Книга: Лик избавителя



Лик избавителя

Наталия Ломовская

Лик избавителя

Часть 1

Вязкая сладость, нежная кислинка, медовый аромат, винный запах, оскомина. На первом месте любимый, редкий, короток его срок, им никогда не пресытишься – «белый налив». Ранние яблоки, еще слаще они от теплых вечеров. Потом идут легкомысленные летние сорта – по-детски щекастый «мальт» и «лазурная мелба», пахнущая розой. Но быстротечно лето в России, приходит пора осенних сортов, и среди них главный, конечно, «пепин шафранный», в просторечии – «шафран». С этим надо осторожно, если его рвут слишком рано – кислятина, если же яблоко перезрело, лучше и вовсе не бери, его словно вату жуешь. Но по-царски награжден будет тот, кто потратит время и разыщет в осеннем рыночном изобилии тот самый, единственный правильный, в меру вызревший «шафран». Сожми в кулаке небольшое скуластое яблочко, зажмурься, вдохни пьянящий дух – в нем нежная осенняя грусть и обещание будущей весны, и ты встретишь ее со всеми, а как же, иначе и быть не может…

Еще есть «славянка». «Славянка» – яблоко крепкое. В этом плоде – строгая северная печаль, ведь дозревать ему до настоящего вкуса не на родной ветке, а в темном ящике. Когда-то эти ящики набивали соломой, а нынче – бумажной трухой. И радостно бывает среди зимы, когда за окном воет ветер и кажется, не взойдет больше солнышко, нашарить в шуршащем ворохе желтое, восковое, светящееся изнутри, словно в нем зажгли свечечку, благоухающее яблоко сорта «славянка». Последнее, всегда с порчей, с червоточинкой, долежит аж до Нового года, а там придет пора зимних, уложенных на хранение в кладовку. Крупные сахаристые «амариллы», соломенного цвета «голд», пряный «кортланд» с фиолетовым румянцем, сочная «беркутовка»… Но однажды все яблоки выйдут, и придется идти на базар, прицениваться к лакированным чужеземцам. Виновато выпытывать у торговца название сорта, а он и сам не знает. Качает головой, продолжает гортанно напевать что-то, и его полуприкрытые блестящими веками темные, чужие глаза хранят, кажется, какую-то древнюю тайну, куда там ты со своими глупостями, с яблоками!

Она долго не могла принять в душу глянцевых чужаков, но понемногу свыклась с ними, стала узнавать в лицо, заучила имена – «ред делишес» похож на «джонатан». Плод словно сердце, и семечки внутри, в открытых гнездах, тоже будто маленькие сердца. У «голден делишес» белоснежная мякоть грубовата, но вкус превосходный. Еще были такие имена: «Гала», «Фуджи», «Рихард», «Старкинг», «Джонаголд», «Пин Леди»…

И, выбирая яркие лакированные плоды, вежливо отстраняя руку торговца, с подозрительной церемонностью подсовывающую, не иначе, порченый товар, она все вспоминала, что где-то, когда-то, в каком-то саду яблоки были не больше горошины, а на вкус – как трава. Было ли это в Парголово, где родители снимали на целое лето дачу? Домик в две комнаты. В одной из них жила хозяйка, серолицая женщина, платок повязан домиком, очи долу, в кармане платья слипшиеся в разноцветный ком леденцы-монпансье. Про нее говорили – бывшая монашка, и это необычайно вязалось с ее платком, с цветом лица, даже с леденцами, даже с тем ароматом, что сопровождал ее повсюду. Тонкий, стойкий аромат. В хозяйкиной комнате на полу, на расстеленных газетах, сушились яблоки, и все вокруг было пропитано яблочным духом. Стоп-стоп, значит, это было не там, не тогда. Должно быть, потом, в Омске, где были в эвакуации. И там снимали «комнату с хозяйкой», но та хозяйка была совсем другого рода – говорливая, румяная старушка. Имя первой хозяйки забыто навек, имя второй прикатилось, подпрыгивая, из незапамятной дали – Евдокия, баба Дуся, окающий говорок, Омск, яблоки, все округлое, словно веселые красно-синие мячики. Баба Дуся собирала в подол передника эти зеленые яблочки-паданцы и ела, деликатно держа за хвостики, макая в крупную серую соль. Девчонку постояльцев потчевала от души.

– А ты не брезговай, не брезговай, здоровее будешь! Вот я старая, а у меня, гляди-ко, какие зубки – а все с яблок да с сольцы… И ты попривыкни-ко…

Отказываться было неловко. Челюсти сводило, а потом она и правда попривыкла, и зеленые яблоки с солью стали казаться вкусными.

– Как можно! – ужасалась мама. – Люся! Ты ведь захвораешь от этих паданцев! Николай, прикажи своей дочери, меня она ни во что не ставит, все время убегает, прячется, исчезает куда-то… И так все кувырком, так еще чего не хватало, заболит вдруг живот накануне первого сентября!

А ведь до первого сентября оставался еще почти месяц, и чистенькие тетради уже лежали в красном ранце… Ох, уж это вечное «живот заболит»! Мама уделяла слишком много внимания вопросам пищеварения дочери и, чуть что, микстур не жалела!

Отец Люсе ничего приказать не мог и улыбался виновато. Он тоже пробовал так есть – яблоки с солью, и ему понравилось. Но и жене возразить не смел и только смотрел на нее снизу вверх. Снизу вверх, потому что был ниже ее ростом, а улыбался виновато потому, что ему всю жизнь было перед ней неловко, перед своей женой. Она ведь молодая, его Александра, моложе его почти на целую жизнь, и красивая, высокая, умеет наряжаться, чудесно поет, божественно готовит, подарила ему дочку, солнышко ясное на склоне лет… Молодость свою ему отдала – как Ависага царю Давиду, такую бы холить, баловать, с рук не спускать, а все как-то неладно складывается. Вот и война некстати. Так и жил, все время будто оправдываясь, находя успокоение в работе…

Когда началась война, отец порывался уйти на фронт добровольцем – может, хотел сбежать таким образом от постоянного чувства вины? Но его не взяли, конечно, и он вернулся. В сердцах швырнул вещмешок (раздобыл где-то, сам собирал, даже при этом насвистывал что-то лихое) в угол кабинета, закосолапил, затопал по ковру.

– Не берут, – пожаловался вслух неизвестно кому. – Надо же, не берут. Сказали, заслуги. Сказали, меня надо беречь. Но я-то знаю. Это потому, что я – старый. И больной.

Люся хотела прыгнуть с дивана ему на спину, как любила делать, но мама ее удержала, ухватила за подол, тихонько вытолкнула из кабинета и прикрыла высокие двустворчатые двери. Стала говорить отцу что-то своим тихим, красивым голосом. Подслушивать было нехорошо, и Люся отошла в сторонку, не очень, впрочем, удаляясь. Сделала вид, будто ее интересует портрет, висящий на стене, тысячу раз виденный. На портрете была бабушка, папина мама, в наряде непостижимой красоты. Юбка совсем короткая, пышная, на гладко причесанной голове какие-то перья, ножки сложены крест-накрест, обуты в белые туфельки, обхвачены блестящими лентами. Вздохнув, посмотрела на свои ноги – толстенькие култышки. Рубчатые чулки сбились под колени, круглая резинка жмет. У тупоносых башмачков перетерся ремешок.

– В конце концов подумай о ребенке… – донеслось из кабинета.

«Ребенком» была она, Люся. Еще разок вздохнула, попыталась встать на цыпочки, как бабушка на другом портрете, что висел в кабинете отца. Немножко получилось. В кабинете мама засмеялась, сквозь слезы, но счастливо, победно. Значит, можно возвращаться, теперь, наверное, не побранят.

И в самом деле – мама схватила за плечи, затормошила, намочила слезами, защекотала пушистыми, выбившимися из высокой, валиком надо лбом, прически волосами.

– Уезжаем, Люсик, далеко-далеко…

– Куда?

– В эвакуацию.

Слово было непонятным и неприятным, как будто пищит и грозится ужалить злое насекомое. Минуту же хорошего настроения следовало использовать с выгодой для себя.

– Мам, а ты мне купишь юбочку? Такую, как у бабушки на картине? И туфельки с лентами!

– Это не туфельки, а пуанты, – ответил Люсе отец. – Будущие школьницы такие не носят, а только балерины.

– Кто?

– Балерины. Те, кто танцует на сцене, – и отец смешно развел руки врозь, изображая знакомый, но такой нелепый в его исполнении жест. – А пачка – юбка так называется, поняла? – пачка у меня сохранилась. Как-нибудь я тебе покажу, если будешь послушной девочкой.

– Такого-то добра у нас сколько захочешь, – пробормотала мать, и Люся кивнула.

Это уж точно, сколько захочешь, да только не дают даже посмотреть! Вещи, оставшиеся от бабушки, висели в огромном шкафу, и туда никак нельзя было заглянуть. Дверцы скрипели так невыносимо, что на скрип обязательно кто-нибудь являлся – либо отец («Люсенька, детка, иди играть в детскую»), либо мать («Я же говорила тебе не лазить в эту пылищу!»), либо глупая, глухая нянька («Что за неслух девчонка! Такую беспременно яга заберет!»). А какой волшебный мир таился за скрипучими створками! Там все шелестело, шуршало, пахло незнакомыми духами, переливалось блестками! Падали на паркет отсветы цвета павлиньего пера! И вот этот мир был для Люси заказан. Мама не любила упоминаний о бабушке, у нее сразу делалось такое выражение лица, словно она палец прищемила и боится заплакать. Впрочем, украшения из бабушкиной шкатулки мать надевала без этого напряженного выражения. По поводу и без повода она доставала старинную шкатулку, сверху деревянную, изнутри розово-бархатную, вынимала ярко вспыхивавшие в ее пальцах сережки, браслеты, кольца, рассматривала их, примеряла. Люся зачарованно наблюдала за мамой.

– Идет мне это колье? – спрашивала мама так, словно должна была немедленно решить для себя этот важный вопрос, и Люся кивала, затаив дыхание. На тонкой цепочке колье светилось шесть молочных жемчужин. Но Люсе в глубине ее простой души больше всего нравилась брошка. Такая большая, овальная, а посреди – букет фиалок из драгоценных камней.

– Какая безвкусица! – восклицала мама, когда брошка попадалась ей на глаза, но все же примеряла и ее, прикалывала к платью. Она оттягивала вырез, игла оставляла заметные бреши в шелке. Мать открепляла украшение, вздыхая об отсутствии вкуса, и у кого же? У бабушки ли, у неизвестного поклонника, презентовавшего это украшение, или у английского мастера Викторианской эпохи, ослепнувшего над тончайшей мозаикой – аметисты, зеленые бериллы, желтые топазы.

Шкатулку в эвакуацию не взяли. Мать бегала по квартире, звеня серебряными ложечками, перетрясая столы и сундуки, взвихривались облака нафталина. То и дело принималась плакать. Она панически боялась бомбежек, но еще больше боялась спускаться в бомбоубежище. Так же дело обстояло и с фамильными ценностями – и с собой везти страшно, и оставить страшно. Вдруг в дом попадет бомба? Вдруг заберутся воры? Теперь и не вспомнить уже, оставались ли брошки и колье в ленинградской квартире или ездили в Омск. Наверное, все же оставались, иначе пропали бы, променялись бы по дороге на молоко и картошку, на все то, что в лихие времена казалось человеку теплее золота, ценнее сверкающих камней…

Ехали долго. В вагоне не топили, не зажигали ламп. Даже в окно было нельзя смотреть – ради тепла его завесили байковым одеялом. Только-только подберешься, приподнимешь уголок, успеешь увидеть залитое дождем стекло, да скучных ворон на пашне, да голые ветлы, как мама уже тянет за плечо, велит отойти. А в купе еще скучнее, все закутанные, унылые. Одна женщина раскачивалась из стороны в сторону, пряди волос свисали вдоль отекших щек, она не то стонала, не то мычала. От боли, что ли?

– Тетя, чего это вы? У вас зубки болят?

Мать схватила Люсю за руку, но утащить в их уголок не успела.

– Люсенька. Люся, разве ты не узнала? Это Лидия Константиновна, я работаю вместе с твоим папой. Я приходила к вам в гости весной, еще подарила тебе пупса!

Ах вот оно что! Но позвольте, какая же это Лидия Константиновна? Та была красивая, в переливчато-зеленом платье, в ушах сережки, губы намазаны, волосы скручены в этакий крендель… И еще она все время улыбалась, должно быть, поэтому Люся ее не узнала. А пупс был розовый, как земляничное мыло, но его пришлось оставить в Ленинграде, как и мяч, и кубики, и юлу, и кукольную посудку, и плюшевого медведя, который раньше ревел, а потом перестал. Большая кукла Зина тоже осталась, мама разрешила взять только старую Варьку, а у той половина волос вылезла и глаза не закрываются! Что же, однако, случилось с Лидией Константиновной?

Но тут мама подоспела, утянула за руку.

– А чего, уж и поговорить нельзя? Чего с ней такое?

– У нее сын ушел на фронт. Часть попала в окружение… Ты не поймешь.

Но Люся понимала. Украдкой посмотрела на мать – вдруг та тоже обернется старой, страшной ведьмой с опухшим лицом? Но нет, мама была обыкновенная, только глаза у нее смотрели иначе, и пухлый рот был сжат. Значит, горе у всех, значит, всем плохо.

– Если хочешь, иди погуляй, – предложила ей мать. – Может быть, найдешь себе друзей, поиграете во что-нибудь.

Но Люсе не нужны были ни друзья, ни игры. Она вышла в тамбур, где было холодно и накурено, но пусто, и стала смотреть в окно. Хорошо бы выйти из поезда и побежать вон по тому лугу, заросшему огромными одуванчиками-колкодедами. Или заблудиться в насквозь прозрачном березнячке… А лучше всего было бы жить в маленьком домике, прилепившемся к самому полотну дороги. Во дворе там деловито расхаживает пегая коза…

Должно быть, Люся очень долго там стояла, потому что, когда она замерзла и вернулась в купе, мать плакала, а другие пассажиры наперебой утешали ее.

– Где ты была? Отвечай немедленно, где ты была? Я же весь поезд обежала! Я думала… Да я не знала уже, что и думать!

– В тамбуре… В тамбуре стояла, – прошептала Люся и рукой показала, в каком именно тамбуре.

– Не было там тебя! Я же двадцать раз там прошла!

– Была, – упрямилась Люся. – Я слышала, как двери хлопали. Ты меня просто не видела.

Села в уголок, принялась для вида нянчить лысую Варьку, а сама думала о приятном.

Самым приятным было вспоминать, как давным-давно, когда она была еще маленькой, отец повел ее на детский утренник в театр Кирова. До сих пор туда Люсю только водили гулять – «к киятеру», как говорила глухая и глупая нянька.

Люся ждала, что будет скукотища, как в кукольном театре, где всякие люди надевали на руки тряпочные игрушки и говорили за них ненатуральными голосами. Они думали, что никто не догадается, что все подумают, будто куклы сами ходят по ширме и говорят! Ха! Поэтому в театр Люсе не хотелось идти, она даже немного поупиралась и похныкала, пока мама в прихожей завязывала ей под подбородком ленты капора. Но делать нечего, пришлось идти. Оказалось – зря капризничала. В этом театре было куда интереснее. Во-первых, им не пришлось даже стоять в очереди за билетами в кассе, чего Люся терпеть не могла. Только миновали скверик, как отца окликнул высокий старик с необыкновенными усами.

– Неужели Николенька? – вскрикнул старик. Они с отцом обнялись и расцеловались. – Ну-ну, наконец-то пожаловали! А кто этот ангел? Неужели дочка?

– Дочка, Люся, – охотно подтвердил отец, вытолкнув застеснявшуюся Люсю вперед. – Вот, решил показать ей «Спящую красавицу»

– Самое время, самое время! Купюры сняли, симфоническая часть нынче у нас полностью звучит. Которые есть любители, те только на музыку ходят, невзирая даже на состав. Хотя и состав нынче – сказка! Аврору – Наташенька Дудинская танцует, она у нас нынче Уланову обогнала, – похвастался старик.

– Неужели? А была, помнится, такая сухенькая, зажатая девочка…

– Ни-ни, ничего подобного! Развернулась, распустилась, словно роза! Одно слово – праздник танца! А Фею Бриллиантов вместо Берг нынче Балабина танцует. Тоже очень хвалят за виртуозность, и в газетах даже… Получит удовольствие ваша девочка. Это надо же, Изольдочкина внучка! А похожа-то как на нее! Такая же хрупкая, словно бы и глазу неподвластна!

Он присел перед Люсей на корточки, и она почувствовала, что его усы пахнут духами.

– Ну, ты, верно, тоже хочешь стать балериной? Как бабушка?

И хотя Люся не очень хорошо понимала, о чем идет речь, она все равно закивала головой, и добрый старик рассмеялся.

– Идемте же, идемте, малышке надо еще показать театр до начала спектакля!

– Нам еще в кассу, Иван Тимофеевич…

– Еще чего удумали! Ни-ни, и не надейтесь! Чтобы сын Изольды Николаевны и внучка ее в наш театр по билетам проходили? Не будет такого! Этот же театр, Николенька, ваш дом родной, неужели надо кому-то платить, чтобы домой попасть?

– Случается и такое, – заметил отец.

– Случается, да только не у нас, вот вам мои слова!

И старик засмеялся.

Театр произвел на Люсю невероятное впечатление – не считая, конечно, жесточайшего разочарования оттого, что Иван Тимофеевич оказался не самым главным театральным начальником, а всего лишь принимал в гардеробе пальто у людей, пришедших на спектакль. Но и это разочарование моментально прошло, потому что в ведении бравого старика, помимо чужих одежек, оказались еще и совершенно очаровательные крошечные перламутровые бинокли, и в них было на что посмотреть! В фойе висели фотографии бабушки, почти такие же, как дома, только в несколько раз больше, и на них она была в сто раз красивее. А потом начался спектакль, и вот это уже было настоящее волшебство. О, тут дело было даже не в музыке, хотя от знакомых звуков вальса в первом акте привычно вздрогнуло и закружилось сердце. Люсе нравились костюмы (средневековой Франции, как сообщил ей на ушко отец), нравились движущиеся декорации – растущий на глазах лес, чудесные панорамы, лодки, и исчезновение злой Феи Карабос в люке, из которого валил пар, и взмывшие ввысь фонтаны в финале. А танцоры, которых она пока не знала по именам, творили на сцене недоступное простым смертным и все же обычное, повседневное, с детства знакомое и, если захочешь, подвластное и тебе чудо…



– Николай, что с ней? Она заболела? Да что ж такое, девочка как пьяная! Люся, открой глазки, посмотри на маму! Ты водил ее в буфет, а? Пирожные покупали?

Но она и в самом деле чувствовала себя так же, как тогда, на отцовских именинах, когда на бегу отхлебнула из бокала жгучей коричневой жидкости – думала, что чай. Перед глазами все плыло, в голове шумело, вместо одной мамы она видела две, вместо зеркала в прихожей – целый зеркальный коридор, а в сверкающей глубине Люся видела себя самое. Но не в глупой плюшевой шубенке и капоре, а в пышной пачке, со сверкающей диадемой на голове!

Как хорошо все начиналось и как глупо закончилось! Люсе дали касторки…

С тех пор Люся твердо знала, кем хочет быть, когда вырастет. Конечно же, балериной, как бабушка! Но мама совершенно не обрадовалась судьбоносному решению дочери и даже не захотела полюбоваться на то, как Люся хорошо умеет стоять на цыпочках.

– Глупости! Тебе еще рано думать об этом. Хорошая девочка должна слушаться маму, хорошо кушать и знать азбуку. Возьми пирожок и ступай в детскую.

Но и в детской Люсина потрясенная душа не нашла покоя. Украдкой девочка наряжалась – старое кружевное покрывало присборивалось вокруг талии и скреплялось пояском, голова весьма эффектно перевязывалась белой лентой, и в одних носочках Люся, к ужасу няньки, прыгала перед зеркалом, пытаясь повторить те необыкновенные движения, тот полет, что видела на сцене. Получалось мало хорошего. Только раз, один только раз… Как это было? Были тихие, сонные сумерки, за окном шуршал дождь. У Люси с утра болело горло, поэтому гулять не водили, дали книжку с картинками и велели лежать в кровати. Мама то и дело заходила, приносила то апельсин, то чаю, но снова исчезала. Ждали доктора, и, чтобы занять себя чем-то, мама села за рояль. Она играла необыкновенно печальную мелодию, от которой тянуло под ложечкой и вздохи распирали грудь, и вдруг, ударив по клавишам, резко сменила мотив. Теперь это было что-то бешеное, в нем слышались бесшабашная удаль и веселая злость, и сердце у Люси вдруг заколотилось сильнее. Неожиданно для себя, подхваченная тем же порывом, что заставил мать заиграть эту мелодию, она вскочила с постели и закружилась по комнате. Она не повторяла ничьих движений, не смотрелась в зеркало, не любовалась собой, и старое кружевное покрывало валялось, скомканное, за сундуком… Но неведомая сила вдруг подхватила ее, и несколько мгновений она была с музыкой одним, музыка несла ее на своих горячих волнах. И так же быстро, как началось, все и кончилось. Люся остановилась посреди комнаты, борясь с головокружением, щеки ее горели, сердце бешено стучало. Где-то в другой вселенной, в прихожей, брякнул дверной звоночек, и тут же послышался густой бас. Пришла знакомая докторша, высокая, усатая, сама себя называвшая «бой-бабой». Она засучила рукава и тут же нашла у Люси ангину.

– Странное у вашей малышки сердце, – посетовала она матери, прижимая мясистое мужское ухо к худенькой Люсиной груди. – И дышит она… гм…

– Мам, а что ты сейчас играла? – спросила Люся, когда «бой-баба» ушла. Мать собиралась в аптеку, раздраженно хмурилась, рассматривая оставленный доктором рецепт – сплошные крючки на тонкой бумажечке.

– Когда? А-а… Это чардаш. Венгерский народный танец. А ты не знала?

Разумеется, она не знала. В сущности, мать сама пыталась оградить ее от всего, что было связано со сценой, словно боялась для дочери какой-то участи. Но от судьбы не уйдешь – все вокруг, и фотографии бабушки, и звуки фортепиано, и даже сны, все обещало Люсе необыкновенную судьбу. А сны ей снились странные, с прекрасными дворцами, с необыкновенными нарядами, с полетами, так как ближе к пробуждению всегда оказывалось, что, если как следует оттолкнуться от пола ногой, можно взаправду взлететь.

До войны Люся успела посмотреть еще «Ромео и Джульетту» с Улановой, «Жизель» с Дудинской, «Раймонду», где в третьем акте, во время дворцового праздника, звучал очаровавший ее венгерский танец… На «Лауренсию» с ними пошла и мама. Но она откровенно скучала, то закрывала глаза, то принималась рассматривать рукав своего вечернего платья – синего, шитого серебристым бисером. Шепотом пожаловалась отцу, мол, ногастые девицы, скачущие на сцене, мешают ей слушать великолепную музыку, отвлекают. Отец только поморщился, но мама уже углядела кого-то в числе зрителей, задергала его за рукав:

– Нежели это она? Какое ужасное розовое! Скажите, прекрасная дама! Люся, ты посмотри!

Люся послушно посмотрела, знала уже, что от мамы так просто не отделаешься. И правда, женщина в необыкновенно розовом, пронзительно-розовом платье. Ничего особенного. Потом Люся не раз еще увидит ее в этом самом театре. Но первое впечатление сохранится в памяти, и потом, через много лет, Люся добудет его, чтобы рассказать своему самому близкому, единственному близкому и родному человеку.

– Она была некрасивая. И в юности-то не блистала красотой – скуластая, носатая, этакая кубышечка. А вот поди ж ты, осиянная любовью многих поэтов, отразившаяся, как в льстивом зеркале, в их стихах, осталась в памяти человеческой необыкновенной красавицей – Златокудрой, российской Венерой, Лучезарной подругой… Все будут повторять:

Она сошла на землю не впервые,

Но вкруг нее толпятся в первый раз

Богатыри не те, и витязи иные…

И странен блеск ее глубоких глаз…

И никто, понимаешь, никто не запомнит ее нелепо одетой, отекшей толстухой в очках, и даже я – я тогда сразу отвлеклась, стала смотреть, как Хасинта-Чикваидзе танцует с воинами, «покушающимися на ее честь», как было сказано в либретто. Я не могла еще понять, что это значит, но была потрясена накалом страстей. Хасинта металась, как затравленная зверушка, между четверкой воинов, хватавших ее за руки, перебрасывающих вверх, вниз, друг другу на руки, причем был момент, когда двое поднимали ее и с силой бросали с высоты, а двое других ловили ее, в ту же секунду со звоном кидая на пол свое оружие… А фламенко во втором акте! А танец с кастаньетами! Казалось, праздник продлится вечно! Но началась война.

В эвакуации – слово-то какое, похоже на то, будто пищит, нудит, силится ужалить злое насекомое! – Люсе не понравилось. Все там было какое-то топорное, грубое, некрасивое. Все местные, в отличие от приезжих, говорили неправильно, речь их звучала странно для уха маленькой ленинградки. И музыка звучала некрасивая, все больше военные марши, патриотические песни, народные песни, их ритм был слишком прост, под него не билось сердце. Под звуки «Катюши», льющиеся из черного раструба, Люся выводила прописи. Она давно научилась читать и писать, но идея чистописания оказалась чужда ей, вредная учительница говорила, что после тетради Ковалевой руки приходится мыть с мылом. Мать сердилась за кляксы, бралась сама учить дочь, показывала, где нужно делать нажим, а где волосяной штрих, но быстро выходила из себя. Люся убегала в сад и сама с собой играла там в прятки. В саду вся земля была усеяна яблочками-паданцами размером с горошину и порхали чудесные птички, размером примерно с воробья, но только легче и изящнее. Птички не боялись Люсю, как будто и не видели ее. Одна села на ветку прямо перед Люсиным носом и, насмешливо глянув на нее, пропела коротенькую музыкальную фразу. В лучах закатного солнца кирпично-красная грудка пичужки вспыхнула огнем.

– Где же ты, малышка? – услышала она вдруг рядом голос отца и прыгнула ему навстречу, повисла у него на шее. – Сбежала от уроков? А я-то вез ей подарок из самой Москвы, думал, она примерная ученица…

Отца в последнее время часто вызывали в столицу, по делам, а дела эти были военной тайной, о них ни в коем случае нельзя было спрашивать, ни с кем о них нельзя было говорить! Люся только диву давалась – кому, зачем в Москве понадобился, да еще по делу государственной важности, ее тихий отец, ученый-орнитолог, академик, человек в высшей степени мирный? Только потом, разбирая отцовские бумаги, Люся узнает о проекте «Сизарь». Отец предлагал использовать специально обученных голубей для передачи разведданных через линию фронта, но в последний момент проект закрыли. Появилась новая альтернатива голубям, какая – никто толком не знал.

– Па-ап, кто это? Как называется эта птичка?

– Вот это да! Моя родная дочь и не знает, что за птицы живут у нас в саду! Ну-ка, покажи мне свою новую подружку, только дай лицо ополосну.

Отец в этот раз выглядел особенно усталым, его круглое, доброе лицо было словно подернуто пыльной дымкой, но он все равно пошел за дочкой к груде прошлогодних спиленных веток в дальнем уголке сада. Оттуда, как Люся и приметила еще раньше, и вылетали птицы.

– Постой-постой, не надо их пугать. Ну, кто тут у нас… Ах, горихвостки! Ну, что ж ты, Люсенька, я ведь и брошюру про них писал до войны. Не помнишь? Ну да, это ты сейчас выросла большая, а тогда была несмышленышем. Эту птичку зовут горихвосткой. Почему? А разве ты не заметила, как она дергает хвостиком? От этого все ее перышки словно вспыхивают. А песенку она тебе уже спела? То-то же. О песенке горихвостки разговор особый. Постой-постой, как это там было…

Он прикрыл глаза и словно прочитал на память:

– Заняв подходящий участок, самец горихвостки обыкновенной начинает петь. Песенка его коротка и однообразна, но прелестна.

– Прелестна, – повторила Люся. – А ведь правда!

– Знаю, малышка. Знаю и горжусь своим определением. Это очень важно – найти подходящие слова. Если не можешь сказать точно и хорошо, уж лучше вообще промолчи. Впрочем, многие вещи и явления просто-таки требуют того, чтобы о них молчали. Sapienti sat, ведь так, дочь моя?

– Папа, я…

– Прости. Я не о том. Тебе этого слушать не надо, не надо и мне говорить. Пожалуй, это один из таких случаев, ведь так? Sapienti sat!

– Сапиенти сат! – согласилась с ним Люся. Она наконец-то поняла – отец шутит. Невесело шутит, такое порой бывает со взрослыми, когда у них плохое настроение.

Они вместе вошли в дом, и там все стало еще хуже. Сначала влетело Люсе – зачем убежала от прописей, потом папе – зачем привез из Москвы шоколадных конфет, не чего-то там, гораздо менее вкусного, но нужного! Люся пыталась защитить отца, не вовремя влезла с репликой:

– Мамочка, как же ты не понимаешь! Это же конфеты! А…

Но тут же на собственном опыте убедилась в правоте отца – есть вещи, о которых лучше помалкивать.

– Не бузи ты сегодня, милая, – тихо попросил отец, стягивая с плеч пиджак, аккуратно вешая его на спинку стула. – Сегодня годовщина смерти мамы, а я впервые за все эти годы не смог побывать у нее на могиле. Даже не знаю, цела ли она, могила ее!

Люся вспомнила могилу бабушки, куда ее водил отец и в прошлом году, и в позапрошлом… Красивая могила. Веселая. Даже не похоже на могилу, скорее – на воздушный, кружевной замок, в котором непременно должна жить сказочная принцесса. И на ней всегда свежие цветы, а кто их приносит – неизвестно. Что же могло случиться с могилой? Ах да, война. На Ленинград падают бомбы. Странно думать, что они могут навредить не только живым, но и мертвым.

Эта мысль была такой неприятной, что у Люси немного закружилась голова, и ей пришлось посидеть некоторое время зажмурившись, пока эта тошнотворная карусель не остановилась. Должно быть, поэтому она не расслышала слов матери. Та сказала, наверное, что-то очень громко, потому что в полупустой комнате еще звучало гулкое эхо. И это громкое было еще и злое, потому что губы у матери сжались и побелели, а отец сразу встал и вышел. Он не ответил матери ни слова и даже не взглянул на Люсю, из-за чего она поняла, что отец очень-очень сильно расстроен…

Она не рискнула пошевелиться, так и осталась сидеть на стуле. К ее спине ласково прижимался отцовский пиджак. Мать, словно не видя Люсю, ходила по комнате, потом ушла на кухню. Там она сначала заплакала, а потом заговорила с вышедшей на шум хозяйкой.

– Нельзя так, Шурочка, – загудела бабушка Дуся. – Мужик-то – он что пчела, не на уксус, а на сахарок летит. Смотри, времена лихие подошли, на их брата спрос большой будет, а ты такими словами… Даже мне, простой бабе, не по сердцу, а ему-то каково… Или обидел он тебя чем?

– Да они сколько лет надо мной измывались, – звенящим голосом вскрикнула мать. – С мамашей со своей, балериной чокнутой!

– Так, так, – кивала бабушка Дуся. – Свекровка, значит, тебе лютая досталась. А быват. Моя тоже поначалу злыдня была, и села я не так, и пошла не эдак, как ни повернусь, все плохо. Потом ничего, попривыкли друг к дружке, только все серчала на меня, зачем мальчишки у меня не родятся. Что ты, говорит, за баба, ежели сына не родила. А ты своей чем не угодила?

– Да кабы я знала! Евдокия Ивановна, я ведь девчонка совсем была, когда пришла к Николаю на кафедру работать, пробирки мыть. Мечтала в консерваторию поступить, да не вышло. Происхождение подвело. У отца до революции аптека была, мать… Там своя история. Начал он за мной ухаживать, понравился. Ровесники все мне болванами по сравнению с ним казались. И не то чтобы я не знала, кто его мамаша, я, конечно, знала, так ведь…

– А чего она, мать-то его? Известная какая женщина?

– Балерина она! Изольда Ковалева, не слыхали?

– По правде говоря, не слыхала. Вот певица такая есть, Ковалева, она в радио поет, заслушаешься! Так ведь это не та?

– Нет, не та. Она уже умерла. Но до того момента успела моей кровушки попить! Привел меня Николай. Квартира – шесть комнат! Обстановка как в Эрмитаже!

– Богато, значит, жили.

– Она, Изольда эта, сидит как принцесса, в шелковом халате, на каждом пальце по бриллианту, не иначе, ради меня нацепила. Кофе попивает, слова через губу цедит. Назвала меня «милочка», вы представляете?

– Чего ж, слово-то не ругательное, самое хорошее слово!

– Ах, да тут дело не в слове, а в интонациях! «Ми-илочка» – как будто я горничная! А у нас у самих, мама говорила, горничные раньше были, и повар, и в деревне…

– Сразу, значит, у вас не заладилось?

– Сразу. Николаю она сказала – встречайся с ней, делай что хочешь, но глаза мои ее чтобы не видели. Он мать огорчать не хотел. Больше домой меня не приглашал, по улицам водил. Я все стерпела. Любила его очень. У меня сидели. А мы с матерью вдвоем на восьми метрах, и соседи, как черти, злые. Ну, бывало, в кино она пойдет…

– Так, так. Дело молодое.

– Так и вышло у нас. Забеременела. Думала, теперь-то уж все, теперь-то женится, к себе меня заберет из сарая нашего. Готовить выучилась. Так-то, Изольда кухонных запахов не выносила, прислуга у нее не держалась. Сама она вечно на диетах, а Николай по столовкам бегал. Думаете, помогло? Как же!

– Снова по-ейному, видать, вышло?

– В самую точку! Уж я не знаю, какой между ними состоялся разговор, а предполагать могу. Выплачивай, сказала она, ей алименты или распишись с ней, или что хочешь делай, а только чтобы я ее не видела.

– Ишь, злыдня! И ребеночка не пожалела, кровиночку свою! Надо бы тебе тотчас в суд идти, там бы им хвост поприжали!

– Не хотела я так, Евдокия Ивановна. По-человечески хотела. Николаем она всю жизнь вертела, как хотела, веревки вить из него могла. Он во всем ее слушался и тут против ее воли не пошел. Однако и меня бросать не хотел. Расписались мы с ним, но жить я осталась у матери. Виделись на работе, а ночевать он домой шел. Люська родилась – еще тяжелее стало. В комнате повернуться негде, писк, чад, я никак не оправлюсь после родов, ребенок беспокойный, соседи совсем озверели, даже мать родная, и та волком смотрит. Зачем, спрашивает, замуж за него шла? Я-то, говорит, думала, ты у меня в хоромах будешь жить, серебряными приборами кушать, как тебе и положено, а ты, дурочка, упустила свое счастье! Я, конечно, в слезы…

– Материнское сердце, известно… И как же ты, Шура, верх над ней взяла, над Изолидой-то своей? Тьфу ты, и имя-то змеиное, не выговоришь! Или разжалобилась она все же на внучонку?

– Как же! Последнее слово все же за ней осталось. Умерла она. Люсеньке уже третий год пошел. А перед смертью дозволила Николаю меня в дом привести. Так и сказала – разрешаю, но только ради внучки. Говорит: в меня девчонка пошла. Моя, дескать, порода. Нарочно мне все отравила, гадина. Теперь, куда не ступлю, все, выходит, с ее согласия. Куда не посмотрю – это она мне всемилостивейше разрешила! И не ради меня разрешила-то! А Люсенька, как нарочно, вся в бабку пошла, иногда посмотрю, как она повернется, как улыбнется – вылитая Изольда! И в балет также рвется, вот порода-то что значит!

– И кипит, значит, сердце у тебя. Э-эх, голубка моя, настрадалась-то ты как, не гляди, что молода! Потому, значит, и спустила ты на него собак сегодня?

– Поэтому. Тут такие беды обрушились, то ли будем все живы, то ли нет, а он, видите ли, о могилке матушкиной заботится, ни о чем другом и думать не хочет, а я одна крутись! Словно она мне и из-за гроба вредит!

– Как бы то ни было, дочка, а ты терпеть должна. Такое твое дело женское. Со мной ты поделилась, за это тебе спасибо, а больше никому не говори, и пуще всего – ему. И на дочке злобу не срывай, ее вины тут нет, скорей, твоя. Видно, много ты о своей свекровке думала, пока ребенка носила, вот и вышло такое сходство. Поняла меня? То-то. Ты меня слушай, я жизнь прожила!



Произвел ли на мать действие последний аргумент бабушки Дуси или что-то другое, этого Люся не узнала. Но до конца жизни мать больше не упоминала о своей обиде. И с мужем стала помягче, и дочку шпыняла пореже. Хотя было ей на что ополчиться – в Омске Люся стала ходить во Дворец пионеров, где работала хореографическая студия…

Чтобы попасть в заднюю комнату, где проходили занятия, нужно было пройти через зрительный зал. Там было холодно и темно. Торопясь и подпрыгивая, Люся бежала вдоль рядов кресел, и невидимая рука щекотала ей сзади шею. Взбежав по ступеням на сцену, переводила дух. На сцене сушилась картошка, сильно пахло землей. А в небольшой комнате за сценой уже топилась буржуйка и раздевались, торопясь, полдюжины таких же, как она, тощих, голенастых, покрытых мурашками, девчонок.

Занятия вела томноокая дама неопределенных лет – Ольга Александровна. Она всегда ходила в пыльной, черной, тяжелого сукна юбке и гимнастерке, поверх гимнастерки накидывала котиковый палантин, вытертый до блеска, в руках носила бисерную сумочку. Котик и бисер были, значит, из прошлой жизни, а сукно и гимнастерка – из нынешней.

Начинался урок всегда одинаково. Из сумочки появлялась аккуратно нарезанная газетная бумага и самосадная махорка в полотняном мешочке. Тонкими пальцами с выпуклыми, янтарно-желтыми ногтями Ольга Александровна сворачивала цигарку. Руки у нее тряслись, махорка сыпалась на пол. Управившись с самокруткой, Ольга Александровна прикуривала от буржуйки (темные волосы ее у лба всегда были подпалены), выпускала через ноздри струйку дыма и смотрела на учениц так, словно впервые их видела. Блуждающий взгляд неизменно останавливался на Люсе.

– Ну как там у нас, а? – спрашивала она с мольбой в голосе, и Люся непременно должна была рассказать что-нибудь о Ленинграде, да что угодно! Чаще всего она говорила о театре, о гардеробщике и ценителе Иване Тимофеевиче, о тех балетах, что успела посмотреть или о которых только слышала… Потом Ольга Александровна рассказывала что-нибудь, причем ее истории начинались и заканчивались все одинаково:

– А вот у нас, на улице Зодчего Росси[1], – вступала она, прикрывая тяжелыми веками глаза, приглушая их голодный блеск.

Напоследок же она неизменно рассказывала, как танцевала пажа в «Золушке».

– И твоя бабушка заметила меня, – следовал церемонный поклон в сторону Люси. – Она взяла меня за подбородок и сказала: «Какой прелестный мотылек!» В тот вечер она была Золушкой. Как она танцевала! Ее четырнадцать раз вызывали на «бис», ей преподнесли столько букетов, что она не могла их унести, и тогда я вызвалась помочь ей. Изольду Николаевну ждал автомобиль. Она села, взяла букеты, а мне дала одну чайную розу, едва распустившийся бутон… Я до сих пор храню ее лепестки… В Париже, на сцене Гранд-опера, когда я впервые танцевала Жизель, лепестки этой розы были у меня на груди…

Некоторое время все молчали, прислушивались к тому, как в буржуйке потрескивают поленья. Было очень тихо, и странно было думать, что, кроме холода, сырости и запаха картофельной прели, на свете где-то есть Париж, огни ночных бульваров, чайные розы… Потом Ольга Александровна звонко хлопала в ладоши:

– А ну-ка, мамзели, за работу! За работу! Приступаем к экзерсису у станка! Grand pliй по два раза на первую, вторую, третью, четвертую позицию, на четыре четверти каждое!

И урок шел своим чередом. Люся уже знала, что у нее получается хорошо, а что дурно. Успела наслушаться нотаций от своей учительницы, что, мол, «хорошая выворотность и легкость в прыжке – это еще не все, твои балетные данные достались тебе по наследству от бабушки, в том твоей заслуги нет, а нужно старательно работать, чтобы не опозорить ее памяти!»

Мама как-то зашла за Люсей в Дом пионеров и увидела Ольгу Александровну. Как и следовало ожидать, та ей не понравилась.

– Да это какой-то демобилизованный солдат, разве же это женщина? Разве это балерина? Курит махорку, дым через ноздри, как кабаньи клыки!

С тех пор она не называла Люсину учительницу иначе, чем «копченый нос». Увы, близорукая Александра никогда не умела распознать истинной стоимости – человека ли, брошки ли.

Полубезумная, волоокая Ольга Александровна! Как, оказывается, много сделала она для Люси в тот несытый военный год и сгинула в неизвестность, унеся с собой едкий запах самосада, еле слышный аромат герленовских «Митцуко», сохранившийся на котиковом палантине, и сухие лепестки чайной розы, когда-то подаренной ей Изольдой! Была ли она, эта роза? И была ли она сама, Ольга Александровна? А если была, то каким злым ветром забросило ее в провинциальный Омск? Она казалась не вполне реальной, ее иссохшая фигура все норовила расплыться в окружающем ее волшебном мареве, ее черные глаза смотрели порой так странно, словно видели иную реальность. Часто сразу после урока она задремывала, прижавшись к теплому боку печурки, и когда уходившие по домам девочки будили ее, прощаясь, она вздрагивала всем телом… Но потом отходила от своего кошмара, облегченно улыбалась, кивала маленьким ученицам…

Позже Люся пыталась разыскать ее, узнать что-то о ней, но, на беду, не помнила фамилии… А те, кто, казалось, вспоминал ее, косились испуганно и шикали на Люсю, как на расшалившуюся девчонку. Очевидно, это было то, о чем нужно до срока молчать. Sapienti sat!

В мае сорок четвертого года семья Ковалевых вернулась в Ленинград. Им повезло – квартира уцелела не только от бомбежек, но и от мародеров. Из-под толстого слоя пыли заученно улыбались портреты Изольды. Теперь Люся смотрела на них с особенным чувством. Едва перешагнув порог родного дома, едва успев поздороваться со своими старыми игрушками, проспавшими всю войну в сундучке, она побежала на улицу Зодчего Росси. Улица оказалась похожей на огромный театральный зал, от желтых стен домов было светло, хотя денек выдался обычный для Ленинграда, пасмурный, моросил теплый дождик.

– В эвакуации они, милая, в Перми, скоро возвратятся, – охотно сообщил девочке бодрый старичок, очевидно, сторож. На плечах у него, несмотря на теплую погоду, был накинут добротный полушубок с барашковым воротником, а на ногах сверкали новенькие калоши, и старичок то и дело на них поглядывал. – Вот-вот уже. Меня вперед послали: мол, езжай, Степаныч, проверь, что там и как, за порядком там присмотри… Обмундирование вот выдали, все новье…

В здании шел ремонт, просторный холл был уставлен ведрами с краской, валялись какие-то мешки, балки, прочий хлам. Большего Степаныч рассмотреть не дал, преградил проход тщедушной спиной и дверь за собой закрыл.

– Сказано тебе, потом приходи! – крикнул он напоследок. Очевидно, Степаныч чувствовал себя облеченным властью и намеревался как можно более от нее вкусить. Люсе забавный старик напомнил Ивана Тимофеевича, и она улыбнулась, подставив лицо теплым каплям дождя. Здорово было бы увидеть его снова – но, конечно, уже после того, как ее, Люсю, примут в училище! Если примут, конечно.

Разумеется, ее приняли, но Ивана Тимофеевича она уже не увидела. Он не пережил блокады. А Люся попала в класс легендарной Агриппины Вагановой, выпустившей в свое время Семенову, Вечеслову, Уланову, Дудинскую.

– Агриппина! Агриппина – зверь! – пугала Люсю соседка, девочка с непомерно длинными, как у жеребенка, ногами и руками. – Знаешь, она какая?

– Да ты-то откуда знаешь? – дернула плечом Люся.

– Вот знаю! Самый строгий педагог! Моя сестра у нее училась до войны, только вылетела. Она говорила, что у старухи Агриппины вечно всякие любимчики и что у нее бритв и иголок полон рот!

– Тем лучше, – пробормотала Люся. Еще девчонкой она умела полагаться на собственное впечатление. Агриппина Яковлевна не показалась ей «зверем». Не старуха, просто женщина. У нее были необыкновенно живые глаза.

Время показало, что правы были и Люся, и та девочка-«жеребенок». Ее, кстати, тоже приняли. У Агриппины был полон рот бритв и иголок, язвительные словечки и колкие замечания так и сыпались из него. Действительно, у нее были любимые ученицы, но им приходилось еще тяжелее, чем всем остальным. Ваганова не щадила тех, в ком разглядела талант. Впрочем, со всеми она вела себя по-разному. Рыжеволосую, хорошенькую Мариночку Колчанову, с которой Люся подружилась, например, нещадно донимала насмешками, от которых розовенькая Маришка бледнела перламутровыми пятнами и старалась, старалась, как только могла. Девочку-«жеребенка», боявшуюся ее больше всех, Агриппина ставила всем в пример исключительно за исполнение самых элементарных упражнений, хвалила по самым незначительным поводам…

– А вот посмотрели все, как у Надюши великолепно получается demi pliй! В чем дело? Кто смеется? Это очень, очень важно! Полуприседание, к вашему непросвещенному сведению, развивает ахиллесово сухожилие, а нам без него никуда в классическом танце! Молодец, Надюша!

«Жеребенок» прикусывала губу и старалась, старалась, как только могла, чтобы в другой раз Агриппина похвалила ее за что-то более существенное!

И только для Люси у Агриппины не было ни насмешек, ни похвал. С ней педагог обращалась по-деловому сухо. Впрочем, Люсю это обстоятельство вполне устраивало. Она ведь пришла сюда учиться танцу, так к чему сантименты, не так ли? Тем более что однажды она узнала истинную подоплеку такого отношения. Разгневавшись на одну ученицу – та посмела сетовать на несправедливость Агриппины, надо же! – Ваганова заметила своим фирменным, убийственным тоном:

– Я? Я к вам несправедлива? Деточки, да вас надо гонять день и ночь, до кровавого пота, до полусмерти, потому что ни одна из вас не работает в полную силу! Ни одна – кроме, разумею я, Ковалевой! Вот ее-то не погонять, а удерживать нужно, видела я таких, как она, что прежде времени израбатываются!

Но, кроме канонического освоения приемов хореографии, Агриппина требовала от учениц осмысленности. Она приучала девочек не просто четко копировать то или иное движение, но понимать его внутреннюю сущность и красоту, осознавать, как именно работают мышцы, выполняющие это движение, уяснять, почему один нюанс способен придать исполнению неизъяснимую прелесть, а другой – неуклюжесть и нелепость.

Ее наставления падали на благодатную почву – во всяком случае, это касалось Люси. Она танцевала со страстью, знакомой только пьяницам и игрокам, но не влюбленным. Страсть влюбленных преходяща и неверна. Люсина же душа принадлежала только балету. Весь окружающий мир, который недавно еще казался непостижимо огромным, сузился до одной сверкающей точки, до острия иглы, и устоять на этом острие можно было только relevé[2]. А вокруг острия клубился плотный туман, и ничего в нем нельзя разглядеть, да и надо ли?

Это ощущение острия разрослось и, если так можно выразиться, обострилось после смерти отца.

Он умер быстро, ни дня не болея. Веселый, выходил как-то вечером из ванной в своем махровом, кирпично-буром халате, который Люся в детстве называла «медведёвым». Он так и не успел еще причесать редких светлых волос, они нимбом стояли вокруг обширной лысины, когда, охнув, отец схватился за грудь и мягко осел на сияющий паркет.

На похоронах Люся не плакала и только косилась на рыдающую мать. Ту вел под руку ученик отца, красивый блондин. Звали его, кажется, Гриша. Он в последнее время часто бывал у них в гостях, даже тогда, когда отца дома не было, пил с матерью чай, далеко отставлял мизинец с холеным ногтем. Мать в его присутствии обретала какой-то новый, захлебывающийся смех, и вот теперь ее рыдания в точности походили на этот смех. Смех и рыдания были не то чтобы лживы, в них таилась искусительная полуправда, и Люся думала, что есть кто-то, кто знает всю правду, и он придет, и принесет ее, но когда? Рано или поздно это произойдет, думала Люся, поднимая лицо к небу, по которому наперегонки неслись темные снеговые тучи. Ловила себя на этой мысли, удивлялась ей. Кто придет? Какую правду? И снова запрокидывала голову. И начинался снег.

Смерть отца сделала ее одержимой. Дома было больше нечем заниматься, не с кем говорить. Там, за овальным столом в гостиной, за столом, озаренным низко подвешенной люстрой, все чаще обнаруживался Гриша. Он пил чай из отцовской чашки – огромной чашки с незабудками, на выпуклом боку надпись золотом «С днем ангела!». Отец, бывало, пил непроглядный, деготно-черный чай, Гриша жеманно прихлебывал заправленную молоком бурду, сахара клал восемь кусков. Люся быстро пересекала гостиную. Ее никто не замечал.

В первом классе, после нескольких месяцев обучения, она в первый раз вышла на сцену Кировского театра – птичкой в свите Феи Весны. Во втором классе получила роль белочки в «Морозко» и снисходительную похвалу критиков. Потом была партия куколки в «Щелкунчике».

– Чеканно! – сказала ей после спектакля Агриппина. Это была высшая похвала. – Я тебя раскусила, Ковалева. Ты должна быть всегда на виду! Без внимания ты зачахнешь!

А в восьмом классе она уже танцевала в «Щелкунчике» Машу. Стояла за кулисами, поеживаясь, какой-то знакомый холодок щекотал ей позвоночник. Вдруг краем глаза приметила какое-то движение… В темном углу шевельнулись две темные фигуры, полуобнявшись, склонив друг к другу головы, они смотрели на нее… Одна из них была похожа на Ольгу Александровну, вторая – Агриппина? Но она же умерла? Не успела удивиться, пора было выходить. Не выходить – вылетать. И она вылетела.

Кое-что, разумеется, не вышло. В конце второго акта не получился финальный вынос за кулису. Люся стала съезжать с рук партнера, он ее не донес, опустил на виду у зрителей. Потом они отрабатывали эту поддержку, но Люся не была в партнере уверена и обрадовалась, когда его заменили. Она даже имени его не запомнила. К этому моменту среди коллег у нее сложилась вполне определенная репутация. Гордячка, зазнайка, внучка своей великой бабушки! Люся не могла не слышать, что говорят о ней, но ей было все равно. Она по-прежнему дружила с Мариной Колчановой. Рыжеволосая Маришка звезд с неба не хватала. Она была приземистой, с тяжеловатыми ножками. По счастью, Колчанова обладала своеобразной мягкой пластикой и выразительной мимикой. Чего Марина не дотягивала в танце – то добирала эмоциями. Этого хватало для того, чтобы ее пропускали на сцену, а уж показать товар лицом она умела. Впрочем, танцевала Маришка слишком старательно для того, чтобы продвинуться дальше вторых ролей.

На выпускном экзамене Люся исполнила не тридцать два, а сорок восемь fouettй, и экзаменационная комиссия впервые в истории ЛХУ расщедрилась на пять с плюсом. Но своей экзаменационной оценкой Людмила Ковалева интересовалась мало, гораздо более обрадовало ее зачисление в труппу Кировского театра. Она пришла туда с репутацией технически безупречной балерины, быть может, излишне сдержанной и малоэмоциональной. Критики называли Ковалеву «последней ученицей Вагановой» и замечали, что она вполне усвоила фирменный aplomb Агриппины – точную постановку спины и плеч и горделивую осанку. Но главным Люсиным козырем был, конечно, прыжок, ее феерический grand jetи, когда она зависала в воздухе, словно земное притяжение не имело над ней власти. А основной свой недостаток она видела отнюдь не в сдержанности, сдержанность была лишь изнанкой технического совершенства… Уже многие примечали, что Маша в ее толковании – не девушка, а ребенок; что никто еще не танцевал одиннадцатый вальс в «Шопениане» так по-детски непосредственно; что мир не видел еще Жизель такой юной и доверчивой… Говорили о новой, необыкновенной манере исполнения. На самом же деле все объяснялось гораздо проще. Многие тайны открылись Люсе за время обучения в училище, но одна осталась за семью печатями – тайна женственности. Пока ее товарки созревали, округлялись, пробуждались для любви, чувствовали в себе горячее биение крови, Люся оставалась все той же худенькой девочкой, прелестным андрогином. Сама она не тяготилась отсутствием у себя внешних признаков наступающей зрелости, напротив, считала это весьма удобным для себя – впрочем, ее устраивало все, что не мешало балету. Рядом с ней не было взрослого человека, женщины-друга, которая бы беспокоилась за нее. От матери Люся отдалилась.

С того момента, как Гриша исчез из их дома так же стремительно, как и воцарился в нем, мать здорово сдала, постарела. Она перестала рядиться («не для кого мне!»), ходила по квартире в халате и в мягких шлепанцах. И все свое время отдавала излюбленному хобби – приготовлению кулинарных шедевров. С утра уходила на рынок и по магазинам, возвращалась к полудню с сумками, с корзинами, набитыми свежей, дорогой провизией. Мясо, рыба, яйца, зелень и овощи, южные фрукты, орехи, бутылочки с уксусом, гранатовым соком, сливками… В средствах маленькая семья не была стеснена – брошюры, книги и учебники отца продолжали переиздаваться, гонорары, плюс пенсия, плюс Люсенькино жалованье, да и много ли им надо, двоим-то? Люся никого в гости не водит, сама не ходит, одевается скромно, а у матери жизнь, считай, прожита… Одно у нее было горе, пробовать-то волшебные кушанья было некому! Топчась над плитой, то размешивая соус сациви (ах, как жаль, что во всем Петербурге не раздобыть щепотки имбиря!), то колдуя над пастой из тресковой печени, мать время от времени начинала плакать, роняя слезы в еду. О ком она плакала? О муже или о любовнике? Или о вкусной еде, к которой никто не притронется? Сама-то она, пока стряпает, напробуется так, что за столом пьет только нарзан, а дочь питается, как заяц, сырыми овощами и всему предпочитает яблоки. Как-то мать не выдержала, сорвалась:

– Да поешь ты хоть раз как следует! Нельзя же так, Люся! Ты ведь ноги протянешь! Да что же это, господи!

И совсем было собралась заплакать, нельзя было не заплакать. Дочь, бессердечная, отстраненная, сидела на краешке стула, выпрямившись по линеечке, аккуратно чистила яблоко. Она даже не прикоснулась к фирменному блюду матери, к волованам с ветчиной!

– Мам, а я сейчас, когда поднималась, видела близнецов Козыревых, – сказала вдруг Люся. – Представляешь, купили батон в булочной и прямо на лестнице разорвали его и съели. Я им говорю – мальчики, так вы домой ни крошки не донесете! А они мне – мы и не собираемся! Наверное, Инесса на занятиях, а Катерина опять улетела…

– Этакая легкомысленная, – покачала головой мать. – А отец был порядочный человек, талантливый художник, так красиво за мной ухаживал, вот и портрет нарисовал…

Люся мельком взглянула на портрет матери. Маленький холст совершенно терялся среди многочисленных фотографий Изольды. Художник очень подробно выписал складки на синем платье матери, нитка жемчуга на шее отливала выпуклым блеском, парный блик лежал на гладко причесанных волосах. Лицо матери, слегка приукрашенное, выражало одновременно доброту и непреклонность. Должно быть, это выражение «порядочный человек и талантливый художник» нечаянно привнес в образ своей модели, позаимствовав его у вождей мирового пролетариата. Именно на вождях художник Козырев сделал себе карьеру и под конец жизни так насобачился, что Ленина мог изобразить с закрытыми глазами, несмотря на антураж. Ильич в Смольном, Ильич в Разливе, Ленин в Октябре, Ленин в Горках, в кепке, без кепки… Именно с кепкой была связана великая история, история с большой буквы, история жизни Козырева! Якобы был он знаком с пожилой дамой, работавшей в Кремле кастеляншей, и эта благородная старушка, подпив домашней наливочки (был, был за ней такой грешок), подарила Козыреву старую кепку Ильича. Серую и ворсистую, неповторимую кепку, от которой буквально исходили флюиды гениальности! Вдохновленный сувениром, художник стал творить с еще большим подъемом и вскоре был удостоен многочисленных почестей и регалий, в том числе и ордена Ленина! Но в этот же период ему стало фатально не везти в личной жизни. Мадам Козырева сбежала от него, совершенно по канонам сентиментальных романов, на Кавказ, оставив ему двух несовершеннолетних дочерей. В довоенном детстве Люся немного дружила со своей ровесницей Инессой, девочки играли в просторной мастерской Козырева, с трепетом обходя стеклянную горку в парадном углу. Именно там, на полочке, застеленной кумачом, покоилась кепка Ильича, совсем как ее прежний хозяин – в стеклянном гробу в Мавзолее. Сейчас Люся не могла уже вспомнить, кто был зачинателем той шалости, когда девчонки, подзуживая друг друга, освободили кепку из стеклянного плена, и Люся, как самая грамотная, вслух прочитала жирно оттиснутое на подкладке: «МОСКВОШВЕЯ 1940 г.». Тут уж и дошкольницы сообразили, что головной убор не мог принадлежать вождю, а приобретен Козыревым во время командировки в Москву. Но зачем? Для чего такой обман? Малышкам хватило ума не распространяться о своем открытии, они положили кепку на место и вновь принялись малевать цветными карандашами в альбоме, и вовремя – на лестнице уже раздавались легкие шаги хозяина мастерской.

На девочек Козырев возлагал особые надежды – и в самом деле, старшая, Екатерина, в довольно нежном возрасте уже вполне отчетливо изображала в альбоме усы и строгий взгляд генералиссимуса. Но увы, ни одна из девиц не пошла по стопам отца, напротив, обе удались редкостными оторвами – в безвестно отсутствующую мать. Катенька и Инесса, чувствуя себя защищенными папочкиными лаврами, вели свободный образ жизни. Инесса то училась где-то, то вроде бы работала, любила рестораны и имела неприятности с милицией. Катерина вообще нигде не работала, да еще и родила без мужа двух шумных мальчишек, которым дала свою фамилию. Злые языки утверждали, что отцом близнецов был прославленный летчик, благородный, но, увы, женатый человек. То ли приключения Инессы, то ли внуки-сорвиголовы доконали Козырева, но остаток дней своих он отправился коротать в специальный закрытый санаторий для пресыщенных жизнью творческих работников. Только тогда девчонки очнулись. Екатерине повезло устроиться в гражданскую авиацию, стюардессой (так косвенно подтвердилась версия об именитом летчике), Инесса тоже нашла какую-то непыльную работенку, да еще и пристроилась учиться в вечерний техникум. Совсем взялись за разум девицы, вот только близнецы на четвертом году остались без присмотра. В детский сад их сдавать боялись и, увы, боялись не за мальчишек, а за дошкольное заведение. Безалаберная мамаша уносилась в небеса, попрыгунья-тетка убегала на службу, потом в техникум и на гулянку с кавалерами, а близнецы целыми сутками были предоставлены сами себе, веселые и голодные, как дворовые щенки… Считалось, что за ними присматривает консьержка, но она, видать, боялась перетрудиться, да и где ей было уследить за шустрыми, как ртуть, пацанами!

– А что, может, ты их к нам пообедать пригласишь? – Люся устала от намеков. – Жалко же мальчишек.

– Нет-нет! – всколыхнулась мать, окинув взглядом белоснежную скатерть, тонкий фарфор, столовое серебро и припомнив неуемную энергию мальчишек, их руки, покрытые цыпками, и жульнические мордахи под слоем грязи! – Зачем же к нам? Лучше уж я к ним сама схожу!

И в самом деле, шустро собралась, увязала судки с деликатесным обедом и спустилась на этаж ниже. В обширном холле на полу сидели близнецы Витька и Вовка. Они играли в загадочную игру – швыряли в стенку монету с особым шикарным выворотом руки, потом о чем-то принимались горячо спорить, щеголяя бранью и стреляя по сторонам упругими вожжами слюны. Что и говорить, близнецы были не подарок.

Впрочем, они согласились вернуться в квартиру – ключ от апартаментов Козыревых висел у Витьки (или у Вовки?) на шнурочке на груди. В квартире мальчишки не без нытья вымыли руки, что, правда, ненамного улучшило ситуацию. По мнению Александры, этих детей следовало трое суток в трех щелоках отмачивать, да и того было бы недостаточно. Но на первый раз, пожалуй, можно удовольствоваться малым. Налитый им в тарелки суп харчо близнецы выхлебали в мгновение ока, только ложки застучали по донышкам, закусили пирожками с грибами. Потом настала очередь волованов, а также шарлотки с ванильным муссом и ароматного морса из кизиловых ягод. Все это мальчишки проглотили не жуя, как тарантулы, и тут же заснули, прижавшись друг к другу вихрастыми головенками. Александра собрала посуду и решила, что отныне принцип ее готовки изменится. Ничего острого, тяжелого, а грибы, говорят, для детского стола вообще непригодны! Теперь она будет стряпать легкие блюда, полезные для детского пищеварения – бульоны, каши, супы, овощные салаты. Кисель с молоком очень хорошо. Морс из кизила – просто отлично! А как они уписывали шарлотку! Шарлотку тоже можно, но изредка. Не надо их слишком уж баловать. На дочь, бывало, надышаться не могла, вот и вырастила на свою голову, никогда не поест по-человечески, одни яблоки грызет!

В Париже Люся танцевала отрывок из «Гаянэ», и яблоки были мелкие, но сладкие, а в Берлине – очень красивые и совсем невкусные. В Берлине она танцевала тоже в «Гаянэ» и еще в «Ромео и Джульетте». Ее принимали тепло. Время мерилось спектаклями, спектакли помнились успехами либо провалами. Премьера «Каменного цветка» прошла с невероятным успехом. Люся танцевала Катерину, и после спектакля ее бывший соученик Леня Гридин, исполнявший роль Северьяна, поцеловал ее в шею. Поцелуй вышел мокрый и неприятный. Люся поморщилась и вытерлась рукавом, Леня побледнел и больше с ней не заговаривал. На «Спартак» ломился весь город, но увы, не из-за Ковалевой, которой на этот раз досталась весьма скромная роль, а из-за якобы эротических танцев в сцене пира у Красса! В балете Кара-Караева «Тропою грома» Ковалевой досталась яркая характерная роль Фанни, и критики отмечали рост балерины как актрисы. А потом опять были гастроли, и в Будапеште Люся сломала зуб о ярко раскрашенное, но, к несчастью, совершенно несъедобное пластиковое яблоко. Зачем на свете существует такая дрянь? Целая ваза этих фальшивых плодов украшала ее гостиничный номер.

– Как ты ухитрилась? – пытала Люсю Мариночка. – Их же даже спьяну нельзя принять за настоящие! Странная ты, Людмила, словно спишь наяву!

Люся вежливо вздыхала, улыбаясь плотно сомкнутыми губами. Идти к дантисту было некогда.

Да уж, в тех гастролях ей улыбаться не пришлось, да и нечему особенно было! От Будапешта до Праги тряслись в холодных автобусах, и половина труппы жестоко простудилась. У Люси текло из носа. Тряслась в ознобе и солистка, ее термометр зашкаливало, но она все равно станцевала Одетту-Одилию, а во втором акте поскользнулась – слабость дала о себе знать. В зале пронесся злорадный гул, кое-где повскакивали, защелкали затворы фотоаппаратов. Люся не поняла, что случилось, и только дивилась. После спектакля она пошла в магазин за яблоками, – и вот чудеса! – продавец, несмотря на близость русского и чешского языков, несмотря на выразительную жестикуляцию, которой балерина сопроводила свою просьбу, ничего не хотел ей продать и только отворачивался.

– Позвольте, я помогу вам, – услышала Люся за спиной знакомый голос. Это оказался дирижер их театра, невысокий мужчина с чеканным профилем. У него была репутация человека замкнутого. Он обратился к продавцу на немецком, и тот неохотно взвесил и упаковал в бумажный пакет десяток ярко-красных удлиненных яблок.

– Спасибо… Почему он так?

– Чехи нас недолюбливают, Людмила Николаевна. Не могут простить нам Галиции. Ну-с, возьмите меня под руку, я провожу вас. Вам сейчас надо бы прилечь, у вас, кажется, жар.

Рука у него была твердая. Он довел Люсю до дверей гостиницы и по дороге успел рассказать ей много интересного, даже один раз рассмешил, и на секунду туман, окутывавший ее плотным облаком, развеялся, стали выплывать черты лиц, вещей, явлений…

В номере Люся развернула пакет, достала одно яблоко, вымыла его и надкусила. Оно имело отчетливый ананасный привкус, и Люся вдруг тихонько засмеялась, захлебываясь душистым соком, чувствуя себя нестерпимо живой, настоящей, плотской…

Но дирижер больше не обращал на нее внимания, а потом Люсе показали его жену. Похожую на колибри – нарядную, смешливую пухленькую женщину. Рядом с ней балерина Ковалева почувствовала себя костлявой унылой дылдой. Огонек погас, не успев вспыхнуть, но у нее не было ни сил, ни времени на то, чтобы пожалеть об этом. Да и потом, разве она не чувствовала в глубине души, что рано или поздно тот, кому суждена ее жизнь, ее душа, придет и принесет с собой ключ от всех дверей, единственный ответ на все вопросы?

И снова – спектакли, гастроли, репетиции, травмы. В театре ее ценили, уважали, но вот любили ли? В интригах Люся не участвовала, сплетнями не интересовалась, на собраниях ухитрялась оставаться незаметной. Новому человеку Людмила Ковалева казалась скучноватой и надменной. Она не всегда понимала шутки, сама не умела вовремя вставить словечко, ни с кем не заговаривала первой. Родство с легендарной балериной бросало на нее какой-то высший отсвет, и трудно было различить ее собственное лицо. Но те, кто был знаком с ней ближе, знали, что Люся бескорыстно и ненавязчиво добра, может раздать все, что у нее есть. Из гастрольной поездки в Египет она привезла шитые золотом шарфы, много, дюжину – они были сказочно красивы. Другие тоже так делали и тихонько сплавляли барахлишко знакомым, знакомым знакомых, но уже по другой цене. Жить-то всем надо! Люся же свои раздарила: мол, зачем мне так много? Хватит с меня и одного! Но и последний отдала, сняв с узких плеч – у новенькой гримерши случился день рождения, а у нее в Ленинграде ни родных, ни друзей, никто и не поздравил, вот бедняжка и плакала в узком коридорчике…

К ней, к Люсе, шли со своими бедами и радостями молоденькие девочки «от воды», из глухого кордебалета. Все они, как одна, обожали балет, все стремились к лучшей жизни, все мечтали о красивой любви либо о выгодном замужестве. Некоторые не чурались древнейшей профессии, шкала их жизненных ценностей начиналась с икры и шампанского, ими же и ограничивалась. Странного рода душевная близорукость не позволяла Люсе увидеть сокровенную суть этих глупышек.

Люся жалела бедных девочек, выслушивала их сетования, давала советы и деньги в долг – как правило, без отдачи.

– Что у тебя общего с этой, как ее… Савкиной? – допытывалась у подруги Марина. Больше всего в эту минуту Маришка напоминала домашнюю рыжую кошечку, которая вышла погулять после дождя и пробирается между грязных луж, морща носик и потряхивая лапками.

– Да ничего. Так просто, болтаем по-девичьи. Советуемся.

– Она же, ты знаешь…

Склонившись к ушку подруги, Маришка шептала соленые подробности.

– Если и так, то что же? Это ее личное дело, – снисходительно отмахивалась Люся.

– Ну, не знаю… – Маришка, очевидно, считала себя зерцалом добродетели. Она дважды побывала замужем, дважды развелась, а теперь водила дружбу с каким-то начальником. Начальника она звала по фамилии – Иванов. Иванов, бывало, подкатывал к театру на черной «Волге», но сам встречать пассию не выходил, посылал шофера Жорика. Шофер был молодой, смуглый и белозубый парень. Он вручал Мариночке дежурный букет и вел под ручку к автомобилю, а она прижималась к нему горячим боком и вздыхала с намеком. – И что ты можешь ей посоветовать? На ней пробы ставить негде, а ты старая дева!

Люся не обижалась.

– Ты знаешь мои взгляды. Затевать любовную связь без любви… Я не говорю – безнравственно, нет. Но – очень хлопотно и утомительно. Мне вполне хватает упражнений у станка.

– Эх, Людмила, не знаешь ты, что теряешь, – сладко мурлыкала Мариночка. Она встряхивала волосами, запрокидывала голову, губы ее становились ярче, глаза мутнели. Вспоминала ли она о хозяйских объятиях Иванова, воображала ли себя рядом со смуглым Жориком? Люся лишь насмешливо наблюдала за преображением подруги.

– Ряд волшебных изменений милого лица, – язвительно комментировала она. – Не знаю, следовательно, жалеть ни о чем не могу. И, знаешь, оставим этот разговор. Несмотря на пробелы в моем образовании, я все же могу разобраться в простых житейских ситуациях…

Не только в простых, как оказалось. В театре работала массажистка Раиса. У нее были умные, сильные руки, волосы цвета сливочного масла и зеленые глаза, прекрасные глаза с золотистыми искорками, которые, казалось, испускали лучи света, но сами, увы, света давно не видели. Раиса ослепла в двенадцать лет. Но она не чувствовала себя несчастной, у нее были любящая мама, прибыльная профессия и жизнь среди музыки, которую она обожала. Но как-то Люся заметила, что Раиса не по обыкновению рассеянна, и нарочно задержалась после спектакля. Массажистка недолго запиралась и вскоре выдала свою страшную тайну. Оказывается, на ее сильную руку и не менее сильное сердце нашлось два претендента. С первым Рая познакомилась в обществе слепых, он тоже слепой, вернее даже, слепорожденный. Звать Оскар. Руководит артелью слепых, человек серьезный, корректный, состоятельный. Все взвесил и сделал Раисе предложение. Строит для них кооператив и вот подарил Рае пуховый платок, какие вяжут в их артели. А второй – Ваня, он моложе Раисы, только-только демобилизовался. Познакомились в автобусе. Парнишка подсел, заговорил и, кажется, ничуть не испугался, когда она, готовясь выходить, нащупала рядом с сиденьем свою тросточку. Он полюбил Раечку, стал ухаживать за ней и очень хочет на ней жениться! Но у Ванечки нет своей жилплощади, нет образования, он работает токарем на заводе и совсем не нравится Раечкиной маме.

Маму Раисы Люся знала. Она преподавала у них в училище английский язык. В языках Людмила Ковалева не была сильна и до сих пор своего бывшего преподавателя побаивалась. Так вот, Раечкина мама считала, что Ваня не подходит ее дочери, он совсем простой парень, к тому же он-то зрячий, и вскоре ему, такому молодому, надоест возиться со слепой супругой…

– Поживете пару лет, и найдет он себе помоложе, да к тому же зрячую! – таков был сокрушительный материнский аргумент против Ванечки. – А я уж не та, все прихварываю… Помру вот, как ты одна-то останешься? Неровен час, еще и с ребенком? А за Оскаром Андреевичем ты как за каменной стеной век проживешь, он, кроме тебя, и знать никого не захочет… Ты не такая, как все, тебе сломя голову нельзя, у тебя расчет должен быть!

Выслушав историю массажистки, Люся содрогнулась. Ей ужасна была сама мысль о том, что можно родиться слепым, никогда не увидеть неба, солнца, птиц… Но, быть может, и правда, чего не знаешь, о том не жалеешь? В конце концов, она сама – так ли часто смотрит в небо? Быть может, не так уж и плохо ощущать небо – как зачарованную бездну над головой, солнце – как нежную ласку тепла на лице, а птицу – как ее песенку, короткую и прелестную? Можно ли жить без зрения? Да. А без любви?

– Раечка, ну а вы-то сами? Вы сами – кого из них любите?

Всегда такая сдержанная, массажистка зашмыгала носом и созналась, что любит Ванечку. Он веселый и добрый. И Раиса уверена, что он никогда ее не бросит!

– А и бросит потом, так что же? Хоть буду знать, что и в моей жизни была любовь, недолго, но была, хоть капелька-а! И пусть ребенок! Сама подниму, я все умею, со всем сама справляюсь!

– Раечка, прекратите реветь, вы же заболеете! Зачем так себя настраивать? Что значит «сама подниму», если вы уверены, что Ваня вас не бросит?

– Ни за что не бросит! А это я так, потому что мама говорит…

– Я думаю, что замуж все-таки вам выходить. И с мужем жить – вам, а не маме. При всем моем к ней уважении… А для ее спокойствия скажите ей, что при ваших исключительных внешних данных вы всегда сможете выйти замуж по расчету, а пока есть любовь – нужно выходить по любви!

А через пару месяцев Люся была свидетелем на свадьбе Раисы. И невеста тонула в облаке длинной фаты. И жених, совершенно обалдевший от счастья, кидался целовать то ее, то свидетельницу. И новоиспеченная теща, поздравив молодых, от души обняла Люсю, так что у той косточки хрустнули. Потом, уже во время застолья, шепнула ей, уведя в уголок:

– Спасибо вам, Людмилочка. Мне ведь Раиса все рассказала. Я сначала расстроилась, не хотелось Оскара обижать. Такой уж он галантный, большое впечатление на меня произвел. Дай, думаю, сама к нему схожу, поговорю, извинюсь. Пошла в их артель. А его там нет, сидит девушка, что-то типа секретарши. Разговорилась я с ней, то да се, как работается. Начальник, говорю, у вас такой обходительный. А она хихикает. Да, говорит, он уж тут всех работниц обошел, вот какой обходительный. Иные девки от него горючими слезами плачут, иные ничего против не имеют. Одна-то вон седьмой месяц дохаживает, а он все не уймется никак. Да еще, говорит, жениться собирается, кобелина-то ненасытная! Тут я и ахнула! Так что поклон вам низкий, кабы не вы, так и не знаю, что было бы!

Люся, смущаясь, кланялась в ответ. Ей было жарко в кримпленовом брючном костюме, новые туфли натирали. На столе угощение – все жирное, жареное, обильно сдобренное майонезом. Друзья жениха наперебой звали танцевать, а ей вспоминался пошлый анекдот: «Выходишь ты на пляж, а там станки, станки…» Ей было до странности горько смотреть на Раечку. Короткое и узкое, по моде сшитое платье обтягивало ее фигурку так, что заметен был округлившийся живот. И внезапно Люся впервые в жизни ощутила некое томление. Ей вспомнился рассказ, прочитанный недавно. Там было про кухарку, которая каждую весну начинала тосковать, садилась у окна и вздыхала: «Родонуть бы мне!» Вскоре она уже ходила с животом, к зиме опрастывалась, отправляла ребенка в деревню, а в апреле начиналось снова: «Родонуть бы мне!» Бунина, кажется, рассказ.

Так она смеялась про себя – над собой же, над своим томлением, от которого ныли суставы и сладко кружилась голова. Томление можно было забыть, отвлечься на выматывающие репетиции, на ежедневные занятия, заглушить звучными французскими словами, звучащими, как приказы – но у Люси была такая же неуемная, как у Раечки-массажистки, мама. Близнецы Козыревы, к несчастью, как-то быстро выросли, исправно служат в армии, пишут Александре Гавриловне письма. Звали даже на присягу: «Вы нам как родная, вы нам как мать, как бабушка!» Родная-то мать, когда им было по десять лет, выскочила-таки замуж за летчика, нарожала новых детишек. До воспитания уже готовеньких мальчишек у нее руки так и не дошли. Теперь они служили на границе, а мать тиранила Люсю:

– Охо-хо, жизнь моя! Ты замуж не выходишь – это твое дело, но я-то как же? Неужели не придется и внучат посмотреть!

Кричала, если Люся, на ее взгляд, слишком задерживалась после спектакля:

– Где ты шляешься? Уж не в подоле ли собралась принести? Родишь без мужа, я нянькаться не буду!

Вот и пойми ее.

Уже отчетливо было ясно, что Люся не станет звездой первой величины, мировой балетной феей, как Лепешинская или Уланова, не угонится за Плисецкой. Вот странно – первые партии она танцевала, критики ее хвалили, но своего зрителя у нее словно не было, большой народной любовью она не пользовалось, где же тут загвоздка-то?

И дожила бы она свой век с холодным сердцем да близорукой душой, когда б ее не включили в состав труппы для гастролей в Иране. Ковалеву вообще охотно брали в зарубежные поездки. Непривередливая, стойкая, конфликтов не любит, скандалов не затевает. Вот в Англию она не поехала, и чем дело кончилось? Репетитор труппы Трубникова очень просила Люсю:

– Людмила, будьте добренька, уступите свое место Дашеньке.

– Пожалуйста, – пожала плечами Люся. Ей было все равно – ехать, не ехать. К тому же не хотелось противоречить репетитору – та покровительствовала своим ученицам, продвигала только их, а Люся в их число не входила. Но Трубникова не удовольствовалась кратким ответом Ковалевой, пустилась в объяснения:

– Вы же видите, тут ей совершенно негде развернуться. Для дарования такого масштаба танцевать попеременно «Лебединое» и «Жизель» – это просто гибель. Из года в год одно и то же. Ведь ей почти тридцать. Мы-то с вами, Людмилочка, знаем, как это важно – вовремя поддержать талант.

– Да, да, – мямлила Люся. Разговор принимал неприятный оборот. Выходило, что она, Люся, должна уступить свое место в поездке молодой исполнительнице. Не зажимать, так сказать, юное дарование. Интересно, а о ней кто позаботится? Она тоже – из года в год «Лебединое» и «Жизель», а ведь ей уже скоро почти сорок, возраст для балерины преклонный. Шейный остеохондроз, изуродованные стопы, позвоночник. Что дальше? На секунду Люсе показалось, что жизнь обманула ее, поманила блестками и перьями, ослепила огнями, оглушила волшебной музыкой и… сбросила, искалеченную, в оркестровую яму. Какая подлость, так портить человеку настроение!

– Чего ж вам еще? Я согласилась, – стараясь, чтобы голос не дрогнул, сказала Люся.

А через неделю на репетиции она услышала потрясающую новость. Новость уже знали даже театральные уборщицы, но до Люси всегда все доходило в последнюю очередь.

– Теперь, значит, меня больше не выпустят, – пожаловался Люсе партнер, словно продолжая какой-то ранее начатый разговор.

– Отчего? – для виду удивилась она. – Ты что же, Димочка, нашелопутил где-нибудь?

Димочка с недавних пор был постоянным Люсиным партнером. Он перевелся в Кировский театр из Риги. При блестящих балетных данных в танцах он не блистал, но хорошо держался на сцене и был надежен в поддержках. О его победах на любовном фронте ходили легенды – впрочем, с Люсей он обращался запанибрата, а она не упускала случая над ним подшутить.

– Нет, не то. С тех пор, как Дарья соскочила…

– Что сделала? – не поняла Люся.

– Господи, ты как вчера родилась! Соскочила, ну, осталась за границей, понимаешь?

– Разве так можно?

– Да ты что – не знаешь ничего?

– Н-нет.

– Исчезла прямо из гостиницы. Даже не подумала о том, как она всех нас подводит. Теперь директора – вон, руководителя труппы – в шею. Трубникову уже попросили на выход. И нам достанется. Говорят, холостых, бездетных, бессемейных не будут выпускать. У тебя с семьей как?

– У меня мама.

– Мамы по нынешним временам маловато. Но ты не волнуйся. Тебя-то выпустят, ты благонадежная.

Выпустили их обоих.

В театре закончился ремонт. Он длился полтора года, репертуар был сильно сокращен, спектакли шли во Дворце культуры Горького и Дворце культуры Ленсовета, где работать было сложно – в общем, натерпелись. Но было бы из-за чего терпеть! О да, балет получил четыре новых репетиционных зала, с раздевалками и душевыми. Но в бочке меда оказалась ложка дегтя. Полы в новых залах были без амортизации. На первой же репетиции, сделав свой коронный grand jetи и приземлившись, Люся ощутила весьма болезненный толчок в многострадальном позвоночнике. Скоро в новых залах никто не хотел репетировать. Полы пообещали перестелить. Сцена явно требовала доработки – люки перенесли с привычных мест, поставили неровно, кое-где пол ненадежно прогибался, покрытие «гуляло» под ногами. Режиссеры и дирижеры тоже выражали недовольство ремонтом… Так что поездка пришлась как нельзя более кстати.

К тому же и гастроли ожидались не совсем обычные – не так давно шахиня Ирана навестила город на Неве, посмотрела «Щелкунчика» и пришла в восторг.

– В Иране любят зрелища. У нас есть театр при Тегеранском университете и частные театры, а недавно открыли музыкальный театр имени Рудаки и создали симфонический оркестр, – с гордостью сообщила шахиня. Ее звали Фарах Диба, и она была азербайджанкой из Тебриза, коронованная шахбану[3] Ирана.

– Театр самый современный, а вот труппа еще не набрала силу.

– У нас тут все наоборот, – ехидно заметил кто-то.

Теперь шахиня возжелала показать русский балет у себя дома и для этих целей предоставила свой личный самолет. Он-то и должен был отвезти советскую труппу в Тегеран и обратно.

– Иметь свой самолет! Это потрясающе! – восторженно заметил Димочка, которого все-таки выпустили. Не без Люсиного вмешательства, нужно заметить. – Ковалева, можешь себе представить! Собственный самолет! А я даже на «Запорожец» накопить не могу!

– Наверное, у шаха деньги крепче в кармане держатся, – поддела его Люся.

– Просто у него их больше. А что, Ковалева, ты шахиню видела? Красивая она?

– Размечтался…

Внутри самолет был похож на шкатулку для драгоценностей – розовый бархат и позолота.

– График, товарищи, у нас напряженный – за три дня четыре спектакля, два «Лебединых», две «Жизели». Завтра «Жизель» начинается в три пополудни, заканчивается в пять тридцать, потом небольшой фуршет прямо в помещении театра и в семь часов «Лебединое озеро», – суетился руководитель труппы. – На обеде, возможно, будет присутствовать шах, так что смотрите вы у меня!

Выражение лица у него было самое драматическое. Возможно, шах представлялся ему непременно в парчовом халате, с окладистой черной бородой и ятаганом на поясе. Но Мохаммед Реза Пехлеви, Его Императорское величество Шахиншах Арьямехр был скорее похож не на жестокого владыку из «Тысячи и одной ночи», а на доброго университетского профессора. Шахиня рядом с ним казалась старшеклассницей в скромном коричневом шерстяном платьице. От Валентино…

Виллисы из кордебалета держались стайкой и вовсю пялились на шаха.

– Держите меня, у него ботинки из крокодиловой кожи!

– Откуда ты знаешь? Ты и крокодила-то видела только в передаче «В мире животных»!

– Ой, да поди ты! Вот спроси хоть у Людмилы Николаевны!

Но Люся не была настроена болтать. Она устала. В заграничных турне ее прежде всего утомляла иностранная речь вокруг – катастрофически неспособная к языкам, она усваивала только самый необходимый словарный запас, всегда возила с собой разговорники и старалась свести общение к минимуму. Она и на этот раз надеялась тихонько улизнуть в гостиницу и лечь спать, отдохнуть перед вечерним спектаклем, но оказалось – нельзя. Она – личный гость шаха и шахини. Знакомство прошло удачно, только Димочка проштрафился, поцеловав шахбану руку, чего делать, разумеется, не следовало. Затем Люся церемонно поклонилась царствующей паре, выслушала свою дозу комплиментов. Так, «бьютифул» – это понятно, «вандерфул» – тоже ясно, «экстаси» – почти по-русски. Потом шах спросил что-то, и Люся разобрала – интересуется, как ей понравился театр. Но для ответа ей слов не хватало, оперировать теми же «бьютифул», «вандерфул» и «экстаси» казалось неудобным и, побарахтавшись некоторое время (о, как она «плавала» в свое время у доски, с каким укором смотрела на нее Раечкина мама!), она прибегла к помощи сопровождающего.

У Люси, как и у многих женщин, а у балерин в особенности, было хорошо развито боковое и даже «заднее» зрение. Мужчины, как правило, видят только то, что у них перед носом, женщины же – краем глаза… А если что-то интересное происходит у них за спиной, то видят и спиной тоже, персиковым пушком на загривке, чувствительными хрящиками позвонков и даже застежкой лифчика. Вот и Люсе показалось, будто перышко щекочет ей шею, так бывает, если на тебя пристально смотрят, покосилась раз, два, и вдруг у нее занялось дыхание.

Он был очень высок. Люсе показалось – вдвое выше обычного, среднестатистического человека. И он был очень худ, один костяк. Пиджак висел на широких плечах, как на вешалке, ворот рубашки был широк, шея в нем казалась трогательно тонкой. А лицо – очень некрасивое, очень мужественное. Раздвоенный подбородок, нос с горбинкой, длинный, нависающий над верхней губой… И золотые, медовые, раскаленные глаза. Как у тигра. Левый отчетливо косил к виску.

«Какой странный! – подумала Люся. – Даже на человека не похож. Словно с другой планеты. Надо отвернуться, неприлично так глазеть. Но я не могу, не могу отвести от него глаз. Что за черт!»

– Не чертыхайся, – шепотом заметил стоящий рядом Димочка. – Тут религиозная страна.

Неужели Люся сказала это вслух?

– Посмотри, как этот тип на тебя уставился. Голову влево поверни!

Пришлось повернуться и посмотреть.

И тогда «инопланетянин», поймав ее взгляд, поклонился и улыбнулся. Это была не холодная официальная улыбка, в ней сквозили и ласка, и печаль, и тонкая ирония. Над чем? Над своей некрасивостью, особенно заметной перед красотой русской балерины? Но он уже не выглядел некрасивым – только своеобразным, необычайным, необыкновенным. Люся улыбнулась в ответ.

И в ту же секунду что-то изменилось в мире – света прибавилось, что ли? Люсе даже показалось, что она исправила какое-то навек заученное, затверженное каждой мышцей ее тела движение, и двигаться стало легче, дышать стало легче. Будто танец и жизнь наконец-то соединились и она смогла победить земное притяжение не только на сцене… Он сделал один только шаг и уже оказался рядом с ней, а ведь только что был в дверях. Она ждала – он заговорит. Но он склонился к сопровождающему.

– Людмила Николаевна, позвольте вам представить господина Кабуса Бахтияра.

Теперь формальности были соблюдены. Они не пожали друг другу руки, но Люся ощутила, что его длинные, смуглые ладони-ладьи словно дотронулись до самого ее сердца, заключили его, неотогретое, в теплый плен.

Их посадили рядом. Обед был изысканный, но Люся ничего не запомнила, только шербет – густой, словно янтарный сок, в котором плавали кусочки льда и ломтики незнакомых фруктов. И запомнила только потому, что Кабус Бахтияр сам, опередив официанта, наполнил из хрустального кувшина ее бокал, на мгновение прикоснувшись своей рукой к ее руке. Прикосновение было как ожог. И оно не прошло незамеченным для окружающих.

В автобусе к Димочке подступил сопровождающий.

– Безобразие! Какая самонадеянность! Вам, может быть, неизвестно, что в Иране, как и в Европе, не принято целовать руки царствующей особе?

– Надо было предупреждать заранее! Откуда мне знать такие тонкости иноземного этикета? Могли бы, пока вели нас в фойе, провести кратенький инструктаж!

– Да откуда мне было знать, что вы полезете с кувшинным рылом в калашный ряд?

– С мякинным, – вмешалась Люся.

Она и предположить не могла, что ей в этой перебранке тоже кое-что причитается, поэтому и влезла со своим неуместным замечанием.

– Что?

– С мякинным рылом. Кувшинное рыло – это безобразное, вытянутое вперед лицо. Поговорка звучит так: «Куда ты с мякинным рылом в калашный ряд». На самом деле тут мякинное рыло и не лицо вовсе.

– Чего?

– Говорю, имеется в виду не лицо, а совок. Которым рыли мякину. Рыло, понимаете? В калашном ряду, где торговали, понятно, калачами, совок для мякины был без надобности.

– Откуда ты всего этого нахваталась? – разинул рот Димочка. Но сопровождающий не оценил Люсиных познаний.

– А вам, Ковалева, я должен сказать… – он закатил чудовищную паузу, очевидно, чтобы артистка успела как следует испугаться. Но та за собой никакой вины не чувствовала, поэтому продолжала смотреть безмятежно.

– …будьте осторожны! – закончил сопровождающий. За время паузы он сам успел сообразить, что балерина Ковалева, каким бы возмутительным ни казалось ее поведение, в преступлении против морали или этикета пока не замечена.

– Благодарю вас. Непременно буду осторожна. Не стоит беспокойства, – церемонно ответила нахалка. – А тебе, Дима, нужно хоть изредка читать книги. Запишись в библиотеку, что ли. Там книг много. И по этикету тоже есть.

– Подумаешь! – надулся Димочка.

– Девушкам нравятся начитанные мужчины.

– Правда?

– Точно тебе говорю.

Но ей самой никогда ни один мужчина, даже самый начитанный, не нравился больше, чем господин Кабус Бахтияр. Она видела его первый раз в жизни, она ничего не знала о нем, да и стоило ли думать о нем? Нет. И все же она думала и совсем не удивилась, увидев его в первом ряду. У него блестели глаза так, что больно было смотреть.

Все говорили потом, что в этот вечер Ковалева танцевала как никогда. И она сама знала об этом. Она не танцевала Жизель – она стала ею. Эта Жизель была радостным, святым ребенком, впервые постигшим любовь. Она не сошла с ума – всего лишь беспечно отвергла жестокую реальность. Она не умерла – просто выпорхнула из жизни, как птица из надоевшей клетки. До сих пор восставшая из могилы Жизель в трактовке Ковалевой внушала трепет искушенным зрителям, теперь же во втором акте на сцене появился не зловещий загробный дух, но все та же чистая девочка, разве что более легкая, невесомая, вся – на просвет…

Букет, который принесли ей в гримерную, полыхал красными, как кровь, розами, и только в середине была одна белая. Цветы пахли невероятно, и Димочка, который, возможно, что-то все же читал, сказал, увидев букет:

– Розы Шираза…

И быстро ушел, очень грустный почему-то.

А Люсю у выхода ждал автомобиль.

Это был странный вечер. Два человека, совершенно чужие, воспитанные разными культурами и мирами, имеющие в этих мирах разные точки опоры, по-разному говорящие, неблизкие по возрасту, всеми мыслимыми преградами разделенные, встретились и потянулись друг к другу, их души на ощупь искали друг друга…

Так дети в темной комнате играют в жмурки.

Такая бывает любовь.

– Я полюбил тебя, как только увидел. Мне кажется, я знаю тебя с детства. Бывало так, что я оставался один дома или в саду, и в эти минуты мне казалось, что кто-то окликает меня и смотрит так ласково… Я говорил об этом матери, но она всегда пугалась. Она говорила, что это шайтан смущает меня, и приказывала читать покаянную молитву. Но когда ты взглянула на меня, я узнал твой взгляд. Бедная моя девочка, чужеземная моя птица! Как поздно мы встретились, как странно мы встретились! Я хотел бы подарить тебе весь мир, но не могу отдать даже самого себя, ведь я себе не принадлежу. Ты понимаешь меня?

– Да, да, – отвечала она, почему-то заливаясь слезами. – Я тоже так устала! Жизнь обманула меня, поманила яркой мишурой, лучистыми огнями, а дала только одиночество, холод, непрестанную боль. Знаешь, в каирском театре было много крыс. Там были и кошки, но они, кажется, сами их боялись и прятались по углам. И вот меня укусила крыса. Я готовилась выйти на сцену, моя юбка зацепилась за что-то, за какой-то ящик, я протянула руку, а там сидела крыса. Она меня укусила. И тут мне надо выходить, и я сразу про нее забыла, вспомнила уже только после спектакля. Мне перевязали руку, сделали какой-то укол, но хуже всего было то, что я вспомнила глаза той крысы. Как она на меня смотрела! Она меня ненавидела. Она бы убила меня, если бы могла. И я все думала – за что, за что же она меня так ненавидит? Ведь я ничего ей не сделала дурного! Ты меня понимаешь?

– Да, – отвечал он и гладил ее по голове как ребенка. – У меня свои крысы. Они хотят мне зла, они угрожают мне и моим близким, они убьют меня, если смогут…

Невидимые слуги приносили им и фрукты, и медово пахнущий кальян, но от кальяна Люся со смехом отказалась.

Она сидела у него на коленях, ела какую-то белую, очень сладкую пасту и перепачкала пальцы. И он облизал ее пальцы, и это было незнакомо, щекотно, очень приятно и немного стыдно.

Он целовал ее, и она отвечала на его поцелуи. Сухими и горячими были их губы, словно жар, сжигавший их изнутри, грозил вот-вот прорваться наружу. И был миг, когда у них стало одно на двоих дыхание и одна на двоих душа. И был миг, когда она, изнывая от муки любви, запрокинула голову и увидела перед собой окно, а в окне, в бездонной тьме – крупные, незнакомые звезды, мириады светил, составленные в узор созвездий, и впервые ей удалось уяснить в созвездиях смысл и строй… Но тоже – только на миг. Только на мгновение приходит космический порядок в хаос и бессмысленность человеческого бытия, только в секунду зачатия вечное торжествует над бренным…

А утро подкралось к ним как враг.

– Ты… останешься? Я выстрою для тебя дом, только не здесь. В другой стране, на пустынном берегу океана, – он сделал движение рукой, словно очерчивая силуэт будущего дома, и Люся внутренне переняла это движение, почувствовала его ложь и его правду. – Я выстроил бы для тебя дом из белого камня. И чтобы вокруг – никого…

– Мы будем там вместе?

– Прости. Я не могу. У меня… Я…

– Жена? И дети?

– Да. И еще долг перед моей страной. У нас мужчины умирают за это.

Она кивнула, смирившись. Дом из белого камня, дом на берегу океана, на пустынном берегу не был для нее чем-то реальным. Это была горизонталь, а она всегда жила по вертикали – в вертикальном городе, тянущемся к небу, в вертикальной профессии, где то, что не является взлетом, считается падением…

Нестерпимо яркий, красный, как апельсин, солнечный диск выкатился на небо. Вдруг Люся поняла, что она находится в огромном доме, где, помимо этой комнаты (прохладный каменный пол, окно во всю стену, коллекция оружия на стене), есть еще много комнат и, вероятно, много людей. Слышались, правда, едва-едва чьи-то отдаленные голоса, звуки шагов, заливисто звонили телефоны – не меньше пяти, честное слово! В дверь кто-то осторожно постучал, Кабус отошел и вернулся с подносом. Но Люся едва отхлебнула огненный, крепкий кофе и отлучилась в ванную. Там Люся быстро приняла душ, скрутила узлом на затылке волосы, с удивлением заглянула в зеркало, словно видела себя впервые. Разве ей принадлежали эти глаза в пол-лица, до краев налитые сиреневым светом, яркие без помады губы и хрупкая, как ножка цветка, шея с глубокой подвздошной ямкой?

– Позволь, я сделаю тебе подарок, – сказал Кабус, когда она, уже затянутая в латы одежды, вышла из ванной. – Он будет залогом нашей будущей встречи. Возьми. Оно принадлежало моей матери.

Это было ожерелье из бирюзы старинной работы. Люся провела пальцем по синим камням, по золотым звенышкам.

– Такое красивое… Прости, я не могу его взять. Оно принадлежало твоей матери, оно должно остаться твоей жене, твоим дочерям.

– У них довольно украшений.

– Все равно. Мне будет казаться, что я ношу чужое. Что я его украла.

– Тогда возьми вот это кольцо. Оно принадлежит только мне.

На простом перстне из белого металла была выгравирована стилизованная роза.

– Что это значит?

– Я окончил колледж Розы в Швейцарии. Вместе с дипломом мне вручили это кольцо. Я всегда носил его.

Но кольцо оказалось безнадежно велико Люсе, и тогда она сняла с шеи цепочку, продела ее через толстый ободок кольца и снова застегнула у себя на шее.

– Я буду носить его всегда. А теперь мне пора. Мои товарищи, наверное, уже волнуются.

Она видела – ему пора вернуться к своей жизни, к своим делам.

До гостиницы, роскошной гостиницы Шах-Аббас, построенной в старинном стиле, ее довез шофер. По дороге она нет-нет да и ловила в зеркале его пристальный взгляд, но предпочитала не задумываться о значении этого взгляда…

А в гостинице было не то чтобы волнение, а самая настоящая паника с заламыванием рук.

– Ты где была? Ты что творишь?

Но Люся только слабо улыбнулась.

– Можно, я побуду пока одна?

Ее оставили в покое, решили не затевать истории. Вернулась, и на том спасибо. Теперь лучше, чтобы все было шито-крыто, чтобы все было как прежде…

Но Люся стать прежней уже не могла. Любовь, пронесшаяся через ее упорядоченную раз и навсегда жизнь, все изменила, словно с привычных вещей и явлений был сорван серый, пыльный покров.

Прошла зима, а к весне Людмила Ковалева была уже признанной балетной звездой, примой, небожительницей. О ней говорили. Ей подражали. Критики заговорили о новой балетной манере. Подражали Ковалевой не только на сцене, но и в жизни – оказалось, у нее есть свой собственный стиль, неповторимая изюминка. Питерские модницы стали носить длинные узкие юбки, на плечах – широкие шарфы, «как Ковалева», и делать «ковалевские» прически. Косой пробор, гладко уложенные волосы, низко на затылке – шиньон. Дотошная публика разглядела и мужской перстень, который Люся носила на шее, на цепочке. Поклонницы признали такое украшение очень оригинальным и загадочным и все, как одна, стали носить такие же. Кто отбирал перстенек у дорогого существа, одинокие же тайком от всех покупали мужские печатки в магазине, причем чем больше размер колечка, тем лучше, иная целый обруч вывешивала поверх джемперочка и страшно собой гордилась.

У Люси брали интервью. Ее наконец-то пригласили сниматься в кино – в фильме-балете «Золушка», потом в «Моей прекрасной леди» по Шоу. «Леди» снимали в Москве. Люся жила в гостинице, там-то ее и застукала корреспондентка из женского журнала. У небалованных советских женщин было, как известно, всего два журнала, один сельскохозяйственной, другой – урбанистической направленности. Оба печатали примерно одни и те же рецепты, вышивки и советы – мол, простокваша полезна для цвета лица, начесы портят волосы, женщина – друг человека. Корреспондентка сначала позвонила, договорилась о встрече, чем повергла Люсю в некоторое смятение.

– Расскажете о себе, о своей жизни, дадите нашим читательницам пару советов. Как ухаживать за собой, как обрести свой стиль, вообще поделитесь.

Люся хотела отказаться, но только вздохнула обреченно и согласилась «делиться».

На интервью она опоздала. К тому же ее задержал чудаковатый поклонник, подстерегавший ее в холле гостиницы. Это был высокий мужчина с военной выправкой. В руках он держал огромный букет белых лилий.

– Белые лилии для белой королевы, – сказал он, склонившись перед Люсей.

– Спасибо, – улыбнулась она. – Почему я – белая королева?

Праздный вопрос. Он мог бы назвать ее ангелом, например, богиней, лебедушкой…

– Поверьте мне, – сказал поклонник загадочно. – Вы – самая настоящая белая королева!

«Странный какой, – думала Люся, поднимаясь в лифте. – Смотрел на меня так… Будто знает обо мне что-то, чего не знаю я сама».

Корреспондентка уже просочилась в номер. Она оказалась гранд-дамой, похожей на завуча – дородная, в костюме из дорогой ткани, с залитой лаком парикмахерской укладкой. В ушах у нее горели крупные бриллианты.

– Ах, какой чудный букет! И вы… Вы такая элегантная! – с неприкрытой завистью отметила дама, оглядывая Люсю с головы до ног. – Славный у вас свитерок. Польский трикотаж?

– Это мне мама связала.

– Прекрасно! – восхитилась корреспондентка и зачирикала ручкой в блокноте. Блокнот был роскошный, синий с золотом, по переплету шла витиеватая надпись: «Всесоюзная конференция журналистов». Люсе блокнот понравился. – Юбочку тоже дома сварганили?

– Нет, это я в Париже купила, – Люся с гордостью расправила подол узкой серой юбки. – Видите, покрой совсем простой, но очень хорошие лекала, поэтому сидит замечательно.

Но дама смотрела неодобрительно.

– Она стоила всего пятнадцать франков, – оправдывалась Люся. – Распродажа была.

– Это сколько ж на наши деньги? – процедила журналистка, но тут же милостиво сменила тему: – Туфельки такие где брали?

Туфельки из серой замши Люся брала в ЦУМе, о чем с радостью и поведала. На этом, к счастью, материальная часть интервью закончилась и пришел черед иных, высоких материй. Поговорили о трудностях и радостях профессии, о гордости за великую страну. Коснулись и личного – мол, балерина Ковалева не замужем. Еще не встретила того единственного, с кем готова идти по жизни рука об руку.

– Но надеетесь встретить? – с намеком спросила корреспондентка.

– Да если и не встречу, ничего страшного! – отмахнулась Люся. Ей казалось, она нашла правильный ответ. – Бывает ведь так, что человек целиком посвящает себя профессии!

Но на лице журналистки не отразилось ответного энтузиазма, тема увяла. Опять перешли к бытовым вопросам.

– А что касается ухода за собой, что бы вы могли порекомендовать нашим читательницам? Знаете, у каждой женщины есть свои секреты. Я, например, мажу каждый вечер лицо простоквашей, это очень хорошо влияет на кожу. А из фруктов можно делать полезные маски.

Люся покосилась на даму и подавила вздох. В простоквашу она никогда не верила, выходит, не зря. Пользовалась кремами фирмы «Ланком», которые доставала с большой переплатой. Пожалуй, об этом говорить не стоило.

– Я как-то не очень разбираюсь в таких, э-э-э, средствах. Пользуюсь кремами…

– И напрасно! – энергично вскричала дама, напирая на Люсю мощным бюстом. – Нельзя пренебрегать зеленой аптекой! Возьмем, например, петрушку! Из петрушки можно сделать отвар, заморозить в холодильнике и каждое утро протирать кубиком льда лицо, круговыми движениями, вот так! Это помогает от пигментных пятен, и вам бы тоже помогло, и не пришлось бы тональным кремом замазывать! При беременности часто бывает. А у вас какой месяц? Вы уж извините меня за прямоту…

К исходу лета Люся родила девочку.

Назвали Наташей.

На их счет посудачили и забыли. Правда, незадолго до родов Люсе позвонил Димочка.

– Слушай, Ковалева… Ты как себя чувствуешь?

– Нормально, – отозвалась Люся, пережевывая яблоко.

– Оно и видно, то есть слышно, – согласился Дима. – Слушай, выходи за меня замуж.

Люся чуть не подавилась.

– Дим, ты чего? Ты сам-то здоров?

– Да здоров я! Все в театре думают, что ты от меня… того… ребеночка-то… Разговорчики всякие, намеки, шпильки исподтишка. Того и гляди, до товарищеского суда дело дойдет. Вот я и решил… Ты не думай, я к тебе хорошо отношусь, лучше чем к кому угодно. И ребенка любить буду. Я вообще детей люблю, у меня сестренка младшая на руках выросла. Отец мой вот тоже успокоится, а то донимает меня: чего не женишься да чего не женишься. Может, говорит, с тобой чего не в порядке, так смотри, говорит, на таких в СССР особая статья имеется… Я, говорит, тебя своими руками… Папаша мой – старый офицер, капитан в отставке…

– Дим, это все очень интересно, и я с удовольствием бы вместе с тобой радовала твоих родителей на старости. Но вся загвоздка в том, что я не хочу замуж.

Димочка помолчал, потом прерывисто вздохнул – как Люсе показалось, с облегчением.

– Тогда ты скажи им там, в театре, хорошо?

– Ладно. Вот рожу и скажу.

– Ковалева…

– Чего тебе еще?

– А правда, от кого ребенок-то? Не из Тегерана ли ты…

– Димочка, помалкивай. Болтун – находка для шпиона. Усвоил?

– Усвоил, извини, – согласился Дима и поспешно распрощался.

Роды были тяжелые, но об этом Люсю заранее предупреждал врач.

– С вашим тазом могут быть трудности. Истинная конъюгата десять сантиметров, это между первой и второй степенью сужения. Впрочем, плод некрупный, скорее всего, выкрутимся. Но сердце… Что у вас такое с сердцем? Вы обследовались когда-нибудь? Может быть, все же дать направление на кесарево сечение?

– Не надо, – отвечала Люся. Операции она боялась до паники, даже не операции, а наркоза, зачарованного закулисного сна, в котором можно забыть, как вернуться на сцену, заплутать на волшебных тропинках. – У всех балетных по меньшей мере в два раза увеличено сердце, резко понижено давление… Это медицинский факт, у нас же нагрузки, как у космонавтов. Так что не беспокойтесь, доктор. Родим. Справимся.

Справлялась Люся долго. В предродовой палате, где стены были выкрашены серым, серым же закрашены до половины окна, серым линолеумом выстелены полы, вокруг – серые халаты, и только боль была яркая, ярко-оранжевая. Люся старалась абстрагироваться от этой боли. Иногда это получалось – и боль повисала над ее телом, как шаровая молния.

А когда не получалось, думала о ребенке. О девочке. Она была уверена, что родит девочку, смуглую восточную звезду, красавицу Шахерезаду с глазами, как ночь, с ресницами, как крылья…

Потом люди в серых халатах ворожили над Люсей и достали-таки на свет ее долгожданную дочку, а уж какими методами, бог весть.

– Эту девочку теперь даже ломом не убьешь, – цинично высказалась старенькая акушерка. – Мне-то можете поверить, я почти пробовала!

Люся не прислушалась к темному пророчеству слов ее и взяла наконец на руки свою маленькую Шахерезаду. Но, увы, девочка получилась не смуглая, а бело-розовая, с мутными голубыми глазами, носиком пуговкой и губками бантиком.

– Как на папу твоего похожа, – всхлипнула мать, когда они привезли ребенка домой и распеленали. – Неужели ты не видишь, Люсенька? Лысая, курносая! Только очков не хватает!

И мать засмеялась сквозь слезы.

Через две недели Люся уже танцевала в «Жизели», Наташку оставила на бабушку. Мать совершенно потеряла голову, бесконечно вязала какие-то башмачки, покупала развивающие игрушки и даже стала вести особый дневник. Общая тетрадь в зеленой ледериновой обложке была кругом исписана аккуратным почерком бывшей отличницы-гимназистки. Новоиспеченная бабушка разработала целую программу, как воспитать малютку здоровой, умной и счастливой. Разумеется, скоро тетрадь забросили куда подальше, а вся программа свелась к безудержному балованию и закармливанию вкусностями. Люся выкраивала свободные минутки, чтобы заниматься с дочкой. Пыталась ее закаливать, ставила пластинки с музыкой, предлагала потанцевать, сделать гимнастику. Но Наташка убегала от ведра с прохладной водой и пряталась за бабушкиной юбкой, а та возмущалась:

– Пока я жива, не позволю издеваться над ребенком! Сама в ледяной воде бултыхайся, сама танцуй, если уж всю жизнь на это положила! Натусенька, иди, бабушка даст тебе пирога!

В четыре года Натусенька была этаким колобком – круглые щеки, ручки и ножки с перевязочками. А все бабушкины пирожки! Испуганная Люся потащила дочку к врачу, но врач уверила – это не ожирение, это конституция. И вообще, малышка перерастет. Разумеется, не стоит перекармливать ребенка, но…

– Балерины, Людмила Николаевна, из вашей милой дочурки не выйдет!

– Ну и не надо, – неожиданно для себя ответила Люся.

Ей пора было на покой. Второе дыхание, горячее дыхание, обретенное после гастролей в Тегеране, постепенно сходило на нет, слабело, таяло в ледяном ленинградском воздухе. Следовало уйти до того, как танец перестанет быть радостью, до того, как от тебя отвернется не прощающая огрехов публика… Но Люся медлила, и тогда за дело взялась судьба – с присущей ей неумолимостью.

День был ветреный, яркий. Люся собралась в театр, но с порога вернулась, чтобы накинуть на плечи шаль, побоялась озябнуть. Нашла в шкафу старую коричневую. Не очень-то она подходила к атласной блузке винного цвета, ну да ладно.

– В зеркало посмотри! – крикнула вслед мать. – А то пути не будет!

С годами она стала суеверной. Люся заглянула в зеленоватую гладь зеркала, мало что рассмотрела в сумраке прихожей, но обряд сочла выполненным и побежала вниз по ступенькам – она уже сильно опаздывала. Замедлила шаг только на перекрестке. Тут не было светофора, а из-за угла часто внезапно появлялись отъезжающие от универсама фургоны.

Все случилось молниеносно. Остановившись у поребрика, Люся услышала за спиной топот детских ног, визг и смех – расшалившийся малец явно удирал от родителей и наслаждался этим. Его подхлестывал едкий женский голос, повторявший, как заклинание, одни и те же слова:

– Тимка, не беги! Тимка, стой, не беги!

Маленький беглец обогнал Люсю – она успела заметить его болоньевую курточку цвета яичного желтка. Курточка сильно шуршала, но вскоре этого уже невозможно было расслышать, потому что заливистый автомобильный гудок и истошный женский визг слились воедино. Яичный желток мелькал уже, казалось, под самыми колесами, но машина все еще продолжала по инерции двигаться, и никто уже не мог помочь ребенку, только разве чудо…

И тогда Люся прыгнула.

Это был ее коронный grand jetè, «чеканный» grand jetè, когда земное притяжение теряло над ней власть. На миг она словно зависала в воздухе. Этого мига хватило ей, чтобы выхватить мальчонку из-под грозной громады колес, и вот уже Люся катится по шершавому асфальту, прижимая к себе трепещущее тело ребенка, и думает, совершенно не к месту, что новой атласной блузке винного цвета пришел конец. Но и эта единственная мысль уплывает куда-то, в глазах мутнеет, а в груди вертится огненная карусель. Но она должна еще что-то сказать мальчику, что же, что? Люся шепчет слова, которых сама не слышит.

К ней подбегают люди, у нее из рук осторожно забирают ребенка – она все еще продолжает держать его, словно оберегая от неведомой опасности, вот только кого, его или себя? Мать мальчика, совсем юная женщина в белом платочке, рыдает вслух и тормошит сына, но тот только моргает, притихший, удивленный мальчуган с большими темными глазами, и наконец сам разражается каким-то торжествующим ревом. А Люся хочет подняться, но не может, хочет сказать что-то, но голос не повинуется ей. Наконец окружающие понимают что-то, что ей самой пока неясно, какой-то мужчина бережно подкладывает ей под голову свой свернутый пиджак и берет ее за руку. Но это не просто жест участия – мужчина шевелит губами, он считает ее пульс, и Люся хочет сказать, что с ней все в порядке, сердце у нее, как у космонавта… Огненная карусель в груди замедляет свое вращение, и на Люсю снисходит покой. Она закрывает глаза и, кажется, засыпает.

Ей снится сон. Пустынный океанский берег, белопенный прибой, с шелестом накатывающий на камни, а в отдалении – дом из белого камня, дом, похожий на пароход. Люся успевает различить утопающую в зелени веранду, и кованый фонарь в виде ладьи у входа, и…

Но сон откатывается назад, как прибой, и оставляет Люсю лежащей навзничь на твердой белой койке. Острое жало впивается ей в руку, и снова темнота, уже без снов, без надежды. Она скитается по этой тьме, скитается очень долго – ведь времени не стало, время кончилось. Она ищет выход к океану, ищет белый берег и белый дом, но ничего не находит, вокруг нее только плотная тьма, и хуже ничего не может быть.

Люся открывает глаза в больничной палате, но рада уже и этому. С ней говорит врач, немолодая дама с накрашенными губами. Яркая цикламеновая помада странно выглядит на этом бледном, помятом лице.

– Отпрыгалась! Инфаркт! – свирепо говорит она, и Люся готова обидеться на эти слова и на этот тон, но неожиданно понимает, что врач знает ее, что сердита она так от расстройства, а губы накрасила специально для разговора с пациенткой. С балериной Людмилой Ковалевой! С бывшей балериной!

– Ну, ну, ничего. Самое страшное позади. Только теперь придется уж вам поберечься. И подлечиться, конечно.

Пока она лечится, к ней каждый день ходят посетители. Кроме матери с Наташей, разумеется, приходили коллеги, уверили Люсю, что она прекрасно выглядит и еще лучше держится. Поклонники разведали, в какой клинике она лежит, и завалили палату корзинами с фруктами и цветами. Приходила несколько раз мать спасенного мальчика, благодарно всхлипывала в ногах Люсиной кровати, но видно было, что она чувствует себя неловко и рада была бы не приходить. Это было в принципе понятно. Кому охота ощущать себя в роли нерадивой мамаши, которая чуть не проворонила собственного ребенка, и проворонила бы, если бы не помощь совершенно чужого человека! Люся понимала ее чувства и вздохнула свободно, когда визиты прекратились, а там и выписка подоспела. Мать мальчика оставила спасительнице в подарок золотые часики, которые Люся потеряет на море, когда будет учить Наташку плавать.

После реабилитации ее пригласили работать в Вагановское училище. Люся приняла предложение, но без особого энтузиазма. Конечно, она не полагала, что жизнь ее теперь кончена, в конце концов, у нее ведь есть дочь… Но… Учить танцевать – это ведь не то же самое, что танцевать.

Оказалось, это даже лучше. Люся вспомнила детство, когда она рассаживала на диване своих кукол и показывала им балетные па:

– Батман вперед, в сторону, назад, глубокое плие, рондежамб! Варя, тяни, тяни носок!

Но даже любимая кукла Варька не могла повторить ни одного движения. А эти чудесные куколки – могли! Они были живые! У них бились сердца. Куколки улыбались и плакали, с каждой из них можно было поговорить, утешить, приласкать, порадоваться успехам! И они обожали Люсю, липли к ней, звали ее за спиной (но она знала, конечно!) «наша Людмилочка». Они так старались ей угодить, что едва не выпрыгивали из своей прозрачной кожицы!

Были, конечно, и другие. Были несчастные дети – их привело в училище глупое честолюбие матерей. Для таких занятия казались мукой, и Люся старалась им помочь – проводила беседы с родителями или просто подавала документы на отчисление. В Вагановском училище отсеивали много и жестоко, половина принятых зачислялась условно – это были первые кандидаты «на вылет». Деньги, связи, семейные традиции, горячее желание ученицы – иной раз ничего не действовало. Люсе пришлось удерживать отчисленную девочку из третьего класса, когда та пыталась выброситься из окна третьего этажа. А девятиклассница, набравшая лишний вес, кинулась на нее с кулаками. Ковалевой предлагали взятки и угрожали физической расправой. Но все плохое забылось в тот день, когда она впервые увидала своих девочек на сцене!

– Мама, ты же пляшешь! – изумилась сидящая рядом Наташа.

Она и в самом деле плясала – мышцы тела повторяли знакомые движения вслед за ученицами…

– А все же иногда я жалею, что ты не занялась балетом, – сказала Люся.

– Ты же знаешь, я никогда не хотела стать балериной. А без желания в этом деле…

Люся краем глаза посмотрела на дочь. Наташа давно «переросла» свою детскую полноту, но была совсем не похожа на свою мать. Статная, с прекрасно развитой грудью, с тонкой талией. Румянец во всю щеку, темно-русые волосы затянуты на затылке в хвост… Молодая норовистая лошадка, она даже топает, когда ходит! Да, балетом она никогда не хотела заниматься, зато увлекалась попеременно латинскими танцами, плаванием, волейболом и даже била чечетку! Наталья жила взахлеб, спешила успеть все, попробовать и сладкое, и горькое, и чечетку и рок-н-ролл! Но ни на чем не останавливалась и никогда, даже в детстве, не говорила, кем хочет стать, когда вырастет. Однажды пришла из школы, бросила сумку на диван и сказала:

– Нам сегодня задали сочинение на тему «Кем я хочу стать».

– И что ты написала? – насторожилась Люся.

– Я отказалась его писать.

– Но… почему?

– Вот и учительница спросила то же самое. Мамочка, я просто не знаю, кем буду! Не хочу ничего загадывать. Я писала по Некрасову. Одна!

– И тебе позволили?

– Ха! Я ж отличница!

Может быть, она не задумывалась о будущей профессии именно потому, что была отличницей? Трудно выбрать что-то одно, когда перед тобой, кажется, открыты все дороги. Но Наталья выбрала то, чего никто не ожидал.

Что и говорить, она нравилась мальчикам. С первого класса то один, то другой лопоухий кавалер провожал Наташку домой, в знак особой милости тащил ее портфель и мешочек со сменной обувью. Со временем кавалеры-одноклассники перевелись – остались в детстве, а сама Наталья уже шагнула в юность. Под окнами дома стали появляться студенты из бывшего по соседству политехнического. Полгода Наталья встречалась с юношей из Нахимовки, бабушка была в восторге, но ветреница вскоре бросила будущего моряка. Последний школьный год за ней ухаживал Алеша, молчаливый парнишка, о котором Люся знала только то, что у него золотые руки. Раз пришел в гости – починил подтекающий кран, второй раз пришел – книжные полки повесил. Дверной замок заедал – Алеша поправил. Все это Люсе таинственным шепотом поведала мать, ей самой пока как-то не приходилось встречаться с кавалером дочери, слишком она была занята на работе… Впрочем, как всегда.

– Хороший мальчик. Такой работящий. В автомастерской работает и учится на вечернем в техникуме. Серьезный, положительный, такой-то нашей вертушке и нужен…

– Где она его взяла? – вяло удивилась Люся.

– Он в ее же школе учился, только на три года старше. Пришел как-то на вечер по старой памяти. У него уже и машина есть. Знаешь, это очень удобно. Сел и поехал, куда тебе надо…

– Мам, да что ты его нахваливаешь-то? Наталья что, замуж за него собралась? Не рановато ли?

– Может, и рановато, – загадочно сказала мать. – Так ведь жизнь иной раз так повернется…

Люся только вздохнула и призадумалась. Вспомнилась ей массажистка Раиса, вышедшая замуж за простого паренька, тот тоже имел какое-то отношение к технике. Вот было бы забавно, если бы Наташкин мальчик оказался их сыном. Но нет, таких совпадений в жизни не бывает. А хороший, должно быть, парень. Учится и работает… Но что Наталья себе думает? Вот-вот начнутся выпускные экзамены, и платье для последнего звонка уже сшито. Театральная портниха, волшебница, сработала в знак особого уважения к Людмиле Николаевне: «Будет ваша дочка красивее всех». А красавица-то наша все никак не определится, куда ей поступать!

И у самой Люси на носу выпускные. Самый лучший, самый любимый ее курс – впрочем, разве о предыдущем она так не думала? И самая лучшая девочка, звезда курса, златокудрый ангел Клара Грановская. Люся надышаться на нее не могла, вложила в нее и душу, и сердце, все надежды свои, все чаяния.

Перед выпуском Клара чувствовала себя неважно. Ходила вялая, бледненькая, словно спала наяву. Приобрела неприятную манеру пропадать – вот вроде только что была тут, и нет ее.

– Ты со мной в прятки, что ли, играешь? – удивлялась Люся. – Клара, что с тобой творится? Некстати как ты расклеилась!

– Нет… Ничего, – отвечала Клара.

– Смотри…

Люся не пыталась узнать больше, потому что полагала – «ничего» связано с «Мерседесом», который порой забирал Клару из училища или театра. Автомобиль был черный, окна зеркальные, из них доносилась громкая и неприятная музыка. Клара была из простой семьи, жила где-то за городом в частном доме, так что вряд ли за ней приезжал отец или другой родственник. Примерно полгода назад «Мерседес» пропал. Люся хотела утешить девочку, сказать ей, что не в «Мерседесах» счастье, что их еще будет целый гараж… Но не в ее правилах было давать непрошеные советы. Люся решила подождать, когда Клара придет в себя. И дождалась – той стало дурно во время занятий. Был жаркий день, уже через пятнадцать минут в классе стало нечем дышать. Клара осела на пол, лицо ее залилось меловой бледностью, глаза закатились.

– Откройте форточки! – крикнула Люся, а сама бросилась к ученице. На той были лосины и мужской свитер, длинный и широкий, с высоким горлом. Ворот не расстегивался, Люся дергала его, потом решила стащить с потерявшей сознание девочки свитер. Потянула его вверх и обмерла.

Под свитером Клара носила нечто. Внешне это одеяние было похоже на власяницу, которой святые схимницы усмиряют плотские страсти. Оно было скроено из кусков плотной ткани и затягивалось сбоку шнурками. Развязать их не получалось – похоже, Клара не снимала корсета даже на ночь, так туго были завязаны и безнадежно перепутаны синтетические шнурки. Пришлось отыскать в своей сумочке маникюрные ножницы и разрезать шнуровку. Освободив талию девочки от корсета, Люся поняла – той, в отличие от святых схимниц, не удалось противостоять вожделению. Клара была, по крайней мере, на седьмом месяце. На вздувшемся животе отпечатались багровые швы корсета. По белой коже пробежала рябь – ребенок шевелился. Клара застонала и сжалась. По белым лосинам расплывалось темно-розовое пятно.

– Врача! – бешено крикнула Люся. – Она рожает. Дура! Дура!

Клара открыла глаза.

– Простите меня, – сказала тихо, но отчетливо.

– Зачем же ты, – заплакала Люся, – девочка, зачем? Все бы обошлось. Почему ты так поступила? Родителей боялась? Сказала бы мне, мы бы придумали выход…

– Это не имеет смысла, – ответила Клара. Руки у нее холодели, губы стали синими. – Я умру, да? Я умру!

И застонала.

– Нет, нет, не умрешь, от этого не умирают, – успокоила ее Люся.

– В любом случае все кончено. Белая королева… Белая королева выиграет партию и будет править призрачным королевством. А я… я тоже хотела. Я могла бы! Я ведь такая же, как вы! Я тоже хочу править!

Клара пронзительно закричала.

«Бедная девочка, она не понимает, что говорит, – это от боли и страха. Призрачное королевство, очевидно, балет. Она имеет в виду, что ее карьера окончена. Быть может, она не так уж ошибается».

– Ты будешь, будешь править, – пообещала ей Люся. – Ты проживешь сотню жизней, ты будешь возрождаться снова и снова, юная и прекрасная, в новых образах, в новых ролях. Ты…

«Я тоже несу какую-то чушь. Но мне надо успокоить ее, отвлечь от боли».

– Правда? Правда? Вы обещаете мне? Правда?

Клара твердила эти слова, а Люся все кивала головой, и это продолжалось до тех пор, пока девочку не увезли.

Люся пришла домой пораньше. Немного постояла у подъезда, посмотрела на небо, на бледные, чуть пахнувшие гроздья северной сирени. Она всегда так делала, чтобы не нести домой свои рабочие проблемы. Сегодня этих проблем выдалось больше, чем обычно…

Поднявшись, Люся застала на кухне теплую компанию. На столе, на белой скатерти – парадный сервиз, любимые ее чашки, снаружи синие, изнутри смугло-золотые. Открыта пачка индийского чая, хранившаяся до особого случая. Благоухает ванилью шарлотка, трутся друг о друга маковыми бочками сушки. Люся удивилась – мать с годами стала скуповата, а тут вдруг расщедрилась, выставила даже сервелат, который в условиях тотального дефицита достали чудом и припрятали «до выпускного». И нарезана-то деликатесная колбаса была грубо, вернее даже сказать, искромсана ломтями. За столом трое – бабушка, внучка и незнакомый юноша. Ничего, симпатичный, такой сумрачно-обаятельный тип. Это, наверное, Алексей. И колбасу резал он.

– Я вовремя. Добрый вечер, – поздоровалась Люся и удивилась произведенному эффекту. Наталья подпрыгнула на табуретке, мать вскочила и без видимой надобности полезла в холодильник, и только Алексей, как говорят японцы, сохранил лицо – встал и поклонился. Это Люсе понравилось.

– Садись, мамуль, мы как раз чай пьем, – пропела Наталья. – Тебе покрепче? Бабушка шарлотку испекла, будешь? Вот, познакомься, это Леша. Леш, это моя мама, Людмила Николаевна.

– Очень приятно, Леша. Нет, от пирога я на этот раз, пожалуй, воздержусь. Мам, ты все мои яблоки в шарлотку упекла? Или что-нибудь осталось?

Мать достала из холодильника пару яблочек – маленьких, со сморщенной кожицей. Сполоснула их под краном, подала Люсе и заметила:

– Какие уж в них теперь витамины, май на дворе!

– Ладно, ладно, – пробормотала Люся, собралась уж яблоко надкусить, но тут обратила внимание на Алексея – тот как встал при ее появлении, так и стоял, хоть Наташка и тянула его за руку. – Алеша, что с вами? Вы садитесь. У нас запросто.

Но парень жестом фокусника достал откуда-то встрепанный букет нарциссов и протянул Люсе.

– Людмила Николаевна, прошу у вас руки вашей дочери Натальи, я люблю ее и хочу на ней жениться, – выговорил он на одном дыхании и снова поклонился. Он очень волновался, и это Люсю тронуло, хотя вся сцена в целом представлялась ей, скорее, забавной.

– Спасибо, Алеша, за цветы. Да вы все же сядьте, давайте поговорим. Мам, и ты тоже – закрой холодильник и сядь. Наташ, ты что же, замуж собралась? А в институт сначала поступить не хочешь?

– Успеется, – легкомысленно отмахнулась девчонка. На мать она не смотрела, что-то заинтересовало ее в вазочке с брусничным вареньем.

– Может, я чего-то не понимаю… Наталья, тебе же нет восемнадцати! Нет, я не против, просто не понимаю, куда спешить-то? Спешить-то некуда!

– Может, и есть куда, – вступила бабушка. Ох, и недаром Люсе казалось, что мать знает побольше, чем она сама!

– Чего, мам?

– Того-о! Нашелопутили детишки, теперь надо венцом прикрыть. А что ж, бывает. Ничего страшного, поможем, вырастим все вместе. Я Наталье так и сказала: пока, говорю, бабушка жива – рожай и не бойся!

– Кого… рожай?

– Это уж кого бог пошлет. Хорошо бы девочку, я все приданое Наташкино сберегла. Ведь какие времена пошли! Я уж заходила в магазины – ни пеленок, ни ползунков!

– Пеленки? Ползунки? Да, вот так история. А я обо всем узнаю последней? Наташ, ты что молчишь-то?

Заговорили все разом:

– Мам, ты не волнуйся, тебе нельзя волноваться. Я за твое сердце боялась, поэтому сначала бабушке сказала. Я выпускные экзамены сдам, а в институт потом поступлю, через год, хорошо?

– Людмила Николаевна, вы не думайте, я зарабатываю хорошо и Наталью люблю, она учиться пойдет, все нормально будет…

– Тоже мне история! История, говорит! Дело-то обыкновенное. Сама-то вот…

Люся зажмурилась, перед глазами качнулась, как океан, вкрадчивая тьма. Ей привиделся живот Клары – белый, жалкий. Замученное чрево замученной девчонки. Кого родит она? Кому нужен будет этот ребенок? Что они будут делать потом? …И кто уже говорил ей про белую королеву?..

– Стоп! – Люся подняла руку, и все разом замолчали. – Дочка, отрежь-ка мне кусочек пирога. А ты, мам, достань из своего тайника бутылку ликерчика.

– Какой такой ликерчик?

– Ой, да ладно тебе! Финский, черничный. Сегодня, я думаю, можно и выпить по рюмочке. Наташ, а ты сама кого хочешь – мальчика или девочку?

Часть 2

– Алиночка, привет. Тебе как обычно? Айриш-кофе большой со сливками и шоколадным сиропом. А тебе, ласточка? Морковный фреш со сливками, оки-доки. Кушать что будем? Ничего не будем? Понятно, за фигуркой следишь. А ты в форме, насколько я могу судить!

Официант издал жеманный смешок и удалился. Он невысокий, вертлявенький, с кокетливыми кудряшками явно парикмахерского происхождения.

– Ты здесь, судя по всему, часто бываешь.

– Да почти каждый день.

– Вот и официант тебя знает.

– А, это Феликс. Он у нас работал раньше.

– Что, тоже…

– Нет, ты что! Официантом. Потом сюда перебрался. Причем у нас он даже получал больше, только работать приходится по ночам. Говорит, а развлекаться-то я когда буду? Насмотришься, говорит, как вы скачете, полуголые, весь интерес к жизни отбивает. Он прикольный, Феликс. Ты не смотри, что он ломается, под гея косит. Он у нас знаешь сколько девок огулял?

В зале полутемно, с кухни доносится запах горелого жира, его перебивает сильный аромат свежемолотого кофе. Испитая девица за стойкой откровенно зевает, показывая лиловую, как у старой собаки, пасть. Вчерашние пирожные приуныли за стеклянной витриной – никому-то они не нужны. Все столики пустуют, только за одним, у самого окна, сидят две девушки – брюнетка и блондинка. В некотором роде они представляют собой занимательное зрелище, так что скучающая барменша даже прерывает зевок, потом дергает за завязку передника повисшего над соковыжималкой Феликса и говорит, кивнув на клиенток:

– Штепсель и Тарапунька.

Феликс только хмыкает, но шутки он не оценил. Он никогда не видел этих комиков и, кроме того, занят обдумыванием важного вопроса – пригласить ли ему Алину на свидание или не стоит связываться? Украдкой покосился на нее. Раскачивается на стуле. Смазливая мордашка, на щеках ямочки, грива пепельных волос. Фигура… Пожалуй, пора бы Алиночке отказаться от любимого айриш-кофе со сливками и шоколадным сиропом – при скромном росточке у нее форы нет. Так и работы недолго лишиться, зритель-то пошел требовательный, а у Алины на боках жиру, как говорится, не купить. Слишком короткая джинсовая юбка, чулки в «сеточку», ковбойские сапожки забрызганы грязью. Тут она тоже подкачала. Зато у нее есть свои достоинства – она веселая, к тому же у нее темперамент. Эх, вот кабы Алинкину мордочку да ее же легкий характер приставить к фигуре ее новой подружки! Модельная ведь фигура – прекрасный рост, ноги от коренных зубов, лебединая шея, обвитая скромной ниткой жемчуга, тонкие косточки ключиц в вырезе черного платья… А глазищи! Темно-золотые, тепло-медовые, миндалевидные, с длинными ресницами, но кто обратит на них внимание, когда у бедняжки такой нос! Носище! Как у Бабы-яги – скрюченный, нависает над нижней губой, от него все лицо кажется унылым и уродливым! Не повезло девахе, что и говорить. Ей бы родиться в мусульманской стране и носить чадру либо такую штуку, из-за которой только глаза посверкивают. Тогда бы на ней какой-нибудь шейх женился, это точно. Или была бы она пошустрее, попикантнее, а не такая заторможенная, сразу видно – не уверена в себе.

Или, может, все же… У Феликса был приятель, который из принципа крутил только со страшненькими.

– Уродины – самые заводные, – делился он с Феликсом. – Красавицы уж слишком обнаглели, подай им то, подари им сё, а она будет сидеть, как кукла, любуйтесь все на нее! У страшненькой все такое же, как у красивой, и бельишко, и маникюрчик, и прическа, они за собой даже лучше следят, не могут позволить себе выглядеть неухоженно. А потом, она так тебе благодарна, ни в чем отказа нет, все тебе, все для тебя!

– Неси заказ-то, о чем мечтаешь!

Феликс отнес поднос на столик, присмотрелся еще раз к брюнетке. Нет, пусть приятель сто раз прав, Феликс такую не потянет. Мы не шейхи, с нас хватит и Алинки-блондинки!

– А твои родители… Они ничего не имеют против твоей работы?

– Тю-у, – присвистнула Алина, как мальчишка. – У меня только папанька в Твери. Бухает он. Пьет, поняла? Ему по фигу, чем я занимаюсь, лишь бы деньги присылала. Я как-то приехала, типа, в гости, слышу, он выпивохам своим знакомым хвалится: у меня Ирка… Меня на самом деле Ирина зовут, Алина – это так, для красоты. У тебя вот тоже имя шикарное. Мамка с папкой так назвали или сама придумала?

– Стася – это производное от Анастасии. Как-то с детства так повелось.

– Ага, ясно. В общем, папанька всем алкашам знакомым говорит, что я проституткой работаю и кучу денег зашибаю, представляешь? Гордится мной!

– Какой ужас…

– Ничего ужасного, подруга. Погоди, вот подкоплю еще деньжат, положу его в клинику, пусть его там вылечат. Потом сюда отца перевезу, будем вместе жить. И себе тоже… Пластическую операцию сделаю.

– Тебе-то зачем?

– Жир хочу отсосать. Вот отсюда, ну, и с задницы. И грудь увеличу. А то дурацкая фигура, попа большая, грудь маленькая. Куда это годится?

– Так, может, просто на диете посидеть?

– Ну вот еще! И так жизнь поганая, так еще и в еде себе отказывать! Я так не могу. Я, если сладкого не поем, прямо заболеваю. И суши! Ты любишь суши?

– Я? Я как-то не знаю.

– Тебе везет, ты худенькая. У тебя, наверное, обмен веществ хороший.

– Бабушка говорит, я в детстве толстушка была. А потом похудела.

– Слушай, а ты не хочешь себе пластику сделать? Сейчас это просто. Ты не обижайся только, но вот нос у тебя…

– Да-да, я знаю. Большой. Я уже наводила справки, но говорят, до двадцати одного года лучше не делать ринопластику.

– Глупости! Да я знаю одну девицу, которая…

– Может, и глупости. Только, знаешь, у меня бабушка… Она всех этих операций страшно боится.

– Да при чем тут бабушка твоя? Чего к ней прислушиваться? Она старушка божий одуванчик, не ей же пластику будут делать! Да ты чего ржешь-то?

Ее собеседница всхлипнула и вытерла глаза бумажной салфеткой.

– Ой, Алина, ты меня уморишь! Никто никогда в жизни не называл Люсю старушкой! А уж тем более – божьим одуванчиком! Ой, не могу!

– Ну… Извини, – растерялась Алина. – А что, она у тебя крутая?

– Ты себе даже не представляешь, – серьезно ответила Стася. – Она бывшая балерина, то есть просто – балерина, они бывшими не бывают. И она невероятная женщина, красивая, умная, состоявшаяся. Я во всем к ней прислушиваюсь, но не только поэтому, а еще и потому, что у нас, кроме друг друга, никого на всем свете нет.

– А родители твои? – спросила вдруг притихшая Алина.

– Родители… Я их и не помню.

– Бросили тебя, да?

– Наверное, можно и так сказать. Они погибли. Мне всего годика полтора было.

– Автокатастрофа?

Стася сделала неопределенный жест. Помолчали.

– Как же твоя бабушка тебя к нам отпустила работать? – поинтересовалась наконец, Алина. – Ты ж такая… домашняя девочка из хорошей семьи.

– А я ее обманула. Сказала, устраиваюсь преподавателем в школу танцев.

Алина рассмеялась, потом достала пудреницу, обмахнула пуховкой нос. Ей никакая пудра не нужна – кожа у нее очень чистая, на щеках детский розовый румянец.

– Хороша школа! Слушай, я как-то такой рассказ читала! Там муж и жена, он – художник, она – музыкантша. Они бедные, и вот она говорит ему, что нанялась учить играть на пианино какую-то девицу, а он говорит ей, что рисует картины на заказ. А на самом деле они оба…

– Работают в одной прачечной, – закончила Стася.

– Точно! Ты откуда знаешь?

– Тоже читала. Это О. Генри рассказ.

– Ну, может быть. Слушай, мне пора бежать. Я сегодня должна хозяйке деньги за квартиру отвезти, она у меня такая грымза – чуть опоздаешь, такая будет взгрейка! Значит, до вторника?

– До вторника.

Алина убежала, а Стася осталась, смотрела ей вслед, как она катится по тротуару, перебирает крепенькими ножками.

Внезапно Стася ощутила острый приступ зависти. Она завидовала своей новой приятельнице. Живет девчонка в какой-то трущобе с двумя, пожалуй, такими же дурочками, за деньги раздевается перед мужчинами, папа-алкоголик считает ее проституткой и даже гордится этим… А все же Стася завидовала Алине, ведь той не надо оправдывать ничьих ожиданий, она не переживает, не рефлексирует, живет одним днем, мечты у нее – несложные, свобода – шалая, характер легкий. Даже замкнутая Стася разболталась с ней, рассказала о своих родителях. А ведь ни с кем, никогда…

Они погибли не в автокатастрофе. Люся все рассказала, когда Стася выросла. Тогда она была слишком мала, но тем не менее послужила косвенной причиной гибели родителей. Так она сама решила, услышав эту историю, так и жила с грузом этой вины. Как каторжник с ядром, прикованным цепью к ноге, Стася ощущала свою вину именно как тяжесть, неподъемную, невольную вину.

Она была тяжелым ребенком – с самого рождения. Мало спала, плохо ела, часто плакала. День и ночь напролет могла хныкать, и непонятно было, что у нее болит, чего ей не хватает. Юная мать оказалась не готова к таким трудностям, плакала сама над плачущим ребенком. Разумеется, все – и муж, и новоявленная бабушка, и прабабушка, все обожали малютку, все называли ее «принцессой», старались ее понянькать, только проку от этих стараний было маловато. Молодой отец пропадал на работе, бабушка также, а прабабушка начала прихварывать. Ей самой требовалась забота. Врачи указывали на повышенное внутричерепное давление у малютки, но тоже мало чем помогали. После того как девочке исполнился годик, она стала меньше плакать, но такой непоседы еще свет божий не видел! Вот и в тот злосчастный день…

В тот день она капризничала больше обычного. Накормила розовых бабочек на обоях в детской манной кашей; плюшевого мишку засунула головой в ночной горшок, сама же горшок проигнорировала, предпочтя для этих целей диван родителей; добралась каким-то образом до шкафчика с документами и в клочки изорвала отцовский паспорт… Когда, наконец, мать попыталась уложить дочку поспать, та зашлась тихим, выматывающим душу плачем.

– Мы с твоим папой вернулись одновременно, встретились у подъезда, – вспоминала Люся. – Приходим, а тут такое! Самое странное, что у меня на руках ты тут же успокоилась и уснула. Я уложила тебя, стала все убирать, а твой папа повел твою маму погулять, чтобы она в себя пришла. Бабушка наша еще запричитала: ой, да куда, да зачем, темно, поздно, преступность сейчас такая… Но они молодые были, упрямые, бесстрашные. Ушли и не вернулись.

Так никто толком и не узнал, что произошло. Вместо того чтобы прогуляться по людной, хорошо освещенной улице, Алексей и Наталья пошли в маленький скверик, где по утрам собачники выгуливали своих питомцев. А вот по вечерам благоразумные люди обходили сквер стороной, там бездельная, гогочущая молодежь распивала «плодово-ягодное» и развлекалась, как могла. Как завязалась драка? Решил ли молодняк поживиться у гуляющей парочки их тощим кошельком? Или просто крикнули вслед красавице липкую гадость, а молодой муж не стерпел оскорбления, вступился за честь супруги? Или то были какие-то старые счеты? У Алексея с его работой в автосервисе могла быть какая-то связь с «криминальным элементом» – так Людмиле Николаевне сказал прокуренный следователь убойного отдела. Что ж, это в какой-то мере объясняло быстроту и жестокость случившегося. У преступления был свидетель – пожилой мужчина, выгуливавший в этот поздний час свою собаку. Что поделать, песику приспичило, но в нехороший скверик они идти не рискнули, хоть там было и пусто, только прогуливалась какая-то парочка. Справили нужду у ограды, и тут раздался крик. Женщина звала на помощь. Впрочем, крик тотчас же оборвался, и в наступившей тишине послышался топот ног – кто-то спешил покинуть место преступления.

– Нет, не видел я никого. На помощь пойти? Так на Бакса надежда-то плохая, – сетовал потом свидетель. – Он только на вид пес внушительный, а сам дурак дураком, со всеми дружить готов. Совершенно невоспитанный. Вот я и не решился туда пойти, да и потом, я слышал, можно затоптать следы преступления, повредить следствию. В общем, мы с Баксом вернулись домой и вызвали милицию и «Скорую».

«Скорая помощь» подобрала двоих потерпевших, обоих с черепно-мозговыми травмами. Мужчину не успели даже довезти до больницы, девушка прожила еще три дня. Но следователь, почти трое суток напролет продежуривший в больнице, так и не смог получить показаний – она умерла, не приходя в сознание. Орудие убийства было найдено на месте преступления, это были самодельные «нунчаки», вошедшие в обиход шпаны из боевиков. Две тяжелые эбонитовые дубинки, соединенные цепочкой. Такие цепочки когда-то свисали с унитазных бачков. Там же обнаружили несколько окурков, пару пустых бутылок, но ничего из этого не помогло следствию. Преступников не нашли.

– Знаешь, самое странное, что с этого дня ты больше не капризничала, не плакала зря. Полюбила кубики и картинки в книжках. В общем, проблем с тобой у меня никаких не было, – любила повторять Люся, и Стасе неизменно слышалось в этих словах то, чего там не было и быть не могло, – упрек. Вот, мол, вогнала мать с отцом в могилу и успокоилась. Это было больно, и Стася спешила перевести разговор на других, более дальних родственников.

– Люся, а дед?

– Ты же помнишь, они нас навещали. Потом переехали куда-то в Орловскую область, в село. Все в гости тебя звали, на каникулы, а ты так и не поехала. А зря. У них там сад, хозяйство. Помню, они с оказией передали посылку, там было варенье из райских яблочек, прозрачных, даже косточки было видно на просвет…

– Люсь, не гони дурочку.

– Фу, что за выражения, а еще принцесса!

– Ты прекрасно знаешь, кого я имею в виду. Про папиных родителей я сама все знаю. А что насчет другого моего дедушки? Маминого папы?

– Так я тебе говорила. Он был летчик-испытатель.

– Ага, и еще моряк-подводник. А также ученый-вулканолог. Люсь, мы же обе понимаем, что все это сказки. Расскажи, кто он был на самом деле?

– «Вырастешь, Ваня, узнаешь», – привычно цитировала Люся.

– Хотя бы фотографию его покажи!

– У меня нет его фотографии. Взамен можешь посмотреться в зеркало.

– Я так на него похожа?

– Сходство есть. У нас в семье вообще отчего-то сходство передается через поколение. Я вот похожа на Изольду Ковалеву так же, как твоя мама была похожа на своего дедушку, моего отца, а ты – на своего деда… И на меня, конечно же.

– Только это мне известно о моем дедушке, испытателе-вулканологе, или как там? Даже имени его не знаю…

– Зачем тебе? Ладно, ладно, понимаю. Генеалогическое древо, знание корней, самоопределение. Скажу тебе, но потом.

– Когда же?

– В ночь перед твоей свадьбой.

И Люся улыбалась. Дразнила…

Мобильник Стаси разразился «Полетом валькирий» – звонила Люся.

– Стасенька, ты куда пропала? Собеседование уже кончилось?

– Да. Можешь меня поздравить – меня взяли.

– Вот ты у меня умница! Значит, сегодня у нас праздник? Сначала, как условились, на выставку, а потом… Потом увидишь!

Люся обожала делать сюрпризы.

– Только не опаздывай, а то…

– Будет взгрейка, – заканчивала Стася.

– Хорошее словечко. Где подхватила?

– Услышала от своей новой коллеги.

Как ни торопилась Стася, она опаздывала всегда и повсюду. Время для нее было, как вода в решете, к тому же ее не любили вещи, с завидным постоянством у нее ломались каблуки, рвались ремешки у сумок, кошельки, не оглядываясь, уходили в ласковые руки карманников, проездные билеты терялись. Стася застревала под землей в поезде метро, ее прихлопывало дверями троллейбуса, а уж если она рисковала взять такси, то за рулем непременно сидел самый неторопливый и обстоятельный водитель в Петербурге!

Опаздывала она и на этот раз, всего на несколько минут, но пунктуальнейшая Люся уже была на месте, прогуливалась вдоль ограды. Стася увидела ее еще от угла. Тоненькую, в черных брючках, бежевом плаще, в берете с вуалькой. То и дело бабушка смотрела на часики размером с кошачий глаз, которые отмеряли секунды Стасиного позора. Люся ее пока не заметила, и Стася замедлила шаг, одернула и отряхнула подол, поправила съехавший набок шарфик. Каким-то чудом на колготках у нее не оказалось «стрелки», а туфли почти не запылились. Именно это «почти» и отличало ее от Люси.

– Вот и ты. Здравствуй, принцесса. Позволь, я поправлю тебе челку.

Разумеется, челка. Глупая челка, остриженная в дурном настроении, в надежде скрыть под ней слишком высокий лоб. Люсе она не нравилась, но Люся молчала. Она слишком тактична для замечаний подобного рода.

– Что мы сегодня будем смотреть? – спросила Стася, привычно уворачиваясь от прохладных Люсиных пальцев, унизанных кольцами.

– Голландец Петер ван Хаарт написал на радость миру портрет герцогини Гронингенской. Матильда Гронингенская слыла одной из красивейших и умнейших женщин своего времени. Кроме того, она почиталась примером высочайшей нравственности и была любовницей короля Вильгельма, не помню уж, какой у него был порядковый номер…

– Хм…

– Ничего не поделаешь, мораль тогда была весьма гибкой. Так вот, через бездну лет портрет этой достойной матроны привезли в город на Неве, чтобы ты на него взглянула. Так и будем тут торчать?

Стася вяло поплелась за бабушкой, размышляя о том, что хорошо, наверное, так любить искусство, как любит его Люся. Сама она никогда не могла изобразить достаточно искренний интерес – будь то голландцы или передвижники.

– Знаешь, я тебя понимаю. Я тоже всю жизнь не понимала, зачем это. Слепили, нарисовали, поставили – любуйтесь! А потом поняла. И ты поймешь.

– Скорей бы уж, – пробормотала Стася.

Картина Петера ван Хаарта заняла целый зал – непозволительная роскошь на перенаселенной планете. На щите, обтянутом черным бархатом, висел наполненный голубым светом прямоугольник, и Стасе показалось на секунду, что это зеркало, но потом она поняла, что это и есть заезжий шедевр.

Художник изобразил модель за шахматной игрой. В прозрачных пальцах герцогини белый ферзь. Она задумалась на секунду. Красивейшая и умнейшая женщина своего времени на редкость дурна собой. У нее длинный крючковатый нос, почти доходящий до верхней губы, широко расставленные глаза и высокий лоб. Матильда Гронингенская похожа на Стасю, как если бы была ее старшей сестрой.

– Потрясающе, – только и смогла сказать Стася.

И потом добавила:

– Ты нарочно меня сюда привела?

– Конечно, – с готовностью кивнула Люся. – И подключила свои связи, чтобы картину из Лувра привезли сюда. Стася, что ты смотришь на меня? Ты на нее смотри!

Стася смотрела, смотрели люди вокруг нее, и она поняла, почему им пришлось отстоять очередь, прежде чем попасть в зал. Никто не торопился уйти от полотна, все смотрели и словно ждали чего-то, но чего?

Все ждали чуда, и чудо произошло. Нет, не произошло – снизошло. Картина уже не просто картина, не только кусок холста с потрескавшейся краской на нем, это зеркало и одновременно – окно. Окно в другой мир, форточка в потустороннее, и с той стороны в наш мир смотрит женщина. Сознающая свою нездешнюю красоту, немного смущенная таким множеством зрителей, она только делает вид, что сосредоточена на игре в шахматы. На самом деле ее партия уже выиграна, противник согласен на ничью, и она смотрит на него внимательно и ласково, а в складке мягкого рта таится нежная улыбка. Она так воздушна, что очертания ее фигуры тают в нежной дымке.

По залу проносится некое дуновение – как будто вздохнул ангел, как будто в неведомой стране поднялся ветер. Стася почувствовала движение воздуха на своих губах. Обычно в музеях пахнет пылью, прахом и паркетной мастикой, но теперь воздух напоен свежим и тонким ароматом. Талая вода? Зеленая трава после дождя? Горные цветы – те, что похожи на белые, вырезанные из бумаги звездочки? Как же они называются-то?

Очарование прошло. Стася услышала вокруг себя голоса, почувствовала движение. Люся взяла ее за руку.

– Получилось? – то ли спросила, то ли констатировала.

– Не знаю, что должно было получиться, но, кажется, да, – шепотом ответила Стася. – Ты знала? Но как?

– Глупенькая, – рассмеялась Люся. У нее полно тайн, и все они сложены в сундучок, в черный бархат, а сундучок заперт, и ключ проглотила древняя рыба латимерия или унесла на хвосте птичка горихвостка. – Пойдем.

В углу зала монитор, с монитора смотрит Матильда Гронингенская. В любую часть картины можно ткнуть любопытным пальцем, и часть эта расползется во весь экран, распадется на детали, явит свои секреты. Можно будет рассмотреть на шее Матильды бронзовые завитки, выбившиеся из-под причудливого убора; искривленный ноготок на крошечном жемчужном мизинце левой руки; трещины на черепаховой шахматной доске. Можно, но зачем? Стася хочет уйти, но Люся тащит ее за руку, а от нее разве вырвешься!

Над монитором склонился человек, у него блестящие темные волосы и светлая одежда.

– Уступаю место дамам, – проговорил он, лучезарно улыбнулся и вдруг запнулся взглядом, посмотрел то на Стасю, то на Люсю, и снова улыбнулся, но уже нерешительно, растерянно…

– Не трудитесь, – величественно заметила Люся. – Мы не собираемся поверять гармонию алгеброй. Я всего лишь хотела показать внучке, насколько иногда…

– Внучке? – с милой непосредственностью перебил ее молодой человек. – Я думал, две приятельницы устроили культпоход в музей, сбежав с последней пары!

Диво дивное! Люсе, кажется, по вкусу этот незамысловатый комплимент! По идее, нахал должен сейчас получить самый решительный окорот плюс контрольный презрительный взгляд. Этот взгляд действовал убийственно на любое существо мужского пола, от президента (о, чисто гипотетически!) до шотландского терьера Кефирчика.

Стасе потребовалось всего несколько секунд, чтобы прийти в себя, и что же она услышала? Люся вовсю кокетничала с незнакомым юношей и уже даже называла его Юрочкой!

– Стася, Юрочка пригласил нас в кафе, ты слышала? Мы идем?

Конечно, идем, как же нам не пойти, если у Люси глаза блестят, щеки порозовели? Если из прически у виска выбилась волнистая прядь, как у Матильды Гронингенской? Внизу, в гардеробе, новый знакомый подал ей плащ, осторожно помог достать из рукава легкий шарф. Люся приняла у него шарф с шутливым полупоклоном, и Стася снова поразилась молодому блеску ее глаз. У нее закралось подозрение – уж не назначена ли была эта встреча? Не оказались ли они на странном любовном свидании? Эти двое сразу стали как-то вместе, а на Стасю посматривали исподтишка, с дружелюбным любопытством, как на сиротку, которую собрались удочерить.

В хорошей кофейне, куда привел их Юрий, столики были низкие, а диваны – очень низкие. Стася села, и коленки сразу же оказались на уровне ушей. Люся же и тут на высоте. Не смутившись, она сбросила туфли, раз и два, и уселась на диван по-турецки. Люся могла себе это позволить. А Стасе все казалось, что если она снимет туфли, то на большом пальце непременно обнаружится дырочка, «солнышко», как говорила ей в детстве Люся. Поэтому она уселась поудобнее, но все равно неловко – бочком, одну ногу поджав под себя.

Им принесли меню, и Люся разахалась над десертами, как будто за всю жизнь слаще морковки ничего не пробовала. Впрочем, может, и так, Люся ведь всегда на диете.

– Смотри, Стасенька, пирог с манго! С инжирным муссом! С миндально-персиковым кремом! Интересно, что такое серебряный бисквит? Стаська, а ты пробовала когда-нибудь безе с ревенем?

Юрочка покорно ждал, склонив голову, но Люся отбросила книжечку меню.

– Ужасно! Три десятка пирожных, и ничего не могу выбрать! Если бы их было пять или шесть… Нет, или еще лучше, чтобы каждое из них было размером с вишню и можно было бы съесть все…

– Это легче, чем урезать меню заведения, – кивнул Юрий и что-то сказал подоспевшей официантке. Та посмотрела на него удивленно, потом улыбнулась и исчезла.

– И кальян! – попросила Люся.

– Ты же не куришь, – удивилась Стася.

– И тебе не советую. Но все же хочу попробовать кальян. Когда еще представится такая возможность? Знаете, друзья мои, однажды мне предложили покурить кальян. Я отказалась, а потом жалела. Думала – когда еще попробую? Может, и не придется? Это было давно, в молодости…

– Значит, вчера? – ловко ввернул Юрий, и снова Люся приняла комплимент благосклонно.

– Увы, увы, друзья мои… Позвольте, что это?

Им принесли кофе, кальян, воду со льдом в хрустальном кувшине, и… Десерты, много десертов, не пять и не шесть, а все, что были в меню. Их несли и несли, столик уже был заставлен, и официантки придвинули еще один. У Стаси закружилась голова от запахов ванили, шоколада, фруктовых соусов и ликеров…

– Но зачем! – посетовала Люся, только вот в голосе ее не было упрека.

– Вдруг вам потом вздумается пожалеть об этом ананасном желе, – тон в тон ответил Юрий.

В ананасном желе застыли кусочки фруктов – как жуки в янтаре, подумала Стася. Она выбрала пончик со сливами, потому что он ближе всего к ней, и ела его молча. Украдкой сосчитала десерты. Получилось тридцать с чем-то. А Люся разливалась соловьем и позволила себе так много, что Стася начала за нее волноваться. Мало того, что Люся действительно попробовала по крошке от всех принесенных десертов, она еще выпила крепкий кофе, что строго воспрещено лечащим врачом! Она не отказалась от рюмки коньяка – весь коньяк, правда, уместился бы в наперстке, но врач не одобрил бы и этой дозы! Люся даже курила кальян, такого врач предположить не мог и только поэтому не запретил! У нее же сердце! Наконец, пытка закончилась – Юрий предложил отвезти их с Люсей домой и ушел за машиной, которую припарковал где-то неподалеку.

– Ты что сидишь как кукла? – Люся дернула Стасю за рукав, губы у нее дрожали от сдерживаемого смеха. – Он что, тебе не понравился? Так давай его сразу опечалим, чтобы зря не тратился! Ты посмотри, как он безумствует, одни только пирожные чего стоят! А как смотрит-то на тебя!

У Стаси заполошно забилось сердце. Вот оно что! Неужели? Пирожные-то, оказывается, были для нее, а она ела глупый пончик, с которого на подол черного платья насыпалась сахарная пудра!

– Так что? Нравится? Да? – допытывалась Люся. Теперь она была совершенно серьезна.

– Да, – созналась Стася. Она плохо рассмотрела Юрия, но его блестящие черные волосы, широкие плечи, тонкие запястья… И потом, так на нее никто не смотрел!

С шестого по десятый класс Стася дружила с одноклассником Денисом Корчагиным. Этого хулигана посадили за одну парту с отличницей, чтобы она на него хорошо влияла. Но вместо этого Корчагин плохо повлиял на Стасю – она научилась играть в «стрелялки» и полюбила группу «Король и Шут». Впрочем, Стася оставалась отличницей, она и делала за Дениса контрольные, писала за него доклады на своем компьютере, а Корчагин в это время валялся на ковре в ее комнате и канючил:

– Ну, Настюха, давай еще чуть-чуть поиграем, давай хотя бы один уровень пройдем…

– Сейчас допишу, и пройдем, – неумолимо отвечала Стася.

Люся не возражала против визитов Дениса, кормила его и использовала для мелких хозяйственных работ – принести ведро картошки из кладовой, починить шпингалет, забить гвоздь.

В школе Корчагин стоял за Стасю горой. Когда одноклассник обозвал ее «уродским буратино», Денис подошел и молча ударил его кулаком по голове. Одноклассник упал, у него пошла носом кровь. Мальчишка пришел в себя только в кабинете школьной медсестры. Был скандал, но его замяли. Больше Стасю никто не рисковал задевать.

Все учителя, конечно же, знали, кто делает за Корчагина его работу, но всех эта постановка дела устраивала. Налицо взаимопомощь, сплоченность коллектива и повышение успеваемости. Тем более такая искренняя и чистая дружба между мальчиком и девочкой!

С шестого по восьмой класс Корчагин провожал Стасю домой. В девятом впервые пригласил в кино и приглашал с тех пор регулярно, но фильмы выбирал сам, а Стасе они не очень нравились.

Кинотеатр был новый, оборудованный современной звуковой системой. Слева стреляли, справа отстреливались, со спины заходил на посадку военный вертолет, а экран отчаянно матерился басом. Несмотря на шум, Стася порой задремывала. Однажды она проснулась оттого, что Денис взял ее за руку. Рука у него была шершавая и горячая. Стася замерла. Но Денис скоро руку убрал.

В десятом классе Корчагин на прощание и при встречах стал целовать Стасю в щечку, причем его не стесняло присутствие одноклассников, учителей и даже Люси. А в одиннадцатом, как раз во время зимних каникул, девчачья разведка донесла – Денис начал встречаться с Самойловой, школьной секс-звездой. У Влады Самойловой был роскошный бюст, белые волосы до поясницы и коровьи глаза. Из всех предметов и явлений на свете ее больше всего интересовал собственный маникюр. Почти каждый день Влада приходила в школу с новым декором ногтей и все разглядывала их, подпиливала, подкрашивала, пытаясь достигнуть неслыханного совершенства.

Денис ничего не сказал Стасе и не отсел от нее к своей новой пассии, и Стася успокоилась. Она решила, что сплетницы ошиблись. Но в первый же учебный день после каникул Денис не пошел провожать Стасю. Быстро сбежал по ступенькам, а она, дурочка, торопилась за ним, боялась отстать, и бросил через плечо:

– Извини, Настюха, мне сегодня в другую сторону.

«Другая сторона» стояла поодаль, словно статуя, даже сумочкой не размахивала. На Владе была короткая яркая курточка, джинсы едва держались на бедренных косточках, высокие каблуки сапожек утопали в снегу. Стася пошла домой одна, а дома рассказала все Люсе. К Стасиной сердечной ране Люся отнеслась легкомысленно:

– Девочка моя, да кому он нужен, этот Дениска! Вот уж нашла, по кому убиваться!

– Так мне обидно, что он с такой ду-урой, – всхлипывала Стася.

– А если с умной, тебе легче было бы?

Вопрос был неожиданный.

– С дурой он не раз тебя вспомнит, – продолжала Люся. – Экая, скажет, глупындра вислоухая, Стаська-то башковитее была. А с умной если бы и вспомнил, так не к твоей чести.

– Так она красивая!

– Ничего подобного. Видела я ее. Думаешь, не видела? Ее мама работает в парикмахерской, в той, что у рынка. Маникюр, педикюр. Вся красота дочки – оттуда. Хочешь быть похожей на нее? Хочешь выжженную перекисью гриву и наращенные ногти? Не вопрос. Мама твоей соперницы тебе все это устроит, за сравнительно небольшую плату. С этим разобрались. Что еще тебя ранит? Одевается она ужасно, с того же рынка. Если тебе на почве разбитого сердца изменил вкус, мы тоже можем там прибарахлиться.

– Но она…

– Секси, – кивнула Люся. – Этого у нее не отнять. Но и это ее качество не самой высокой пробы. Так что если твой Дениска не дурак, то сам разберется, что к чему, и вскоре пожалует обратно. А если нет, то он этой девчонке самая подходящая пара и по уму, и по всем параметрам. А нам, красивым и умным, о нем жалеть не след.

– Получается, что он все это время использовал меня…

– О-о, как ты заговорила! Вот-вот вспомнишь про загубленную молодость! А ты попробуй посмотреть на вещи с другой стороны. Может, это ты его использовала, а? Он столько лет таскал твой набитый книгами портфель и картошку из подвала! Да еще по дороге лупил всех, кто косо на тебя посмотрит! Иди, приведи себя в порядок. Считай, что ты его сама бросила, и никогда не подавай виду, что обиделась. Не давай сопернице повода посмеяться над твоим горем.

Увы, Люся оказалась права в самых мрачных своих прогнозах. Денис вел себя как ни в чем не бывало, продолжал сидеть со Стасей за одной партой и пользоваться ее помощью, но домой больше не провожал, в ее квартире не показывался и о кино больше речи не заводил. Куда улетели вы, трехмерно звучащие вертолеты, кого защищаете вы, неуязвимые герои широкого формата?

Даже на выпускном вечере он ни разу не пригласил Стасю потанцевать, сидел рядом с Владой и пил с ней вино из одного бокала. На Самойловой было платье из малиновой тафты с декольте и кринолином. Платье громко шуршало.

Обессилевшая от обиды Стася никак не могла сосредоточиться на том, что говорила ей старенькая учительница географии, и, куда бы она ни повернулась, везде ей виделся встопорщенный кринолин Влады.

– Мы же все за вас переживали, детка, – говорила Стасе Валентина Михайловна. – Учителя все видят, это ошибка думать, что они слепы или заняты какими-то своими высокими материями. И позвольте вам сказать банальность: у вас все еще впереди. Сменит не раз младая дева…

– Да, да, – кивала Стася и почти утешилась, и даже потанцевала немного с учителем информатики. Он был худой и сутулый, в очках, с большим кадыком. Кружась по залу, Стася все высматривала эту парочку. Высмотрев же, утешилась окончательно. Влада совершенно не умела танцевать, просто трясла под музыку своим шуршащим платьем и раскачивалась, а Денис оттаптывал ей подол с какой-то идиотской старательностью.

– Пора домой, – неожиданно для себя самой сказала вслух Стася. – Ой… Простите, Сергей Петрович, это я не вам…

«Информатик» хотел, видно, что-то сказать, даже рот открыл, но Стася повернулась и вышла из зала, а он так и остался стоять с открытым ртом.

Так кончился первый и пока единственный Стасин роман.

И вот теперь – Юрий, блестящие волосы, широкие плечи, тонкие запястья, тридцать два (или все же тридцать четыре?) десерта. Боже мой! Десерты-то! Неужели они все были для нее?

– Машина у крыльца, дамы, прошу садиться…

Автомобиль у него был не новый и не очень красивый. В салоне пахло не кожей и сигарами, а бензином и еще чем-то… техническим. И кокосовой отдушкой, самой мерзкой из всех существующих.

– Машину я у друга взял, – как бы оправдываясь, сообщил Юрий. – Свою старушку пока продал, нахожусь в процессе покупки новой.

– Какую собираетесь брать? – оживилась Люся.

Она обожала машины и знала авторынок в совершенстве – как и все, чем когда-либо интересовалась. Любила принести домой яркий журнал и пристать к внучке: что, мол, лучше, такая модель или вот эдакая? И та модель, и эта стоила кучу денег, и Стася только морщилась.

– Где мы найдем шестьсот восемьдесят тысяч рублей?

– Эх, Стасенька, было бы желание… Деньги-то мы нашли бы, но кто будет водить эту красотку? Ты не умеешь и учиться не хочешь, я умею, но могу, чего доброго, помереть за рулем и задавить кого-нибудь. Нечаянно.

О смерти Люся говорила небрежно и весело. Она совершенно не боялась умереть или делала вид, что не боится, потому что в ее случае это одно и то же.

Теперь Люся транслировала все это на Юрия, и они принялись горячо обсуждать достоинства и недостатки разных машин, а Стася все молчала и только порой встречала в зеркале взгляд Юрия. Тогда щекам делалось горячо.

Он довез их до дома, с достоинством отклонил приглашение зайти, но благодарно принял номер телефона.

– Надеюсь… – сказал он, посмотрев на Стасю, и не договорил, на что он там надеется, простился и уехал.

– Славный парень, – заметила Люся. – Вот выдам тебя за него замуж и умру спокойно.

Юрий позвонил через несколько дней, церемонно попросил разрешения навестить милых дам.

Стася в это время была на работе, в «школе танцев». Когда дома зашла речь об этом заведении, Стася охотно описала небольшой, но уютный зал, украшенный свежими цветами. Обычно скромная фантазия подсказала ей образы учеников и учениц. Там есть скромная девушка, служащая в банке, и юноша, энергичный журналист. Между ними, кажется, зарождается настоящее чувство. Там есть пожилая пара, решившая оживить свою супружескую жизнь; и пара молодая, мечтающая станцевать на своей свадьбе феерический вальс. Стася сама почти поверила в существование этих симпатичных людей – между тем ее единственными ученицами были стриптизерши, восемь сонных, вялых, бледных без косметики девиц. На них покрикивала хозяйка заведения, Анна Матвеевна. Девочки занимались на сцене, хозяйка восседала в зале. Анна Матвеевна так фанатично посещала солярий, что в полутьме зала ее было не различить, но голос звучал весьма отчетливо:

– Ивантеева, шевелись! Журавкина, не раскорячивайся! Живее, девчата, сделаем красиво!

«Красиво» – вот главный стержень эстетических взглядов Анны Матвеевны, а самым большим впечатлением в своей двадцатидевятилетней жизни она считала фильм «Шоу гелз». Вспышки и блестки, кристаллы льда и жидкий огонь, сказочной красоты дивы, предающиеся танцам и греху, – едва заполучив собственное «заведение», Анна Матвеевна принялась воплощать мечту в жизнь. Теперь ее девочкам мало было выйти на сцену и под музыку снять с себя лишнее, теперь шоу маст гоу! От присутствия Анны Матвеевны на «уроке» Стася уставала куда больше, чем от самого урока, ведь хозяйка была криклива, неумна и неуёмна. Зато потом они с Алиной шли в кафе по соседству и отводили душу над чашкой кофе. Жизнерадостный нрав новой подруги на Стасю действовал самым благотворным образом, – та во всем умела найти хорошую сторону и любила помечтать о своем, несложном.

– Клинику я уже нашла, – поделилась Алина. – И даже на консультации была. Доктор там – просто красавчик! Кстати, держи визитку, пригодится. Дорого там, но оно того стоит. На здоровье нельзя экономить, правда ведь? Мне осталось чуть-чуть подкопить. Собственно, я могу прямо сейчас идти и ложиться на операцию, так ведь после нее я какое-то время работать не смогу, вот и надо себя обеспечить.

Юрий теперь приезжал раз в два-три дня, привозил цветы, конфеты. Люся доставала для него антикварный сервиз, парадный, и столовое серебро. Накрывала на стол, потчевала и занимала беседой. Стася предпочитала отмалчиваться. В присутствии Юрия у нее начинало так сильно биться сердце, что голосок получался совсем детский, тоненький да еще с дрожью. Потом Люся отпрашивалась отдохнуть, уходила к себе, включала проигрыватель. Стася с Юрием оставались в столовой вдвоем, света не зажигали. По углам сгущалась тьма, последний солнечный луч зажигал блик в выпуклой крышке сахарницы. Из комнаты Люси лилась музыка – то исполненные голубиного воркования мексиканские песни, то восточные затейливые напевы – нестерпимо банальные, нестерпимо волнующие мотивы. Как-то они с Юрием танцевали, хоть в столовой было и тесновато, и в горке нервно звенела посуда. Как-то она, неловко приняв цветы, задела его рукой по лицу и страшно испугалась. А он взял ее руку и прижал к своей щеке, и в этом жесте Стасе почудилась такая сиротская, бесприютная нежность, что она чуть не заплакала…

– Мне кажется, он одинок, – призналась она Люсе. – Мне его жалко.

Она уже знала, каковы на вкус его губы, знала, что он укладывает волосы каким-то гелем или воском. Стася сама дивилась своей трезвой, спокойной на этот счет мысли: мол, надо будет отучить его от этой вульгарной привычки, – потом, когда они поженятся.

Однажды Юрий приехал, а у них переполох. Кефирчик заболел. У пса с утра сухой нос и тоска в глазах, но на это не обратили внимания, потому что вчера гадкий собачонок украл и сожрал то, что строго запрещалось, – целый ломоть острого сыра, по небрежности оставленный Стасей на столе. Кефира бранили, но к вечеру было уже не до чтения моралей – песик совсем сомлел, только вздыхал, лежа в корзинке.

– Его надо к ветеринару, – решил Юрий. – Поехали.

– Я, пожалуй, останусь. Боюсь врачей до паники, – сказала Люся.

Поехали вдвоем. То есть втроем, если считать запеленатого в старый Стасин свитер Кефирчика.

Ветеринар был строг, но справедлив.

– Перекормили. Клизму ему надо хорошую. Мне самому поставить или вы станете руки марать?

– Лучше вы, – выдохнула Стася.

Пока над Кефирчиком производили малоприятную процедуру, они с Юрием сидели в приемной. От пережитого волнения на Стасю напал смех, а Юрий, как нарочно, рассказывал ей на ухо бесконечные анекдоты.

– «Стреляйте, сударь! Это Фердинанд! Мсье всегда в него стреляет!» Стася, ты выйдешь за меня замуж?

Смех оборвался.

– А когда наши дети спросят у меня, как мы поженились, я скажу им: ваш папа сделал мне предложение, пока моей собаке делали клизму…

– Это значит – да?

Стася заплакала. Домой они вернулись женихом и невестой.

– Вот видишь, а ты хотела сделать пластическую операцию, – попрекнула внучку Люся, когда Юрий уехал. – Настоящий мужчина всматривается в душу женщины, ценит ее суть… Красота – что красота! Она пройдет, и не заметишь! Что тогда? Да и потом, ты все равно красивая, красивее всех!

Люся развернула неслыханную деятельность – они с Юрием решили устроить свадьбу века. Старинный особняк, струнный квартет, платье из настоящих кружев. Люся достала свои драгоценности, украсила ими внучку, как рождественскую елку, потребовала немедля выбрать подвенечный убор. Сапфиры? Или жемчуг? Стася смеялась, роняла с рук тяжелые браслеты. Она была счастлива и так. Ей хотелось замуж, хотелось детей.

– Счастливая ты, – завидовала ей Алина. – Ну, и у меня все в шоколаде. Завтра ложусь в клинику, выйду красоткой, тоже кого-нибудь подцеплю. Тра-ла-ла!

С работы Стася решила уйти. Ей не хотелось обманывать Юрия и надоело врать Люсе. Бабушка и жених не одобрили бы ее занятий со стриптизершами. Кроме того, Юра вообще не хотел, чтобы она работала. У него свой небольшой бизнес, о котором он говорил мало, а Стася и не расспрашивала. Попыталась было, но Люся сказала ей, что это не женского ума дело. После свадьбы решили поселиться у Стаси – Юрий обитал в съемной квартире, жил по-холостяцки. Стася приезжала к нему один раз, когда понадобилось заехать за какими-то документами. Юра едва позволил ей подняться, смущался чего-то.

Однокомнатная квартира была обставлена в шестидесятых годах – ветхая тахта, низкие кресла, треугольные столики с паучьими ножками, – и напрочь лишена индивидуальности. Ни книг, ни фильмов, никаких примет личности, только стопка газет в прихожей. Бесплатные газеты, наполненные рекламой и объявлениями. Стасе нестерпимо жалко Юрия. Недаром, решила она, он так тянется к их домашнему уюту, к семейному очагу. К слову, он мало говорил о своих родных и говорил путано. Один раз сказал, что отец его умер, в другой раз – что оставил мать давно, и Стася догадалась о какой-то драме в семье Юрия.

Уже назначили день, когда подавать заявление в ЗАГС, и Стася пошла увольняться с работы. Анна Матвеевна не хотела ее отпускать, фыркала носом:

– Замуж? Работать не будешь? Какие глупости! Все современные женщины работают. Я вот, как вышла за своего толстика, могла вообще с дивана не вставать! Но самостоятельная женщина – это шикарно. В общем, возвращайся. Погуляй, конечно. Медовый месяц, то да се… А потом приходи. За это время мои девочки всю танцевальную науку забудут, да и программу менять придется.

Но все же отпустила под честное слово и зарплату выдала в конвертике. Много. Стася решила пригласить Алину в кафе, устроить что-то вроде девичника, проститься… Но Алины в заведении не оказалось.

– Пошла на пластику, – пояснила Стасе высоченная, мосластая деваха по прозвищу Ленка Дом.

Что ж, одной исполненной мечтой больше.

Вернувшись домой, Стася застала Люсю в смятении чувств.

– Деточка, меня приглашают во Францию на фестиваль! Что делать?

Люсю часто звали в поездки, которые она шутя называла «культпоходами» и никогда не отказывалась, несмотря на слабое здоровье.

– По старой памяти, – объяснила она Стасе. – Раньше культпоходы уважительно именовали выездами за рубеж, и они считались великим счастьем, неслыханной удачей. Это сейчас любой первокурсник может зайти в туристическое бюро, приобрести за наличный расчет путевку и через несколько дней уже поджаривать спину где-нибудь в районе экватора. А в былые времена за эти поездки рвали глотки, интриговали, предавали друзей, мужей и жен… Не могу отказаться! Жаба задушит!

Конечно, Стася повсюду ездила с ней. Ввиду опять же Люсиного слабого здоровья. Организаторы поездок крутили носами, но возражать не решались. Стася подозревала, что Люся соглашалась на утомительные поездки вовсе не из-за жабы-душительницы, а из-за внучки. Чтобы показать ей мир, чтобы рассказать как можно больше, дать все, что можно…

– Давно хотела побывать в Париже, – заверила ее Стася. – Когда мы едем?

– Детка, но твоя свадьба…

– Мы же не на год уезжаем. Вернусь – подадим заявление. А Юра присмотрит за квартирой. И Кефирчика не придется сдавать на передержку. Он, бедный, каждый раз так страдает!

– Спасибо тебе, – серьезно ответила Люся. – Ты не представляешь, как для меня это важно.

Юра, конечно же, согласился провести десять дней в компании Кефирчика, тщательно законспектировал инструкции по его кормлению, получил ключи и код охраны. Со Стасей он был особенно печально-нежен, и она что-то вдруг загрустила. В день перед отъездом долго сумерничали в столовой, вдвоем – Люся легла пораньше спать. Даже музыку не включила.

– Я знаю, этого не надо говорить. Но ты еще ни разу не сказал, что любишь меня…

– Тебе нужны эти слова? Глупышка… Зачем? Их так замусолили, захватали, странно, что им еще можно придавать значение… Главное ведь не слова, а поступки.

Стасе такие рассуждения казались надуманными, но она ведь слышала – читала в книгах, видела в кино! – что мужчины и в самом деле неохотно признаются в любви даже самым любимым женщинам. Взять хотя бы фильм «Привидение», там герой Патрика Суэйзи всегда говорил «взаимно», и сказал Деми Мур, что любит ее, только когда… В общем, у них с Юрием все хорошо, и нечего придумывать поводов для беспокойства!

В Париже было облачно и ветрено – как и в Петербурге.

– Незачем было ехать, – заметила Люся.

Она сидела на какой-то конференции, а Стася гуляла и пила красное вино в кафе. Жаль только, что Юры не было рядом. Но он звонил каждый день, обещал – они еще побывают в Париже вдвоем.

– Чем занимаетесь? Наверное, по магазинам ходите?

– Люся пропадает на фестивале, а потом обещала какой-то сюрприз, по обыкновению. Наверное, поведет меня в Лувр.

– Смотрите, не подцепите там еще кого-нибудь, – проговорил Юрий не то в шутку, не то всерьез.

Но Люся собиралась не в Лувр, то есть в Лувр она тоже собиралась, но позже. К условленному месту она подъехала на такси. Была очень серьезной, в руках держала, как ребенка, большой букет роз. Стася подумала сначала, что букет ей подарили, но увидев среди красных роз одну-единственную белую, отчего-то решила, что Люся купила цветы сама.

Они приехали на кладбище Монпарнас. Люся устремилась по аллее между могил, Стася за ней с трудом поспевала и думала с тоской, что так всегда.

– Куда мы идем? Ты уверена, что знаешь дорогу? Потому что там, у входа, я видела, продается схема.

– Мне не нужна схема, – ответила Люся. – Я уже проходила этой дорогой. Шестнадцать лет подряд, каждую ночь. Сотни, тысячи ночей. И ты думаешь, я могу заблудиться?

– А…

– Здесь похоронен твой дедушка, принцесса. Кабус Бахтияр. Ты имеешь представление о революции в Иране?

– Конечно. Ты же мне рассказывала. Я думала, тебя так волнуют эти события, потому что ты видела шаха и шахиню, когда ездила с гастролями в Иран.

– До революции тогда оставалось всего ничего… Потом шах со своей Фарах убежали в Египет, и вскоре шах там умер. Кабус тоже покинул страну. Он жил во Франции и пытался организовать из Парижа свержение исламистов с помощью военных. В последний момент разведка Хомейни узнала о заговоре, и в ночь на восемнадцатое, кажется, июля восьмидесятого года президент Банисадр с помощью преданных исламских ополченцев арестовал путчистов. Так что Кабус так и не смог вернуться в Иран… – Люся задумалась на несколько секунд, неожиданно мягко посмотрела на внучку, и по ее лицу пробежал светлый лучик. – Этот злополучный Банисадр, разгромивший заговор, через год сам был вынужден бежать.

– Откуда ты все это знаешь? – поразилась Стася.

– Сейфуль-Мулюков рассказал, – усмехнулась Люся. – Все, мы пришли. Это здесь.

Стася посмотрела на надгробие, не зная, что она должна чувствовать. Не чувствовала ничего. От потрясения, что ли, – в груди только прохладная пустота.

– Я знаю, что это, – заметила вдруг Люся, глядя на нее. – Это пройдет. Ты полюбишь, и это пройдет.

– Я…

– Нет. Пока еще нет. Или, может, это называется не любовью, а как-то иначе. Придет день, и у тебя раскроются глаза. Ты заново ощутишь радость и горечь, ветер и солнце на своем лице, вкус яблока, прикосновение руки близкого человека. Ты научишься узнавать оттенки цветов и звуков. Ты поймешь, что жизнь похожа на песенку горихвостки, что она коротка и порой однообразна, но прелестна, прелестна!

Люся взяла Стасю под руку и сделала несколько шагов по дорожке. Спохватившись, обернулась и послала надгробию воздушный поцелуй:

– Оревуар, любимый. На пустынном океанском берегу, в доме из белого камня назначена наша встреча! Ты долго ждал меня, и вот уже скоро мы встретимся.

И они ушли.

А последний день в Париже принес Стасе тревогу. Юра не звонил, и его мобильный не отвечал. Дома тоже никто не брал трубку…

– Да успокойся, – уговаривала ее Люся. – Он же знает дату и время нашего приезда. Когда все так определенно, не помешает какая-нибудь приятная нечаянность. Вот он ее и готовит. Можешь мне поверить.

«Приятная нечаянность» началась с выступления консьержки.

– Людмила Николаевна, это что же делается! Собачка-то ваша сутки напролет визжит и воет! Уж и Козыревы с третьего этажа жалуются, и мадам Капиносова с пятого…

– А Юрий? Он не приходил?

– Это вот мужчина, что к вам ходил? Не-ет, он не появлялся. Ни разу его не видела. Нет.

Лифт в доме медлительный, скрипящий, он ни за что не трогается с места, пока пассажир прихлопывает за собой тяжелую металлическую дверь. Пока лифт со стонами и скрипом полз на четвертый этаж, Люся успела четыре раза набрать номер Юрия и четыре раза выслушать равнодушный женский голос: «Абонент не отвечает или временно недоступен». И еще четыре раза то же самое, только по-английски.

Кефирчик, услышав звук повернувшегося в замке ключа, завопил совершенно человеческим голосом. В его заливистом крике и радость, и обида на людей, оставивших его одного, и некоторое смущение… Причину этого смущения Люся и Стася поняли, едва открыв дверь. Пространство у порога похоже на болото – лужи и кочки, кочки и лужи…

Переглянулись.

– Попробуй позвонить Юре еще раз, – слабым голосом предложила Люся.

– Бесполезно.

– Что же делать? Звонить в милицию? В больницы? В…

Люся не сказала «в морг», но Стася ее поняла.

– Нет, подожди. Это… Это еще рано. Вдруг у него что-то случилось? Ну, скажем, по работе? И ему пришлось срочно уехать. А телефон разрядился. Или он его потерял. Знаешь, сейчас мы распакуемся, приберемся, и я съезжу к нему на квартиру.

Все же нужно для начала выгулять обезумевшего от радости Кефирчика. Его вывела Люся, а Стася тем временем прибралась в прихожей, затащила чемоданы в комнату, и тут ей бросилось в глаза что-то непривычное… Какой-то темный след на обоях. Ах, да, тут всегда висел золотой лавровый веночек с табличкой: «Восхитительной Изольде от почитателей ея таланта». Неужели у нас уже так выгорели обои? Позвольте, а сам веночек? Он-то куда подевался?

Бросилась на кухню, распахнула дверцы посудной горки. Тяжелого ящика со столовым серебром след простыл, исчез и золотой подносик. Стасе он всегда нравился. По легенде, поднос в свое время реквизировали у Изольды Ковалевой по мандату комфина, но потом комиссар побывал на ее спектакле и вернул реквизированное имущество…

Секретер в Люсиной комнате был аккуратно взломан, сундучок с драгоценностями исчез. Из Стасиной комнаты бесследно пропала шкатулка, где она хранила свои немудреные драгоценности. Особенно жалко золотых часиков, подаренных Люсей в честь окончания школы. Конверт с деньгами, лежавший в шкафу между простыней, тоже как растворился.

Осознав все произошедшее, Стася заплакала. Слезы текли и текли, и откуда только взялось столько слез? Их должны быть целые цистерны – там, внутри, в разламывающейся от боли голове, в разрывающейся от горя груди… Впервые Стася поняла – Люсины драгоценности были не только россыпью красивых камешков, не просто семейной реликвией! Они стоили денег, и денег немалых. Теперь их нет. Теперь ничего нет. И человека, за которого она собиралась замуж, тоже. Рассудок ее цеплялся, как тонущий за соломинку, за спасительную мысль – что, если тут совершилось не воровство, а драма? Что, если неизвестные ворвались в их квартиру, похитили ценности, а Юрия… Увезли с собой? Похитили и будут требовать выкупа? Убили? Но ведь консьержка сказала, что он вообще не приходил, ни разу. Быть может, она что-то забыла, пропустила?

Вернулась Люся и сразу все поняла.

– Плевать, – сказала она спокойно. – Выбрось из головы. Главное, что мы живы, здоровы, мы вместе. Это я виновата. Пора бы научиться разбираться в людях. Будет мне урок. А драгоценности – тьфу. Драгоценности – это вообще, если хочешь знать, мещанство. Сейчас продается множество прекрасной бижутерии, давно хотела перейти на бижутерию. Ты смотрела, наши шубы на месте? Мне жалко было бы твою норку – но только потому, что она тебе очень идет!

Но шубы на месте. Проклятый ворюга, видимо, не захотел связываться с мехами.

– Стасенька, не убивайся. Выпей лучше валерьяночки. И мне накапай. Слушай, какая я молодец, что храню деньги в банке!

– А к-карточка?

– Эх, милая, думаешь, твоя бабуська из тех, кто хранит карточку в серванте, и пин-код записан тут же? Не-ет, я прижимистая и современная старуха. Я возила ее с собой. Слушай, успокойся. Вот смотри на меня, я держусь молодцом. Знаешь, что я сейчас сделаю? Подмажу поярче губы и пойду в магазин. Сниму с карточки деньги и куплю еды, а то у нас в холодильнике шаром покати. Яблок куплю. Соскучилась по нашим яблокам.

– Люся, – Стася некрасиво шмыгнула носом.

– Что, моя принцесса?

– Почему ты так любишь яблоки?

– Хм… Не знаю. Наверное, потому, что яблоко – символ утерянного рая. Знаешь, в яблоке есть что-то удивительно человеческое. Их форма… Их плоть… Их цвет… Надкусывая яблоко, я приобщаюсь к тайне человеческой жизни. Я чувствую, что я живая, зримая, из плоти и крови…

– Ты это серьезно?

– Конечно, нет. Так, болтаю по старушечьей привычке. Просто мне нравится их вкус, и я от них не полнею. Все, ухожу. А ты пока поставь чайник, хорошо?

И Люся, несгибаемая Люся, у которой нисколько не согнулись плечи, не побледнела улыбка, сделала, как сказала, – подкрасила губы у зеркала и пошла в магазин.

Стася поставила чайник и отправилась в ванную. Она не включила там свет. Долго плескала в лицо водой, потом посмотрела в зеркало. Заплывшие китайские глазенки, уродливый длинный нос, распухшие, бесформенные губы…

– Это потому, что я не принцесса, а чудовище, – произнесла Стася с ужасающей решимостью. – Иначе бы он не посмел. Если бы я была красивой, он бы не посмел так гадко, так отвратительно с нами поступить! Сволочь! А я – уродина! Уродина!

Чайник закипел, успел остыть, и Стася включила его снова. А Люси все не было, и новые страхи исподволь овладели Стасиным сердцем. Она торопливо вышла из дома навстречу Люсе. На перекрестке у супермаркета собралась небольшая толпа. Что-то произошло? Не рассмотреть что. Да и не надо.

Что-то мягко коснулось Стасиных туфель. Она посмотрела вниз, а там – яблоко, сердцевидное, сплошь красное яблоко с солнечным бликом на скуле.

«Знаешь, в яблоке есть что-то удивительно человеческое. Их форма… Их плоть… Их цвет…» – вспомнила Стася.

А вот и другие яблоки – катятся к Стасиным ногам.

– Люся! – истошно закричала Стася.

Люся лежала прямо на асфальте – правда, кто-то сердобольный успел подложить ей под голову свернутый пиджак. В ногах у нее был разорванный пакет, из которого рассыпались яблоки. Глаза Люси были закрыты, на губах не то улыбка, не то гримаса боли.

– Люся, – закричала Стася, и, услышав этот голос, звучавший для нее издалека, с самого края земли, Люся открыла глаза.

– Детка моя, Стаська… Сердце что-то… Но люди уже помогли, уже вызвали…

– «Скорая» едет, – подсказал Стасе кто-то сердобольный. – Все хорошо, все будет хорошо…

Но хорошо уже ничего не будет. Люсю погрузили в старую, разбитую машину, и Стасю мрачные санитары усадили рядом с ней. На выбоинах машину трясло, Люся стонала, и Стасю охватывал уже не страх, а настоящий ужас. Если уж Люся не может, не хочет сдержать стона… Тогда дело совсем плохо!

Люсю положили в реанимацию, Стасе позволили остаться с ней, и это тоже плохо – если врачи не гонят взашей, не отмахиваются: «Да успокойтесь, идите домой, без вас обойдемся!» – грозный это признак. Стасе принесли обтянутый холодным дерматином стул, на нем она и скоротала ночь. А когда зябкий рассвет заглянул в окно, Люся пришла в себя.

Она вздрогнула, как будто ее окликнули, и шустро села на своем неуютном больничном ложе. Не обращая внимания на Стасю, она начала приводить в порядок прическу. Замерев, Стася наблюдала, как тонкие пальцы Люси прибирают и подкручивают рассыпавшиеся пряди, перетыкают с места на место шпильки – привычным, до автоматизма утвержденным жестом. Шпильки серебряные, старинные, на концах у них крошечные жемчужинки. Люся купила их в Париже, на блошином рынке Ванв. Кажется, многие из них потерялись, когда Люся упала на улице…

Люся откинула одеяло и встала. Стася тоже вскочила – немедленно уложить обратно, ведь это инфаркт, ей ни в коем случае нельзя подниматься! Но Люся отвела левую руку назад, в сторону внучки, и та осталась сидеть на стуле. Люся по-прежнему не смотрела на нее, она смотрела прямо перед собой, и только тогда Стася тоже догадалась посмотреть в ту сторону.

Стены, выкрашенной масляной краской в горчично-коричневый цвет, больше не было. А там, где положено быть больничному коридору, скверу, улице и всему ежащемуся в предрассветном ознобе Петербургу, раскинулся бескрайний океан, синий-синий. Волны с белыми барашками бьются в белый песчаный берег, слышен слитный гул океана, плеск волн, радостные крики чаек… А по белому песку, по самой кромке прибоя, идет высокий человек и улыбается. Его ноги по щиколотку увязают в песке. И Люся идет ему навстречу. С каждым шагом она молодеет, и на песок из больничной палаты ступает уже совсем юная женщина – ее глаза блестят, ее губы похожи на красный цветок, и на них трепещет, как бабочка, улыбка счастья…

– Не уходи, – прошептала Стася.

Ее молодая бабушка обернулась. С неохотой, надо заметить.

– Я все сделала для тебя, принцесса, – сказала она без упрека, но Стасе, как всегда, слышится упрек в ее словах. – Ты увидишь, потом. Я все сделала, что могла, а теперь мне пора. Оревуар, принцесса. До встречи, до нескорой встречи!

Слезы застилают Стасе глаза, а когда она перемаргивает, то нет уже ни океана, ни белого берега. Она лежит щекой на собственном локте, рука затекла. Горчичного цвета стена на своем месте, и нет оснований сомневаться в ее вещественности – вот и трещинки в краске, и приставшие щетинки от прошедшейся здесь когда-то кисти. Стася все еще слышит гул океана – словно к ее уху поднесли огромную раковину, и соленые брызги тают на ее губах.

Люся лежит навзничь, ее глаза открыты, и в каждом отражается по крошечному, ярко-красному солнечному диску.

Она вернулась домой одна. В квартире еще осталась на донышке Люсина жизнь – стоит неразобранный чемодан и на полочке в прихожей лежит тюбик губной помады, которой она подкрашивалась, уходя в магазин. Кефирчик на этот раз встретил Стасю без криков и прыжков, ползал по паркету на животе, смотрел горестно. Неужели что-то понял – сейчас, когда сама Стася еще ничего не поняла?

Вдруг в дверь позвонили, и Стася побежала открывать, ослепленная лучом безумной надежды. Что, если Люся не умерла, если она сама пришла из больницы домой, а ключей-то у нее нет? Что, если вообще ничего этого не было – рассыпавшихся яблок, «Скорой», ночи в больнице, а Люся просто только что ушла в магазин и теперь вернулась с полными сумками. С румяными яблоками, с солнечным медом, с горячим хлебом, с сыром и красным вином.

Но это, конечно же, не Люся. Это участковый. Его Стася побаивалась. Он был всегда угрюм. Лицо у него серое, с желтыми подпалинами. Про него говорили, что он служил в «горячей точке», дважды был ранен, что у него не в порядке с печенью и с нервами. Одно время он зачастил в гости к Люсе и Стасе – спрашивал, все ли в порядке? Не беспокоит ли кто? Это когда в заброшенной дворницкой стали собираться мутноглазые мальчишки. Участковый подолгу пил чай. Руки у него сильно дрожали. Стася всегда пряталась в своей комнате. Потом он перестал ходить и, говорили, женился.

Стася впустила его и снова принялась плакать. Теперь некому сказать ей: «Успокойся», некому посоветовать: «Накапай валерьянки». Участковый стал ее успокаивать, как умел – достал из кармана носовой платок в клеточку и сильно вытер ей лицо, будто маленькой. От платка пахло утюгом и табачной крошкой.

– Да слышал, слышал уже, – кивнул он, когда Стася попыталась что-то объяснить. – Хахаль обчистил, так? Во-от, вышла бы за меня, горя б не знала.

Стася посмотрела на него непонимающе.

– А чего ж ты думала, зря я к вам тогда ходил? Да чего уж, дело прошлое, я не в обиде. Вот что, сейчас люди приедут, ты давай бери себя в руки. А где Людмила Николаевна? А? Да ты чего воешь-то, толком расскажи!

Приехали люди, ходили по всей квартире, все трогали, задавали Стасе вопросы, писали какие-то бумаги на уголке обеденного стола. Скатерть отбросили, она свисала, как знамя побежденного войска. Потом Стасе показывали фотографии мужчин, доставая из плотных желтых конвертов. В седьмом или восьмом лежала фотография Юрия. На ней он с красивой длинноволосой женщиной.

– Юрочка Тесак, – сказал тот, кто держал конверт. – Неужели своим настоящим именем назвался? В Париж, значит, съездили? Повезло же вам, барышня, да! Чистая удача!

– Повезло? – вскрикнула Стася. Она хотела объяснить этому жестокому человеку, что Люся умерла, что ее никто больше не вернет, и все из-за Юрочки! Как он там его назвал?

Но человек случайно – да полно, случайно ли? – встряхнул конверт, из него посыпались снимки, много. Все кинулись их собирать, и Стася тоже, но снимки у нее отобрали, и она краем глаза, вот только мельком… Что это? Мертвая женщина в кружевной сорочке… Длинные каштановые волосы разметались по красному ковру. Нет, это не ковер, это кровь. Много крови – на полу, на стенах… Господи, что это, ведь нельзя так перерезать горло, чтобы из него какие-то кровавые трубки, жилы, лоскутья…

– Нашатыря ей, – раздалось над ее головой. – Сейчас грохнется. Какой идиот показал ей это?

Похороны Стасина память милосердно не фиксировала. Пришли товарищи и ученики Люси, ее «девчата», все организовали, обо всем похлопотали. Стасю утешали, временами кто-то из «девчат» плакал у нее на плече, и тогда утешала уже она. В общем, Стася даже рада, когда все утомительное мероприятие наконец закончилось. Ведь она-то знала, что ни венки, ни панихида, ни прощальные речи – ничто из перечисленного не имеет отношения к Люсе. Это не она будет спать вечным сном под тяжелым надгробием с мраморной Терпсихорой, в земле Большеохтинского кладбища. Она ушла жить на океанский берег, ушла туда, где ее терпеливо ждали много лет подряд. А Стася осталась.

Она вернулась на прежнюю работу. Там, конечно, ничего не знали о произошедшем. Анне Матвеевне Стася объяснила, что бабушка ее умерла, а свадьба расстроилась, та с удовольствием приняла ее назад.

– Только поставь мне тут что-нибудь по-настоящему забойное, типа карнавала в Рио-де-Жанейро! Сделаешь?

Стася хотела сказать, что силами восьмерых худосочных стриптизерш можно изобразить разве что марш анорексиков на Невском проспекте, но обнаружила, что подопечных у нее уже не восемь. А семь. Алины не было.

– Где же…

– Удалилась в неизвестность твоя подруженька, – съязвила Ленка Дом. – Перехватила у меня триста евриков авансом и растаяла в туманной дали. Даже за вещичками не явилась, так и валяются в гримерке!

Что ж, одной потерей больше.

И Стася принялась жить дальше.

Она ходила на работу, приходила с работы, гуляла с собакой, готовила себе и Кефирчику еду. Квартира теперь казалась ей слишком большой, и она запирала столовую, кабинет и Люсину комнату. Стасе довольно одной комнаты и кухни. Как, интересно, Люсе удавалось справляться с уборкой этой нелепо большой квартиры? Почему окна всегда были прозрачны, паркет натерт мастикой, по углам не перекатывались пыльные колобашки? Почему в подвале дома, где у них есть собственная кладовая, никогда не заводилась плесень? Не пахло гнилыми овощами? Неужели Люся сама, своими бесплотными руками в старинных кольцах управлялась с проросшим картофелем, чистила его, перебирала? А ведь картошку еще нужно купить, найти кого-то, кто привезет, ссыпать в погреб!

Стасе не до уборки, не до картошки.

У нее и так много дел. Много мыслей.

Собственно, мысль-то всего одна.

Она виновата – вот в чем состояла эта мысль. Стася чувствовала себя виноватой всю жизнь, но теперь это чувство обострилось и резало по живому – по телу, по нервам, зазубренным лезвием скребло по кости! Она виновата в смерти Люси, она стала легкой добычей для альфонса, мошенника, убийцы! Жалкая, застенчивая уродка, готовая броситься на шею любому смазливому представителю мужского пола, первому встречному, который поманит ее пальцем! Если бы она тогда, на выставке, отказалась от приглашения в кафе! Если бы не продиктовала номер своего телефона! Если бы она отказалась ехать с Люсей в Париж… Если бы…

Если бы она не была уродиной, если бы она нравилась хоть кому-то! Хоть раз!

Все, что мешает этой мысли, – вон.

Стася забыла о том, что инициатива в знакомстве с Юрием принадлежала Люсе, и Стася, даже если бы хотела, не смогла бы этому знакомству помешать. Противостоять Люсе, когда она несется к своей цели с упорством танка и нежностью горлицы… Увы и ах.

Стася забыла, что если бы она отказалась ехать с Люсей во Францию – мертвы бы сейчас были обе. Юрочка, а Юрочка, почему тебя прозвали Тесак? И, бога ради, почему у тебя такие большие зубы?

Стася забыла о том, что Люся была уже стара. Что у нее давно болело сердце. Что у нее еще раньше случился инфаркт. Что она, в сущности, не только готова была умереть, но и ждала этого момента.

Стася забыла о Денисе Корчагине – изменивший, он все же был предан ей столько лет! О серолицем участковом – он ходил, хлебал чай, хотя уже не лезло, все ждал, когда она выйдет из своей комнаты, а он всегда неловок был с девчонками, и даже когда она выходила, не знал, что делать! А уж об умненьком, сутулом учителе информатики и не вспоминала никогда, он-то ведь не зря пригласил ее танцевать на выпускном вечере, хотел сказать что-то, да не успел.

Стася забыла обо всем, что мешало ей предаваться самобичеванию. И неизвестно, к чему бы ее привела эта идея, если бы не случайность.

Кефирчик и раньше был не подарок, а оставшись на попечении Стаси, превратился в законченного неврастеника и впал в детство. В частности, к нему вернулась щенячья привычка грызть все, что плохо лежит. Особенно Кефира интересовали туфли и сумки. Их приходилось прятать в стенной шкаф. Стася, занятая своими мыслями, как-то забыла свою сумку на столике в прихожей, и гадкая собачонка разодрала ее в клочки. Ползая по пыльному полу, Стася собирала лоскуты ткани, кусочки кожи, фантики, чеки, косметику.

«Хоть бы Кефир не налопался всякой там галантереи, а то опять придется везти к ветеринару», – подумала Стася. При воспоминании о предыдущем разе ее слегка тряхнуло, и тут ее внимание привлек смятый, изжеванный кусочек плотной бумаги. Это была визитная карточка, которую когда-то сунула Стасе Алина.

«Клиника «Имплант». Пластический хирург Вагаев Тимур Адамович.

И в ту же секунду, когда она прочитала эти слова, пазл сложился. Стася завершила логическую цепочку безумия (о, у безумия тоже есть логика!) последним звеном.

– Слушай, а ты не хочешь себе пластику сделать? Сейчас это просто. Ты не обижайся только, но вот нос у тебя…

– Да-да, я знаю. Большой. Я уже наводила справки, но говорят, до двадцати одного года лучше не делать ринопластику.

– Глупости! Да я знаю одну девицу, которая…

– Может, и глупости. Только, знаешь, у меня бабушка… Она всех этих операций страшно боится.

Люси больше нет. Ей, Стасе, уже исполнился двадцать один год, и в любом случае она может пойти и сделать себе операцию. Деньги у нее есть, она почти ничего не тратила в последнее время. Ринопластика – вот что ей нужно! Изменить форму носа, отрезать его к чертовой матери, а из остатков свалять аккуратный греческий носик, как у Николь Кидман. Интересно, способен ли на это Тимур Адамович? Выхода-то у него нет!

Клиника Стасе понравилась. В холле было светло и тепло, нежно зеленели на подоконниках цветы. Странные, незнакомые – иноземные гости смотрели с изумлением сквозь стекла на заснеженный город. Стася вспомнила, что как-то Люся ушла, просто-таки сбежала из кабинета врача-стоматолога только потому, что увидела у него в кабинете засохшую фиалку в невыразительном пластмассовом горшке.

– И я подумала: если уж он не в состоянии за цветочком доглядеть, то что будет с моей многострадальной пастью? Встала и ушла. Он, бедняга, так удивился!

Стасю записали на первичный прием, дали заполнить анкету, потом с поклонами отвели на мягкий диванчик у окна, усадили и попросили подождать. Она ждала и косилась на раскидистое деревце (банзай? Да нет, бонсай!) в углу. Итак, вот она и на месте. Пока ничего страшного. Не слышно криков, стонов и скрежета зубовного, не видно людей с окровавленными повязками на лицах. Бегают деловитые девушки в одинаковых бледно-зеленых костюмчиках. Симпатичные, но ничего особенного. Наверное, сюда нарочно таких подбирают. Стася украдкой достала записную книжку, куда вложила фотографию Николь Кидман, но полюбоваться на нее не успела. Ее пригласили в кабинет.

Тимур Адамович сначала показался Стасе старым, затем молодым. Это потому, что его волосы почти седы. У него стальные, насмешливые глаза, надменно сжатый рот и большой кривоватый нос. Это выглядит прямо-таки насмешкой! Вот, дескать, каков я красавчик, так и ты не парься! У Вагаева странная манера смотреть на человека – не в лицо, а как-то поверх головы, и Стася подумала, что он, вероятно, очень самоуверенный и высокомерный человек.

– Не могу сказать, что у вас совершенно нет показаний к операции, – заметил Тимур Адамович, выслушав сбивчивые Стасины объяснения и поморщившись на вырезанную из журнала Николь Кидман. – Проблема в том, что вы не кажетесь мне подходящим кандидатом для ринопластики.

– Почему? – удивилась Стася.

– Почему, почему-у, – задумчиво промурлыкал Вагаев на какой-то опереточный мотив. – Хотя бы потому, что вы сами не знаете, зачем вам это нужно.

– Как, то есть… Ну, чтобы стать красивой. Уверенной в себе. Успешной. Чтобы…

– Чтобы стать, как все, – подсказал Тимур Адамович.

Стася не нашла что возразить и только замотала головой как упрямый ослик.

– Видите ли, Анастасия Алексеевна, многие женщины считают, что все проблемы в их жизни связаны с неудачной наружностью. Муж ушел из-за лишней жировой складки на животе, а начальник не продвигает по службе только из-за неправильного носа. И в таком случае пластическая операция бесполезна. Внешность меняется, а комплекс ущербности остается, а вместе с ним и трудности в жизни…

– У меня нет комплексов! – вскрикнула Стася под пристальным взглядом Вагаева. – Я… У меня отличная работа, масса друзей, любимый мужчина… И только нос! Нос мне все портит!

– Скажите, а что же, все ваши друзья полагают, что у вас большой нос и это вас портит? И коллеги на работе? И дорогой вам человек?

– Да! Все они полагают, что если нос был бы поменьше, было бы лучше!

Стася сама чуть не фыркнула, представив, как Ленка Дом говорит ей голосом Вагаева, воздев палец горе́: «Если б ваш нос был поменьше, Анастасия Алексеевна, я бы быстрее освоила повороты!»

– Что ж, это дело вкуса, – вежливо кивнул Вагаев. – Но видите ли, в чем дело… Природа расставляет на каждом лице акценты. Вот вы, к примеру, когда наносите макияж, выделяете или свои прекрасные, выразительные глаза, или губы – замечательного, надо сказать, рисунка. Если выделите все разом, получится вульгарно, если ничего – скучно… Природа сделала акцент на вашем носике. Если каким-то чудом нам удастся нос, как у Николь Кидман, то у вас получатся просто мелкие черты лица. Исчезнет интрига, изюминка, понимаете? Пластическая хирургия должна помогать природе, а не перекраивать ее!

Стася вздохнула и посмотрела в сторону. Она могла бы сказать: «Я плачу деньги, сделайте, что от вас требуется», но была слишком хорошо воспитана для этого.

– Ясно, – сказал Вагаев, словно расслышав мысли пациентки. – Тогда приступаем к работе. Кстати, Николь Кидман лично мне не кажется красавицей.

Он некоторое время смотрел на Стасю, словно хотел еще что-то сказать. Она ждала, и у нее замирало сердце, но Вагаев больше ничего не сказал, а «приступил к работе».

Работы оказалось неожиданно много. Стасю крутили, как куклу, ее нос поворачивали так и сяк, затыкали одну ноздрю, потом другую, отводили с помощью неприятных инструментов крылья, просили откинуть голову, дышать, не дышать, улыбаться, закрывать глаза. Нос исследовали с помощью специального зеркала и подвергали действию радиации. Но досталось не только носу, но и собственно Стасе – ей пришлось сдавать все возможные анализы и вспоминать, чем она болела в детстве. Самым занятным в обследовании оказалось составление компьютерного имиджа – потрясенная Стася всматривалась в свое несказанно похорошевшее лицо. Правда, оно присутствовало только на экране монитора! Даже в просьбе выдать фотографии на память Вагаев отказал!

– Давайте без излишнего оптимизма. Будем реалистичны. Компьютерный имидж – это хирургический прогноз, составленный с учетом ваших пожеланий и объективных данных, полученных при обследовании, а не будущая послеоперационная фотография, как бы вам этого ни хотелось!

Но он уже говорил не так сердито. Похоже, что ему самому понравилось то, что он увидел на экране монитора! Он улыбался, всматриваясь в усовершенствованную Стасю, и сказал ей наконец:

– Странно, мне кажется знакомым ваше лицо. Мы с вами не встречались раньше?

И улыбнулся ей – щедро, открыто, она даже не подозревала, что он может так улыбаться.

Стася улыбнулась ему в ответ, но она-то точно знала, что никогда раньше Вагаева не видела! Она бы запомнила. Тимура Адамовича нельзя забыть.

Они уже немного знали друг друга – когда речь зашла о наследственных чертах внешности, Стася рассказала ему, что совсем одна на белом свете.

– А я так и знал, – покачал головой Вагаев. – Если бы у вас были родственники, они бы непременно вас отговорили… Может быть, все же передумаете? О вас некому позаботиться, а операция стоит немалых денег. На эти деньги, если вы уж хотите их потратить, вы могли бы купить себе хорошенькую шубку…

– Шубка у меня уже есть, – вздохнула Стася.

– Шуба-то есть. Учить вас некому, вот в чем беда, – тоже вздохнул Вагаев.

Очевидно, ему таки не хотелось оперировать Стасю, но он не знал, как от этого отвертеться, и говорил об этом напрямую. Стася была не так откровенна – нечаянно рассказав ему про Люсю, не упомянула о Юрочке, о том, почему же в действительности пришла к мысли об операции. Узнав об этом, Вагаев, пожалуй, отправил бы ее к психологу и был бы прав. Хватит и того, что Стася осознавала это. Иногда бессонными ночами она припоминала лицо женщины в кружевной рубашке, лицо женщины с перерезанным горлом… Даже мертвое лицо было красиво. Может, и Стася в смерти стала бы прекрасной? Она думала так и уже почти сердилась на Юрочку за то, что он не убил ее. Стася чувствовала себя обиженной, как женщина, которой пренебрегли. Он не хотел ни любить, ни убить ее.

Стася сознавала, что у нее проблемы, но тщательно скрывала их от Вагаева. Скрыть от него что-либо было до невозможного трудно, он чувствовал подвох, назначал одну консультацию за другой, хотя для операции довольно двух-трех консультаций! Вагаев оказался мастером неожиданных вопросов, провокаций и подвохов, ему бы следователем работать, но Стася выдержала все.

Между делом Стася спросила его и про Алину. Вагаев сдвинул брови.

– Ну, знаете ли, если это ваша подруга… Крайне неорганизованная особа! Я, кстати, и ее не хотел оперировать, – прекрасная фигура, красивая грудь! – но она свела знакомство с хозяйкой клиники… И что бы вы думали? Удрала.

Наконец Вагаев назначил дату операции, Стася подписала кучу бумаг и внесла оплату. Вышла из клиники, и тут у нее начала кружиться голова, да так сильно, что пришлось схватиться за стену. Обеими руками, потому что земля уходила из-под ног и зрение отказывало ей, а перед глазами встала непроницаемая, серая пелена.

– Вам плохо?

Кто-то подхватил Стасю под локоть, усадил ее на скамейку. Сквозь туман она увидела – это охранник из клиники. Она уже встречала его пару раз, как и его сменщика. Пост охранников располагался налево от входа, и всякий раз, ожидая приема, Стася садилась на диванчик напротив. Его напарник, одышливый здоровяк, всегда читал газету или разгадывал кроссворд, а этот, в темных очках, ничего не читал и не разгадывал, только смотрел в окно. Поэтому его Стася еще не успела как следует рассмотреть. Симпатичный парень. Ее ровесник, пожалуй.

– Может быть, позвать кого-нибудь? Принести воды? Нашатыря?

Он все так же крепко держал ее за локоть горячей рукой, и это почему-то было приятно Стасе – в зыбком, качающемся мире и для нее нашлась опора!

– Нет, не надо никого. Сейчас все пройдет.

И все прошло, но не сразу. Туман рассеялся, но прежде сгустился и потом разорвался в клочья, а Стася увидела лицо своего спасителя. Вернее, лица не было. Похоже, зрение продолжало играть с ней злые шутки – на месте лица этого парня клубилась грозная пустота.

«Вот кому нужна помощь пластического хирурга!» – успела подумать Стася, прежде чем наваждение рассеялось, и она нашла в себе силы улыбнуться юноше.

– Вот, уже все. Немного закружилась голова.

– У вас был такой чудной вид… Будто вы чем-то напуганы.

– Ну, вы-то, наверное, всякого нагляделись на своем посту.

– Это уж точно. Не очень-то здесь хорошее место, а?

Стася не знала, что ответить, поэтому промолчала.

– Порой смотришь и думаешь, – людя́м, что ль, заняться нечем, если ходят сюда? Такое терпят, да еще и деньжищи за это пло́тят! Зажрались просто. Лучше бы о душе своей подумали. Душа-то, она не то, что внешность, ее ни за какие бабки не отполируешь!

– Да-да, вы совершенно правы. Извините, мне пора.

– Правды-то никто не хочет слушать, – прищурился охранник. Тон его был вполне дружелюбный, но вот взгляд не понравился Стасе. «Знаю, да не скажу» – говорил этот взгляд. Но что может знать этот мальчишка, который произносил «людя́м» и «пло́тят» и пускался в странные рассуждения о душе? – Правда, она глаза колет! Да чего вы пугаетесь-то, я же вас не обижу! Просто вижу, нелегко вам, боитесь вы, вот и хочу помочь. Я ж от души, по-человечески. Может, никакая операция вам и не нужна? А? Может, вам лучше остаться как есть, а деньги отдать в детский дом? А самой пойти домой и жить себе спокойненько?

Да что ж они все, сговорились, что ли? Стася уже поднялась со скамейки и переминалась с ноги на ногу. Наконец она решилась и быстро пошла по тропинке – скорее прочь отсюда! А охранник кричал ей вслед:

– Не говорите потом, что я вас не предупреждал! Как бы вам потом не покаяться! Вагаев…

Стася ускорила шаг, потому что не хотела больше ничего слышать. Смешно сказать, но этому парню с его немудреной философией удалось поколебать ее решимость.

На следующий день Стася пришла в клинику. Накануне она не ужинала, с утра не завтракала, а в палате ей запретили и воду пить. Есть бы она и не смогла, а вот жажда… От волнения, что ли, но во рту у нее пересохло. Пришел анестезиолог, шутник и балагур. Стася переоделась в больничное белье, положила свою пижаму в шкаф. Ей дали какую-то таблетку: «Успокойтесь». Она выпила лекарство, но успокоиться не могла – все время приоткрывала дверь палаты и выглядывала в коридор. Смотрела на дверь операционной, где ей предстояло оказаться. Радовалась про себя, что нынче дежурит другой охранник, любитель кроссвордов. Запоздало поняла: она могла бы пожаловаться кому-нибудь, да хотя бы самому Тимуру Адамовичу или администратору – Вагаев наверняка в такие вопросы не вникает! – могла бы пожаловаться на охранника! Пристает, дескать, к клиентам клиники, ведет себя назойливо, норовит проповедовать, запугивает…

Но потом Стася застыдилась своих мыслей. И, как бы в награду, тут же появился Вагаев. Он весело напевал, величал пациентку «красавицей» и «будущей конкуренткой Николь Кидман», даже поддразнивал ее.

– Анастасия Алексеевна, не иначе, собирается покорять Голливуд! Если там будут спрашивать, кто вам делал нос, направляйте всех ко мне, договорились?

Последнее, что Стася запомнила, проваливаясь в заколдованный сон, – это его стальные глаза и мурлыканье. Тимур Адамович напевал всегда один и тот же мотив, невероятно перевранную арию из «Летучей мыши».

А потом сразу наступила ночь.

В палате горел тусклый свет – предупредительная медсестра не погасила лампу, а лишь притушила ее. У Стаси саднило горло, во рту пересохло. Очень хотелось пить. Она дотянулась до кнопки, вызвала медсестру. Замерев, услышала звонок где-то далеко, в сонном, почти пустом здании. Но никто не явился. Ей почему-то трудно было решиться позвонить еще раз, она так и лежала и ждала чего-то, но чего? В коридоре гулко раздались чьи-то шаги, значит, ее зов все же услышали. Тихонько скрипнула дверь, от безжалостно-белого, больничного света, хлынувшего из коридора, Стася зажмурилась… А когда открыла глаза, то увидела, что к ней пришла вовсе не дежурная сестра. А давешний охранник.

– А где… – начала было Стася, но на большее ее не хватило.

– Сестра? Она спит. Сегодня Валентина дежурит, она всегда спит, не добудишься. Вы, наверное, пить хотите? Я подам.

– Спасибо, – согласилась Стася.

Охранник ушел куда-то, потом вернулся. Он принес стакан воды и трубочку. Вода показалась необычной на вкус, но это, конечно, из-за наркоза. Стася принялась жадно пить, но пить с заложенным носом было очень неудобно, и немного воды пролилось на простыню. Охранник взял с тумбочки салфетку, промокнул воду.

– Вы хорошо себя чувствуете? У вас что-нибудь болит? Может быть, все же разбудить Валентину?

– Не надо, – прошептала Стася.

Теперь, когда удалось напиться, ей стало совсем хорошо. И у нее правда ничего не болело, во всяком случае, не так, как она ожидала. Только ломило в висках, и во рту ощущался этот странный привкус…

– Тогда я пойду?

– Нет, подождите…

Вот странно – несмотря на то, что Стася нормально себя чувствовала, ей не хотелось оказаться в одиночестве. Она точно знала, сейчас ей не заснуть, а лежать в темноте, не слыша ничего, кроме собственного дыхания, то еще удовольствие.

– Я посижу с вами, – сказал охранник и устроился на стуле рядом со Стасиной кроватью.

– Как я выгляжу? – спросила она, повинуясь неизменному женскому инстинкту.

– Неплохо. Только у вас синяки, тут и тут. Как после махаловки.

После махаловки, надо же!

– Это пройдет, – утешил ее охранник. – У всех проходит! Завтра уже будет лучше. Постарайтесь поспать, а я тут посижу, пока вы не заснете. Вас Настя зовут, да?

– Да. А вас?

– Глеб.

Он бережно укрыл ее плечи простыней. Стася была тронута. Пожалуй, этот парень, Глеб, не так уж плох. Грубая речь странно контрастировала с его внешностью. В нем было что-то детски-нежное. На его щеках играл розовый румянец. Светлые волосы вились крупными кольцами. Глаза только были нехороши – маленькие глазки, окаймленные светлыми ресницами. Впрочем, их почти было не видно за очками с затененными стеклами. Интересно, ему не темно в таких очках ночью?

Мысли у Стаси путались. Она спала и не слышала, как Глеб наклонился к ней, протянул к ее лицу руку. Ладонь у него была широкая, пальцы – короткие, с плоскими ногтями, большой палец отстоял далеко от ладони. Несоразмерно длинный, он доходил почти до сустава указательного, и вот этим большим пальцем охранник потрогал ресницы Стаси. Очень осторожно, очень тихо, как ребенок трогает задремавшую на солнцепеке бабочку.

Ресницы затрепетали, Стася прерывисто вздохнула во сне. Глеб отшатнулся. Близилось утро, в коридоре погас свет. Глеб открыл дверь и растворился в серой тьме.

Утром Стася почувствовала себя пободрее. Приехал Вагаев, осмотрел пациентку, извлек из ее носа тампоны.

– Болит? – спросил так участливо.

Стася покачала головой. Тимур Адамович нахмурился и прижал ладонь к ее лбу. От этого жеста, исполненного скрытой ласки, у Стаси почему-то навернулись слезы.

– Вот так так! Ты что это разнюнилась, красавица? Ну-ну, все позади. Сейчас измерим температуру, сделаем пару уколов. Хотел тебя сегодня домой отпустить, да жаль расставаться. Побудь уж со мной еще денечек. В зеркало-то уже смотрелась?

– Нет еще, – пропищала Стася.

– И правильно. Там пока не на что смотреть. Только две дырочки из-под гипса сопят.

Медсестра принесла градусник.

– У меня нет температуры, – вяло сопротивлялась Стася.

– У Тимура Адамовича глаз – алмаз! Если он думает, что есть, значит, есть!

– Тут никакого алмаза не нужно, – отмахнулся Вагаев. – Вижу: у нее не хуже брильянта глазки блестят. Так не от радости же меня видеть? А жаль, жаль, что не от радости!

Отчего-то Стася смутилась. Она понимала, что Тимур Адамович не уделяет ей никакого особого внимания, это всего лишь манера общаться с пациентками… Но ведь и ее внезапная симпатия к Вагаеву могла быть вызвана послеоперационной эйфорией?

Градусник показал тридцать семь и восемь десятых. Стасю уложили в постель и сделали два укола подряд. Принесли обед, но от еды она отказалась. У нее слегка кружилась голова, она предпочла бы поспать. Только что она ночью тогда будет делать? Поэтому Стася включила маленький телевизор. На экране мелькнули кадры незнакомого фильма – три женщины в тесном помещении, не то в тюремной камере, не то в больничной палате. Одна лежала на койке и смотрела отрешенно, две другие активно что-то обсуждали, но смысл их слов не доходил до Стаси. Кажется, она умудрилась нарваться на российский сериал сомнительного качества. Один из тех фильмов, героини которых страдают сто восемьдесят пять серий подряд, попадают то в тюрьму, то в сумасшедший дом, то в дом терпимости, то в рабство… Из хижины – во дворец; с вершин благосостояния – в бездну нищеты. Мобильность психики этих героинь достойна зависти, из любых жизненных передряг они выходят абсолютно уравновешенными людьми, им даже валерьянка без надобности! Напротив, исключительным внешним данным этих женщин позавидовать сложно – с одной стороны, баснословная красота позволяет им привлекательно выглядеть даже в смирительной рубашке, с другой стороны, именно красота привлекает к ним разнокалиберных подлецов, похотливых безумцев, расчетливых негодяев. Впрочем, тяжелые испытания не могут пройти бесследно и отражаются все же на рассудке героини, иначе как объяснить, что она снова и снова попадает в лапы к подлецам и прочей честной компании?

«Вот я, например, больше никогда, – подумала Стася, проваливаясь в дремоту. – Два раза в одну воронку не…»

Она спала.

Тусклый свет, саднящее горло, жажда. Стася ощутила мощное дежавю, ей показалось, что все ее действия предрешены до мелочей, она сама могла предсказать их последовательность. Сейчас она позвонит, звонок прозвучит слишком громко в гулкой ночной тишине, но на зов никто не придет. Появится… Кто? Тот, кто позаботится о ней, вот так.

И в самом деле, в коридоре послышались шаги. Стася проснулась и не удивилась, когда на пороге палаты показался Глеб.

– Медсестра что, опять спит? – произнесла она так громко, что Глеб вздрогнул и прижал палец к губам. – Я никого не звала. Зачем вы пришли?

Но он не смутился.

– Меня Тимур Адамович попросил. Вам сейчас нужно подойти к нему на осмотр. Я провожу.

– Сейчас же ночь, – удивилась Стася.

– Это неважно. Дело в том, что он уезжает завтра утром, очень рано. В срочную командировку. Если он не успеет осмотреть вас немедленно, то не успеет вообще, ясно? Вставайте, я вам помогу.

Стася набросила халатик и вышла в коридор. Охранник мешкал в палате. Потом появился и он, взял Стасю под локоть, как в тот день после операции, и они быстро пошли по коридору, потом вниз по лестнице…

– Одевайтесь.

Оказалось, Глеб прихватил Стасину куртку, ботинки…

– Зачем?

– Как зачем? – удивился в ответ Глеб. – Нам же в другой корпус идти, вы что, в тапочках пойдете? Заболеете! Одевайтесь пока, я сейчас вернусь.

Он пошел по коридору. Стася посмотрела ему вслед. Она ничего не знала о «другом» корпусе. Ей казалось, что в этой клинике корпус всего один, просто небольшое здание на тихой улице. Но если надо… Да уж, простужаться ей сейчас некстати. Она застегнула «молнию» куртки, натянула на уши шапку, и только тогда наклонилась, чтобы завязать шнурки. Стасе стало жарко в одежде, ее замутило, кровь прилила к щекам, океанским прибоем зашумела в ушах. Куда же запропастился Глеб? Ей стало страшно в темном холле – темнота полна шорохов, вздохов, шевелится, как огромный спящий зверь…

И тут что-то больно ужалило ее под лопатку. Укус оказал на Стасю странное и почти моментальное действие. Колени подогнулись, все тело стало мягким, тяжелым, и Стася упала, как тряпичная кукла, на пол. Темнота сгустилась, окружила ее, навалилась… Стася хотела позвать на помощь, хотела закричать, но губы не повиновались ей.

И снова наступила ночь.

А проснулась Стася в гробу.

Она пыталась сесть, но ударилась головой о деревянную крышку.

Справа – стена. Сырые, сочащиеся слизью доски.

Ноги уперлись в стенку. И затылок – в противоположную.

Она хотела крикнуть, но голос еще не вернулся к ней.

Стася водила рукой в кромешной тьме, но не видела своей руки и не знала – есть ли они на самом деле?

Она пыталась вспомнить, что произошло с ней, и вспомнила только, как потеряла сознание в холле клиники. Кажется, ее укусило какое-то насекомое… Оса? Когда-то она читала книгу, там девушка потеряла сознание от укуса осы, бедняжку похоронили заживо, а потом догадались и спасли.

«Что, если происходящее со мной сейчас и есть смерть?» – подумала Стася. Вечность во мраке, когда нельзя пошевелиться, нельзя ничего изменить? И никого не позвать, ни у кого не испросить милости? Эта мысль была ужасна, от нее волосы встали дыбом.

Обострившийся слух уловил чье-то сонное дыхание, и Стася внезапно для себя успокоилась. Должно быть, произошло что-то, о чем она пока не знает. После обморока ее могли поместить, скажем, в реанимационный бокс…

«Где пахнет плесенью, как у нас в подвале», – прошептала ей на ушко Люся.

Вдруг вспыхнул свет – безжалостно яркий, белый, больничный, и Стася ослепла от этого света. Проморгавшись, она поняла, что светит голая стоваттная лампочка под потолком, а сама она лежит на странной койке, больше похожей на откидную полку в поезде. На нижнюю полку. А на верхней тоже кто-то лежит, проснулся вот, ворочается и матерится – нежным девичьим голоском. Голос показался Стасе знакомым.

– Алина?

На верхней полке взвихрился маленький смерч, и вот она, Алина, села рядом со Стасей, посмотрела на нее. Но радости в ее взгляде не было – только удивление и страх. И выглядела она странно. Очень бледная, бело-зеленая, волосы гладко зачесаны назад, связаны какой-то грязной тряпицей. На ней голубая пижамка, вся в облаках и овечках, поверх пижамы – теплый халат, поверх халата – куртка. Руки у Алины очень грязные, с обломанными ногтями, с траурной каймой под ними…

– Очнулась, наконец? Долго же ты спала! Стаська, ты как здесь оказалась?

– Я не помню. А где я?

– Ты в жопе, – последовал подкупающий своей откровенностью ответ. – Там же, где и мы. В глубокой жопе, дорогая. Правда, Маш? Прикинь, Маш, это подружка моя!

Напротив оказались такие же полки. На нижней кто-то лежал, укутавшись в груду тряпья. Очевидно, Маша. На слова Алины она никак не отреагировала, даже не пошевелилась.

– Вторые сутки так лежит, – пожаловалась Алина. – Водички попьет, таблетку примет и снова отворачивается. Даже поговорить не хочет. А если тут еще и не разговаривать, вообще с ума сойдешь… Она спит, и ты спишь…

– Да где же – здесь?

– В подвале. Или в погребе. Мы вообще-то говорим «бункер». Не знаю почему. Это Машка придумала. Она уже третий месяц здесь.

– Третий месяц?

– Ну да. Была еще Света. Только она умерла. Позавчера. Она все таблетки собирала. А когда собрала побольше – выпила все разом, и гуд бай. Улетела отсюда.

Стася наконец приподнялась и осмотрелась. Лежала она, кстати, на собственных вещах – куртка, брюки, джемпер. Под ними оказался тонкий, как блин, и такой же промасленный матрас. В головах у нее – сумка.

Вокруг – самый настоящий подвал. Или погреб. Или, вернее, бункер. Восемь шагов в длину, пять в ширину. Утоптанный земляной пол, серые стены, серый потолок. Очень высокий потолок, в нем вроде бы есть люк, во всяком случае, очертания люка. В одном углу умывальник и унитаз, в другом – странное сооружение, вроде бы короб. От пола до потолка. В нем проделана дверь.

– Подъемник. Кормушка, – объяснила Алина. – Скоро завтрак.

– А сколько времени? – тихо спросила Стася.

– Тут времени нет, – деловито заметила Алина. – Часов у нас нет. В мобильнике были, так мобильники-то тю-тю!

Стася схватилась за сумку. Мобильник действительно «тю-тю».

– Просто мы уж знаем, – продолжила Алина. – Если свет зажгли, значит, утро. Скоро хавчик спустят.

– Да кто это, кто «зажгли»? Кто это «спустят»?

– Мы этого не знаем, – мотнула головой Алина. – Только я, когда тебя увидела, кое-что поняла. Ты ж в «Импланте» была? Тебя оттуда привезли?

– Да-а… – шепчет Стася.

– И меня. Значит, кто-то оттуда этим занимается, точно. А Машку до дома подвозили, а привезли сюда.

– Как это?

– Вот так. Она в клубе зажигала. Выходит, а рядом машина тормозит. Парень какой-то, говорит: садитесь, я вас подвезу. Она, дура, и села. Поддатая к тому же. А он ей – хотите колы? Там, говорит, бутылка рядом с вами на сиденье. Она открыла, глотнула, и все, в отключке. А очнулась уже здесь. Потом Светку привезли. Светка красивая была. Проститутка. Ее на улице сняли, шампанским угостили… Попалась, птичка! Ну, теперь ты рассказывай.

Стася рассказала, что помнила. Ее позвали к Вагаеву, на какой-то странный ночной осмотр.

– … я так и знала, – перебила ее Алина. – Вагаев! Это он! Это он нас тут держит, Маш, слышишь?

– Да какая разница, – нехотя, но все же ответили ей с соседней полки. – Не все ли равно?

– Не скажи! Когда мы отсюда выберемся…

– Дура! Ты еще не поняла? Какая ж ты дура! Мы не выберемся отсюда никогда! Поэтому мне все равно, кто нас тут держит!

– Сама дура! Заткнись! Чем такие вещи говорить, лучше тогда молчи! – со слезами в голосе прокричала Алина.

– Да пожалуйста, – неожиданно миролюбиво ответила Маша. Она наконец повернулась, и Стася увидела ее испитое лицо, синие круги под глазами, бледные губы, восковой нос… – Думаешь, почему я молчу все эти дни? Чтобы тебе настроение не портить. Хотя какое уж тут настроение…

Алина только махнула на нее рукой и снова обратилась к Стасе:

– А ты что думаешь?

– Не знаю. – Стася села, потрогала руками лицо. Странно, нос совсем не болит, только немного чешется. – Меня забрал из палаты охранник. Его зовут Глеб.

– Не помню такого, – сморщила нос Алина. – Это толстый такой, что ли?

– Нет, другой. Который в очках.

– Ага… Вроде помню. Он пытался ко мне подкатывать, только я его послала. Не мой вариант. Нет, это точно не он. Мальчик-колокольчик. А Вагаев! Мне сразу жутко стало, как только я его увидела! Он человеку в глаза не смотрит, все поверх головы мне пялился, как будто у меня из макушки пальма растет!

– Зачем ему это? От нас-то что нужно?

– Вот этого я не знаю, – прищелкнула языком Алина. – Никого из нас не насиловали, даже когда мы в отключке были. Вещи все наши при нас, кроме телефонов, и деньги, и золотишко… Светка вот говорила, мол, нас в шоу снимают. Скрытой камерой. А потом отпустят и гонорар заплатят громадный, все компенсируют…

По голосу Алины чувствовалось – ей нравится эта версия, и она сама бы с удовольствием ее придерживалась. Но Маша опять нарушила свой обет молчания:

– Только вот сама Света не дождалась, когда шоу кончится! Это называется синдром Шоу Трумана, слышала ты о таком? Да где тебе…

Алина не удостоила ее ответом.

– А то вот еще я перед операцией по Интернету лазила, искала всякие истории, кто что себе сделал, как перенес… И такое прочитала, кошмар! Там, типа, один пластический хирург сделал пациентке пластическую операцию, но неудачно, и тогда он пациентку убил! Чтобы скрыть свою ошибку! И закопал у себя в гараже. Это в Америке было, а в Швеции другой хирург своим пациенткам делал наркоз и насиловал, изнасиловал шестерых. Потом одна пришла в себя раньше обычного, и…

– Тебя-то никто не насиловал? И операция нормально прошла, сама же говоришь! Да и потом, я тут при чем? Я пластики не делала, у меня даже уши не проколоты! Неужели ты не понимаешь? Единственный пункт совпадения между нами – наше одиночество! Никто не будет нас искать, понимаешь? И тебя тоже?

Это был вопрос к Стасе. Она кивнула.

– Алин, мне надо…

– Чего? В туалет? Так иди.

– Я так не могу.

– Да перестань, мы отвернемся.

– А ля гер ком а ля гер, – вздохнула Маша.

Возобновить разговор не успели. В «кормушке» что-то зашуршало. Алина опрометью бросилась к коробу, распахнула деревянную дверь и сунула голову в зияющий провал.

– Э-эй! Ты, наверху! Ублюдок! Выпусти меня лучше! Учти, меня искать будут! Моему отцу не попадайся! Выпусти, я никому не скажу! Я тебя не выдам!

– Сейчас по башке получишь, – заметила Маша, но Алина вряд ли ее слышала.

– Ты! Урод! Сигарет дай хотя бы! Курить хочу, умираю!

Алина едва успела отскочить – в проеме появилась деревянная платформа. Опустилась она на тросах, со скрипом. На платформе стояла небольшая алюминиевая кастрюля, помятая и подкопченная, еще что-то лежало в пакете.

– Вот и хавчик приехал, – мрачно прокомментировала Алина. Снова нырнула головой в шахту подъемника и прокричала: – Эй, урод! А приятного аппетита пожелать девушкам?

Никто не ответил ей, разумеется. Алина сняла с платформы кастрюлю и какой-то пакет, уселась рядом с Машей и подняла крышку, махнув Стасе, чтобы та садилась к ним. Стася села. В кастрюле гречневая каша с мясом. Маша достала из-под импровизированной подушки три алюминиевые ложки, завернутые в носовой платок, Алина развернула бумажный пакет. В нем половинка черствого черного хлеба.

Стася вспомнила, что давно уже ничего не ела. Каша показалась ей вполне съедобной, правда, несоленой.

– Хороший у нее аппетит, – заметила Алина.

– С воздуха, – усмехнулась Маша.

Обе девушки ели вяло. Стасе стало стыдно. Но тут она вспомнила кое-что, добралась до нар и достала из сумки небольшую шоколадку. Взяла с собой в клинику.

– Шоколад! – завизжала Алина. – Настоящий шоколад!

Плитку съели, едва очистив подтаявший шоколад от фольги. На фольге остался след шоколадной решеточки… Кастрюлю Алина поставила обратно на платформу.

– В обед он ее поднимет, нальет супу, спустит обратно, – объяснила Стасе Маша. – Суп, сволочь, из концентрата варит. Собак лучше кормят.

– Я свою собаку соседям оставила, – вспомнила Стася. – Они удивятся, что я ее не забираю. Потом увидят, что я не вернулась. Может, даже в милицию позвонят… Я не сказала соседям, куда собираюсь, но ведь милиция может?

– Повезло тебе. Может быть, и правда позвонят. Нас же искать некому. Светка из детского дома была, у Алины отец-алкоголик в каком-то Задрищенске…

– В Твери! – негодующе заметила Алина.

– Какая разница!

– А ты? – полюбопытствовала Стася.

– Да и я тоже никому не сдалась, по хорошему-то. Уехала из дому, когда мне восемнадцать было, с матерью общего языка не нашла. Она у меня на религии повернутая… Один раз только ей позвонила, когда справка из ЖЭКа понадобилась. Она мне сказала – буду, говорит, за тебя молиться. Справку прислала потом, и все – ни письма, ни записки. С тех пор я ее и не видела, и не говорила с ней. А мне ведь уже двадцать девять! Ни дома, ни мужа, ни друзей настоящих… Ничего… Не очень-то мне помогли ее молитвы, как я погляжу!

– Ничего… – повторила Стася, и вдруг на нее навалилась чудовищная тоска. Ей хотелось вопить в голос, но она понимала – если начнет кричать сейчас, то не сможет остановиться. Так и будет исходить криками, пока не сойдет с ума или не умрет. Нет, если не ради себя, так хотя бы ради девчонок она должна сдержаться.

Стася сделала несколько глубоких вдохов. Надо подумать о чем-то важном, о чем-то самом главном, чтобы не сорваться в бездну истерики. И Стася подумала о Люсе. Как бы поступила она? Ну, во-первых, Люся ни за что не стала бы сидеть неумытой, с растрепанными волосами. И под удивленными взглядами подруг по несчастью Стася достала из сумки косметичку и пошла к умывальнику. Вода текла тонкой струйкой, но это была чистая и холодная вода, и Стася осторожно умылась, стараясь не намочить гипса, почистила зубы, вытерлась бумажным платочком. Пригладила щеткой волосы, невольно для себя самой сделала прическу, какую в последние годы носила Люся, – свернула на затылке хитроумную ракушку, закрепив ее заколкой. Не очень хорошо получилось, ну да пока сойдет. Жаль, нет зеркала, но есть кое-что даже получше. Стася выдавила из тюбика немного крема, осторожно нанесла на лицо, смазала руки. Душистым бальзамом прошлась по пересохшим, растрескавшимся губам. В косметичке обнаружилась еще пилочка, и Стася начала деловито обрабатывать ногти. Все это время Алина не сводила с нее глаз, и Маша тоже. Когда дело дошло до пилки, Алина вдруг принялась смеяться, но без истерики.

– Дай мне тоже пилочку, ладно? Страшно посмотреть, во что мы тут все превратились!

– Сначала руки помой, – заметила Стася. – Тут, я смотрю, и мыло есть. Хозяйственное, правда.

– Оно воняет, фу!

– Ничего страшного. Зато микробов убивает. Я слышала, хирурги моют руки только хозяйственным мылом.

– Я тебя умоляю, давай вот только не будем про хирургов. – Алина все же пошла к умывальнику.

– Надо будет постирушку устроить, а то у меня, извините, конечно, чистого белья нет.

И Маша тоже, несмотря на мрачное выражение лица, заразилась настроением товарищей по несчастью – достала расческу, уселась по-турецки и начала причесываться.

– У меня сюрприз! Только для чистюль! – провозгласила она вдруг и подняла кверху руку с крошечным пробником духов.

– Духи! – вскрикнула Алина.

– Завалялись в сумке. Ты понюхай, какой аромат!

Духи пахли свежо и остро.

Относительно чистые, причесанные, умащенные кремами и даже надушенные, девушки уселись кружком.

– Выясним, что мы имеем, – проговорила Стася и с удовольствием узнала в своем голосе Люсины интонации. – Итак, мы, трое, попали сюда. Нас похитил какой-то мужчина. Кто это такой, сейчас обсуждать не будем, потому что достоверной версии у нас нет. Нет, Алиночка, нет! И более того – это знание не может нам сейчас помочь. Дано: находимся в подвале частного дома или в погребе, который находится недалеко от дома. Требуется: найти выход. Все!

– Здесь нет выхода, – в унисон сказали Маша и Алина.

– Нет? А как мы сюда попали? Как я вчера попала сюда? Что вы молчите? Мне сделали укол, привезли сюда, уложили на койку. Кстати, эти нары, чтоб вы знали – всего лишь полки, чтобы ставить на них банки со всякими там огурчиками-помидорчиками. Вы что-нибудь слышали?

– Мы спали, – мрачно ответила Алина. – Он каждый вечер дает нам таблетки.

– Как… Дает?

– Так же, как и еду.

– И вы их принимаете? Незнакомые таблетки, данные вам незнакомым человеком? Который, вероятнее всего, вообще маньяк?

– Посидела бы ты тут с мое, – заметила Маша, но голос прозвучал виновато. – Еще не то сожрешь, лишь бы забыться. Знаешь, как тут по ночам страшно? Тихо так… И потом, я уверена, таблетки тут ни при чем. Света таблеток не принимала, а когда Алинку привезли, все равно дрыхла и ничего не слышала. Думаю, он, когда хочет пополнить нашу теплую компанию новой жиличкой, что-то в наш ужин добавляет.

– Значит, ужины с этого дня отменяются. Как вы думаете, он следит за нами?

– А что, бывает! – экспрессивно согласилась Алина и погрозила кулачишком куда-то в угол. – У-у, извращенец! Мы тебя раскусили!

– Мне тоже кажется, что за нами наблюдают, – кивнула Маша. – Не знаю насчет камер… Только иногда проснешься ночью, и такая жуть нахлынет… И как будто кто-то рядом сидит, а увидеть его нельзя. Но это, думаю, от таблеток. Еще подъемник этот…

– Что? – насторожилась Стася.

– Впустую, бывает, работает. Ночью. Зажужжит, дверца распахнется, а внутри пусто. Мы лежим, дохнуть боимся. Страшно. Это самое страшное, наверное.

Стасю передернуло. Решимость ее таяла стремительно, как пломбир на солнышке. Все же она храбрилась:

– Девочки, не раскисать! А подкоп вы пробовали делать? Тут кирпичные стены. Можно попробовать расшатать и вынуть несколько кирпичей, а потом рыть землю. У меня вот, целый маникюрный набор есть, можно выковыривать раствор. Столовые приборы тоже сгодятся.

Алина испустила короткий истерический смешок.

– Алюминиевой ложкой землю рыть? Да у нас лопаты есть! Вон они, под твоей кроватью лежат!

– Лопаты? – удивилась Стася. – Ну, это меняет дело.

– Наш тюремщик их нам спустил, – как ни в чем не бывало ответила Алина. – Сегодня надо бы отдать, да, Маш? А то еще без ужина оставит.

– Зачем спустил-то? – продолжала недоумевать Стася.

– Зачем? Маш, она спрашивает, зачем!

– Молчи лучше, – посоветовала ей Маша, но Алину уже было не остановить.

– Да затем, чтобы мы Светку закопали!

– Как… закопали…

– Да вот так! В уголке, видишь?

Стася не хотела смотреть, но все равно увидела, она еще раньше запомнила этот темный прямоугольник на общем серо-затоптанном фоне пола…

– Сам, видать, побрезговал, – сообщила Алина и замолкла наконец.

Маша посмотрела на нее с укором.

– Ты полежи, – посоветовала она Стасе. – Закрой глаза и лежи. Думай о чем-нибудь приятном. Тебе будет легче.

Молча расползлись по полкам. Алина сразу заснула. А Маша подсела к Стасе и заговорила:

– Знаешь, мне сейчас гораздо лучше. Я как только тебя увидела – у меня от души отлегло. И показалось, что весь этот кошмар скоро закончится. Мне все равно уже, как именно, лишь бы он кончился! Нет, не бойся, я в порядке. Только я должна тебе кое-что сказать. Света… Она не покончила с собой. Ее таблетки у меня, я их нашла у нее в сумке. А Алине сказала, что она отравилась. Алина крепко спит, слышишь, как сопит? На меня и таблетки не действуют, я чутко сплю. Так вот, ночью заработал подъемник. Открылась дверь… У меня в ушах гудит от тишины, но я слышу, тут слух обостряется… Шаги… Кто-то садится – не ко мне, к Светке. И она сразу же начинает кричать, но это длится секунду, две, не больше. А потом тишина. И я вижу в темноте, мы тут научились видеть, словно кошки… Вижу, что Светку прямо ломает всю, так и крутит, как в мясорубке… Я накрылась с головой, так и пролежала до утра. Утром она уже была мертва. А таблетки остались.

– У нее был припадок, – сказала Стася, сама не веря своим словам. – Наверное, эпилепсия. Или что-то в этом роде.

– Нет, – покачала головой Маша. – Тут был кто-то. Но я не видела кто.

– Ты же говоришь, видишь в темноте?

– Может быть, его нельзя увидеть, – заплакала Маша.

– Стоп, – сказала ей Стася. – Перестань.

Ей тоже хотелось поплакать, может, даже покричать. Но она не должна этого делать. Разве она не должна ободрять и поддерживать тех, кто рядом? Разве она не сильнее их?

Нет. Не сильнее. Но меньше подавлена страхом, она еще не научилась видеть в темноте, не начала прислушиваться к подземной тишине, она еще помнит, как светит солнце и пахнет ветер, дующий со стороны моря. Значит, у нее еще есть надежда. У них есть надежда.

– Маша, послушай… Послушай, давай оставим пока мистику. Насколько я понимаю, ты уверена, что с помощью подъемника кто-то опускается сюда, так?

– Так.

– Значит, по нему можно и подняться!

– Нет. Не знаю.

– Вот именно. Не знаешь! Вы же ни разу не пробовали, так? Давайте же попробуем! Прямо сейчас!

– Сейчас? – испугалась Маша. – Я не могу. Давай потом. Завтра.

– Сейчас, Маша. Завтра может никакого не быть. Как у Светы – завтра уже не наступит.

Стася встала и подошла к подъемнику.

Наотмашь распахнула дверцу.

За ней – шахта, узкая, но в ней вполне можно стоять, не касаясь плечами стен. Одна стена бетонная, три кирпичные. Кирпичи ярко-рыжие, короб явно пристроили в погреб не так давно. Над головой, высоко, метра три, – доски. Дно платформы, которую поднимает и опускает неведомый человек сверху. Мда-а, пожалуй, глухо. Если только…

– Если только дождаться, когда он начнет поднимать платформу, и запрыгнуть на нее?

– Это можно, – согласилась Маша. – Только он почувствует, как изменился вес, и поднимать платформу не станет.

– Думаешь, он поднимает ее вручную? А вот мне так не кажется. Там, скорее, какой-то механизм. Домкрат, что ли, называется. Я не специалист, но интуиция меня редко подводит, – убежденно заметила Стася. В эту секунду она была абсолютно уверена в своей правоте и блестящей интуиции.

– Допустим. Но все равно, поднявшись наверх, ты столкнешься с этим… с ним. И не факт, что он тебе скажет: здравствуй, дорогая, не хочешь прогуляться? Ах, домой хочешь? Пожалуйста-пожалуйста, твое желание – закон!

– Маша, подожди, не заводись. Знаешь, слабость жертв заключается порой в том, что они верят в силу и право своих мучителей. Понимаешь?

– Это все слова, – впрочем, Маша смотрела уже гораздо более заинтересованно, и голос звучал поживее.

– Вот и нет! Он не ожидает отпора, не ожидает, что мы сумеем отсюда выбраться.

– Не было бы хуже.

– Ох, а кто мне только что говорил: «Все равно, как это кончится, лишь бы кончилось»?

Стасе стало неловко – выходило так, что она поймала Машу на слове. Но та только улыбнулась.

– Ты права. И, кстати, вряд ли он включает подъемник и ждет с заряженным пистолетом или с ножом в зубах. А у нас ведь есть оружие…

– Оружие?

– По крайней мере две лопаты.

– И мой маникюрный набор, – подхватила Стася.

Обе вдруг захихикали. Но это был уже не истерический смех. Так хихикают две подружки, заказывая по второй «Маргарите».

– С ума сошли, – зачарованно проговорила Алина. Она проснулась и теперь смотрела на них со своего «второго этажа». – С ума сошли, да? Спятили, да? Перестаньте ржать! Спать не дают…

Большинством голосов девчонки решили, что наверх прокатится Стася. Маша хотела сама: «Я капоэйрой занималась! Знаешь, что это такое?» Но Стася уверяла, что у нее сил больше, чем у обеих девчонок, вместе взятых. С того момента, как Алина узнала о плане подруг, она впала в состояние восторженной эйфории и не прекращала вслух мечтать о том, что сделает, когда выберется отсюда:

– Первым делом, значит, в ванну. Большую ванну горячей воды с пеной. Потом огромную чашку кофе и что-нибудь сладкое, торта вот такой кусище или конфет шоколадных…

– Ты только что жир себе откачала, – жестоко напомнила ей Маша. – Опять отъедаться начнешь?

– Дай помечтать-то! – обиделась Алина. – Я тут пять килограммов сбросила, если не больше. Стресс сжигает калории, это все знают.

– Не-ет, а я поеду к морю, – сказала Маша. – Сяду и буду просто смотреть. Чтобы глазам простор был. Подумать только – ни стен, ни потолка, только море и небо, до самого горизонта…

Ждать им пришлось недолго – послышался далекий гул, подъемник включился, запахло едой.

– Гороховый, – заметила Алина, поведя носом.

А затем, как договаривались заранее, она кинулась к подъемнику, распахнула дверцу и закричала, задрав голову вверх:

– Эй! Ты! Урод! Курить охота! Сигарет дай! Жалко тебе, да?

Стася поморщилась. Ей хотелось зажать уши, да вот руки были заняты – ими она прижимала к груди лопату. По мнению Маши, металлический заступ лопаты может в первое мгновение заменить Стасе бронежилет – уберечь ее от удара. В одном кармане лежали маникюрные ножницы, в другом – пилка для ногтей. В общем, вооружена Стася была до зубов.

Кастрюлю, покрытую буро-желтыми потеками, Алина стащила с платформы, а взамен обеда на доски ступила Стася. Никто ничего не сказал. В полной тишине платформа уползла вверх.

Подъемник двигался медленно и торжественно, так что Стасе пришла в голову мысль о крематории. Ей случалось видеть в кино, как многозначительно опускается гроб в огненную бездну. Но тут, подумала она, наоборот – платформа поднимает ее из ада… Только куда?

В гараж, в обычный гараж. Там стояла на эстакаде побитая «копейка», валялась ветошь и инструменты. Одним словом, самая мирная обстановка, и ничего зловещего в ней не было.

Ничего и никого. В гараже оказалось пусто. Но ведь кто-то должен был спустить вниз кастрюлю с едой? Кто-то включил подъемник? Быть может, он уже ушел? А может быть, спрятался? Стася напряженно вглядывалась в хоронившуюся по углам тьму. Света мало. Свет – дневной, разжиженный, зимний свет проникал сквозь неплотно притворенную дверь. Дверь! А за ней – обычная, нормальная жизнь, в которую можно сейчас же вернуться…

«И чтобы я еще хоть раз…» – подумала Стася. Вожделенная дверь была так близка, от нее отделяло всего три шага, но там, внизу, под Стасиными ногами, сидели, замерев, как зайцы, две ее подруги по несчастью, и их нужно немедленно вызволить.

«Может быть, лучше убежать и позвать на помощь? Но кто знает, как тут дело повернется? Вдруг тот, кто посадил нас сюда, заметит мое отсутствие и отыграется на них?»

Все это вихрем пронеслось в голове Стаси, и она сделала шаг назад, прочь от приоткрытой, манящей двери. Наклонилась над платформой, прочно закрывшей лаз в бункер, и прокричала:

– Э-эй! Девчонки!

– Э-эй! Э-ге-ге-гей! – донеслись снизу восторженные вопли.

– Сейчас я вас вытащу! Сейчас! Только соображу, как эта штука работает!

От платформы тянулись тросы, Стася запрокинула голову, и тут же темнота, затаившаяся в углу за ее спиной, по-кошачьи прыгнула к ней, схватила за горло, затянула петлю – мягко, неуклонно, неотвратимо.

«По крайней мере, я попыталась», – подумала Стася, когда мягкая петля ослабла и темнота разомкнулась. Ей показалось, что она снова попала в погреб. Но нет. Стася очнулась в незнакомой комнате. Она лежала на диване, напротив окна. В окно лился свет. Только вот до свободы Стасе было все так же далеко – правая рука была пристегнута наручниками к какой-то трубе.

– Но кто напал на меня? Там ведь никого не было!

– Это я, – раздался голос.

Женский голос.

Сама женщина сидела в кресле-качалке у окна. Перед ней стоял столик с чайным прибором. Больше в комнате не было никакой мебели, только вдоль стен расставлены стулья. Женщина укуталась синим пледом до самого подбородка. Немудрено, что Стася ее не сразу заметила. Под ворсистым пледом очертания тела почти не видны. Лицо женщины в обрамлении золотых, сухих, пышных, как облако, волос казалось очень спокойным. Она посмотрела на Стасю приветливо, будто та зашла к ней вечерком на чашку чая.

– Здравствуй, девочка моя. Как ты себя чувствуешь?

– Отвратительно, – ответила Стася, решив, что для реверансов теперь не время. – Я всегда так себя чувствую, когда на мне наручники.

Женщина улыбнулась.

– Как мило! Что ж, я рада, что тебе не изменило чувство юмора. Впрочем, у твоей бабушки, скажем, совершенно не было чувства юмора. И ничего – прожила большую счастливую жизнь…

– Вы знаете Люсю? – перебила ее Стася.

– Знала. Знала, о ней нужно говорить в прошедшем времени. Ее больше нет, правда?

– Да, – согласилась Стася.

– Я почувствовала, – женщина начала раскачиваться вместе с креслом. Спокойствие покинуло ее лицо. Теперь она выглядела, как человек, испытывающий постоянную боль. – В тот же день. Сердце подсказало.

Стася хотела сказать женщине, что она могла бы не утруждать свое сердце такими не свойственными ему функциями. О кончине Людмилы Ковалевой писали в газетах, показали даже несколько телевизионных сюжетов… Но промолчала.

– Если она ушла, то королева теперь я.

В ее голосе послышалась вопросительная интонация. Она явно хотела, чтобы Стася с ней согласилась. И Стася кивнула. Пожалуйста, ей-то что! Королева, маршал Жуков, папа римский, хоть Наполеон!

Женщина хлопнула в ладоши.

– Превосходно! – заговорила она со злым торжеством в голосе. – Очень вовремя! Теперь, когда мне самой не так долго осталось жить, она уступила мне свою власть! Старая сука! Дрянь!

Она так сильно толкнула столик, что на нем жалобно зазвенела посуда и одна чашка упала с прощальным звоном.

– Глеб! – закричала женщина. На лице и шее у нее появились багровые пятна. – Глеб! Я пролила свой отвар! Принеси мне еще!

И через несколько секунд в комнате появилось третье лицо. Разумеется, тот самый злосчастный охранник, который увел Стасю «к Вагаеву на осмотр». Сейчас он выглядел иначе, нежели в клинике. Там он был уверенный в себе, улыбающийся, подтянутый парень. Дома же он ходил в женском махровом халате. Лица его Стася не могла видеть – Глеб не смотрел в ее сторону. Он не сводил глаз с чашки, которую держал в руках. Он шел очень медленно, шаркая по полу подошвами расхлябанных домашних туфель. Ложечка звенела о край чашки. Чем ближе Глеб подходил к женщине в кресле, тем громче она звенела.

– Сколько раз говорила тебе – вынимать ложку! – взвизгнула женщина. – И приносить чашку на блюдечке. На блюдечке! Дебил!

– Да, мама, – ответил Глеб. Он поднял голову, и Стася поразилась – какое же у него мутное и тупое лицо! – Тебе нужно что-нибудь еще?

– А ты не видишь? Принеси веник и тряпку, убери осколки, вытри пролитое! Все тебе нужно говорить! Дебил! Сам никогда не догадаешься! Отдохну ли я когда-нибудь!

– Да, мама.

Глеб повернулся и ушел, так же шаркая тапочками. Вернулся. Собрал в совок осколки чашки, вытер пол. Все это время Стася молчала, а женщина сверлила сына пристальным взглядом, словно ожидая промаха. Но убирал он, вероятно, вполне удовлетворительно, потому что на сей раз замечания не последовало.

– Теперь можешь идти, не мешайся тут. У нас с Настенькой серьезный разговор, – заявила наконец женщина, и Глеб посмотрел на Стасю, будто впервые в жизни ее увидел.

– Чего встал?! – крикнула на него женщина, и он поспешно ушел.

– Наградил бог сыночком, – пожаловалась она Стасе. – Дурак дураком, только что тряпку не сосет! Всю жизнь с ним мучаюсь! Вот помру я, что с ним станет?

Стася молчала. Она не знала, что станет с Глебом после смерти его матушки. Ей бы со своей участью разобраться!

– Ладно, давай вернемся к нашим делам, – продолжила женщина, отхлебнув из чашки. Поморщилась. Отвар, наверное, очень горький. – На чем мы остановились?

Стася запомнила, что остановились они на «старой суке», но упоминать об этом было как-то неловко.

– На том, что вы знали мою бабушку.

– О да! Твоя бабушка! Твоя бабушка была первостатейной стервой! Все поголовно считали ее белой и пушистой, а она виртуозно предавала людей, просто использовала их и выбрасывала! И знаешь, мне в ней это нравилось. Но ей не стоило проделывать этот фокус со мной! Змея! Предательница! Тварь!

– Слушайте, почему я должна вам верить? Может, вы вовсе и не знали Люсю! Может быть, вы все врете?

– Вот как? – переспросила странная женщина и снова завопила: – Глеб! Принеси альбом!

Глеб явился на зов с громадным фотоальбомом. Положил его на колени матери и удалился.

– Вот, вот, смотри, – лихорадочно листала она страницы. – Вот! Нашла!

Легко вспорхнув с отчаянно заскрипевшего кресла, женщина ткнула Стасе в лицо фотографию.

– Смотри! Вот твоя бабка! Она?

Стася перехватила левой рукой снимок, вгляделась. Солнечный яркий день, у дверей Вагановского училища стоит группка девочек. Вот и молодая, очень красивая Люся в белом платье. Стася помнила этот снимок, такой был и у них дома…

– Ну! – поторопила ее сумасшедшая. – Она? Говори? А рядом с ней – я! Узнаешь?

Девочку, приткнувшуюся к Люсе, можно было узнать в расхристанной, совершенно безумной и явно больной женщине только по пышному облаку золотистых волос.

– Это я. Клара Грановская. Я, лучшая ученица курса! Будущая звезда! Она говорила тебе обо мне? Хотя бы раз упоминала?

– Нет, – честно ответила Стася. Люся преподавала в Вагановском училище много лет подряд, учеников у нее было, как говорится, не купить… Стася подумала так и поправилась: – Не припомню, может, и рассказывала.

– Во-от, – наставительно подняла палец сумасшедшая. – Вот, и ты такая же, как твоя бабка, только без ее дарований. «Не помню», – передразнила она Стасю. – «Не помню»… Так и она обо мне забыла, с глаз долой – из сердца вон! А я же девчонка была! Ду-урочка! Мамка за руку в училище отвела, танцуй, говорит, дочка, авось в люди выбьешься! А там такие крали, что где мне до них! Да и Люся твоя, холеная, прохладная, в бриллиантах вся! У меня головка и закружилась! Были у нас такие, на машинах возле училища караулили, высматривали. Любители… Стала я с одним встречаться, у него машина, в Париж, говорил, поедем, вся в золоте, значит, будешь… А сам сделал дело, да и свалил! Сунул денег пачку, говорит, разберись, чтоб этого не было! Не вздумай, говорит, кому сказать, жива не будешь! А я и идти не знала куда, да меня без матери и не приняли бы! Деньги-то его мы с подружками прогуляли, да. Пломбир с шампанским заказывали… Может, он у меня с шампанского дурак-то такой?

– Кто?

– Да Глеб, Глебка! Я ж его едва не на сцене родила, всего на седьмом месяце! Думала, экзамены сдам, в труппу меня зачислят, а там уж попробуй выгони! Думала, танцевать буду… Прославлюсь… Придет он ко мне тогда, на брюхе приползет, а я только рассмеюсь ему в морду бесстыжую! Не по-моему вышло, а все из-за бабки твоей! Это она… Из-за нее! Мать меня поедом ела, отец шлюхой честил, брат разговаривать перестал… С ребенком никто не помогал, ни одна сволочь! Кормить, говорят, тебя будем, из дома не выгоним, но хорошего не жди. А я больная после родов и с тех пор хвораю, привязалось ко мне, и Глеб скудоумным родился, и помочь-то мне некому! У-у-у! – взвыла она как волчица и подняла руки к лицу, ущипнула кожу на лице и стала рвать ее, царапать, выкручивать эту пергаментную, тонкую кожу. – Бабка же твоя и не вспомнила обо мне! Ни разу! И тогда… тогда…

И снова этот леденящий душу вой.

В комнату ворвался Глеб.

Он схватил женщину поперек тела, прижал к себе, невзирая на ее протестующие крики, на вой, на удары, которыми она осыпала его. Поднял ее и понес прочь. А она все кричала.

Наконец стало тихо.

– Глеб! – позвала Стася негромко. И еще раз, осмелев: – Глеб!

– Чего тебе?

Он стоял на пороге, Стася его не видела.

– Подойди сюда, пожалуйста. Мне надо тебе кое-что сказать.

Она не надеялась, но он подошел.

– Глеб, скажи, почему я здесь? Для чего ты меня сюда привез?

– Ты что-о! – воскликнул охранник клиники «Имплант». – Разве это я тебя привез! Я тебя, наоборот, предупредить хотел! Говорил я тебе тогда у «Импланта», чтобы ты домой шла и дурью не маялась? Ну? Говорил. А ты морду кирпичом состряпала. Надо было меня слушать. Я только в коридор тебя вывел, а там все мать сделала. Я ж пост не мог оставить, чудачка, – пояснил он как нечто само собой разумеющееся. – Это мать тебя приволокла.

– По-моему, она и котенка унести не в силах.

– Ну! Она сильная. Это только кажется, что она на ладан дышит. И потом, ей помогают. Она, знаешь… Из этих!

– Из каких? – переспросила Стася.

– Мне об этом говорить нельзя, – покачал головой Глеб. – Мать разозлится, если узнает, что я к тебе заходил. Ух, и строгая она у меня! Молодец. И ты молодец. Как же тебе выбраться-то удалось? Видно, она попустила. Но сейчас она спит. Я ей таблетку дал. Ей доктор таблетки прописал, а она не пьет, отварами лечится. Таблетки все вам достаются.

Скажите, какое благодеяние!

– Глеб, но зачем мы здесь? Я – ладно, я уже поняла, у нее какие-то счеты к моей бабушке, хотя при чем здесь я, да и Люся уже умерла… А девочки за что страдают?

– Они ей нужны, – доверительно шепнул Глеб. – Ты ей нужнее всех, но они тоже нужны. Нужно, чтобы они страдали.

– Вы сумасшедшие… – пробормотала Стася.

– Что ты! – возразил ей Глеб. – Ты не смотри, что мать такая… кричит, и вообще. У нее не голова, а академия наук! Я-то дурак, знаю. Мать намучилась со мной. Даже таблицу умножения выучить не мог. Она меня била, только тогда я запоминал. Со мной только так, – похвастался Глеб. – Тебе ее не понять. Ее никто не понимает, потому что она не такая, как все. И я не такой, как она. Но ты не думай, она не одна такая. Их много. И все ее слушаются, все ее уважают.

– Принеси попить, пожалуйста, – вдруг попросила у него Стася.

– Хорошо.

Пока его не было, Стася крутила рукой в браслете наручника, пытаясь устроить ее поудобнее. Рука у нее затекла. Стася сжимала, разжимала пальцы и вспомнила, как в первом классе учительница предлагала сделать гимнастику для рук. «Мы писали, мы писали, наши пальчики устали. А сейчас мы отдохнем и опять писать начнем!» По руке у нее, до самого плеча, пробежали мурашки.

Глеб принес воды в чашке, как нарочно, он выбрал с отколотой ручкой. Изнутри чашка была покрыта темным налетом от чая. Но вода прохладная, свежая, и Стася пила с наслаждением.

– Послушай, не мог бы ты… – попросила она, указывая взглядом на наручники. – Очень рука болит.

– Что, снять? Этого нельзя. Мать не велит. Ты не думай, я не злой. Просто не хочу, чтобы мать расстраивалась. У нее жизнь тяжелая была, поэтому она сейчас такая нервная.

Глеб уселся удобнее, запахнул голые ноги полами халата и пустился в воспоминания. Постепенно перед Стасей пронеслась вся его жизнь, нелепая, жалкая, страшная. Детство ненужного и нелюбимого ребенка, незаконнорожденного сына. Мать так и не призналась в том, кто «набил ей брюхо», как вульгарно выражался новоиспеченный дедушка. Она растила ребенка сама, потому что никто не хотел взять на себя ответственность за его воспитание, а передать его государству казалось стыдно. Хотя Клара пугала ребенка детским домом вплоть до его совершеннолетия. При малейшем непослушании она спрашивала его: хочет ли он жить в интернате? Там самое место таким, как он. Там их колют огромными шприцами, и они становятся тихими, спокойными и никому не докучают. Мальчик обожал мать и панически боялся ее. У нее была странная особенность – она могла пропасть, исчезнуть даже в тесной комнате, даже в небольшом доме, в насквозь просматриваемом осеннем саду. Ее спохватывались, искали, бранили, честили на все корки, и она находилась так же внезапно, как пропадала – сидела в это время в кресле, преспокойно слушая брань в свой адрес, или мыла в кухне посуду, или смотрела телевизор. Клара всегда знала, чем занят ее сын, она в любой момент могла застать его врасплох за недозволенным, а не дозволялось почти все. Конечно, он не был дебилом, он был нормально развит в умственном отношении. Да что там – он был почти гением, если смог сохранить интеллект в том ненормальном замкнутом мире, где рос и взрослел! Мать поколачивала его, домашние тоже с легкостью отпускали мимоходом оплеуху байстрюку. Особенно сильно ему доставалось от дядюшки, великовозрастного бездельника. Глеб пошел в школу. Учился он плохо, но не хуже среднестатистического мальчишки. Тем не менее мать укрепилась во мнении, что сын – идиот и дебил. Она перевела бы его во вспомогательную школу, но для этого нужно было хлопотать, заниматься, ходить куда-то, а Кларе этого не хотелось. Один поступок сына вызвал у нее одобрение – это когда тот стал заниматься спортом.

– Сила есть – ума не надо! – односложно высказалась она. – Это как раз о тебе. В добрый путь.

Слова ее мальчик запомнил, как запоминают лучшее в жизни, счастливейшее событие. Скоро он окреп так, что отколотил своего любезного дядюшку. Клара смеялась. Смеялся даже дед, никогда не обращавший внимания на внука. И мальчик был счастлив.

Он взрослел. Тело его менялось, менялся его запах, в самых неожиданных местах вырастали волосы, а голос грубел. На него стали обращать внимание скороспелые поселковые девчата, манили кудрявого застенчивого атлета на остров любви… Но Клара быстро разогнала сладкоголосых сирен, а сыну сказала, что девчонки все грязные и гадкие. Что она не будет его любить, если он станет дружить с ними. Но один раз он все же «попробовал». В армии. Из поселка в часть приходила баба. Ей давали бутылку водки, и она ложилась. Ею пользовался кто хотел. Это и в самом деле оказалось грязно и гадко, хорошо хоть Клара не узнала. Мать писала ему редко, раз в два-три месяца, а он ей – раз в неделю. Товарищам рассказывал, что пишет девушке, и показывал фотографию молодой Клары. Над ним не только не смеялись – ему завидовали. А потом он демобилизовался, вернулся домой и не узнал своего дома. Куда-то пропали родственники, с которыми мать всю жизнь была в контрах. Клара сказала – переехали. Как это? Дед сам строил этот дом, гордился им так, словно это невесть какой дворец. Да и потом, куда им было переезжать? Но судьба родственников заботила его недолго. Мать сильно изменилась, повеселела, говорила ему, что скоро вся жизнь переменится, что она многое узнала о себе и о мире, что у нее появились новые друзья. Сначала он думал, все дело в миссионерах, которые любят подходить к людям на улице, проникать всеми правдами и неправдами к ним в дома и задавать глупые вопросы: «Боитесь ли вы смерти?» или «Хотите обрести сокровище?» Вместо сокровища порой они обещали друзей, истину и даже любовь, но, что бы ни обещали, давали только плохо отпечатанные брошюрки. Читать их было неинтересно. Потом выяснилось, что к людям с брошюрками друзья Клары не имеют отношения. Этих новых друзей нельзя было увидеть, но зато можно было ощутить.

Дальше Стася не слушала – Глеб нес какую-то мистическую чепуху, и, по его словам, выходило, что Клара связалась с чертями, которые в обмен на некие услуги, предложили ей пожизненную молодость и здоровье, что было весьма кстати, потому что Клара прихварывала. У нее «что-то по женскому делу», а в медицину она не верит.

«Бред. Я в плену у сумасшедших. Мать сошла с ума, и это передалось сыну. Мне надо бежать, надо спастись, пока они не придумали еще более изощренного способа меня помучить».

– Она таблетки в аптеке берет. Просто идет и берет, какие ей надо. Или ее друзья ей приносят. Но эти таблетки не лечат, просто боль снимают. Наши друзья…

– Это те таблетки, что нам давали в бункере? – спросила Стася, думая о своем.

– Где? А-а, ну да. А готовил я сам. Ты пробовала? Вкусно?

– Вкусно, – согласилась Стася.

– Это я в армии научился. Мать готовить не любит. Зачем ей? Она может в любой ресторан пойти, поесть там и свалить. Только сейчас она ходит плохо. Ну да ей друзья приносят. Мне вообще самому они не нравятся, – заметил Глеб, дыша ей в лицо сладкой жевательной резинкой. – Страшно с ними. Вроде и один ты, сам с собой, а рядом всегда кто-то есть. Станешь садиться – стул из-под тебя выдернут, или в ухо глупость крикнут, или сзади ущипнут. Я их немножко научился видеть, если голову наклонить вот так и смотреть исподлобья, то вроде мерцания появляется. Не нравятся, а куда деваться? Они – реальная сила. Мать говорит, у нас все теперь будет. Когда ты невидимый, ты что хочешь можешь взять, хоть еду, хоть таблетки, хоть деньги в банке, и тебе ничего за это не будет, так? Мать говорит, я хоть и не в нее пошел, и ни к чему не способен, но она меня не забудет. Все, говорит, у тебя будет: и дом, и машина, и денег мешок. Все, говорит, что тебе, дураку, представляется благом. И девок, говорит, себе заведешь целый гарем. Так что ты учти. Я жених завидный. А ты мне еще тогда понравилась, когда у тебя на носу нашлепки этой не было.

Вот только этого ей сейчас не хватало!

– Глеб, ты не мог бы пристегнуть меня за другую руку? Эта затекла. И запястье мне натерло.

Не переставая болтать, Глеб достал из кармана ключик и разомкнул браслет. Стася, шипя сквозь зубы, растерла запястье, а Глеб ждал, смотрел себе под ноги и все говорил. Тогда Стася опрометью сорвалась с дивана и понеслась к дверям.

Она бежала по страшно захламленному коридору. Гремели тазы, со стены срывались санки и велосипедная рама, под ногами перекатывались стеклянные банки. Глеб не бросился в погоню, даже не встал с дивана. Он только смеялся, пока Стася бежала, а когда она оказалась у двери, крикнул:

– Куда ты лезешь? Там у нас двое лежат!

Как в страшном сне, Стася потянулась к ручке двери, но руку ее перехватили. Стася почувствовала горячую ладонь, стиснувшую ее предплечье, но когда посмотрела туда, ничего не увидела. Там не было руки. Никто ее не держал. И все же она не могла сделать ни шага, только болтала ногами в воздухе. Теперь кроме собственного, со свистом рвущегося из груди дыхания она слышала еще чье-то дыхание, еще чьи-то шаги, чувствовала запах немытых тел, чувствовала грубые прикосновения к своему телу. И дышащая, зловонная, похабно хихикающая пустота несла ее обратно к проклятому дивану, к открывшему объятия Глебу.

– Ты мне не поверила, – сказал он с упреком. – Зря ты мне не поверила.

Он снова приковал ее к батарее и ударил по щеке. Несильно, совсем без замаха, но и от этого лицо Стаси взорвалось болью. Боль милосердна, боль прекрасна, боль – это огненная река, уводящая тебя в другой мир, подальше от всего темного, злого, непонятного…

Люся сидит на крылечке из белого песчаника, у ее ног валяется на спине, изнемогает от счастья белый щенок.

– Вот и ты, принцесса, – говорит она, поднимая на Стасю лучащиеся нежностью глаза. – Не очень-то хорошо идут дела, так?

– Так, – соглашается Стася, присаживаясь рядом с ней. – Где мы?

– Не знаю точно, – усмехается Люся. – Со свойственным мне легкомыслием я об этом не задумывалась.

– Наверное, это рай? – задает Стася наводящий вопрос.

– Не знаю, принцесса. Не ад, и на том спасибо. Полагаю, что нахожусь в специально созданной для меня иллюзии. Я всегда жила в иллюзии, питалась иллюзиями… Знаешь ведь, такие, как я, не умирают в общепринятом смысле этого слова. Мы просто уходим… А потом оказываемся там, где хотим быть. Там, где нам было изначально обещано.

– И я тоже… окажусь? Кто это – такие, как ты?

– Ты… не знаю. У тебя есть выбор. Всегда есть выбор. Но я бы тебе не советовала. Проживи человеческую жизнь, Стасенька. Вот тебе мой совет. А кто мы такие… Сложный вопрос. Я сама знала не все и узнала слишком поздно. Люди особой породы. Я приняла это. Прими и ты.

– Я никакой жизни не проживу, если не выкручусь… оттуда.

– Вот это справедливо.

– Кто она? Ты ее правда знаешь?

– Правда. Несчастная девочка. И я перед ней действительно виновата. Должна была найти ее тогда, помочь ей… Но родилась ты, потом погибли твои родители, и за своим горем я забыла о ней. Разумеется, это ее не извиняет. Месть – фи, как мелко. Но ее интересует не только месть. Она стремится к власти. Смешная! Властвовать над призраками? Повелевать хаосом? Разве это возможно? Она больна и безумна. Ей пришло в голову, что ты стоишь между ней и ее могуществом. К тому же она слишком буквально восприняла сказанные когда-то мною слова. Я не знала силы своих слов, не знала, что они могут исполниться. Теперь Клара уверена, что может прожить еще одну жизнь… в твоем образе. Но ты не бойся. Она сама не знает толком, как это сделать, да и потом… Твой друг уже в пути. Он задерживается, путается, сомневается, но успеет вовремя. А я его потороплю.

И в руках Люси вспыхивает румяным боком яблоко. Плод оставленного рая! Причастие жизни! Залог спасения!

Часть 3

– Тим!

– М-м-м…

– Тим, проснись. Пожалуйста.

Какого черта?

Сознание пробуждалось медленно, словно поднималось на поверхность из вязкой бездны сна. Пошевелиться было тяжело, будто под водой.

– Тимур!

Ах да, он не дома. Он остался ночевать у Нины. Нина всегда обижалась, когда он уезжал ночевать к себе. Она никак не демонстрировала этого, даже напротив, старательно скрывала, но он знал, видел эту обиду. Обида билась у нее над головой как оранжевая струна. Он положа руку на сердце не мог понять этой обиды. Неужели Нине так необходимо спать рядом с ним? Терпеть в своей постели тяжелое, беспокойное мужское тело? А он ведь еще и храпит. Потом наступит утро. Мучительное утро. Неловкое пробуждение – оба всклокоченные, с заспанными глазами, с дурным привкусом во рту. Неловкая толчея у дверей ванной комнаты. Он примет душ, опасливо косясь на вереницу синеньких утят на бортике ванной, и все равно не почувствует себя достаточно чистым.

Мыло будет пахнуть сиренью, шампунь – ванилью, полотенце – Ниной. Вчерашняя рубашка, несвежие носки, пегая щетина на подбородке. Нина не без кокетства предложит ему бритву – легкомысленный розовый прибор с прозрачной, как леденец, ручкой. Его передернет, и он предпочтет остаться как есть. А потом еще завтрак!

Нина, похоже, всецело полагается на расхожую истину про то, что путь к сердцу мужчины лежит через желудок, ему же кажется нелепым этот анатомический казус. На завтрак будет яичница из трех яиц, жирная, лопнувшая сарделька, ломти булки с маслом и сыром, кофе с молоком. От непривычной пищи у него забурчит в животе. Дома он довольствуется на завтрак овсянкой на воде, пьет зеленый чай.

А потом придет мама Нины – она живет в квартире напротив. Эта почтенная женщина приведет двухлетнего внука, который провел эту ночь у бабушки. Нина, конечно, не пустит свою матушку дальше прихожей, но и из кухни он услышит несколько слов, которые предпочитал бы не слышать. «Одного-то уже прижила», «пусть женится сначала», «завтраков на всех не напасешься».

В общем, он знал, что ничего хорошего утро не сулит, и все равно остался. Оранжевая струна билась так сильно, что, казалось, вот-вот лопнет, и Тимур понял – стоит ему выйти за дверь, как Нина примется рыдать. Не напоказ, не на публику, она будет рыдать по-настоящему и биться головой о спинку дивана. И потом не простит ему этих слез, одиноких, ночных, безутешных. Никогда. А он не хотел, чтобы Нина ему чего-то не прощала.

Но, пожалуй, пробуждение случилось раньше, чем он мог рассчитывать. В квартире было темно. Нина трясла его за плечо.

– Тим, проснись! К нам кто-то залез! Я слышала, как открывается входная дверь! Наверное, воры! Тимур, мне страшно!

«Вот уже и «к нам», – спросонья подумал Вагаев.

А вслух сказал:

– Нина, но…

– Тш-ш! – зашипела она. – Слушай!

В ее голосе было столько неподдельного ужаса, что он проснулся окончательно.

Он прислушался, хотя в этом не было необходимости.

Он уже знал, что в квартире действительно кто-то есть. И знал, что вряд ли это наивный и незадачливый взломщик, явившийся под покровом ночи поживиться в дом одинокой женщины. Одинокая женщина, конечно, работает медицинской сестрой и периодически выходит в ночную смену, но что у нее брать-то? Смехотворную заначку из комода? Овчинную шубейку, которой успела закусить моль? Низкопробную золотую штамповку?

Если бы так – им бы очень и очень повезло. Но такого везения в жизни просто не бывает. На туалетном столике стояла ваза с увядшими розами, эти цветы он сам подарил Нине почти неделю назад. Ваза, кажется, довольно-таки тяжеленькая. Хотя это, конечно, несерьезно.

– Спрячься куда-нибудь, – сказал он Нине шепотом.

– Как? Куда?

– Не спрашивай. В шкаф. Или беги на балкон.

– Я там замерзну!

Он скрипнул зубами, подхватил с кресла плед, бросил ей:

– Укутайся. Быстро. И не выходи оттуда, что бы ни случилось. Слышишь? Что бы ни случилось!

Тихо скрипнула балконная дверь. Он услышал еще, как Нина зашипела сквозь зубы, ступив, очевидно, босыми ступнями на ледяной пол. И в ту же секунду он запер за ней дверь, да еще и занавески задернул для гарантии. Не нужно ей видеть того, что не нужно.

Ваза была в самом деле тяжелая.

Дверь в спальню растворилась, и по ушам ему ударил детский плач. Ребенок плакал спросонок, вяло, жалобно…

А вот это уже плохо. Этого он никак не ожидал. Ваза тут никак не поможет. Вздохнув, он включил свет.

Сын Нины стоял на пороге – слишком маленький даже для своих годков, щуплый мальчик в длинной ночной рубашке. Нет, позвольте, он не стоял, он висел в воздухе, едва касаясь пола розовыми пальчиками ног. Его держали под мышками… Его держали… Держали…

Ему пришлось применить свой собственный фокус, специфический прием, по странному совпадению походивший на старинный прием флирта. Иногда он задумывался над этим сходством – неужели некогда женщины владели этой тайной и нарочно придумали незамысловатую игру глаз? В угол – на нос – на предмет. Давалось не всем, только избранным.

В угол – на нос – на предмет.

Теперь он отчетливо видел человека, держащего мальчика.

Вот только человек ли это?

Он давно решил для себя этот вопрос в положительном смысле. И не потому, что у него были какие-то резоны. Просто не хотелось сойти с ума.

Итак, человек. Существо.

Как и все подобные существа, он выглядел неопрятным и неухоженным. Это всегда неприятно поражало Вагаева. Тимур полагал, что они просто-напросто не любят свою телесную оболочку – как вот иной раз нелюбимое платье рвется и мнется сильнее других, на него капает соус, брызги из-под машин, на нем остаются подпалины от утюга. А быть может, обладая способностью в любой момент стать невидимыми, они не придавали большого значения внешности?

– Поставь ребенка, – сказал Вагаев негромко и повелительно-спокойно. Кинологи рекомендуют говорить таким тоном с крупными собаками. Но его нелегко соблюсти, если стоишь перед противником в одних трусах.

Мужчина вздрогнул и вдруг ощерился, как крыса. Он был еще очень молод – не более двадцати трех-двадцати пяти лет, но зубы у него были уже испорченные. Еще одна отличительная черта их породы – они терпеть не могут посещать врачей и делают это как можно реже, разве что их госпитализируют в бессознательном состоянии или принудительно…

Но этот пациент пришел к нему вполне добровольно. И пришел вовсе не затем, чтобы лечиться. Похоже, он сам собирался лечить доктору Вагаеву мозги.

– Так вот ты какой, горный олень, – насмешливо процедил невидимка. – А я-то, дурак, не верил, думал, болтают… Как, доктор, будем говорить по-хорошему или по-плохому?

– Ты уже сделал выбор, – ответил Вагаев. – Если бы ты хотел говорить по-хорошему, то пришел бы не сюда, а ко мне домой и оставил бы в покое ребенка…

– Да ладно, – демонстративно надулся ночной гость. – Забери этого щенка, а то он мне уже ботинки обдул…

Его ботинки были жирно облеплены глиной, и, по мнению Вагаева, им уже вряд ли что-то могло повредить. Тимур перехватил мальчика и уложил его на кровать. Ребенок похныкал еще, но глаза его уже слипались. Потянул в рот большой палец, почмокал. Плохая привычка. Заснул.

– Так что тебе нужно?

– Чтобы ты оставил нас в покое. Не мешал нам. Не появлялся там, где появляемся мы.

– Вот как? Завидев одного из ваших, я должен бежать куда глаза глядят? Не проще, в таком случае, было бы меня убить? – вежливо осведомился Вагаев. Тоном человека, которому не терпится оказать услугу своему ближнему.

– О, если бы я решал эти вопросы! – так же любезно вскричал пришелец. – Но, к сожалению, я не располагаю полномочиями… Так что не передергивай, доктор. Просто не появляйся там, где мы питаемся, и все будет хорошо. Ты нас немного достал. Подыщи себе другую работенку, с твоими дарованиями это будет несложно. Хочешь, мы тебя спротежируем? У нас и возможности, и связи найдутся.

– Покорно благодарю. Как-нибудь обойдусь без вашей помощи.

– Это как угодно. А лучше всего для тебя было бы нас не видеть. Не качай головой. Даже я знаю, что это возможно. Стоит только захотеть. Живи, как все, доктор, и твоим близким ничего не будет угрожать. Сегодня я пришел к тебе, а завтра могу навестить твою бабенку и ее отпрыска, когда ты будешь спокойно дрыхнуть дома… Ты этого хочешь?

– Скотина, – тоскливо процедил Вагаев, отводя взгляд в сторону. Очертания его ночного гостя тут же стали расплываться. Воздух вокруг него дрожал и струился, как бывает в очень жаркие дни.

– Не ругайся, доктор. Тебе не идет. Допустим, бабенку ты себе новую сыщешь, ведь эта после моего визита будет уже непригодна… А как же твои мама и папа? Уважаемые старики! Прекрасные люди! Эта потеря…

– Уходи. Я согласен на все ваши условия.

Вагаев не стал смотреть, как ночной гость уходит. Договор уже вступил в силу. В свою очередь, пришелец тоже проявил своеобразное благородство, демонстративно хлопнув дверью.

Выпущенная с балкона Нина кинулась к ребенку. Она дрожала от холода. К тому же ее одолела нервная икота. Кричать на Вагаева Нина не посмела, только глядела с упреком и ужасом и гладила, чуть прикасаясь, сына по худенькой спине. Мальчик вздыхал во сне. Вагаев пошел на кухню, нашел в холодильнике пакет молока. Согрел молоко в ковшике, перелил в чашку, добавил немного желтого засахаренного меда. Помешивая, вернулся в комнату.

– На вот, выпей. Тебе бы коньяку сейчас. Слушай, у тебя спирт есть?

Нина помотала головой, не отрывая губ от края чашки.

– А еще медсестра…

– У мамы есть, – шепотом сказала Нина. – А что с мамой, а?

– Вопрос законный, – согласился Вагаев. – Ты сиди. Я пойду сам посмотрю.

Пришлось все же одеться на всякий случай. Не стоит вваливаться в квартиру к пожилой леди, матери близкой тебе женщины, в неглиже. Тем более если… Нет, нет, самое плохое, что могло случиться, – сильный испуг.

Но даже этого не произошло. Матушка Нины крепко спала, богатырски похрапывая. Значит, Нина с возрастом тоже будет храпеть. Боже упаси. Вагаев взял в серванте бутылку водки, вернулся к Нине. Та уже не дрожала, но смотрела на него, явно ожидая объяснений. Он свернул голову бутылке и сделал глоток прямо из горлышка. Водка была теплая, противная. Нина сказала:

– Я сейчас принесу рюмку. И закусить.

Тогда он понял, что с ней все будет в порядке, и кивнул. Она побежала на кухню, Вагаев пошел за ней. Нина сунула бутылку в морозильник, быстро соорудила какие-то маленькие, но весьма аппетитные бутербродики, поставила на стол рюмки. Сели вместе. Нина почти не пила, только окунала в рюмку губы и морщилась, а он позволил себе расслабиться…

– Ты мне ничего не хочешь сказать?

– Не хочу.

– Этот человек… Эти люди… Они еще придут?

– Нет. Думаю, что нет. Я согласился с их требованиями. Они не будут больше тебе докучать.

– Скажи, Тимур… Это – мафия?

Он взглянул на нее поверх рюмки. Голос у Нины подрагивал, но глаза спокойные, нити бледно-голубые. Значит, она уверена, что он сможет защитить ее и ее ребенка. Это хорошо.

– Я к тому говорю, что слышала – многие хирурги связаны с мафией. Я работала в третьей городской, и к нам тогда ночью привезли раненого. Огнестрельное ранение. О таких случаях врач обязан докладывать в милицию. Но они говорили с врачом, и он никуда не доложил, а мы все, конечно, тоже молчали, потому что страшно ведь…

Под его взглядом она замолчала.

– Нина, иди спать. Я еще немного посижу… Выпью…

У нее брови встали домиком.

– Тебе же завтра на работу?

Она привыкла к тому, что он всегда в седле, что он соблюдает режим, не позволяет себе выпить больше одной рюмки, не отключает служебного телефона… Но ведь он только что принял решение уйти с работы, разве нет? Значит, можно выпить, даже напиться. Только совсем не хочется, вот странность-то! Выпитая водка плескалась где-то на уровне глаз. Глаза жгло и щипало.

Нина все же ушла спать, а Вагаев остался на кухне. Свет он погасил, темнота навалилась на него, как душное меховое покрывало. Вместе с тьмой пришел стыд. Как он мог сдаться так быстро? Почему не сделал попытки вступить в единоборство с непрошеным гостем? Почему, на худой конец, не торговался?

Увы. Это только в кино герой умудряется разом мир спасти и уберечь от опасности своих близких. В жизни же мир, нуждающийся в спасении, выглядит слишком абстрактным, а близкие – вот они. Теплые, заспанные, испуганные. А потом – родители! Они-то как?

…Отец отказался переезжать в Петербург, хотя всегда любил этот город. Там он учился, там встретил свою будущую жену. Русская девушка пленила пылкого осетина. У нее был тихий голос, но яркий румянец. Он женился на ней и никогда не пожалел об этом. В Петербурге родился и вырос его сын. Разумеется, они всей семьей ездили навещать родственников, потом Тимура каждый год отвозили в Осетию на каникулы. За три месяца он загорал до черноты и забывал русский язык. Мать пугалась, когда видела его в конце лета: «Как я тебя в школу поведу?»

Отец переезжал с объекта на объект. Строил и в Ленинграде, и в области, и в Москве. Но всегда мечтал построить себе дом в Осетии. И мечта его сбылась, правда, не совсем так, как он хотел. Отец все же вернулся на родину, в маленькую гордую республику. Это случилось после того, как его младший, любимый брат погиб. Тимур помнил дядю Ибрагима. Он хорошо рисовал и умел лепить из пластилина коней и людей, танцующих девушек, сражающихся воинов. Он мог бы стать художником, но стал водителем автобуса. Однажды возле грузинского села Ередви его автобус остановили бандиты – ах да, в прессе их уклончиво и неуклюже называют «вооруженным бандформированием». Женщин и детей, после долгих препирательств, они отпустили, а двенадцать мужчин, в том числе и дядю Ибрагима, забрали с собой. Бессмысленность и жестокость их действий была непостижима.

Долго потом дядя Ибрагим и одиннадцать его пассажиров считались пропавшими без вести, но некий совестливый аноним все же сообщил в прокуратуру о месте их захоронения. Адам Вагаев опознал брата и похоронил его на маленьком кладбище в родном селе Мсхлеб.

– Пока идет война, на родине у меня всегда будет работа, – горько сказал отец и построил себе дом там, у подножия гор.

Говорят, что горы – это естественные границы. Но горное эхо границ не признает. Гора, она как человек, у нее есть душа и сердце. Вагаев помнил, как в детстве отец подвел его к скалистой круче и сказал:

– Слушай.

Сначала не было слышно ничего, только тишина напряженно звенела, а потом там, где-то в глубине древней породы отозвалось что-то большое и живое, дрогнуло, запульсировало… «Это сердце горы», – сказал отец.

Но если сердце – горы ли, человека ли – нельзя разделить пополам, то почему же люди продолжают отгораживаться друг от друга видимыми и невидимыми преградами? Разные языки, разные культуры, разные религии? А горе-то всегда одно на всех, как сердце у горы!

Да, горе не может быть маленьким. И война не может быть маленькой. И народ, отстоявший в этой войне свою независимость, хоть и малочислен, но не мал. В этом все убеждались не раз и убедились снова, этому учит история. Народу, если он осознает себя как единое целое, если он умеет трудиться и создавать, не страшны ни пули, ни бомбы, ни удавка экономической блокады, ни отравленная слюна пропаганды. И только большая политика делает любой народ маленьким. Даже великий.

Вагаев помнил о сердце горы и еще о том, как узкой горной тропой ходили они с мамой в соседнее село, которое было именно соседним, а не пограничным, чужим или вражеским. И теперь, познавший все закономерности строения человека, вникнувший в переплетение артерий и капилляров, нервов и сухожилий, способный уразуметь и преобразить природу лица человеческого, Вагаев не мог уразуметь природу человеческих дел, особенно политических. («Политика – это то, чем мы дышим», – как говорил когда-то один из его пациентов.) Не мог. Он только чувствовал, что над словами политиков, доносящимися с экрана или мелькающими на газетной полосе, тоже порой возникает что-то вроде белых нитей. И тогда появлялась надежда.

Почему же так болит оно, сердце горы, сердце человека?..

Отец был строителем. Он мечтал, чтобы единственный сын стал архитектором. Говорил, что видит во сне дома, которые будет проектировать Тимур. Но тот настоял на своем и стал доктором. Отец, кажется, был доволен даже своенравностью сына. Снятся ли ему до сих пор дома? Вот интересно, какие они?

Люди всегда интересовали Тимура больше, чем дома.

В том числе те люди, которых не видел никто, кроме него.

Он помнил точно, как и когда это началось, хотя мать и уверяла со смехом, что он помнить этого не может – слишком мал был тогда, слишком много недостоверных подробностей приводил. Например, он был уверен, что когда та женщина прыгнула, чтобы вырвать его, маленького, из-под колес машины, у нее из сумки просыпались яблоки. Подпрыгивая, они катились по тротуару, и каждое было как маленькое алое сердце, много маленьких алых сердец, и каждое стучало в такт неумолкающему ритму вселенной. Но мать смеялась над ним и уверяла, что никакой сумки с яблоками у той женщины не было.

– У нее была только маленькая дамская сумочка, лакированная. Очень шикарная вещь. И сама она была такая… Я сразу подумала, что она артистка. Так потом и оказалось.

О той женщине мать всегда вспоминала неохотно и никогда – в присутствии отца. Мать и тогда старалась скрыть от него это происшествие, но он все равно узнал. Отец вернулся из командировки и заметил пропажу часиков. Часики были золотые, подарок невесте от родни будущего мужа. Мать могла бы соврать, что потеряла их, но почему-то заплакала и призналась. Часы она подарила женщине, спасшей их сына. В знак благодарности. Отец выслушал ее и сказал:

– Не надо плакать, дорогая. Ты все сделала правильно.

А через несколько дней принес домой новые часики. В резную крышечку были вправлены фиолетовые камешки. Фиолетовый был цветом страха. Это Тимур успел понять, потому что уже видел нити. Он начал видеть их с того случая на перекрестке и не сомневался, что умение видеть нити было связано с женщиной, спасшей его. Умение каким-то образом перешло от нее к нему. Перешло в тот момент, когда они выскользнули из объятий смерти…

Нити располагались у человека над головой. Они росли из маковки – оттуда, где у самого Тимура смешно торчал вихор, куда всегда целовала мама. В зависимости от душевного состояния человека нити меняли цвет. Страх был фиолетовым, гнев – оранжевым, радость – изумрудно-зеленой, как первая травка. Ребенок, он даже пока не знал, как называются эти чувства, но уже мог их определить. Впрочем, даже когда Тимур подрос, он не очень-то ценил этот дар. Зачем, казалось, видеть нити, если люди и так не очень-то стараются скрывать свои эмоции? Если, допустим, учительница входит в класс размашистой походкой и бросает на стол журнал, то не надо никаких нитей, чтобы понять – она устала и раздражена. Потом-то нити, конечно, пригодились ему, потом он воздал должное своему дару, воистину – дару, незаслуженному, неоплатному…

В детстве он еще какое-то время полагал, что все люди видят, как он, еще и поэтому он не выдал себя, никому о нитях не сказал. Трудно представить, что было бы, если бы сказал. Ведь не зря отец изрекал порой:

– Если люди скажут все вместе «ты одноглазый», то тебе следует зажмурить один глаз.

Над головой же у отца светились нити ярко-голубого цвета, это означало крайнюю уверенность в своей правоте и в правоте старинной осетинской мудрости.

Разумеется, не все эмоции были так однозначны. Чаще всего люди ощущали смесь чувств, и нити над их головами светились как полярное сияние… Это было удивительно красиво.

Но, помимо волшебного таланта видеть внутреннее состояние людей, та женщина передала ему еще кое-что. Вот без этого он, пожалуй, мог бы и обойтись. Но закон мира именно таков – к яблоку всегда прилагаются и червячки, к бочке меда – ложка дегтя. В этой ложке можно было бы с успехом утонуть, но Вагаев выплыл.

В первый раз он увидел человека без нитей, опять же в детстве. С матерью они пошли к отцу «на объект». Строилось большое здание для промышленных нужд. Отец знал, что они должны прийти, и встречал их внизу. Они с матерью переговорили о чем-то срочном, и уже пора было уходить, когда вдруг с лесов сорвался человек. Он летел вниз очень медленно, люди с нижних этажей кричали и протягивали к нему руки, но, конечно, никто не смог его удержать. В полете с его ноги соскользнул сапог. Все страшно кричали.

Человек упал, пронзительно вскрикнув. Ему в каком-то смысле повезло – он упал на кучу песка и остался жив, но, очевидно, очень сильно ушибся, потому что не мог встать и стонал без умолку.

Вокруг него немедленно собралась толпа, и Тимка с матерью были в этой толпе, им просто не дали выбраться. Мать все закрывала ему глаза рукой, но он и без того не стал бы смотреть на несчастного. Его занимало другое зрелище… гораздо более пугающее.

В толпе строителей, собравшихся вокруг своего несчастного товарища, оказался человек, который по своему внешнему виду не мог быть рабочим. Но даже и для зеваки он выглядел, пожалуй, слишком экстравагантно. Он был одет в грязный, бывший когда-то светло-бежевым плащ. На голове у прохожего красовалась зеленая шляпа с перышком, а на ногах – очень грязные ботинки. Это было очень странно, потому что осень выдалась сухая. Но куда более странным, чем наряд, было поведение чужака. Даже плотная толпа не задевала его. Вокруг незнакомца образовался пятачок пустоты, точно от него дурно пахло. Во-вторых, у него единственного на лице сияла довольная улыбка. Остальные совещались, как им поступить до приезда врачей, перенести ли раненого в вагончик или оставить так, а чужак не отрывал от пострадавшего глаз. Наконец окружающие решили, что трогать беднягу не следует – вдруг у него поврежден позвоночник? Тогда любое действие может причинить ему еще больший вред. К тому же у него сломаны обе ноги.

Услышав это, чужак страшно засуетился. Он пробрался поближе к жертве несчастного случая, причем толпа расступилась перед ним. Присел на корточки и склонился над пострадавшим, потом протянул руку и коснулся его колена. Несчастный вскрикнул. Прикосновение явно причиняло ему боль, но он не пытался прогнать чужака, словно не видел его вовсе! Так же вели себя и остальные – они не обращали на незнакомца внимания, как будто его тут не было! Тимур уже знал, что больно иногда могут делать врачи, но это необходимая боль, боль, которую нужно терпеть, как настоящий мужчина… И за этой болью, как правило, следует облегчение страданий.

Ухмылка странного человека стала еще шире. Дрожащими руками он ударил мужчину по ногам, кулаком стукнул его в бедро и, наконец, сделал нечто уж совершенно нелепое и чудовищное.

Наклонился над ступней мужчины – ступня была длинная, в черном нитяном носке – и впился зубами в большой палец пострадавшего. Плотоядная ухмылка не сходила при этом с лица удивительного человека.

Мальчик закрыл глаза. Он надеялся, что ему это все кажется. Но на самом деле в тот момент он постиг несколько неприятных истин, с которыми ему придется прожить всю оставшуюся жизнь. Первая и самая главная заключалась в том, что ухмыляющегося человека никто не видел, кроме него. Вторая – что странен чужак не только своим поведением и одеждой. Самое удивительное, что над головой у него не было нитей. Значит, это и не человек вовсе. Третья истина оказалась еще более неприятной. Это существо, кем бы оно ни было, пришло сюда вовсе не затем, чтобы помочь пострадавшему. Не затем, чтобы облегчить его боль. Напротив – оно питалось этой болью.

Тут приехала машина «Скорой помощи». Врачи со всей осторожностью положили пострадавшего на носилки и понесли. А чужак шел рядом и все заглядывал в лицо бедолаге, словно надеялся растянуть удовольствие.

И еще кое-что понял Тимур в тот день. Падение строителя не было случайностью. Чужак приложил к этому руку.

– Не понимаю, – сокрушался отец, возвратившись с очередного разбирательства. Он, как прораб, отвечал за безопасность своих рабочих. – Не понимаю, как такой несчастный случай мог произойти? Страховочные пояса совсем новые, сам смотрел и все проверял… И вдруг – перетерся! Как перетерся? Зачем перетерся? Витя говорит – будто кто его в спину толкал! Никто не мог его толкать, никого там с ним не было, все люди видели, все говорили!

Стали искать виноватых. Дотошный следователь выяснил, что у Вити была жена Мариша, крановщица. Маришка хорошо управляла краном, но худо – своим сердцем. Сердце пышнотелой Мариши было мягче воска. Свою привязанность она дарила то одному, то другому предмету, а чтобы недалеко ходить, ухажеров находила тут же, на стройке. Последнего Витя вычислил, пригрозил повыдергать ему ноги. Тот в долгу не остался и, в свою очередь, наобещал Вите тоже каких-то неприятностей. В этом направлении следователь и копал, докопал даже до суда, но самый справедливый суд в мире подсудимого оправдал.

Витя остался инвалидом. Совсем молодой мужик на всю жизнь оказался прикованным к инвалидной коляске. К слову сказать, ветреная Маришка не бросила мужа, ухаживала за ним и по-прежнему работала крановщицей.

Только одно не давало Тимуру покоя. Он все думал – а вот когда Мариша уходит на работу, кто остается с Виктором? Может быть, и никто. А может быть, кто-то незримый, недобрый…

Он думал, он один такой, способный видеть этих существ.

Но все же Вагаеву довелось встретить другого человека с особым зрением. Тимур тогда уже учился в медицинском. На каникулы он поехал в Москву. Неизвестно зачем – просто так, из молодого авантюризма. Вошел у вокзала в экскурсионный автобус. Рядом с ним сел высокий старик с военной выправкой. Такое соседство Тимура не вдохновляло, и он с интересом косился на соседний ряд, на полненькую блондинку с вздернутым носиком. Нити над ее головой нежно розовели, вспыхивали серебристыми и голубыми бликами – блондинка была любопытна, уверена в себе и пребывала в самом приятном состоянии духа. Но отчего-то Тимур не переместился поближе к красавице, а остался рядом со стариком. Экскурсовод уже вещал что-то с наигранной бодростью, двери начали закрываться, когда в салон автобуса проскользнула женщина. Больше всего она походила на провинциалку, взалкавшую столичных радостей. У нее было немолодое испитое лицо. Она была дурно одета: криво сидящая юбка и крепдешиновая блузка непередаваемо-кисельной расцветки мало кого могли украсить, ее чулки собрались в гармошку на тощих икрах, а туфли давно не знали сапожной щетки. У таких теток нити обычно окрашены в цвета заботы и тревоги, но у этой нитей не было. Никаких. Она была пуста, и при взгляде на нее Тимур ощутил прилив тревоги. Он уже знал, что появление невидимок всегда связано с бедой.

Итак, женщина вошла в автобус, и у Тимура неприятно екнуло сердце. Он решил, что скоро непременно случится пакость – скажем, экскурсионный автобус попадет в аварию. А тетка всласть попирует на телах попутчиков. Тимур уже хотел подняться и выйти, но автобус уже тронулся. Старик рядом с ним шумно вздохнул. А невидимка, так и не севшая в кресло, вдруг вышла на середину прохода и…

Она стала раздеваться. Движения ее были вульгарные, явно почерпнутые из какого-нибудь видео плохого качества. Кривляясь и вихляя бедрами из стороны в сторону, она спустила с себя юбку. Расстегнула пуговки на блузке, картинно рванула ее с плеч. Покрутила блузку у себя над головой, задев по голове какого-то мужчину. Тот лишь почесал лысину. Женщина осталась в синтетической комбинации поросячье-розового цвета. Продолжая ломаться, невидимка стащила и сорочку. Белье у нее было заношенное, в серых катышках. Улыбаясь и показывая отсутствующий зуб, женщина взялась за застежку бюстгальтера.

К этому моменту настроение в автобусе упало на добрый десяток градусов. В нитях пассажиров возобладали серые, коричневые и фиолетовые тона. Лысый мужчина хлопал себя по карманам, точно собирался сбацать «цыганочку». То ли он валидол искал, то ли беспокоился за кошелек. Блондинка пригорюнилась. Даже голос неутомимого экскурсовода звучал тише, гид то и дело сбивался, заикался и, наконец, совсем замолчал. Тимур осторожно покосился на старика – тот смотрел на свои сложенные на коленях руки. Покрытые старческой гречкой кисти заметно подрагивали.

– Вы тоже это видите? – вдруг тихо спросил старик.

– Что? – не понял Тимур. Он уже привык к тому, что он такой – один.

– Вот тот интересный дом, – пошел было на попятный старик, но Тимур не дал ему отвертеться.

– Женщину? Голую?

– Н-ну, она пока не голая, да и на женщину мало похожа. Не вполне. Надо же, сколько лет прожил, а впервые встречаю такого, как я. Рад, очень рад. Позвольте узнать ваше имя?

Познакомились. Фамилия старика была Семенец. Вагаеву хотелось с ним поговорить, но порядком мешала заголившаяся среди салона стерва, да и экскурсовод, плюгавый мужичонка с лицом язвенника, смотрел на них с неодобрением.

– Поговорить могли бы и в пивной! Если записались на экскурсию, так слушайте, что я вам говорю!

Вагаев не сомневался – в другое время экскурсовод не обратил бы внимания на двух шепчущихся мужчин – в конце концов, сидели они в самом хвосте, никак ему помешать не могли. Но атмосфера в автобусе была отравлена, в воздухе медленно собиралось электричество…

– Если не хотите слушать – сойдите!

– Это, пожалуй, будет лучше всего, – согласился Семенец.

Автобус притормозил, двери распахнулись. Старик стал пробираться по проходу, Тимур двинулся за ним. Невидимка посторонилась, уступая им дорогу.

На улице сразу стало легче, и даже смрадный московский воздух показался свежим.

– Ф-фу, ну и дрянь же, – выдохнул Семенец. – А что, если нам с вами и в самом деле, как рекомендовал тот говорун из автобуса? А? Чисто символически. Просто чтобы смыть, так сказать, послевкусие. Здесь есть поблизости одно приличное местечко, квартала через два.

– Не откажусь.

Вагаев к спиртному был равнодушен, пьяных не любил, но согласился, потому что надеялся что-нибудь узнать от старика. И узнал даже больше, чем рассчитывал.

Зашли в ресторанчик, заказали какие-то котлеты, салат. Водку принесли в тяжелом, как гиря, графинчике. Старик моментально схватил графин, налил Вагаеву, наполнил свой стакан до краев и выпил одним духом, закусив хлебной коркой. Тимур смотрел с опаской – неужели нарвался на выпивоху? Но Семенец больше к водке не притрагивался, а заметив взгляд Вагаева, засмеялся:

– Нет, дорогой Тимур Адамович, я не пьяница, а употребляю единственно чтобы с ума не сойти. Впрочем, вы сие поймете со временем, сейчас вы еще молоды и организм справляется собственными, так сказать, ресурсами… Давно вы их видите?

– С детства.

– Контакты?

– Ни разу не вступал. Боюсь.

– Странно для студента-медика. Где же ваше профессиональное любопытство?

Тимур поковырял свою котлету. Выглядела она до прискорбия неаппетитно. Потом поднял глаза на собеседника.

– А ведь я вам не говорил, что я медик.

– Ах, надо же было так проколоться! – неискренне всплеснул руками Семенец. – Я думал, вы меня еще на ресторане раскусите. Откуда бы приезжему знать, где тут «приличное местечко»? Кстати, оно успело порядком испортиться. А если москвич, так зачем бы ему соваться в экскурсионный автобус?

– Так чем обязан?

– Не надо, не надо со мной так сурово, Тимур Адамович. Я же к вам неофициально. Никакого ведомства я не представляю, я вообще на пенсии. Но иной раз не могу удержаться, чтобы не применить старые наработки, да и агентурная сеть все еще функционирует.

– Но я… Я ведь никому не говорил, что их вижу…

– Э-э, дорогой юноша! Те, кто говорил, не по ресторанам водочкой балуются, а в больничной столовой манную кашу употребляют. Допустим, вы никому не сказали. Но ведь те, кого вы видели, вполне могли рассказать, верно? Поверьте, для них вы такое же диво, как они для вас.

– Но позвольте, кто они?

– Вам чью версию – мою или их?

– Давайте обе.

– Вы слышали что-нибудь о кистеперой рыбе латимерии? Иначе говоря, целаканте?

– Должен признаться…

– Тогда смотрите.

Из внутреннего кармана пиджака Семенец достал бумажник, из бумажника – сильно потертую на сгибах бумажку, очевидно, страницу из книги.

– Так… Вот отсюда: «Ископаемые остатки целакантообразных рыб встречаются начиная со слоев девонского периода, древностью около 380 миллионов лет. Не было никаких сомнений в том, что они вымерли за десятки миллионов лет до нашей эпохи. И вдруг совершенно неожиданно попавшаяся в декабре 1938 года в улове южноафриканского траулера в устье реки Халумны необыкновенная рыба синего цвета оказалась кистеперой целакантовой. Ее назвали латимерией в честь хранительницы музея мисс Куртене-Латимер, передавшей рыбу ученым». Ну, дальше нам неинтересно: «Латимерии немногочисленны… Биология изучена недостаточно… Обитают в темноте, в большой глубине, не выносят яркого света и высокой температуры верхних слоев воды…» Понимаете мою мысль? Вот почему я этих существ называю латимерами. Они остатки древней могущественной расы, обладавшей сверхчеловеческими способностями. Увы, от предков им досталось немногое, и даже это немногое трудно почитать благом.

– Например, невидимость.

– О, да! Я вижу себе это так: атавизмы, осколки древней расы, есть в каждом из нас. Помните, как красиво сказано у Андерсена… Кстати, я уверен, что этот чудак датчанин тоже видел латимеров. Так вот, у него замечательно сказано про зеркало злого тролля, осколки которого застревают у людей в глазах, и человек с таким осколком в глазу начинал видеть все наоборот и в каждой вещи замечал прежде всего ее дурные свойства…

– Да, я помню. Итак, каждый из нас в какой-то степени…

– О, далеко не каждый! Необходимо с рождения носить в себе осколочек зеркала, наследие древней расы! Кстати, осколочек по наследству передается, но не безусловно, у нормальных родителей, бывает, рождаются дети-латимеры, и наоборот. Бывает и так, что урожденный латимер проживает жизнь, ни разу не обернувшись невидимкой. Или обернувшись пару раз, случайно, и без малейшего для себя ущерба. Я понаблюдал и понял: такое случается с теми латимерами, которые смогли реализовать себя в профессиональной сфере, и с теми, у кого удачно сложилась жизнь личная. В общем, с теми, кто был или считал себя счастливым… Редкая штука, не правда ли?

– Правда, – согласился Вагаев, хотя он был еще очень молод и полагал, будто человек рожден для счастья, как птица для полета.

Совершенно ошибочно, увы, полагал. Счастья человеку никто не обещал.

– Что же касается их менее удачливых собратьев… Наверняка знаю следующее: латимер чаще всего наиболее униженный член в обществе, последний на иерархической лестнице, ставший таким в детстве либо в своей взрослой жизни. Это именно тот, которого никто не замечает и всерьез не принимает… Как вариант, он сам себя считает таким – неуважаемым, ни к чему не годным, с которым никто не считается.

Который зачастую, увы, просто сам не умеет достичь внутреннего ощущения своей личностной значимости. И вот в таком душевном состоянии он впервые перешагивает порог и становится невидимым. Читали роман Уэллса? Там ученый, ставший в результате опытов невидимым, вынужден бегать голым, не есть и не пить, чтобы не выдать своего присутствия… Так вот, невидимость латимеров – это другое, это своего рода чары, магическая защита от чужих взглядов, проще говоря, отвод глаз.

Итак, он становится невидимкой. Сначала только прячется от своих обидчиков, истинных или мнимых. Но вскоре… Невидимка ведь получает иллюзию могущества! Войти куда угодно, взять что хочешь, танцевать среди площади голым, зло шутить над людьми… Зачастую человеку даже не приходит в голову задуматься над тем, откуда у него этот сомнительный дар, для него важнее ощущение внезапно обретенной силы! А невидимость-то тянет, к ней возникает привыкание. И тут выясняется, что за силу-то приходится платить, для нее нужно изыскивать ресурсы. И самое главное, эта сила согласна питаться только человеческими эмоциями. Страхом, болью, тоской.

– Это я уже понял.

– Немудрено, при вашем-то уме, – без малейшего сарказма заметил Семенец. – Но давайте проясним до конца вопрос, откуда они берутся. Сгоряча-то можно решить, что ребенок-латимер – всегда ребенок нежеланный, недолюбленный, из неполной семьи. Но…

– Но тогда все дети, отданные на попечение государству, должны обязательно стать латимерами.

– Вы угадали мою мысль! Ничего подобного! Мне приходилось проводить эксперименты в интернатах, и процент потенциальных латимеров там был не больше, чем в обычных школах. Дети-сироты, как это ни странно, более готовы ко взрослой жизни, чем опекаемые папочкины и мамочкины ребятишки, они не озлоблены на жизнь. Они знают, что им придется туго, но готовы затянуть поясок. Они неплохо оценивают свои способности, имеют реалистичные цели в жизни. В отличие от домашних, вполне благополучных детей, которым родители продохнуть не давали своей любовью, кстати! Представьте, он – пуп земли, над ним вся семья гарцует, и тут… Да что угодно может произойти! Развод родителей, рождение еще одного ребенка, чья-то смерть… Да что там – даже первый раз в первый класс для таких любимчиков страшное потрясение! Он не единственный! Не лучший! Понимаете?

Вагаев кивнул. Ему становилось скучновато. Он ожидал раскрытия страшных тайн, а вовсе не лекции по дошкольной психологии.

– И вот он получает призрачную, иллюзорную власть в иллюзорном мире! Каждый, представьте, каждый латимер, с которым мне доводилось общаться, уверял, что понятия не имел о последствиях. Последствия же, как правило, таковы: у всех постоянно прибегающих к магии невидимости развивается привыкание. Такому латимеру становится трудно, а потом и вовсе невозможно общаться с людьми в обычном зримом облике. Если к этому моменту он успел обзавестись работой, друзьями, семьей – все идет коту под хвост. Он рвет все связи.

– И дальше?

Семенец сделал неопределенный жест.

– Всякое бывает. Латимером может оказаться тихий пенсионер, который редко выходит из дома. Ловкий карманник, за которым охотится милиция целого района. Но худшее, что может случиться…

Семенец помолчал.

– Он станет убийцей. Убийцей, которого назовут маньяком. Разумеется, не все латимеры – маньяки и не все маньяки – латимеры. Но если убийство происходит среди белого дня, в скверике, где обычно гуляют люди; в подъезде дома, где не проходит и минуты, чтобы кто-то не вошел; на автобусной остановке, в вагоне электрички – а свидетелей нет, то тут наверняка поработал латимер. Если преступление совершено с особой жестокостью, если жертву перед смертью пытали, – ищи след латимера. Если убийца получает статус неуловимого, – знай, это латимер. Слышали о ростовском оборотне?

Вагаев кивнул.

– Я помню наизусть все цифры, хотя не припомню, брился ли сегодня утром. Глупо устроена старческая память! Не старейте, молодой человек, послушайте моего совета. Дрянное дело! Лучше умереть молодым. Так вот, он убил пятьдесят пять человек, большинство из которых были дети в возрасте до десяти годков! Его ловили двенадцать лет. На причастность к преступлениям проверили более 200 тысяч человек. За время проведения операции «Лесополоса» собрали информацию на 48 тысяч человек, имеющих хоть какие-либо сексуальные отклонения. За годы поиска на специальный учет поставили шесть тысяч человек. Двоих, попавших под следствие и признавшихся в преступлениях, которых они не совершали, – зачем уж, бог весть – приговорили к смертной казни. Омоновцы с приборами ночного видения сидели в тайниках, в лесопосадках. Зарвавшегося латимера задерживали два раза! И оба раза ему удавалось ускользнуть. Но потом, к счастью, дошло до них – позвать меня! Не то чтобы оперативная группа оказалась слаба, там было пятьдесят человек, почти по человеку на жертву, и все – первоклассные специалисты. Его искала вся страна: милиция, агенты, внештатные сотрудники органов, рабочие дружины, даже КГБ, а результата не было. Латимера мог взять только я. Он обнаглел до такой степени, что, замучив жертву, даже не уходил от тела. На месте преступления дожидался оперативников! Он выглядел добродушным и благообразным, с круглым сытым лицом и был даже вполне прилично одет. Расхаживал, словно радушный хозяин, встречающий гостей, заглядывал в лица людей. Их досада, их злость были для него, очевидно, приятным десертом после плотного обеда… Я просто подошел к нему поближе. Он даже ухом не повел… И тогда я протянул руку и пристегнул его к себе наручниками. Как он был изумлен! Но еще больше были изумлены оперативники – услышав, как визжит пустота, увидев, как сам по себе мечется в воздухе браслет наручников, пустой браслет. Постепенно латимер стал виден… Через полгода его расстреляли. Правда, в этом я не уверен. Я не присутствовал на казни, и он, по идее, мог улизнуть…

Вагаев разлил по рюмкам согревшуюся водку. Молча выпили.

– По крайней мере, их можно убить…

– Как и все живое. Правда, один из них говорил мне, что, мол, смерть человека и смерть латимера – настолько разные вещи, что их не стоит и сравнивать. Уверял, что после кончины они попадают не в ад и не в рай, а куда сами захотят. Разумеется, проверить это утверждение невозможно. Хотя латимеры действительно совершенно не боятся смерти…

– И что мне теперь делать?

– Простите, я как-то не ожидал этого вопроса. Доесть салат, я полагаю.

– Как мне жить?

– Да живите, как живется, гос-споди! – всплеснул руками Семенец. – Ваш дар должен не усложнять, а упрощать вам жизнь! Тем более вы избрали такую профессию… Со своей стороны, я могу обещать вам любое содействие, любую помощь! Обращайтесь, не стесняясь!

Обменялись номерами телефонов, и Семенец снова пустился в воспоминания. Старик захмелел и, пожалуй, начал привирать. Например, заявил, что во время войны ему было поручено сформировать из лояльных латимеров отряд специального назначения и якобы именно этот отряд предрешил ход войны.

Конечно же, это могло оказаться и правдой. Как Вагаев мог убедиться впоследствии, чем невероятнее звучали истории о латимерах, тем вероятнее они оказывались правдой.

Вскоре в стране вспыхнул интерес к непознанному. Экстрасенсы, аномальные зоны, жизнь после смерти, а также привычная троица – снежный человек, неопознанный летающий объект и феномен Бермудского треугольника стали обсуждаться в печати. Попадались и барабашки – таким смешным словечком народ обозначил явление полтергейста. С одним таким полтергейстом, или барабашкой, Вагаеву суждено было познакомиться лично.

Он приехал погостить к родителям, и в первый же вечер мать поделилась с ним местными новостями – у Гиголаевых родилась тройня, племянница Тимура, пятилетняя Тамара, сама испекла сырный пирог, а у тетки Мадины завелся барабашка. Вернее всего, неупокоенный дух ее супруга, у которого остались на земле какие-то дела. Отец нахмурился. Он был атеистом, не верил в сверхъестественные явления и с неодобрением относился к поведению своей сестры Мадины. Конечно, ей тяжело. Она не так давно овдовела, и сыновья ее покинули дом, уехав на учебу, но все ж не стоит Мадине искать утешения в бутылке с коньяком! Это и для мужчины нехорошо, а для женщины – просто-таки недопустимо!

Мадина зашла посмотреть на племянника, за столом пила только чистую воду, но сразу же принялась жаловаться на своего барабашку. По ее словам, в большом опустевшем доме происходило что-то странное. Предметы сами по себе перемещались с места на место. Летали по воздуху тяжелые предметы мебели. Из холодильника бесследно исчезала еда, бутылки с напитками осушались в мгновение ока. В пустой комнате сам по себе включался телевизор. Повсюду сама по себе появлялась грязь. К тому же не раз она слышала шаги, а по ночам даже раздавался раскатистый мужской храп, что ей, достойной вдове, было просто-таки неловко слушать. Незримый жилец вообще-то хозяйку не обижал, но очень уж много ел и любил допоздна смотреть телевизор.

После ужина Тимур пошел проводить тетку. Время было позднее.

– Тш-ш… Слышишь? Телевизор работает! А ведь я его выключила, даже из розетки выдернула! Вот ведь какой самовольный, хозяин-то мой!

Мадина бодрилась, но по ее нитям Вагаев видел, что она напугана и жизнь в постоянном страхе измотала ее. Тимур подумал, что, быть может, она не все рассказала родне о шалостях своего «хозяина».

Прошли в гостиную, и там Вагаев увидел то, что и ожидал. На диване лежал латимер, да какой! Здоровенный небритый мужик в тельняшке! На вошедших он даже не взглянул – успел привыкнуть к вседозволенности.

Вагаев выпроводил тетку обратно в прихожую.

– Ты, тетя Мадина, ступай сейчас к себе в спальню. А я посмотрю, что здесь да как…

– Да неужели ты в этом что понимаешь? – обрадовалась Мадина.

– Конечно. Я же врач. А врачей всех учат гипнозу, ну а где гипноз, там и эта нечисть. Сейчас попробую тебе помочь. Только смотри, не подслушивай!

Отправив тетку в дальнюю комнату, Вагаев приступил к сеансу экзорцизма.

– Ты чего тут разлегся? А ну пошел вон! – сказал он ровным, спокойным голосом.

На латимера это несложное заклинание произвело потрясающий эффект – он подскочил и уставился на Вагаева так, словно не верил своим глазам.

– Ишь, какую рожу наел, на вдовьих-то харчах, – продолжил Тимур. – Ты что, оглох? В ухо дать?

Впрочем, в глубине души он рассчитывал взять незваного гостя на испуг. Драться с ним Вагаеву вовсе не хотелось – латимер явно был из другой весовой категории, и выйти из рукопашной победителем Тимур мог бы только при наличии очень большого везения. Да что там, латимер просто порвал бы его! Но мужик в тельняшке драться не полез.

– Чего сразу в ухо-то, – забубнил он, несколько опомнившись от удивления. – Чуть что, сразу в ухо… Ухожу, ухожу…

– И чтобы я о тебе в этом городе не слышал!

– Ладно, ладно, не кипятись…

Бедному собраться – только подпоясаться. Латимер ушел в чем был. Слово свое он сдержал, в городе о барабашках больше слуху не было, а тетка Мадина не знала, куда деться от радости. Она пыталась разузнать у племянника, что именно он видел и как смог изжить из дома беспокойного жильца, но Вагаев только отшучивался.

Это было как весы, на одной чаше которых лежал его страх перед латимерами, на другой – страх латимеров перед ним. Чаши находились в зыбком равновесии. Сначала перевешивала его чаша, но со временем…

Что-то случилось. В той памятной беседе старик (полковник Семенец, как потом выяснилось) поведал, что латимеры никак не организованы, не представляют из себя сообщества. Более того, они избегают себе подобных, как сторонятся друг друга белые медведи в неоглядных ледяных пустынях. Только медведи хоть редко, но сходятся, хотя бы ради продолжения рода, а латимеры совершенно не интересуются соплеменниками. Вагаев тогда принял это на веру, как и все, сказанное стариком, но со временем что-то изменилось. Разве раньше они смели угрожать ему?

После института Вагаев устроился на работу в только что открывшийся ожоговый центр. Тимур показал себя стрессоустойчивым, упорным и скрупулезным специалистом. Через несколько лет он уже делал операции – от аутодермопластики до сложнейших реконструктивно-восстановительных операций. Самые безнадежные его пациенты оставались в живых. Более того – они, казалось, страдали гораздо меньше, чем остальные. Быть может, дело было в сестринском уходе? Медсестры боялись Вагаева до обмороков, все поголовно были в него влюблены и наперебой старались услужить. Ему удалось спасти жизнь одной большой шишке, попавшей в автомобильную катастрофу. Пациент выздоровел, несмотря на сильнейшие ожоги, а потом подарил ожоговому центру две кровати «Сатурн-90» для лечения тяжелобольных, каждая из которых стоила как целый автобус. Ожоговый центр носил Вагаева на руках.

В глубине души Тимур Адамович полагал, что вся эта мирская слава не вполне им заслужена. Ему казалось, что способности у него средние, а весь секрет успешности операций заключается в аккуратности. Что касается восстановительного периода и непосредственно лечения…

Он не подпускал к больным латимеров. Вот и весь секрет.

Ожоговый центр был для них как мед для мух. Но скоро он их отвадил. Пусть питаются в другом месте, подальше от Вагаева, если уж иначе не могут. Он так и не смог преодолеть брезгливого чувства по отношению к ним и ни разу не говорил ни с одним латимером дольше, чем требовалось, чтобы выставить его вон. Иногда он чувствовал угрызения совести. Ведь это все-таки люди, и люди несчастные. Они стали такими не по своей воле. Они сами страдают. И все же он ничего не мог с собой поделать. Ему была неприятна их неопрятность, его удручало их жадное любопытство к человеческим мукам, его напрягал их испуг при разоблачении. Как-то ему сказали, что в детском отделении есть новенькая медицинская сестра, очень старательная и заботливая. Мол, прямо-таки не отходит от кроваток. Он пошел посмотреть и увидел молоденькую латимеру. Она еще не могла управлять своей невидимостью, но уже нашла способ подпитывать себя. С показной заботливостью девушка склонялась над больными детьми, впивалась в них глазами. Вагаеву стало противно. Вскоре он придрался к чему-то, и медсестру уволили. Рассказывали потом, что она плакала и говорила, будто работа необходима ей как хлеб. Вот в это Вагаев вполне мог поверить.

Жизнь его протекала относительно спокойно – вошла, что называется, в колею. Родители уже подыскивали ему там, в Осетии, скромную девушку из хорошей семьи, мечтали, чтобы он зажил своим домом… Но ему предложили другую работу, предложили настоятельно. Откровенно говоря, это был, скорее, приказ. Отказаться было невозможно, и Тимур Адамович согласился, подумав, что тут не обошлась без Семенца. Все эти годы старик не терял его из поля зрения, позванивал пару раз в год, «присматривал», как сам полковник выражался. Иногда этот ненавязчивый присмотр докучал Вагаеву, особенно после одного случая. Вагаев переехал на новую квартиру, у него изменился номер телефона. Он все собирался позвонить старику, да замотался и забыл. Но Семенец позвонил сам, на новый номер, который не мог знать, и разговаривал так, словно ничего особенного не случилось.

Вагаев не сомневался, что поступившее ему предложение связано с Семенцом. Он согласился и начал работать в МЧС. Скромная осетинская девушка из хорошей семьи подождала-подождала, да и вышла за другого.

Вагаев чувствовал себя нужным. Он спасал людей. Он повидал мир – правда, все страны были одинаковы. Повсюду страдали люди, и вокруг них клубились жадные до страданий невидимки. Тогда Тимур впервые задумался – а что, если латимеры сами подстраивают какие-то беды? В самом деле, бывают же совершенно необъяснимые происшествия, причины которых туманно объясняют «человеческим фактором»?

Он встретил Нину и жил, как жил до тех пор, пока Нина не потрясла его за плечо, называя по имени.

До тех пор, пока латимеры не выставили свои условия.

…Он просидел на кухне до утра, а утром вместо запланированной яичницы и сардельки получил холодный взгляд Нины. Ночью она, тоже, видно не спала, думала свои невеселые мысли и теперь донесла их до Вагаева в форме, не оставлявшей места надежде.

– Я думаю, нам лучше больше не встречаться, – сказала она, низко опустив голову. Вагаев видел только ее пробор, очень ровный, розовый в рыжеватых волосах. Ему уже казалось, что он всегда любил ее, что ценил ее мало, и еще казалось, что можно ее вернуть, удержать… Сейчас он что-нибудь придумает, что-нибудь скажет, и она рассмеется, станет прежней Ниной. Той Ниной, которая порой раздражала, но чаще забавляла его. Она любила сладкие духи, любила грызть семечки и соглашалась играть с ним в шахматы в обмен на игру в «дурака». В шахматы всегда выигрывал он, а в карты – она, приговаривая: «Вот тебе на погоны!» И прилаживала ему на плечи две «шестерки». Ему было тогда смешно.

А теперь она прогоняла его и молчала, упрямо склонив голову. Он не нашел, что сказать ей, не про погоны же, в самом деле! Она молчала до конца, и Вагаев, дослушав тишину, ушел. Навсегда.

А вечером того же дня ему позвонил Семенец. Голос старика звучал глухо, Вагаев подумал, что тот здорово сдал за прошедший год. Тимур не хотел рассказывать ему про встречу с латимером, но полковник ловко вытянул из него всю информацию. Старый лис крепко знал свое дело.

– Дурные времена наступают, любезный мой Тимур Адамович. Не могу не радоваться тому, что уже стар – и жить, как говорил поэт, в эту пору прекрасную, стало быть, уж не придется… Расстановка сил меняется. Время белой королевы на исходе, дни ее правления сочтены. А кто придет за ней? Можете вы мне сказать?

Старик Семенец говорил о белой королеве так, словно они с Вагаевым всю жизнь только о ней и толковали. А между тем Тимур Адамович слышал о ней первый раз в жизни.

– Впервые слышу о белой королеве. Может быть, мне пора кое-что узнать?

– Может быть, – согласился Семенец. – Хотя, на мой взгляд, вы и так знаете слишком много. И уж всяко больше того, что нужно, чтобы прожить жизнь спокойно и умереть в собственной постели.

– Так кто она, белая королева? – осведомился Вагаев, пропустив мимо ушей намеки относительно собственной безвременной кончины. – Вы, помнится, говорили, что латимеры не организованы? Откуда же взялась королева?

– Так и есть. Королева не взялась, королева есть. Королева не организует латимеров, не влияет напрямую на их жизнь и зачастую даже не знает, что она – королева. Но каким-то, пока неясным мне образом она задает стиль жизни всему роду латимеров. Впрочем, разве не то же самое мы видим на примере современных монархий? Страной фактически правит премьер-министр, а монарх пользуется неизменным поклонением и любовью населения, на него любуются, им гордятся, с него берут пример… Понимаете, что я имею в виду? Монарх задает обществу определенный настрой. У наших невидимых друзей все то же самое, так-то, дорогой…

– А кто она? – голос Вагаева дрогнул, он сам не знал отчего.

– Она? Представьте, я видел ее однажды. Она была прекрасна и добра. От нее исходил ровный свет, и этот свет охватил меня целиком. Я не могу предположить, знала ли она о своей природе, о том, насколько велико ее влияние на невидимый мир… Но свет, исходящий от нее, сказал мне яснее слов: она не способна причинить зла. В ней было столько любви, что даже у меня, стреляного воробья, повидавшего много в своей жизни, закружилась голова, как будто мне было шестнадцать лет… Немудрено, что при ней латимеры держали себя в рамках, даже соглашались сотрудничать с нами. Ее уход может принести людям большие неприятности. Быть может, первая претендентка на это место уже показала себя. Быть может, она не так лояльно настроена к людям, как ее предшественница. Даже…

– И что нам теперь делать?

– Ничего, – старик засмеялся, но смех быстро перешел в надсадный кашель. – Мы ничего не можем поделать. Просто принять это. И надеяться, что все как-то разрешится. Да: не стойте у них на пути. Ведь как мы с вами, дорогой мой, ни пыжимся, мы всего лишь люди, уязвимые, слабые, смертные.

И в самом деле – все как-то разрешилось, устаканилось. Как и предполагал тот гнилозубый латимер, отыскать новую работу не составило труда. Ему предложили место в клинике пластической хирургии. Разумеется, пришлось пройти курс повышения квалификации в академии и получить сертификат. У Вагаева быстро образовалась своя клиентура, объявились даже поклонницы, горячо благодарившие его в Интернете. Это было приятно, но ни к чему. Лучше же всего было то, что в клинике не было латимеров. Ни один долбаный невидимка не ступил на темно-зеленые дорожки «Импланта». Там не было для них пищи – кокетливые страдания толстушки, только что избавившейся от трех литров жира, не шли в расчет. Ни страха, ни мук – это Ваганов видел по нитям. Только чистая, незамутненная радость, ощущение превосходства, чувство выполненного долга.

Наконец он научился смотреть и не видеть. В конце концов, он устал и имеет право на отдых. Дар, полученный им в довесок к спасенной жизни, оказался неликвидным – так раньше, при советском строе, продавали в магазинах «наборы», где к товарам дефицитным были приложены залежавшиеся и просто никому не нужные вещи. Их заворачивали в хрусткий целлофан, украшали атласным бантом: вот вам к бутылке коньяка подгнившие мандарины; к духам – сомнительного качества расческу! Получите и распишитесь!

И снова все изменилось в день, когда к нему в кабинет вошла девушка с огромными глазами цвета меда.

С такими глазами она могла бы быть хромой горбуньей или карлицей. Все равно она была бы прекрасна. Но девушка этого, видимо, не понимала. Ей не нравилась форма ее носа, подумать только! Нос, кстати, очень ей шел, если можно так выразиться. Вагаев даже, кажется, и выразился, но девушка не вняла. Нити над ее головой полыхали упорством. Вагаева это обеспокоило. Он не хотел делать операцию Анастасии Алексеевне… И не хотел ее отпускать. Больше всего он опасался, что, получив от него решительный отказ, она уйдет искать другого врача и найдет… Хорошо, если честного ремесленника, который выполнит ее безумную просьбу, совершенно уничтожив своеобразие лица, убив его тонкий шарм… А если нарвется на шарлатана? Она такая хрупкая, такая доверчивая! И в любом случае он ее больше не увидит. Если только она не придет к нему исправлять разрушения, причиненные плохим хирургом. Но это боже упаси! Так не лучше ли все сделать самому?

Вагаев согласился. Хотя в последний момент чуть было не отменил операцию. Накатила вдруг под сердце какая-то мутная волна, закопошилось в душе дурное предчувствие. Но он не поддался.

Операция прошла хорошо, но Вагаев все равно оставил Анастасию в клинике на лишний денек. Ему не хотелось с ней расставаться. К тому же он не знал, как ей сказать… Как ее подготовить… В общем, он сделал немного не то, о чем они договаривались. Сработал, так сказать, на свой страх и риск. Вагаев уже решил, что, если Анастасия останется недовольна, он повторит операцию за свой счет. Сделает то, чего она хочет. Но в душе Тимур Адамович полагал, что в этом не будет необходимости. Ей должен понравиться ее новый облик. Но все же неплохо, если до снятия гипса она узнает об этом. Заодно, пожалуй, стоит осторожно разведать… Выяснить как-нибудь – есть ли у Вагаева шанс?

Он, конечно, немолод, много старше ее. И, быть может, эти глаза цвета меда давно тайком смотрят на какого-нибудь юнца. Может быть, это для него Анастасия хочет быть красивой. Хочет быть одной из тех штампованных куколок, что нравятся молодым и глупым… Быть может, эти золотистые блики влюбленности, поблескивающие в ее нитях, не имеют отношения к Вагаеву? Ну а если…

Она не сделает первого шага. Ему придется взять инициативу на себя, как это и положено мужчине. Он слишком долго позволял себя любить, соблазнять, баловать… Пришла пора отдавать долги.

И так-то все хорошо он придумал, так ладно у него все в голове сложилось! А она возьми да улизни! Вот ведь маленькая негодяйка! Что они, сговорились, что ли? Одна сбежала, другая… Кстати, той подружке-веселушке пора швы снимать. Вагаев не сомневался, что у нее все в порядке. Если бы не так, она уже давно бы объявилась! Но вот за Анастасию он беспокоился и решил проведать ее. Сначала пристыдит беглянку, а потом – там видно будет…

Оп, мобильник Анастасии не отвечал. Плохой признак. В анкете был указан ее домашний адрес, адрес прописки и фактический совпадали.

В выходной поднялся рано и отправился к ней. Но на звонок никто не вышел. Вагаев долго жал на кнопку, прислушиваясь к эху «дин-дона», потом зачем-то постучал, но дождался только того, что его окликнул старик, очень большой, в ярко-красном спортивном костюме, бодро поднявшийся с этажа ниже.

– Нет ее, – ворчливо объяснил спортсмен. – Ушла. И собаку на нас оставила. Вот, вышел его прогулять, слышу – вы тут колотитесь.

Собака оказалась белоснежным шотландским терьером. Сидела у человека за пазухой и моргала черными пуговицами глаз.

– Совсем скис наш Кефир, – пробасил «спортсмен» и осторожно погладил песика за ушками. Тот зажмурился и подскулил. – Эх, кутенок, плохи наши дела… А вы-то, человек хороший, кем Стасеньке будете?

– Вовк, ты с кем там? – раздался снизу бас, и Вагаев увидел еще одного старика в спортивном костюме. Костюм был темно-синий, а сам старик – абсолютной копией первого. Вагаев, разумеется, видел в своей жизни близнецов, но все же на некоторое время растерялся. А когда пришел в себя, то уже сидел за столом в квартире этажом ниже. Виктор расположился по правую руку от него, Владимир по левую, так что бежать было некуда. Жены близнецов собирали на стол. Эти пожилые, бойкие женщины очень походили друг на друга, хотя и не были родственниками. Еще в большой квартире находилось несколько молодых мужчин и женщин и целая толпа разновозрастных детей, с криком и гиканьем носившихся по комнатам. Дети хватали со стола румяные пирожки. Вагаев вдруг почувствовал себя как дома.

Он с удовольствием пил чай и слушал рассказы Виктора и Владимира о славной девочке Стасе («Стася! Я тоже буду называть ее Стася!»), вежливой, скромной, хозяйственной. А какой славной девочкой была ее мама, только ушла рано, эх! Стасю бабушка вырастила. А бабушка ее была вообще святая женщина, а прабабушка Александра Гавриловна их, близнецов, почитай что вырастила… Потом приятное кончилось. Выяснилось, что ушла Стася в день операции и с тех пор не возвращалась. Клинику же она покинула два дня назад.

– Но у нее есть друзья? Подруги? Мужчина? – допытывался Вагаев.

– Ничего такого, – качали головами старики. – После того как Люся померла, Стася все дома сидела. И она ни к кому, и к ней никто. Похоже, Адамыч, надо нам всем миром в полицию идти. И Кефирчик тоскует. Не иначе, беда. Как же вы там недосмотрели-то?

– Да вот, проштрафились… Вечером я уходил – она была. Пришел утром – нет ее. Охранник повинился. Спал, говорит, не слышал ничего. Дверь была на засов закрыта. Отодвинула засов и ушла. У меня самого сердце не на месте.

– А ты, Адамыч, за всех своих пациенток так беспокоишься? – поддел его Виктор. До сих пор Вагаев различал стариков-разбойников только по цвету спортивных костюмов, теперь уловил разницу иного плана. Виктор был пободрее и поехиднее брата. Чем-то он напоминал полковника Семенца.

– Нет. Не за всех, – раздельно сказал Вагаев, и старики понимающе переглянулись.

– Значит, в полицию, решено. Давайте только в ее квартиру поднимемся, посмотрим… Может, мы не слышали, как она вернулась?

Вагаев похолодел, но превозмог себя и спросил:

– Но… как?

– Да она нам ключи оставила.

В доме Стаси было очень чисто, и сам воздух был как в музее. Увязавшийся за процессией Кефирчик с радостным лаем помчался по зеркальному паркету. Старики замешкались в прихожей, а Вагаев прошел в квартиру, интуитивно вычислил комнату Стаси. В ее комнате все еще пахло тонкими духами, от молочно-белых штор свет был мягкий, и в этом благостно-церковном свете Вагаев увидел висящий на стене портрет. Та женщина смотрела на него с лаской, с укором…

– А-а, это Люся, бабушка Стаськина. Красавица была, ангел. Видали ее?

Вагаев удивился.

– Она ж балерина, всю жизнь в Мариинке…

– Никогда не был на балете, – покаялся Вагаев. – Даже по телевизору не смотрел. Не приходилось. Виноват.

Он говорил вполне искренне – чувство вины росло и ширилось в нем, как лесной пожар.

В полиции на них отреагировали как-то странно:

– Молодая женщина, не замужем. Куда угодно могла податься. Вам кажется, что у нее ни мужчин, ни подруг, а она встретила кого-нибудь… У них это быстро.

– Быстро? – переспросил Вагаев.

– Ну да. Пластическую операцию, значит, делала? Грудь, поди, увеличила? Вот и пошла форсить с новыми сиськами…

– Она делала ринопластику.

– Чего-о?

– Исправляла форму носа. И через два дня после операции в любом случае не могла пойти, как вы выразились, «форсить». У нее нос в гипсе! И синяки под глазами!

– Под глазами-то почему? – удивился дежурный.

– А вас что, никогда по носу не били?

– Но-но-но, – почему-то сказал дежурный. Наверное, Вагаев взял чересчур воинственный тон. – Синяки – это плохо. У нас есть один неопознанный труп. По виду бомжиха, вся в синяках, в коросте… На опознание пойдете?

Пошли.

– Это не она, – заявил Вагаев, прикрывая простыней останки женщины. – Так вы примете заявление?

– Куда деваться, – развел руками дежурный. – Но попозже. Всего два дня прошло, куда спешить? Еще немного подождем, вдруг да заявится? А вы пока вот что, возьмите-ка «Желтые страницы» и обзвоните все городские больницы. Мы же пока по своим каналам проверим. Может, задержали ее где… Хорошо?

Ничего хорошего Вагаев тут не видел.

А потом…

Беспокоило его что-то, он даже на месте усидеть не мог.

Охранник! Охранники работают, сменяясь через сутки. Все знают, что по ночам они спят на посту. Это нормально – круглосуточно бодрствующих охранников понадобилось бы трое. А это привело бы к уменьшению зарплаты. В результате охранники все равно бы спали на посту, потому что за такие деньги еще и ночь не спать – фигушки! Но в ту ночь, когда исчезла Стася, Глеб дежурил вторые сутки подряд. Немудрено, что он так крепко спал!

Интересно, а когда Алина со своей новой грудью и стройной талией покинула клинику, кто дежурил?

Ну да, точно.

Глеб.

Вагаев посмотрел было на дежурного, но у того было такое отрешенное и одновременно сосредоточенное лицо… «Думаю о судьбах мира, – сама по себе говорила эта физиономия. – Прошу по пустякам не отвлекать!»

Вагаев только вздохнул.

На пороге отделения полиции он простился с братьями Козыревыми. Те были немного огорошены неудачей, но обещали самолично обзвонить все больницы, предлагали не терять контакта и высказывали надежду на дальнейшую дружбу.

Вагаев поехал в клинику, хотя и был выходной. Там на него моментально навалили кучу дел, понадобилось кого-то осмотреть и дать консультацию… Он отмахивался, как мог. Пришлось даже быть невежливым. Едва не с боем прорвался к кадровичке и вытребовал адрес охранника. Ехать нужно было за город.

Ему казалось – часики тикают, обратный отсчет пущен. Он может не успеть.

В сущности, он уже опоздал. С Анастасией («…со Стасей, Стаськой!») уже случилось что-то. Плохое.

Он не оправдал. Не потянул.

Оказалось, ему спасли жизнь не просто так. Просто так в этом мире вообще ничего не происходит.

Оказывается, та женщина, теперь он знал ее имя, но все равно про себя называл ее так, как привык, так вот, оказывается, она спасла ему жизнь не просто так, а авансом.

Чтобы он потом отплатил. Чтобы он присмотрел за ее внучкой. Она любила ее и боялась за нее, они со Стасей были дружны и никогда не разлучались, так ему рассказали братья Козыревы.

Теперь ему надо найти девушку и защитить ее. Защитить от любой опасности, какая бы ей ни грозила. И делать это всю жизнь, насколько его хватит.

Что ж, может, она и не захочет видеть его рядом! Красивая, умная девушка, она может и не захотеть такого… старого самоуверенного козла. Это не страшно. Он все равно не выпустит ее из виду и будет помогать ей. Незримо. Как ему самому всегда помогала та женщина.

За романтическими бреднями он не заметил, как добрался до места. Мир проносился за окнами автомобиля, хлестал ледяной дождь, сплетались нити, и каждая выражала страх, безнадежность, надежду. Кажется, его остановил работник ГАИ, долго вглядывался в его лицо, попросил документы. Расплылся в улыбке, откозырял.

– Езжайте осторожнее, доктор. Наледь на дорогах. Я у вас в ожоговом центре лежал. Ну, где вам упомнить, я еще малец был, батарейки в костер бросил…

Вагаев слабо улыбнулся, похлопал парня по плечу. Он не узнал его, но на секунду мелькнула мысль попросить помощи. Парнишка бы не отказал. Нет, нет, это его ноша, ему с ней справляться.

Уже смеркалось. И без того низкое небо совсем, кажется, надвинулось на землю. Кусты зябко жались друг к другу, будто пытаясь защититься от надвигающегося мрака. Дождевые струи превращались порой в одну ледяную нить, и тогда само время словно переставало существовать, не двигаясь вперед, не возвращаясь вспять, не замирая на месте. Такое чувствуешь иногда во сне: совершаешь движения лишь ты, лишь ты настоящий, а весь остальной мир бесплотен и нереален. И страшнее всего бывает, когда бесплотным и нереальным начинаешь становиться сам. Хочешь проснуться – и…

Дышать безвременьем и неизвестностью было тяжело, даже больно.

Вагаев с трудом отыскал нужный ему дом. Он стоял не в линию с соседними домами, в глубине, а перед ним, верно, когда-то был палисадник, теперь же осталась только большая старая рябина. А про дом Вагаев подумал вдруг, что жить в нем невесело и трудно – такие узкие окна-бойницы, серые толстые стены, и крыша надвинута низко. И снова он вспомнил о тех домах, что снятся его отцу. Надо бы при случае расспросить, какие они…

Тимур открыл разбухшую от влаги калитку, не опасаясь собаки, ему казалось, что хозяин этого дома собаку держать не станет. И верно – будка там была, но она пустовала и, видимо, давно. Вагаев не увидел, скорее, почувствовал, что кто-то следит за ним в окно. И почти тут же распахнулась входная дверь.

Глеб был в старом махровом халате, из-под которого торчали голые мальчишеские ноги.

– Тимур Адамович… Что-то случилось?

Его нити отражали только удивление и ничего более.

«Зря я сюда приехал», – подумал Вагаев.

– Да нет, ничего особенного.

– Вы проходите в дом.

«Точно, зря!»

– У меня только не убрано. Я ж один живу, – оправдывался Глеб, проводя гостя темным коридором. В коридоре пахло затхлостью и мышами. Под ногами перекатывались какие-то банки. Впрочем, в жарко натопленной кухне было относительно чисто. На плите булькала кастрюля.

– Присаживайтесь. Сейчас чайник поставлю.

Вагаев хотел сказать ему, чтобы он не беспокоился, извиниться и уйти, но что-то его удерживало. Глеб суетился, освобождал от хлама табурет у дверей, хотя в кухне было два свободных стула. Вагаев прошел и сел у окна, лицом к дверям. На подоконнике стояли банки с тушенкой. Вагаев взял одну, покрутил в руках.

– Консервами питаешься… Жениться тебе надо.

– Вы меня сватать приехали? – весело спросил Глеб.

– Я бы посватал, – щедро улыбнулся Вагаев. – Да вот невесты-то у нас все разбегаются. У тебя, кажется, что-то горит.

– Невесты? – переспросил Глеб, сноровисто подхватывая кастрюлю. – Это ж вы насчет тех девушек, что самоволкой из клиники ушли? Я, Тимур Адамович, виноват. Я и хозяйке так сказал: виноват.

Теперь он забеспокоился. Но, кто знает, может, он боялся потерять работу? С кастрюли слетела крышка, со звоном покатилась по полу. Вагаев увидел, что кастрюля до краев полна разваренной гречкой.

– Да ты не переживай. С кем не бывает. Я просто хотел спросить, не говорил ли ты с этими девушками? Ты парень молодой, вам есть о чем поболтать. Может, они тебе жаловались на что? Может, я им не угодил?

– Что вы, Тимур Адамович, ничего такого не было. Я с клиентками никогда не разговариваю, это в мои обязанности не входит. Вот заснул, это да, это я провинился. Но больше такого не повторится, честное слово!

– Я тебе верю, Глеб. А куда это ты столько каши наварил? Одному-то!

– Это… Про запас. На неделю.

– Испортится ведь. Лучше вари понемногу, да ешь всегда свежее, это я тебе говорю как старый холостяк!

– Запомню, Тимур Адамович. Ничего, собака съест.

– Какая собака? Что-то я не видел собаки во дворе.

А вот тут Глеб испугался. Нити его полыхнули фиолетовым, но только на секунду.

– Все никак не привыкну, что Мухтара нет. Издох он недавно, бедняга. Старый уже был.

– Вот оно что…

«Он хорошо умеет врать. Если бы я был не я, то не понял бы, что он врет. Но как же глупо было мчаться сюда, не имея никакого четкого плана, не надеясь на подмогу!»

– Глеб, я поеду, пожалуй. Просто я беспокоился, ты понимаешь, насчет чего. Если придет следователь и будет тебя расспрашивать, ты скажи ему, пожалуйста, то же, что и мне говорил. Ладно?

– Вы думаете, будет следствие?

Снова фиолетовые всполохи.

– А как же? Глеб, это дело серьезное. Две моих пациентки, девушки, которых я оперировал, с небольшим промежутком времени пропадают из клиники. Меня уже сегодня вызывали в отделение.

Он даже почти не врал – ведь был он сегодня в полиции, разве нет?

– Если мы договорились, то я поеду, хорошо? Темно, и погода плохая. Сейчас дороги так обледенеют.

– Конечно, конечно, – промямлил Глеб. – А как же чай?

– В другой раз. Спасибо.

Вагаев вышел во двор.

– Я вас не буду провожать, ладно? Калиточку там прихлопните покрепче…

Дождь усилился, теперь это была сплошная ледяная каша, валившая с темных небес. Вагаев вышел, притворил калитку и полез по карманам, отыскивая ключи. Сегодня утром, собираясь к Стасе, он не без умысла надел потертую куртку, любимую, «летную». Он знал, что куртка ему идет, к тому же она была удобной. Но эти карманы на «молниях», целых шесть карманов, и искомое всегда обнаруживалось в последнем!

Он сунул руку в боковой карман, и пальцы его, чувствительные пальцы хирурга, прикоснулись к чему-то гладкому, теплому, живому. Откуда тут это?

Яблоко. Большое румяное яблоко.

Вагаев нашел-таки ключи, сел в машину и как следует рассмотрел находку. На первый взгляд, ничего удивительного. Ну, яблоко. Собирался, должно быть, перекусить, сунул в карман, потом забыл. Только вот в чем загвоздка – куртка провисела в шкафу с апреля. Он надел ее впервые сегодня утром. Быть может, прихватил яблоко из гостеприимного дома Козыревых? Но у них на столе яблок не было. Были пирожки с яблоками.

…Яблоки, подпрыгивая, катились по асфальту. Он кричал. Он был так напуган. Все случилось очень быстро. Веселый азарт, побуждавший его, несмотря на крики матери, бежать еще быстрее. Визг тормозов. Ощущение сдавленности. Серая громада над головой – взглянув вверх, он увидел серые комья грязи, налипшие на брюхо гигантского животного, готового поглотить его. И тотчас – нежные и сильные руки, сомкнувшиеся у него на груди, ощущение полета, восторг спасения. Его охватил свет, прекрасный свет доброты. А женщина шепнула ему на ухо:

– Спасешь ее? Спаси ее, ладно? Вернись и спаси!

Он не знал, о чем говорила она, не понимал ее слов и забыл их.

А вот теперь – она напомнила ему.

Яблоки, как известно, краснеют оттого, что содержащийся в них природный пигмент хлорофилл под действием солнечного света преобразуется в ксантофилл.

А вот долг – он красен исключительно платежом.

Вагаев вышел из машины и побежал обратно к дому. Никто не встретил его. Его возвращенья не ожидали. Он пересек двор, взошел на крыльцо, потянул на себя дверь. Вдохнул уже знакомый затхлый запашок и пошел на свет, пробивающийся из-за неплотно прикрытой двери. Вагаев не дал предчувствию подойти вплотную, поэтому, ворвавшись в комнату, остолбенел.

Там были латимеры. Столько латимеров сразу Тимур не видел никогда, и немудрено, что сначала он немного растерялся.

– Батюшки светы, – пропела латимера, сидевшая в кресле у окна. Она одна была видима, она да еще Стася, лежавшая пластом на диване. Лицо у нее было бледное, но Вагаев увидел, что ее нити ртутно поблескивают, и понял, что девушка спит. – Кто к нам пожаловал! Глеб! Кого ты к нам, дурак, впустил? Попросили тебя о такой ерунде, но ты и с этим не справляешься! Уведи его отсюда и убей.

В спину Вагаеву уставилось дуло ружья.

– Напрасно вы вернулись, доктор, – сказал Глеб. – Вы ведь были почти в безопасности.

Остальные латимеры безучастно смотрели на Вагаева. Впрочем, один из них вдруг поднялся. Это был старик, что само по себе казалось диковинкой. Среди латимеров почти не встречались старики. Этот же напомнил Вагаеву полковника Семенца – выправкой, уверенной посадкой головы, прямым и усталым взглядом.

– Это смотрящий, – сказал латимер. – Отпустите его. Смотрящего следует выслушать.

– Правило? Я отменяю это правило! Убей его, Глеб! – гневно возразила женщина в кресле.

– Ты пока не королева, Клара, – просто напомнил старик, и Вагаев понял: чтобы выжить самому и помочь Стасе, он должен обращаться к этому латимеру. Тимур поклонился, глубоко и с почтением, как принято кланяться старшим на ныхасе[4]. Выпрямившись, он снова ощутил дуло винтовки между лопатками, но недолго. Старик кивнул ему в ответ, и Глеб за спиной Вагаева отступил.

– Что тебе нужно, смотрящий? За чем ты пришел?

– Я пришел за этой девушкой, – Вагаев подбородком указал на Стасю. – И еще у меня есть основания полагать, что в этом доме взаперти держат еще, по крайней мере, одну девушку. Я прошу ее отпустить тоже.

– Как же! Сейчас! – издевательским тоном вскрикнула женщина в кресле, но под строгим взглядом старика умолкла.

– Клара, это так? Ты держишь в этом доме еще людей?

– Ну да, да! Они в подвале! Две жалкие девчонки! Ты же видишь, я слаба! Я умираю! Они нужны мне!

– Разве тебе недостаточно страданий этого мальчика, твоего сына?

– Он так ничтожен, – прошептала Клара, морщась, словно от боли. – Ему плюнешь в глаза – он считает это божьей росой. Он слишком безволен. Он не способен даже страдать. Мне противно причинять ему боль.

– Ты напрасно поступила так. Тебе придется выпустить девушек.

– Но тогда я… исчезну!

– Что ж, на то ее воля, – закивал головой старик. – Ты нарушила порядок, и мы должны все исправить. Что касается этой девушки… Смотрящий, ты просишь слишком многого.

– Я исполняю волю белой королевы, – быстро сказал Вагаев. Ему показалось, он нашел нужные слова.

– Это важный аргумент, – одобрительно улыбнулся старик. – Но белая королева ушла. Теперь у нее есть все, о чем она мечтала. Все, что ей было нужно. А нам нужна эта девочка. Прежде всего – Кларе. Правда, я уже не уверен, что Клара достойна того, чтобы стать королевой. Но…

И он указал в сторону Стаси.

– Она сама могла бы стать королевой. Понимаешь, смотрящий? Королевой! Она вершила бы судьбы! Она правила бы тонким миром…

Старик говорил шепотом, но та, кого он назвал Кларой, все равно услышала и крикнула:

– Нет! Только не она! Только не эта дрянь! Я! Я! Должна быть королевой я!

– Замолчи, – приказал старик, не глядя на нее. – Ты слишком сильно этого хочешь, вот в чем дело. Королеве это не подобает. Королеве должно быть немного все равно. А теперь молчи, я буду говорить со смотрящим. Итак, ты не хочешь, чтобы она стала нашей? Желаешь забрать ее? Но как ты выкупишь ее? Что дашь взамен?

– Что есть у меня моего – все возьмите, – ответил Вагаев.

– Не так уж и много есть у тебя, смотрящий, особенно из того, что нужно нам. Но кое-что есть. Ты перестанешь быть смотрящим, вот наша цена.

– Я согласен, – заторопился Вагаев, едва дослушав его.

– Подожди. Ты не умеешь торговаться. Знаешь ли ты, что ты перестанешь видеть не только нас?

Вагаев не сразу понял, о чем он говорит. Но свет, который он чувствовал даже во тьме, свет, не имеющий ничего общего ни с лампами, ни с киловаттами, вдруг замерцал, прервался на несколько мгновений, появился, снова исчез… И исчезла вместе с линией света какая-то необъяснимая уверенность, померкло какое-то главное знание… Но и когда до него дошло… Торговаться он не собирался.

– Забирайте. И отдайте мне ее. Но где гарантия, что вы дадите нам уйти?

– Тебе мало моего слова? – нахмурился старик.

– Я не знаю, кто вы, почтенный. Вы у них… главный?

– У них нет «главного». Они свободны. Я лишь наблюдаю, чтобы они не навредили друг другу. Я – наблюдатель. Но я могу попросить, и, быть может, они снизойдут к моей просьбе.

Только сейчас Вагаев догадался посмотреть на других латимеров. Судя по всему, они принадлежали к элите, к верхушке невидимого мира. Они не внушали ему ни страха, ни отвращения, и впервые Тимур с удивлением подумал, что, пожалуй, ему интересен этот мир, эти люди. Жаль будет вот так расстаться с ними, ничего толком о них не узнав. Единственное исключение – Клара. Она вызывала его презрение и одновременно жалость. По некоторым признакам – провалившиеся виски, иссохшая шея – он определил, что она очень больна. Вероятно, онкология. И он даже хотел сказать этой женщине, что ей немедленно нужно лечь в больницу, там помогут, облегчат ее страдания… Но Клара не дала ему укрепиться на вершине всепрощения, она поднялась и шагнула к Стасе. Исхудавшие пальцы потянулись к горлу девушки. Вагаев оттолкнул сумасшедшую, поднял Стасю на руки. Оказалось, она прикована за руку к батарее.

– Ключ! – потребовал он.

– У Глеба, – коротко ответил старик.

Вагаеву не хотелось оставлять Стасю ни на секунду, но латимеры не трогались со своих мест, и ему пришлось действовать самому. Он вышел из комнаты и сразу увидел сидящего на полу Глеба. Глаза у парня были дурные, зубы стучали. Нити над его головой вяло тлели. Он испытывал боль и гнев, но в едва ощутимой степени, как бы сквозь какую-то пелену. Кажется, он нашел уже способ избавиться от них.

– Дай ключи, Глеб. – И тут Тимур Адамович обнаружил, что парень так и не выпустил из рук ружье.

– Не подходите, – ровным, отстраненным голосом сказал охранник «Импланта». – Отстаньте от меня все! Я к ней так… А она так… Всю жизнь мне испортила… Я думал, она меня любит. Все ж таки мамка родная. А она вон как…

Он шевелил пальцами босых ног, торчащих из-под халата, и Вагаев понял, что именно собирается сделать этот глупый мальчик, раздавленный амбициями своей бездушной матери.

– Глеб, не надо. Мы все можем исправить.

– Да ладно, – ответил ему Глеб, вложил в рот дуло и ловко большим пальцем ноги нажал на курок.

Вагаев отыскал в кармане его халата ключ. Зачем-то снял с Глеба очки, положил их рядом. Потом вернулся в комнату.

– Ваш сын застрелился только что, – сообщил он Кларе. Та только повела бровью. Вагаев отстегнул руку Стаси от трубы.

– А та девушка? Те девушки?

– За ними уже пошли, – кивнул старик. – Пора платить, смотрящий. Твой дар – твоя боль. Твой дар – твое страдание. Позволь, я заберу его у тебя.

Старик простер к Вагаеву обе руки, словно исполняя некий обряд. И Вагаев протянул ему руки.

В одну секунду все было кончено. Комната опустела. Только у окна раскачивалось пустое кресло. Оно скрипело. Ледяной дождь хлестал в окна. Вагаев взял Стасю на руки. Как она себя чувствует? Но он не знал. Он не видел нитей у нее над головой. Он ничего больше не видел. Он почувствовал себя слепым. Ему захотелось закричать и заплакать. Но Вагаев помнил, что в комнате много людей, и все смотрят на него. Тимур вышел из дома со своей ношей.

– Уходите отсюда, – сказал он, не оборачиваясь. – Скоро здесь будет полиция.

Девушки ждали своего избавителя у машины. Алина плакала в голос. Вторая, незнакомая, похоже, была в шоке. Вагаева снова охватило отчаяние. Он слеп, слеп, как крот! Он не знал, что с этими девушками, как они себя чувствуют по-настоящему, и боялся, что не сможет им помочь.

Он усадил девушек на заднее сиденье. Незнакомка села и сразу закрыла глаза, как будто сильно устала. Алина сквозь рыдания принялась причитать:

– Все, доктор? Все кончилось? Вы нас спасли?

– Конечно, он нас спас. Так и должно было быть, – ответила за него Стася.

Вагаев затормозил возле знакомого гаишника, вышел из машины и некоторое время говорил с ним. Потом они двинулись дальше.

Они ехали в город, на лобовое стекло падал снег. Начиналась зима.

Вагаев крутил руль и думал, что все пройдет. Боль уймется. Он научится видеть мир по-новому. Как все, как нормальные люди. Это как в комнате, где вдруг выключился свет. Нужно только подождать, когда глаза привыкнут к темноте. И тогда появится тот свет, который не дает темноте поглотить тебя. О нем сказано в одной мудрой книге.

И тогда сначала начнут проступать очертания предметов. А через некоторое время ты поймешь, что в комнате не так уж и темно. Что жизнь продолжается. Что можно даже начать жить сначала, хотя бы вот с этого момента. Что в этой комнате ты теперь не один. Рядом с тобой девушка, которую ты не заслужил. Которая, быть может, не захочет остаться. Но ты будешь знать, что она была в твоей жизни и все переменила в ней.

А зима… Она скоро кончится.

Через несколько месяцев, в июне, он сидел на скамейке в саду. Он хотел повезти Стасю в горы, в Осетию, но не смог вырваться в отпуск. У него было множество дел в ожоговом центре. Стася же попросила его снять дачу под Петербургом. Домик выбирала сама – маленький, в две комнаты. Зато сад был большой, запущенный. В нем жило семейство ежей. Кефирчик охотился на них, но выслеживал всегда одного и того же, большого седого ежа, очевидно, самого старого и мудрого. Глупый пес с плачем бежал жаловаться, тер лапой уколотый нос. Вагаев жарил на мангале шашлыки и тайком давал Кефирчику мясо, чтобы утешить. Стася гуляла в саду. Правда, яблони уже все одичали – за ними давно не ухаживали. Стася ходила по участку, выискивала в высокой траве крошечные яблочки-паданцы, еще украшенные на носике бледным, увядшим соцветием. Яблочки были твердые, как камень, и невероятно кислые. Она ела их за обедом, макая в крупную соль. Глядя на нее, Вагаев захлебывался слюной, но наотрез отказывался попробовать. Стася смеялась, а Тимур рассказывал ей, что в детстве объелся зеленого тутовника до колик и с тех пор не рискует.

– Ты врун, – сказала ему Стася. – Ты все время врешь.

– Я-то? Женщина! Как смеешь ты…

– Вот смею! Кто обещал мне нос, как у Николь Кидман? И где это все? Где моя голливудская красота?

– У тебя теперь есть вполне голливудский муж, – сообщил Вагаев. – Так что красота тебе ни к чему.

Стася рассмеялась, а потом замолчала.

– Ты что? – осторожно спросил Вагаев. Она в последнее время вообще была странная.

– Тс-с! Слушай!

В ветвях яблони свистнула птичка. Раз, другой, и залилась вдохновенной песней. Грудка птички была ржаво-красная, хвост подрагивал, горлышко раздувалось трелями.

– Кто это? – шепотом спросил Вагаев.

– Горихвостка. Песенка горихвостки коротка и однообразна, но прелестна, – сказала Стася, явно кого-то цитируя. – Удивительно, как я раньше не видела всего этого? Не слышала песен птиц? Не пробовала диких яблок?

И она засмеялась, а Вагаев залюбовался ею.

…Стася всегда спала, разметавшись по постели, раскинув руки и ноги, как морская звезда, подгребала под себя все подушки, а одеяла сталкивала на пол. Сначала Вагаев не высыпался рядом с ней, но потом привык и спал, как дитя. Но не в эту ночь. В эту ночь ему приснился голос. Голос, странно слитый из голосов того старого латимера, который называл себя наблюдателем, и полковника Семенца, наблюдателя со стороны людей.

– Черная королева оставила этот мир, – сказал ему этот голос. – Белая королева восходит на престол. Ее правление будет долгим и счастливым.

Тогда Вагаев проснулся. Было совсем светло – стояли белые ночи. Тело Стаси, лежащей рядом, источало жемчужное сияние, словно внутри нее горел бледный, ровный свет. За окном спросонок свистнула птица. И Вагаев подумал, засыпая снова, что жизнь – как пение горихвостки, коротка и однообразна, но прелестна, прелестна, прелестна…

Примечания

1

На улице Зодчего Росси находилось Ленинградское хореографическое училище.

2

В танцевальной терминологии relevé имеет двоякий смысл: это и подъем на полупальцы или пальцы, и поднимание вытянутой ноги.

3

императрицей.

4

Ныхас – народный совет взрослых мужчин общины в Осетии.


на главную | моя полка | | Лик избавителя |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу