метро, — решил Лавров. — А то в пробках дольше простою. Нужно быть ближе к народу».

Решив таким образом осчастливить гипотетический народ своей непосредственной близостью, Дмитрий направился к входу в метро.

В поезде он с нескрываемым любопытством рассматривал лица попутчиков. Пожалуй, решив окунуться в жизнь народа, Лавров кокетничал перед самим собой. Не так уж давно он «выбился в люди», чтобы забыть, как выглядит обыватель среднего достатка. Дмитрию просто не хотелось оставаться наедине со своими мыслями, хотелось зрительных впечатлений, простых и понятных. Но мысли привычно текли по накатанному руслу…

«Вот этот человек, — размышлял Лавров, косясь на невзрачного мужичонку в чистеньком, но старомодном пальтеце и с портфелем из кожезаменителя в руках. — Предположим, он порядочен и честен. Нет, не так. Предположим, ему не в чем себя упрекнуть. Честный труженик, верный муж, примерный отец. Работает… Кем? Бухгалтером на маленьком предприятии. Двое детей: девочка, читательница нашего (моего!) журнальчика, любительница нарядов и тусовок, сын-оболтус в третий раз провалился на приемных экзаменах. Жена болеет. Всем нужны деньги — на тряпки, лекарства, на взятки чиновникам. И он работает, работает как вол, до седьмого пота, не гнушается брать халтуру. Но у него впалые щеки, серая кожа — весенний авитаминоз, обычное дело. Изо рта дурно пахнет — зубы больные, лечение дорого. Белки глаз желтые — тут и человек без медицинского образования скажет, что у бедняги не в порядке печень. Вот помучается еще немного и отойдет в лучший мир, где несть ни печалей, ни воздыхания. Так это еще вопрос, есть ли он, этот самый лучший мир. Я лично сомневаюсь. А вот умирать бедолага будет долго и муторно. Денег на хорошую клинику у него нет, а значит, лежать будет в дурной больнице, в коридоре, и медсестры на него орать будут, а домашним он будет в тягость…»

Занятый такими мыслями, он пристально рассматривал своего визави и наконец совершенно его смутил. Пробурчав что-то типа «придурок», он стал проталкиваться к выходу. Дмитрий очнулся и усмехнулся себе под нос.

«Что я напридумывал? Ерунда какая. О себе думать надо! Кстати, Лиза становится чересчур навязчивой. Намеки делает, развела свою косметику у меня в ванной… Надо будет порвать с ней, пока не поздно».

С Лизой он познакомился два месяца назад в клубе, и в тот же вечер она оказалась в его постели. В холостяцкой квартире, стоит заметить в скобках. Незачем смущать девушку видом пятикомнатных апартаментов. Секс получился очень красивым, более или менее зажигательным, но странно поверхностным — словно их тела прикасались друг к другу сквозь тончайший целлофан. Поверхностные отношения, декоративная связь. И сама Лиза — декоративно-орнаментальная, поддельная. Она жила, словно подшивала на дешевую одежду ярлычок модного дизайнера. Но сама как будто не чувствовала этого и старалась изо всех сил. Очаровывала — якобы внезапными вспышками страсти, беспомощно-старательным макияжем, «умными» разговорами о модных книгах и фильмах… Рассчитывала поймать Лаврова на брачный крючок, заявляя вслух их обоюдную свободу. Бедняжка, все равно ничего у нее не выйдет. Он встретит настоящую, неподдельную, уникальную…

И тут же, словно в ответ на его мысли, за спиной приятный женский голос произнес:

— Извините, вы выходите?

— Да, — ответил Дмитрий и покосился на спросившую, да так и замер на месте. Перед ним была девушка удивительной красоты — чего стоили хотя бы эти огромные, одухотворенные неведомой мечтой синие глаза!

Двери открылись, Дмитрий вышел, и девушка вышла вслед за ним. Не глядя на молодого человека, она деловито застучала каблучками по направлению к выходу. Лавров ринулся за ней. Он еще не знал, что скажет незнакомке, и полагался на экспромт, да и был слишком уверен в себе, чтобы придумывать какие-то спичи…

— Извините…

Девушка, очевидно, ждала этого обращения. Она не могла не заметить привлекательного, хорошо одетого молодого человека, который так заинтересованно глянул на нее в вагоне, и ждала продолжения знакомства, потому и обернулась с такой готовностью. Лучше бы она этого не делала! Да, синие глаза и правда были хороши, но все остальное явно подкачало… Тонкий нос с уродливой двойной горбинкой, с вывернутыми ноздрями, тонкие и плоские губы, жидковатые волосы, висящие невыразительными сосульками вдоль лица и выкрашенные в «платину» — жалкая претензия на дерзкую сексуальность! И все та же серая, усталая от безнадежно загазованного московского воздуха кожа, хоть и залепленная в несколько слоев тональным кремом, пудрой, румянами… Подделка, подделка, засада!

— Извините, я обознался, — белозубо улыбнулся Лавров и обогнал девушку. Некоторое время он шел впереди нее, спиной чувствуя ее недоумевающий и растерянный взгляд.

Он выбрался на волю и вздохнул, проведя рукой по лбу. «Что-то меня колбасит! Напиться, что ли?»

И заторопился туда, где его уже ждали приятели. Не всем же пришла в голову такая странная фантазия — добираться до места встречи на метро…

Дмитрию открыл хозяин и виновник торжества Андрей. Андрей Малыш, меломан и диджей, невысокий и тощенький, он был похож на хорошенькую, избалованную девочку-подростка. Козлиная бороденка, которую он себе не так давно отпустил, дела не поправляла. Андрей был умник, язва и болтун. Как ни странно, его все любили, называли «меньшой» и вот еще — Малыш. Впрочем, он не остался в долгу, наградив прозвищами своих друзей. Так, Олега он назвал Годзиллой, самого Дмитрия Муром, уверяя на полном серьезе, что он очень похож на кота, причем не на какого-нибудь, а на прославленного великим Гофманом кота Мура… Кирилл был прозван Малевичем.

— Не потому, что такой же гениальный, а потому, что малюет! — пояснял Андрей.

Кирилл только усмехался. Он был художник модный, признанный, его работы выставлялись за границей, к нему ходил «рисоваться» весь московский бомонд, картины неплохо продавались… В самоутверждении он не нуждался.

С ухмылкой вспоминая шуточки приятелей — месяц не виделись, шутка ли! — Лавров нажал на кнопку звонка.

— О, Мур! Ты что это, никак пешком шел?

— Почти, — вздохнул Дмитрий. — Я решил приблизиться к народу…

— Вот и приблизишься! Мы уже выпили и мартини, и шампанское. Так что окончательно сольешься с народом и будешь кушать водку.

— Когда же вы успели? — с изумлением поинтересовался Дмитрий. — Давно сидите? И что, больше ничего нет?

— Да нет, недавно. Мартини и было-то полбутылки, а шампанское…

— А шампанское я выпила! — радостно воскликнула Ольга, подпрыгивая на диване.

— Заметно, — подмигнул ей Лавров, обмениваясь рукопожатиями с Олегом и Кириллом.

— Честное слово, она! — заверил его Олег. — Мы только вышли на балкон, — Андрей ввиду повышения в должности бросил курить и ввел тут мораторий… Вышли на балкон и разговорились. А возвращаемся — бутылка пустая, а Лелька тут скачет, жизни радуется…

— Всего-то одна бутылка и была? — подивился Дмитрий. — А я собирался напиться, упиться, в общем, повеселиться…

— У меня, между прочим, финансовые трудности, — со вздохом заметил Андрей, появляясь на пороге комнаты с огромным блюдом спагетти. — Внимание, сюрприз от шеф-повара Андрея Малышева! Спагетти, запеченные с ракушками и лангустинами! Не набрасывайтесь так — впереди еще инжирный торт! Врать не буду, торта не пек. Купил готовый.

— Это и есть финансовый кризис, — покивал Лавров. — Я тоже хочу недельку так пожить!

— Ой, не прибедняйся! — махнул на него Андрей. — Если желание станет невыносимым, наймешь меня в качестве повара и мажордома. А пока не нанял — пошел бы лучше и купил выпивки. Сейчас Жанночка придет, не могу же я ее водярой поить, пусть даже и хорошей.

— Ты по телефону не мог сказать? — возмутился Дима.

— Когда я тебе звонил, шампанское еще было, — грустно сказал Малыш.

— Только сам я не пойду. Не царское это дело. Вон пусть Олег идет, у него ноги длинные…

— Еще чего, тебе помощник депутата за выпивкой не бегал, — проворчал тот. — Или ты думаешь, что тут денег ни у кого нет? Мы тебя и ждали, думали ты, как опоздавший, пойдешь…

— Ну как же! — Дмитрий повернулся к Андрею: — А Иваныч дома?

— О! Мысль! Мур, ты гений! Пошли вместе!

Андрей водрузил блюдо на стол и выскочил на лестничную площадку. Лавров последовал за ним. Андрей колотил в дверь соседней квартиры. Звонка при двери не было.

— Иваныч! Открой, родимый! Твоя мама пришла, молочка принесла!

Через некоторое время обшарпанная дверь приоткрылась и в щели показалась опухшая физиономия, которая сделала бы честь любому снежному человеку, в смысле нелюдимости выражения и небритости.

— Это… Ты чего шумишь? — поинтересовалась физиономия.

— Слышишь, Иваныч, сходи нам за выпивкой!

Физиономия проявила неожиданную сговорчивость:

— Это… Я мигом!

Фигура выползла целиком — здоровенный мужик в тельняшке и тренировочных штанах. В руке он держал авоську, словно уже знал, когда Андрей позвонил в дверь, что придется идти за шампанским. Или сам куда-то собирался?

— Дай ему денег, миллиардер, — подтолкнул Диму Андрей.

Тот не глядя сунул руку в карман, деловито поинтересовался:

— Сколько?

— Не знаю, сам решай. У него обычная такса — шкалик водки. А нам возьми мартини и шампанского, ну, три бутылки…

— Его пустят в магазин? Фейс-контроль он пройдет? И кстати: он знает, что такое мартини-то? — хмыкнул Дмитрий, покосившись на Иваныча. Во время прошлой попойки Иваныча тоже посылали за догоном, но тогда просили купить просто беленькой да пивка…

— Знаю, — заявил Иваныч, и в голосе его прозвучала законная гордость. — Дрянное пойло, как самогон на пектусине…

На всякий случай ему дали пустую бутылку из-под благородного напитка и спровадили.

Когда Дмитрий с Андреем вернулись в комнату, там шла оживленная беседа. Подвыпившая Ольга наезжала на Кирилла:

— А как ты изобразил эту гламурную фифу? Ну, как ее… Таю Сталину? Слушай, ну это же лубок! Базарный лубок! Ты бы ее еще на берег озера положил и в виде русалки изобразил! А по озеру чтоб лебеди плавали пополам с кувшинками!

— Это стиль, — пожимал плечами Кирилл. — И лубок не так уж плох, как ты себе представляешь.

— Ну конечно! Ты потрафил самой Сталиной — главное, бриллиантов кучу изобразил и саму приукрасил… Налетай, не скупись, покупай живопись!

— Да, — покорно согласился Кирилл. — Да, это заказ. Но ты сама прекрасно знаешь — я работаю над большой картиной, которая не имеет ничего общего с этой халтурой. А халтура нужна, чтобы водить мою обожаемую тетку по ресторанам. Угадай, кто эта тетка?

— Неужели Тая Сталина? — хохотала Оля.

— Лелечка, ну что ты привязалась к нему? — возмутился Андрей. — Не расстраивайся, Малевич, твоего великого тезку тоже не понимали мещане!

— Да! — гордо заметил Кирилл.

— Ну, если краткость — сестра таланта, то наш Малевич — гений, — заметил Олег.

Все расхохотались.

— Кстати, — невозмутимо поинтересовался Кирилл. — Кого вы там за выпивкой отправили? А то я натура тонкая, водку употреблять не могу…

— Алкаша местного, он у меня на посылках, — ответил Андрей.

— А он не смоется с деньгами?

— Да ты что? — возмутился Андрей. — Кристальная душа!

— Да у тебя все кристальные, идеалист ты наш, — вздохнул Кирилл.

Но его дурные предчувствия не оправдались: Иваныч явился, в комнату входить не стал — деликатно погремел бутылками в прихожей и откашлялся.



— Ну, приступайте, аристократы и дегенераты! — возопил Андрей, внося сумку с бутылками. — Водку они, видишь ли, пить не могут! Да не вылакайте все шампанское, оставьте Жанночке хоть немного!

ГЛАВА 3

— Ну куда ты поедешь, скажи на милость? Ты же там пропадешь! Кому ты нужна в этой Москве, дурочка из переулочка? Кобелям московским несытым? Мужа себе там поймать надеешься? Так вот фиг! Московские только испортят, а ни за что не женятся! Приползешь обратно — не пущу! Лимитчица!

Мать бушевала третьи сутки. И вот что странно — она уже год как знала, что ее единственная дочь «намылилась» в столицу, и помалкивала. Неужели надеялась, что чадо переменит решение? Вряд ли — знала Юлькино упрямство. А теперь бушует только от безнадежности да от страха за своего ребенка.

Юля, низко склонившись над гладильной доской, с ожесточением водила утюгом по полотенцу. Ее красивое лицо было совершенно спокойно, и это еще больше взбесило Татьяну Витальевну.

— Отвечай, когда мать с тобой разговаривает! — выкрикнула она.

Юля подняла на мать глаза.

— Пожалуйста, успокойся, — сказала она негромко, зная, что от повышенных интонаций мать заведется еще сильнее. — Мне кажется, было бы гораздо лучше, если бы мы провели последние часы вместе в тишине и спокойствии. Потом ты прекрасно знаешь — я еду не на пустое место. Там Жанна. Она мне поможет, она писала. Неужели ты не хочешь увидеть меня в сериале? Представь: что-то вроде «Талисмана счастья» или «Страстей из табора»… И я — в главной роли…

— Так уж и в главной! Да там своих красоток хоть ж… ешь! И Жанна твоя — думаешь, нужна ты ей! Каждый ведь сам за себя!

— Мам, все будет хорошо. Ты же знаешь, я сильная…

— И сильная, и умная, красавица моя… Да только там и не таких обламывали…

В голосе матери послышалась слеза, и Юлька досадливо поморщилась. Эта чуть заметная гримаса не ускользнула от внимания матери, и ее расслабленность тут же как рукой сняло.

— Что ты на мать-то косорылишься? — снова запричитала она. — Растила я тебя, растила, сама ночей не спала, куска недоедала, все для тебя…

— Я не просила, — коротко ответила Юля и, захватив полотенце и выдернув шнур утюга из розетки, удалилась в свою комнату.

Татьяна Витальевна бессильно опустилась на стул, и по ее пухлому лицу покатились слезы. Впрочем, наравне с горькой обидой в ее душе уживалась и гордость за дочь — красавицу и умницу. Ведь никто не думал, что так выправится Юлька! Все время гадким утенком была и зашуганная до страха, а ишь, какая теперь… Ничего, даст бог, не пропадет там. Глядишь, и замуж за москвича выскочит, в столице жить будет! А может, и правда, в сериале снимется? Все с Жанной они всю школу дружили, та и правда пишет — приезжай. Она как раз этими сериалами и занимается, только не снимает и не играет, а что-то еще там, не понять. Ведь бывают случаи — вон и в журналах пишут, и в газетах! Приехала из провинции — раз, и звезда!

И Татьяна Витальевна в мыслях своих добралась уже и до Голливуда, а дочь как ушла в комнату, так и не появлялась больше.

«Наверное, спать легла, — вздохнула про себя Татьяна Витальевна. — Зря я так с ней. И не поговорим напоследок… Ну ладно, все равно ей завтра рано вставать. Да все ли она собрала?»

Но тревожить дочь и спрашивать ее не решилась.

А Юля и не спала. Сидела с ногами в кресле, уставившись в альбом с фотографиями. Но она не листала альбом, она глядела на одну-единственную страницу. В прозрачный кармашек был вложен снимок, вырезанный из журнала. Ослепительно красивая, холеная женщина, в белоснежном костюме, смотрела с улыбкой. За ней виднелись мягкие очертания зеленых холмов, и неизвестный ветерок, давным-давно улетевший в неведомые края, трепал ее волосы.

— Мне нравится, что ты улыбаешься, — шепотом сказала Юля. — Это значит, ты веришь мне. И правильно. Я сделаю то, что обещала. И стану такой, как ты. Можешь быть совершенно спокойна.

Юля перевернула несколько страниц альбома, и все та же не то капризная, не то досадливая гримаска исказила ее черты. С фотографий смотрела на нее нескладная девчонка, настоящее чучело! С ума сойти, неужели она когда-то была такой? И ведь не так уж и много времени прошло…

В детстве она была совсем некрасивой. Слишком худая, угловатая, большеротая, с непокорной гривой черных кудрей, которые все не удавалось толком причесать, с густыми бровями, которые придавали девичьему лицу нелепо-суровое выражение… Мать только вздыхала, глядя на нее, а в школе дразнили «растрепой» и припоминали Маппет-шоу. Так бы Юлька и махнула на себя рукой, смирилась бы со своей непривлекательностью, но жизнь ее повернулась иначе, и ей понадобилось стать красивой. И не просто симпатичной или привлекательной, а непременно первой красавицей, так чтоб все падали! А уж если Юля чего-то хотела — она этого добивалась, это уж все знали.

Девчонки начинали свое преображение с неумелого макияжа, с дешевых китайских шмоток, купленных на местном рынке… Юлька пошла другим путем. Ее детского умишка хватило на то, чтобы не срезать свое главное сокровище — огромную, тяжелую косу, которую могла уже дважды обернуть вокруг головы. И вместо того чтобы нырять в мамину косметичку (да и не было у Татьяны Витальевны никакой косметички, пудрилась она простой компактной пудрой и изредка, по праздникам, подкрашивала губы коричневой помадой), Юля пошла заниматься бальными танцами. Ее там вначале приняли неприветливо — девчонка была тощая, как палка, и такая же негнущаяся. Но деньги уплачены, пусть пляшет… Танцы научили Юльку грациозно двигаться и не бояться публики… Научили общаться с мальчиками. Первый же партнер влюбился в нее моментально и бесповоротно, и хотя он никогда в жизни не решился бы признаться в своем чувстве — Юля знала и внутренне усмехалась. То ли еще будет!

Когда Юля со своим партнером заняли первое место на городском танцевальном конкурсе, растроганная мать предложила дочери потратить всю премию на себя, на покупку модной одежды и обуви. А премия, надо сказать, была немаленькая — спонсоры постарались. Мать предлагала пойти на базар, но Юлька барахолку в ужасе отвергла. В «бутиках» провинциального городишки продавали те же изделия трудолюбивых китайцев. Девушка настояла на своем, и они обе отправились к портнихе, предварительно купив несколько модных журналов.

Именно там, у портнихи, в квартире которой так хорошо пахло новой тканью и дорогими духами, Юля взглянула в огромное, от пола до потолка, зеркало и не узнала себя. Тощего лягушонка больше не было. Перед ней стояла молодая особа с хорошей фигурой, с тренированными гладкими ножками, самоуверенная, гордая, неприступная. Юлька так поразилась, что сразу от портнихи отправилась в косметический салон, где ей очистили кожу, придали форму бровям, научили, как справляться с волосами…

Юлькино преображение на этом не закончилось. «Нет пределов совершенству», — решила она про себя. Танцы выполнили свою миссию и были заброшены. Напрасно преподаватель ходил к Юле домой, умолял и унижался, просил вернуться к занятиям, называл Юлю своей последней надеждой… Но та была непреклонна.

— Мне это больше неинтересно, — отвечала она.

Юля к этому времени уже окончила школу — без троек — и поступила на театральный факультет консерватории. Для чего ей это понадобилось — неизвестно, но она с присущим ей упрямством шла к намеченной цели и никому не собиралась объяснять своих поступков. Жанна Крымская, единственная подружка, к тому моменту уже отчалила в Москву, поступать в МГУ… Но она всегда была семи пядей во лбу, да ей и было у кого поселиться в столице, тетка у нее там.

Успех сопутствовал ей во всем, за что она бралась. На втором курсе на нее обратил внимание режиссер местного театра, приглашал на небольшие роли. Красавиц без речей — вот кого играла Юля. Ей сопутствовала зависть коллег. На нее обращали внимание интересные мужчины. Городские тузы присматривались к красивой актрисе. Татьяна Витальевна только руками всплескивала, когда узнавала, какие кавалеры ухаживают за ее доченькой. Сердце у нее замирало, когда она видела целые корзины дорогих цветов посреди зимы… Она боялась за дочь — боялась, что той вскружит голову легкий успех и всеобщее обожание, боялась, что пойдет она по дурной дороге. Но через некоторое время вздохнула с облегчением. Юлька мужиков не подпускала на пушечный выстрел, со всеми была одинаково холодна и приветлива, неизменно приходила домой ночевать.

— Некогда мне глупостями заниматься, — спокойно отвечала она, когда мать начинала высказывать ей свои подозрения и опасения на ее, Юлькин, счет. И говорила правду. Прогоны, репетиции, спектакли — ну куда там думать о глупостях! К тому же ей нужно было зарабатывать для себя деньги — на материнскую зарплату медсестры вдвоем при всем желании не прожить. Вот и снималась на местном телевидении в рекламах, хоть немного, а зарабатывала… Участвовала в презентациях — выйти в «голом» платье, вынести корзину цветов, улыбнуться…

Татьяна Витальевна гордилась дочерью, любила ее, но совершенно не понимала. Да и как поймешь? Все время молчит, не засмеется, не заплачет на людях, и неизвестно, что у нее на уме, что она за человек. Только раз, года три назад, мать услышала из комнаты дочери приглушенные рыдания. У Юли была истерика. Татьяна Витальевна облила дочь водой и приступила к расспросам, но девчонка только вздыхала и не сказала ничего. «Очень сдержанный характер», — сказала про дочь Эмма Лаврентьевна, начитанная соседка по лестничной клетке, и мать это высказывание усвоила твердо. Просто сдержанный характер, отсюда и скрытность, и немногословность. Но Юля хорошая девочка, волевая и целеустремленная. После окончания факультета ее пригласили в несколько театров, но она отказалась.

— Мам, ты видишь, как мы живем? И тебе хочется, чтобы так всю жизнь? Вот так? Считать копейки, мечтать о зимних сапогах?

Тут и проявилась Жанна, которой удалось пристроиться куда-то в Москве. Не то чтоб уламывала, но давала в письмах понять, что Юля могла бы сняться в сериале. Сначала в небольшой роли, потом… Может, ей повезет? Юлька несколько раз уезжала «на разведку» то в Москву, то еще куда-то… И вот теперь решилась ехать окончательно.

Татьяна Витальевна долго еще не могла заснуть — ворочалась, сбивая простыню, вздыхала, мучилась смутными тревогами, а задремав, видела тяжелые, неприятные сны.

Юля спала без сновидений. Собранные чемоданы стояли в углу. До поезда на Москву оставалось четыре с половиной часа.

На рассвете Юля прощалась с матерью.

— Ты уж прости, если чего не так сказала, — вздохнула Татьяна Витальевна. Она куталась в старческую серенькую кофту, полные ее плечи вздрагивали, и это вызвало у Юли новый приступ раздражения. И чего трясется, как овца! То бой-баба, кого угодно переорет, а то раскисает…

— Ну ладно, ладно. — Юля небрежно чмокнула мать в щеку. — Ты иди, не стой на холоде. Я пойду в купе.

— Нет уж, как же это, — засуетилась Татьяна Витальевна. — Я, как положено, помахать тебе хочу, когда поезд тронется. А ты иди, а то замерзнешь.

— Да нет, я уж с тобой постою, — со вздохом отвечала Юля.

— А то, может, осталась бы? — сказала мать, словно продолжая вслух какую-то невысказанную мысль. — Замуж бы вышла за хорошего человека, ребенка родила и забыла про театры-то свои… Андрей Геннадьевич за тобой ухаживал, такой солидный, обеспеченный человек, ты бы за ним горя не знала!

— Успеется. — Юля улыбнулась матери, собравшись с силами. В конце концов, она не виновата, что так досаждает дочери. Надо доставить ей на прощание пару приятных минут. Это же нетрудно… — Береги себя, мамулечка, — защебетала Юля. Судя по всему, с минуты на минуту должны были скомандовать отправление. — А за меня не волнуйся. Я себе там такого мужа оторву, тебе и не снилось! А там тебя к себе возьму… Не бойся, ты же знаешь, я умная девочка!

— Знаю, знаю. — Татьяна Витальевна украдкой смахнула со щеки слезу. — Ладно уж, ступай в вагон. Я пошла. Юля! Погоди.

Юля обернулась, вглядываясь в лицо матери.

— Юлечка… Ты вернешься?

— Конечно, мам. Что за вопрос? Я вернусь, или ты ко мне переедешь…

— Ты прости уж меня, доча… Нескладно все как-то вышло…

— Ну что ты, мам. Тебе не за что прощения просить…

— Есть за что. Ну ладно, иди в вагон. И правда холодно.

Юля со вздохом облегчения ушла. Поезд тронулся, мимо окна проплыло заплаканное лицо матери — она слабо махала рукой. Юля махнула ей и с легким сердцем вошла в купе. Поезд разгонялся постепенно, пока он еще ехал по городу, мимо знакомых мест. Но уже через час, когда проводник принес Юле белье и кофе, он мчал уже по степи… Уютно устроившись на диванчике, она достала из сумки румяное яблоко, томик Флобера и погрузилась в чтение. Ее попутчик, немолодой мужчина, по виду — бывший военный, настроен был побеседовать с этой милой, удивительно красивой девушкой, но получил в ответ такой презрительно-холодный взгляд, что так и не решился завязать разговор.

— Кстати, в дороге вредно читать, — наконец решился заговорить ее попутчик. — Видите ли, постоянная вибрация…

— Благодарю вас, — отрезала Юля.

— За что? — опешил попутчик.

— За заботу о моем здоровье.

Интонационно эта благодарность выглядела как самая беспардонная брань. Попутчик стушевался и больше не смел заговаривать с девушкой. Неудивительно — ведь в ней что-то такое было, от чего мог бы смутиться и самый развязный наглец.

Мудрено девушке ее возраста из семьи с достатком ниже среднего выглядеть недоступной королевой, но она научилась этому, в отличие от многих своих ровесниц… Может быть, потому, что у ее товарок образцами для подражания были шлюховатые эстрадные звездочки-однодневки, а Юля смотрела красивые фильмы, с красивыми женщинами, которые умели себя вести, усваивала их манеру держаться… Для того же читала она не только женские журналы, а еще и учила наизусть сонеты Шекспира и стихи Цветаевой.

Смотрела, читала, работала над собой и за собой ухаживала… А в минуты откровенности — не публичной, а внутренней откровенности — говорила сама себе, что похожа на космонавта перед полетом.

ГЛАВА 4

Расходиться стали далеко за полночь. Первым ушел Олег — он пытался соблюдать режим, хотя это у него далеко не всегда получалось. Затем незаметно, по-английски, улизнула сладкая парочка — Кирилл и Ольга. Остались Дмитрий, которому меньше всего хотелось возвращаться в свою пустую, населенную призраками прошлого квартиру, Жанна, которая пришла позже всех, задержавшись на работе, и сам гостеприимный хозяин.

— Ну что, может, еще по чуть-чуть? — предложил Андрей.

— Я не откажусь. — Жанна потянулась за рюмкой. — У меня завтра с утра съемок нет, так что могу себе позволить надраться, как пятьдесят семь пантикапейских жрецов на священном празднике Бахуса… Да и устала я сегодня.

Ее округлое лицо и в самом деле осунулось, под глазами залегли голубоватые тени.

— Красно выражаешься, — засмеялся Андрей. — А выглядишь еще лучше, — покривил он душой.

— Да уж, — невесело усмехнулась Жанна. — Давайте выпьем, и по домам. Спать пора.

— А кто хотел напиться? — поддел ее Дима.

— Старовата я для таких развлечений, — усмехнулась Жанна.

— Странно слышать это из уст двадцати… ну да ладно.

— Вот именно, — зябко поведя плечами, ответила Жанна. — Все-таки кошмарно, когда все вокруг твои ровесники. Совершенно невозможно утаить свой возраст. К тому же завтра рано утром ко мне подруга приезжает. Ее надо будет встретить.

— Подруга? Из провинции? — заинтересовался Дима. — А хорошенькая?

— Очень. Настоящая красавица.

— Настоящих мало.

— Дим, я сейчас не в силах с тобой дискутировать на тему женской красоты. Давай потом, а?

Она допила вино и встала.

— Я провожу тебя, — сказал Дмитрий и встал тоже. — А то Малыш уже во весь рот зевает.

— Не стоит, — заметила Жанна, но больше возражать не стала.

Они вместе вышли на улицу. Заметно потеплело, словно ночь укутала и согрела землю.

— Поймать машину? — спросил Дмитрий.

— Не надо… Я хочу пройтись немного, если уж провожатый нашелся. И так света божьего не вижу.

— Идем.

Разговаривать не хотелось. Жанна чувствовала себя утомленной, а Лавров был удручен перспективой вернуться домой. Искоса он посматривал на Жанну — может, пригласить ее к себе или к ней напроситься? Не выйдет. И не пригласишь никуда — вон какая усталая! А все равно хорошенькая, смешная, милая Жанна… Многих женщин только и красит сияние молодости, свежей, наивной красоты. Уходят годы — и обаяние тоже уходит, остаются замотанные жизнью тетки. Причем играют ли эти тетки на сцене, или латают асфальт, натянув на обширные телеса оранжевые жилеты, в глазах у них одинаковое выражение измотанности. Жанна не такая — глаза у нее могут быть усталыми, печальными, какими угодно, но в них всегда можно заметить озорной огонек. Он то прячется на самом дне, то кувыркается на поверхности, и тогда нет лица красивее, чем лицо Жанны.

Лавров снова покосился на безмятежный профиль своей спутницы. Тонкий, чуть вздернутый носик, живые карие глаза, пухлые губы… Вспоминает ли она хоть иногда о их романе? Таком коротком, но таком насыщенном… Вряд ли кому-нибудь когда-либо удавалось втиснуть в полугодовые отношения целую жизнь, наполненную жаркой влюбленностью, страстью, безумной обоюдной ревностью. Да, слишком много было чувств, слишком ярко вспыхнула их любовь и сгорела, не оставив от себя ни горечи, ни сожалений. Только легкий серый пепел — секс в рамках дружеских отношений.

— Ты все время так странно на меня посматриваешь, — подала голос Жанна. — Что-нибудь случилось? Или так просто?

— Не знаю, — вздохнул Дима. Он слишком устал и был слишком расслаблен, чтобы врать. Тем более врать ей. — Ты знаешь, я сейчас вспоминал то, что было когда-то с нами…

— Да? Странно. Ты часто об этом вспоминаешь?

— В том-то и дело, что нет… Последнее время…

— А знаешь, почему ты вспомнил об этом теперь?

— Почему? — Лавров даже остановился, так ему стало интересно, что сейчас выдаст Жанна.

— Лавров, у тебя просто угрызения совести. Мне не хотелось об этом говорить… Мы были вместе, когда Вера погибла. Это ужасно. Но теперь мы это пережили. Я хочу, чтобы ты знал: я люблю тебя. И не жалею ни о чем. Когда мы расстались из-за твоей женитьбы, я думала — умру. Теперь у нас есть шанс начать все сначала, понимаешь?

Дмитрий стиснул зубы.

— Нет, не понимаю. Пока… Извини. Зачем ты вообще затеяла этот разговор?

Жанна отпустила его руку.

— Лавров, не дуйся. Я дура, Лавров. Просто мне больно видеть, как ты мучаешься. Попробуй отвлечься, попробуй влюбиться в кого-нибудь… Ты у нас всегда был донжуаном!

— Представляешь, сегодня со мной это чуть было не случилось. Увидел в метро девицу, и показалась она мне краше ясна солнышка… Даже пошел за ней, а она при свете оказалась таким крокодилом, что боже упаси! Пришлось срочно раскланяться.

Жанна рассмеялась — мелодично и невесело.

— Думаю, ничего страшного. Первый блин всегда комом, а в Москве не перевелись еще девушки гораздо симпатичнее крокодилов…

— А что мы остановились? — поинтересовался Дима.

— Так мы же пришли! — снова рассмеялась Жанна.

Они действительно стояли у дома Жанны.

— Извини, зайти не приглашаю. Ужасно устала, хотелось бы сразу лечь…

— Конечно, отдыхай. Мне тоже пора.

Жанна исчезла в подъезде и, остановившись у окна второго этажа, проследила удаляющуюся в сторону остановки такси фигуру. Чудак — как он обрадовался перемене разговора… И в самом деле, зря она подняла эту тему. Зря. Еще ничего не зажило, ей и самой страшно вспомнить, как разговаривал с ней бодрый и ехидный следователь, как уточнял: состояли в связи? как часто встречались? кто их видел в тот вечер? К счастью, видела их и продавщица в маленьком магазинчике, у которой покупали вино, и старушка у подъезда… Жаль, что она не нашла в себе сил порвать с ним. Жаль, что согласилась тянуть невнятную связь. Остались бы друзьями, а теперь — как справиться с общей виной? С этой щемящей жалостью? Жалостью, которую можно хлестать стаканами, плавать в ней и наконец утопиться. Но эта жалость, надо признать, — неплохой стимул для творчества, и в качестве модного аксессуара она тоже хороша. Этакий легкий налет мировой скорби.

— Следует оставить мировую скорбь и пойти спать, — сказала себе Жанна, открывая дверь.

Дмитрий доехал до дому на такси. Настроение у него значительно улучшилось, и он сам не мог бы сказать почему. На какой-то момент он вдруг остро осознал, что молод и здоров, что богат и свободен, и все в жизни у него впереди. Жанна сказала: я тебя люблю. Пусть. Это пройдет. Она просто привязана к нему. В любом случае между ними все кончено. Он больше не сможет к ней прикоснуться. Мертвая Вера встала между ними. Но в мире еще много девушек!

Да что это он расклеился, в самом-то деле? Или отсутствие женского общества на него так загадочно действует?

Словно уловив ход мыслей своего пассажира, таксист оглянулся и спросил весело:

— Что это ты один гуляешь? В такую ночь… Я знаю, тут знакомые девчонки поблизости стоят. Могу познакомить, а?

— Да нет, спасибо, — махнул рукой Дмитрий. Потная физиономия таксиста с маленькими, сальными глазами и толстыми негроидными губами (к нижней прилип окурок) не внушила ему доверия. «Могу себе представить, что там у него за девчонки…»

— Ну, как хочешь, — добродушно подмигнул таксист, и в душе у Димы шевельнулся веселый язычок пламени. А что, может, рискнуть? Снять какую-нибудь, почище и помоложе, привезти к себе и провести ночь рядом с живым человеческим теплом, а не с ледяным призраком покойной жены… Он не знал продажной любви, но сейчас ему захотелось именно этой остроты, этого перчика — незнакомое женское тело, приторные ласки, притворные стоны… Но разве не то же самое с Лизой? Не то же притворство — более или менее искусное? Ради денег или ради положения в обществе?

На этой мысли Лавров запнулся, и настроение у него снова испортилось. «Черт знает что! Так и до шизофрении недалеко! Неужели Вера обо мне точно так же думала? Так же, как я об этих несчастных жертвах общественного темперамента?»

Машина остановилась, Дмитрий расплатился с шофером и вышел. Его охватил привычный уже страх перед ночным одиночеством. Ну ничего, он последует совету Жанны и найдет себе милое и легкомысленное создание.

— С завтрашнего дня примусь за поиски, — твердо сказал Дмитрий и погрозил самому себе пальцем. Этот жест рассмешил его, и смех странно прозвучал в полупустой спальне. А потом он лег и уснул, и спал без сновидений.

ГЛАВА 5

— Хорошо у тебя, — вздохнула Юля, осматриваясь.

— Ты находишь? Ну, я рада. Значит, так: еда в холодильнике. Держи ключи. Выспись, отдохни и приезжай ко мне. Пообедаем вместе, а потом я тебя кое с кем познакомлю… «Грезы любви» будут снимать, туда требуется массовка…

— Массовка? — сморщилась Юля.

— А ты хотела сразу главную роль? Нет, ты погоди, моя сладкая. Ну, чмоки-чмоки, я пошла.

Дверь за Жанной закрылась, каблуки ее процокали по коммунальному коридору. Она уже столько лет в Москве, а осилила купить только комнату в паршивой коммуналке! И ведь довольна жизнью! Оформлена комната, конечно, оригинально, но уютным такой интерьер назвать сложно. Да тут просто с ума сойти можно! Красные стены — брр! Черный диван, черное трюмо, черный омут большого телевизора. То ли у Жанки с психикой нелады? Для Юли была приготовлена кушетка, на ней лежала стопка белья с красными же иероглифами, банный халат, полотенце… Но ложиться Юля не стала, пошла в ванную.

Кошмар какой! Обшарпанная ванна, какие-то тазы висят на стенах! В раковине сток забили чужие волосы. Как тут можно мыться? Вот он, гламур — показной блеск. В комнатах стильный интерьер, а ванну никто почистить не удосужился. Все же Юле удалось расслабиться. Она бросила в горячую воду горсть косметической соли с лавандой — тут же, на полке, обнаружила. Будем надеяться, она принадлежит Жанне. А нет, так тоже беды не будет. Погрузившись в облупленную ванну, Юля закрыла глаза и пролежала, постепенно добавляя горячую воду, пока в дверь не начали стучать. Пора было выметаться. Для первого визита Юлька не стала ярко краситься — пусть посмотрят на нее а-ля натюрель, оценят, чего она стоит. Она отлично знала все свои достоинства, а недостатков у нее не было. Простое платье-футляр, дорогие туфли от Сони Рикель, дорогая сумка, капля блеска на губы, капля духов. У Жанки духи лучше — красная буква «V» на флаконе, супермодный Валентино. «Летящей походкой я вышла из мая».

Выпорхнула из комнаты. Жанкина соседка, огромная бабища в застиранном фланелевом халате, на кухне резала лук. Юлька поставила чайник, села у окна, закурила. Соседка тут же обернулась к ней, смерила оценивающим взглядом.

— Слышь, угости сигаретой, — не попросила — скомандовала.

Юлька и бровью не повела. Сунула пачку, бабища сосисочными пальцами выцарапала себе тончайшую, душистую палочку «Вог». Юля следила за ней искоса — этому чудовищу казалось не более тридцати лет. Опухшее лицо, химические кудри над складчатым лбом, остатки вишневого лака на грязных ногтях с черной каемкой… Содрогнувшись, Юлька заметила в вырезе грязного халата золотую цепь в палец толщиной, а на кургузой лапе — перстень-чалму. Такой же был и у ее матушки, только вот маман, какая ни была неотесанная, сроду не нацепляла на себя золота с утра пораньше…

— Чё смотришь? — не выдержала соседка.

— Кольцо у вас красивое, — улыбнулась Юля.

— А-а. Да, богатое. Хахаль подарил. — Бабища растопырила пальцы, демонстрируя щедрый подарок.

Юлька поняла, что сейчас не выдержит — расхохочется, и вылетела из кухни. На волю, на свежий воздух, прочь от всепроникающего лукового. Только на улице спохватилась, что не сняла с плиты чайник. Ну, на то она и коммунальная кухня — та же лапочка-соседка снимет, не переломится.


— Жанна! Жанка, мать твою! Это кто?

— Автандил Автандилович, это Юля, моя подруга. Она актриса, играла в провинции в театрах.

— Я тебя не спрашиваю, где она играла! Я спрашиваю, кто она такая.

Юля с трудом сдерживала смех. Это ж надо — Автандил, да еще Автандилович! Помощник режиссера. А некрасивый. Мелкий, круглый, подпрыгивает на месте, словно ему в туалет охота! И смотрит невзрачными серыми глазками, пламенно смотрит.

— Автандил Автандилович, я не знаю, как вам ответить.

— То-то. Конечно, не знаешь. Молчи тогда, если бог убил! Мадам, как вас зовут? Мерлин Монро? Лайза Минелли?

— Юля…

— Ах, просто Юля? А что вы делаете на моей площадке?

— Стою я тут! — неожиданно для себя повысила голос Юля. Не обращая внимания на Жанку, которая побледнела и стала дергать ее за рукав.

— Стоишь? Ути-пусенька какая! А темперамент! А глаза! Просто Юля, хочешь в кино сниматься? А конфетку хочешь?

— Хочу.

— На!

Автандил вытащил из кармана подушечку «Орбита», облепленную пылью и крошками.

— Не конфета, но тоже вкусно. Ешь!

Юля сунула подушечку в рот и принялась жевать. «Орбит» был ягодный, имел вкус прокисшего варенья.

— Спасибо, очень вкусно, — прошамкала она.

— На здоровье! Где эта коза Иничкина? Не пришла? Хрена ей, а не роль! Я ее разлюбил. Я теперь Юлю люблю! А ну, пошла гримироваться! Да выплюнь эту дрянь!

Коза Иничкина играла роль незначительную, но приятную. Горничная, обремененная какими-то своими сердечными тайнами, выслушивает откровения влюбленной хозяйки. Играть там было нечего. Только глаза пучить, кивать и вздыхать, прижимая руки к груди. Автандилу, видно, казалось, что горничные вели себя именно так.

— Как все неожиданно вышло, — бормотала Жанна, когда они с Юлей вышли из студии. — Ты везучая! Я тут полгода в помощниках координатора пробегала, пока…

— Кто это — помощник координатора?

— Это тот, кто бегает за пивом. Нет, ну надо же! Слушай, обедать некогда. Пошли, пройдемся по магазинам, а потом уж поужинаем, ладно?

Подружки отправились на шопинг, причем Жанна то и дело фыркала и крутила головой, а Юля внутренне улыбалась. Да, она такая! Да, ей все удается! Вот только денег пока нет — не может она купить себе эту потрясающую блузку. А Жанна может. Плевать.

— А куда мы ужинать пойдем?

Вот над этим Жанна сейчас как раз размышляла. Друзья звали ее на ужин. У Ольги сегодня день рождения. Но удобно ли будет привести туда Юльку? Неудобно. Но бросить свою гостью в первый день ее приезда — еще хуже. Ладно, пойдем вместе.

— Понимаешь, у моей подруги сегодня день рождения. Так что гуляем! Идем в ресторан, поняла? Вот только подарок найдем…

Подарок нашелся — купили лампу-ночник, очень дорогую и красивую. Обнаженная женщина из матового стекла изгибалась томно, улыбалась загадочно.

ГЛАВА 6

— А что это Димки последнее время не видно? — жизнерадостно поинтересовался Андрюша. — И Олег запропал. Такие деловые все стали, сил нет!

Они сидели в первоклассном итальянском ресторанчике на Чистых прудах, где экзальтированная Ольга решила справить свой день рождения.

— Пожалейте меня, несчастную, — взмолилась она, когда ей позвонил Андрей. — Не приходите ко мне в гости. Во-первых, я вообще не собиралась справлять свой день рождения, будь он неладен. В моем возрасте это уже не праздник. А во-вторых, у меня дома шаром покати. Это же надо куда-то идти, что-то покупать, потом готовить…

— Что ты, родная! — Кирилл вырвал у Андрюши трубку. — Разве мы посмели бы тебя так затруднить! Весь мир знает о твоей феерической лени, и мы в том числе, так что… — Кирилл тараторил, боясь, что Ольга в любой момент перебьет его праведным гневом. — Мы решили пригласить тебя в ресторан. За мой счет, разумеется.

— Ценное уточнение, — вздохнула Ольга. — Ладно, заезжайте за мной. Но только вот что — едем в «Роберто».

— Губа у нее не дура, как говаривал мой батюшка, — усмехнулся Кирилл. — Отличное местечко.

— Обожаю морепродукты, — в третий раз заявил Андрей, поедая коктейль из креветок. — Нет, а где все? Где народ? Лавров, позвони кому-нибудь уже!

— Сам звони. Я ем. И пью. И целую именинницу.

— Не увлекайся, — флегматично посоветовал Кирилл.

— Они, наверное, мне подарок ищут, — мечтательно предположила Оля. — Машину выбирают. Кир, а ты почему не подарил мне машину? Или хотя бы кольцо с бриллиантом?

— Прости, любимая, не знал, что ты мечтаешь о машине. А кольцо ты бы сразу расценила как предложение…

— Вот именно!

— Лелька, не заводись. Ешь.

— Да ем, ем…

Осьминог, приготовленный на пару, был обольстителен. Пахло базиликом, ванилью и оливковым маслом. Официантки порхали. Итальянцы за соседним столиком посылали Ольге нежные взгляды.

Через пару минут показался встрепанный Олег — припарковался неудачно, пришлось объясняться. Преподнес имениннице букет лилий. Теперь не было только Жанны.

— А вот и мы!

Малыш чуть не подавился креветкой, Лавров откровенно присвистнул, Оля толкнула Кирилла локтем. У столика стояла Жанна, а рядом с ней — необыкновенно красивая девушка.

— Оленька, с днем рождения тебя. Вот тебе от нас подарок, любуйся и будь счастлива. А это моя гостья, актриса, Юлечка. Я вижу, вы все уже поражены ее красотой, так что я могу спокойно начать жрать, на меня никто внимания не обратит. Лавров, закрой рот, а то осьминоги убегут…

— Я не ел осьминога, — заметил Дима. — Я ел артишоки. Но теперь, пожалуй, съем. Юля, а вы любите осьминогов?

— Не знаю, — честно призналась Юля. — Наверное, люблю…

— Как бы мне хотелось стать осьминогом! — притворно вздохнул Лавров.

— Только не смейтесь надо мной. Я не знаю, как есть осьминогов. У нас в Чапаевске они не водятся. И артишоки — я их даже и в глаза-то не видела!

— Юля, я стану вашим гидом по гадам, простите за каламбур. Ничего не бойтесь, осьминог вареный. Садитесь рядом. Вина?

Юля оглянулась на Жанну, изобразив гримасу милого недоумения, и в эту минуту Жанна почувствовала себя плохо — словно безумие на секунду дернуло дверь в ее душе. Но только через полчаса она смогла встать и отправиться к туалетам. В сверкающей зеркалами и кафелем комнате она дала волю отчаянию.

— Господи, да что же со мной такое? — бормотала она, смахивая слезы со щек. — Ну, не думала же я, что он пойдет в монахи? Не надеялась, что решит все вернуть? Да и не пошла бы я на это, ни за что, никогда… И наверняка были и другие девушки, он упоминал… Лиза там какая-то… И я сама, сама советовала ему влюбиться! А у Юли так легко все получается!

Через некоторое время Жанна пришла в себя. Прерывисто вздохнув, она ополоснула лицо, напудрила его круговыми движениями, подкрасила губы. Глаза подозрительно блестели, но следов слез на смугловатой гладкой коже не было видно.

К концу ужина Диме уже казалось, что он давным-давно знает эту занятную девушку. Легкое неудобство первых минут рассеялось, теперь они беседовали так, словно были давними друзьями, и Лавров искренне расстроился, когда Жанна бросила взгляд на свои крошечные наручные часики.

— Ох, как мы засиделись! Нам пора. Мы девушки рабочие, нам завтра с утра на службу.

В эту минуту Лавров ненавидел Жанну.

— Может, еще вина? — заторопился Андрей, косо глянув на друга и оценив его настроение. Он был готов предложить и птичьего молока, лишь бы девушки задержались еще чуть-чуть — благотворное действие Жанкиной подруги на Диму было очевидным.

— Нет, спасибо. Я и так превысила свою норму. А мне завтра рано вставать…

— Я провожу вас, — заявил Дмитрий и подозвал официантку.

Против этого Юля и Жанна возражать не стали.

ГЛАВА 7

«Здравствуй, мамуля. У меня все хорошо, даже и писать особо не о чем. В театр я не устроилась, там все очень мало получают. Зато Жанна мне и правда помогла, видишь, не обманула. Я снимаюсь в сериале. Теперь будешь смотреть меня по телевизору и всем хвастаться. Вообще все будет хорошо. Зарплата тут большая, я уже купила себе туфли и два платья на лето. Я познакомилась с одним парнем, он очень симпатичный и порядочный, и мне нравится. Но пока между нами еще ничего серьезного не случилось. Вот и все, больше писать нечего. Не болей и не скучай. Твоя дочь Юля».


Юлька задумалась, покусала конец ручки и приписала внизу «целую». Но даже с этим дополнением письмо не потянуло больше чем на полстраницы. Надо было писать поразмашистей. Мало, ну да что ж теперь! И это пришлось из себя выжимать с муками. Но не написать нельзя — а то еще маман затрещит крыльями и поедет в столицу искать свою пропащую дочь. Она на это способна. А писать простыми предложениями, в предельно ясных выражениях о своей непростой жизни было трудно.

Хотя все написанное в письме было правдой. Лавров позвонил Юле на следующий же вечер. Пригласил в кафе. Она не ломалась, не упиралась — просто и весело объяснила, что не может каждый день объедаться, как вчера, предложила выпить где-нибудь кофе. Вечер затянулся — они зачем-то пошли в кино. В конце фильма Юля расплакалась.

— Ты что? — испугался Лавров.

— Это очень хороший фильм, — трогательно шмыгая носом, поведала Юля. — Он мне очень понравился. А тебе?

— Н-не знаю… Наверное, да. Понимаешь, мне фильм показался… чуточку старомодным. Любовь к призраку — эту тему уже сто раз обсосали. А вообще ты права. Есть что-то удивительно трогательное во всех этих фильмах про печальных одиночек, про гулянья по крышам и про бессмертную любовь…

— Я знала, что ты меня поймешь, — виновато шмыгнула носом Юля.

Слезы красили ее. Губы припухли, глаза блестели, тушь слегка размазалась, и вид у нее стал очень естественный, очень забавный — как будто она только что проснулась.

С тех пор они встречались с Дмитрием почти каждый вечер. Пили кофе, ходили в кино и в театры… Почтили своим присутствием даже «Геликон-оперу». Юля резко осудила поведение леди Макбет Мценского уезда и посочувствовала мадам Баттерфляй. Она была неподражаема. Она была наивной, и умненькой, и яркой, и спокойной, и на дне ее души — казалось Лаврову — он видел собственное отражение.

И вот еще что. Об этих встречах никто не знал. Обаяние тайных свиданий, назначаемых в маленьких кофейнях, короткие рукопожатия над «Тирамису», горько-сладкие поцелуи! Нет, поцелуев не было. Как-то не доходило до них. И это Лаврову тоже нравилось! Он не был озабоченным, он ценил и любил то, что происходит между мужчиной и женщиной, но не мог не признаться себе в том, что этот сакральный акт за последние годы как-то… скажем, обесценился. Плотская любовь стала не только результатом непреодолимого влечения, а способом выразить дружбу, признательность, благодарность, симпатию. А у него вот как раз и было непреодолимое влечение, его именно и тянуло к Юле! И он ведь намеревался, предполагал и собирался, он ведь ждал — придет вечер, наступит удобный момент, и он поцелует ее, а дальше все будет как обычно…

Но потом наступал вечер, наступал тот самый «удобный» момент, а он мог только смотреть на нее, позволяя те маленькие знаки внимания, что отвоевал в безмолвной борьбе — брать ее за руку, целовать эту тонкую, полупрозрачную кисть, время от времени — случайное прикосновение, тактильный знак внимания! — дотрагивался до ее плеча, до талии, до волос. И эти легкие касания, которых она, скорее всего, даже и не замечала, горели в его крови каждой ночью, заставляли ворочаться с боку на бок, сминая простыни, и повторялись снова в бредовом полусне.

Но на самом деле то, что представлялось Дмитрию наваждением, было тонкой и умелой игрой. Игра на грани наваждения — вот как можно это было назвать, потому что все в ней основывалось на женской интуиции, на тончайшем чутье. Что сказать в ту или иную минуту? В ответ на какую шутку свойски улыбнуться, а в ответ на какую — промолчать, потупившись, покраснеть самой и вогнать в краску неудачливого шутника? Когда выглядеть обиженной, испуганной, загадочной, веселой, печальной, ироничной, бесшабашной? Влюбленной, наконец?

— Ну ты даешь, Юлька, — говорила Жанна. — Где пропадаешь-то вечерами? Нашла кого-нибудь?

— Пока не знаю, — опускала ресницы Юля. — Если что-то серьезное будет — обещаю, ты узнаешь про это первой.

Своих истинных чувств Юля не хотела обнаруживать даже перед единственной подругой. Один раз раскроешься, другой — а там, пожалуй, войдет в привычку и сядешь в галошу. А это не лучшее место для серьезных девушек!..

На самом деле ситуация внушала ей нешуточные опасения. Игра затянулась. Она слишком переборщила с имиджем неприступной крепости. Со дня на день жертва могла либо почувствовать ее утомление от взятой на себя роли и пойти на приступ, превратившись в охотника, либо, убедившись в неприступности штурмуемой башни, повернуться и уйти, найти себе кого-нибудь посговорчивей. Этого допустить было нельзя.

— Он на мне женится, — шептала Юля, когда оставалась в одиночестве. — Я не могу его упустить, не могу его потерять. То, что я нашла его, встретила, то, что он обратил внимание именно на меня, когда вокруг полно смазливых барышень, — это чудо. Это настоящее чудо, Господи, спасибо тебе! И если я прощелкаю — жизнь просто кончится. Но что ж я могу сделать? Как? Пусть он только не слишком боится брака, пусть мне только удастся довести его до алтаря, а там…

Дмитрий боялся пресловутых брачных уз не больше и не меньше, чем любой другой мужчина. На него не лег отпечаток первого неудачного брака, тем более что неудачным его можно было назвать только для покойной супруги. Ему-то в результате досталось неплохое наследство. Но дело было даже не в этом. Теперь, вспоминая о Вере, о требовательной, жесткой, но наедине с ним нервной и плаксивой Вере, он не думал о ней как о жене и о женщине. В блеске Юлиной красоты и обаяния те чувства — если они и были когда-нибудь — выцвели, померкли, были пересмотрены и отвергнуты, как плохо снятый фильм, как бездарная повесть. И в эту же корзину полетели и жалость, и вина, и надежда на прощение, все, чем так мучительно и так прекрасно бывает человеческое бытие…

Лавров неоднократно пытался подарить что-нибудь своей возлюбленной. Он знал, как беден ее быт, знал, что она живет с Жанной в коммунальной квартире, питается бог знает как… То, что Юля не так давно заключила выгодный для себя контракт, ему в голову не приходило. То и дело он покупал какую-нибудь вещицу, которая, по его мнению, была достойна Юли, и все эти вещицы неуклонно возвращались к нему с изъявлениями глубокой признательности, но без объяснений причин отказа. Только один раз эта непонятная девушка снизошла до того, что пояснила: мол, не пристало молодой девице, волей судеб заброшенной в чужой столичный город, принимать от мужчины такие дорогие подарки. Конечно, выразилась она не столь напыщенно, но в ушах Дмитрия, которого умилила и поразила такая старомодная воспитанность, это заявление прозвучало именно так. Если бы он знал, сколько сил стоило Юле не закончить свою тронную речь словами «если он ей не родственник и не жених…». Это было бы прямым намеком, после этого Дмитрий наверняка бы сделал ей предложение, но она боялась его спугнуть.

Кое-что она все же взяла — зонтик, который он купил ей, когда во время прогулки пошел дождь. Зонт был дорогой, от английской фирмы, и Димка, заскочив из кафе, где они надеялись переждать непогоду, в шикарный бутик, понадеялся, что ему удастся выдать покупку за грошовую турецкую подделку. Номер удался — когда после театра Юля стала возвращать ему зонт, он замахал руками, заявил, что женский зонтик ему не нужен, что она конечно же может оставить себе эту ерунду без ущерба для самолюбия… Посмеиваясь в душе над его забавными ухищрениями, Юля рассыпалась в благодарностях, словно он подарил ей дачу на Лазурном берегу.

А как-то, застряв в одной из московских пробок, он заметил на тротуаре хрупкую фигурку своей возлюбленной. Первым побуждением было окликнуть ее, но тут Диму заинтересовало ее поведение. Она стояла посреди спешащей толпы, на узком тротуаре, замерев в молитвенном экстазе и не замечая толкающих ее бронированных плеч. Расширив глаза, сложив руки — ладонь к ладони, она смотрела на витрину элитного ювелирного магазина.

Это умилило и потрясло Дмитрия. Едва совладав с нахлынувшими эмоциями, он нашел в себе силы не окликнуть ее. Она такая же, как все женщины! Ей нравятся драгоценные безделушки, она смотрит на них с вожделением и готова в эту минуту на все, лишь бы стать владелицей приглянувшейся вещицы! И как просто и мило в ней все: ее поза, ее взгляд, ее детский восторг! Он сегодня же вечером подарит ей что-нибудь. Преподнесет ей какой-нибудь ошеломляющий сюрприз, что-нибудь, что ослепило и пленило бы ее, перед чем бы она замерла в том же молитвенном экстазе, в каком стояла только что перед витриной.


Первая гроза налетела на город как-то случайно, ненароком. (А Дмитрий снова вспомнил про зонтик!) Никто ее не ждал, кроме разве что скворцов, да и те смолкли, прекратив бесконечные свои радостные скандалы, лишь за какой-нибудь час до решительной небесной перемены. Сначала синее небо потеряло насыщенность цвета, потом и вовсе показалось бесцветным, как иногда бывает летом перед ненастьем, а после… Грозовая туча, посверкивая, будто хвастаясь, молниями, надвигалась с юго-запада, «из гнилого угла», как успела заметить хранительница подъезда и берегиня всех местных кошек — баба Валя. «Из гнилого…» — повторила она, удостоверившись, прежде чем закрыть за собой дверь, все ли из ее любимиц и любимцев попрятались и не высунулись ли из какой-нибудь щели или тайного лаза чьи-то слишком уж любопытные усы.

Тем временем крупные капли дождя уже отплясывали на асфальтовых танцполах, устраивали спринтерские забеги, наперебой рассказывали о чем-то и никуда не стучались, потому что им и здесь было вольготно.

Запоздавшая модница все выше и выше поднимала и без того коротенькую юбочку, перепрыгивая через вмиг разлившиеся лужи по их взъерошенной ветром и почти отвесными каплями поверхности важно проплыло несколько пузырей. Пузыри крепились, держались, кружились и лопались от смеха.

Гроза-почтальонка спешила вручить горожанам свои первые в этом году телеграммы…

Только добравшись под вечер до ювелирного магазина на Кутузовском, только войдя в недушный кондиционируемый салон, где в ярко освещенных витринах дремали, словно музейные экспонаты, драгоценности, он вдруг мучительно понял: ничего не изменилось оттого, что он видел Юлю у витрины, она не примет подарка, каким бы красивым и дорогим он ни был! А какие замечательные вещи лежали на прилавке! Как бы ей пошли вот эти серьги из белого золота, с жемчужными подвесками…

Разочарованно он скользил глазами по прилавку, но продавец, импозантный молодой человек, похожий на молодого Тома Хэнкса, уже заметил потенциального покупателя. Он некоторое время следил за передвижениями Димы по залу, потом подошел к нему и, перегнувшись через прилавок, сообщил именно таким тоном, каким скупщики краденого в авантюрных сериалах предлагают приобрести драгоценности:

— Посмотрите, вот настоящая вещь.

Лавров посмотрел. Вкус не подвел хэнксообразного юношу. Это было произведение искусства — одна из тех простых и утонченных вещей, что достойны сверкать даже на английской королеве. Каплевидный камень голубого, бархатно-голубого цвета был оправлен в белое золото и обрамлен крошечными бриллиантами.

— Это сапфир?

— Это турмалин. Настоящий мадагаскарский турмалин. Очень редкий по окраске. Видите, какой глубокий и ровный цвет?

Феерическая цена кольца даже обрадовала Лаврова. Юля может принять это кольцо. Она девушка. Она должна любить драгоценности. Она любит драгоценности. Если не возьмет — Лавров оставит кольцо себе. И если все обманет его, что чувствует и чем бредит он этой холодной весной, — пусть синий турмалин с загадочного, неведомого острова Мадагаскар останется, пусть запомнит все и спрячет в своей холодной глубине. А не махнуть ли на Мадагаскар в самом деле? Чего лучше? А вот что: сделать Юле предложение. Как в дурацких американских фильмах. Встав на колени и протянув коробочку с кольцом. И вся недолга.

— Руку и сердце, — пробормотал Дмитрий расхожие слова.

И остановился, словно пораженный громом. Не тем ли самым, что гремел недавно над его головой? Расхожие слова… Но не бывает расхожих слов в этом мире, который со слова-то и начался! Лаврову показалось, что разряд огромной силы ударил ему в макушку и прошил тело до пят. Как же он раньше не… И в ту же минуту он припомнил, как однажды один из его приятелей жаловался на испортившиеся отношения с девушкой. Она то и дело взбрыкивала, заявляя, что он не любит и не ценит ее. Приятель любил свою девушку, они жили вместе и собирались пожениться, когда он получит повышение.

— Я выбиваюсь из сил в постели, я каждый день дарю ей какую-нибудь милую безделушку — цветы, или фрукты, или цацку. А она только и делает, что фыркает, и я чувствую, скоро дойдет дело до фраз типа «все мужики — козлы» и «мама была права».

— А ты предлагал ей выйти за тебя замуж? — поинтересовался Дмитрий.

— Но ведь мы договорились расписаться, когда я получу это место.

— Это ничего не значит, милый мой. Вот тебе мой совет: говори ей каждый день, что горишь желанием назвать ее своей женой, что вы поженитесь, даже если небо обрушится на землю и все ЗАГСы будут закрыты по поводу конца света. Для женщины это самое лучшее.

— Ты думаешь? — с сомнением переспросил приятель. На этом разговор закончился, а через месяц этот парень выставил две бутылки французского коньяка.

Вот оно, вот оно, решение! Что ж он тогда был такой умный, а теперь резко поглупел? Господи, как все легко и просто оказалось! Надо было сделать ей предложение, просто сделать предложение! Даже если она не согласится, то поймет, что Лавров по-настоящему любит ее и предан ей! Надо же быть таким идиотом! Но… Она наверняка не откажет!

Прохожие на Кутузовском с удивлением оглядывались на хорошо одетого молодого человека, который двигался вприпрыжку, что-то бормоча под нос и время от времени вскрикивая. Наконец забавный чудак успокоился, сел за руль белой «мазды» и умчался.

ГЛАВА 8

— А ты не смейся, не смейся, — запальчиво говорила Юля. — Сейчас так много снимается российских блокбастеров…

— Юля, да как это много! Всего-то три пока и сняли, четвертый на подходе!

— Ну вот! А потом будет больше! Понимаешь, мне хочется стать ужасно знаменитой! Чтобы мое лицо узнавали! Разве я этого не стою, скажи?

— Ты стоишь всего на свете, — откровенно ответил Лавров, любуясь нахмуренными Юлиными бровями. Какая она все же забавная! И какая красавица! Ни капли грима на лице, только легкий запах духов… Ребенок. Мечтает о славе… Это забавно, слов нет, но лучше б она мечтала выйти за него замуж и сына родить. Впрочем, до этого еще дойдет. Не все сразу.

Они сидели в небольшой кофейне почти возле Диминого дома. Сегодня он заехал за Юлей и сказал, что хочет показать ей Москву. Несколько часов они катались по улицам, стояли в пробках и разговаривали, разговаривали…

Лавров привез ее в эту кофейню и теперь намеревался пригласить к себе домой. Но вот только как это сделать? Он ломал голову, и его уже не занимал вопрос, почему он так робеет перед этой малышкой. Он уже знал, что Юля — девушка необыкновенная, не похожая на других и вести себя с ней нужно соответственно — бережно, чтобы не спугнуть. С другой стороны, он очень боялся ее упустить — ведь не он один способен разглядеть в ней сокровище, подберется какой-нибудь папаша-толстосум — и хвать волосатыми лапищами… Или сама испортится, соблазнится, станет одной из тех карьерных стерв, что бронированным бюстом пробивают себе дорогу, попискивают о женской самодостаточности…

Юлька же потешалась про себя. Она уже давно прочитала адрес на какой-то квитанции, которую Лавров оставил на сиденье в машине, и прекрасно понимала, что сейчас находится в двух шагах от его дома. Озадаченное выражение Диминого лица заставляло подозревать, что он понятия не имеет, как бы поделикатней пригласить девушку к себе.

— Ну что, пойдем?

— Если ты больше ничего не хочешь… Может, еще мороженого?

— Мне фигуру беречь надо.

— Ага, для Голливуда! — понимающе кивнул Лавров и тут же получил чувствительный тычок под ребра. Он не успел обрадоваться этому интимному жесту — Юля ойкнула и остановилась.

— Ногу подвернула, — пояснила она Диме.

Пол в кофейне был гладкий, немудрено было поскользнуться. Тем более на таких шпильках.

— Дима, не смей брать меня на руки! Я вполне в состоянии передвигаться сама!

— Эмансипе, да? Смотри, распухнет — провалишь завтра съемочный день.

— Знаешь, ты прав. Нам нужно доехать до аптеки, купить какой-нибудь гель от растяжений. У меня есть, только дома. То есть у Жанны.

— Нет, к Жанне мы не поедем. Купим в аптеке. Только вот что: давай мы сейчас зайдем ко мне ненадолго.

— Ну хорошо, — удивленно ответила Юля.


— Вот это да-а, — протянула Юлечка, едва переступив порог его дома. — И ты живешь тут один?

— Нет, это коммуналка, — попытался пошутить Лавров, но ему тут же стало стыдно. Девочка и в самом деле не представляет, чтобы один человек мог занимать собственной персоной несколько комнат…

— Давай я тебе все покажу, — предложил он.

— Сначала дай попить, — вздохнула Юля. — И я ногу потянула, ты забыл?

Вообще-то она сама уже забыла.

На кухне Юля заозиралась совсем уж растерянно — никогда не видела, должно быть, чтобы один из уголков был оборудован под стойку бара. Грациозно присела на высокий табурет и стала ждать, когда Лавров нальет сок в высокий бокал, переливающийся, как мыльный пузырь. Сок был холодный, стенки бокала запотели. Осторожно, чтобы не расплескать, Лавров пошел к Юле, не отводя глаз от желтой, колеблющейся жидкости, налитой в бокал.

Юля приняла у него из рук бокал, отпила глоток ледяной жидкости и поставила на стойку. Лавров теперь зачарованно смотрел на нее — на увлажненные, блестящие губы, на фиолетовые глаза, которые стали вдруг еще темнее, еще ближе… Придвинулись — захлестнула фиолетовая глубина, невыносимая сладость, и, чувствуя слабость и дрожь в ногах, чувствуя себя так, словно весь мир рухнул в тартарары и остался только один маленький кусочек — тот, на котором и стоят они теперь, — Лавров с трепетом совершенного счастья прикоснулся губами к Юлиным губам.

Она затуманенно посмотрела сквозь полуопущенные по голливудским канонам ресницы, пришла к какому-то выводу и мягко отстранилась. Дмитрий отшатнулся сразу, словно ждал, когда его оттолкнут. Юлька усмехнулась про себя — довела-таки до кондиции! Смотрит чуть не испуганно, заискивающе… Надо что-то сказать, прояснить ситуацию…

— Вот, — виновато развела она руками. — Наверное, это должно было случиться…

И эта фраза восхитила Лаврова, как и все в этой девушке. Это вам не глупые гламурные барышни, для которых закономерное продолжение поцелуя — немедленный секс на том же месте! Для нее это — событие!

— Да, — выдавил Дима, по-прежнему глядя в Юлины глаза, которые стали приобретать по-детски обиженное выражение. Обида — для вида, так можно срифмовать. Но Лаврову не до рифм было. Ведь сейчас, именно сейчас он может сказать ей все то, что жжет ему душу! Так, кажется, полагается по канонам романтических ситуаций?

— Юля! — решительно и торжественно произнес Лавров. — Я хотел… Я думаю, нам нужно серьезно поговорить…

Невольно он поймал себя на мысли, что говорит какими-то ужасными старомодными оборотами и даже не старается их избегать, а, наоборот, стремится «изъяснить свои чувства» именно в такой изысканной форме. Но уже было все равно — он видел только Юлину улыбку, и ему теперь казалось — раньше она не улыбалась никогда. Это была нежная, влажная улыбка счастья.

— И предложить тебе руку и сердце. Вот, — закончил Лавров. И стало тихо, как бывает в мире перед войной или бедой.

— Я должна подумать, — почти прошептала Юля. — Посоветоваться с мамой… Я не могу вот так сразу, понимаешь? Я…

— Я люблю тебя, — сказал Дима. Он почему-то не помнил, упоминал ли он это во время своей прочувствованной речи. Вроде бы нет. Напыщенный идиот!

— Это очень хорошо, — заявила вдруг Юля, отбросив свои голливудские приемчики. — Это хорошо, потому что я тоже тебя люблю. Да.


В этот вечер она не ночевала в коммуналке у Жанны, осталась у Димы. Они долго сидели в гостиной и под тихую музыку строили планы на свое общее будущее. Вернее, строил их Лавров — рассказывая о странах, куда бы он хотел с возлюбленной поехать, о фильмах, которые хотел бы вместе с нею посмотреть, о книгах, которые стоит обсудить, и о своих друзьях, которые ее, Юлю, обязательно полюбят… А она только улыбалась и кивала ему, но молчание ее было такое живое и отзывчивое, что ему казалось — она говорит без умолку.

Когда наступила ночь и Юля стала сладко позевывать, он предложил ей остаться и быстро-быстро, избегая взгляда ее глаз, сказал, что выпил и не хочет садиться за руль, что постелит ей здесь на диванчике, а сам уйдет в спальню, и ни-ни!

— Я верю тебе, — сказала Юля, прикоснувшись расслабленной рукой к его плечу.

И не напрасно! Всю ночь он горел и сбивал простыни, как подросток в период гиперсексуальности, на губах его бился и пульсировал последний осторожный поцелуй, и один раз он все же встал и босиком дошел до гостиной… Лавров забыл опустить жалюзи, луна заглядывала в комнату. В ее холодном свете Юлино лицо казалось совсем неземным, и Лавров вдруг вздрогнул от пронзившего его недоброго предчувствия. Эти смеженные ресницы, холодный блеск мадагаскарского турмалина на чрезмерно тонкой кисти, бледные щеки, горестная складка губ… Она хрупкая, такая хрупкая! Но быстро успокоился, прислушавшись к тихому, ровному дыханию своей невесты, и вернулся в спальню.

Он заснул только на рассвете — беспокойным, маетным сном. А проснулся, когда в окно били лучи солнца — первый раз за много лет проснулся с улыбкой на лице.

Накинув щегольской шелковый халат, прошел в гостиную и замер. Проспал! Птичка улетела! Постель была аккуратно свернута — две идеально сложенных простыни покоились на подушке, и это тоже его умилило. Но почему она убежала, даже не сказав «доброе утро»? Неужели обиделась на что-то?

От этой мысли ему сразу стало холодно. Но он взял себя в руки и огляделся. Вот! Записка на столе! Розовый листочек, вырванный из ее кокетливой, девчачьей записной книжки! Мир обрел равновесие, а потом и засветился всеми цветами радуги, когда Лавров прочел: «Милый! Доброе утро! Ты так сладко спал, и мне не хотелось тебя будить. Надеюсь, найду выход из твоих апартаментов самостоятельно. Как бы мне хотелось с тобой позавтракать! Но, увы, с утра назначена съемка. Увидимся вечером! Твоя».

— Моя! — торжествующе заверил Лавров неизвестно кого.


— Жанна, ну, проснись! Ну, хватит спать!

Жанна с трудом продрала глаза и увидела Юльку, которая сидела на краю постели.

— Ой, ну что ты меня тормошишь, — пробурчала она, вновь зарываясь лицом в подушку. — Горит? Взрыв? Террористы напали?

— Жанна, ну, проснись! Посмотри, что у меня есть!

— Ты лучше расскажи, где всю ночь моталась, — сонно вопросила Жанна. — И позвонить не могла, да?

— Где-где… У своего жениха ночевала. Да ты посмотри, что он мне подарил!

На слово «подарил» Жанна отреагировала адекватно — подняла всклокоченную голову и уставилась на кисть руки, которую Юлька настойчиво совала ей под самый нос. На среднем пальце небывалой синевой лучился драгоценный камень, бриллиантики вокруг разбрызгивали снопы искр.

— Ни фига себе, — выговорила Жанна. — Твой жених — миллионер? А ты не боишься с таким по улице ходить?

— Какая же ты циничная, — с упреком выговорила Юлька. — Представь себе, нет! Все подумают, что это бижутерия!

— Тогда в честь чего такой презент? Я тебя знаю, ты просто так не приняла бы. Ну, колись уж, если начала…

— Он сделал мне предложение! — торжественно сообщила Юля. И замолчала, наслаждаясь произведенным эффектом.

— Ну! Надеюсь, ты не сделала глупости и не отказала? А то я тебя знаю! Все жар-птицу ловишь…

— Представь себе, нет! Но я взяла время на размышление!

— Дорогая моя, в другое время или другой девушке я бы сказала, что она зря это сделала. Но я уже убедилась — у тебя все продуманно, ты не пропадешь. У тебя все всегда будет в шоколаде!

— Ну все, я похвасталась, теперь бегу на работу, — пропела Юля и вскочила.

— Хоть чайник поставь, раз уж ты меня разбудила! Эй! Ну, бессовестная!

После съемки, когда Юля вышла из студии, ее уже ждал Лавров с букетом.

— Это вам, мадемуазель, — заявил он. — Не надо благодарностей, я просто подлизываюсь. Я распланировал наш вечер без твоего ведома и стремлюсь загладить свою вину.

— И что же мы будем делать? — поинтересовалась Юля, принимая букет и поцелуй.

— Мы едем за город, ко мне на дачу. Для будущей голливудской звезды я решил устроить настоящую помолвку.

— Дима, Дима, — покачала головой Юлька, которую почти не видно было за букетом. — Ты разве не помнишь, что я не сказала «да»?

— А разве суток на размышление было недостаточно? — невинно поинтересовался Лавров. — А кроме того, я пытаюсь тебя скомпрометировать. Если мы сейчас отпразднуем нашу помолвку, расскажем народу о своих намерениях, тебе потом трудно будет откреститься! Что, не так? Так что лучше скажи свое драгоценное «да» прямо сейчас!

— Да, — сказала Юля.

— Что — да?

— Ты просил сказать «да» прямо сейчас. Я и говорю.

Сотрудники студии, будь у них охота выглянуть в окно, имели бы возможность насладиться редкостной картиной — импозантный господин приплясывал на крыльце и пытался кружить в своих объятиях красавицу брюнетку, которая смеялась и отбивалась от него роскошным букетом…

ГЛАВА 9

— Помнишь «Трех мушкетеров»? — поинтересовался Олег у Андрея, когда они вышли на балкон проветриться.

— Ну, — кивнул утвердительно Андрей.

— Так вот: Атос подарил Миледи перстень с сапфиром в окружении бриллиантов. Помнишь такой момент?

— Ты знаешь, я читал Дюма на заре туманной юности и как-то не заострил внимания на этом трогательном моменте. А впрочем, помню. Она его потом д’Артаньяну подарила, после ночи пылкой любви. Так?

— Приблизительно так, — удрученно покивал Олег.

— Брось, Годзилла, — неожиданно серьезно сказал Андрей. — Не бери в голову. Конечно, все это немного неожиданно. Не обижайся, котенок, но мне кажется, ты просто ревнуешь…

— Я не обижаюсь, Малыш, — спокойно ответил Олег и, облокотись о перила, закурил. — И прекрасно понимаю: что бы я тебе сейчас ни сказал — все будет воспринято как симптомы той же самой дружеской древности. Но эта девушка меня тревожит, мне неуютно в ее обществе. Слушай, а тебе не кажется, что она чем-то похожа на первую жену Лаврова?

— Нет, не замечал… Да скажи толком, что ты паришься?

— Я сам не знаю… Я ее раскусил сразу же. Она из тех девиц, которые с детства знают, как себя вести. Дело даже не в том, что она быстро и ловко окрутила Димку. Ладно, сам дурак. Но знаешь, у него это может так же быстро кончиться. И он снова будет несчастен. О ней я уж не говорю.

— Политика наложила отпечаток на твой образ жизни. Если б наши государственные мужи так все просчитывали — жили бы мы как в раю. В любом случае мы ничего не можем изменить, — пожал плечами Андрей. — Даже если бы Юля не понравилась всем нам, не понравилась бы активно, и мы все принялись бы прочищать Муру мозги на этот счет, ты думаешь, это помогло бы? Лично я сомневаюсь. А потом, я просто рад за него. Она глупенькая, но не дура, продуманная, но не стерва. Она красивая и, может, успеет родить ему двоих-троих детей до того, как ему надоест. Но меня тоже кое-что беспокоит. Почему Лавров не позвал Жанну? Ты не знаешь?

— Я спросил. А он сказал что-то вроде «Не хочу никого ставить в неудобное положение». Очень глупо.

— Без нее как-то не так. И вот я беспокоюсь, как девица. Только ты у нас весел, как чижик, а Ольга сразу припомнила, что Малевич никак не раскрутится сделать ей предложение, сам Кирюша по неизвестной причине с начала вечера мрачнее тучи… Я… Да не обо мне речь.

— Но любовь, извини за банальность, эгоистична и слепа.

Они вернулись в комнату. Даже совершенно посторонний человек мог бы заметить, что вечеринка на этот раз не удалась. Не было веселого обмена шутками, остроумной пикировки — всего, что украшало их встречи и добавляло перчику в дружеские отношения. Но Лавров, казалось, этого не замечал. Его физиономия по степени сияния могла поспорить со старинной люстрой, сверкающей под потолком десятками подвесок. Он постоянно отирался возле Юли, таская ей со стола то одно угощение, то другое, не упускал возможности запечатлеть поцелуй на ее декольтированном плече и вообще, как говорят японцы, потерял лицо. Впрочем, время от времени оглядывался на друзей. Его выразительная физиономия говорила что-то вроде следующего «Вот как я глупо счастлив. Я сознаю, что выгляжу нелепо, а может, и неприлично, но ничего не могу с собой поделать. Простите меня за это и поймите, если вы мои друзья».

Юля же держалась очень ровно. Она не прижималась к Лаврову, не хватала то и дело его за руку и не лезла с поцелуями. Она даже будто не смотрела на него, и казалось, что она думает какую-то глубокую, тайную думу, поглощена этим и больше не видит ничего вокруг.

— Эта девушка знает, как себя вести, — сказал Кирилл, когда они с Ольгой решили все же «зажечь» и начали танцевать.

— Да, этого у нее не отнять. И они с Димкой очень даже неплохо смотрятся, — согласилась Оля, и в этой простой реплике Кириллу послышались первые раскаты приближающейся бури — бури, которая проносилась над его головой время от времени вот уже три года. — Хорошо, наверное, быть невестой, — задумчиво предположила Ольга. Но задумчивость эта была наигранной, и Кирилл это прекрасно знал.

— Да ну, что уж тут хорошего, — шутливо заметил он, обнимая свою подружку за плечи. — Сидишь как засватанная… Да ты и есть засватанная… А все на тебя пялятся, да еще и критикуют: пожалуй, низко летает, тихо свистит…

— В нашем кругу рекорд по женитьбам явно побивает Мур, — заметила Ольга, словно не слыша своего приятеля. — Такое впечатление, что он, бедолага, за всех отдувается. Не хочешь ему помочь?

Это было сказано шутливо, но Кирилл хорошо знал, что стоит за этими словами, и внутренне напрягся, готовясь к буре.

— Мы уже не раз говорили на эту тему, — осторожно начал он.

— И ни до чего не договорились, — покивала Ольга. — Честно говоря, я просто недопонимаю… Почему бы нам не пожениться? Зачем эта ложная свобода?

Все это Кирилл слышал уже сотни раз и привычно стиснул зубы. Он вовсе не хотел грубить Ольге и обижать ее, он старался этого не делать. Но как, господи, как объяснить ей, что при мысли о ЗАГСе, о церемонии официального бракосочетания, о лиловом штампике в паспорте его охватывает смертная тоска? И почему она не может обойтись без этого или хотя бы подождать? Ведь он любит Лельку, он не изменял ей никогда, он делает все, что она захочет, — в разумных пределах, разумеется. И ей хочется сменить вот эти отношения, которым должны завидовать все здравомыслящие люди, на штамп и ведение совместного хозяйства? Хотя у них и сейчас почти все общее — с того момента, как Кирилл снял студию в Ольгином доме. Но, по крайней мере, быт их не заедает, каждый чувствует себя свободным человеком… Так зачем же что-то менять?

Мысли Кирилла перекрывали Ольгин монолог, который тек своим чередом. Он был знаком Кириллу почти дословно, но на этот раз в окончание его была включена какая-то принципиально новая тема, какой-то не являвшийся доселе образ, и это заставило его включить слух.

— …Ребенок…

— Что? — переспросил Кирилл.

— А если у нас будет ребенок? — упрямо повторила Ольга.

— Ты всегда говорила, что не хочешь детей, — осторожно напомнил Кирилл.

— Я говорила — пока не хочу! — возмутилась Ольга.

— А-а, ну вот пока это «пока» не наступило, насколько я понимаю? А вот когда наступит — тогда и поговорим, идет? В принципе… — и запнулся. Решил, что лучше не договаривать. Что, если этой сумасбродке придет в голову забеременеть, только чтобы женить его на себе?

Подумав так, он искоса взглянул на Ольгу и горько усмехнулся своим мыслям. В конце концов, она уже далеко не девочка, дурой никогда не была и не решится на такую смехотворную глупость. Она и сама понимает, что при ее богемном образе жизни ребенок был бы только обузой. Для обзаведения семьей ей нужно очень многое изменить в своей жизни, а она что-то пока не выказывает намерения это делать…

Жених с невестой вели в уголке свой собственный неспешный разговор.

— Мне очень нравится этот домик… Мы тут будем жить?

— Летом…

— Только его, наверное, тяжело убирать.

— Глупенькая моя, но не заставлю же я тебя со шваброй бегать! У меня есть женщина, она приходит убирать.

— Здесь?

— Что — здесь?

— Здесь убирается?

— И дома тоже. Ее зовут Алла Сергеевна, она очень славная.

— Молодая?

— Юлька! Это что, ревность? Ей за пятьдесят!

— Ну что ж, моя матушка в таких случаях говорит: «Еще не перестарок…»

У Лаврова вдруг кольнуло в сердце. Пятьдесят… Столько же лет было его жене. А Юля еще ничего не знает о том, что он был женат, не знает, что он вдовец… Это обман, а он не должен ее обманывать. Но он скажет, сегодня же скажет.

Музыка вдруг оборвалась, и в наступившей тишине стало слышно, как бьют за стеной часы. Старинные, некрасивые часы, размером с хороший платяной шкаф, отбивали удары гулко, с хрипом, с оттяжкой.

— Лишь пробьет двенадцать раз… — зловещим шепотом провозгласил Малыш.

— Тихо! Кто-то подъехал, — заметил Лавров.

И часы не успели еще до конца догреметь свою старую, скучную песню, как на пороге показалась улыбающаяся Жанна:

— Привет! Что ж вы, паразиты, меня не позвали… — и осеклась, глядя на Юлю. — Ребята… А что происходит-то?

— Видишь ли, Жанночка, — пришел в себя Лавров. — У нас тут маленький праздник, типа помолвки. Юля согласилась выйти за меня замуж. Мы и тебя собирались позвать, конечно, ты не думай, — увещевал он ее, чувствуя, как начинают мучительно гореть щеки. — Но у тебя мобильник не отвечал, а я…

— Очаровательно, — мягким, неприятным голосом ответила Жанна. — Я поздравляю тебя, Лавров, и тебя, Юля, тоже. Странно, почему ты, уходя утром, не смогла мне сказать о намечающемся торжестве. Хотя надушиться моими духами и одолжить без спроса мои серьги ты, конечно, не позабыла. Допустим. Странно, что Кирилл, с которым я говорила сегодня — по тому самому мобильнику, что весь день не отвечал, — не упомянул о вечеринке. И Олег, с которым мы болтали в аське, тоже воздержался от приглашения. Все это странно, ребята. И из этого я делаю один-единственный вывод. По-сволочному вы со мной поступили, вот что. Благодарность моя не будет знать границ. Продолжайте веселиться.

И Жанна вышла, споткнувшись о порог. Очень бледная Юля трясущимися руками вынимала из ушей сережки.

— Ну, это прямо я не знаю, — пробормотал Кирилл. — Лелька, что ты там возишься?

— Туфли ищу, — пробормотала Ольга.

— Не надо, она уже уехала. Слышишь? Черт, Лавров! Неловко-то как получилось!

— Правда, — вздохнул Дмитрий. — Но я думаю, все утрясется как-нибудь.

Ему уже хотелось, чтобы все уехали. Он мог думать только о будущей ночи.

ГЛАВА 10

— Я думаю, тебе подойдет вот это, — сказала Юля, рывком снимая с вешалки брючный костюм — строгий и роскошный, шелковый, цвета старого вина.

Мать послушно закивала. Дочери видней. Ишь, как выправилась, какое на ней красивое платье, какая прическа! А какого мужика отхватила — молодой, видный! И не паразит какой-нибудь, который норовит на дармовщинку попользоваться, а богатый, предложение сделал! Она всегда знала, что дочери здравого смысла не занимать. Юля умница, не в нее пошла. Уж точно не в нее.

Татьяна Витальевна увидела дочь из окошка. Юля стояла на перроне в красном платье. В красном, удивительно красивом, удивительно шедшем к ее бледному лицу, темным волосам. И настигло, оглушило воспоминание: дочь в красном стеганом атласном одеяле, крохотная мордаха кривится, ребенок жалобно хнычет, он голоден, а молоко приливает к груди так сильно — до боли. Она почувствовала знакомое томление, слепой порыв материнской любви, беспощадной и бесконечной, — когда с подножки поезда кинулась к дочери, обняла ее, зарыдала, но та была, как всегда, спокойна и холодно приговаривала, поглаживая ее по спине: «Ну что ты, что ты». А потом еще был красивый молодой человек, который так ласково улыбался ей и, кажется, даже робел немного, и душистая прохлада внутри невиданной машины, и тишина голубой спальни в доме будущего зятя! Спальню отвели ей, и некоторое время пришлось посидеть на застеленной голубым атласным покрывалом кровати, зажмурившись, чтобы не выпустить неожиданных, никчемных слез. Девчонке удалось! Она была права, она создана для этого мира, для алмазного сверкания, и дивных ароматов, и атласной гладкости. Остается признать ее правоту.

И Юлька видела признание матери и ее смятение. Вначале ей это доставило удовольствие и приятно пощекотало самолюбие: «Вот смотри, Татьяна Витальевна, какая я стала! А ты говорила, что пропаду в Москве!» Потом удовольствие сменилось неловкостью. За ее старомодный, хотя и довольно приличный костюм, за новые, очень дешевые на вид туфли на покривившихся уже каблуках, за претенциозную блестящую сумочку-кошелек, которая так нелепо выглядела в больших, натруженных руках… А более всего — за этот робкий взгляд, за подобострастное отношение к будущему зятю… Но потом на смену стыду пришло другое чувство. Почему это она должна стыдиться? Нет, ей нужно гордиться! И она будет ею гордиться, как бы трудно ей ни пришлось! Она купит ей самые красивые вещи — на свои деньги! Новые туфли из самой мягкой кожи, чтобы удобно было ее разбитым, больным ногам… И вообще все, что есть у этих столичных холеных дам!

А Татьяна Витальевна и возразить не смела — только зажмуривалась, когда дочь платила у кассы, и не купюры доставала из кокетливого бумажника, а карточки. Карточки какие-то! Кто их знает. А ведь, бывало, манку на воде варила, пальто свое Юльке на юбку перелицовывала! Столько лет заботилась, обувала-одевала, себе во всем отказывала… Теперь пусть дочь похлопочет! Тем более что денег у молодых от этого не убавится. Зять человек серьезный, богатый.

Дмитрий закурил, включил радио и стал высматривать Юльку. Смешно — ведь знает, что они с матерью с минуты на минуту выйдут из магазина, и все равно нервничает, косится в окно, как будто она может исчезнуть из его жизни так же внезапно и необъяснимо, как и появилась. И в то же время именно в эти редкие мгновения, когда она исчезала из поля зрения, освобождая его от сладкого дурмана своей красоты, он обретал способность трезво оценить свое положение. В эти редкие мгновения он не мог не признаться себе, что его женитьба, пожалуй, несколько скоропалительна. Об этом говорили косые взгляды — сослуживцев, друзей. Причем Лавров не мог даже сердиться на своих подчиненных и на своих друзей, прекрасно понимая их недоумение. Но как им всем было объяснить, что он ждал эту женщину всю жизнь, даже тогда, когда не знал ее вовсе, и теперь не может позволить ей проскользнуть мимо? Тем более что Юлечка стоически переносила и завистливо-недобрые взгляды, и колючие шепотки за спиной. Именно она тогда начала этот разговор, убедив Лаврова, что ее не задевают пересуды посторонних, что для нее, разумеется, важно мнение его друзей, но она считает, что это мнение изменится, когда они узнают ее получше…

И оставалось еще одно — Жанна. Она так и не объявилась с того памятного вечера. Трубку не брала, сама не звонила. Юлька так смешно боялась встречи с ней! Бывшие подруги не могли не встретиться на студии. Но все, кажется, прошло неплохо. Вещи она от Жанны забрала на следующий же день после помолвки и переехала к Лаврову — вот уже целый месяц, как он жил в неиссякаемом дурмане страсти.

Цепочку его размышлений прервала трель телефона. Он отозвался нехотя — ничего хорошего как-то не ожидалось. Звонила Жанна.

— Здравствуй, Дим.

— Здравствуй, — ответил Лавров машинально и удивился, насколько бесцветно прозвучал его голос.

— Я хочу извиниться за свое отвратительное поведение, — спокойным и даже веселым тоном, как будто и не почувствовала холодности Диминого тона, объявила Жанна. — Думаю, ты меня поймешь. И Юля тоже…

— Жанна, не извиняйся. Я повел себя как свинья. Ты была права.

— Нет, не думаю. Меня можно извинить одним — я слишком много работала в последнее время, переутомилась. Это был просто срыв. Но теперь все наладится. Я взяла отпуск, собираюсь съездить куда-нибудь, поваляться на песочке, помокнуть в океане… Так что извини, дружище, мне не придется быть у вас на свадьбе…

— Да? Жаль, — автоматически ответил Дима, вытягивая шею и глядя в окно — ему показалось, что в дверях магазина промелькнуло красное платьице… Нет, ошибка. — Что? — спохватился Дима. — Слушай, как же так? Но мы хотя бы увидимся до твоего отъезда? Куда ты едешь, кстати?

— Да я сама пока не знаю. Я хотела пригласить тебя и твою избранницу к себе в гости на небольшую вечеринку. Поздравлю вас, вручу подарок и уеду с чистой совестью. Приедете?

— Конечно, дружище, какие могут быть вопросы? Когда?

— Часам к семи. Подожди, не вешай трубку. Я продала свою квартиру, так что там меня искать бесполезно…

— Как так? — опешил Дима.

— Вот так. Видишь ли, решила прикупить себе что-нибудь посолидней. Не тебе одному жить в апартаментах. Риелтор подыщет, пока буду отдыхать. Так что я сняла пока номер в гостинице «Ренессанс». Приходите туда, прямо в ресторан, договорились?

— Хорошо, — растерянно ответил Дима.

Выключив телефон, он погасил догоревшую сигарету и присвистнул удивленно.

— Не свисти, денег не будет, — ласково сказала Юля, открывая заднюю дверь.

— О! А как же я тебя проглядел?

— Да уж не знаю, с кем ты так увлеченно ворковал по телефону…

— Юля! — ласково одернула Татьяна Витальевна расшалившуюся дочь.

— Я шучу, мамуль.

— Звонила Жанна.

Юля слегка поджала губы.

— Да? И что? Как она?

— Более-менее. Она не сможет быть на нашей свадьбе, уезжает за границу. Извинялась и приглашала провести вместе вечерок. Чтобы, так сказать, компенсировать свое отсутствие…

— Замечательно! — обрадовалась Юлька. — Идем в гости! Только как же мама?

— Вы не волнуйтесь, деточки, идите, повеселитесь, — вступила в идиллию Татьяна Витальевна. — Я же не на день приехала, успеем наговориться… Да и устала я с непривычки от этого шума московского. Привезете меня домой и положите спать, а сами ступайте, куда вам надо. Конечно, если Жанночка уезжает и хочет поздравить…

— А ты уверена, что тебе не будет скучно? — заботливо осведомилась Юля.

— Спать-то скучно? — засмеялась мать.

«Как она изменилась, — усмехнулась про себя Юля. — Тише воды, ниже травы, ни тебе упреков, ни тебе нотаций! Заискивает, шутит, смеется… В сущности, паршивый же это мир, в котором даже отношение к тебе матери зависит напрямую от твоего материального и социального положения… Интересно, вела бы она себя точно так же, если, приехав, застала меня в коммуналке, в старых тряпках, на общей кухне за варкой китайской лапши? Да фиг с два — пилила бы, что жить не умею, что себя погубила… И была бы права. Молодец мамуля!»

Лавров уловил перемену в настроении невесты и сказал негромко:

— Если ты не хочешь ехать, я могу отказаться… Или поеду один.

— Нет-нет, мы вместе! — торопливо заверила Юля.

Ей очень любопытно было посмотреть на Жанну в ее нынешнем состоянии.

И она не прогадала. За прошедшее время Жанна изменилась. Она посвежела и похорошела, ее глаза словно зажглись какой-то новой мечтой.

— Ты выглядишь так, словно из салона красоты не вылезала, — удивилась Юля. — Слушай, какой маникюр! Гламур-р!

Лавров передернул плечами.

— Чудесно выглядишь! Признайся, гулена, что просто захотелось прошвырнуться по заграницам!

— Точно так. — Жанна рассмеялась, откинув прядь волос с лица. — Сейчас я вас поздравлю, а потом расскажу тебе про шоколадный массаж. Это что-то невероятное! Представь…

— Жанна, ты обещала потом рассказать! — жалобно проныл Лавров.

Ужин удался. Жанна была в ударе — она рассказывала смешные истории, происходившие на съемочных площадках, она шептала что-то Юле на ушко, указывая взглядом на Лаврова, она хохотала и выстукивала изящной туфелькой какой-то испанский ритм. Вручила в подарок молодоженам антикварную вазу из позолоченного серебра. От времени позолота потерлась, и Юля, заметив это, скроила мимолетную гримаску, как бы подивившись некачественности подарка. Лавров заметил это и усмехнулся — ничего, у нее будет шанс научиться разбираться и в драгоценностях и в антиквариате! Он даст ей этот шанс.

— Так куда же ты все-таки едешь? — все пыталась выпытать Юля.

— Не знаю я! — смеялась Жанна. — Нет, правда не знаю! Просто хочется пошляться по миру… Эх, было б у меня много-премного денег, я бы все время ездила!

— Мы тоже будем путешествовать, правда, Димасик?

— Димасик? Это Лавров-то?

— Будем, — коротко согласился Лавров, проигнорировав шпильку. Ему казалось, что Жанна вовсе не собирается никуда уезжать. Неизвестно почему. Что-то было в ней… неотпускное. И в испанских ритмах, и в захлебывающемся смехе Лаврову виделись признаки истерики. И он был только рад, когда приятный ужин наконец кончился.

ГЛАВА 11

Дворец бракосочетаний давно не видел такой очаровательной пары. Разные были: и буржуазно наряженные невесты в роскошных кринолинах, под ручку с крепкими мальчиками, у которых жесткий воротник белой сорочки выбивал на затылке три красные щетинистые складки, и пары среднего достатка — невеста в ширпотребовском атласе, смущенный жених в готовом, неловко сидящем костюме… Но на эту пару выглядывали смотреть все работники дворца, а уж их-то, видавших виды, мало чем можно было удивить!

Жених был, правда, как жених — симпатичный молодой человек в безупречном смокинге, сияющий от счастья, а вот причина его сияния… Удивительно красивая девушка, такую заметишь и в наше богатое на подобные экземпляры время! В простом белом платье, с веночком живых роз вокруг прелестной головки и распущенные, непроглядные, ночные, вороньи, волосы. И как видно, красота ее не пропала даром, попала в хорошие руки — жених, несмотря на молодость, был не последним человеком в городе, из уст в уста передавалась его фамилия — фамилия владельца глянцевого журнала.

Свадебный пир был довольно скромным. Лавров не прочь был бы закатить праздник на полную катушку, пригласить в свидетели своего счастья всех приятелей и знакомых, но Юля с присущим ей тактом заметила, что Лавров вообще-то вдовец…

— Я должен тебе сказать… Я был женат, — сообщил он Юле за неделю до свадьбы. Он понимал, что это нужно было сказать раньше, но все не мог себя заставить.

— Я знаю, — кивнула Юля. — Наконец-то ты собрался… Мне Жанна давным-давно рассказала. Ужасно. Бедная женщина.

— Да… Ты прости меня, Юль.

— За что?

Так что на вечеринке были только близкие друзья, Татьяна Витальевна и свидетельница — очень бойкая, некрасивая, но очаровательная девушка с редким именем Гоар, тоже начинающая актриса, она сразу же начала отчаянно флиртовать с Андреем, который принял на себя почетную обязанность Диминого свидетеля. Потрясенный неожиданным напором, он явно чувствовал себя неловко.

Но все это прошло мимо Лаврова, словно приснилось в длинном и подробном, утомительном и счастливом сне. С того самого момента, как во Дворце бракосочетаний сияющая дежурной, хоть и жемчужно-белозубой улыбкой регистраторша сообщила ему, что он может поцеловать невесту, он был словно в тумане.

Неожиданно и ярко он понял, что вот теперь она принадлежит ему полностью, насовсем, по праву… Как во сне плыли лица гостей — участников развеселой дружеской пирушки, и было так неуместно среди них бледное, с крепко сжатыми губами, потерянное лицо Ольги… Да что с ней такое? Выпила лишнего?

И он понял, что все не сон, только в ту минуту, когда вошел в спальню. В ней еще слегка пахло краской и клеем после ремонта, но в целом уже утвердился запах Юлиных духов, очень тонкий и своеобразный запах. Она сидела на широкой кровати, опираясь спиной на подушки, лицо у нее было спокойное и усталое, волосы распущены… И у Лаврова потемнело в глазах от черного пламени этих волос.

А потом было наслаждение столь дикое, столь возвышенное, что оно выходило за рамки животного и ангельского в человеке… Она была создана для него, он впитывался в нее, как вода — в черную, вечную землю, он исчезал, растворялся и возрождался вновь…

Ночью Лавров проснулся от неприятного чувства. Смятые простыни, распахнутые шторы и полная луна, глазеющая в комнату. Ну конечно же! Он не любил лунного света. Ночь уже шла к завершению, за окном, в кронах тополей, сонно пробовали голос какие-то мелкие беспокойные птахи. Но признаков рассвета пока не было видно. Новоиспеченный супруг обхватил голову руками и застонал. Бог мой, он вел себя как животное, как кабан на грядке топинамбура, он заснул сразу же, как отрубился! Лавров немного отстранился, чтобы увидеть свою жену, но только усугубил свои мучения, почувствовав новый прилив желания. Это все же первая брачная ночь! Он должен был быть нежным! И, преодолевая любовную амнезию, стал припоминать, как она вела себя, что говорила, что делала, и постепенно успокаивался. Мужская эгоистичная натура мало-помалу побеждала нервного и чувствительного влюбленного в нем, она говорила, что все прошло как нельзя лучше, что новобрачная разделила с ним и горение, и финал этой дивной ночи.

Но нежный влюбленный продолжал волноваться, и к нему было применено последнее средство — ему пообещали, что завтра же — или нет, сегодня утром! — он будет ласкать свою супругу так долго и основательно, что совершенно искупит свое неджентльменское поведение. Может, он, конечно, и уснул сразу, как невоспитанный скот, но она-то тоже спит! Вон как сладко посапывает!

Но Юля не спала. Широко раскрытыми глазами она смотрела в окно, на луну, которая уже уходила на покой, и подушка под ее щекой была мокра от холодных и злых слез. Но к мужу она лежала спиной, и все, что он мог сделать без боязни потревожить ее трепетный сон, — это осторожно прижаться сзади и положить руку ей на талию. Но он не мог видеть ее лица. Что ж, быть может, это и к лучшему.

ГЛАВА 12

Не только одна Ольга была печальна на свадьбе Лаврова. Ее-то поведение было как раз понятно — просто зависть. Все завидуют невестам, а этой грех не позавидовать. Такого парня отхватила, а ведь только-только из Запупырловска! А вот настроение Кирилла прошло мимо окружающих, его холодноватую отстраненность заметила только Ольга.

— Да что с тобой! — то и дело толкала она его локтем. — Милый, приди в себя и потанцуй со мной хотя бы… — изящно язвила она, но Кирилл, который бы в любое другое время развил из этого намека целый монолог, на этот раз совершенно никак не отреагировал. А вечером…

— Поедем к тебе? — шаловливо поинтересовалась у него подвыпившая Ольга.

— Нет, к тебе, — спокойно ответил Кирилл, но Леля удивилась. Она знала, что Кирилл не очень любит бывать у нее, говорит, что слишком шумно, что его беспокоят запахи женского будуара, кремов, пудры, духов, и что он ночует у нее только тогда, когда допоздна работает в своей студии, которую снял этажом выше. Но она ничего не сказала, не придала значения, решив, очевидно, что у Кирилла в квартире полный беспорядок и пустой холодильник и ему не очень-то хочется возвращаться в родные пенаты после роскошной и веселой свадьбы.

Но на этом беспокойства не кончились. Она пожелала принять душ, полить прохладной водой ноги, уставшие от танцев, а Кирилл раздевался в комнате. Вдруг она услышала вскрик…

— Ты чего, мышь увидел? — крикнула она, но звук льющейся воды не дал ей услышать ответ. Напевая, Ольга принялась умащаться кремом, полагая, что Кирилл, разумеется, вскрикнул не из-за встречи с мышью, а, скажем, потому, что схватился за горячую джезву.

А войдя в комнату — свежая, веселая, пахнущая любимым парфюмом, — она испугалась по-настоящему. Кирилл сидел на диване, его пиджак валялся на полу, а в руках он держал какие-то бумажки. Причем лицо его было бледным и смотрел он на эти клочки, как на случайно забравшегося в квартиру и весьма агрессивного паука-фалангу.

— Ты что? — осторожно спросила Ольга.

Кирилл с трудом поднял на нее взгляд — далекий, затуманенный. Но постепенно он приобрел отчетливость, и тогда Ольга задала еще один крайне интересующий ее вопрос:

— Что это у тебя в руках?

— Так, ерунда, — нехотя ответил он, словно возвращаясь из какой-то неведомой Ольге дали. — Просто я забыл об одном важном деле… А сейчас вспомнил.

Ольга решила, что на сегодня вполне хватит объяснений. Но в эту ночь она, как и новобрачная, заснула позже своего партнера. Дождавшись, пока Кирилл примет свое излюбленное положение для сна — на животе, крепко обхватив подушку, — и ровно засопит, она встала и с бьющимся сердцем принялась рыться в карманах его пиджака. Луна, неизменная сообщница влюбленных и преступников, помогала ей мертвенно-бледным лучом, и ночник в виде обнаженной женщина подсветил, не желая отставать от луны, и Оля наконец нашла, что искала. Белый длинный конверт без марок и адреса, а из него выпала маленькая фотография девушки. Утонченное, красивое лицо, немного длинноватое, что придает ей сходство с жеребенком, и такие же длинные шоколадные глаза. Сидит с ногами на каком-то высоком табуретике, обхватив острые свои колени и подняв их почти к подбородку, смотрит без выражения. На шее — добрый десяток разнокалиберных цепочек, на запястьях — металлические обручи, и даже щиколотки босых длиннопалых ножек украшены браслетами. Оля перевернула фотографию — мелкий бисер чужого языка. Это французский, понятна только подпись. Жаклин — судя по всему, так зовут девушку на фотографии. Кто она? Сегодня тайные любовницы не дарят своих снимков с трогательной надписью, сегодня изображения заперты в совершенные корпуса телефонов, фотоаппаратов, компьютеров, зашифрованы цифровым кодом, и не вложить их в хрустящий конверт, не забыть в пиджаке на горе обманутой влюбленной!

Кирилл заворочался, что-то сонно пробормотал, и Ольга, содрогаясь от волнения, от чувства постыдности своего поступка, сунула злополучную фотографию в конверт, а конверт — обратно во внутренний карман пиджака. Затем на цыпочках ушла в ванную, присела там на плетеный бельевой короб и глубоко задумалась, глядя на себя в затуманенное зеркало. Но вряд ли в эту минуту глаза ее видели что-либо из реального мира. Посидев так минут десять, она напилась воды прямо из-под крана (о, этот омерзительный привкус, знакомый тем, кто ночью глотает «воду из стенки», глотает жадно, словно она может дать счастье, радость, разгадку мучающей тайны!), встала и пошла обратно. За десять минут она твердо решила не страдать понапрасну и непременно спросить у Кирилла, кто такая эта Жаклин и почему ее фотография произвела на него такое впечатление. На этой мысли она, как ни странно, спокойно уснула. Но все оказалось не так-то просто.

Утром она так и не решилась задать Кириллу мучивший ее вопрос. Он выглядел как всегда, жадно поглощал поджаренную ветчину и тосты, нарочно перемазал всю физиономию томатным соком, желая только рассмешить Ольгу, и весело планировал сегодняшний день, благо было воскресенье. Потом он повез ее в зоопарк. Просто Оля сказала, что сто лет не была в зоопарке. Там они смотрели, как кормят молодняк, долго сидели у пруда и съели столько мороженого, что хватило бы на целый детсад. Как будто вернулась ранняя юность, как будто все будет хорошо.

Человек бывает равнодушен и по отношению к ближним, и по отношению к себе тоже. Ольга навредила себе этим молчанием — она не знала, что Кирилл ждет расспросов по поводу вчерашнего происшествия, не полагала, что он, который терпеть не может разговоров на душещипательные темы, мечтает поговорить с ней, с Ольгой, о той девочке, чья фотография оказалась в кармане пиджака.

ГЛАВА 13

Костюм был куплен десять лет назад, и Кирилл надевал его всего пару раз. Сейчас этот фасон снова вошел в моду, и все же хозяин не вспомнил бы о нем, если бы, собираясь на свадьбу друга, не обнаружил здоровенное пятно прямо на лацкане своего выходного костюма. У него был еще один костюм на выход, но по иронии судьбы он отбыл в химчистку два дня назад.

— Я надену просто брюки и легкий такой бежевый свитер, — поделился он с Лелькой в телефонном разговоре.

— И не думай. Я буду в вечернем платье с голыми плечами. Понял?

— Нет. То есть про платье я понял, а про суть возражения не допер.

— Все ты допер! И вообще, что за выражения? Я буду выглядеть как принцесса, а ты — как нищий. Нехорошо.

— Этот свитер я купил в Лондоне, и он стоил почти шестьсот евро!

— Ой-ой-ой, — неопределенно отозвалась Лелька. — Все же будь так добр, приди в костюме.

В меру своих способностей он попытался свести проклятое пятно. Но сказывалось отсутствие опыта — после оттирания влажной тряпкой оно, конечно, значительно побледнело, но осталось все же заметным. Но времени на дальнейшие водные процедуры не было, некогда теперь и ехать за новым костюмом. Кирилл, который очень прохладно относился к порядку в своей квартире и тем более в студии, был большим аккуратистом в том, что касалось собственной внешности. Пойти в костюме с запятнанной репутацией на свадьбу он не мог и потому, чертыхнувшись, снова полез в гардероб — в смутной надежде найти что-то подходящее. И сразу же наткнулся на этот очень приличный костюм. Даже странным показалось, почему он, так давно преданный забвенью, вдруг оказался висящим на виду. Должно быть, Лелька хозяйничала в гардеробе…

Кирилл облачился в новый старый костюм, повертелся перед зеркалом и остался доволен. Припомнил, что практически не носил его. Новенький бледно-зеленый галстук подошел к нему идеально, да и сидел костюм хорошо. В свое время Кирилл сильно похудел, что и послужило причиной длительной ссылки выходной пары в дальний угол, но с тех пор он опять поправился и все теперь — тютелька в тютельку, как говорили московские портные в старые добрые времена!

А в карманы он лазить не стал. Зачем? Сунул бумажник, и дело с концом. Оказалось, напрасно. Впрочем, тогда он ощупал пиджак, и ему показалось, что карманы пусты. Но этот конверт такой тонкий, на ощупь его можно было бы и не почувствовать…

В этот вечер он захотел поехать к Ольге и, вероятно, удивил ее, но не стал объяснять причин такого решения. Зачем? Да просто хотел сделать ей приятное. Утром можно было бы выбраться куда-нибудь — только вдвоем, на целый день. Ольге непременно понадобилось бы заехать к себе домой, и драгоценное время пропало бы.

И вот надо же было так случиться! Неловко запутался рукой в рукаве — торопился раздеться, чтобы зверски вломиться к любимой женщине в душ, где она расслабленно нежилась под горячими струями — и что-то зашуршало в верхнем внутреннем кармане. А когда достал и раскрыл тонкий, как луковая шелуха, и такой же золотисто-желтый конверт — не смог сдержать изумленного вскрика.

С фотографии смотрела Жаклин, смотрела своими кроткими и лукавыми глазами, и воскрешался, медленно и мучительно срастался, будто поднимаясь к зыбкой поверхности, этот полузабытый, бледный образ, ушедший когда-то на самое дно памяти. Сначала Кирилл изо всех сил старался забыть ту девушку, убегал закоулками сна от ее ночного упрекающего призрака, а потом и впрямь забыл, словно никогда и не помнил. Но не до конца, оказывается, потому что вспомнил сразу все…


— Все жду, когда газетная передовица начнется словами: «В наше веселое время», — шутил отец Кирилла, журналист-международник, Владлен Стеблев. Теперь он мог позволить себе шутить, не то что в иные времена.

Когда-то он, уважаемый специалист в области политологии, опытный, прожженный аналитик и знаток всевозможных оттенков политической палитры западного мира, имел во Франции весьма широкий круг определенных знакомств и связей. Он лично знал многих влиятельных политиков, был вхож в такие дома, куда простые смертные не допускаются даже на католическое Рождество. Причем Владлен Стеблев никогда не довольствовался парадной стороной дела, осторожно собирая информацию о тайных, черных входах и выходах. В последнем ему помогали вездесущие газетчики, местные репортеры, могучие акулы и мелкие, но не менее зубастые пираньи пера, с коими он тоже поддерживал тесные контакты.

В конце концов обладание закрытой информацией и легкая вхожесть в разнополюсные политические сферы сыграли со Стеблевым вот уж и впрямь злую шутку. В одном из воскресных выпусков газеты «Юманите» («Юманите-диманш») он опубликовал большую статью по истории Компартии Франции. Но только без унылой хронологической последовательности — раскованно, занимательно, с множеством любопытных примеров. Уже передавая материал в редакцию, прежде, конечно, согласовав его с Москвой, Стеблев, по своему обыкновению, решил включить в него еще несколько эпизодов, желая придать работе большую фактурность. И в частности, позволил себе слишком остроумное замечание в адрес левых сил Франции.

Осторожность подвела Стеблева-старшего в первый и последний раз, красное словцо ему дорогого стоило. Противники коммунистов завопили в прессе о «руке Москвы». Бывшие французские друзья немедленно отстранились от русского журналиста, публично хлопнув перед ним створками своих политических раковин. Отголоски скандала очень быстро докатились до Москвы, Владлен Петрович был немедленно отозван на родину, где ему в жесткой форме напомнили некоторые прописные истины. Казалось, дорога в Париж была навсегда заказана для отца Кирилла. Но близилась, надвигалась, дышала уже в спину старого политического уклада новая реальность, новая идеология, новая сила.

Его давний выпад против Коммунистической партии Франции, имевшей во все времена наибольшее влияние в стране, не был забыт. Говорят, Бог любит терпеливых и вознаграждает их. Триумфальное возвращение Владлена Стеблева во Францию было омрачено смертью его жены Анны, матери Кирилла. Они поженились в юности, их брак был счастливым. Кирилл — поздний ребенок, их единственный сын, — почти не помнил мать здоровой. Последние десять лет она серьезно недомогала. Врачи не сразу смогли поставить диагноз, речь шла о малоизученном заболевании крови.

— И жить не живу, и умереть не могу, — печально говорила Анна Ивановна мужу. — Ну да грех жаловаться…

Примиренная со своей болезнью, она тихо угасла на руках у Владлена Петровича.

— Мама хотела, чтобы ты уехал со мной, — прямо сказал отец сыну после похорон.

Кирилл кивнул. Он вообще редко перечил отцу. «Исторически», как сказал бы Владлен Петрович, между ним и сыном установились отношения «доверия и благожелательности», словно на дипломатических переговорах. Мать уже несколько лет болела, а отец всегда был занят работой, или хлопотал о лекарствах, или просто садился в кресло, и тогда казалось, что он куда-то летит, забыв обо всем, что его окружает, мысли его были далеко-далеко.

Нет, Владлен Стеблев любил своего сына, втайне гордился им, радовался, что Кирилл талантлив: «Моя кровь!» Однако радости своей никогда не показывал — выдержка фирменная, стеблевская, особый замес! А будущий Малевич уже в ту пору начинал рисовать свой черный квадрат.

Молодой художник смотрел на мир сквозь призму цвета и формы, еще не понимая, почему его так завораживают изгибы старинной лампы в отцовском кабинете, неправильная округлость громадного южного яблока, цветовые балаганы весны за окном. Сначала, по совету наставников, он больше осваивал карандашную технику, его рука становилась увереннее и тверже, движения — экономнее до скупости. Мать тогда часто просила набросать для нее что-нибудь легкое, веселое, «что помогает», и сын, достав несколько листов из планшета, действительно набрасывал на белое поле бумаги с помощью особо мягкого карандаша сетку переплетающихся линий. Линии постепенно превращались в контуры, разбегались и сходились, подобно рельсам небесной железной дороги.

Отец, бывало, заходил к ним с мамой, нетерпеливо заглядывал в рисунок, хотя знал, что этого делать не полагается, и почти всегда недоумевал: «Ничего не понять! Тут вот дерево будет? Как из таких каракулей что-то в конце концов получается?!» И получалось. Дерево с причудливым рельефом коры, по-детски растопыренные ладошки садовых ромашек — солнцелюбивого поповника, и великолепный речной натюрморт: круглый, как поднос, карась лежит, красуясь лучом спинного плавника, на огромном листе кувшинки…

Потом ему предстояло освоить вечно сырую акварель и капризную гуашь, включая и самую для него сложную технику — работу с белилами. И лишь через годы он овладел техникой рисования тушью и постиг древнюю душу другого рисовального материала, называемого коротким словечком «бистр», а еще через некоторое время прочувствовав сущность тона, оттенков, значение интенсивности мазка и колорита в целом, наконец приблизился к истинному пониманию живописи — важен не столько цвет, сколько эффект освещения на полотне. Искусство освещения ему было суждено постигать уже в Париже… Знающая о своем недуге, о непостижимом, неуловимом, неизлечимом пороке крови, Анна Ивановна твердила об этом непрестанно, до тех пор пока в состоянии была разговаривать. Тут была боязнь за молодого, инфантильного, талантливого, избалованного сына, который, останься один, мог поддаться дурному влиянию, жениться бог знает на ком, попасть в лапы мошенников; тут был и страх перед развалом семьи, который неотвратимо должен был наступить после ее смерти; тут было и суеверное желание сплотить, объединить сына и отца, словно их общность поможет астральной сути покойницы подольше оставаться рядом с ними… Как бы то ни было, Кирилл обещал поехать с отцом. В конце концов, почему бы и нет? Его ждала учеба в престижной Академии искусств, новые друзья, пронзительная романтика парижских встреч…

Самостоятельности отец давал Кириллу хоть отбавляй — считал, что если он оплачивает учебу сына и дает ему деньги на карманные расходы, то целиком и полностью выполняет свой родительский долг перед ним. Да и, кроме того, странно было бы такому занятому человеку брать под неусыпную опеку великовозрастного сынулю!

Вот и покатились веселые денечки. Он учился легко, думал легко и жить хотел легко — по-французски. Свободного времени имелось у него не так уж много, к живописи парень относился серьезно, но он нашел время, чтобы побыстрее перезнакомиться со своими однокурсниками и стать своим. «Этот обаятельный русский» завоевывал сердца направо и налево, миловидные и легкомысленные создания приглашали его на вечеринки и пикники и весьма, надо сказать, охотно падали в его объятия…

Жаклин была другая, хотя внешне она не так уж и сильно выделялась из стайки своих подруг. Только взгляд серых удлиненных глаз был иной — внимательно-печальный, иногда — тревожный и замкнутый, но большей частью ее лицо несло выражение умненького ребенка, который слишком рано узнал жизнь, а улыбаться так и не научился. Она была старше Кирилла — ей было двадцать пять, отец ее был писатель, букеровский лауреат, и его предельно утонченные, намеками и цитатами пронизанные книги наводили на Стеблева тоску, какая обычно является после шумного праздника, не оправдавшего надежд. Именно Жаклин сказала, узнав, что у Кирилла умерла мать, что мать стоит между человеком и смертью, а когда она уходит — человек остается со смертью один на один. На фоне общего оптимизма это суждение выглядело и бестактно, и неожиданно, но тронуло Стеблева, заставило присмотреться к этой девушке... Жаклин держалась обособленно, и это тем более привлекало к ней внимание. У нее были загадочные друзья, которые нередко появлялись в академии, — такие же странные, как и она сама, молодые люди, с тем же потерянным взглядом серьезных глаз. Кирилл приглядывался к ним, пытаясь высмотреть парня Жаклин, но она со всеми обращалась ровно.

Перелом случился в тот день, когда Кирилл увидел ее работающей с глиной. Казалось, материал поддавался ей с трудом, нехотя, неверно. Но это только казалось. Глина скрипела и повизгивала в быстрых руках Жаклин, таких сильных и тонких. Позже художник подолгу любовался ее руками. Он полюбил прежде всего ее руки и уже предчувствовал, что скоро наступит день, когда он будет, поигрывая ее тонкими мизинцами, по-русски читать ей вслух из Рембо, а она, не понимая слов, удивится ритмической жесткости русского перевода, на пару секунд задумается, сделает серьезную мину и… захохочет, нисколько не смутив привыкшего к присущим только ей интонационным перепадам Кирилла:

Мизинцем ближнего не тронув,

Они крошат любой утес,

Они сильнее першеронов,

Жесточе поршней и колес.

Сиянье этих рук влюбленных

Мальчишкам голову кружит.

Под кожей пальцев опаленных

Огонь рубиновый бежит.

Жаклин, вытирая ладони от неуступчивой глины, сама подошла к нему и вполне прозаично пригласила на вечеринку. Было это сделано ровным и обыденным тоном — так, словно она пунктуально, раз в месяц, приглашала Кирилла на вечеринку в свой особняк. И Кирилл, стараясь, неизвестно зачем, соответствовать этому обыденному тону, принял неожиданное приглашение.

Уже стемнело, когда он подъехал к роскошному особняку. Роскошным он, правда, выглядел только на взгляд молодого москвича, который, при всем достатке папеньки, никогда не видывал апартаментов больше шестикомнатных. И почти весь этот особняк был отдан в распоряжение хрупкой Жаклин — мать ее постоянно отдыхала от каких-то неведомых трудов на курортах, а отец-лауреат недавно подался в Африку, чтобы через год привезти с девственных просторов Черного континента новый шедевр.

Это была не первая, разумеется, вечеринка, на которую Кирилл попал в Париже. Но на такой веселой и свободной пирушке он все же оказался впервые. Искрились красивые коктейли, которые смешивал за стойкой молчаливый и стеснительный парень с прыщами на круглых щеках. Звучала ненавязчиво-проникающая музыка, и парочки кружились в полумраке, жадно прильнув друг к другу. Были занятные разговоры, остроумные девицы с цыганскими, сладко пахнущими самокрутками в желтоватых тонких пальцах, но была еще и Жаклин. Наблюдательная, насмешливая, приветливая, равнодушная, очень красивая. Рядом с ней Стеблев чувствовал себя персонажем экзистенциальной любовной драмы в духе Клода Шаброля. На некоторое время она исчезла, и Кириллу пришлось порядком помучиться ревностью — от его внимания не ускользнуло появление в гостиной высокого, мускулистого, выразительно некрасивого негра с неестественно красными выпученными губами, словно уже сложенными для поцелуя. Не прошло и пяти минут с момента появления афрофранцузского «красавчика», как они с Жаклин куда-то подевались, и воображение Кирилла охотно представило ему картину быстрого и нетерпеливого совокупления на ковре в соседней комнате. Он двинулся к прыщеватому бармену и один за другим проглотил несколько коктейлей — довольно крепких, надо заметить.

Эффект был мгновенный — приятное тепло и какая-то нежная щекотка во всем теле, потом сладостный провал, а на следующем этапе он уже застал себя танцующим с Жаклин посреди гостиной.

Скажем честно, танцем это трудно было назвать — они просто топтались под какую-то музыку, причем явно начали уже довольно давно, судя по тому, что мелодия, которая звучала теперь, мало подходила для медленного танца. Но они уже потеряли ощущение времени, оно текло медленно, драгоценно сверкало, как капля меда, и не оставалось в мире ничего, кроме жара этого худенького тела и горячей, дразнящей близости.

Через несколько минут они уединились в небольшой комнате, половину которой занимала огромная кровать. Все дальнейшее Кирилл помнил смутно, да и неудивительно после такой-то дозы спиртного. А может быть, просто было слишком много впечатлений для одного дня?

Кирилл не был новобранцем в любовных боях. Там, в России, у него осталась подружка, мать Кирилла очень опасалась, как бы они не поженились. Карина была студенткой художественного училища, увлекалась буддизмом и прочими невнятными «измами», не ела мяса, одевалась в черное, носила помногу серебряных колец и браслетов и могла прервать сексуальную гимнастику длинным трактатом о том, какие именно чакры сейчас должны раскрыться. Были и другие — богемные барышни, отягощенные комплексом под названием «брать от жизни все», случайные, неблизкие, незнакомые.

Но на этот раз не было неопытной мясной возни, не было неумелого тыканья друг в друга, не было вечной путаницы в колготках, бретельках лифчика и прочей ерунде. Затащив его в комнату (какая горячая и гибкая лапка!) и легко толкнув на постель, Жаклин сама стала раздеваться перед огромным зеркалом, глядя на себя, а не на него, как это сделала бы кокетливая куколка или просто веселая шлюшка — припевая и пританцовывая, поводя руками по худым мальчишеским бедрам, по впалому мягкому животику и египетским грудкам. И он смотрел на нее — без смущения и без жадности.

Это была странная ночь. Жаклин, резвая и совершенно неутомимая, вполне соответствовала молодому азарту Кирилла. Кроме того, она не ограничивалась стонами и охами в темноте, которые входят в репертуар всех начинающих вертихвосточек. Жаклин болтала без умолку, отвлекаясь только на краткий полуобморок оргазма. Забавные и неприличные словечки сыпались с ее припухших губ, она комментировала действия и позы, описывала испытываемые ею ощущения и те, которые ей еще хотелось бы испытать, а под утро, когда они отвалились друг от друга, как насытившиеся пиявки, Кириллу пришла в голову патриотическая фантазия научить ее непристойным словечкам своей далекой родины, и это вызвало новую бурю страсти — когда Жаклин, интересуясь значением только что заученных слов, решила изучать их на натуре, на себе и на партнере соответственно.

Уже на рассвете Кирилл провалился в сон, а проснулся, когда в комнату через незакрытые жалюзи светило яркое солнце, истошно орали птицы и Жаклин стояла у зеркала — голенькая, свежая, веселая, точно она крепко спала всю ночь и только что приняла душ. Только на этот раз она не припевала и не пританцовывала, а… Что она делала?

Продрав глаза, Кирилл определил. Жаклин делала себе инъекцию. В то нежное местечко под коленкой, где так трогательно просвечивали синие жилки и которое Кирилл поцеловал часа три назад.

Вспоминая про это утро, Кирилл мучился непониманием себя тогдашнего. Как он мог так спокойно отнестись к тому, что эта девушка, его возлюбленная, его любовница, сидит на игле? Почему не стал увещевать и уговаривать ее, почему не попытался как-то отбить от смертельной привычки? И внезапно понимал: по-другому невозможно было себя с ней вести. Она же нисколечко не смутилась, когда он застал ее за этим занятием, да и вид у нее был такой, словно ничего не произошло! Скорчила забавную рожицу, показала Кириллу язык и быстрым жестом потерла место укола. Отлепила желтую ватку, кинула ее на пол.

— С добрым утром! Поднимайся, идем завтракать.

За завтраком он пристально смотрел на Жаклин, пытаясь определить: не привиделось ли ему все это спросонку? Ведь если она колола наркотик, то в ней непременно должно было что-то измениться… Но нет, ничего — она была все так же резва и насмешлива, кинула в него скорлупкой от яйца, подшучивала и сама же смеялась над этими шутками.

С этого дня их стали считать влюбленной парой. Они действительно почти все время проводили вместе, причем никогда не уславливались о встрече, о том, как пройдет вечер или ночь. Но постоянно были рядом. Странно, но между ними ни слова не было сказано о любви, и это тоже казалось Кириллу приятным и естественным, а временами и удобным!

Они с Жаклин часами могли просто бродить по проспектам и улочкам старого города, переглядываясь или коротко перебрасываясь словами. Кириллу, хорошо знавшему французский, иногда казалось, что он понимает свою парижанку без слов; по легкому движению ее беззвучных губ он читал ее мысли, а может, ему так только казалось? Она хорошо умела молчать. Выразительно. Ее руки, знающие первородный язык глины, сильные, и нежные, и уже успевшие загрубеть, тоже говорили без слов.

А порой Жаклин без умолку тараторила, водя Кирилла то по каштановым аллеям, то по знаменитым булыжным мостовым, то по берегам Сены: на правом — площадь Согласия, на левом — Марсово поле… В один из таких весенних, просветленно-беспечных для Жаклин дней их с Кириллом застала настоящая парижская гроза, в которой чувствовалось что-то игрушечное, детское и вместе с тем — празднично-мятежное, все равно как если бы тяжеловесные полотна Корреджо выставили рядом с «Бульваром капуцинок в Париже» неподражаемо легкого мастера светотени Клода Моне. Они как раз шли от Пантеона к самой знаменитой в мире башне, Жаклин рассказывала о чьей-то скорой выставке, Кирилл остановился на углу, чтобы купить ей букетик фиалок — еще живые цветы как будто рванулись к нему из морщинистых рук старухи.

В это мгновение хлынул дождь, и начался он не с крупнокалиберных и разрозненных капель, как чаще бывает в России, но обрушился разом, самозабвенно, вот уж и впрямь стеной. Кирилл, несколько растерявшись, не решил сразу, как поступить, хотя укрыться от дождя можно было в любом из бесконечно открытых магазинчиков или кафе. Жаклин — вот сумасшедшая! — не захотела нигде укрываться, смеясь и поднимая руки, точно чтобы сдаться разверзшемуся вдруг небу. Небо ответило ей пока лишь отдаленным раскатом грома. Сверкнули, показалось, одновременно в разных точках неба, молнии — и ливень разом закончился, будто прозрачную плоть воды кто-то разрезал громадными ножницами на две части: одна часть обрушилась на землю, другая — осталась вверху, так до земли и не долетев.

Сразу же пьяняще запахло мокрым асфальтом, взлетели, нарочито грассируя, местные голуби, и теплый ветерок, до сих пор отсиживавшийся в здешней кофейне, вновь пробежался по улице. На Жаклин было легкое платье, прилегавшее теперь к ее красивому, но чуть-чуть несуразному, «беззащитному», как подумал почему-то Кирилл, телу.

— Знаешь, — сказал он до смешного серьезно, когда они бежали домой сушиться, — здесь даже радуга похожа на Триумфальную арку!

— Никогда не рисуй Триумфальную арку! Лучше радугу! — улыбнулась в ответ девушка.

Но было то, что омрачало их отношения — по крайней мере для него. Он, в сущности, очень мало знал Жаклин. Они почти не разговаривали — изредка только делились какими-то впечатлениями о музыке, о книгах, причем ее суждения всегда отличались сдержанностью, она вообще избегала многословия в серьезных разговорах, чаще лишь ограничиваясь остроумными ремарками. Попрекать возлюбленную ее манерой держаться и строить отношения Кирилл не решался, тем более что эти отношения затягивали его все глубже и глубже. Он уже и дня не мог прожить без Жаклин, без ее насмешек и приговорочек, без ее резвого тепла и быстрых, птичьих каких-то поцелуев.

Несколько раз он заставал ее со шприцем в руках, но обходил эту тему деликатным молчанием, и не заговорил бы об этом, если бы она не заговорила сама. Сыпля своей обычной скороговорочкой, она пояснила, что это ничего, и не надо так на нее смотреть, что это очень забавно и поддерживает тонус.

— Хочешь попробовать? — поинтересовалась она, шаловливо прижимая пальчик к губам и мотая головой так, словно заранее принимала его отказ.

— Н-не знаю, — удивился Кирилл. Ему было удивительно не само предложение, но интонация, с которым это было сделано, — словно не наркотик она ему предлагала, а конфетку.

— Давай! Знаешь, потом так весело. — И Жаклин потупилась, но не застенчиво, а игриво.

— Что — весело?

— Ну это, дурачок!

Кирилл попробовал. На дорогах любви она была его проводницей, у него не было причины не доверять ей. Действительно, было весело, но слово «весело» здесь не было уместно. Под влиянием неведомого яда, так вкрадчиво и незаметно влитого в его вены, телесная близость превращалась в нечто другое — в акт почти божественный, возводящий двух совокупляющихся зверьков на одну ступень с ангелами… Можно было отказаться от Жаклин, можно было поклясться, что никогда не будешь иметь дело с женщинами, но забыть этих мгновений, растянувшихся в часы, или часов, сократившихся до долей секунд, — нельзя.

Так оно и пошло дальше. Со временем Кирилл понял, что самое лучшее и легкое — целиком признать правильность оригинальных взглядов Жаклин, вернее, правильность отсутствия этих взглядов. Ее близорукие, очаровательные глаза воспринимали жизнь, как галерею картин, как череду фокусов в исполнении заезжего чародея, как венок сонетов, как цепочку восковых фигур или вереницу прекрасных манекенщиц на ярко освещенном подиуме… А ее, Жаклин, назначение в этой жизни было — смотреть на эту галерею причудливых образов и время от времени прикладывать некоторые, не слишком обременительные усилия, чтобы она стала «забавной».

Это было легко и удобно, и неизвестно, чем бы все это кончилось. Время от времени, когда они с Жаклин ненадолго расставались, Кирилл чувствовал весь ужас своего положения. Пока Жаклин была рядом — весь мир был прост и понятен. Но стоило Кириллу на минутку вырваться из ее обаятельной, легкомысленной, искрящейся мягким юмором ауры — он сразу же чувствовал весь ужас своего положения. Но это чувство задерживалось ненадолго, потому что стоило ему провести без Жаклин один день — и он сразу же начинал по ней скучать, и эта скука вытесняла все остальные чувства и переживания.

Могло ли так продолжаться долго? И как бы это закончилось, если бы не случилось то, что случилось? Тогда Кирилл боялся об этом подумать.

Он уже вполне привык к странному, веселому зелью, входящему в него сквозь острый клювик шприца. Как и все, что касалось Жаклин, это явление приобрело легкий и «забавный» характер. Кроме того, Кириллу никогда не приходило в голову поинтересоваться — что конкретно он употребляет, где это берет Жаклин и сколько это стоит… Впрочем, в деньгах она не нуждалась, а у Кирилла их было не так много, хватало лишь на карманные расходы, на цветы и походы в дешевые кафе. Зелье появлялось словно ниоткуда. Пару раз он заставал у Жаклин в гостях людей, которых по здравом размышлении можно было бы назвать «темными личностями», очевидно, это и были драг-дилеры… Стеблев бы очень удивился, если бы узнал, что тот отталкивающий афрофранцуз, к которому он ревновал Жаклин, — всего лишь безобидный студент, изучающий творчество букеровского лауреата, а наркотик приносит тишайшая, корректная девица с ниткой жемчуга на жемчужной же шее.

Он уже научился колоть лучше, чем Жаклин, у него была легкая рука — так, посмеиваясь, говорила она ему. И именно он уколол ее в тот раз, когда…

ГЛАВА 14

А в глянцево-гламурном журнале «Тужур» дела шли хорошо, как никогда. Вопреки ожиданиям главного редактора, гламурно-глянцевой Яны Стройковой, Лавров не ушел с головой в радости медового месяца, не забросил дела и даже не перестал ласково улыбаться ей сразу после сокрушительной головомойки. Яна надивиться не могла внезапной работоспособности хозяина и относила этот всплеск, разумеется, на счет удавшейся наконец-то личной жизни. В какой-то степени она была права, но истинная причина таких перемен была в другом. Лавров хотел, чтобы журнал приносил больше прибыли. Ему нужны были деньги.

Одинокому человеку хватает малого. Внезапно выбившись из категории обывателей среднего достатка, человек некоторое время «с жиру бесится». Покупает дорогие вещи, жить не может без драгоценных безделушек, то и дело покупает что-то более или менее бессмысленное — новую модель телефона или ноутбука… Для Лаврова этот период давно миновал, а после женитьбы пошел на второй виток.

Теперь он хотел работать ради обожаемой жены. У нее должно быть все! Все самое лучшее и дорогое, все, что она захочет и на что укажет ее тоненький пальчик с новеньким гелиевым коготком. Хотя, надо заметить, Юля ничего не просила.

— Димасик, ну что ты! — поражалась она, невероятно широко раскрывая свои волшебные фиалковые глаза. — Это же ужасно дорого, наверное! В честь какого праздника?

— В честь того, что я тебя люблю, — гордо замечал Лавров.

Ему доставляло ни с чем не сравнимое удовольствие задаривать жену. Но время от времени, в трезвые минутки он понимал истинные истоки этого удовольствия и однажды даже решился пооткровенничать с Андреем.

— Раньше я не мог отделаться от чувства, что живу придуманной жизнью. Как будто не было ничего настоящего, как будто нас всех сочинила модная писательница, а кто-то прочитал книжку и забыл под диваном.

— Лестное мнение, — кивнул Андрей. — Спасибо.

— Я же знаю, что ты понимаешь! Все казалось придуманным, поддельным, временным. Как на вокзале в ожидании поезда. И вот теперь мой поезд пришел. Она одна — настоящая, и рядом с ней все обрело смысл. Одно только меня волнует… Ты только не смейся…


Он не считал себя знатоком женщин, хотя, по совести сказать, слышал очень лестные отзывы о себе как о любовнике. Как расцарапывала ему спину в кровь, как истошно вопила во время постельных баталий Вера! Удивительно, почему милиция не приезжала! Юля исправно выполняла свои супружеские обязанности. Но чем дальше, тем больше уверялся Лавров, что сама она при этом ничего не чувствует. Или почти ничего.

— Вообще-то, старик, это немного не мой профиль, — хмыкнул Малышев. — Но совет дать могу. Руководствуясь еще статьями из журнала «Здоровье», который я с познавательными целями читал в детстве. Нам здорово запудрили голову этой самой женской сексуальностью. А куча барышень все так же не испытывает особых эмоций. Положение дел улучшается автоматически, с возрастом. Или с рождением ребенка. Странно даже, что тебе самому в голову это не пришло. Да оно в общем-то и понятно, я вот не слышал, чтобы в наши дни какая-нибудь дева вызвала у своего мужика такие сомнения… Сейчас все навострились виртуозно притворяться. Так что не волнуйся! Заделайте лучше наследника, благо на памперсах тебе экономить не придется!

— Хорошо бы, — кивнул Лавров. — Пожалуй, чуть-чуть погодим, а там видно будет.

ГЛАВА 15

…Старательно постанывая и вскрикивая… В конце концов, это не самое неприятное, что может с тобой случиться. Недавно попала в руки какая-то дурацкая переводная книжонка «Как заниматься любовью каждый день» или что-то в этом роде. Написана она была для растолстевших и запущенных американских домохозяек, склонных к депрессиям и психозам. Так там говорилось, чтобы вечно занятый муж-бизнесмен наконец вернулся к своим супружеским обязанностям — надо показать ему порнуху. Или, если есть возможность, самой в ней сняться. По-любительски, разумеется, — просто покривляться в чем мать родила перед домашней видеокамерой…

Книги подобного рода нередко появлялись в комнате общежития Московского текстильного института. Девчонки шушукались по углам, рассматривая картинки, иные зачитывали немудрящий текст вслух, сопровождая чтение шутливыми комментариями, остальные мотали на ус. «Изысканный комплект из красных кружев, черный кожаный бюстгальтер, чулки с кружевными резинками…»

«Но если звезды зажигают — значит, это кому-нибудь нужно?» Только вот режиссер этот вшивый так и лезет, куда не просят, чуть не в самую середку тебе заглядывает. Да ладно, у него работа такая. Хорошо, что успела выпить этого дрянного смрадного самогона, который здесь с гордостью именуют шотландским виски. Брр! И почему такая дрянь считается элитным напитком и стоит диких денег?..

Мысли текли своим чередом, тело совершало заученные движения, приоткрытые, тронутые блестящей краской губы издавали нежные сладострастные стоны. В сущности, это легко, особенно после пары глотков виски, в этом нет ничего страшного… Никто не увидит и не узнает, фильм уйдет за границу, это там цепляются за «секс с русским орнаментом». Никто не увидит и не узнает, не будет никаких последствий — кроме тугого рулончика денег, на которые можно будет купить осенние ботинки и не хлюпать по раскисшей Москве в разношенных маминых сапогах, можно будет купить новую пудру, а то девчонки уже недобро косятся, когда она по утрам выпрашивает у них разрешения попользоваться косметикой, можно будет поставить пломбу на ноющий даже сейчас зуб, можно… Да мало ли что можно будет сделать на эти деньги, и все тогда забудется: и нестерпимый жар от огромных ламп, и сальная морда режиссера, который затеял снимать эту гадость, и смазливый, но вонючий, как козел, битюг рядом и собственное жалкое, по-лягушачьи распростертое тело… Не думать об этом, не надо! Но поздно — навалилась невыносимо душная, как ватное одеяло в августовскую ночь, тоска, забила дыхание. Хочешь крикнуть и не можешь, и кажется, что сейчас все и кончится, если не прорвется крик.


Ольга вертелась во сне, вскрикивала, толкалась. Кирилл редко замечал это — сам он чаще всего спал очень крепко и к тому же успел привыкнуть к ночным метаниям подруги. Разве что иногда, когда она особенно громко вскрикивала, просыпался в ужасе и тормошил ее, ласково теребил за плечо: «Лелька, проснись, тебе кошмар снится». Ольга просыпалась, утыкалась ему в плечо, тяжело и загнанно дыша, и незаметно засыпала снова, уже ровным и спокойным сном. А Кирилл долго лежал в темноте, все еще переживая ее крик — утробный вой, который так не вязался с веселенькой, шустрой, щедрой на острые словечки и смешки Лелькой. «Новопассит» ей надо принимать на ночь или валерьянку! Он ни разу не спрашивал, что же ей такое снится, потому что сам терпеть не мог наутро припоминать кошмары, а Ольга так ни разу и не обмолвилась, что вот, мол, какой сон приснился… Значит, не помнила.

На этот раз Кирилл долго не мог уснуть, лежал с открытыми глазами, пялился в потолок. Стоило закрыть глаза — и под пламенеющими, налившимися кровью веками появлялась миниатюрная калейдоскопическая картинка — голенькая худышка Жаклин со шприцем в руке, серьезно разглядывающая себя в зеркало, делающая гримаску. И невозможно было это видеть, такая накатывала боль. Пытаясь уснуть, пытаясь обмануть организм так, чтобы отрубиться моментально, не успев увидеть этот летучий, призрачный облик, он выпивал что-нибудь, перед тем как лечь, или читал детектив, пока хитросплетения сюжета не затуманивались дремой. Ольга дышала ровно, от нее исходило привычное сонное тепло, знакомый родной запах, присущий только ей одной — запах свежеиспеченного хлеба. И Кирилл почти уже провалился в дрему, откуда-то в комнате появился мольберт с начатой вчера картиной, прошла мимо симпатичная соседская кошка с дорогой сигарой в зубах…

Но тут застонала Лелька, и пришлось просыпаться. Ох ты, как она стонет! С тоской и мукой. Наверное, во сне не подошли купленные сегодня пуговицы к задуманному костюму!

— Леля, Леля, — потрогал он ее за плечо.

Но она, не просыпаясь, рывком отстранилась от его ласковой руки.

— Оставьте меня, ах, оставьте, — пробормотала Ольга и снова жалобно застонала.

Кирилл тряхнул ее уже посильнее. Невозможно же слушать эти стенания, честное слово. И так не заснуть!

— Маленькая моя, ну что с тобой?

Ольга проснулась и заплакала, уткнувшись ему в плечо, — ледяные слезинки обожгли его горячую кожу.

— Ну, спи, спи, не плачь. Ты видишь, я здесь, с тобой, все хорошо…

Оля перестала всхлипывать и постаралась сделать свое дыхание ровным и размеренным. Это надо же — видеть такие сны! Интересно, не сболтнула ли она чего? И как странно, что Кирилл проснулся от ее крика, обычно этого вроде бы не случалось. Хотя, может… Может, она все уже выболтала?

Кирилл лежал спокойно, только правая его рука машинально поглаживала Ольгины волосы. Вряд ли он так спокойно отнесся бы… А может, размышляет, так сказать, анализирует услышанное?

Оля зря волновалась. Ее приятелю было о чем подумать в эту бессонную ночь, и недосуг было анализировать ее стоны. Утром он ни словом не обмолвился о ночном происшествии, но с этого дня заметно изменился, и это серьезно обеспокоило Олю. Кирилл стал еще более молчаливым и замкнутым, но странно — в его отношении к подруге появилась какая-то новая нежность, которой не было прежде.

«Может быть, он все же догадался обо всем и теперь скрывает это? — раздумывала девушка, в своем наивном эгоизме не полагая, что у Кирилла есть свои поводы для огорчения. — Это вполне в его стиле, он всегда был такой замкнутый… Но разве стал бы он держаться так ласково, так ровно? И как он мог узнать?»

За этими раздумьями она сочинила платье. Шелковое платье с плиссированной оборкой было тысячу раз отражено на бумаге, эскизы валялись по всей квартире, а обеденный стол устилала ткань цвета времени — серебристо-серая, туманная.


…Блаженные годы студенческой вольницы! Ненавистные годы щенячьего восторга! Сколько сентиментальных и уродливых воспоминаний они оставляют! Кажется, что тогда-то и был совершенно счастлив — в холодной и прокуренной общажной комнате, беседуя с друзьями о Предопределении и Вечности или просто о зачетах и о тряпках… И дешевый сушняк плещется в стакане, а на закуску — кабачковая икра на ванильном сухаре, присланном из дому мамой, или проще — бутылка водки и мятные таблетки на закуску. О, сейчас кажется, что это и были самые светлые времена, несмотря на хроническое недоедание, недосып и неустроенность.

А пробовали вы, сентиментальные мои, быть провинциальной девочкой, попавшей в столицу на предмет обучения в институте? Когда в родном городе всей цивилизации — ДК железнодорожников с видеосалоном и рынок с китайскими шмотками? Когда братья и сестры рвут изо рта куски хлеба с маргарином?

Оля была пятым ребенком в большой семье. Не давали маме покоя лавры матери-героини, нарожала восемь человек детей. Зачем, спрашивается? В детстве Ольга нередко этот вопрос матери задавала.

— А разве тебе не хотелось бы жить на белом свете? Смотреть на солнышко, любоваться голубым небом, зеленой травкой? Мы старались дать вам жизнь, чтобы вы почувствовали, как она прекрасна…

Нет, Оля не чувствовала. Или ей было просто некогда? Семья жила в обычной трехкомнатной квартире.

Ольга не припоминала, чтобы ей приходилось остаться дома одной и просто побездельничать, послушать музыку, посмотреть в окно и «полюбоваться голубым небом». Детям не полагалось терять время зря. Интересоваться природой следовало во время субботних семейных прогулок. В остальное время нужно было помогать родителям, заниматься уроками, читать книги, помогать младшим или учиться делать что-нибудь полезное. Оля читать не любила. Она научилась шить — это было не только «полезное занятие», но и отдушина. За шитьем она могла хотя бы немного побыть с самой собой. И была еще бабушка, папина мать. Нравная старуха, генеральская вдова, давно и крепко невзлюбила жену сына, поэтому почти не общалась с многочисленными внуками. Но Ольгу отчего-то заметила и выделила, зазвала к себе и приказала «приходить почаще». Оле понравилась бабушка Алевтина Аркадьевна, понравилась ее квартира — генеральские хоромы с высокими потолками, где всегда было тихо и прохладно, и так хорошо пахли хрустальные пузырьки на старинном трюмо, и можно было примерять шляпки, которые бабушка носила в молодости, и никто ничего не требовал, никто ничего не приказывал.

— Кем ты, Леля, хочешь быть, когда вырастешь? — спрашивала бабушка, откладывая газету и сдвигая на кончик носа мужские очки.

— Портнихой.

— Глупости, родная. Портнихи — все равно что прислуга. Если уж выйдет так, что тебе придется работать, и у тебя такое дарование — лучше быть модельером.

— Ке-ем?

Бабушка смеялась и угощала Лелю шоколадной тахинной халвой из круглой жестянки. Таких сладостей никогда не бывало дома. Если и покупали халву, то она была подсолнечной — жесткой, волокнистой, с прогорклым запахом масла.

Про замечательную семью писали в журнале «Работница» и в районных газетах. Журналисты умилялись атмосфере дружбы и понимания, царящей в семье. Привозили фотографии — тесно стоящие в прихожей сандалии, туфли, кеды. Семейный ужин — огромная кастрюля с картофельным пюре, сосиски, детские замурзанные мордашки. Тогда, в восьмидесятом году, Оле было пять лет и ее охотно фотографировали — серьезное личико, огромные банты, нарочно повязанные к такому случаю, в одной руке — иголка, в другой — какие-то лоскуты. «Ты, шьешь платьице для куклы?» — «Нет, я шью себе платьице к празднику Восьмое марта». Сначала получалось плохо, потом вдруг наладилось. Но идиллии в семье все равно не было. Заработка родителей и пособий не хватало на безбедную жизнь, не хватало даже на жизнь сытую. Отец работал на почте, мама диспетчером в трамвайном депо. Немного легче стало, когда две старшие дочери в один год выскочили замуж. Особенно повезло Арине — ее увез на Дальний Восток лихой моряк, приезжавший к родителям на побывку. Новоиспеченный супруг плавал и в загранки, привозил любимой жене одежду, зарабатывал неплохо, и она, как могла, помогала своей семье. Ношеные сапоги и туфельки доставались Оле — с размером повезло, у матери-то лапища — во!

А потом времена стали меняться. Отца сократили с почты. Но он как-то не особенно переживал, сразу устроился работать на рынок — торговать мясом, это надо же! На свадьбе брата Лешки свинины было, сколько вся семья за год не съедала! Но хорошее на этом кончилось. У отца завелась другая женщина — торговка с рынка, толстая, рыжеволосая, с выпуклыми глазами и отталкивающе мясистым ртом. Узнав об этом, мать быстро собрала отцу чемодан, хотя сам он уходить из семьи вроде бы не собирался.

— Светлан, может, подумаем, как дальше-то жить? — виновато басил он, глядя, как худая, высокая мать потерянно мостится в углу дивана.

— Никак, — зло сказала мать, как откусила.

Со своей торговкой отец жить не смог, вернулся в семью. Но дома после этого стало невыносимо. Оля засобиралась в столицу, поступать в институт — в маленьком городке в Рязанской области не было подходящего учебного заведения.

А тут — большой город, и соблазны, и сверкающие витрины свежевылупленных бутиков, и весь тот банальный набор обольщений, который обрушивается на провинциальную девочку. А с деньгами плохо, ох как плохо! Несмотря на повышенную стипендию отличницы, несмотря на помощь из дома… Стипендии едва хватает на пропитание, мама присылает варенья и соленья, временами — деньги, по меркам родного города неплохие, по столичным — просто смехотворные. «Но ты потерпи, доченька», — уговаривает мать. Она ж сто раз смотрела «Москва слезам не верит» и вполне убеждена в том, что из текстильного института дочь выйдет сразу же в директора завода!

Девчонки как-то выкручивались. Найти подработку было тяжело, на дворе стоял девяносто пятый год. Самые хорошенькие и практичные вместо халтуры находили богатых покровителей, по вечерам их увозили от общаги шикарные тачки. Некоторые — немногие — решали проблему проще, присоединяясь к стайкам ночных бабочек. Эти в основном своими успехами не хвастались, свое внезапное благосостояние оправдывали какими-то случайно подвернувшимися заработками, но все знали, что это за «заработок». Страшненькие или слишком порядочные голодали и мерзли, перешивали старые тряпки…

Лелька быстро освоила эту науку, но не перешьешь и не перелицуешь старые сапоги со сбитыми на сторону, покривившимися каблуками, не зачистишь обувным кремом истершуюся кожаную куртку, да и устаревший фасон не изменить. А из витрин бутиков светят такие чудесные вещи, такие красотки фланируют неторопливо по бульварам, выходят из роскошных автомобилей! А она, Оленька, ничуть не хуже их. Такая жизнь казалась нелепой и беспросветной. Подруги, подсаживаясь вечерами на кровать, начинали шептать и заманивать. Но Ольге было противно, она корчилась под одеялом, представляя свое тело в лапах посторонних мужиков, которые будут обращаться с ней как с товаром, как с неодушевленным предметом. Они платили деньги, они вольны делать что хотят! Подружки вроде бы все были в сохранности, хотя статеечки, которые еще до отъезда в Москву подсовывала Леле мама, говорили обо всех несчастьях, которые настигают проституток. Венерические болезни, и издевательства клиентов, и наезды мафии, и возможность столкнуться с маньяком… Девчонки успокаивали, особенно старалась Зульфия, худенькая татарка из провинциального городка на великой реке, которая вырвалась наконец из-под присмотра строгой мусульманской семьи и пустилась во все тяжкие.

— Ты чего, бледной спирохеты испугалась? А гондоны на что, по-твоему? На то их и придумали, сокровище ты мое! Да никакой клиент без него не согласится, особенно если иностранец, им тоже свое здоровье дорого! Легче всего с иностранцами, психов поменьше попадается…

При упоминании о «психах» Ольга совершенно съежилась и оробела, но Зульфия со смехом продолжала увещевать:

— Да ты сама посмотри — пока еще ничего плохого, кроме хорошего, не случилось! Только Светка, дура, араба сняла, он ее и поимел, как ему больше нравилось… Так где у нее глаза были? Зато, правда, теперь в каракулевом свингере ходит да еще и смеется — говорит, а что, мне понравилось! Вот и суди сама. Насчет мафии ты права — но только какая ж это мафия? Это свои! Ведь надо кому-нибудь за порядком следить! Будешь отстегивать им понемножку, и живи спокойненько, никто тебя не тронет, а тронет — эти же ребята вступятся! Брось ты, пойдем завтра со мной. Я удачливая!

Но Оля послала «удачливую» Зульку теми словами, какие на рынке услышала. А к разговору этому, надо заметить, очень внимательно прислушивалась изящная дама Катя, что на два курса старше училась. Эта особа была не из простых, все в ней обличало птицу высокого полета, хотя красотой она, надо заметить, не отличалась — была худая, верткая, со смуглым обезьяньим личиком и щелью между крупными передними зубами. Но именно к ней, как Лелька помнила, приезжала самая шикарная машина, а потом она и вовсе исчезла из общаги — сняла себе квартиру на деньги любовника и жила себе на содержании припеваючи. Теперь изящная Кэт являлась к подругам в гости и потрясала общежитие своими нарядами в стиле кантри, запахом необыкновенных, никому не известных духов, массой старинных серебряных украшений и длинными тонкими сигаретами, похожими на зубочистки.

После того как Зульфия, ошарашенная отповедью Ольги, гордо удалилась, профессионально виляя тощеньким задом, а Ольга осталась сидеть на подоконнике, подавленно уставясь в окно, к ней подошла Катя и подмигнула:

— Здорово ты ее. Я и не думала, что ты такие слова знаешь.

— Я еще и вышивать могу, и на машинке, — мрачно процитировала Лелька кумира детства, кота Матроскина.

— Ну, молодец. Хочешь, пойдем посидим где-нибудь?

С Лельки моментально слетело напускное высокомерие и хмурость. Ах! Прекрасная Кэти, примадонна факультета, приглашает ее так, запросто «где-нибудь посидеть»! Да, но как на это согласиться? Или лучше отказаться?

— У меня с деньгами не очень, — честно призналась Ольга.

— Я же приглашаю, — пояснила Катерина.

Неподалеку от института было кафе «Волна». Войдя внутрь, Оля оробела. Ей еще не приходилось бывать в таких местах, где в полумраке обволакивает тихая музыка, где на сервированных столах стоят сложенные конусами накрахмаленные салфетки, а заказы принимает молоденький официант с наглым лицом. Да и вообще ей мало где случалось бывать, кроме кафе-мороженого «Лакомка» в своем родном городе, а здесь, в Москве, на походы по ресторанам не было ни денег, ни времени.

Катя искоса наблюдала за произведенным эффектом. В сущности, она вовсе не собиралась вести эту девчонку в шикарный кабак и сама расплачиваться за трапезу. Но в тот момент, когда они поравнялись со стеклянными дверями кафе, у нее уже возник вполне определенный план…

ГЛАВА 16

— Малевич, ты талант! — безапелляционно заявил Андрюша.

В окна студии било яркое летнее солнце, и Кириллу пришло в голову, что такое солнце почему-то бывает только по воскресеньям. Может, Господь так отмечает свой любимый день? А может, просто сам Кирилл в будние дни не дает себе труда присмотреться к окружающему миру, уходя по уши в работу? В будни не солнце — освещение!

Вообще-то он и сегодня собирался поработать. Не над заказанным портретом очередной пафосной особы — над своей картиной, над драгоценным детищем, которое он холил и пестовал уже полгода! И с наслаждением предвкушал целый день блаженных трудов, изредка прерываемых приходами Ольги. Но она приносила кофе и бутерброды и тихонько испарялась, зная, что Кириллу нельзя мешать в такие минуты.

Но пришел Андрей. Вначале гостеприимный хозяин ощутил укол досады, но вовремя опомнился. Они и в самом деле давно не виделись — собственно, с самой Димкиной свадьбы. Эта свадьба да еще отъезд Жанны странным образом распаяли компанию. Не потому, что их дружба держалась исключительно на этих двоих, вовсе нет — просто надо было решить, как теперь относиться друг к другу, вывести какую-то новую формулу общения, а на это всегда нужно время. Поэтому после короткого мгновения невольной досады Кирилл обрадовался — приход Малыша означал, что карантин наконец-то кончился, что теперь по-прежнему можно ходить друг к другу в гости без спроса, бесцеремонно напрашиваться на завтраки, обеды и ужины, нести любую чушь за бутылкой вина… В общем, жить легко и свободно.

— Что тебя там так восхитило? — поинтересовался Кирилл.

— Вот это, — пояснил Андрей, тыча пальцем в небольшой холст. На нем была изображена весьма условная девушка на столь же условной скамейке в еще более условном парке. Парк был представлен белыми, голубыми и зелеными пятнами: белое на голубом — небо, зеленое — деревья. Скамейка тоже была ярко-зеленой, а вот абрис девушки, сидящей на скамейке, поражал прихотливой изломанностью и размытостью очертаний. Не девушка, но призрак девушки — серо-размытый, печальный, зыбкий — сидел в ярко-голубой день на ярко-зеленой скамейке. Чье-то тревожное воспоминание, тихий упрек…

Эту маленькую картинку он написал после того вечера, когда нашел в кармане старого пиджака фотографию Жаклин. О нет, конечно, девушка, изображенная на картине, не имела никакого сходства с Жаклин (да и вообще очень отдаленно походила на одушевленное существо женского пола), но настроение, овладевшее Кириллом, было отражено очень точно.

— Что-то в этом есть, — пояснил Андрей, тыча пальцем в холст. — Ты меня знаешь, старик, я в живописи не очень-то понимаю. Сейчас немодно в этом признаваться, но я признаюсь. Верх моих эстетических притязаний — комиксы в стиле манга[4]. Но тут ты, ей-богу, сам себя превзошел. Как называется?

— Я не называю картин, ты же знаешь, — пожал плечами Кирилл.

— Да брось ты! Я же был на выставке, видел…

— Это устроители постарались, — пояснил Кирилл.

— Феерично, Малевич, я в восторге!

Кирилл недоверчиво покосился на приятеля — в принципе это заявление могло быть и просто иронией. Но Андрей был серьезен.

Собственно говоря, Кириллу и самому нравилась эта вещь. Только из странной скромности он не повесил свой шедевр на стену, а поставил в уголке и к тому же еще завалил старыми полотнами. Но, оставаясь в одиночестве, частенько доставал небольшую картину на свет божий и подолгу смотрел на нее. Да, ему несомненно удался этот контраст. И условность изображения, быть может, в первый раз не выглядела жалкой и претенциозной, напротив — казалась единственно уместной. Картина как бы являлась воплощенной идеей в чистом виде, и мелкие бытовые подробности, подтверждающие реальность происходящего, были бы тут просто-напросто неуместны…

— Знаешь, — продолжал Андрей. — Ты вот хорошо рисуешь, или пишешь, как там у вас, художников, говорят. По мне ты — прямо Сальвадор Дали. Только все у тебя как-то слишком тщательно, слишком выписано, словно ты хвастаешься тем, что так хорошо рисовать умеешь. А это…

Кирилл помотал головой, давая понять, что ему ясна речь Андрея. Суждение беспристрастного ценителя в лице друга так совпадало с его собственным, авторским мнением, что он ощутил благодарность и даже какую-то приятную щекотку в уголках глаз.

— А вот ты сам мне что-то не очень нравишься, — резко сменил тему Андрей.

— Да? Странно. А я себя, кстати, великолепно чувствую…

— Это обман чувств, — заявила Ольга, внезапно появляясь на пороге.

— О! Лелишна! — обрадовался Андрей. — Иди сюда, моя радость, я тебя поцелую! Влеплю, так сказать, безешку в твою сахарную щеку!

— Уйди, Малыш, — отмахнулась Ольга от знатока Гоголя. — Заведи себе свою девушку и целуйся с ней.

— Не водятся они у меня, — виновато развел руками Андрей. — Не задерживаются как-то. Так что ты сделала с нашим Малевичем? Он истомлен постоянными сексуальными нагрузками?

— Фу, Андрюша, эти твои казарменные шуточки, — утомленно пробормотал Кирилл. — Работаю много, да еще бессонница у меня.

— Это все от недостатка свежего воздуха и движения! — радостно заявил Андрей. — Вот что, ребята, а не махнуть ли нам на пикник? Погода чудная! А вы сидите здесь, в замкнутом помещении, и бледнеете с каждым часом!

— Малыш, ты гений! Не уверена, захочет ли этот персональный пенсионер, жертва холста и палитры, выйти на улицу, но если ты его все же вытащишь — я тебя поцелую! Потом, если захочешь. Я пошла одеваться, а ты уламывай.

Ольга убежала, а Кирилл, смущенно покосившись на гостя, сообщил:

— Вообще-то я хотел сегодня поработать…

— Намек понял! — замахал руками Андрюша. — Мы погуляем недолго! У тебя останется целый вечер для работы!

— Так ведь солнце уйдет, — продолжал вяло сопротивляться Кирилл.

— Да? А это важно? — осведомился Андрей. — Ну, теперь ничего не поделаешь. Лелька уже ушла одеваться. Представь себе, сколько будет крику, если она вернется вся такая расфуфыренная, с бутербродами в ма-аленькой корзиночке, а ты заявишь, что никуда не идешь? Кроме того, ради твоих капризов мне не резон лишаться обещанного поцелуя…

Кирилл вдруг расхохотался.

— Ты чего это? — настороженно спросил Андрей. — Скажи, вместе посмеемся.

— Просто я раскусил вашу аферу. Ты ведь, перед тем как ко мне подняться, к Ольге зашел, верно? И она тебя попросила вытащить меня на прогулку, так? А про картину ты трепался только для того, чтобы подмаслить меня и привести в благостное настроение. Так или не так, признавайся!

— Отчасти, — виновато хмыкнул Андрей. — Я действительно зашел к Ольге. Но я же не виноват, что она живет на этаж ниже, чем ты! И она действительно просила меня на тебя повлиять. Заявила, что ты себя совершенно заморишь своим общественно полезным трудом. А насчет картины — параноидальный бред! Она мне действительно понравилась.

— Ладно, дипломат, — вздохнул Кирилл. — Вот я слышу, как по ступенькам стучат легкие каблучки моей возлюбленной. Идем, договорились!

На улицу высыпали шумной оравой.

— Требую обещанный поцелуй! — бушевал Андрюша в машине. — Иначе схвачу Малевича и отнесу его обратно в мастерскую, к его вонючим палитрам и печальным девушкам!

— К каким еще печальным девушкам? — навострила уши Ольга.

— Да есть тут одна, — продолжал валять дурака Андрей. — А ты с ней незнакома? Ну, еще бы! Малевич ее от гостей за холстами прячет, только я нашел! Вся в пыли была, бедняжка, но все равно очаровательна!

— Кирилл, о чем он говорит? — с угрозой в голосе вопросила Ольга.

— Не обращай внимания, — вздохнул несчастный, затурканный художник. — Малыш говорит о моей картине.

— Малевич, вели ей меня поцеловать! — заныл Андрюша. — Объясни ей, что нехорошо обманывать бедного доверчивого ребенка!

— Тихо, — одернула его Ольга. — Смотрите туда. Да осторожно, идиоты, не вертите головой. Вон там, возле ворот…

Кирилл с Андреем одинаково вытянули шею.

У дверей аптеки стояли Лавров и его молодая жена.

— О, какая встреча! — вскрикнул Андрей, но Оля схватила его за руку.

— Помолчи! — прошипела она.

Между Юлей и Димой явно что-то было неладно. Он что-то объяснял ей, лихорадочно жестикулируя, а она холодно отвернулась в сторону и, казалось, больше всего хотела избавиться от своего темпераментного собеседника.

— Мне кажется или они ругаются? — поинтересовался Кирилл.

— Ты удивительно проницателен, — ехидно заметила Ольга. — Милые бранятся, только тешатся.

— Ты полагаешь, нам не стоит к ним подходить? — поинтересовался Андрей. — Может, мы наоборот… Как это сказать… Разрядили бы атмосферу?

— Вряд ли, — хмыкнула Ольга. — Пусть разбираются сами. Ибо, как гласит очередная русская мудрость, двое дерутся — третий не мешай! Пошли в другую сторону. А за то, что я указала вам на эту жанровую сценку, ты, Кирилл, должен купить мне самый большой пакет ананасового соку, а ты, Андрюша, простить неосторожно обещанный поцелуй.

— Тирания! Хунта! — вздохнул Кирилл.

ГЛАВА 17

Нельзя сказать, чтобы наши молодожены действительно ссорились. В каждой семье бывает, ничего страшного.

— Скажи, ну зачем тебе эти таблетки? — недоуменно вопрошал Лавров. — Ты не хочешь детей?

— Милый, ну конечно же хочу. Только не сейчас. Подумай сам, неужели ты хочешь сделать из меня какую-то отчаянную домохозяйку? Босую, беременную и на кухне? Чтобы я встречала тебя дома в обтерханном фланелевом халатике и бигудях на голове?

— Да у тебя и нет бигудей, — принужденно засмеялся Дмитрий. — И обтрепанного халатика — тем более. Странно ты представляешь себе роль жены и матери…

— Обтерханного, — строго поправила его Юля. — Обтерханного халатика. Буду дома сидеть — он тут же у меня появится. И бигуди сами вырастут!

— Откуда бы? — вздохнул Лавров. — Ну ладно, не суть важно. Я понимаю, что тебе хочется быть на виду… Ты актриса…

— Да, мне хочется быть на виду, — спокойно ответила Юля. — А помимо этого, хочется постоянно поддерживать себя в форме.

— Ты можешь ходить в бассейн! — чуть не закричал Лавров. — В шейпинг! В бодибилдинг! Да куда угодно! Что за фантазии насчет кухни? Мы наймем няню, домработницу и дворника с метлой!

— Димасик, погоди. Не надо дворника. Пойми: я тоже хочу детей. Но позже, понимаешь? Позже.

— А эти таблетки — они не вредные? Вдруг…

— Я хочу остаться на работе, милый… — Лавров с ужасом заметил, что огромные Юлины глаза налились слезами. — Мне интересно, мне хочется быть чем-то занятой. А если ты меня ревнуешь, то это неблагородно с твоей стороны! — И она жалобно всхлипнула.

Лаврову захотелось тут же провалиться сквозь землю.

— Юлька, не плачь! Не надо, ну, пожалуйста! Я не ревную, я ничего такого не думаю, я хочу только, чтобы…

Но Юля только отворачивалась. Лавров закружился, пытаясь что-то сказать, как-то оправдаться, привести какие-то резоны и вообще сделать все, что угодно, только бы она прекратила капать слезами! Этот момент и застала веселая троица.

Лавров действительно ревновал, но не хотел себе в этом признаваться. В сущности, молодая жена не давала ему никакого повода для ревности, странно было бы даже думать об этом! Он ревновал ее к работе, которая отнимала у Юли слишком много времени и сил. Она уезжала утром, приезжала, бывало, за полночь, еле живая, с лицом, уставшим от грима… Неужели ей так дорога призрачная перспектива стать знаменитой?

Примерно так же недоумевала Татьяна Витальевна, когда гостила у зятя и дочери.

— А что ж ты ничего не готовишь, доченька? — изумленно спросила она, в первый раз застав на кухне приходящую домработницу.

— Еще чего, — фыркнула Юля, включая кофеварку. — Я знаешь что решила? Я буду взаимодействовать с домашним хозяйством только в такой степени. — Тонкий пальчик с наманикюренным ногтем указал на кнопку кофеварки. — Все остальное будет делать домработница!

— Что, и готовить? Ну, полы, белье — это я понимаю. А обеды? Разве можно кому-то доверить своего мужика кормить?

— Вот именно — мужика, — дернула плечом Юля. — Димасик, к счастью, не мужик. Нет, мамуль, время от времени, в качестве знака внимания, я буду печь пирожки и хачапури… Но стоять у плиты каждый день — это вы меня увольте! Тогда какая разница, за кого было выходить замуж — за шофера-дальнобойщика из нашего Голопупинска или… — И Юля обвела рукой окружающее ее белое сияние.

— Ну, ты смотри, дочка, — покачала головой мать. — Не очень-то мне это все нравится. А что ж ты будешь делать, если по дому делать нечего?

— Вообще-то у меня работа есть, — как бы мимоходом заметила Юля.

Через пару дней Татьяна Витальевна отчалила домой.

ГЛАВА 18

— А славно все же вот так забросить все дела и хлопоты и пошататься всем вместе, как в старые добрые времена! Подмосковные леса жидкие, конечно. В Булонском лесу красивее, а, Кир? Ведь твоя студенческая юность прошла неподалеку от тех дивных мест?

— Не знаю. Как-то не помню, чтобы я баловал Булонский лес своими посещениями. Да и, к слову, моя веселая студенческая юность прошла в Москве.

— Ну, что касается меня, то моя студенческая юность не была столь уж веселой, — фыркнула Оля, занятая составлением букета. — Скажем, я не могла себе позволить выжрать в один присест полпакета своего любимого сока и не было у меня кавалеров, которые бы таскали под полой бутылку мартини!

Что-то в ней неприятно дрогнуло при этих словах.

— О, сейчас Лелечка расскажет нам о своем гегемонском происхождении, заклеймит нас проклятыми буржуинами и выпьет весь сок и все вино ради восстановления социальной справедливости! — с притворным ужасом вздохнул Андрей.

— Да что ты, происхождение у нее самое что ни на есть интеллигентное, — усмехнулся Кирилл. — А о голодной юности она всегда вспоминает перед наступлением зимы — чтобы вызвать во мне угрызения совести и подтолкнуть к финансированию очередного проекта…

— Какого проекта? — заинтересовался Андрей.

— Ну, видишь ли… Год назад он назывался «такая милая лисичка», а в этом, может, будет «чудненькая норочка»…

— Ах, так! — Разъяренной фурией Ольга бросилась на своего приятеля, и с таким трудом и тщанием составленный букет моментально растрепался о его голову и шею. — Негодяй! Подумай только, Малыш, он хочет выставить меня содержанкой, которая разоряет его, нищего художника!

— Ничего подобного! — вопил Кирилл, закрываясь руками. — Вот если бы ты гепарда запросила или мексиканского тушкана — это другое дело, это действительно одно разорение!

— А ты поставь ей условие, — нежно посоветовал Андрей. — Скажи, что шубы дарят только любовницам. На жен так не разоряются!

— И ты туда же! — Остатки несчастного букета полетели в Андрея.

— Да, я так хотел сегодня поработать… — уныло сказал вдруг Кирилл, отряхиваясь и осматривая себя на предмет телесных повреждений.

— Вот это да! — рассмеялся Андрей. — Выходит, что я один наслаждаюсь сегодняшней прогулкой? Лелечка думает попеременно то о шубе, то о тяжелой юности, Кирилл скорбит о потерянном уик-энде, и я один доволен и счастлив?

— Ты у нас вообще самый счастливый, — заметила Ольга.

— Это точно, — улыбнулся Андрей.

Он всегда выглядел веселым. Он был способен шутить и смеяться, даже когда для этого не было повода. Иногда его шутки бывали злы, но на него никто не обижался. Иногда он перебарщивал, но его не одергивали. Он казался самым звездным, самым удачливым… Но никто — кроме Жанны, пожалуй, вечной и общей наперсницы Жанны — не знал, что жизнь его как-то давно не заладилась, что он в ссоре со своим отцом — человеком богатым и влиятельным, и отец не только не помогает своему сыну, но даже ухитрился пару раз помешать… С матерью Андрей общался время от времени, она приходила навещать сына к нему домой. Холеная, красивая, спокойная дама, похожая на постаревшую Монику Белуччи[5], она явно чувствовала себя не в своей тарелке в однокомнатной квартирке, где было не развернуться от звуковоспроизводящей техники, дисков, журналов, где под потолком всегда висели облака сигаретного дыма, где продавленный диван застелен был лиловыми шелковыми простынями, на которых спала питомица Малыша — толстая трехцветная кошка Маня, очень глупая, прожорливая и неопрятная. Мать брезгливо присаживалась на самый краешек табурета и беседовала с сыном — очень спокойным, ровным голосом с выверенными интонациями, выкуривала сигарету — непременно из длинного янтарного мундштука и уходила, оставив запах терпких духов и отпечаток бежево-розовой губной помады на щеке Андрея, и он долго этот отпечаток не стирал.

— И в личной жизни у меня все в порядке, — с печальной иронией продолжил Андрей. — Да ладно, не обращайте внимания. Сейчас ваш счастливчик направится к тому вон ларьку и купит три одноразовых стаканчика. Не из горла же нам мартини хлестать, правда?

— Можно и из горла, — принужденно ухмыльнулся Кирилл.

Андрей ушел. Кирилл и Ольга смотрели, как он перебегает через дорогу, подходит к ларьку, покупает стаканчики и еще что-то — ах да, сигареты. Прикуривает, рассматривает витрину, прикидывая, очевидно, что бы еще прикупить к мартини.

— Знаешь, я сейчас подумала… — нарушила молчание Ольга.

— А? — резко обернулся к ней Кирилл.

— Я тебя что, напугала?

— Да нет, просто задумался. Что ты хотела сказать?

— Просто пришло в голову, что Андрей, может быть, любит Жанну…

— Он всех любит, — усмехнулся Кирилл. — С тем же успехом можешь подумать и о себе как о предмете его нежных чувств… И о Юле Лавровой тоже…

— Да нет, ко мне он по-дружески относится… А к ней все Жанночка да Жанночка.

— Малыш и тебя Лелечкой зовет. Не замечала? Давай закончим разговор, вон он бежит. Потом поговорим, угу?

— Ладно.

Андрей вернулся с пакетом кроваво-красных греческих апельсинов и с тремя розовыми пластиковыми стаканчиками. Чудесно начатый день продолжался — только теперь эти трое думали каждый о своем.

Малыш припоминал, как глупо он однажды разоткровенничался с Жанной. Особой беды в этом не было, с ней все откровенничали. Такая уж она была. Но все равно неловко. Для чего ей было знать?

Кирилл уже не сожалел о потерянном воскресном дне, но его мысли отчего-то целиком поглотила та самая картина, которую сегодня так старательно нахваливал Андрей. Про себя он решил, что она хоть и хороша, но совершенно недоработана, и дал себе слово приняться за нее основательно, как только будет возможность, а заодно учинил анализ своему творчеству в общем и неожиданно пришел к нелестным для себя выводам…

А Ольга все не могла отделаться от воспоминаний юности, и не сказать, чтобы они были слишком уж радужными.

ГЛАВА 19

Катя сделала неплохой заказ — она была не дура поесть и выпить, а кроме того, хотела заранее поразить широким жестом эту дурочку. Вот она сидит, стрижет беспросветно-черными глазищами, облизывает губы. Голод-голод, как хорошо знает Катя этот молодой голод в этой только что очнувшейся от прелестей социализма стране! Не так давно она сама варила супчик в общажной кухоньке — половина луковицы, картофелина и бульонный кубик, курила дрянные сигареты «Магна» и мечтала о несвежем хот-доге! И вот теперь, смотрите: приглушенный, мягкий свет, тихая музыка, белоснежная скатерть, и ваза с живыми цветами, и мягкий вкус дорогой сигареты. Она не видела пятен на скатерти, не чувствовала запаха горелого масла с кухни, ей казалось, что она достигла высот, о которых другие могут только мечтать. И уж тем более Олечка!

— Расслабься, — вкрадчиво сказала Катя.

— Я… Я в норме, — ответила Ольга удивленно.

— Нет, — возразила Катя. — Ты вся напряжена. Не бойся, никто тебя не съест. Даже странно — как ты, при твоих внешних данных, ухитрилась сделаться такой закомплексованной.

— Ну, при каких уж там «внешних данных», — смутилась Ольга. — Я же не фотомодель…

— И хорошо, — успокоила ее Катя. — Кому нужны фотомодели? Они только и могут, что костями греметь. А такие женщины, как ты, нравятся мужчинам.

— Да? — хмыкнула Ольга.

— Да, — кивнула Катя.

Этот вечер был как чудесный сон. От сытной еды у полуголодной Ольги слегка закружилась голова, к тому же она выпила два стакана красного вина. Катя расхваливала ее на все лады, шептала о том, какая она красавица, приводила в пример массу достоинств, которых сама Оля в себе никогда не замечала…

А когда сочла, что подходящий момент настал, сменила тему разговора и вкрадчиво стала толковать о том, что молодая девушка запросто может пропасть в этом чертовом городе, что таких, как «эта шалашовка Зулька», надо гнать от себя подальше и не слушать ни в коем случае… Оля только кивала, влюбленными глазами глядя на свою новую подругу, а та все пела, что девушке нужен умный и серьезный покровитель, мужчина, друг… Иначе она пропадет.

— Так где ж его взять-то? — поинтересовалась Оля.

— Хочешь, я тебя познакомлю? — небрежно предложила Катя. И, заметив страх в глазах девчонки, исправилась: — У меня есть один знакомый… Понимаешь, он серьезный, богатый человек, ему нужна верная подруга. Знаешь, богатые люди сейчас на москвичках не очень-то женятся! Им такую подавай, чтобы любила, чтобы серьезная была, понимаешь? А такие только в глубинке и остались! Могу познакомить, если он тебе не понравится — лучше откажись сразу, чтобы человеку надежд не подавать.

— А вдруг я ему не понравлюсь? — спросила Оля.

И Катя снова завела песенку о том, какая Ольга красивая, как она должна нравиться мужчинам… Но Ольга ее почти не слушала. Ей очень понравились слова Кати насчет того, что если ей не придется по душе этот самый «серьезный, богатый человек», то она не должна морочить ему голову и подавать напрасные надежды. В этом было что-то серьезное и настоящее, что-то от маминых поучений, что-то из женских романов. В общем, это не ерунда и легкомыслие, а самая настоящая жизнь, где мужчины и женщины встречаются, подходят или не подходят друг другу и в зависимости от этого «расстаются друзьями» или «сходятся, женятся, заводят детей».

Оля согласилась. Ее новая подруга сразу повеселела, подлила Оле еще вина, умело отшила двух парней, которые попытались пригласить их танцевать, и начала рассказывать об острове Санторини, куда ездила со своим мужем в прошлом году. И хотя Оле было прекрасно известно, что человек, с которым живет Катя, вовсе не является ее мужем, и более того — поговаривали, что он женат, ей все равно было приятно, что Катя так называет своего покровителя. Это в очередной раз доказывало, что это не грязно, не плохо, что это обычная жизнь, как у нормальных людей.

Они договорились встретиться «на предмет знакомства» через два дня, и Кэт, поймав машину, подвезла свою юную подругу до ворот общежития.

Потом Катя возвращалась домой, ласково улыбаясь проносящейся мимо окон тьме. Как удачно получилось! Только пару недель назад Александр Александрович, близкий приятель Катиного покровителя, жаловался на то, что «наскучило жить без ласки», на то, что продажная любовь приелась, и на то, что во всей Москве нельзя найти приличной девушки…

— Ты же женат, — кокетливо заметила Катя.

— Ах, деточка, твой Константин Игоревич тоже, кажется, женат, а что толку?

Толку и правда было немного. Константин Игоревич женился в молодости, и теперь располневшая, постаревшая супруга мало привлекала его. Впрочем, разводиться он не собирался — ему, бизнесмену от фармакологии, брак с известным хирургом Лепковой был выгоден и удобен. А для развлечения была она, Катя. Именно ее он возил за границу и на теплые острова, охотно демонстрировал приятелям. Приятели завидовали, а вот Александр Александрович даже обратился к любовнице приятеля с просьбой познакомить его с какой-нибудь своей подружкой, особо делая акцент на то, что это должна быть «порядочная девушка». Катя пробовала отшутиться, но неуемный эротоман сообщил ей наконец, что, во-первых, он согласен «отблагодарить», а во-вторых, может «в случае чего» и поведать кое-кому о мелких Катенькиных грешках. Разумеется, она плевала на его деньги, у нее было достаточно своих, но… «Если этот самодовольный болван сообщит моему папульке про тогдашнюю встречу в казино… Добро пожаловать назад в общагу, дорогая Екатерина Глебовна, кушайте суп из бульонных кубиков и ни на кого не обижайтесь. Кроме себя самой».

История получилась глупая — в период, когда папулька Константин Игоревич отбыл в очередную деловую поездку, Катя скуки ради направилась в казино. А по дороге туда, из окошка автомобиля, углядела старого приятеля, такого же нищего студента, который, надо сказать, в свое время и потрудился над ее имиджем рафинированного восточного цветка. Возможно, в благодарность за его удавшуюся работу или просто поддавшись какому-то сентиментальному порыву, Катя остановила машину и прихватила приятеля с собой. Она накормила его в ресторане при казино, научила играть в рулетку и в баккара, подкинула деньжат на фишки… Такой был милый вечер, и все испортил этот болтун Александр Александрович. Хуже всего получилось, когда он подошел «просто поздороваться, засвидетельствовать почтение». Катя замялась и понесла какую-то околесицу. Остаться бы ей тогда невозмутимой! А ведь ее папулька шуток не понимает, ему только скажи, что его содержанку видели в казино с посторонним молодым мужиком — вони не оберешься! А уж если узнает, что Катя еще и платила за него в ресторане, что он играл на ее деньги, так скандал будет на всю округу! Ну как же — он ночей не спит, зарабатывает, а она, оказывается, содержит молодых любовников?!

В общем, случай был пустяковый, совесть у Катеньки была совершенно чиста, и все же Александр Александрович мог ей, при желании, много крови попортить. Это и заставило Катю решиться исполнить его просьбу и познакомить с какой-нибудь уцелевшей невинностью — она тоже не дура была, прекрасно понимала, на что он намекает, особо смакуя слова «порядочная девушка». Вот только где ж в столице такой уникум достанешь? Катя серьезно призадумалась, а тут и услышала кстати, как Оленька свою разгульную однокурсницу в пешее эротическое путешествие посылает! Вот ведь как удачно получилось! В первые же минуты разговора она вытянула из Оли необходимые сведения — да, у нее никогда не было парня. Фу-ты, грязь какая, если вдуматься! Чем она, Катя, вынуждена заниматься? Но она забила остатки нравственного чувства поглубже в душу. А что такого? Просто знакомит двух одиноких людей. Мужчина хочет, чтобы девушка была порядочная, и только. Кто его знает, может, он с серьезными намерениями? Да и девушка не против…

Через два дня Оля пришла на встречу с Катериной, и та отметила не без удовольствия, что девушка приоделась, как могла, — значит, на что-то рассчитывает! Ладная фигура, личико с шармом. Туфли хорошие, но поношенные. Платье, наверное, сама сшила. Хорошо сидит. В общем, приоделась, подготовилась. Ну, сойдет.

Оля действительно готовилась к этому дню, перенимала наскоро у девчонок не только манеру одеваться и краситься, но и нехитрые приемы обольщения. Вряд ли она сама осознавала это, но ей не терпелось увидеть мужчину, с которым обещала ее познакомить эта добрая и красивая Катя. Ей хотелось, чтобы он ей понравился, и хотелось понравиться ему.

Они приехали в гости к Кате. Как же у нее было хорошо, мамочки! Во-первых, конечно, кровать. Огромная! А застелена таким розовым мехом. И ковер тоже розовый, мягкий. Видеокассеты и журналы на английском языке разбросаны по всей комнате. На подзеркальнике — гора дорогой косметики. И запах — чудесный. Невиданная ароматическая палочка дымится в специальной подставке. Ах, роскошь! Индия! Только вот не слишком ли вульгарна эта кисельная розовость и не слишком ли сладко пахнет благовоние?

— Он скоро придет? — поинтересовалась Оля, примостившись на краю дивана. Как-то не вовремя ей стало страшно, похолодело под ложечкой и противно застучали колени, обтянутые джинсовой тканью.

— Скоро, — усмехнулась Катя и включила огромный телевизор. — Да не трясись ты, дуреха, никто ведь не собирается кидаться на тебя с порога! Посидим, поболтаем. Если он тебе понравится — дай бог, как говорится. Если нет — скатертью ему дорожка!

— А как ему дать понять, понравился он мне или нет?

— Ну, ты совсем глупышка! — расширила глаза Катенька. — Это же сразу заметно, когда мужчина нравится. Ну хорошо, отзовешь меня в коридор и шепнешь на ушко, подходит он тебе или нет. А я уж дам ему знать.

— А если…

Но тут раздался звонок — переливистая трель. Катя вскочила, как потревоженная птица, и помчалась открывать. А Оля поглубже вжалась в диван.

Говорят, пока баба с печи летит — семьдесят семь дум передумает. А у Оли, пока хозяйка встречала гостя и вела его в комнату, было гораздо больше времени. Для начала ей представился потный толстяк с пальцами как разварившиеся сардельки и физиономией что твой лаваш. Новый русский с карикатуры в еженедельной газете! Потом пришло в голову, что у нее у самой ладони взмокли от страха, и если захочет поклонник приложиться галантно к ее ручке — получит отвратительную медузу, да еще и вонючую к тому же. Да мало ли что еще взбредет девушке на выданье!

То ли потому, что последним образом «возлюбленного», который представился Оленьке, был противный толстяк, то ли по каким другим причинам — Александр Александрович ей понравился. Был он вовсе не толстый, скорее худощавый и невысокий. Голова с орлиным носом имела гордую и красивую посадку, красива была и каштановая шевелюра. Только глаза немного подкачали — левый вполне отчетливо косил. Но Александру Александровичу почти удавалось это скрывать с помощью демонически приподнятой брови, за счет чего его взгляд обретал этакую инфернальность.

К тому же он был вовсе не так стар, как представила себе с перепугу Олечка. В общем, Оля влюбилась. По гроб жизни и безнадежно. Тем более что он был так хорош, так любезен, говорил такие умные слова… Ей даже не пришлось отзывать Катю в коридор — и так было понятно, что сватовство майора прошло удачно и никого за шлейф ловить не придется.

После скромного ужина с шампанским и консервированными ананасами Оля засобиралась домой. Галантный кавалер вызвался отвезти ее. Конечно, можно! Что за вопрос! Ух, как гордо Оля хлопнула дверью, выходя перед общежитием из иномарки! Ух, как выпялились девчонки из окон! В животе бурчало от ананасов, но сердце радостно сжималось.

ГЛАВА 20

Страх давно прошел — остался мерзкий осадок на дне души, остались смутные воспоминания о маленьком городке, где прошло его детство… Обычное детство провинциального подростка из небогатой семьи, где чаще давали подзатыльники, чем ласкали. Мать — ширококостная, постаревшая раньше времени, грубоватая и громкоголосая. Она работала маляром, каждый вечер принося в дом неистребимый запах масляной краски. Мама очень уставала на работе, и на домашние хлопоты у нее сил не оставалось.

Приходя из школы, Олег разогревал себе обед и спешил удрать на улицу. В квартире типовой хрущобы не пахло уютом. С большим удовольствием он бывал дома у одноклассников, неизменно удивляясь тому, что их матери по воскресеньям пекут пироги. У них же по воскресеньям неизменно затевалась большая стирка, из крохотной ванной комнаты доносился плеск воды и грохот тазов, завывания едва живой стиральной машинки. Распахнутая дверь выпускала клубы неприятно пахнущего хозяйственным мылом горячего пара, от которого отставали обои в прихожей и чихала кошка. Олег незаметно ускользал на улицу, приходил только вечером, когда мать уже гладила подсохшее белье, валясь с ног от усталости, и получал непременную затрещину — за то, что не помогал.

Раз в неделю мать варила огромную кастрюлю ленивых щей, с крупно нарезанной капустой и неизменной ненаваристой костью, о которой почему-то всякий раз думалось, что она осталась еще с прошлой «генеральной» готовки, загружала варево в холодильник, и целую неделю вся семья была сыта этим неприхотливым блюдом, скрашенным, пожалуй, лишь темно-зеленой лодочкой лаврового листа да невеликой горсткой кругленьких перчинок.

Впрочем, и семья была невелика. Еще был отец, он работал бухгалтером, но отец тоже всегда был очень занят, дома бывал редко, а когда бывал, то все читал книги или думал о чем-то своем, о чем ни с кем не разговаривал. И уж тем более с матерью — они с матерью вообще не говорили, и это Олежку не удивляло, он привык.

Жизнь текла ни шатко и ни валко, как это вообще бывает в маленьких, пыльных городках, где никогда ничего не случается. Но в этом случилось, и не сказать, чтобы жители были особо этим обрадованы. Самый дурной фильм ужасов из тех, что шли в единственном городском видеосалоне, не шел в сравнение с произошедшим. В то лето нашли сначала одного убитого, растерзанного ребенка, потом другого… Следующей жертвой стала одноклассница двенадцатилетнего Олега, Вика Концедалова, хорошенькая бледная девочка с огромными шоколадными глазами, она жила в соседнем подъезде.

Вика часто болела, и Олег носил ей домашние задания. Иногда они вместе делали уроки. Вика отставала от одноклассников, а Олег уже тогда проявлял математические способности, да и вообще ему все давалось легко.

Объясняя условие особо заковыристой задачи, он искоса смотрел на соседку, щеки ее румянились от напряжения, золотистые ресницы дрожали, она часто облизывала узкие, яркие губы. Вика с ногами залезала на стул и порой случайно прижималась к Олегу плечом, и тогда ему отчего-то становилось жарко.

Иной раз она приходила сама, всегда очень аккуратно и кокетливо одетая, на висках вились кудряшки-пружинки, и при взгляде на нее у матери всегда мягчело лицо, она неловко гладила девочку по голове и старалась говорить тихо. Олег любил и не любил, когда она приходила, — любил потому, что видел в это время, какой может быть мама, и еще потому, что после Вики в его комнатушке еще долго держался какой-то особый запах, пахло словно молоком, но гораздо свежей и тоньше. А не любил потому, что после ее ухода мать неизменно начинала сетовать на жизнь, говоря, что вот ведь счастливая семья, как ладно живут, и девочка у них как куколка — милая и приветливая… И тут же обрушивалась и на Олега, кричала, что он шпана, что не умеет быть аккуратным, не бережет вещи. Если отец в это время был дома, доставалось и ему. По он, наученный горьким опытом, старался не попадать хозяйке под горячую руку.

В тот день, когда к ним прибежала Викина мама, шел дождь. Дверь ей открыл отец, он только что вернулся, и в прихожей сушил крылья его черный зонт. Викина мама, очень красивая, худенькая, похожая на мальчика и вовсе не похожая на маму, спросила, не приходила ли к ним Вика. Отец подозвал Олега, и он сказал, что после уроков они вместе вышли из школы, но потом Вика куда-то умчалась с подружками, а Олег, что Олег? — он побрел домой.

Мама Вики ушла со слезами на шоколадных, точь-в-точь как у дочери, глазах, а на следующий день все узнали, что девочку нашли мертвой недалеко от гаражей. Она была у подруги и, возвращаясь домой, решила срезать дорогу. Здесь ее и подстерег маньяк, о котором шептался весь город.

Утром Олег вместо первого урока отправился туда, на место трагедии, и своими глазами видел огороженное какой-то лентой (точно взятой у смерти напрокат) пространство между гаражами, куда с трудом протискивался широкоплечий милиционер. Но Вику уже увезли. А вечером отец явился за ним в школу и сказал, что по радио обратились к родителям с просьбой приходить за детьми и вести их домой. И за всеми пришли родители. Олегу было приятно идти с отцом, приятно, что он говорит с ним, но неудобно — как будто он первоклашка, которого за руку тащат домой!

А через некоторое время пришли за отцом. Это случилось ночью, и Олег до сих пор помнит это невнятное чувство тревоги, которое возникло после ночного звонка. Но люди, пришедшие за отцом, были очень вежливы, все время извинялись и говорили, что все разъяснится, что волноваться не стоит, что это ненадолго…

И все действительно разъяснилось. Мать призналась потом, что не хотела рассказывать Олегу всего, надеялась утаить. Но характер у нее был не тот, из нее все сразу рвалось наружу. И в тот день, когда шел уже не дождь, а снег, мать вернулась поздно и сказала, страшно, не по-женски взрыдывая, что это отец убил всех этих детей, и Вику тоже, что он сумасшедший, или маньяк, или и то и другое вместе.

Олег не мог поверить в то, что отец сумасшедший. Он сразу же вспомнил его, тихого, в лучшие минуты даже внимательного, ощутил на своей ладошке тяжесть и теплоту отцовской руки. Нет, сумасшедшие дикими голосами поют песни, или считают себя Наполеонами, или, когда у них бывает белая горячка, как у дяди Толи, школьного сторожа, они гоняют чертей, школьников и шмыгающих повсюду собак. А отец, негромкий, незаметный человек, который все время молчал, читал Пикуля и Александра Дюма и пил только полезный для пищеварения кефир, — он не мог быть сумасшедшим, это явно была какая-то ужасная ошибка…

Олег с матерью уехали из города так быстро, как только смогли. Квартиру долго никто не хотел покупать, все испуганно косились на мать, шептались, что дом этот «проклятый» — в маленьком городишке ничего утаить невозможно. Наконец ее купили, польстившись на невероятно низкую цену, какие-то заезжие люди, а мать с Олегом держали путь в Москву, где жила какая-то загадочная, по-столичному недосягаемая тетя Надя, которую Олег никогда не видел.

Но тетя Надя, мамина сестра, оказалась замечательной теткой. Она приняла их очень хорошо, словно давно ждала. «Ну вот и наши приехали, — хлопотала женщина, — а у меня уже и пирог в духовке, и карп на сковороде зарумянился, и бульон вышел славный!..» Дома мальчика нечасто баловали «бульонами», да и не приняты были дома такие слова. Не бульон, а похлебка. Хозяйка же продолжала приветливо суетиться: «А Олежек-то какой большой да какой крепкий вырос, весь… в мать, весь в мать!»

Муж ее, Петр Васильевич, тоже тепло отнесся к гостям. Или просто Олегу так казалось, потому что он успел привыкнуть к косым взглядам, шипению за спиной, к брезгливости и враждебности окружающего мира? Во всяком случае, московские родственники не задавали вопросов, а Олег, хоть и не слышал слов гениального поэта о том, что дом находится там, где тебя ни о чем не спрашивают, все равно ценил эту деликатную особенность тети Нади.

Их поселили в большой, светлой комнате, тетя ходила на цыпочках, все допытывалась, не надо ли им чего-нибудь, покойно ли они себя чувствуют. Она была очень полная, белотелая и красивая, кустодиевской красотой, а мальчик, надо заметить, уже одолжил однажды у школьного приятеля журнал «Художник», где «Русская Венера» предстала перед ним во всей красе и долго потом снилась взрослеющему мальчишке.

Олегу, что и говорить, понравились пухлые, ласковые руки тети Нади, ее румяные щеки и тихий смех. Она не работала, занималась тем, что готовила вкусную, аппетитную еду, ходила по магазинам, смотрела телевизор. Между прочим, тоже с каким-то особым домашним обаянием, и «обеспечивала уют», по выражению ее мужа. Он был почти такой же толстый и очень веселый, но дома появлялся редко — «работал автосервисом», как с гордостью сказала тетушка. А детей у них, как в сказке говорится, не было.

…Через два месяца мать умерла — зачем-то затеяла субботним утром стирку, может, чтобы почувствовать себя полезной, помочь по хозяйству, и, подняв таз с бельем, вдруг рванула на груди новый красивый халат, захрипела и стала валиться на бок. Олег в это время высекал изо льда искры на катке со своими новыми одноклассниками. Он ведь с малых лет катался отчаянно. А в школе его, к слову сказать, приняли хорошо.

И в тот день он был как-то глупо счастлив, забыв о своих бедах и огорчениях, просто радовался морозному воздуху и быстрому движению по хорошо залитому льду.

Когда вечером он пришел домой, усталый и голодный, все уже кончилось. Замеревший от горя и ужаса, Олег не мог не думать о том, что он будет делать дальше, представляя себе детский дом, которым мать пугала его с пяти лет, когда он не слушался. Но тетя Надя, обняв мальчика и обливая слезами его макушку, сказала, что они решили оставить его у себя. Петр Васильевич стоял рядом, покашливал, и глаза у него подозрительно блестели.

С этого момента жизнь Олега чудесным образом изменилась, словно вместе с матерью ушли и горькие воспоминания. Он не верил, что сможет когда-нибудь привыкнуть к тете Наде и дяде Пете, к их светлому дому, где на стенах висели картины, а полы были покрыты мягкими коврами, не думал, что привыкнет к обильным и вкусным обедам, к воскресным прогулкам, когда они на машине выезжали в театр, или на выставку, или за город, если позволяла погода. Но он привык, может быть, потому, что тетя Надя была родной маминой сестрой и была на нее похожа? Первое время он тосковал по матери, плакал ночами в подушку, вспоминая ее жесткие ладони, вспоминая песни, которые она пела ему в детстве, — про коричневую пуговку и про храброго барабанщика. Отца же не вспоминал больше никогда и внутренне не подготовился к тому, что через много лет боль от того удара неминуемо настигнет его.

Мать перед смертью сменила фамилию на свою, девичью, и Олег получил в наследство маркировку из ее поколенной росписи — ее фамилию. Может быть, и поэтому тоже все, связанное с отцом, он забыл так скоро, так решительно? Он просто не воспринимал той ведущей в непроглядное прошлое фамилии, а она нет-нет да и проскальзывала то в скандальных, приятно щекочущих нервы обывателя документальных фильмах, то в дурацких альманахах, то, подобно мертвому осеннему листу, срывалась у кого-нибудь с языка, словно бы с ветки заколдованного родового дерева. Но Олег предпочитал сжигать листья. И не нашлось никого, кто бы предупредил его, что это будет помогать лишь до поры…

Закончив школу, он поступил в университет. Его приемные родители подарили ему новенькую двухкомнатную квартиру, и Олег совсем забыл о том, что так потрясло его душу много лет назад.

Первый сигнал тревоги относился именно к этому времени. Он выпил на вечеринке… Крепко выпил, хотя пить не любил. И, целуясь с какой-то барышней, укусил ее за губу. Пошла кровь, барышня подняла крик. Его увела Жанна. Чудом удалось избежать скандала. Окровавленного, испуганного, пьяного, Жанна привела его домой и заставила встать под душ, заварила зеленый чай, погладила по голове… И он неожиданно рассказал ей — про отца. И словно бы от этих хмельных откровений потревоженные им злые тени полезли изо всех щелей подсознания, все равно как если бы он развел костер в темной пещере.

С этого момента начались его мучения. Словно на спиритическом сеансе, он вызывал духов прошлого, он перелопатил газеты и книги, где чужие люди говорили об отце (в тоне этих статей неизменно чувствовалась дрожь отвращения, как при виде убитой гадюки), он пытался понять: почему? Что было в этом тихом человеке, что толкало его на эти зверские, бессмысленные убийства? Внешне это никак не сказывалось, значит, было внутри, значит, могло быть и в нем, Олеге…

Он напряженно рассматривал себя в зеркале, но почти ничего от отца не видел. Фигура была материнская, крупная, ширококостная, глаза ее же — такие и у тети Нади, серые глаза в обрамлении черных ресниц врастопырочку. Но вот густые русые волосы — отцовы, и длинные пальцы тоже его… И при мыслях о руках убийцы Олег начинал стонать сквозь зубы, мерить шагами комнату и хрустеть зубами.

Он похудел и почернел, все чаще стал замыкаться в себе. Друзья заметили это. Андрей предположил, что Олег поражен «безответным чувством», посыпались приколы, предположения относительно кандидатуры жестокосердной избранницы, потом шуточки затихли. Тем более что Олег на них не реагировал. И Жанна тоже не смеялась.

Но все проходит, все когда-нибудь кончается, кончились и мучения Олега. Из маленького городишки, где прошло его детство, больше никто до столицы не добирался — не так-то, видать, просто попасть в Москву, нужно по меньшей мере… Но Олег старался не додумывать подобные мысли до конца. Настойчивые призраки прошлого временно перестали его тревожить. Одно только осталось неизменным — Олег продолжал сторониться девушек. Впрочем, это так понятно, он просто слишком занят своей карьерой…

Несколько раз легкодоступные девицы сами подвертывались ему под руку — когда депутат, помощником и личным секретарем которого он служил в то время, ехал развлекаться в сауну, на природу. Но эти «скоротечные огневые контакты», как шутил сам жизнелюбивый депутат, не пугали Олега. Он уже перестал бояться наследственного безумия, которое могло внезапно проявиться. Страх ушел, как уходит многое, исчез, как с белых яблонь дым. И выяснилось — напрасно, если бы он остерегался, как и прежде, то не случилось бы того черного дня, дня, когда вся с таким трудом налаженная жизнь пошла под откос…

Денек выдался утомительный, но когда ближе к вечеру позвонил Кирилл и пригласил на концерт, Олег обрадовался.

— А что за концерт?

— А тебе есть разница, меломан? Фестиваль губной гармоники!

— Серьезно? Ну, пошли. Проветримся.

Фестиваль губной гармоники, как выяснилось, захотела посетить Ольга. Она и высидела концерт до конца, причем серьезно утверждала, что намерена купить и освоить этот волшебный музыкальный инструмент. Развивая идею, переместились в немноголюдный клуб. Оттуда долго звонили — сначала Лаврову, потом Жанне. Задумано было великое перемирие народов. Жанна сказала, что находится далековато от «Ротонды», и простите, это заведение никогда не было в числе ее любимых мест. Лавров посовещался с Юлей и тоже церемонно извинился. У Малыша телефон не отвечал. Пришлось зажигать втроем.


Эту девушку Олег заметил только часа через полтора. Она сидела у стойки — миниатюрная, рыжеволосая, в чрезмерно сверкающем топике и обтягивающих джинсах — и выглядела так, словно присела на минутку. Ждет кого-то? Но тут молодая особа посмотрела на Олега. Очень хорошенькая и улыбается. «Это она мне улыбается? Весьма многообещающе! Пригласить на танец? Не стоит. Угостим лучше коктейлем».

Она назвалась Ксюшей и выпила коктейль залпом, аж заскворчало в соломинке. Засмеялась, откинув с лица волнистую прядь. Олег заговорил о губных гармошках, еще о джазе. Как там приглашают нынче девушек в гости? Предлагают покормить рыбок и выставляют дома на стол банку шпрот? Старо. Не будем мудрить, благо и Ольга с Кириллом отчалили потихоньку.

Он уже давно жил самостоятельно, но часто бывал у своих приемных родителей, ужинал у них, ночевал в своей старой комнате. Так было удобнее, потому что не приходилось вести хозяйство, к которому Олег был вообще не очень-то приспособлен. Вот и теперь припомнил, что в холодильнике — шаром покати, затащил девицу в первый попавшийся маркет и накупил там всяких вкусных вещей. Ксения потребовала, ни много ни мало, мидий и белого сухого вина.

В прихожей горел забытый свет, толпились выброшенные из шкафа ботинки. Олег провел девушку в комнату, служившую гостиной, включил разноцветный фонарик рядом с диваном, выбрал тихую музыку.

— Будем расслабляться? — спросил весело.

Ксюша подпрыгнула на мягком диване и часто-часто закивала. При волшебном свете фонарика она была еще симпатичней, глаза казались темными и глубокими, губы чувственно блестели, и Олег понял, что готов тащить ее в койку прямо сейчас. Но ведь надо же соблюсти традиции!

Он вытащил фужеры, откупорил вино и наполнил бокалы.

— Ох, а ты фрукты не помыл! — виновато-просительно сказала Ксения, пригубливая.

Олег кивнул и отправился на кухню, слыша оттуда, что девушка сменила кассету — теперь это была джазовая флейта Хьюберта Лоусона.

Он вернулся с полной вазой фруктов и сел теперь уже не в кресло а на диван рядом с девушкой. Ксюша пила маленькими глотками вино, съела целую банку мидий, кусала великолепный персик, захлебываясь соком, отщипывала по ягодке от виноградной грозди и так завлекающе смеялась, и пахло от нее так приятно… Посмеиваясь, Олег обнял девушку, она закинула голову, пальцы ее пролетели по его груди. И все погрузилось в сладкую, душную тьму, наполненную звуками флейты.

ГЛАВА 21

— Ты сейчас не очень занят?

— Да что ты! — хрипло ответил Лавров. — Чем я, несчастный, могу быть занят в восемь часов утра?

— Ну и хорошо, — заметил Андрей, и Лавров с удивлением услышал непривычно серьезные нотки в голосе приятеля. — Извини, что разбудил. Ты когда последний раз виделся с Олегом?

— Довольно давно. Но по телефону разговаривали недели две назад, у него все было в порядке… Андрей, Олег очень занят, имеет обыкновение исчезать на некоторое время, уезжать без предупреждения в длительные командировки…

— Я знаю. Не первый год замужем. Но сейчас он не в командировке. У меня к нему были кое-какие дела, и я вчера решил зайти. Можешь себе представить — он не открыл мне дверь!

Лавров хмыкнул.

— Всем известна твоя мнительность. Годзиллы просто не было дома.

— А вот и ландыш тебе в окошко! Кто же тогда разговаривал со мной из-за закрытой двери? Моль?

— Моль?

— Ну да, моль белая. Анекдот такой, потом расскажу. Сказал, что занят и не может со мной говорить. И дверь открыть не может.

— Ну и что? У Олега была девушка. Может у человека быть в гостях девушка? Они были заняты, а тут ты. И чего ты не позвонил, перед тем как прийти?

— Я позвонил! Телефон не отвечал!

— Это не опровергает моей версии, а только подтверждает ее. Слушай, да что с тобой? Давай попозже поболтаем. Мне надо вставать, раз уж ты меня разбудил.

— Подожди. Видишь ли, у него голос был такой странный. Как будто он болен. Или пьян. Или не знаю что.

— Ну не в запой же он ушел?

— А хоть бы и в запой — так что, бросить человека в таком состоянии? А если он болен? Или у него что-нибудь серьезное случилось?

— Андрей, я не понимаю — что тебе от меня-то надо? Ведь ты приходил к нему, почему ты не уговорил его открыть тебе дверь, не поговорил с ним?

— Знаешь, ты прав. Я растерялся как-то, даже не понял сначала, что произошло. И обиделся к тому же. Думаю, что за свинство — с друзьями из-за закрытой двери разговаривать? А сейчас сообразил и испугался, что случилась какая-нибудь гадость. Вот и решил с тобой посоветоваться. Наверное, зря.

— Да нет, не зря. Ну, извини, сорвался.

— Ничего. Если можешь что-нибудь посоветовать мне — сделай милость.

— Да что ж я посоветую-то… Давай к нему вдвоем сходим. Ты дома? Жди, я заеду.

Постельное тепло отпускает неохотно. Будь дома Юлька — вставать было бы еще тяжелее. Но она убежала час назад. И вчера пришла поздно…


Телефон молчал уже несколько дней, он был выдернут из розетки с корнем. Но даже если бы кому-нибудь пришло в голову включить его, вряд ли многострадальный аппарат подал бы голос — через весь корпус пролегала длинная извилистая трещина. Мобильник же постигла безвременная кончина в унитазе.

Но сам хозяин меньше всего в это время думал о телефонах, да и вряд ли он о чем-либо думал вообще. В махровом халате, который он обычно надевал только после ванной, растрепанный, с красными глазами, он сидел в кресле перед маленьким журнальным столиком, на котором царил первозданный хаос.

Окурки из перевернутой пепельницы усеивали стеклянную поверхность вперемешку с остатками еды. Посреди сюрреалистическим обелиском возвышалась полупустая бутылка текилы.

По комнате лениво перевоплощающимися клубами плавал сигаретный дым. Насморочным голосом модной певички надрывался телевизор. Но Олег не слышал этого капризно-гайморитного голоска, он вообще ничего не слышал, он был погружен в события прошлых дней, переживая их снова и снова…

Он проснулся утром — это можно было понять по громкому щебету птиц за окном. Но удостовериться в этом Олегу стоило большого труда — он никак не мог открыть глаза. Каждая попытка отзывалась в голове мгновенной вспышкой боли.

«Головушка бо-бо, денежки тю-тю. Да, хорошо вчера погуляли», — пришло в эту разламывающуюся от боли голову. По-прежнему не открывая глаз, Олег начал припоминать события вчерашней вечеринки. Похоже, он вчера свалял здорового дурака. Пригласил в дом незнакомую девушку, пил с ней… Но неужели допился до провалов в памяти? Неужели она его обчистила? Вряд ли много интересного нашла — крупных сумм дома Олег не держит, золотых «ролексов» не носит. А вот интересно, есть ли минералка в холодильнике? А пиво? Похмеляться нехорошо. Но один-то раз можно? Последний?

И он открыл глаза, потом с усилием опустил ноги на пол. Посидев с минуту (перед глазами мелькали мошки — черненькие на бледно-зеленом фоне), Олег встал и потащился, постанывая, в сторону кухни.

Тут в голове зазвенело, свет померк. Похмелье, напротив, испарилось, не выдержав конкуренции с более сильным переживанием.

На полу в холле, выделяясь на светлом ковролине, алело пятно. Алым были забрызганы чуть ли не до потолка обои. А из зеркала, которое тоже было испачкано кровавыми отпечатками пальцев, на Олега смотрел взъерошенный тип с перекошенной от ужаса физиономией, одетый в джинсы и белый свитер, изукрашенный алыми пятнами.

Олег в первый раз в жизни потерял сознание. А когда пришел в себя, то с горечью убедился — кровь на полу не была похмельной галлюцинацией. Все оказалось еще хуже, чем было, потому что, вернувшись в комнату, Олег нашел в углу, возле постели, пестрый клубок женской одежды — темно-синие джинсы, раззолоченный атласный топ и изящные кружевные трусики с розовыми бантиками. Премилая вещица. Как хозяйка могла с ними проститься?

Прошло несколько часов, прежде чем ему удалось взять себя в руки. Он встал и дошел до ванной комнаты, сорвал с себя пропотевшую, отвратительно пахнущую одежду, содрогаясь, засунул ее в корзину для белья, а потом, все так же содрогаясь, точно вместо воды на него проливалась серная кислота, принял душ. Заметив запекшуюся под ногтями кровь, принялся скрести мыло, вычищать кровь отломанным зубцом расчески… Руки тряслись, и никак не удавалось отрегулировать температуру воды — Олега бросало то в жар, то в холод.

Наконец он выбрался из ванны, поскользнувшись и едва не разбив голову о край раковины, влез, не вытираясь, в махровый халат и вышел в коридор. Ему пришло в голову, что он напрасно принял душ, — сначала надо было убрать здесь, сначала здесь. Но тут же содрогнулся от чудовищной рациональности своих размышлений и принялся лихорадочно скатывать ковролин. Рулон он засунул в стенной шкаф, потом пошел в ванную, намочил под краном первую попавшуюся тряпку и принялся оттирать с обоев кровавые брызги, вытер их и с зеркала, стараясь в него не заглядывать. Бросился к женским вещам, валявшимся посреди комнаты, хотел сначала кинуть их в мусорное ведро, потом, передумав, засунул в ту же корзину с бельем. И только после всего этого остановился посреди комнаты. Сердце колотилось где-то в горле. Олег шагнул к бару, вынул бутылку коньяку и стал пить крупными глотками прямо из горлышка, судорожно дергая кадыком и совершенно не чувствуя вкуса…

Так он провел несколько дней. После первой бутылки ужас и отвращение отступили, на смену пришло тупое опьянение, а затем — и полная ясность. Других мнений быть не могло — он, Олег Зайцев, должен покончить с собой. И во всем признаться. Написать письмо. Это будет самое лучшее и честное.

Но принять такое решение легче, чем привести его в исполнение. Последнее гораздо труднее. Последнее… Олег откупорил еще одну бутылку — на этот раз это был флакон дорогого экзотического ликера, подаренного Кириллом на недавний день рождения. Ликер приберегался для особого случая — такой даже в Москве, даже за большие деньги нелегко было найти. Но теперь было уже все равно. Крепкая, сладкая жидкость влилась в горло и вызвала вдруг дикий аппетит. Слабо осознавая, что он делает, Олег пошел на кухню и открыл холодильник, успев смутно удивиться непривычному изобилию деликатесных продуктов, достал что-то и съел точно так же, как пил, — не чувствуя вкуса. Потом вернулся в комнату и заснул, сидя в кресле. А когда проснулся, снова начал пить…

Почему-то он не думал о своей жертве. Кто была та девушка? Как он поступил с телом? Для него все было ясно. Если в припадке безумия он избавился от трупа не очень аккуратно, труп не сегодня завтра найдут и выйдут на него, Олега, благо он не собирается заметать следы своего ужасного преступления. Если же тело не найдут, что маловероятно, то… То ничего не будет, во всяком случае, ему, Олегу, все равно. Все равно…

Он знал, что все эти размышления — только способ оттянуть развязку. Олег уже презирал себя за трусость, но к действиям перейти не мог. Манипуляции, которые предваряли акт ухода из жизни, казались ему грязными и унизительными, еще более грязными и унизительными, чем отмывание крови со стен коридора, со светлых обоев. Ему неожиданно вспомнились чьи-то недавно прочитанные стихи. Он бормотал: «Дело не только в трупности, в та-та, в технической акта трудности…»

Потом, когда кончился тошнотворно-сладкий ликер, Олег спустился вниз, в супермаркет, который располагался в подъезде его дома. Знакомая продавщица, беленькая, миловидная девушка, с ужасом смотрела на постоянного клиента: обычно он был так любезен, так хорошо выглядел и добродушно шутил. С налитыми кровью глазами, растрепанной шевелюрой, в махровом халате и шлепанцах, он молча купил бутылку водки и две пачки сигарет. В принципе явления граждан со следами многодневного запоя и чуть ли не в трусах в этом магазине были не в новинку — в доме гнездовало много бизнесменов средней руки, и большинство из них не стесняло себя условностями, считая супермаркет естественным продолжением своих апартаментов. Но Олег себе такого не позволял…

Он заметил удивленный и испуганный взгляд милой продавщицы, но как-то не соотнес его со своим собственным внешним видом. Да и вообще нимало не удивился такой реакции — ему казалось, что всякое человеческое существо, которое попадется ему на пути, должно будет взглянуть на него с ужасом и отвращением. И только поднимаясь в лифте, он с дрожью понял — супермаркет работает круглосуточно! И охранник все время дежурит у входа! Значит, в ту ночь, ночь убийства, его должны были видеть. Они могли не заметить и не запомнить человека, который выходит из подъезда, пусть даже глубокой ночью, словно по своим делам, но если он тем или иным образом выносил мертвое тело…

«Эта девушка дежурила той ночью и видела меня!» — соображал Олег, ковыряясь ключом в сердце замка. Дверь не открывалась, и через несколько минут до Олега дошло, что он не закрыл ее на замок, когда выходил, а просто прикрыл. «Эта девушка знает и выдаст меня. Она смотрела с таким страхом… Это и понятно. Бедненькая, она и не понимает, что ей ничто не угрожает. Я — самый безобидный убийца в мире. Если… Если на меня не «найдет»…»

Тошнотворный ужас снова накатил на него. Да, это может случиться с ним в любой момент — если уж настигло, овладело им один раз, значит, теперь путь открыт, шлагбаум поднят.

— Надо скорей закончить все это, — сказал Олег самому себе и скрутил пробку на бутылке.

В это время в дверь позвонили, и Олег чуть не завопил от смешанного чувства страха и радости. Он не сомневался — это пришли за ним. Он не успел! Не успел наложить на себя руки!

— Кто там? — спросил он неизвестно зачем.

Но из-за двери услышал голос Андрея. Этот голос прозвучал из другого мира, замечательного, легкомысленного, сияющего мира, куда Олегу теперь не было доступа. И он понимал это, поэтому и не стал открывать дверь. Но нежданный сигнал из внешнего мира и короткий разговор неожиданно вывели его из тупого оцепенения. Он сел за стол, обхватил голову руками и вдруг посмотрел на окружающее совершенно другими глазами.

Прокуренная комната, размокающие в спиртовой луже окурки. Тяжелый запах немытого тела. Махровый халат, залитый чем-то — кетчупом? Или… Да нет, кетчупом!

Минута просветления совершила чудо. Олег медленно, заказывая себе каждое движение, включил кондиционер — тот мерно загудел, прогоняя на улицу табачный дым. Потом Олег смахнул со стола в пластиковый пакет для мусора окурки и объедки, вытер стол влажной губкой.

Он отправился в душ и долго стоял под горячими, колючими струями. Вылез, расчесал перед зеркалом мокрые волосы, надел голубые джинсы и новую майку. А потом сел перед столом, достав предварительно из бара чистую рюмку, а из холодильника вакуумную упаковку ветчины. Красиво разложил тонкие ломтики на тарелке, сел, налил водки… И когда услышал звонок в дверь — уже знал, что теперь вот точно пришли за ним, быстро опрокинул рюмку водки, аккуратно закусил, потом встал, подошел к письменному столу, что ютился в углу комнаты, вынул из верхнего ящика небольшой пистолет и, мучительно сморщившись, взял в рот холодное, сильно пахнущее маслом дуло…

ГЛАВА 22

Тихо плакала Юля.

— Ну зачем, зачем он пытался… пытался сделать это? — в тысячный раз спрашивала она у Лаврова.

Они сидели в маленьком кафе, куда Дмитрий вызвал ее по телефону прямо из студии.

— Понятия не имею, — устало вздохнул Дмитрий. — Счастье, что все так обошлось. Спешил ли он, или был не в себе, или инстинкт самосохранения включился — но пуля прошла вкось и вышла через щеку, выбив несколько зубов.

— А сейчас он как?

— В больнице, уже почти пришел в себя. Врачи говорят, что кроме истощенной нервной системы и порядочной концентрации алкоголя в крови, у него ничего нет. Я оставил с ним Андрея… Откровенно говоря, по сравнению с Малышом мы все выглядели как последние свиньи. Пропал человек, а нам и горя мало… Один он заволновался, пришел ко мне и потянул к Олежке. Мы из-за двери выстрел услышали, я чуть с ума не сошел. Сам не помню, как дверь высадил, плечо посинело и до сих пор болит.

— Бедненький ты мой…

Олег действительно пришел в себя, вернулся и первым делом потребовал к себе, несмотря на сопротивление врачей и Андрея, «кого-нибудь из убойного отдела».

— Можете не беспокоиться, об огнестреле предупреждаем милицию сами, — объяснили ему врачи, но он все равно просил о чем-то, пока не пришел следователь.

Олег потребовал, чтобы все остальные вышли из палаты. О чем он говорил со следователем — неизвестно, но тот вышел из палаты, покачиваясь и вытирая пот со лба большим платком в синюю клетку. И только после этого Олег спокойно дал сделать себе несколько уколов и сказал Андрею:

— Э-эх, как теперь там без меня мой Копейкин справится? Кто ему, бедняге, имидж разработает?


Депутат Виктор Михайлович Копейкин, у которого Олег служил помощником, поначалу стыдился своей выдающейся литературной фамилии.

— Тоже мне, наградили родственнички, — сетовал он, почесывая блестящую, в отличие от его ораторских способностей, лысину, — разве с такой маркой станешь когда-нибудь настоящим политическим тяжеловесом?!

Словосочетание «политический тяжеловес» действовало на него, как Копперфилд на кролика. Копейкин потел, краснел, бледнел, и, наконец, лицо его, принимая прежний неопределенный цвет, расплывалось в улыбке: он отчетливо представлял себе свое великое политическое будущее. Вот он дает центральным европейским каналам интервью перед очередной пресс-конференцией, а многочисленные микрофоны, включая и французские, как он их мысленно называл, «лохматые», прямо-таки нетерпеливо тычутся ему в уста, из которых вот-вот явится истина. Вот его встречают в аэропорту и готовы распахнуть черные, обязательно только черные зонты над драгоценной лысиной тяжеловеса. А вот и личный самолет приземляется, причем у трапа-то, у трапа — его личная богиня в изрядно модернизированной, точнее, минимизированной форме стюардессы.

— Виктор Михалыч. Виктор Михалы-ыч! Проснитесь, вы разбудить велели.

— Что? — Копейкин поспешно стер с заспанного лица ниточку слюны — этакий шов мечтаний. — Что?

— Мы уже скоро на месте будем, — продолжал свое черное дело льстивый, но вместе с тем непреклонный голос редактора выступлений, — а вы еще текст всего три раза прочли. И то — до сна!

— Опять, что ли, к швеям?

— Здравствуйте — приехали! — возмутился доносящийся из полутьмы просторного автомобильного нутра голос. — Мы едем вы-сту-пать! На мя-со-ком-би-нат! Они обещали разместить рекламу собственной продукции с вашими, так сказать, логотипами. Помните?

Копейкин все прекрасно помнил, но любил обратить на собственную персону побольше внимания, поиграть в инфантильность, что ли. Кстати, все его мечты были им уже на самом деле осуществлены, только в карликовом масштабе. Имелись и интервью прикормленным, кратко говоря, средствам, и машина, хоть и без крыльев, и вес у него наблюдался — лишний, и богини в юбке, то есть в юбках, а лучше — вовсе без юбок…

«Нужно бы получше обыграть этот слоган», — мысленно озаботился окончательно проснувшийся политик. Дело в том, что Олег Зайцев — башковитый парень! — предложил слабость превратить в силу: говорящая фамилия должна будет заговорить языком вывесок и рекламных щитов, агитируя электорат за щедрого депутата Копейкина!

«Все за копейку! Буханка хлеба и батон колбасы! Михаил Копейкин — залог нашего будущего благосостояния! Копейкин рубль бережет!»

Самое интересное, что у новоявленного капитана от политики сразу же нашлись ярые поклонники. «Подождите, вот Копейкин-то вам покажет!..» — поговаривали даже иные вполне лояльные пенсионеры, глядя на битком набитые витрины и направляя недовольные взоры на лоснящиеся от еды, раздутые щеки прилавков.

И как раз в этот момент Олег решил свести счеты с жизнью. По счастью, не вполне удачно.


— Вы уверены, что у вас нет врагов? — допрашивал его следователь, смахивающий на Лучано Паваротти.

— Враги есть у всех, — ответил Олег, с трудом манипулируя травмированной челюстью. Несмотря на это, глаза у него были веселые, и Андрей, который все свое свободное время проводил у постели приятеля, тоже не в силах был сдержать улыбку.

— Да, но чтобы мстили таким странным и изощренным образом… Неужели вы ничего не заметили?

— Да что ж я мог заметить? Говорю же — в голове мутилось после попойки…

— Это не после попойки, — вздохнул майор. — Клофелин. Обычная штучка. Неужели не слышали никогда?

— Слышал… Дурак… Но, знаете ли, эту поддельную кровь и вы бы без экспертов не отличили от настоящей.

— Отличил бы. Настоящая кровь темнеет, сворачивается. А эта осталась такой же яркой. Она была предназначена для того, чтобы обманывать со сцены доверчивых зрителей, а не вводить в заблуждение профессионалов… А одежда была новенькая, только что купленная, с нее срезали бирки и ни разу не надели. Думаю, преступники очень боялись разоблачения, а по ношеной одежде еще остается мизерный шанс найти ее хозяйку. Но я бы все же посоветовал вам задуматься над кандидатурой автора этого милого розыгрыша! А также позаботиться о том, чтобы эта история не попала в газеты… Насколько я понимаю, вы в этом совершенно не заинтересованы.

— Правильно понимаете, — ответил Олег, и они с Андреем понимающе переглянулись.

Незадолго до визита следователя Андрей развернул с порога нахального журналиста какой-то паршивой желтой газетенки. Как он проник в клинику, осталось непонятным, — скорее всего, сунул кому-нибудь взятку, твердо рассчитывая на хороший гонорар. Попытка самоубийства помощника депутата — чем не сенсация? Но на этот раз акула пера осталась без добычи. Но только на этот раз.


Он полез в кожаную папку, которую перед тем положил на край стола, и достал сложенную вчетверо газету — дрянной бульварный листок, выродок желтой прессы. Дрожащими руками развернул и сунул Лаврову прямо в лицо.

— Читай, пока твоя Юля не вернулась. И тихо.

«Сын маньяка стал помощником депутата» — нахально уверял заголовок. Пробежав глазами небольшой текст, Лавров вернул Олегу листок.

— Дурацкая утка.

— Это не утка.

— Да?

Помолчали.

— Я теперь понял. Олег, я не знаю, что тебе сказать. Но мы друзья, понимаешь? Всем наплевать…

— Нет. Не всем. Лавров, ты не суетись. Я знаю, что ты мне хочешь сказать. Ты меня выслушай. Меня кто-то слил. Кто-то, кто знал. А знали немногие, и почти все умерли уже. Я рассказал об этом одному человеку…

— Кому, Зайцев? Кому тебя дернуло рассказать?

— Жанне.

— Да… Зачем?

— Затем. Ей все всё рассказывали, так ведь?

— Не знаю.

— Так оно и есть. Она у нас вроде жилетки. Все секретики говорят и плачутся.

— Но она не могла!

— Мне сейчас кажется, что могла. Слушай, а помнишь, как она к тебе на дачу прилетела, когда вы с Юлькой помолвку устроили? Помнишь, какая была злая? И сказала что-то вроде «Ну, я вам устрою!». Так оно было?

— Так. Или почти так, точно я уже не помню. Все так быстро произошло… А потом она уехала как-то странно… сказала, что продала свою квартиру и едет отдыхать.

— Ну да. Она спятила, Лавров, просто спятила!

— С чего бы это?

— С ума она спятила! Она тебя любила, так? Еще до того, как ты на Субботиной женился. Потом ты начал к ней от жены бегать, она обрадовалась. Старая любовь не ржавеет… А когда Вера погибла — Жанна рассчитывала тебя заполучить. И опять не вышло. Ты снова женился, да еще на ее подруге, да еще она же вас и познакомила!

— Все так. Да ну, Олег, это недоказуемо. Потом, я не верю, что Жанна могла такое устроить… Да как она могла узнать, в каком клубе ты будешь? Пусть она даже наняла кого-то, чтоб тебя так жестоко разыграли, — как эта подставная жертва узнала тебя в клубной толпе?

— Во-первых: мы звонили Жанне из клуба. Она знала, где мы. Во-вторых: эта девушка появилась в клубе только часа через два после звонка. И третье: там было мало народу. В конце концов, я не самый незаметный человек… Технически — ничего невероятного.

— Господи… — Дмитрий потер лоб. — Но послушай… Все равно можно что-то сделать. Этой дряни на туалетной бумаге все равно никто не поверит.

— Оставим этот разговор, — махнул рукой Олег. — В любом случае моей карьере пришел конец. Человек, чья биография… В общем, ты понял.

— Перестань, в России издавна сын за отца не отвечает…

— Смешно, — кивнул Олег. — Я пойду, пожалуй. Увидимся.

— Погоди… Что, собственно, ты намерен делать?

— Пока не знаю. Мой депутат мне предлагает уехать, подлечиться в одном подмосковном санатории… Думаю, я так и поступлю. А потом посмотрим.

ГЛАВА 23

«Глупо заводить ребенка, чтобы посадить жену под замок, — сказал сам себе Лавров. — Но она бывает дома все реже и реже…»

Подумав так, он содрогнулся и неожиданно для себя вслух громко произнес эту фразу. Итак, этот вариант отпадал.

— Мой Димасик опять о чем-то грустит? — спросила Юля, появляясь в дверях. На ней был эффектный белый костюм, темные волосы высоко забраны вверх и небрежно скреплены длинной серебряной заколкой, на лице — ни капли грима, только губы чуть тронуты светло-алой помадой… Кинозвезда!

— Потому что Юлясик опять куда-то намылился, — сделал вывод Дима. — У тебя съемки?

— Ум-гму, — промычала Юля уже из прихожей. — Я же тебе вчера говорила!

Лавров напряг память — и правда говорила. Значит, сам виноват. Задержался дома только для того, чтобы подольше побыть с ней. Наврал, что сегодня к полудню должен быть в редакции на предмет каких-то переговоров. Может, пойти все же на работу?

И тут зазвонил телефон. Это была Ольга, напоминала о давнем обещании:

— Дим, мне неловко, но ты сам предложил…

Было такое, предлагал. Предлагал запустить в номер Олины платья. Ее модели продавались в одном авторском магазинчике, большой популярностью пока не пользовались. Нужно отпиарить их как следует, дать фотографии, пусть напишут пафосную статейку, может, интервью…

— Я помню. Просто как-то закрутился. Слушай, ты подъезжай прямо в редакцию, ладно? Нужно все это перетереть, выясним, что нам нужно, кофе где-нибудь выпьем. Через час, хорошо?

— Давно пора. — В голосе Ольги слышалась ее неподражаемая нежная улыбка. — Оцени, я даже не прошу времени на сборы…

— Ценю!

Он был уверен, что Ольга опоздает, но, паркуясь у редакции, увидел ее выходящей из магазина. Значит, уже давно подъехала и тянет время, ждет его.

— Хей! — крикнул Лавров.

Оля услышала, замахала рукой.

В кабинете, некогда принадлежавшем Вере Субботиной, было прохладно, тихо и пахло нежилым. Раньше здесь всегда стояли цветы. На подоконнике, на шкафу, на столе… Теперь цветов нет. Зато есть огромная малахитовая пепельница — благодарные подчиненные преподнесли новому хозяину.

— Ну, Лель, чего мы хотим? Я тут подумал: может, интервью забабашить? Представь: ты рассказываешь о своем творческом пути… Слушай, а чего ты такая потухшая? Случилось чего?

— Ничего особенного, — отмахнулась Ольга. — Голова немного болит.

Этот ответ в принципе был совершенно нормален и обычен, но странно было слышать его именно от Ольги. Обычно очень живая и шумная, в другое время она непременно вываливала на голову желающего слушать целую кучу новостей, передавала самые незначительные монологи в лицах, за неимением лучшего — жаловалась на жизнь, на Кира, на погоду, на соседей и на кризис жанра.

— Скажи, а у тебя так не бывало… Предположим, живешь ты, живешь. Нормально все, хорошо даже. И вдруг вспоминаешь, что когда-то давно обидел неплохого человека. Или совершил какой-нибудь другой неблаговидный поступок.

— И мучаешься угрызениями совести? — проявил редкую понятливость Лавров.

— В том-то все и дело, что нет! Ты мог и до этого время от времени этими угрызениями мучиться, или еще раньше, когда все только что произошло, отмучиться раз и навсегда. А просто появляется вдруг предчувствие возмездия, которое на самом деле неотвратимо.

— Лелька, да что с тобой! — не на шутку уже испугался Лавров. — Я от тебя сроду ничего подобного не слышал!

— Ага, ты полагал, что я в состоянии думать только о тряпках и прочей ерунде?

— Извини, я не понял: это ты свои модели тряпками называешь?

— Да ладно, я шучу.

— Так, значит, у тебя дурные предчувствия?

— Слушай, психолог! — расхохоталась вдруг Оля. — Не будем мы делать интервью. Во всяком случае, не в этот раз. У вас есть там рубрика, в которой обозреваются всякие интересные магазинчики. Можно просто написать про тот, где мои детишки продаются. В таком духе: а еще там можно купить замечательные вещи талантливой…

— Высокоталантливой!

— Гениальной! Точно, гениальной Ольги Сербиновой. И я тебе благодарна по гроб жизни, лобзаю твои домашние тапочки и все такое. А кофе пить будем? Только давай не у тебя, хорошо? Твой кабинет напоминает мне мавзолей.

Сотрудники были деморализованы визитом хозяина и удивлены его краткостью.

— А чего приходил, так и не сказал, — кивнула Яна, и журнальная жизнь закрутилась в привычном ритме.

— Хорошее местечко, «Кофе и сливки», правда? И я обожаю «Тирамису»!

— Слушай, Лелька, а помнишь, как к нам этот чудик-экстрасенс прибился? Ну, Андрюха его привел?

Оля фыркнула и пустила через соломинку пузырики в свой бокал с молочным коктейлем.

— Как не помнить! Такое не забывается!

Экстрасенс и правда был выдающийся. Он оказался бывшим одноклассником Андрея, впрочем закончившим свое образование на восьми классах средней школы. После он, по словам Андрея, пытался поступить в медицинский институт, но у него ничего не получилось. Неудавшийся медик Ваня Барышников устроился работать в морг, где его основным занятием стало приготовление учебных экспонатов. Специализировался он на скелетах, а технологии, нужно заметить, были примитивные. Ваня Барышников из леечки поливал кислотой невостребованных покойников до тех пор, пока не свихнулся и не счел себя самым великим экстрасенсом всех времен и народов. Сердобольный Малышев, встретив его, полуголодного, небритого, но просветленного, угостил ужином в каком-то кафе, а потом решил, что не имеет права лишать своих любимых друзей такого ценного знакомства. В тот же вечер Андрей привел Ваню к себе и познакомил с приятелями. В теплой и дружеской атмосфере Ванины таланты расцвели пышным цветом. Кириллу он предрек скорую поездку за границу, которая перевернет всю его жизнь. Это было смешно, если учесть, что Кирилл мотался за пределы России в среднем каждые два месяца и ничего судьбоносного в этом не видел. Мнительному здоровяку Олегу были предсказаны неприятности со здоровьем, и он смог прийти в себя, только когда «закодированный от алкоголизма» Лавров (с чего Ваня взял, что у него есть проблемы с алкоголизмом?), не моргнув глазом, выпил бутылку шампанского и ничего страшного с ним не произошло!

— А помнишь, как он схватил тебя за руку и зашипел: «Девушка, у вас грандиозные способности! Вам надо стать моим медиумом!»

— А я ему говорю: «Способности кое-какие у меня, конечно, есть, но в отношении лично к вам я их не применяла и не собираюсь!»

— Ну да, а он: «У вас пророческий дар! В прошлой жизни вы были Кассандрой!»

Ольга фыркнула.

— Ты к чему это, радость моя? Ты думаешь, я не понимаю, к чему ты клонишь? Я тебе сказала о дурном предчувствии, и ты уже полагаешь меня пророком?

— А что? — сделал страшные глаза Лавров. — Вдруг он был прав, и ты — пророчица!

— Ну да. А ты закодированный алкоголик.

— Не похож, — заметил он. — Но чем черт не шутит, вдруг да это у меня в будущем… Оль, ты что?

Растерянный взгляд Ольги был устремлен на двери кафе. Лавров покосился туда, но не заметил ничего такого, что могло бы до такой степени поразить человека. В дверях стояла пара: невысокий немолодой брюнет в хорошем костюме цвета сливочного мороженого и девица с незначительной внешностью, но выдающейся фигурой.

— Ты чего? — одернул Ольгу Лавров. — Не пялься ты на них так, неловко. Кто-то знакомый?

Девушка пошепталась со своим спутником, и они, повернувшись, вышли из бара. Что-то не устроило фигуристую девицу.

— Это твои знакомые, что ли? Ты смотришь так, словно Франкенштейна увидела!

— Ты знаешь, я готова поверить в слова того чокнутого, — переведя на Лаврова отсутствующий взгляд, медленно сказала Ольга. — Знаешь, кто это был?

— Мужик-то? — уточнил Дима.

— Вот-вот. Это мой старый знакомый. Это именно о нем я говорила. Представляешь, мы столько лет не виделись. Да что там — с института. А три дня назад я вдруг про него вспомнила. И вот, пожалуйста…

— Ты его чем-то обидела? — поинтересовался Лавров и, прежде чем Оля успела ответить, продолжил: — Могу тебя обнадежить, он совсем неплохо выглядит. И девица при нем типа Джей Ло. Мне она даже показалась знакомой. Может, из моих подчиненных?

— Ты говоришь «из моих», как будто у тебя свой собственный гарем, — фыркнула Ольга. Она была явно рада, что Лавров сменил тему разговора.

— А что, фактически так! — паясничал Дима. — Хотя мои девицы не красятся в такой безумно-огненный цвет. Теперь в моде естественность!

— Это был парик, — пояснила Оля. — Премилая вещица. Надела парик, разбила пару сердец, сняла парик. Опять ходишь, как все. Удобно.

Больше они не говорили об Ольгином знакомом, так внезапно возникшем из небытия. Но это не значило, разумеется, что Оля о нем забыла.

Александр Александрович стал ее первой любовью. Разумеется, детские школьные увлечения не шли в счет. Это была самая настоящая любовь, это было Чувство с большой буквы! Страсть и ревность, ссоры и примирения!

А Катя получила законную, обещанную мзду.

Между тем финансовое положение Оленьки улучшилось ненамного. Намного изменилось ее отношение к этой проблеме, которая прежде казалась столь актуальной. Слава богу, хватило мозгов на то, чтобы не бросать учебу в институте. Александр Александрович, сам отягощенный двумя высшими образованиями, мудро наставлял Оленьку на путь истинный.

Вообще же при ближайшем знакомстве с Александром его имидж удачливого бизнесмена и нового русского в глазах Оли рассыпался в пыль. Его финансовые авантюры были несбыточными, и удавались из них очень немногие. Между тем в теории его махинации выглядели идеально — Олечка только рот раскрывала, когда он делился с ней очередным прожектом. Но вот на практике чего-то не получалось… Впрочем, пока еще держалась видимость благополучия, заработки возлюбленного казались Оленьке фантастическими — их хватало на ужины в дорогих ресторанах, на кое-какие побрякушки и на шикарное нижнее белье. Александр был большим эстетом в смысле эротических радостей, и если бы Оленька была в состоянии трезво и здраво взглянуть на себя в этот период — ее бы позабавило это зрелище! Осенние сапоги, доставшиеся от Арины, удачно вышедшей замуж сестры, перенесли еще один ремонт, причем сапожных дел мастер цокал языком и смотрел на клиентку укоряюще поверх очков. На занятия Оленька ходила в юбке, перелицованной из старого пальто, и в жалкой рыночной кофтенке, зато у нее было вечернее платье, бархатное и декольтированное, золотые серьги в том цыганском стиле, который Оленьке так шел, и дорогая кожаная сумка. А под бархатным платьем — шикарное шелковое белье!

Но, разумеется, так долго продолжаться не могло. Трудно сказать, как на деле Александр Александрович к Оленьке относился — этот краснобай, поющий в присутствии дам, как тетерев на току, вполне мог внушить сам себе любовное чувство, при всем при этом оставаясь по отношению к даме сердца холодным и совершенно беспринципным.

Дела его шли из рук вон плохо. Олечка слабо понимала что-либо в его делах, но чувствовала настроение возлюбленного, да и внезапное прекращение ужинов в ресторанах и мелких презентов не прошло незамеченным.

Правда, в один прекрасный день Александр снова вернулся к своему бодрому настроению, и Олечка узнала, что он вложил деньги в новое предприятие — киностудию, на которой будут сниматься «настоящие, хорошие фильмы». Правда, как выяснилось, для того, чтобы начать снимать такие фильмы, нужно несколько подзаработать на иной, несколько более востребованной продукции.

Разумеется, такой «продукцией» оказалась порнография. Вот тут и Оленька пригодилась.

Сейчас ей это казалось уже почти неправдоподобным. Как ему удалось так ее заболтать? Как сумел уговорить юную и пылко влюбленную девицу на то, чтобы перед камерой бесстыдно отдаваться совершенно незнакомому мускулистому засранцу? Да нет же, так не бывает!

Однако так случилось. Были сказаны слова об искусстве, которое всегда искусство, в какой бы оно маске ни являлось, о красоте и непостыдности человеческого тела и самого, природой завещанного, акта совокупления, о самой Олечке, которая после всей этой истории, несомненно, станет еще желаннее и сексуальнее, чем была, и, наконец, о бедственном состоянии самого Александра, для которого эта паршивая киностудия — последняя надежда и вообще свет в окошке.

Она это сделала. Хлебнула немалую порцию шотландского горького и сделала. У нее получилось, надо сказать, природная отзывчивая страстность и желание угодить возлюбленному сделали свое дело. Тем более что он уверил ее — фильм уйдет за границу и никто в России его не увидит!

Она чувствовала себя неплохо первые дня два после съемки. А потом вдруг подкатило к горлу. И додумался же тогда этот козел инфернальный притащить к себе домой злополучный фильм и предложить Оленьке посмотреть его вместе! И смотрел ведь со смаком, оценивал каждое ее движение… Советы давал! Критиковал и похваливал! Олечка сначала молчала подавленно, не зная, как на это и реагировать, а потом вдруг почувствовала подкативший к горлу невыносимо горький комок и рванула в санузел, где, склонившись над белым братом, извергла из желудка поток какого-то желто-зеленого вещества, которого она вот уж точно не ела! Александр Александрович обеспокоенно скребся под дверью, соображая, уж не беременна ли подружка, когда Олечка с мгновенно осунувшимся лицом вылетела из убежища. Ни слова не говоря, она метнулась к дверям и, не утруждая себя ответами на расспросы, стала одеваться. Наскоро натянув сапоги и шубейку, схватила в охапку шарф, шапку и сумочку и бегом кинулась по лестнице, напрочь забыв о существовании лифта. Разумеется, Александр кинулся ее догонять, но ведь на улице зима, а у него и так слабые легкие. Пока оделся-обулся, пока лифта дождался… Улетела птичка!

А бедная птичка, прилетев в свое гнездышко — то есть в нищее общежитие, — не пала на девичью кровать в рыданиях, а совершенно спокойно взяла из тумбочки мыло, губку и полотенце и отправилась в душевую комнату, расположенную в подвале. По зимнему времени студентов горячей водой не баловали, да и по летнему тоже. Давали ее от случая к случаю, и сегодня явно был не «горячий» день, но для Олечки это не имело значения. Она встала под холодный, да что там — просто ледяной душ и терла там свою бедную кожу губкой, единственно жалея о том, что нет у нее с собой наждака! И занималась она этим богоугодным делом, пока не ворвались в подвальный очаг гигиены потревоженные подружки, которые знали, что горячей воды уже месяц как нет, и не отволокли ее в комнату.

Как и следовало ожидать, она заболела. Умолила соседок не сообщать родителям, перемогнулась самостоятельно — две недели подруга-умелица колола ей пенициллин, и вся общага собирала для нее мед и варенье. Выходили, вылечили, а в первый же день, как только Олечка в первый раз встала на свои дрожащие, как у новорожденного жеребенка, ножки, пришла горестная весть — в ее родном городе скончалась Олина престарелая бабушка-генеральша. Последний год бабуля Алевтина пребывала в стойком маразме, никого не узнавала и ни с кем не разговаривала.

В одном лихая старушка не подкачала — завещала Олечке свою квартиру. Вернувшись в родной город и похоронив старушку, Оля вступила во владение наследством. Не слушая нареканий родственников, она быстренько превратила генеральские хоромы в звонкую монету, а звонкие монеты — в однокомнатную московскую квартирку на окраине. Кто бы мог ожидать от этой девчонки такой твердости характера и оборотливости! Братья-сестры были не по-хорошему поражены. Мать пришла в ужас.

— Мы тебя совсем иначе воспитывали, Оля! Ты выросла в атмосфере товарищества и братства… Арсений женился, скоро у него родится ребенок, а они с женой живут в коммуналке…

— Мама, времена, когда человек человеку был красная шапочка, прошли. Арсений, его жена и ребенок живут втроем в одной комнате. Насколько я помню, я в детстве делила комнату с тремя своими сестрами и не могла остаться одна ни на секунду. А если тебе их так жалко, то что же ты не пригласишь их жить сюда?

— Видишь ли, это очень прискорбно, но мне не удалось найти общего языка с женой Сени…

— Мне правда очень жаль, мама! Но… как же атмосфера товарищества? Поставим точку. Кроме меня на эту квартиру может претендовать только отец. Папа, ты претендуешь?

— Нет, не претендую. Светлана, девочка права. Мама любила ее, она хотела, чтобы квартира осталась ей. Пусть Оля остается в Москве, мы будем ездить к ней в гости.

Это болезнь переломила ее. Те жуткие часы, которые она провела под жидким общежитским одеялом, прикрытая сверху своей такой же жидкой шубейкой, плавая в собственном поту, задыхаясь от раздирающего грудь кашля, изменили ее характер. Теперь это была уже не слабая и стеснительная девочка, страдающая из-за драных сапог. Самоуверенная и твердая молодая особа не нуждалась теперь ни в чьем покровительстве и внимании… Да и вообще ни в ком не нуждалась.

Она решила, что легкие деньги — нечестные деньги. Мечты о ресторанах, красивых платьях, театральных и киношных премьерах никуда не ушли, они только спрятались поглубже. Надо было учиться, учиться и работать, чтобы суметь осуществить свою мечту. Вернее, мечты.

Ольга работала как одержимая и через некоторое время поняла, что за рекордно короткий срок добилась гораздо большего, чем многие ее сверстники. О ней слышали. О ней писали — пока по чуть-чуть, но всегда хорошо. Платье из ее первой серьезной коллекции купила Анжелика Варум. Очевидно, у нее был финансовый кризис. Скоро Оля решила, что ей не хватает познаний в рекламе, и пошла на курсы паблик рилейшнз. Там она нашла друзей… И Кирилла!

Молодой модный художник обратил на нее внимание, и это сначала было просто бальзамом на раненое самолюбие, а потом все получилось как-то само собой, и неожиданно для себя она привязалась к этому замкнутому, всегда немногословному человеку — быть может, также и потому, что он представлял такой контраст с ее первым возлюбленным. А Кирилл, со своей стороны, став ее бойфрендом, не мог ожидать, что девочка с твердым характером окажется таким ранимым, нервным, тонко чувствующим существом.

Для этого была своя причина. Оля была уверена, что, если Кирилл узнает о позорной странице в ее биографии, о том, что она снималась в порнографическом фильме, он тут же бросит ее, и тогда в ее жизни уже не будет ничего, ничего! Она всегда испытывала робость перед своим любимым, словно заранее извиняясь перед ним.

На некоторое время она забывала о своем грехе, о своем позоре. За последний год она совсем забыла об этом, ее стали тревожить и занимать совершенно другие проблемы… Но вот, совсем недавно, тревога снова поднялась со дна души. Что вернуло ее? Какое дурное предчувствие потревожило душу? Этого Оля не знала и знать не могла. Но появление Александра Александровича — порядком потрепанного и постаревшего — в дверях того самого кафе, куда они с Димкой зашли выпить кофе, взволновало ее не на шутку.

ГЛАВА 24

Андрей задержался на работе. Он слишком долго ждал этой должности, чтобы небрежно относиться к своим обязанностям, да и не особенно они его утруждали. Когда ты так молод, когда не обременен семьей, а работа доставляет тебе удовольствие — почему не поработать, в конце концов? К тому же он слышал в приемной какое-то движение, значит, не все сотрудники покинули офис. Вероятно, осталась секретарша Лена. Личный секретарь был у него всего полгода, и он как-то не успел еще с этим обстоятельством свыкнуться, не знал толком, как себя вести. Должен ли он каждый раз отпускать ее, если она ему больше не понадобится. Например, вот как сейчас?

Дверь тихонько скрипнула. Вот она, легка на помине. Секретарша Лена — барышня миловидная и амбициозная, должно быть. Скуластенькое лицо, очень короткие волосы, длинные ноги, заметный бюст, обтянутый строгим жакетом. Дресс-код[6] компании не позволял коротких юбок, но даже юбка средней длины на Леночке выглядела как самое безапелляционное мини.

— Андрей Михайлович, я вам нужна?

— Лен, ты мне всегда нужна. Но вот именно сегодня можешь уже идти домой.

— Ничего больше не нужно? Может, кофе? Я только что для себя сварила, могу и вам налить. Хотите?

— А вот хочу! — щедро улыбнулся Малышев. Ему вдруг и правда захотелось кофе — огненно-горячего, деготно-крепкого кофе, какой умела варить Лена. И сигарету. И тихую музыку. В самом деле, приятно сидеть в собственном кабинете, когда на улице дождь, когда сквозь влажный сумрак горят огни вечернего города. Наверное, Леночке тоже неохота уходить из своей уютной приемной.

— Леночка! Неси кофе сюда, вместе попьем!

Черт его за язык дернул, право же! Не стоило ее звать. А если вдуматься — так что ж теперь? Позвал и позвал! Мы живем в демократическом обществе. По крайней мере здесь, в американском рекламном агентстве «Аспер энд бразерс», у нас царит демократия.

— Вот и кофе!

На бамбуковом подносе стояли две чашки, плетенка с печеньем, блюдце с ломтиками лимона и — ахти, батюшки! — бутылка коньяку. Все вместе выглядело нарушением этикета, причем вопиющим. Но вряд ли это подвох и провокация.

— Отлично, — ограничился коротким замечанием Андрей. И разлил янтарный коньяк по стаканам. — А в честь чего гуляем?

— У меня сегодня день рождения, — пояснила Лена.

— Вот тебе раз! А почему я не знаю?

Девушка пожала плечами:

— Я не люблю свои дни рождения. Да нет, меня поздравляли сегодня и все такое…

— Ленуль, я тоже тебя поздравляю. Давай выпьем — за тебя. Подарок за мной. Прозит![7]

Чокнулись, выпили. От коньяка сразу стало тепло и весело. Андрей заговорил было о чем-то незначительном и вдруг заметил, что Лена странно на него смотрит.

— Что такое, Лен?

— Я давно искала случая, — сказала девушка, не отводя от него взгляда светлых, русалочьих глаз. — Давно случая искала с вами поговорить, Андрей… Михалыч. Я думала, это заметно, ждала чего-то, но теперь понимаю, это не принято, наверное, и лучше я сама…

— Лена, я не понимаю…

— Я хотела спросить вас — может, сходим куда-нибудь вместе, познакомимся поближе…

Андрей пришел в замешательство, но быстро сориентировался.

— Отлично! — улыбнулся он. — Знаешь, в следующую пятницу в «Курсе» «Океан Эльзы» играет. Тебе нравится? Тогда сходим?

Какого рожна ей еще надо? У нее явное недоумение на лице. Но вот тряхнула остатками волос и солдатским шагом направилась к столу шефа. Бедная девочка, наверное, всю волю в кулак собрала! Жаль, забыла про нежность и трепетность, потому что на колени к Андрею прямо-таки плюхнулась! И тут же, не отходя от кассы, впилась ему в губы.

— Леночка, ты меня неправильно поняла, — выговорил он, когда лицо девушки оказалось от него на приличном расстоянии.

— Почему? — зашептала Лена. Это надо же, всю скромность как рукой сняло! — Андрей Михайлович… Вы… Я…

— Лен, извини. Ты не обижайся, хорошо? Ничего не изменится, понимаешь?

Девушка была, что и говорить, не перышко, несмотря на худобу. Когда она встала с колен, залившись розовым по очень бледной коже, Андрею стало намного легче.

— Я вам совсем, ни капельки не нравлюсь, да?

— Да не в этом дело… Мы все же сходим в «Курс», раз уж я пригласил, хорошо? Ленуль, я вообще… девушками не интересуюсь…

— Ой, Андрей Михайлович, извините… Ой, какая ж я дура… Извините, хорошо? Не везет же мне…

Именно такие — худые, высокие — ему всегда нравились. Но у Малыша как-то не получалось ухаживать за девушками, несмотря на приятную внешность. Они были какие-то капризные и верткие, их мало интересовало то, что в юности интересует мальчишек, к сексу они относились как к тому, что делают взрослые, чтобы иметь детей. Были, разумеется, и другие — доступные. Но прикасаться к таким Андрею мешала элементарная брезгливость.

Между тем гормоны играли, энергия требовала выхода. Разумеется, появились кассеты с фильмами особого рода, красочные журнальчики с необыкновенно грудастыми тетками. Смотрелось все это в мальчишеской компании, более или менее узкой, просмотр сопровождался грязными комментариями, смешками, и всегда оканчивался смущением, потому что каждый, пожалуй, знал, чем займется дома в ванной или в спальне…

Вот один из таких просмотров и переменил судьбу Андрея. Он не мог бы определенно сказать, как это случилось — кровь была распалена сладкими непристойностями, в ушах шумело, в глазах мутилось, — и он поддался на странные, но несомненно приятные действия своего приятеля, с которым они вдвоем смотрели эту злополучную кассету. Было стыдно, но этот стыд добавлял еще остроты в ощущения, чувство незаконного, тайного кружило голову. Потом он долго переживал, но решил, что это случилось с ним в первый и последний раз и не стоит заострять на этом внимание.

Но было по-другому. Словно вне воли самого Андрея и даже вне воли его приятеля — изящного русокудрого мальчика с малахитовыми глазами, окруженными томно-развратными кругами, — эта связь возобновилась при первом же удобном случае и продолжалась. Разумеется, она держалась в тайне — Андрюша особо настаивал на этом, как только осмелился говорить об этом с Эриком вслух. Он ни разу не пришел на квартиру к своему любовнику, как он его об этом ни просил. Свидания происходили у Андрея. До того самого дня, когда на пороге Андрюшиной спальни, оклеенной постерами рок-групп, возник слишком рано вернувшийся с работы отец.

— А я думал, ты с девочкой, — выдал он, глядя на открывшуюся его взору картину широко раскрытыми глазами.

— А я с мальчиком, — сморозил Андрей.

Нечего и говорить, что папаша, человек старой закалки, выставил своего патологичного сына за дверь, невзирая на маменькины рыдания и просьбы. Папа, в свое время крупный чиновник, сам немало порезвился по саунам, даже не трудился скрывать от жены своего времяпрепровождения на досуге, принося с собой домой запах чужих духов, следы губной помады чуть не на трусах и царапины на спине и на плечах. Да, но все это было с девочками, а тут… Гадость какая!

Гадость так гадость. Гордый мальчишка решил не унижаться перед бушующим отцом, который, надо заметить, обратил на сына внимание чуть ли не в первый раз после родительского собрания в пятом классе, на котором ему пришлось поприсутствовать. Прихватив кожаный швейцарский чемодан с наспех собранным матушкой барахлом, Андрей удалился, не зная, куда идет и где будет жить. Мелькала мысль о бабушке, маминой маме, но когда мальчик представил себе ее душную квартиру с кружевными салфеточками, рулоном грязно-желтой ваты между никогда не открывающимися оконными рамами, с семьей инвалидов-слоников на ветхом комоде и с тем специфическим запахом, который так часто царит в домах даже у самых опрятных стариков, запахом лекарств, прогорклого масла, мышей и восковых свечек, — он засомневался.

Но у подъезда его ждал Эрик, которому удалось ускользнуть от расправы. Приятеля он не бросил и, словно все так и должно было быть, подпрыгивая и воркуя, повел его к себе домой.

Андрей, разумеется, внутренне ожидал увидеть притон разврата, поэтому очень обрадовался и совершенно расслабился, рассмотрев чистую двухкомнатную квартирку-распашонку, обставленную с кокетством женского будуара.

Они прожили там полгода. Андрей поступил в институт, нашел работу. К тому моменту гнилая западная идеология уже проникла в крепкое советское общество и в его ячейки. Эрик танцевал в кафе, приходил усталый, подвыпивший. Порой от него исходил запах чужого мужчины, порой в доме появлялись неизвестно откуда взявшиеся деньги — и большие деньги! Андрей пытался поговорить со своим приятелем, указать ему на нависающую угрозу новомодной болезни, но все было бесполезно. Эрик только дергал худеньким плечиком, криво усмехался и ничего не отвечал. Неизвестно, как бы все это продолжалось, но в один прекрасный день к Андрею в институт нагрянула матушка. Прижимая к сухим глазам крошечный кружевной платочек размером с почтовую марку, она сказала Андрею, что купила ему небольшую квартирку, что отец дал на нее денег, но предупредил, что сын-извращенец ему не нужен и видеть он его не хочет больше никогда.

Андрей и мог бы, пожалуй, взбрыкнуть, мог бы гордо отказаться от родительской подачки, но ему уже порядком надоело жить с Эриком. Он боялся, что окончательно свихнувшийся приятель, который в последнее время еще и прочно сел на иглу, наградит его какой-нибудь мерзкой болячкой, хорошо еще, если излечимой. Поэтому он молча выслушал матушкины излияния, только кивал, глядя в окно, где сгибалась под шапкой снега ветка тополя и сидела на ограде сутулая, мрачная ворона. Потом сухо поблагодарил за подарок, поцеловал мать в гладкую щеку, благоухающую диоровским кремом и, приняв ключ, направился к себе, в свой новый дом.

Квартира оказалась уже обставленной. Андрей ходил по дому, представляя себе свою новую жизнь. Теперь, вырвавшись из дурацкой, смехотворной западни, куда угодил по неловкости и неопытности, он будет жить по-новому в своем новом доме. На следующий же день он поехал к Эрику, зная, что он уже ушел в свое кафе, забрал свои вещи, написал приятелю коротенькое письмецо, прикрепил его магнитом к дверце холодильника и ушел. Своего адреса он не оставил, потому что не хотел больше видеть Эрика — никогда.

Его мечта сбылась. Больше он никогда не видел своего приятеля. То ли Эрик заплутался в огромном городе, то ли, как мечтал, уехал-таки в Америку, где у него жили мать с отчимом, то ли, как предсказывал Андрей, умер от наркотиков.

Андрюша остался один. Совсем один. Приятелей в институте у него как-то не завелось, старых знакомых он растерял за те полгода, пока жил с Эриком, его приятели ему не нравились, да и как с ними было общаться? Тогда он твердо решил познакомиться с девушкой, чтобы не быть таким одиноким. Каждый вечер Андрей пускался на поиски своего счастья.

Он представлял ее себе явственно. Это будет худенькая девчонка с огромными глазами, со звонким голосом. Они везде будут ходить вместе, он будет работать для нее и рассказывать про все, о чем думает и что чувствует. Если она захочет, он женится на ней — да что там, он обязательно женится, прямо сразу и сделает ей предложение!

Но девушки что-то не находились. Да нет, вон их сколько — веселые, свободные, каждый вечер наводняющие московские улицы! Но Андрей был робок и неопытен, он не представлял себе, как заговорить с молодой особой, куда ее повести, что делать дальше. Он пытался знакомиться в Интернете, но все как-то не выходило, все было как-то зря. Однажды весной он, от тоски и усталости, надрался в каком-то невнятном подвальном кафе. Скучающая девица в платиновом парике, которую он пригласил к своему столику, выпила, закусила и смылась в неизвестном направлении. Это называется «раскрутить динамо» — поесть, попить и ускользнуть под предлогом «попудрить носик». Но он же не желал ей зла, он даже приставать к ней не собирался — кому она нужна, на самом деле? Просто было одиноко и хотелось с ней поговорить. К тому же она хотя бы в какой-то степени походила на искомый идеал.

Итак, случайная знакомая испарилась, а Андрей остался — заливать недорогим испанским вином свою неудавшуюся личную жизнь.

— Тут можно сесть?

Андрей поднял глаза и был поражен в один миг тем, что увидел, вернее, сходством с давно придуманным обликом. Но действительность была еще прелестней, еще ярче, еще совершенней.

Его звали Влад. И с обреченным вздохом Андрей пошел навстречу своей судьбе.

С тех пор длилась их связь. Порой счастливая, порой мучительная, всегда — тайная. Хотя так и не бывает, конечно. Но ни Андрей, ни Влад не посещали те кафе и клубы, где собираются люди нетрадиционной ориентации, не заводили знакомств среди них и вообще не стремились афишировать свои отношения. Хотя на пороге нового века это стало необычайно модно, актеры и певцы, прочие знаменитости чуть ли не прямым текстом признавались в своей гомосексуальности, с прилавков валом валил полузабытый Эдичка Лимонов и полуоткрытый Жан Жене, поговаривали о разрешении однополых браков, женские журналы воспевали гомосексуалистам хвалу, прославляя их как лучших друзей девушек… Но Андрею и Владу не было до этого дела — им было хорошо без Жене и даже без Лимонова, который к тому времени осуществил свою заветную мечту — сел.

Как уже было сказано, их связь была и счастливая, и мучительная. Постоянные сомнения одолевали Андрея. Он думал о том, что, наверное, сотворен все же по той же мерке, что и другие люди, что и его друзья, просто неладное случилось в жизни, в определенный момент она пошла не по той колее…

Может быть, еще не поздно все исправить? Нет, сегодня, в нынешнем дне все было великолепно, Андрея вполне устраивала и работа, и друзья, и тайные отношения с Владом. Но стоило запустить глубоководный лот в непрозрачные, бурные волны будущего — и тут же все становилось темно и страшно. И что, так будет всегда? До старости? А дети как же? Семья? Андрею хотелось иметь семью, хотелось иметь детей, но суррогатная форма всего этого — типа брака в Голландии и приемного ребенка — отторгалась его душой, да и чувствовал он неосуществимость всего этого. Пока в России раскачаются до таких реформ, он пять раз умереть успеет!

Не раз он задавал себе вопрос: в какой момент его жизнь получила этот роковой излом? Он не верил во фрейдистский бред, не искал причины в какой-нибудь там родовой травме или потрясении, случившемся в раннем детстве. Но порой ему думалось, что, если бы, скажем, в пятом классе мама не высмеяла его дружбу с Наташей Кудяковой из его класса, если бы не сообщила своей противной подруге тете Кате по телефону: «А Андрюшка-то влюбился, представляешь? Шоколадки ей носит, причесываться сам начал, вылитый жених!» — может, все обернулось бы по-другому. Или циничный треп приятелей, задевавший не только внешние достоинства девочек, но и их ум, их уровень развития, который определенно оставлял желать много лучшего? Но, с другой стороны, многие мальчишки проходили через это и никто из них не избирал себе такой путь в жизни.

Одно Андрей знал совершенно точно: что, если бы отец тогда не устроил грандиозного скандала, не выгнал его из дома и не заставил бы почувствовать себя отверженным, неприкасаемым, парией, тогда все наверняка повернулось бы по-другому. Он забыл бы эту связь с Эриком, как незначительный, самый незначительный эпизод. Из многих книг он знал, что почти у шестидесяти процентов мальчишек бывает гомосексуальный опыт в период взросления, и многие из этих мальчишек про это забывают — милосердная Мнемозина перечеркивает ненужное и даже вредное.

Но к отцу Андрей, разумеется, ненависти не питал. Не чувствовал и обиды. Такая реакция вполне естественна для него, он человек старой закалки… Да, пожалуй, даже человек самой «новой» закалки не отреагировал бы спокойно и весело на такое зрелище. Но потом-то можно было несколько смягчить меры? Не устранять сына, до сей поры домашнего мальчика, из семьи, не выбрасывать его одним пинком в жестокий мир взрослых и равнодушных людей?

Во всяком случае, теперь уже поздно было что-либо менять. Да и девушки не липли к Андрею, грех душой кривить. То ли чувствовали они в нем что-то чужое, то ли он не умел с ними обращаться так, чтобы с первого знакомства привлечь к себе внимание, заинтересовать и очаровать? Всегда были Жанночка и Ольга, но они были заняты. Оля и Кирилл — сложившаяся, очень серьезная пара, которая, скорее всего, рано или поздно дойдет до ЗАГСа. А Жанна страдает по Лаврову. Это все знают.

А теперь еще и прекрасная Елена! Услышав неловкую детскую Андрюшину просьбу «не надо», она переменилась в лице так, что куда там до нее доктору Джекилу и мистеру Хайду![8] Как она растерялась, как виновато забегали глаза! Пришлось успокоить:

— Лен, да не переживай ты так! Если хочешь, забудем все, что здесь было!

— Андрей Михайлович, ну… Я правда люблю «Океан Эльзы»!

— Вот и прекрасно! Значит, на пятницу ничего не планируй.

В пятницу они с Владом обычно ходили куда-нибудь… Значит, планы изменятся, только и всего!

Лена допила кофе, еще раз извинилась и ушла, Андрей остался наедине со своими странными мыслями.

ГЛАВА 25

Это был полет, полет над янтарными равнинами, над неведомыми городами в солнечной дымке. Полет рука об руку, в бесконечном растворении — друг в друге, в нежном тепле, в прозрачном, пронизанном высшим сиянием воздухе.

Таким было начало, а потом будет разочарование, отвращение, мучительно давящая тоска, от которой не вздохнуть, не пошевелиться. Но это было уже привычным и неизбежным злом. Некоторое время лежать раздавленным своей тоской, пережидая краткий ее приступ, потом вставать, заговаривать с Жаклин, которая тоже приходила в себя постепенно, прибирать разрушенную бурей страсти постель, пить кофе в сверкающей кухне… И снова возвращаться в обычный, ничем не удивляющий и не потрясающий мир — до следующего полета над сверкающими равнинами.

— Жаклин!

Тишина. Она лежит на боку, очень уютно, засунув сложенные ладошки между гладких коленей. Угольно-черные ресницы сомкнуты неплотно, сквозь них видна лунная полоска белка. Припухшие, очень бледные губы слегка приоткрыты.

— Жаклин!

Ничего.

Все остальное Кирилл помнил очень смутно. Он как с ума сошел от ужаса, от горя, от страха. Вернее, на страх не осталось сил, иначе он непременно бы подумал о собственной безопасности, о репутации своего отца. Вряд ли кто-либо знал, что они вместе принимали наркотики, а если кто-то из друзей Жаклин и знал это — они не стали бы болтать, не такие это были люди. Полиция, зафиксировав смерть от передозировки наркотиков, не стала бы искать виновника, тем более что никаких следов насильственной смерти не было. А из уважения к отцу Жаклин — известному писателю — вообще замяли бы всю эту историю, и никто не узнал бы, как и от чего умерла девушка.

Но все это может прийти в голову только по здравом размышлении, а Кирилл тогда не в состоянии был рассуждать здраво.

Он вызвал машину скорой помощи. Прибывший врач констатировал смерть от передозировки наркотиков и, не без изумления глядя на мечущегося по комнатам молодого человека в неглиже, вызвал полицейских. Разговор с ажанами получился длинный, и, так как настроен Кирилл был очень агрессивно, закончился он в полиции.

Разумеется, о гибели бедняжки Жаклин пронюхали журналисты. Разумеется, карьера отца Кирилла была загублена на корню — чего он, между прочим, так и не простил своему неудачливому сыну. И через пару недель безутешный Стеблев-старший со своим — столь же безутешным, но по другой причине — сыном вернулся восвояси, в Россию.

Кирилл выбрался тогда из наркотической зависимости без врачебной помощи. Вернее, так считалось — по тем временам наркомания не была до конца признанным явлением, не лечили от нее в специальных центрах, не печатали в газетах объявления частных врачей… Но, разумеется, папенька не дал погибнуть своему непутевому отроку, устроив его в закрытый санаторий, дабы тот пришел в себя после тяжелого «нервного потрясения».

Его вылечили. Гипноз, лекарства, свежий морской воздух и прогулки по горам. Образ Жаклин милосердно стирался из памяти. В сущности, Кирилл был еще ребенком, инфантильным, эгоистичным существом, который инстинктивно хочет забыть неприятный эпизод. Ему это почти удалось. Почти — но не совсем. Редко-редко в снах приходила Жаклин, которую он так и не видел после того, как ее погрузили в карету скорой помощи. Но снился Кириллу не бледный призрак, который он нашел с собой рядом в тот страшный день, а веселая девчонка, которая прыгала по ярко освещенной комнате в чем мать родила, свободно и весело, которая виртуозно занималась любовью и с потрясающим акцентом выговаривала русские бранные словечки. Но и она уходила все дальше и дальше, до тех пор пока ее окончательно не затмила Ольга. Веселая, живая, умненькая Лелечка, с которой было почти так же просто и весело, но без этой медленной отравы, постепенно разъедавшей его жизнь так сладко и незаметно. Друзья, совместные посиделки, любимая работа, успех, признание, богатство, слава. В общем, все шло хорошо, и все было бы хорошо — если бы не эта чертова фотография!

Да, но как она попала в карман пиджака? Кирилл, разумеется, с трудом припоминал свое возвращение из Парижа. Фотографии и все, что могло напомнить ему о прошлом, было уничтожено заботливым отцом. Эта, допустим, уцелела. Но как?

Фотография сама по себе не так уж страшна. Можно было бы и забыть о ней, можно было бы загнать воспоминание на самое дно души. Но не выходило отчего-то. Кирилл пребывал последние две недели в состоянии какой-то тихой, постоянной тревоги — словно ныл по ночам больной зуб. Неприятно, но несильно, можно еще убаюкать, заснуть, если бы не мешало понимание того, что боль может стать гораздо сильнее.

Кирилл не пошел к Ольге, спустившись из своей студии, прошел мимо ее дверей на цыпочках, словно вор. Поймав себя на этом, усмехнулся — ведь он же не делает ничего противозаконного, он просто идет домой! Не беда, если не зайдет сегодня сказать «до свидания», ведь завтра утром они увидятся снова, да и не принято у них это было… Вот и пошел Кирилл к себе домой. Ему хотелось остаться в одиночестве, без шумно-веселого присутствия любимой девушки.

Правда, он об этом пожалел. Сначала, пока мчался в автомобиле по московским улицам, которые уже начинали жить своей таинственной ночной жизнью, чувствовал себя великолепно, негромко подпевал популярным мелодиям, льющимся из приемника, рассматривал девушек, выстроившихся на панели. Притормозил на светофоре и, заметив, как одна из «ночных бабочек» направляется к нему, негромко рассмеялся.

— О нет, слуга покорный, — пробормотал он, трогаясь.

Но вот добравшись до дому, понял, что внутрь ему не попасть. Ключи, которым положено было быть в кармане джинсов, отсутствовали. С досадой Кирилл начал припоминать, прислонившись к безмолвной двери, где он мог их посеять, и припомнил, что, открыв мастерскую, он небрежно кинул тяжелую связку на покрытый голубой клеенкой стол, да так там и оставил. Благо дверь в мастерскую закрывалась на английский замок, и Кирилл ее обычно просто захлопывал. Вот бог наказал — не надо было сбегать от Лельки! Ну да ничего страшного, у Ольги есть запасные ключи от мастерской, которые она себе все же выпросила (Кирилл не хотел давать, но теперь даже удобно получилось), она откроет дверь, а потом Кирилл все же останется у нее. Раз уж так получилось.

Раздосадованный этим мелким неприятным происшествием, он выскочил обратно во двор и направился на стоянку. Там его ждал очередной неприятный сюрприз — машина заводиться не желала! Кирилл мало что понимал в автомобилях, свои проблемы он решал, обращаясь в автосервис, да и не случалось с ним такого ни разу, чтобы заглохла и ни тпру, ни ну!

Кое-как неудачнику удалось побороть упрямую скотинку, и он заспешил к последнему своему приюту. Впрочем, пока парковал машину, сердце у него еще раз неприятно дрогнуло — в окнах Ольгиной квартиры было темно.

«Неужели она легла так рано? Ну, это не беда — хоть и спит как сурок, но все же разбудить ее можно, если как следует позвонить. А если упорхнула куда-нибудь? Вот черт, хоть в машине ночуй…»

— Леля?

Вот же она — бежит к подъезду. На ней черное кимоно, которое она носит дома, сверху накинута шаль. Выходила к мусорным бачкам или провожала кого-то? Не важно.

— Леля! — окликнул ее Кирилл, приближаясь.

— Вот он! — вскрикнула Оля и улыбнулась, сдвинула брови, притворно сердясь. — Ты куда же это пропал, друг сердечный? А я-то, дуреха, думаю: не стану его от дела отвлекать, пусть сублимируется… У меня, между прочим, гости были!

— Да я уж и вижу, — в тон ей ответил Кирилл, приподнимаясь на цыпочки и делая вид, что напряженно всматривается в даль. — Что, хахаль приезжал в мое отсутствие? Меня ты, между прочим, никогда не выскакиваешь провожать!

— Потому что ты никогда не прощаешься! — надулась Ольга. — Да к тому же и подозреваешь меня в неведомых любовниках! Между прочим, это были супруги Лавровы, они горели желанием тебя видеть, познакомиться с твоими новыми работами. Да-да, говорю, он там, мы сейчас поднимемся… Пока то да се, пока кофе попили, поболтали — а он уже упорхнул! Ты уж не обижайся, но мы посмотрели без тебя твою мастерскую. Юле очень понравилось, она…

— Мы так и будем у подъезда стоять? Ты мне отказала от дома? — кротко осведомился Кирилл.

— Да, конечно, пошли, — спохватилась Оля и стала подниматься по лестнице, не прекращая болтать. — Ты знаешь, эта Юля, оказывается, очень даже ничего. Я думаю, может, раньше она просто стеснялась, не разговаривала ни с кем, а мы уж решили, что она выпендривается! Сегодня она так что-то разговорилась и показалась мне такой простой, такой милой… И твои картины ей понравились. Ты не сердишься?

— А? Да нет, мне не жалко. Особенно если ей понравилось.

— Погоди, а ты-то что вернулся? — наконец догадалась спросить Оля, уже открывая дверь в свою квартиру.

Кириллу почему-то не захотелось ей рассказывать про забытые ключи. Вот не захотелось, и все тут.

— Знаешь, я доехал до дому, а потом мне так тоскливо стало. Вот я развернулся, и обратно, думаю, ну не выгонит же она!

— Ах ты морда моя славная, — рассмеялась счастливым смехом Оля, и Кирилл почувствовал самые настоящие угрызения совести. — Ну иди, я тебя поцелую…

Черное кимоно осталось лежать в прихожей на полу.

«Завтра встану пораньше, возьму Лелькины ключи и заберу свои из мастерской», — соображал Кирилл, прислушиваясь к сонному дыханию Ольги и постепенно погружаясь в дрему.

Он действительно проснулся рано, даже без будильника — иногда ему удавалось запрограммировать себя на такой вот подъем, если накануне вечером он несколько раз повторял себе, что обязательно должен проснуться. Встал, прикрыл Ольгу простыней, поцеловал ее в теплые спутанные волосы и, быстро одевшись, вышел из квартиры. Кирилл решил не обнаруживать перед Олей своей невольной лжи. Душ, завтрак, утренняя болтовня — все это потом, когда он заберет ключи.

Лелькины ключи лежали в прихожей на подзеркальнике. Он взял их и осторожно прикрыл дверь. На цыпочках (что напомнило ему вчерашнее бегство) он поднялся наверх и открыл дверь в студию. Первое, что бросилось ему в глаза, — Ольга навела какой-то порядок, именно не сделала уборку, судя по пыльным следам на полу, а так, косметически прибрала. Заляпанный красками белый халат, который валялся скомканным на сиденье стула, отправился на свое место, во встроенный шкаф, чашки и стаканы, что стояли немытыми на столе, перекочевали на полку и лучились чистотой, голубая клеенка на столе была тщательно вытерта…

И никаких ключей в помине не было.

Некоторое время Кирилл мучительно соображал: может, он забыл их где-то в другом месте? Но так отчетливо было воспоминание — входя, он швыряет тяжелую связку на стол. Или он потом все же взял их со стола и выронил уже в машине?

Он собрался было спуститься вниз и порыться в автомобиле, но вовремя остановился. А что, если Леля, когда убирала вчера, взяла эти несчастные ключи и припрятала куда-нибудь? А потом смолчала, хитрюга, не стала уличать его во лжи. Ну что ж, значит, надо молчать как рыба, все равно она потом расколется.

Как ни в чем не бывало Кирилл спустился обратно в Ольгину квартиру, и, как выяснилось, на редкость вовремя. Она проснулась, как будто только и ждала, чтобы он вернулся. Потянулась, зевнула, как кошка, показав розовую пасть с мелкими белоснежными зубами, и наконец открыла глаза.

— О, ты уже встал? — промурлыкала она. — А вот какая ранняя пташка сейчас сварит кофе?

Кирилл догадался, что этой пташкой должен быть он, и отправился в кухню, предварительно расцеловав помятую мордочку подруги. Через некоторое время, когда по дому поплыл дурманящий запах свежесваренного кофе, Ольга выползла на кухню, запахивая кимоно. Кирилл с улыбкой искоса посматривал на нее. Интересно, что она успевает с собой сделать за короткий срок пребывания в ванной?

Только что глаз продрать не могла, на щеке отпечатался след шва от подушки, волосы были спутанные и всклокоченные… А сейчас уже свеженькая, бодрая, глаза блестят, на ресницах сверкают капли воды.

— Ура, кофе! — обрадовалась она, садясь за стол. — Я не завтракаю сегодня, а ты, если хочешь, можешь поджарить себе тосты и достать ветчину. Да и вообще, лопай, что найдешь.

— Спасибо, барыня, — поклонился Кирилл. — Не дали пропасть с голоду. Мы мужики рабочие, нам есть надо, чтобы силушка была.

Так болтая, они принялись за завтрак. Кирилл все ждал: когда же Лелька скажет ему про ключи? Быть не может, чтобы она упустила такую тему для шпилек! Но она не упоминала о вчерашнем происшествии. Наконец он решился сам.

— Благодарю также, что мои хоромы без хозяйской ручки не оставили, — шутливо заметил он.

— И это называется «без хозяйской ручки»? — возмутилась она. — Да там давно уже не хозяйская ручка нужна, даже не хозяйская ножка, а целая бригада ассенизаторов! Погоди, выберу я свободный день и наведу настоящий порядок.

— Ради бога, не надо! — схватился за голову Кирилл. — Скольких шедевров после этого недосчитается мировое сообщество! А я вот уже недосчитался ключей. Признавайся, куда ты их припрятала?

— Не видела я никаких ключей, — отмахнулась от него Ольга и продолжала болтать: — К тебе ведь в мастерскую гости приходят, ты подумай! Кирилл, ты чего?

Лелька остро чувствовала смену настроения у своего приятеля.

— Да, понимаешь, ключи от дома потерял, — посетовал Кирилл, поняв, что отвертеться от прямого разговора уже не получится.

— Ключи? Да ладно, не переживай, у меня же есть запасные.

Кирилл обрадовался, что Леля не обратила внимания на это его признание, и забыл обо всей этой истории напрочь. Между прочим, зря.

ГЛАВА 26

В Юлин день рождения Лавров преподнес ей подарок, который своим размахом и стоимостью превзошел все подарки, которые он когда-либо делал в своей жизни. Скромный коттедж на берегу Средиземного моря обошелся бы ему в целое состояние — если б он не получил его по праву наследования от Веры! Но Юля не знала об этом, и теперь ее радость искупила все огорчения последних недель!

А их было, что и говорить, немало. С некоторых пор Лавров чувствовал себя так, словно он чем-то обидел жену, как будто совершил какую-то подлость или глупость, которую по низменности своей натуры не заметил сам, и теперь Юля платила ему за это грустью, отстраненностью, молчанием. Все попытки развеселить супругу ни к чему не приводили, — и «средь шумного бала», и наедине с мужем она продолжала оставаться такой же далекой и печальной. Лавров уже убедился, что назойливые вопросы ни к чему не ведут, они только заставляют жену еще больше замкнуться в себе, в своих неведомых переживаниях. Немного оживилась Юля в гостях у Ольги — болтала с ней о каких-то тряпках и духах, обаятельно улыбалась своему Димасику и ухитрилась за какой-то час привести мужа в приличное расположение духа и привлечь к себе сердце Лели.

Но повторить свой визит к Ольге, несмотря на хорошо проведенное время, Юля не пожелала. И даже свой день рождения решила провести с Димой, чтобы больше никого не было. Эта романтическая затея порадовала нежного супруга и польстила ему, но и несколько удивила. Он привык отмечать все праздники с друзьями и был бы не против распахнуть для них двери своего дома, закатить веселую вечеринку, но… Это все же Юлин день рождения, она может устроить все, как захочет. Быть может, так и полагается в том, настоящем мире, которого он не видел, от которого отвык?

Отец — опер, мама — библиотекарь. Логика и интеллект. Так все выглядело на первый, безучастный взгляд. На деле все было иначе. Отец был человек сильный, но какой-то растерянный. Слишком много у него было интересов: собирал марки, ездил на рыбалку, даже бальными танцами занимался. И подолгу сидел в засадах.

— Ну что, засадил? — язвительно спрашивала мать поутру.

Валерий Анатольевич молчал. Он привык к язвительности супруги, к ее бесконечным претензиям и непрерывным бойкотам. Сына было жаль. Митька, боевой и храбрый парень, после развода стал хлюпиком. При нечастых субботних встречах больше отмалчивался, не задавал больше каверзных вопросов, не требовал лакомств. Так и вырос непонятым. Друзья у него, правда, всегда были хорошие, дурные компании его не привлекали.

Для Лаврова вовсе не было секретом отношение друзей к его избраннице. Но он не принимал этого всерьез, решив, что когда они получше узнают ее, то непременно полюбят! Его пугало только то, что Юля как бы находится в вакууме. Старых подруг у нее, судя по всему, было не так уж много, прибегала изредка только актриса Гоар, но очень уж изредка — она была по горло занята, как и Юля. А Лавров мучился ревностью всякий раз, когда она упархивала из дому, заявив, что идет прогуляться с подружкой… Но ничего поделать не мог.

Как-то ему подвернулась реклама частного детективного агентства, потом приятель обмолвился еще об одном. Некоторое время Лавров лелеял эту мыслишку, но потом с ужасом отказался от нее. Следить за Юлечкой? Нет, невозможно, это слишком грязно, омерзительно! Да и потом, это только в дешевых детективах проницательные супермены следят за неверными женами, а в жизни все наверняка скучнее и сложнее.

— Юля, я хотел спросить тебя… Ты последнее время какая-то странная. Не хочешь мне рассказать, в чем дело? — спросил Лавров, когда они уселись за столик в ресторане. — Прежде чем я начну тебя поздравлять и пить за твое здоровье, пока не упаду под стол?

— Димасик, я не хотела об этом говорить… Но скажу. Знаешь, я видела Жанну…

— Она вернулась?

— Она никуда не уезжала, Дим!

— Как?

— Вот так. И комнату свою не продавала. Так получилось, что я встретила в магазине ее соседку по коммунальной квартире. Она мне все рассказала. Жанна нас обманула. И я не понимаю, зачем ей это было нужно.

— Юль, ты что? Ну не плачь, ладушки? Ну все ведь хорошо, правда?


Волна дурноты накатывала на Ольгу уже не в первый раз. Она присела на край кровати, не сумев даже закончить макияж. Голова кружилась, все суставы были словно сделаны из песка, и этот привкус во рту… Надо к врачу сходить, вот что! Это похоже на печень или на желудок. В общем, на что бы это ни было похоже — надо нести себя на обследование!

Лелька всегда была сторонницей решительных действий. Едва накрасившись, она оделась и выползла из дому. Шел мелкий дождь — что за лето выдалось! — от чего настроение еще больше упало. Хотелось плакать. Хотелось завизжать и затопать ногами.

В клинике, где Оля наблюдалась уже лет пять, у нее был свой постоянный лечащий врач, Галина Ивановна, дама, отличающаяся гренадерским ростом, громовым голосом и неожиданно сентиментальной и возвышенной душой. Было совершенно непонятно, каким образом душа барышни-институтки могла угнездиться в таком слоноподобном теле и выражать свои движения при помощи мощного баса, но природа бывает щедра на чудеса! Вот и еще одно: бегло осмотрев свою постоянную пациентку, Галина Тимофеевна сообщила, покраснев и потупив жирно подведенные очи, но таким голосом, от которого задрожала дверца в стеклянном шкафу:

— Что ж, Оленька, я вижу, вам в недалеком будущем предстоит стать матерью…

Будущая мать Оленька как стояла, так и села.

— Д-да? — только и смогла выговорить она. А в голове закрутилось, застучало: да как же это? Как могло получиться? И главное, что теперь с этим делать?

— Я вижу, Оленька, вам нужно серьезно подумать над этой новостью, — сладко улыбнулась врачиха. — Зайдете ко мне завтра, ладно? Тогда и поговорим.

Лелька смогла только покорно кивнуть и направилась к выходу. На улице ей в лицо бросился холодный ветер, и это мгновенно отрезвило ее. А собственно, что произошло? Ничего ведь страшного! В конце концов, она не девочка, ей уже за тридцать, и в той же клинике ей намекали, чтобы не тянула с ребенком, а то потом начнутся сложности или вообще будет поздно… Она не пэтэушница, забеременевшая от курсанта, деньги и квартира у нее есть, в конце концов, и папаша ребенка тоже, мягко говоря, известен! Так в чем же проблема? С неизвестным ей доселе чувством нежности она положила руку на плоский пока еще живот. Бедный малыш, уж конечно, она не собирается от него избавляться!

Да, но все же, как отреагирует Кирилл? Вне зависимости от его мнения, она оставит ребенка, в этом Оля не сомневалась, но все равно что-то дрожало внутри. За какие-то пятнадцать минут пронеслись в мозгу все дурацкие статейки из женских журналов — начиная от читательских писем в журнал «Работница» за 1985 год: «Соблазнил и бросил с ребенком» и заканчивая прогрессивным бредом феминистки из «Космополитен». В общем, обстоятельства требовали поговорить с будущим отцом немедленно, и Оля недолго думая написала Кириллу эсэмэску с предложением пообедать вместе.

Усевшись за столик и заказав стакан апельсинового сока, Леля усмехнулась — по законам жанра она должна после первых приветствий позеленеть, прижать к губам платок и ринуться опрометью в сторону туалета. После того как это проделывают героини сериалов, всем — и герою, и зрителям — становится понятно, что эта несчастная забеременела. Понесла, так сказать. Забрюхатела. Непорожняя она, вона что! Ну уж нет, обойдетесь! Она чувствовала себя отлично, свежевыжатый сок был вкусным и прохладным, и даже тревога улеглась.

— Ты решила, что в наших отношениях не хватает романтики, и вздумала назначать мне тайные свидания в маленьких кабачках? — спросил Кирилл, подкравшись со спины.

— Ой! — вздрогнула Оля. — Садись. Романтики сколько хочешь, просто у меня есть важное правительственное сообщение.

— «От советского информбюро»? — левитановским баском переспросил Кирилл. — Надеюсь, оно не отобьет мне аппетит? Я все же собирался пообедать.

— Даже и не знаю… — вздохнула Ольга, и ей снова стало страшновато.

— Странная ты какая-то, — заметил Кирилл, пристально вглядываясь в ее лицо. — Ты что, решила меня бросить и не знаешь, как сказать об этом поделикатней?

— Наоборот, — ответила Оля. Набрала в грудь побольше воздуха, зажмурилась и выпалила: — Поздравь меня, я беременна!

Гром не грянул, даже мужик не перекрестился, земля не разверзлась, Кирилл не завизжал и в обморок не упал. Не было даже никакой многозначительной паузы.

— Ну и хорошо, — кивнул он. Голос у него, конечно, слегка дрожал. — А можно узнать, почему у тебя такая трагичная мордочка? Ты что, полагала, что я, узнав об этом, отрекусь от тебя и от ребенка и уеду куда-нибудь в Магадан, снимите шляпу? Чтобы скрыться от алиментов?

Внезапно Оля почувствовала, что на глаза набегают слезы. Она кивнула.

— Дурочка, — мягко сказал Кирилл.

И тут Ольга заплакала.

— Ну вот тебе раз, — расстроился Кирилл. — Да погоди, не реви. Смотри, ты в свой сок наплакала. Давай я тебе новый закажу, ладно? А себе — вина. Это событие нужно отпраздновать.

Ольга только головой замотала.

— По-твоему, не стоит? Или я еще не совершил все необходимые церемонии? Тогда пардон. Дорогая Ольга Сербинова, внучка того самого генерала Сербинова! Позвольте мне изъясниться в своих нежных чувствах к вам и предложить руку и сердце. Или я сначала должен был поговорить с вашими уважаемыми родителями?

Всхлип.

— Так я не понял: вы отвергаете мою любовь? Лелька, перестань реветь! Я понял, ты уже вошла в образ погибшего, но милого создания, которое будет плод любви несчастной держать в трепетных руках. Не выйдет. Придется из этого образа выходить. У тебя есть носовой платок? Да перестань же, на нас люди смотрят! И тебе вредно нервничать, в конце концов!

Это оказалось решающим аргументом. Леля раскопала в сумке клинекс и высморкалась.

— Ну? Утерла носик? — спросил он. — Так идем подавать заявление, или ты решила, что нам нужно проверить свои чувства, и берешь год на размышление?

— Идем, — улыбнулась Ольга. — И знаешь что?

— Что?

— Я люблю тебя.

— Ну, матушка, это старая новость. Тем более что я тоже тебя люблю и ничего оригинального ты мне, таким образом, не сказала. Завтра подадим заявление, а послезавтра устроим помолвку. То-то ребята обрадуются! Ведь столько этого ждали.

— Даже слишком долго.

В этот день они заявление подавать не пошли. Долго сидели в кафе, беседуя о своем будущем, потом Кирилл отвез Лелю домой, пояснив, что ей стоит «подумать о своей будущей жизни и решить, не совершает ли она роковой ошибки», а сам поехал к себе, чтобы «собрать кучу поклонниц и повеселиться напоследок».

Дома сварил себе кофе, переоделся и нажал кнопку автоответчика. Сообщений появилось довольно много — от коллеги по цеху, от надоедливой волгоградской тетушки, которая в припадке старческого маразма воспылала к полузабытому племяннику родственной любовью, от… А это еще что?

— Mon cher, tu m’a oublié… Nous, nous rencontrons encore. Je t’attends![9]

И все. Ни слова больше.

— Дурацкие шутки, — сказал Кирилл умолкшему телефону. — Нет, ей-богу, что за дурацкие шутки. Не понимаю.

И в самом деле, было чего не понять. Французский язык, женский голос — звонкий, нежный и в то же время зловещий. Холодком потянуло вдоль хребта. Туманный силуэт мертвой девушки. Мертвая зыбь. Почему так качается пол? Жаклин умерла, и тело ее сожжено в крематории, и она сама уже забыта…

— Этого не может быть. Покойники не встают из своих могил, привидения выдумывают романисты и неуравновешенные люди, — говорил себе Кирилл, утирая со лба омерзительно липкий холодный пот.

Но в нем росла и крепла уверенность, что это именно Жаклин позвонила ему, это именно она упрекнула за измену, за забывчивость и ждет встречи. Промелькнула совершенно идиотская мысль: что, если она осталась жива? Что, если ее спасли, откачали и ничего не сказали ему? Но эта невероятная версия тут же растаяла. В это поверить было, пожалуй, сложнее, чем в выходцев с того света.

Только через пару часов Кирилл немного пришел в себя, к нему пришло решение — ясное как белый день. Ну конечно же это была просто ошибка! В большом городе часто путаются номера, сбиваются линии, в телефонной трубке звучат чужие и далекие голоса незнакомых людей. Экзальтированная иностранка, позвонившая своему русскому любовнику, попала на автоответчик Кирилла. Допустим, она не поняла, что попала не туда, потому что не расслышала и не поняла приветствия автоответчика, прощебетала что-то и бросила трубку, да и дело с концом! Тоже мне, бином Ньютона!

Но на этом сюрпризы не кончились. Лелька со своей потрясающей новостью, ворвавшаяся в середину рабочего дня, окончательно отвлекла Кирилла от раздумий. Что ж, это хорошо, что так вышло. Пожалуй, несколько неожиданно, но к этой неожиданности всегда нужно быть готовым, если связь с женщиной так длительна, прочна и если женщина — любимая. Да и зачем он столько времени избегал женитьбы? Не все ли равно? Ложная самостоятельность, отстраненность и возможность в любой момент разорвать надоевшие отношения не так уж много стоят, когда речь идет о серьезной привязанности. По крайней мере, этот гордиев узел оказался разрубленным.

Теперь пойдут предсвадебные хлопоты… Решено было, не тратя времени даром, соединить их жилплощади, приобретя одну большую квартиру, а студию оставить за Кириллом, чтобы ему было куда приходить творить и где лелеять свою потребность в независимости. Как молодые проведут медовый месяц — пока под вопросом, все будет зависеть от того, как Лелька будет себя чувствовать. Но медовый месяц должен быть обязательно, потом, когда родится ребенок, еще долго нельзя будет путешествовать. «Хорошо бы родилась девочка», — пришло в голову Кириллу, и он сам удивился этой мысли. Вроде бы положено хотеть мальчика, вроде бы это нормальное желание для отца. Но Кирилл видел рядом с собой именно девочку, нарядно одетую, кудрявую, веселую. Он будет ее баловать, будет звать своей маленькой принцессой, будет гордиться ее красотой… И будет ее рисовать, рисовать без конца — живую, плотненькую, тяжеленькую!

И тут зазвонил мобильник. Дурацкая мелодия. Ольга ему прислала.

— Cyril, je t’attend, viens immediatement[10].

— Кто ты? — спросил он, похолодев.

Голос был тот же самый, что и утром на автоответчике. Он не ждал ответа, но послышался тихий смешок, и тот же голос произнес, вкрадчиво и нежно:

— Jackline…

Гудки.

Кирилл отбросил трубку, словно держал в руках ядовитую змею. Мутилось в глазах. Мир, такой ясный и понятный, приобретал черты дешевого голливудского триллера, в нем не было места нормальным человеческим чувствам, обычным эмоциям, не было места здравому смыслу и холодному рассудку. Взгляд искал за что-нибудь зацепиться, но привычные вещи домашней обстановки выглядели холодно и враждебно — скалилась льдистыми подвесками старомодная люстра под потолком, отрешенно сверкало зеркало, и вечер заглядывал в обнаженные окна, как насмешливый соглядатай. И что-то новое, непривычное было в самом воздухе квартиры. С невероятным болезненным трепетом Кирилл понял, что это «что-то» — тонкий запах знакомых, сложных и красивых духов. В эту секунду взгляд его нашел сверкающую точку на журнальном столике, впился в нее, и Кирилл тихо охнул. Маленький одноразовый шприц, наполненный неведомой заботливой рукой, лежал на блюдце. Блюдце было — как успел сообразить Кирилл — из парадного сервиза, который стоял в полном забвении в посудной горке.

Как загипнотизированный, он сделал шаг. Вот оно. Вот к чему были эти загадочные звонки. Напрасно он придумывал себе оправдания, напрасно измышлял какие-то объяснения всему случившемуся. Есть на свете силы, которым наплевать на здравый смысл. Жаклин вернулась с того света, чтобы увести за собой. Она звонила и смеялась тихо и нежно, она оставила в его доме запах духов, и она заботливо приготовила ему этот шприц — крошечный сосуд забвения, маленькую птичку-колибри, которая присела на фарфоровое расписное блюдце, как на редкий тропический цветок. Но стоит прикоснуться, даже просто сделать шаг — и она вспорхнет, вопьется тонким клювом в голубую дорожку вены на сгибе руки, и придет за этим прикосновением покой, тишина, долгожданная встреча за пределом вечности. Разве не об этом он думал все эти дни, разве не этого ждал?

Он сделал шаг. И еще шаг, уже привычно закатывая рукав рубашки. Мешал плащ, Кирилл сорвал его, бросил на пол. В квартире было тихо, тиканье часов сливалось с гулким, горячим биением крови в висках. Он протянул руку — и опомнился.

В стену полетело блюдце из старинного столового сервиза на двенадцать персон. Что поделать, одной персоне придется обойтись без блюдца. Бедная, как же она? Шприц с отравой закатился под диван. Кирилл опрометью, словно за ним гнались все черти ада, кинулся прочь из комнаты.

Он закрыл дверь в столовую и пронесся, громко топая, в свой кабинет. Мир приобрел отчетливость, мысли вернулись на привычный круг. Какого черта! Неужели он так разнюнился, что принял всю эту дешевую мистику всерьез? Звонки по телефону, имя Жаклин, французская речь… Что бы это ни было — но голос никак не был похож на голос его покойной возлюбленной, нисколько! И запах сладких духов — это не могли быть ее духи, хотя бы потому, что она не пользовалась духами, говоря, что самое лучшее — запах чистого тела и дорогого мыла… Ее запах он узнал бы из миллионов, и эти духи принадлежали не ей!

Кирилл приложил ладонь к левой стороне груди. Сердце билось громко, но ровно, и он ощутил благодарность по отношению к безотказному маленькому моторчику, который никогда в жизни его не заботил, не беспокоил и не подводил. Все хорошо. Теперь осталось разобраться: кто мог над ним так дурацки пошутить? Кому понадобилась эта мистификация?

Разумеется, можно было узнать о скандале. Из старых газет, и русских и французских. Расспросить некоторых людей, которые имели отношение к этой драме или просто знали о ней. Правда, таких можно пересчитать по пальцам — отец, его молодая жена, с которой он сошелся уже здесь, в России. Их дочь, единокровная сестра Кирилла. Эти две могли бы рассказать, если сами знали. Врачи в санатории. Но тут Кирилл понял, что совершенно не в силах размышлять на эту тему. И более того — не в силах оставаться в одиночестве. Надо ехать к Ольге. Разумеется, он не станет тревожить ее рассказом о своих злоключениях — вряд ли это может оказаться ей полезным в нынешнем положении. Но достаточно того, что она будет рядом, обнимет теплыми руками и прощебечет что-нибудь уютное. А расследовать это пренеприятнейшее происшествие вполне можно и завтра, ничего страшного. За это время и в голове все уляжется… С этими мыслями Кирилл выбежал из дому, где ему пришлось пережить столько ужасных мгновений.

В прихожей запах духов держался еще отчетливей, и вдруг Кирилл узнал его. Это были духи Жанны… Жанна, которой он рассказывал про Жаклин — Жаклин живую, Жаклин мертвую, Жаклин сожженную. Но зачем она подшучивает над ним? Или это месть, изящно-язвительная месть?

ГЛАВА 27

Юля снова задержалась допоздна. Неужели съемки так затягиваются? Хорошо было бы доехать до студии, но она строго-настрого запретила мужу там появляться. Теперь у нее был свой автомобильчик, а приезжать за ней причин не было.

Лавров давно уже понял, что женитьба его была несколько, скажем так, скоропалительна. Словно одурь нашла. Словно она уже давно жила рядом с ним, потом исчезла и вот вернулась — обновленная, юная и такая приветливо-равнодушная, что от этого больно сжималось сердце. Но она была хороша, мила, с ней не стыдно показаться в обществе — чего ж еще? Он не очень хорошо успел узнать в ней то, что называется внутренним миром… Но так ли это важно? Успеется потом. Хотя, надо заметить, старался. Спрашивал ее мнение о просмотренных вместе фильмах и спектаклях, о выставках, о том, какие книги ей нравятся и какие она любила читать в детстве. Но это все же дает мало представления о развитии личности. Бывает так, что прочитают два разных человека одну книгу и вынесут оттуда совершенно разные вещи!

Интересно, какой была Юля в детстве? Татьяна Витальевна в вечер перед свадьбой вспоминала об этом, говорила много и охотно. Но он был в таком угаре желания, что почти не слышал ее слов. Она же привезла и передала ему из рук в руки Юленькин альбом, где та хранила свои фотографии с детских лет.

Он даже помнил, куда положил его — в верхний ящик своего секретера, дал себе слово посмотреть и забыл.

Повинуясь какому-то неведомому импульсу, Лавров встал и направился в свой кабинет. Вот он, альбом, лежит, как лежал, даже запылился немного. Лавров удобно сел в кресло и раскрыл его. Первые забавные фотографии, — наверное, их дети будут такими же пухленькими, глазастыми, с трогательными ямочками на щеках. Первый раз в первый класс — серьезная мордашка, полускрытая пышным букетом астр. Школьные фотографии. А вот и юность светлая. Юля на скамейке, наверное, в каком-то парке, у ног сидит огромная рыжая собака. Любительский снимок — Юля вполоборота, профиль немного смазан и все же прелестный. Снимок из тех, которые делают уличные фотографы в провинции — на фоне фонтана. У Юльки на плече белый попугай с розовым хохолком. Бывает, что и с удавами фотографируют! Странно, на этих фотографиях Юлька вовсе не отличается красотой — рот кажется слишком крупным, волосы уложены неумело, чувствуется какая-то общая нескладность. Не выправилась еще. Но все равно красивее всех!

Школьные подружки, целая пачка фотографий с идиотскими сентиментальными подписями. «Люби меня, как я тебя». Их Лавров смотреть не стал, перелистав несколько страниц. Есть любители, коллекционируют такое. Странно, что так мало фотографий с театрального факультета — штук пять, не больше. Весь курс и несколько кадров из спектакля. Какого, не понять. Но вид Юли, загримированной под какую-то лубочную барышню-крестьянку, был Лаврову отчего-то неприятен. Неужели все?

Да, все. В альбоме оставалось еще несколько чистых страниц, несколько незаполненных пластиковых гнезд. Свадебные фотографии Юля предпочла положить в новый альбом, который купила сама, на свои деньги. А в этом больше ничего не появится.

Он машинально перелистал пустые страницы до конца. Что-то мелькнуло между ними. Начал листать снова.

В один из пластиковых кармашков была вставлена фотография Веры. Вырезанная из журнала Вера с развевающимися волосами. В белом плаще, смотрела в объектив нарочито сурово. Ярко накрашенные губы лоснились, подведенные глаза мохнато щурятся. Зачем это здесь?

Альбом охотно выскользнул из его разжавшихся рук на ковер.


Андрей был расстроен. Влад не дождался его, ушел. Впрочем, это понятно — он опоздал минут на сорок. Еще немного попетляв по окрестным улицам, выискивая глазами фигуру приятеля, Андрей понял, что сегодня встреча не состоится. Надо будет прийти домой и позвонить, но Влад наверняка обижен на такое пренебрежение, будет долго упрекать, вздыхать… И это называется приятный вечер? Нет, лучше обойтись без такого. Завтра, послезавтра Андрей, конечно, позвонит.

Домой идти не хотелось. Леночка, дурочка, коротко остриженная секретарша… У нее детский подбородок и губы, и такой недетский прищур серых глаз, и тяжелая грудь под тонкой тканью кофточки… И Малышев решил зайти к Ольге. Может, и Кирилл у нее будет. Внутреннее чутье подсказывало Андрею — у них не все в порядке. Даже последний раз, когда они так мирно и весело гуляли, что-то чувствовалось, какая-то напряженность. Малыш всегда чувствовал настроение своих друзей — может быть, потому, что никого, кроме них, у него не было. Семья, родители? Смешно даже говорить. На работе, несмотря на хорошее отношение сослуживцев, он не завел близких приятелей. С Владом можно разговаривать не всегда и не обо всем… Только и осталось, что эти люди, к которым Андрей привык, прикипел.

«В сущности, поздновато для визитов», — размышлял он, подходя к Ольгиному дому. Но Кирилл, он знал, частенько засиживается в студии по ночам, да и Лельку жаворонком не назовешь. В окнах Ольгиной квартиры горел свет, но какой-то далекий, словно в ванной или в коридоре. А может, был зажжен маленький ночник у дивана? Андрей ускорил шаг, но свет погас, и он остановился в нерешительности. Легла Лелька спать или это был только случайный отсвет? В любом случае стоит проверить. В дверях подъезда он столкнулся с высокой девушкой в темном платье, придержал для нее дверь, и молодая особа скользнула мимо него, обдав смутно знакомым запахом духов. Ее профиль в свете уличного фонаря показался Андрею похожим на профиль первой Димкиной жены. Он все же немного знал ее. Пожилая красивая Вера. Перед ним-то она зачем промелькнула, его в чем можно упрекнуть?

Андрей вприпрыжку поднялся на второй этаж, позвонил. Тишина. Явно никого нет дома. Ну что за безобразие! Теперь придется идти домой, ужинать заказанной пиццей, слушать последние новости, в которых, кстати, в последнее время тоже мало чего веселого. Впрочем, есть еще один вариант — позвонить домой Кириллу или Жанне. Может, они все там засели и распивают без него всякие вкусные спиртные напитки, слушают джаз, танцуют?

Андрей спустился к подъезду — автомат висел тут же. Он копался по карманам, разыскивая карточку, но увидел вдруг знакомый автомобиль, который старательно парковался у кромки тротуара. Из машины вылезла знакомая сутулая фигура и, пошатываясь, направилась к дому.

— О, Малевич! — обрадовался Андрей и тут же осекся. — Ты что, случилось что-нибудь? Или нажрался?

— Да как тебе сказать, — усмехнулся Кирилл.

Он вышел на свет, и Андрей увидел, что приятель в норме, только отчего-то очень бледен.

— Кое-что определенно случилось. Но как хорошо, что ты здесь, дружище! Ты к Ольге идешь?

— Да… Только ее дома нет. А что случилось?

— Нет дома? — удивился Кирилл. — Где же она может быть так поздно? Не понимаю. Ну ладно, пошли. Ключи у меня есть и еще кое-что есть. — Кирилл приподнял пакет, где выразительно звякнули бутылки. — Я думаю, мы тебе вместе с Ольгой скажем, что случилось.

— Я, кажется, догадался! — заулыбался Андрей. — Неужели твердыня пала и ты решил распрощаться со своим статусом вечного холостяка?

— Ну, это еще у кого из нас такой статус. Но вчерне ты прав, проницательный мой! Но тсс! Ольга, если захочет, сама тебе все расскажет.

— Ясно!

— И что же такое я должна рассказать Малышу? — поинтересовалась Ольга, появляясь из темноты.

— Леля! Вот и все в сборе! — обрадовался Андрей, а Кирилл спросил, строго сдвинув брови:

— Позвольте узнать, моя любезная невеста, где вас носило в такой поздний час?

— Какая-то идиотская шутка, — пожала плечами Ольга, увлекая ребят к подъезду. — Мне позвонила знакомая девушка. Она работает в бутике, куда я год назад сдавала какие-то модели. Причем я едва ее помнила, она такая неприметная была… Звали, кажется, Лилей. Во всяком случае, она так представилась, а я, может, и не знала, как ее зовут… Ну вот, и сказала, что у нее остались какие-то вещи, что она хочет мне их непременно вернуть. Я немножко удивилась — какие такие вещи в такую пору? Но она сказала, что скоро уезжает куда-то насовсем, что это последняя возможность увидеться. Я согласилась, но мне сразу туда идти не хотелось. Думаю, раз я столько времени про эти вещи даже не вспомнила, значит, не очень-то они мне и нужны были. Но Лиля настаивала, назначила встречу у кафе «Сирена», сказала, что ждет. Я и пошла. Приехала — а ее там нет. Подождала немного, но никто так и не появился. Теперь ума не приложу: я ли что спутала, или она не смогла прийти?

Последние слова Оля договаривала, уже вталкивая молодых людей в прихожую.

— Лелька, ты с ума сошла! — начал Кирилл. — Ты что, телевизора не смотришь, газет не читаешь? Пошла неизвестно куда, по звонку, это наверняка какое-то мошенничество! Я знал, что женщины глупеют в такой период, но не до такой же степени! И потом…

— Ну знаешь, это свинство! Я правда там кому-то одалживала — кофту, что ли! Я вспомнила!

— Ничего ты не вспомнила! Странно у тебя пахнет, — пробормотал Кирилл. На самом деле он учуял в воздухе Ольгиной квартиры тот же запах, что витал в его собственном доме, и это выбило его из колеи. «Обман чувств, — решил он наконец. — Было бы глупо подозревать, что всю эту диверсию учинила Лелька. Зачем ей?»

— Ты находишь? — удивилась Оля. — Соседи ремонт делают, краской пахнет. А больше я ничего не чувствую.

— Мне показалось, — вздохнул Кирилл. «Нервы ни к черту!» — Так вот, я, так и быть, прощу тебя, если ты соорудишь нам какую-нибудь закуску к этому. — Он достал из пакета бутылку шампанского и плоскую бутылочку коньяку. — Но прежде всего посмотри — тебя не обчистили? Деньги, украшения — все на месте?

— Есть! — Ольга умчалась.

— Пошли, — обратился Кирилл к Андрею. — А, брат, ты уже все понял?

— Ну как не понять! — развел руками Малышев. — Все достаточно прозрачно! Воздушная тревога, опасность демографического взрыва!

— Молодец, соображаешь. Сегодня и выпьем за это.

Кирилл включил в гостиной свет, подвинул на середину небольшой столик.

— Та-ак, какую бы нам музыку поставить для создания праздничной атмосферы? О, а что это? Что-то новенькое!

На полке, где у Оли хранились видеокассеты и компакт-диски, лежала отдельно от всех кассета в простом черном футляре, без каких-либо надписей.

— Ольга, наверное, купила. Надо посмотреть. Леля, ты не против?

— Ничего не пропало. Сидите пока, я перекусить сделаю. Будете салат? Есть авокадо!

Кирилл вставил кассету в видеомагнитофон. На экране появилась рябь и полосы, а потом сразу, без титров, начался фильм. Звука тоже не было. Андрей взял пульт, начал, не глядя, жать на кнопки, но ничего не изменилось. В небольшой хорошо обставленной квартире сидели два унылых молодых человека и о чем-то беседовали.

— Перемотай немного, — предложил Кирилл. — Хоть глянем, что это, может, в середине лучше?

Андрей включил быструю перемотку и через минуту вернул изображение.

Кирилл издал только какой-то неопределенный звук, словно чем-то подавился. Андрей просто сидел с круглыми глазами, не в силах вымолвить ни слова. Он приподнялся и открыл было рот, но Кирилл наградил его тычком под ребра.

— Быстро вытащи эту дрянь из магнитофона и убери, — сказал он сквозь зубы. — Лелька для развлечения приобрела какую-то дешевую порнуху. Сейчас смутится. А я над ней подшучу.

— Я передумала делать салат. Этот фрукт или овощ, он какой-то вялый. Сделала вот канапе на шпажках.

— Верх твоего кулинарного искусства, Лелик! А кстати, об искусстве. Неужели ты решила разнообразить свою сексуальную жизнь? Вернее, нашу? Что это за непотребное кино?

— Глупые наезды! Я купила этот диск случайно. Хотела посмотреть мультик, а на диске еще и «Американский пирог» оказался. Я его не смотрела, но могу подарить тебе, если…

— Лелька, я про кассету говорю! Вот про эту.

— У меня такой не было, — заметила Оля, передвигая стаканы. — Что тут?

— Какая-то жуткая порнуха, довольно старая, домотканая…

Оля аккуратно поставила поднос на освободившееся место и так же аккуратно, словно выбрав место, упала на диван.

ГЛАВА 28

— Ну наконец-то! — вздохнул Дима, встречая жену на пороге. — Хорошо повеселилась?

Ему, конечно, хотелось спросить о другом. Скажем: «Неужели нельзя было прийти пораньше?» Или: «Тебе что, с ними было веселей, чем со мной?» Но он сдержался. Юля сбросила ему на руки плащ, ласково погладила по щеке, от нее празднично пахло духами и вином, ее фиолетовые глаза сияли… Как можно было ее в чем-то упрекнуть — бесконечно желанную, удивительно красивую?

— Так себе, — ответила она на его вопрос. — Лучше бы я с тобой осталась, дома. Но уйти было неудобно. И представь себе, я даже не поела как следует! Что за глупая затея — устраивать праздник в китайском ресторане? Терпеть не могу китайскую кухню. Но Гоар нравится. Так что давай слегка поужинаем.

— Я бы даже выпил чего-нибудь, — заметил Лавров. — Чтобы тебя догнать. Что пили? Сакэ?!

— Вино! Только вино!

Через некоторое время они уже мирно ужинали. Юля была веселой и оживленной, и все Димины беспокойства постепенно уходили. Ну что, в самом деле, он завелся из-за этой фотографии? Да она даже не помнила об альбоме, и не вспомнила бы о нем, не пожалела бы, что оставила его в родном городе. Кстати, может, ей стоит сказать об этом?

— Юль, я сегодня рылся в своем секретере и нашел альбом с фотографиями.

— Да? Как интересно.

— Конечно, интересно. Потому что это твой альбом. Его твоя мама привезла и мне отдала.

И тут Диме довелось стать свидетелем уникального зрелища. С прекрасного лица жены вдруг сбежали все краски — кожа стала мертвенно-белой даже под пудрой, губы приобрели синюшный оттенок, даже глаза, казалось, вылиняли и стали серебристо-серыми, как старые монетки.

— Юлька, что с тобой? Что ты так заволновалась?

Юля взяла себя в руки.

— С чего ты взял? Просто голова закружилась. Знаешь, мне, честно говоря, не хотелось бы, чтобы ты смотрел этот альбом.

— Почему же? — внутренне напрягшись, спросил Лавров.

— Знаешь, на заре моей юности… — Юля замялась. — Как бы это сказать… Я не отличалась особой красотой.

У Димки камень с души свалился.

— Все это ерунда! — жизнерадостно заявил он. — Я смотрел, и ты мне очень понравилась. Этакий гадкий утенок, в котором уже видно лебедя. Кстати, еще нашел фотографию Веры Субботиной. Ты что, фанатела от нее?

— Было такое, — улыбнулась Юля. — Ладно, я пойду сварю кофе. Знаешь, она такая стильная была, блестящая… Мне всегда нравилась, я ей подражала. Говорили даже, что я на нее похожа. Правда?

— Нет. Неправда. Юля, я…

— Я знаю. Ты ничего не сказал, кто была твоя жена, но я узнала. Сплетни, разговоры, то да се… Давай не будем больше, хорошо? Я вижу, тебе неловко.

И ушла на кухню, оставив мужа наедине с его раздумьями. Он откинулся на спинку кресла, закрыл глаза. Как хорошо все разрешилось, как просто. Но все же тревожно, тревожно…


— А это откуда взялось?

Она так глупо прокололась, допустила такую смешную ошибку… Не надо было оставлять его дома, вообще не надо было оставлять! Дневник Жанны — три толстенькие книжицы в одинаковых коричневых переплетах. Зачем эта дура столько лет записывала свои боли и поражения? Компромат на своих друзей, их тайны, предательства, слабые места? И как просто было взять эти книжечки — не выкрасть, просто взять — из чемодана под диваном?


— Димасик, я все тебе объясню. Это не моя тайна.

Кофе, сваренный Юлей, излишне горчил, но имел приятный шоколадный аромат.

— Ты какой-то новый сорт купила? — поинтересовался Лавров.

Юля молча кивнула, пристально глядя на мужа. Этот взгляд не понравился Лаврову. Он заговорил о новом сериале, в котором Юлю пригласили сниматься, и вдруг с удивлением заметил, что язык у него заплетается…

Юля встала с кресла, не отводя пристального взгляда от лица мужа. Наркотик начал действовать, все происходило так же, как ей и говорили. Сейчас сознание у него работает, но мышечной силы никакой, сопротивляться он не в силах, воля практически парализована. Надо торопиться, доза была невелика, можно не успеть.

— Мой мальчик совсем расклеился, — сочувственно покачала головой Юля. — Я приготовлю ему ванну, моему Димасику. Пенную горячую ванну, и потру ему спинку.

Но ни доброты, ни заботливости не было в ее словах. Ничего, кроме злобы — самой черной, самой ледяной, сочившейся, казалось, из ее глаз и губ. Она ушла.

«Что же это такое? Мозг отказывает, мысли текут медленно и вяло, но нужно себя заставить, нужно что-то сделать. Она опоила меня чем-то, теперь собирается утопить или… Или сделать то, что Вера сделала с собой. Нужно делать что-то, нужно искать спасение…»

Телефон лежал рядом. Но кому звонить? У Дмитрия всегда была плохая память, номера телефонов он записывал, а как теперь добраться до записной книжки? В милицию, в «Скорую помощь»? Девять-один-один? Но что он им скажет, он же сейчас и адрес свой с трудом помнит?

Лавров знал — надо спешить. Сейчас эта отрава проникнет в кровь, хлынет в мозг, и тогда уже он ничего не сможет сделать. И змея, плюнувшая своим ядом, вернется из ванной. Он быстро набрал несколько цифр — они почему-то казались ему знакомыми, они словно когда-то значили для него что-то важное, и он надеялся, что это телефон кого-то из друзей, чудом удержавшийся в его гаснущей памяти.


Мобильник Жанны завопил Диминым звонком, когда она открывала дверь своей квартиры.

— Приезжай, — сказал Лавров. — Жанна, ты где? Ты слышишь? Приезжай…

И гудки. Жанна так и окаменела, прижав трубку к уху. Какой-то розыгрыш? Вряд ли. Это совершенно точно Димин голос, она узнала бы его из тысячи. Он, похоже, сильно пьян. Но не откликнуться на такую просьбу нельзя. Вдруг случилось что-то?

Она забыла о том, что обижена на него. Она забыла о том, что он, фигурально выражаясь, растоптал ее чувства. Забыла о том, что решила не видеть его — и никого из друзей — по крайней мере месяца три. Не нужно никуда уезжать, да и не поможет это. Только отвлечет. Просто не видеть, не слышать. Не звонить. Не ходить в известные кафе, где можно столкнуться случайно. Думать о себе. О будущем. Строить планы и жить только собой.


Телефон Андрея. Мерзкие переливы. Кирилл не отвечает. Домашний телефон Кирилла — автоответчик. Ольга… Ну, наконец-то!

— Жанна? А мы только что о тебе говорили. Ты где? Уже вернулась?

— Да, вернулась, — не входя в подробности, ответила Жанна. — Кирилл у тебя?

— И Андрей и Кирилл у меня. А что, ты приехать хочешь? Приезжай. Есть разговор.

— Еду.

— Тогда ждем.

— Это Жанна звонила, — удивленно сообщила Оля. — Легка на помине…

Кирилл озадаченно покрутил головой.

— Ерунда какая-то… Хотя Андрей был прав. Она знала о нас больше, чем кто бы то ни было. Мы все с ней делились секретами. Все. Значит, она знала и про Олега, и про Лелю. И про меня. И всех разыграла. Причем Олега чуть не до смерти.

— Да не могла она! — чуть не плакала Оля. — Мы же подруги, она мне всегда помогала!

— А кто тогда? Ну кто? Помнишь, она сказала: «Вы у меня не обрадуетесь». Вот и отомстила. Как злая колдунья из сказки.

— И что же нам теперь делать? Сейчас она приедет.

— Вот тогда и посмотрим…

Жанна приехала очень быстро, не стала подниматься, а позвонила из машины:

— Спускайтесь. Нам нужно ехать к Лаврову. У него что-то ужасное случилось, я чувствую…

— Да нам всем как-то в последнее время не поперло, — согласился Кирилл, усаживаясь на переднее сиденье. — Прежде чем мы тронемся, объясни мне, радость моя, за что ж ты так с нами? Лелька вон едва не выкинула…

— Ничего не понимаю. Оль, ты что, беременна?

Оля только вздохнула.

— Олег едва не застрелился! — повысил голос Кирилл. — Жанна, ты что, с ума сошла? Что делается-то?

— Кирилл, я не понимаю, о чем мы говорим! Правда! Давай по дороге все обсудим, хорошо?

Стремительно летели навстречу капли дождя.

— Как вы могли подумать, что это я? Да вы что? — шептала Жанна потрясенно. — Да вы что?

— Не знаю, Жанночка, — прервал ее Малышев. — Тогда давайте думать, как все, что мы тебе говорили, вырвалось наружу. У тебя нет дневника в Интернете?

— В Интернете нет. Просто дневник есть. И он исчез.

— Жанна, ты дура, да? — плаксиво вопросила Оля. — Ты все записывала? Нет, это фантастика!

— Это правда, Оля. Простите меня. Но он не мог никому попасть в руки!

— Мог, — вздохнул Малышев. — Слушай, Димкина жена ведь у тебя жила какое-то время?

Жанна лихо свернула во двор.

— Ерунда какая… Зачем ей? Пошли. Сейчас разберемся.

— Ты останешься здесь, — заявил Кирилл, хватая Ольгу за плечо. — Не смей вылезать из машины. Хватит на сегодня тебе потрясений.

— Но…

— Я сказал, здесь!

— Слушай, а я вот не понимаю. Ребята, Кир! А как ей могла попасться та самая кассета? Откуда она взялась?

— Оля, ты ребенок, — усмехнулась Жанна. — Это была не та самая кассета. Как у Олега — вовсе не кровь. Это воблер[11], понимаешь? Поддельная наживка. А мы клюнули, потому что совесть нечиста. Кир, останови ее!

— Леля, я велел тебе не вылезать из машины!

Оля вздохнула, но повиновалась.

ГЛАВА 29

— Как тебе ванна, любимый? Не горячая, нет? Ах, как жаль, что ты меня не слышишь и не понимаешь… Он лежит, совсем не дышит, ручкой-ножкой не колышет… Вряд ли ты сегодня ночью на меня полезешь со своими слюнявыми ласками, правда ведь? Я тебе могу сказать наверняка, об этом можешь забыть. Да и вообще обо всем. Будешь плавать здесь, совсем дохлый, пока тебя не хватятся. А это долго не случится. Друзей своих ты отвадил, да им не до тебя теперь, они свои проблемы решают. А об остальном я позаботилась, я…

Юля сидела на краю джакузи, поигрывая лезвием. Лавров лежал в ванне, безвольно распластавшись, на его лице застыла глупая гримаса, глаза были пусты и прозрачны. В принципе можно было быстренько закончить это неприятное дело. А можно насладиться этим так давно ожидаемым моментом, можно насладиться местью.

— Я давно это придумала. Ох, как мне хотелось тебя кастрировать, когда мама за тебя вышла! Я еще молодая была, глупая… Не понимала ничего. А с этого момента я ей совсем не нужна стала. Раньше она хоть денег присылала. А как замуж вышла — вообще обо мне забыла! Мало того что сплавила меня к папашке в провинцию, мало того что я всю жизнь с мачехой прожила, которую на дух не переносила, она еще и стыдиться меня стала! Как же, взрослая дочь, а у нее самой кобель молоденький! Ух, Димасик, как я тебя возненавидела! И ее тоже. А потом ты ее убил. Ты ее убил, чтобы все ее деньги получить? Ловко. Но и я тоже ловкая. Я отомщу за маму, я получу все… У меня тоже получится. А знаешь, кого за это посадят? Жанну. Скажи, она помогала тебе маму убить? И комар носа не подточил! Но теперь все будет немножко не так. Я все продумала, Димасик! Она сдуру ляпнула тогда, что отомстит, и все слышали! Я и твоим друзьям пару гадостей сделала, чтоб они на нее подумали! Романтическая дура, дневник вела. Правда, про то, как Веру Субботину вы замочили, там не написано. А жаль. Зато про других много интересного. И про Олю-проститутку, и про Олега, маньяково отродье… Даже про то, что Малышев — голубой! Но это, к сожалению, сейчас уже никого не шокирует. Даже про Кирилла, такого правильного! Кстати, я сейчас думаю, не выйти ли мне за него. Ольгу свою он наверняка бросит… Как ты думаешь? Он симпатичный парень, да? Смотри, что у меня есть. Волосы Жанны! Из ее расчески надергала. Их у тебя в горсти найдут, вроде ты в пылу борьбы их вырвал. И все, до свиданья, детка!

Она еще полюбовалась Лавровым, распростертым в ванне. Вот какая злая ирония — в той же ванне, где ее мать встретила свою смерть! Нет, не злая ирония. Суровая справедливость. Справедливо и то, что ей, Юле, теперь все достанется. Но об этом не стоит сейчас думать. Это высокий момент…


Дверь Кирилл и Андрей высадили легко. Даже не усомнились в правильности своего поступка. Свет во всех комнатах горит, а звонок, видите ли, отключен! Решили не стучать, приналегли плечиками, и двери нет как нет!

Они успели вовремя.

— Хорошо, что мы Ольгу не взяли, — пыхтя, заявил Андрей. — Ее бы эта картина не порадовала!

Дима, бледный, как бумага, но явно живой, лежал в ванне. Вероломную жену, которую застигли над ним с бритвой в руках, Андрей после недолгой борьбы запер в туалете.

— Терпеть не могу бить женщин, — заявил он. — Но эта тварь размахивает бритвой так, словно у нее в руках букет ландышей!

Жанна и Кирилл вытащили Диму из ванны и положили на диван.

— Что с ним? — спросила Жанна. — Он жив?

— Думаю, жив, — успокоил ее Кирилл. — У меня есть знакомый врач, сейчас я ему позвоню. А вот что с его супругой делать? С чего она на нас всех так обиделась? Надо поговорить с ней, что ли?

— Думаю, надо. Но боюсь.

Вошедший Андрей рассмеялся.

— С ума сойти, какие мы все спокойные! — выговорил он. — Это что, форма умопомешательства такая?

— Похоже, да, — вздохнула Жанна. — Честно говоря, мне никогда не приходилось оказываться в подобных обстоятельствах, поэтому не знаю толком, как себя вести. Вы можете притащить сюда эту леди Макбет Московского уезда?

Через минуту Юля сидела в кресле, и ребята напряженно вглядывались в ее лицо.

— Отпусти меня, — с презрением в голосе сказала она Андрею, который придерживал ее за плечо. — Отпусти, ты, грязный гомик. Я не собираюсь на вас кидаться. Я уже все сделала.

Андрей отпустил.

— Что же ты такого сделала, дорогая? Может, объяснишь нам? — вкрадчиво поинтересовалась Жанна. — И в честь чего ты обратила на нас такое внимание?

— Вы убили человека.

— Это ты, матушка, сейчас чуть не убила человека, — усмехнулся Кирилл. — А мы кого убили, можно узнать?

— Конкретно ты убил свою французскую любовницу Жаклин. Этот кабан похотливый, что мокнет на диване, — свою бывшую жену — мою мать. И Жанна ему помогла. Была его соучастницей.

— Юля, я…

— Вы убили ее, — упорно сказала Юля. — Я лучше знаю. Вы такие люди, которые способны от всего отвертеться. Вы богатые, вы думаете, вам все можно. Вот я и пришла, чтобы наказать всех. Но я торопилась, мне было плохо, хотелось поскорей поставить вас на место. Но все равно чудненько получилось, верно? Этому вашему помощнику депутата особенно весело пришлось, да?

— Я ее сейчас, кажется, стукну, — равнодушно заметил Андрей.

Жанна рассмеялась, и этот короткий смешок, казалось, сразил Юлю.

— Бедная ты, бедная дуреха, — сказала она Юле. — Твою бы энергию да в мирных целях! Ты подумай, на что ты положила столько времени и труда? Что ты себе напридумывала? Вместо того чтобы спокойно жить и радоваться — ты отравила существование и себе и людям. Наказывала ни в чем не повинных людей, а первым делом — себя наказывала! У тебя мог быть любящий муж, дом, деньги, все, что ты захочешь, а ты выбрала призрак справедливости и напалмом выжженную душу! Твоя мать была наркоманкой, про это все знали! Никто ее не убивал, это просто доказать! А вот ты неаккуратно работала. Поспешно. Непрофессионально. Жалко мне тебя. Вот что, иди-ка ты отсюда.

Юля встала и вышла — в чем была, накинув только плащ в прихожей. Хлопнула дверь.

Несколько минут прошло в молчании.

— А у меня же Лелька в машине сидит! — спохватился Кирилл. — Побегу к ней, она, должно быть, извелась уже вся! Жанна, ты здесь остаешься? Врач едет, ждите.

— Мы подождем, — кивнул Андрей.

Кирилл убежал. Андрей некоторое время мялся с ноги на ногу, потом пробормотал «пойду покурю» и удалился в кухню. Лавров спал на диване — теперь это был глубокий, нормальный сон, он дышал спокойно и ровно, и только в резкой морщине, прорезавшейся от носа к правому углу рта, оставалось запечатленным, как на фотоснимке, страдание. Жанна присела на корточки и погладила Диму по влажным волосам. Дождь наконец прекратился, уже светало. 


Дети гламура

Дети гламура

Внимание!

Текст предназначен только для предварительного ознакомительного чтения.

После ознакомления с содержанием данной книги Вам следует незамедлительно ее удалить. Сохраняя данный текст Вы несете ответственность в соответствии с законодательством. Любое коммерческое и иное использование кроме предварительного ознакомления запрещено. Публикация данных материалов не преследует за собой никакой коммерческой выгоды. Эта книга способствует профессиональному росту читателей и является рекламой бумажных изданий.

Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам.

Примечания

1

Искаженное — менеджер. (Здесь и далее примеч. ред.)

2

Х а й - т е к  — высокие технологии (англ.). Стиль хай-тек отличает максимальная функциональность, все предметы, выполненные в этом стиле, лишены каких-либо декоративных излишеств.

3

М е т р о с е к с у а л  — тип современного преуспевающего мужчины в большом городе, стильного, дорого одетого, завсегдатая модных клубов и салонов.

4

М а н г а  — японские комиксы.

5

Б е л у ч ч и  М о н и к а  — известная итальянская актриса.

6

Д р е с с - к о д  — корпоративный стиль в одежде.

7

П р о з и т  — ваше здоровье (нем.).

8

Д о к т о р  Д ж е к и л  и  м и с т е р  Х а й д  — герои романа Р. Л. Стивенсона «Странная история доктора Джекила и мистера Хайда».

9

Дорогой, ты обо мне забыл… Мы еще встретимся. Я тебя жду! (фр.)

10

Кирилл, приходи немедленно, я жду (фр.).

11

В о б л е р  — здесь приманка, наживка (англ.).


на главную | моя полка | | Дети гламура |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 1.0 из 5



Оцените эту книгу