Книга: Стихотворения



Стихотворения

А. К. Шеллер-Михайлов

Стихотворения

А. К. Шеллер-Михайлов

Стихотворения

Александр Константинович Шеллер родился 30 июля 1838 года в Петербурге.

Его отец — родом из эстонских мещан — служил в театральном оркестре; мать происходила из обедневшего аристократического рода и вынуждена была зарабатывать шитьем. Дом Шеллеров посещали артисты Александрийского театра — Н. О. Дюр, Я. Г. Брянский и другие. Часто бывал здесь и дядя Шеллера — профессор Педагогического института и либреттист А. И. Шеллер.

Еще в дошкольном возрасте Александр Шеллер научился говорить по-немецки и немного понимал по-французски. Окончив немецкую школу (Annen-Schule), Шеллер поступил вольнослушателем в Петербургский университет, принял участие в студенческих волнениях, и после того как осенью 1861 года университет был временно закрыт, должен был прекратить учение. Он определился домашним секретарем к гр. Апраксину и отправился с его семьей за границу.

По возвращении на родину Шеллер основал общедоступную школу для бедных детей, при которой существовал и субботний лекторий для взрослых. В конце 1863 года финансовые затруднения заставили сначала повысить плату за обучение, а потом и вовсе закрыть школу. Примерно в это же время знакомый Шеллера, некто Михайлов, без ведома автора отнес его стихи в некрасовский «Современник», где они и были опубликованы за подписью «А. Михайлов», которая с этих пор стала основным псевдонимом писателя. Одновременно со стихами «Современник» печатал два больших автобиографических романа Шеллера — «Гнилые болота» (1864) и «Жизнь Шупова» (1865).

В дальнейшем Шеллер вел иностранный отдел в «Русском слове» и в «Деле», печатался в «Неделе» и участвовал в ее редактировании и, наконец, с 1877 года стал редактором «Живописного обозрения». Во всех этих, а также и в ряде других журналов он поместил множество произведений самых различных жанров: стихи, прозу, статьи научного и политического содержания (в том числе о положении рабочего класса в Европе). Дважды выходили прижизненные собрания его сочинений, [1] включавшие далеко не все им написанное.

Шеллер был бессемейным, сугубо кабинетным человеком. В его жизни не происходило крупных перемен и передвижений. Его беспрерывный журнальный труд продолжался три с половиной десятилетия и окончился там же, где и начался, — в Петербурге 21 ноября 1900 года.[2]

285. ПРОЛОГ

Каким бы чистым вдохновеньем

Ты ни сверкнула, песнь моя, —

Не ты мне будешь утешеньем

И не тобой горжуся я.

Тебя дешевою ценою

Во дни свободы я купил,

Но я горжусь перед толпою

Запасом неубитых сил.

Не довели их до паденья

10 Ни безотрадная нужда,

Ни беспощадные гоненья,

Ни годы скорбного труда.

Я совладел с судьбою глупой,

Холопски служит мне она

(Так лижет гордых скал уступы

На них бежавшая волна).

Теперь, когда минули муки,

Когда мне стала жизнь легка,

Стихов непрошеные звуки

20 Невольно льются с языка;

Но я не жду за них привета,

Не оскорбляюся хулой

И имя глупое поэта

Не оставляю за собой.

К чему я призван в день рожденья,

Тем я останусь навсегда —

Героем гордого терпенья

И всемогущего труда.

Я даже рад бы эти звуки

30 Проклятий, горечи и слез,

Врагов не трогающей муки

И не пугающих угроз,

Постылых песен гнев безвредный

И звучных рифм ненужный вздор

Сменить опять на угол бедный,

На пилы, молот и топор,

Забыть, чем менторы и книги

Сковали молодецкий ум,

К навсегда разбить вериги

40 Тревожных, безысходных дум.

Пускай бы вновь визжали пилы

И молот весело гремел,

И с каждым часом крепли силы,

Ум отдыхал и здоровел;

Чтоб блеском счастья нестерпимым

Мое лицо горело вновь

И пред врагом неумолимым

Лилися песни про любовь;

А он, иссушенный развратом,

5 °C своим изношенным лицом,

Не смел бы рядом с меньшим братом

Стоять под солнечным лучом,

Как в годы жизни пережитой

Боялся появляться я,

Одеждой ветхою прикрытый,

На ваших пиршествах, друзья.

1864

286. МОЛОДАЯ УДАЛЬ

С горем да с нуждою

Борешься до боли,

Спать ложишься — молвишь:

«Умереть бы, что ли?»

А в ночи-то снятся

Золотые грезы,

Как роса при солнце,

Высыхают слезы.

Ранним утром встанешь,

Вскинешь кудри бойко,

Передернешь плечи —

Усмехнешься только.

Выходи, кто хочешь,

Смеряемся силой,

Делай что угодно —

Не скажу: «Помилуй!»

Не убьешь, не сгубишь

Молодую силу,

Не уложишь парня

Заживо в могилу.

Из тюрьмы он выйдет,

Из могилы встанет

Да про удаль песню

Пред врагами грянет.

<1866>

287

«Пусть ликует твой враг…»

Пусть ликует твой враг,

Твои силы губя,

Только б было светло

На душе у тебя.

Только б в дом твой друзья —

Люди честные шли

И на смену отцу

В нем младенцы росли.

Только б мог ты врагу

Смело в очи глядеть,

Перед смертью своей

Не дрожать, не бледнеть.

Только б знал, что пойдет

Враг за гробом твоим,

Между честных людей

Робким страхом томим,

Что позорным столбом

Станет памятник твой

Для того, кто тебя

Так измучил враждой.

<1866>

288

«Не боюсь я судьбы…»

Не боюсь я судьбы,

Не боюсь я врагов.

Сила есть для борьбы,

Руки есть для трудов.

Кто из нас победит —

Эта речь впереди,

А покуда кипит

Жажда жизни в груди.

В голове удалой

Много сладостных дум,

Бури, визги и вой

Заглушает их шум.

Пусть на небе гроза —

И во тьме для меня

Моей милой глаза

Блещут ярче огня.

И чем дольше и злей

Будет гром грохотать,

Тем отважнее с ней

Будем мы пировать.

<1866>

289. ШКОЛА

В сонном воздухе сверкает

Первый чистенький снежок,

И румянит людям щеки

Легкий зимний холодок.

Солнце на небо восходит…

Встаньте, дети! Полно спать!

Школа близко — по морозцу

Можно славно пробежать.

Платье теплое надето,

10 И порядочный запас

Булок с маслом и вареньем

Спрятан в сумочках у вас.

Чудный день! Замерзли лужи,

И по гладкому их льду

Без коньков вы проскользнете,

Разбежавшись на ходу.

Вот и школа: эти доски,

И скамейки, и столы —

Всё вам близко, всё знакомо,

20 Даже самые углы.

Встретит в комнате уютной

Вас толпа друзей-ребят, —

В ней теперь и смех и говор

Несмолкаемо звенят.

Но всего дороже, дети,

Провозвестница добра,

Гувернантка молодая,

Ваша старшая сестра.

Погодите, чрез минутку

30 Шумно броситесь вы к ней,

Чтоб словить ее улыбку,

Звуки ласковых речей.

С легким сердцем, с бодрым духом

Вы усядетесь потом

За обычную работу,

И утихнет всё кругом.

Всё утихнет — так в обедню

Тих бывает божий храм, —

Но слышней в затишье этом

40 Будет сладкий голос вам,

Голос честный, говорящий

Вам о правде, о труде,

О любви к несчастным ближним,

Погибающим в нужде;

Говорящий, как далеко

Избы наших деревень

Все заносятся снегами

В безотрадный зимний день;

Как там, часто голодая,

50 В жалком рубище своем,

Задыхаются от дыма

Дети вместе со скотом;

Как от них до школ далеких

И дороги даже нет

И в умы их просвещенья

Не прольется кроткий свет;

Как невежество доводит

Этих темных бедняков

До тяжелых преступлений,

60 До острогов и оков;

Как при помощи познанья

Может каждый из людей

Сделать жизнь кормильцев наших

И отрадней и светлей, —

Говорит она в волненьи,

Слезы катятся с лица, —

А у вас горят глазенки,

Бьются чуткие сердца.

Вы работаете дружно

70 И, бог даст, дождетесь дней:

Вы спасете меньших братьев

От пороков и цепей…

<1873>

290–298

ЛИСТКИ ИЗ ЗАПИСНОЙ КНИГИ

1

«С честной любовью покойно живи…»

С честной любовью покойно живи,

Как бы ни гнал, ни давил тебя свет,

Всепокоряющей силе любви

В нем ничего недоступного нет.

Много есть силы у нежных речей;

Первый раз в жизни услышав «люблю!»,

Самый отъявленный, грубый злодей

Голову склонит в раздумье свою.

Всё пережитое вспомнит он вдруг,

Всё, что сгубила в нем жизни гроза, —

И твою руку сожмет он как друг,

С впалых очей его канет слеза.

Может быть, этот порыв и пройдет,

Дикие страсти возьмут перевес —

Но не однажды в нем мысль промелькнет,

Что на мгновенье он сердцем воскрес.

Верь, если б более было любви,

Если бы мы не таилися с ней —

Реже бы желчь закипала в крови,

Меньше бы было жестоких людей.

2

«Собери свои свежие силы…»

Собери свои свежие силы,

Не проси никого ни о чем,

Бейся с жизнью до самой могилы

Или гибни безмолвным рабом.

Умирай в своем порванном платье,

Умирай в своем смрадном угле,

Умирай, посылая проклятья

Изолгавшейся нашей земле.

Только знай: с неподкупной любовью

Не придут на спасенье к тебе,

Если ты своим потом и кровью

Сам не купишь победы в борьбе.

Где одне бесконечные битвы

Из-за хлеба дневного идут,

Там за звоном оружья молитвы,

Надорвав твое сердце, замрут.

Только враг, насмеявшись над ними,

Нападет на тебя с торжеством,

Потому что мольбами своими

Ты сказал о бессильи своем.

<1873>

3

«Иди, покуда хватит силы…»

Иди, покуда хватит силы,

Устанешь — сядь и отдыхай,

Своей судьбы не проклинай

И хладнокровно жди могилы.

Смотри от скуки на дорогу:

Тревожной жизни гам и шум

Разгонят рой тяжелых дум

И грусть рассеют понемногу.

Тех, кто отважней и моложе,

За взгляд надменный не кляни

И пожалей их, что они

Когда-нибудь угаснут тоже…

<1871>

4

«Пусть будет вновь покорена…»

Пусть будет вновь покорена

Вольнолюбивая страна,

Пусть сгубят пули палачей

Ее красавцев сыновей.

Прольется кровь на почву нив,

Где, тяжко головы склонив,

Колосья сочные растут

И, зрея, новой жатвы ждут.

Ту жатву дети соберут,

И, как отцы, они пойдут

Бороться вновь под звон мечей

За волю Греции своей.

<1867>

5

«Враги умолкли — слава богу!..»

Враги умолкли — слава богу!

Друзья ушли — счастливый путь!

Осталась жизнь, но понемногу

И с ней покончу как-нибудь.

Немой покой меня тревожит,

Пою, чтоб слышать звук живой,

А под него еще, быть может,

Проснется кто-нибудь другой.

<1870>

6

«Еще рассвет от нас далеко…»

Еще рассвет от нас далеко,

Еще нельзя нам отдохнуть,

Еще бредем мы одиноко,

Впотьмах отыскивая путь.

И, непроглядной тьмой объяты,

Мы упадем еще не раз,

И тень неузнанного брата,

Как тень врага, встревожит нас.

Но знаю я, что день всесильный

Одержит верх над царством тьмы,

И только то даст плод обильный,

Что проповедовали мы.

<1871>

7

«Настала осень: пыль и зной…»

I

Настала осень: пыль и зной

Не станут мучить до истомы,

И над усталой головой

Не грянут бешеные громы.

Но замолчат и соловьи,

Задремлет лес, увянут розы,

И лишь бессменные дожди

Польются медленно, как слезы.

II

Не плачь, что листья увядают,

Не плачь, что смолкли соловьи

И что тебя не согревают,

Сверкая, осени лучи.

Но горько плачь, что с каждым годом

Ты сам относишься черствей

К людским страданьям и невзгодам

И даже к грезам юных дней.

<1871>



8

«Пусть, всё, что в сердце наболело…»

Пусть всё, что в сердце наболело.

Забыв мертвящий рабский страх,

Потоком бурным льется смело

В проклятьях, криках и слезах.

Но только в скуке полусонной

Не дай мне, господи, уснуть

И ядом желчи затаенной

Не отравляй больную грудь.

<1871>

9

«До слез, до боли не нужна…»

До слез, до боли не нужна,

Страшна, как дикий крик мученья,

Тоски и ужаса полна,

Пугает жизнь, как привиденье.

Порою рад сойти с ума,

Чтобы спастись от мысли смелой,

Чтоб днем казалась эта тьма

И дню не виделось предела.

Но гордый ум, назло судьбе,

Всё сознает, всё переносит

И рвется, пламенный, к борьбе,

Покуда тела смерть не скосит.

<1870>

299. САМОУЧКА

Мужик и нищий по рожденью,

Душою чуткой с детских лет

Рвался ты к книге и ученью,

Как рвутся узники на свет.

На чердаке ночной порою,

Забыв и сон, и детский страх,

Перед украденной свечою

Лежал ты с книгою в руках.

Бог знает, как во мраке ночи,

Дитя безграмотной семьи,

Твои заплаканные очи

Следить за буквами могли.

Но всё же ряд великих истин

Ты уловил назло судьбе,

И угол твой стал ненавистен,

Как место лобное, тебе.

На самовольное изгнанье,

Дитя, решился ты тогда,

Чтоб воевать за право знанья,

За право вольного труда.

Какие дни, какие годы

Среди обид и нищеты,

Герой бестрепетный свободы,

За право знанья прожил ты!

Но бой окончился победой,

Теперь ты опытом богат,

Иди же в путь и проповедуй —

Купил ты это право, брат.

Пускай в тебя летят каменья,

Но не врагам того смутить,

Кто мог оков тяжелых звенья

Рукою скованной разбить.

<1873>

300. МОЯ СУДЬБА

Я не из тех, кто по дороге ровной

Спешит дойти к уютному гнезду,

Чтобы смотреть оттуда хладнокровно

На бедствия, гоненья и нужду.

Порывисто, в мучительной тревоге

Стараюсь я расчистить сорный путь,

И никогда от бурь среди дороги,

Не хочется мне в сторону свернуть.

Я не боюсь суровой непогоды, —

Мне песнь ее мятежная сродни:

В ней слышен гнев за старые невзгоды,

В ней слышен стон за сгубленные дни.

И грезится мне часто в те мгновенья,

Что за грозой настанет тишина

И после тьмы, тревоги и волненья

Еще милей покажется она.

Я не из тех, кто всё друзьям прощает,

Кто может жать к груди своей врагов,

Кто своего покоя не сменяет

На страстный гнев иль жгучую любовь.

Знакомы мне живых страстей порывы!

Я первый звал врагов своих на бой,

Я первый рвал все связи дружбы лживой

И никогда не дорожил собой.

Мне всё равно, придется ль мне расстаться,

Горя враждой, с последним из друзей,

Придется ль мне изгнанником скитаться

В чужом краю, среди чужих людей, —

Но всё ж себя не оскверню я ложью,

Из ближнего кумира не создам

И не склонюсь в мольбах к его подножью,

Подобно всем запуганным рабам.

Я не из тех, кому нужна опора,

Кто с детских лет ходил на помочах,

Кто без чужой поддержки гибнет скоро,

Кто должен гнуть чело свое во прах.

Я вышел в мир из темного подвала,

Оборванный, голодный, босиком,

И песнь одну мне нищета певала

Во тьме ночной, за каторжным трудом:

«Ты призван в мир работать и бороться!

Не уставай открыто биться с злом,

Покуда грудь от мук не разорвется,

Или, как раб, безмолвствуй под бичом».

И я пошел отважно в путь унылый,

И с той поры мне не страшна судьба:

Она грозит мне темною могилой,

Но я спасен от участи раба.

<1875>

301. БЛАГОДУШНЫЕ

Вам блага земные с избытком даны,

Несет вам богатства житейское море,

Но радостей ваших порывы смешны

И вдвое смешней ваше горе.

На пажитях тучных, как стадо овец,

Пасетесь вы мирно до самого гроба, —

Далеки сомненья от сонных сердец,

Чужда им могучая злоба.

Гражданские распри терзают весь свет,

Проклятья и стоны доходят до неба, —

Вы сыты — вам дела до ужасов нет,

Не тронувших вашего хлеба.

Несутся рыданья сирот, матерей

Над трупами падших, но, к ним без участья,

Отпраздновать пир вы спешите скорей

Во славу животного счастья.

Но радостей вечных, к несчастию, нет,

И жизнь ваша тоже нелегкая шутка:

Порой назначают парадный обед,

У вас же — расстройство желудка.

<1875>

302. ОРЕЛ

Молчит угрюмо лес дремучий,

В долинах мрак ночной царит,

И только на скалистой круче

Один орел уже не спит.

Еще минута — и могучий,

Расправив крылья, он взлетит

Туда, на выси гор, за тучи,

Где луч зари уже горит.

Так из кромешной тьмы паденья

В годину бурь, в годину бед,

Почуяв близость возрожденья,

Завидев издали рассвет,

Навстречу жизни и движенью

Несется истинный поэт.

<1875>

303. ПРОРОК

1

У сыновней колыбели

Мать в слезах молилась богу,

Чтобы сын к высокой цели

Избрал честную дорогу.

И явился ангел чистый

К ней с божественною вестью:

«Сын твой кончит путь тернистый

С незапятнанною честью.

Целомудрием суровым

10 Он, как древние пророки,

Купит право грозным словом

Ополчаться на пороки.

Загремят его глаголы

Над преступным грешным миром,

Над безумством произвола,

Над служением кумирам.

И, как все пророки в мире,

Будет всем родимым краем —

Трезвый гость на пьяном пире —

20 И гоним, и презираем.

Весь продрогнувший, голодный,

В зимний день, во имя неба,

Будет он просить бесплодно

И угла, и корки хлеба.

Оттолкнут его злодеи,

Вспомнив все его упреки,

И пойдет он, костенея,

Без приюта, одинокий!

И бездушно в назиданье

3 °Cкажут детям люди эти:

„Вот какое наказанье

Ждет таких безумцев в свете!“

Он погибнет…» Мать в волненьи

Поднялась у колыбели,

Точно сына в то мгновенье

Взять враги у ней хотели…

А ребенок в сладких грезах

Был еще милей и краше:

Он не знал о страшных грозах,

40 О невзгодах жизни нашей…

2

И, исполненная муки,

Вновь, как статуя печали,

Мать в слезах сжимала руки,

И уста ее шептали:

«Пощади, отец небесный!

Это хрупкое созданье

Упадет под ношей крестной

Непосильного страданья!»

А над нею сердцу внятный,

50 Как гармония святая,

Тот же голос благодатный

Раздавался, ободряя:

«Внял господь твою молитву

И святое назначенье

Дал тебе: готовь на битву

Это слабое творенье.

Закали, как сталь, в нем волю,

Чтобы снес он без проклятий

Предназначенную долю,

60 Погибая за собратий.

Дай ему опору в руки,

Чтобы в страхе и тревоге,

Обессиленный от муки,

Он не пал на полдороге.

Научи его с любовью

Крест нести и все богатства,

Добываемые кровью,

Проклинать как святотатство».

Мать воскликнула, рыдая:

70 «Где ж мне силы взять настолько?

Мне ль учить? Весь век страдая,

Я любить умела только…»

3

В это самое мгновенье

Пронеслась гроза над домом,

Так что ветхое строенье

Чуть не рухнуло под громом.

Бился град свирепо в окна,

Ярко молнии сверкали,

Будто в клочья туч волокна

80 Когти огненные рвали.

Перепуганный спросонок,

Обвивая мать руками,

Весь дрожа, вскричал ребенок:

«Мама, что же будет с нами?»

— «Успокойся, мой родимый! —

Мать ему сказала твердо. —

Пронесется буря мимо,

И за ней настанет вёдро.

Бурь боятся только злые,

90 Видя в бурях божье мщенье

За злодейства их былые,

За былые преступленья.

Буря смертью их пугает,

Ждут они за гробом казни, —

А кто добр, тот умирает

Без тревоги, без боязни.

Знает он, что благодатны

Грозы в жизни: после бури

Чище воздух ароматный

100 И яснее цвет лазури.

Зеленее завтра станет

После ливня поле наше,

И, когда за тьмой настанет

Свет, — он будет вдвое краше.

Ночь темна, но луч рассвета

Вслед за нею наступает…

Вон, взгляни, полоска эта

Близость дня нам возвещает…»

И вперил свои глазенки

110 Мальчик вдаль, где чуть заметно,

Словно пар какой-то тонкий,

Брезжил проблеск предрассветный;

Быстро рос он в отдаленьи,

Расширяясь и светлея,

А пред ним, как бы в смущеньи,

Отступала ночь, бледнея.

Наконец взял верх над мглою

День, и, вспыхнув на востоке,

Разлились над всей землею

120 Точно пламени потоки.

«Там горит!» — вскричал в волненьи

Сын, припав к стеклу оконца,

Мать же в сладком умиленьи

Прошептала: «Это солнце!»

4

Эта ночь, с грозой нежданной,

С ярким светом на востоке,

В чутком сердце мальчугана

След оставила глубокий.

Точно так же, слово в слово,

130 Это сердце сохранило

Всё, что в миг грозы суровой

Мать сынишке говорила…

И ребенок с этой ночи

Не боялся больше бури,

Устремлял он смело очи

К помутившейся лазури.

И смотрел на тьму и тучи

С твердой верой, что над ними

Верх одержит день могучий —

140 День с лучами золотыми.

Полюбил он даже грозы

И, под грохот непогоды,

Перед ним носились грезы

Про житейские невзгоды.

Понимать он стал с годами,

Что несчастья и утраты

Разражаются над нами

Как громовые раскаты,

Что спокойнее выносит

150 Тот житейские мученья,

Кто в душе своей не носит

Темных пятен преступленья,

Что оплот себе находит

Только тот, кто верит твердо,

Что за ночью день приходит,

Что сменяет бурю вёдро,

Что пред правдой ложь отступит,

Что вражда любви не сгубит,

Что когда-нибудь наступит

160 Царство тех, кто ближних любит…

5

Мальчик вырос. Пролетали

Чередой обычной годы,

Принося с собой печали,

Принося с собой невзгоды.

Но спокойно, с сердцем чистым,

Бодрость духа сохраняя,

Он вперед путем тернистым

Шел, судьбы не проклиная.

И когда порой, бывало,

170 Мать под бременем мученья

На судьбу свою роптала,

Он твердил ей в утешенье:

«Не гневи напрасно бога:

Под своею ношей крестной

Каменистою дорогой

Мы идем с тобою честно.

Мы не пали пред врагами,

Не пошли стезей порока,

И когда-нибудь над нами

180 Прояснится мрак глубокий».

И, подняв свой взор унылый,

Мать вздыхала в изумленьи:

«Где ты черпал эти силы

Безграничного терпенья?»

Сын же, бодрый и веселый,

Мать свою лаская нежно,

Отвечал на вздох тяжелый

Ей с улыбкой безмятежной:

«Да не ты ль меня, родная,

190 Научила верить твердо,

Что проходит буря злая

И за ней приходит вёдро?»

<1875>

304. ЗИМНИМ ВЕЧЕРОМ

Снежные волокна

Падают весь день;

Хмуро смотрит в окна

Ночи зимней тень.

Ветер с дикой силой

Воет и ревет;

Сорванный уныло

Ставень в стену бьет,

Занесло дороги;

10 Как медведь, сиди

У себя в берлоге

И гостей не жди.

Вымер дом, сдается;

Слышишь в эту тишь

Только, как скребется

Где-то робко мышь,

Как в углу бессменно

Маятник стучит,

Как в печи полено

20 На огне трещит.

Дело не спорится,

Силы нет уснуть,

И тоской томится

Безотчетно грудь.

Длинной вереницей

В памяти моей

Пролетают лица

Близких и друзей.

Думаешь уныло:

30 Что им жизнь дала,

Как их приютила,

Где гнездо свила?

Близко иль далеко?

Если бы теперь

Ими вдруг широко

Распахнулась дверь!

Полились бы снова

Говор, шум и гам,

Приговор суровый

4 °C смехом пополам,

Споры молодые

О вопросах дня…

Где же вы, былые

Милые друзья?

Минувшие годы, событья и лица

Пред памятью длинной встают вереницей,

И — скорбного детства друзей —

Я вижу соседних детей.

На улицах пыльных, в дешевенькой школе

5 °Cо смехом беспечным в тяжелой недоле

Со мною резвились они —

И быстро мелькнули те дни.

Детей-горемык нищета и невзгоды

К труду приковали, лишили свободы,

Под грохот фабричных колес

Затихнуть их смеху пришлось.

Другие попали в лавчонки куда-то

Учиться торговле за жалкую плату —

Науке пробить себе путь

60 Уменьем ловчее надуть.

Со мной они стали стесняться при встрече,

Смущали меня их недетские речи, —

И целая пропасть потом

Легла между нашим кружком.

Один я пошел по великой дороге

Развитья и знанья, в сердечной тревоге

Твердя свой заветный обет —

Пробиться из мрака на свет…

Юность, любимый кружок,

70 Новых стремлений поток,

Страстность горячих речей…

Мне не забыть этих дней!

Вот эти юноши бедные,

Лица худые и бледные,

Горькая жизнь бедняков

И к угнетенным любовь.

Помню я эти углы,

Где посреди полумглы

Множество радужных грез

80 В юных умах пронеслось.

Страстно они увлекалися,

Страстно они заблуждалися,

Но и ошибки-то их

Полны стремлений святых.

Нужды забывши свои,

Счастья желали они,

Родина-мать, для тебя,

Бедный народ твой любя.

Если их думы заветные

90 Даже плоды чуть заметные

Дали тебе — и тогда

Их не кори никогда.

Детски наивен упрек,

Если не каждый цветок

В пору лихих непогод

Даст ожидаемый плод.

Но где ж они теперь?

Как смутный рой видений,

Проходят предо мной знакомые их тени:

Внезапная гроза, слетевшая на них,

100 Умчала в край иной безжалостно одних;

Другие, уступив в борьбе незримой силе,

Хирея, добрели давно к сырой могиле;

Иные… одного из нашего кружка

Однажды встретил я.

Он брел из кабака,

Оборванный, худой, с потухшими глазами…

Не сладил он с судьбой, не справился с врагами,

В тупом отчаяньи махнул рукой на всё

И запил… На его угрюмое лицо

Легли следы тоски, унынья и бессилья…

110 О, если у орла надломите вы крылья

И бросите его на грязный птичий двор, —

Не будет ли и он, властитель высших гор,

И жалок и угрюм, в густой грязи шагая

И зная, как чиста даль неба голубая?..

Да, много сгибло сил прекрасных и живых

Среди житейских дрязг. Но для друзей былых

Порой иной удел готовился в грядущем,

И пролетариям, голодным, неимущим,

Как заморенным псам, бросал коварный рок

120 В добычу лакомый, заманчивый кусок,

Как будто тешась тем, как с бешеною злостью

Они начнут грызню над брошенною костью…

Да, эти жалкие избранники судьбы

Одни с трофеями выходят из борьбы,

Чтоб в грязь топтать всё то, что дорого и свято,

Казалось, было им, как их друзьям, когда-то,

И, на костях бойцов справляя гнусный пир,

Предписывать навек всем людям жалкий мир.

Они не умерли. Не их ли посещенья

130 Так страстно я желал в своем уединеньи?

Прочь, ненавистные, прочь!

Нет, это грезы одне!

В эту ненастную ночь

Люди не пр_и_дут ко мне.

Люди не пр_и_дут, и сам

Я затворил бы теперь

Этим постылым друзьям

В угол заветный свой дверь.

Пой же, метель, на дворе,

140 Вихрями снег завивай,

Снегом к моей конуре

Путь для друзей заметай.

Пой, чтоб под песню твою

Здесь, посреди тишины,

Скорбную душу мою

Тешили светлые сны.

Пой, мои вежды слипаются,

И, забываяся сном,

Слышу я, как разливаются

150 Буйные песни кругом:

«Вьюги, метели, морозы суровые,

Дети угрюмой зимы,

Вечно к борьбе беспощадной готовые,

С жизнью сражаемся мы.

Стынут под нашим дыханьем

Буйные волны морей,

В лес мы свернем — с замиранием

Падают листья с ветвей.

Мы пронесемся над нивами —

160 Окаменеет земля,

Больше цветами красивыми

Не запестреют поля.

Снежной шагая дорогою,

Путник пред нами дрожит

И с затаенной тревогою

К первой берлоге спешит.

Множество божьих работничков,

Странничков, нищих с сумой,

Беглого люда, охотничков

170 Пало здесь в битве с зимой.

Где загостимся, незваные, —

Холодно, голодно там,

Люди идут, бесталанные,

Хлеб собирать по домам.

Много их в землю холодную

Втоптано в тысячу лет,

Только на силу народную,

Видно, и гибели нет.

Рать ее всё прибавляется:

18 °Cгубишь десяток бойцов —

Сотня, глядишь, нарождается

Новых, лихих удальцов.

Что разнесешь непогодами,

В первые вешние дни,

Словно глумясь над невзгодами,

Снова наладят они.

Иль мы не войско могучее?

Иль мы умеем щадить?

Иль это племя живучее

190 Вовсе нельзя победить?»

Громко поют-заливаются

Вьюга, метель и мороз,

А у меня поднимаются,

В образы, в звуки слагаются

Тысячи радужных грез.

Снятся мне наши родимые

Нивы, поля и леса,

Снегом зимой заносимые,

Солнышком летом палимые…

200 Здесь ли не ширь, не краса?

Слышу я звуки могучие

Заступов, вил, топоров…

Всюду-то дело кипучее

Делает племя живучее —

Племя родных мужиков.

Вслед за сраженными взводами

Выдвинув новые в бой,

Бьется оно с непогодами,

Бьется с лихими невзгодами,

210 Бьется с самою судьбой.

Чу! проносится песнь забубённая.

Каждый звук ее мне говорит,

Что поет то не рать побежденная:

В этих звуках ничем не смущенная

Молодецкая удаль звучит…

<1879>



305. ИЗ ПРОШЛОГО

Испытал я в детстве горе и невзгоды,

Пролил я немало в эту пору слез,

Но в убогом доме мне с семьей в те годы

Лучше и привольней, чем теперь, жилось.

Мы простые люди, нам не много нужно,

Чтоб жилось покойно: бедность не беда,

Если есть работа и желанье дружно

Биться с нищетою с помощью труда.

А у нас в то время было рук немало:

10 Жили нераздельно мы семьей одной,

Под одною кровлей, и зато, бывало,

Мать с отцом и дядя со своей женой,

Все мы, начиная с бабки престарелой,

Проводившей вечно за вязаньем дни,

Ни одной минуты не были без дела,

Вплоть до поздней ночи с утренней зари.

В захолустье тихом на краю столицы,

Как гнездо, лепился наш уютный кров,

Часто в нем являлись тружеников лица,

20 Часто в нем звучали речи бедняков.

Поразмыкать горе, попросить совета,

Провести в беседе мирный вечерок,

С жаждою участья, ласки и привета,

Приходили люди в этот уголок.

Это были дети черного народа,

Внесшие в столицу в глубине души

О тебе, деревня, о тебе, природа,

Дорогую память из родной глуши.

Им-то, горемычным, многим я обязан:

30 Испытавши в детстве нежность их забот,

В их лице с народом я был рано связан,

Их любя всем сердцем, я любил народ.

Сидя с ними вместе на пороге дома,

Слыша их рассказы каждый божий день,

Я узнал отчизну, стала мне знакома

Жизнь ее далеких, бедных деревень.

Гаснет день, бывало, сон сменяет грезы;

И под звук гармоник ночью вижу я

Волгу с бурлаками, зимние обозы,

40 Бедные деревни, мирные поля…

Утром просыпался я под шум веселый:

Слышались мне взвизги твердого сверла,

Тукал равномерно молоток тяжелый,

Заливалась свистом звонкая пила.

Звуки те сливались в мощные аккорды

Музыки великой — музыки труда.

И под такт их мерный я рукой нетвердой

Первый стих сложил свой в детские года.

Но на свете с счастьем рядом ходит горе:

50 Охватило пламя ночью наш приют,

Превратило в золу огненное море

Всё, что созидал наш многолетний труд.

Одного из близких посреди крушенья

Придавило балкой; брата и меня,

Сонных, полуголых, в шуме и смятеньи,

Мать едва успела вырвать у огня.

Утро озарило нас в открытом поле

Перед грудой пепла, и в последний раз

Здесь мы распрощались с нашей прежней долей,

6 °C людом, окружавшим в дни былые нас.

Всем пришлось искать нам крова и спасенья

В незнакомых семьях, по чужим углам.

Так пловцов во время грозного крушенья

Прибивают волны к разным берегам.

За одной бедою новые стремятся:

Нас в подвальный угол загнала нужда,

Сырость, холод, голод стали к нам врываться,

Жертв у нас искала алчная нужда.

И свершилась скоро первая утрата,

70 Призрак бледной смерти увидал и я:

Над могилой свежей — над могилой брата,

Весь в слезах, стоял я, бедное дитя.

Без друзей, без брата, в незнакомой школе,

В новой обстановке, дикарем смотря,

Я скорбел о прежней невозвратной доле,

Точно от отчизны был оторван я.

Вечно одинокий, тихий, молчаливый,

От детей счастливых робко сторонясь,

Испытал я чувство бедности стыдливой,

80 Прячущей заплаты от нескромных глаз.

Книги, а не дети стали мне друзьями,

После дня ученья, чуть не до зари,

Я сидел над ними, и не раз слезами

Орошались щеки бледные мои.

Я искал ответов на свои сомненья,

Спрашивая страстно: отчего судьба

Одному дарует только наслажденья

И ведет другого к участи раба?

Битва с нищетою — тягостная повесть!

90 Но блажен, кто может каждому сказать,

Что от грязных пятен сердце, ум и совесть

В этой страшной битве мог он отстоять.

В этом-то бодрящем, сладостном сознаньи

И нашлась опора для моей семьи

В тяжкую годину злого испытанья,

В трудовые ночи, в трудовые дни.

Не видали люди, как мы голодали,

Наших горьких жалоб не слыхал народ;

Мы умели молча выносить печали,

100 Мы сносили молча длинный ряд невзгод.

И, вседневно видя бодрую работу,

Я к трудам упорным привыкал и сам,

В песнях изливая горе и заботу,

В песнях отдаваясь радужным мечтам.

Не было в тех песнях строгого искусства,

Ловких оборотов, вычурных стихов;

В них сказалось просто искреннее чувство,

К страждущему люду в них была любовь.

В них я проклял страстно всё, что вызывало

110 Гневные порывы в сердце молодом;

В них одно желанье вновь и вновь звучало,

Чтоб добро в грядущем взяло верх над злом.

Мои песни-дети в молодые годы,

Как ни угнетала тяжкая нужда,

Мне послали силы вынести невзгоды

И пойти дорогой вольного труда.

Не чужою волей мне тот путь навязан,

Не чужим желаньем тот намечен путь,

Я, как птица в поле, всем себе обязан,

120 И спины пред ближним незачем мне гнуть.

С той поры, как стал я признанным поэтом,

Не заходит больше голод в мой приют,

Я не поднимаюсь поутру с рассветом,

Рук мне не мозолит грубый черный труд.

Я живу, как барин между господами,

И вполне, быть может, был бы счастлив я,

Если б я, встречаясь с новыми друзьями,

Лишним на пути их не считал себя.

Правда, эти люди, подчиняясь моде,

130 Ради фраз цветистых, ради громких слов,

Горячо толкуют о простом народе,

Выражают жалость к доле бедняков,

О реформах разных говорят, как пишут,

За словом не лезут никогда в карман,

Только жаль, что ложью возгласы их дыша*

И в порывах страстных слышится обман.

От горячих споров и от толков модных

Ни добра, ни худа я в душе не жду:

Ими не пособишь среди масс народных

140 Уничтожить горе, истребить нужду,

Да к тому ж я знаю, что, друзья, вам нужен

Более, чем благо этих темных масс,

В обществе кокоток у Бореля ужин

В кабинете, скрытом от нескромных глаз.

В ваших пышных залах всё-то мне чужое,

Радости и горе, злоба и любовь,

И, томимый скукой, я свое былое,

Как в темнице узник, вспоминаю вновь.

Предо мной проходят тени за тенями

150 Тех, с кем рос я мирно в детские года,

С кем идти пришлось мне разными путями,

С кем горячим чувством я живу всегда.

И каким восторгом это сердце бьется,

Если хоть на время в ясный вешний день

Мне порой, как птице вольной, удается

Унестись в затишье мирных деревень:

И в твоих объятьях, наша мать-природа,

В золотистом море колосистой ржи,

Посреди простого, честного народа

160 Позабыть о мире происков и лжи.

<1879>

308. ПАДШАЯ

Вчера раба, сегодня львица,

Ты — мимолетный метеор —

Блистаешь роскошью царицы,

И знает целая столица

Твои причуды, твой позор.

А мне всё грезится иная,

Давно прошедшая пора,

Когда, едва не замерзая,

Сбирала, девочка босая,

Ты щепки с ближнего двора.

В угрюмом сумраке подвала

Забившись в угол как-нибудь,

Вся передрогшая, бывало,

Дитя, ты часто засыпала,

Склонив головку мне на грудь.

Не прилагал никто старанья,

Чтоб ободрить, чтоб научить

Тебя, забитое созданье,

И в память той поры страданья

Готов я всё тебе простить.

С тобой встречаясь, дочь разврата,

Не шумных оргий вечера

Я вспоминаю сердцем брата,

А то, что вынесла когда-то

Моя погибшая сестра.

И ты сама спешишь при встрече

Прикрыть стыдливо от меня

Нагую грудь, нагие плечи,

И не разнузданные речи,

А горький ропот слышу я.

<1880>

307. МЕРТВЕЦ

В часы унынья и печали

Мне вспоминается, как раз

Мы, дети, весело резвясь,

Остывший труп нашли в подвале.

В углу холодном и сыром

Лежал он в рубище. Без цели

Глаза свинцовые смотрели

В пространство в ужасе тупом.

Рот сжат был плотно, щеки впали,

И, наподобие венца,

Лик неподвижный мертвеца

Седые кудри обрамляли.

Никто не ведал, как попал

Больной старик в подвал холодный,

Как он здесь мучился, голодный,

Как долго мертвым здесь лежал.

Толпа судила и рядила

О прошлой жизни мертвеца,

Догадкам не было конца,

Но в них так мало смысла было.

А между тем смущал меня

Вопрос: что сделал он такого,

За что забыть могли, больного,

Его родные и друзья?

Нетерпелив, встревожен, бледен,

Я всё узнать хотел вполне,

Когда заметил кто-то мне:

«Ты видишь, он был очень беден!»

С тех пор прошло не год, не два,

Но помнил я, бедняк забитый,

И этот труп, людьми забытый,

И эти горькие слова.

В годину нужд, в годину горя

Они меня лишали сна,

А искуситель-сатана

Шептал, смеясь: «Memento mori!»[3]

<1880>

ПРИМЕЧАНИЯ

Настоящее издание ставит своей целью познакомить читателя с творчеством малоизвестных представителей демократической поэзии 1870-1880-х годов.

В книгу не вошли произведения А. М. Жемчужникова, Л. Н. Трефолева и П. Ф. Якубовича, поскольку их стихотворному наследию посвящены отдельные сборники Большой серии, а также стихи тех поэтов, которые составили соответствующие разделы в коллективных сборниках «Поэты „Искры“» (тт. 1–2, Л., 1955) и «И. З. Суриков и поэты-суриковцы» (М.-Л., 1966).

В потоке демократической поэзии 70-80-х годов видное место принадлежало популярным в свое время произведениям, авторы которых либо неизвестны, либо не были демократами, хотя создавали подчас стихотворения, объективно созвучные революционным и просветительским идеалам. Весь этот обширный материал, в значительной своей части охваченный специальным сборником Большой серии — «Вольная русская поэзия второй половины XIX века» (Л.,1959), остался за пределами настоящего издания, так как задача его — представить демократическую поэзию в разнообразии ее творческих индивидуальностей. Ввиду этого в данном сборнике отсутствуют произведения, авторство которых не подкреплено достаточно убедительными данными (например, «Новая тюрьма» и «Сон», соответственно приписывавшиеся П. Л. Лаврову [4] и В. Г. Тану-Богоразу).

По этой же причине в книгу не вошли стихи видных народовольцев Б. Д. Оржиха и Д. А. Клеменца, так как вопрос о принадлежности большинства приписываемых им стихотворений остается спорным. -

Профиль настоящего издания определил и метод отбора текстов. С наибольшей полнотой в нем представлены, естественно, стихи самых неплодовитых поэтов (Г. А. Лопатин, Г. А. Мачтет), тогда как принцип избранности распространен в основном на поэтов с обширным стихотворным наследием (С. С. Синегуб, П. В. Шумахер, А. Н. Яхонтов, В. И. Немирович-Данченко и др.).

Сборник состоит из двух частей. В первой помещены произведения поэтов, непосредственно участвовавших в революционном движении, как правило связанных с ним организационно и практически. Вторая объединяет поэтов, зарекомендовавших себя в качестве профессиональных литераторов демократического направления. Расположение материала примерно воспроизводит этапы историко-литературного развития 70-80-х годов, т. е. поэты старшего поколения предшествуют поэтам молодого поколения, завершающего эпоху, и т. д. Внутри разделов, посвященных отдельным поэтам, материал расположен в хронологической последовательности. При отсутствии данных для точной датировки под текстом произведения в угловых скобках указывается год, не позднее которого оно написано (в большинстве случаев это даты первых прижизненных публикаций). Все авторские даты, если они почерпнуты из указываемых в примечаниях сборников, газет, журналов, не имеют ссылок на источник. Оговариваются только ошибочные даты либо две несовпадающие авторские датировки.

Тексты печатаются по последним прижизненным редакциям. Исключение сделано лишь для Н. А. Морозова, который, готовя в 1920 году первое бесцензурное собрание своих стихотворений, написанных в годы тюремного заключения, пересматривал и переделывал их. В результате такой правки, проведенной в совершенно иных исторических условиях, по-новому начинали звучать произведения, обязанные своим происхождением другой эпохе. Ввиду этого стихи Морозова в настоящем сборнике печатаются в их первоначальных редакциях с учетом той небольшой правки, которая была осуществлена автором в легальных изданиях 1906–1910 годов.

Специальных текстологических решений требует также публикация стихотворений С. С. Синегуба. При жизни поэта произведения его в основном были напечатаны в коллективном сборнике «Из-за решетки» (Женева, 1877) и в авторском сборнике «Стихотворения. 1905 год» (Ростов-на-Дону, 1906). Целый ряд новонайденных произведений Синегуба был недавно обнародован в статьях В. Г. Базанова: «Неизвестные стихотворения Сергея Синегуба», «К истории тюремной поэзии революционных народников 70-х годов», «Еще об одной тетради стихотворений Сергея Синегуба» («Русская литература», 1963, № 4, с. 160–167; 1966, № 4, с. 164–174; 1967, № 1, с. 170–176). Источником публикации послужили беловые автографы двух тетрадей, сохранившихся в частном архиве (у внука поэта, С. В. Синегуба) и переданных публикатору.

В одной тетради находятся двадцать семь стихотворений. За исключением шести, все они известны по сборнику «Из-за решетки», но многие из них даны в других редакциях или с существенными разночтениями. Помета рукой Синегуба на первой странице тетради № 1: «1873–1879» свидетельствует, что тексты ее более позднего происхождения, [5] чем в сборнике «Из-за решетки» (1877). Это подтверждается их анализом: Синегуб устранял длинноты в стихах, вносил в них стилистические исправления. Тетрадь № 2 содержит тексты, не публиковавшиеся при жизни автора и относящиеся, по всей вероятности, к двум последним годам тюремного заключения поэта (два стихотворения помечены здесь 1877 и 1878 гг.).

Учитывая соотношение печатных и рукописных источников, произведения Синегуба в данном издании приводятся по тетради № 1, если она дает последнюю редакцию стихов, ранее напечатанных в сборнике «Из-за решетки».

Произведения, не обнародованные при жизни поэта, воспроизводятся по журналу «Русская литература», прочие стихотворения — по прижизненным публикациям.

Исчерпывающие библиографические данные об авторских сборниках содержатся в биографических справках.

Примечания имеют следующую структуру, после порядкового номера указывается первая публикация стихотворения, затем все последующие источники, содержащие какие-либо текстуальные изменения — вплоть до публикации, в которой текст установился окончательно. Последняя выделяется формулой «Печ. по…». Указанная формула не применяется, если после первой публикации текст произведения не менялся или если эта публикация была единственной. Далее приводятся сведения о наличии и местонахождении автографов, данные о творческой истории, поясняются малопонятные намеки и реалии, лица, упоминаемые в стихотворении, и т. п. В примечаниях оговариваются анонимные публикации, а также криптонимы и псевдонимы, если они не являлись обычной подписью поэта (например, псевдоним В. Г. Богораза — «Тан»).

Так как творчество многих поэтов представлено в этой книге с достаточно строгим отбором, факт включения стихотворений в авторские сборники отмечается в единственном случае — когда необходимо подтвердить атрибуцию текста.

Разделы, посвященные Н. А. Морозову, В. Н. Фигнер, Омулевскому (И. В. Федорову), А. Л. Боровиковскому, А. А. Ольхину, Н. В. Симборскому, Д. Н. Садовникову, А. П. Барыковой (составление, биографические справки и примечания), подготовлены к печати А. М. Бихтером; раздел стихотворений С. С. Синегуба — В. Г. Базановым; остальные разделы — Б. Л. Бессоновым.


Условные сокращения, принятые в примечаниях


Буд. — «Будильник».

BE — «Вестник Европы».

ВО — «Восточное обозрение».

ВРП — «Вольная русская поэзия второй половины XIX века». Вступ. статья

С. А. Рейсера. Подготовка текста и примечания С. А. Рейсера и А. А. Шилова, «Б-ка поэта», Б. с, Л., 1959.

ГИМ — Отдел письменных источников Государственного исторического музея (Москва).

Д — «Дело».

Драгоманов — М. П. Драгоманов, Детоубийство, совершаемое русским правительством, Женева, 1877.

ЖО — «Живописное обозрение».

«Звездные песни» I — Н. Морозов, Звездные песни, М., 1910.

«Звездные песни» II — Н. Морозов, Звездные песни. Первое полное издание всех стихотворений до 1919 г., кн. 1–2, М., 1920–1921.

ИР — «Из-за решетки. Сборник стихотворений русских заключенников по политическим причинам в период 1873–1877 гг., осужденных и ожидающих „суда“», Женева, 1877.

«Из стен неволи» — Н. А. Морозов, Из стен неволи. Шлиссельбургские и другие стихотворения, Ростов-на-Дону — СПб., 1906.

КС — А. В. Круглое, Стихотворения, М., 1903.

ЛН — «Литературное наследство».

МС — Н. Морозов, Стихотворения. 1875–1880, Женева, 1880.

Наб. — «Наблюдатель».

НСРПиС — «Новый сборник революционных песен и стихотворений», Париж, 1898.

ОД — «Общее дело. Газета политическая и литературная», Женева, 1877–1890.

03 — «Отечественные записки».

ПБ — «Песни борьбы. Сборник революционных стихотворений и песен», Женева, 1892.

ПД — Рукописный отдел Института русской литературы (Пушкинского дома) АН СССР.

«Песни жизни» — Омулевский, Песни жизни, СПб., 1883.

ПЛ — «Петербургский листок».

РБ — «Русское богатство».

РЛ — «Русская литература».

РМ — «Русская мысль».

СиП — П. Шумахер, Стихи и песни, М., 1902.

СП — Ф. Волховской, Случайные песни, М., 1907.

СС — «Собрание стихотворений», СПб., 1879.

Ст. — Стих, стихи.

«1905 год» — С. Синегуб, Стихотворения. 1905 год, Ростов-на-Дону, 1906. Т, С — Тан, Стихотворения, СПб., 1910.

ФПСС — Вера Фигнер, Полное собрание сочинений, т. 4 (стихотворения), М., 1932.

ФС — Вера Фигнер, Стихотворения, СПб., 1906.

«Цветы и змеи» — Л. И. Пальмин, Цветы и змеи, СПб., 1883.

ЦГАЛИ — Центральный государственный архив литературы и искусства (Москва).

ЦГАОР — Центральный государственный архив Октябрьской революции (Москва).

ЦГВИА — Центральный государственный Военно-исторический архив (Москва).

ЦГИА — Центральный государственный исторический архив (Ленинград).

ШСС — П. Шумахер, Стихотворения и сатиры. Вступ. статья, редакция и примечания Н. Ф. Бельчикова, «Б-ка поэта», Б. с, 1-е изд., (Л.), 1937.

ЯС — «Стихотворения Александра Яхонтова», СПб., 1884.

285. «Современник», 1865, № 10, с. 545, без загл. Печ. по «Сочинениям», т. 1, СПб., 1873, с. 1.

286–288. «Луч. Учено-литературный сборник», т. 1, СПб., 1866, с. 202, 363.

280. «Семья и школа», 1873, № 8 (кн. 1), с. 207. 290–298. 1-е — «Современник», 1863, № 10, с. 405, подпись: А. Михлов; 3-е — Д, 1871, № 5, с. 135; 4-е — «Женский вестник», 1867, № 5, с. 96; 5-е — Д, 1870, № 12, с. 262 (под загл. «Одиночество»); 6-е — Д, 1871, № 3, с. 149 (под загл. «Перед рассветом»); 7-е — Д, 1871, № 9, с. 278 (под загл. «Осень»); 8-е — Д, 1871, № 5, с. 136 (под загл. «Осенняя песня»); 9-е — Д, 1870, № 1, с. 95 (4-е и 7-е — подпись: М, остальные: А. Ш.). Весь цикл печ. по «Сочинениям», т. 1, СПб., 1873, с. 50–54.

299. Д, 1870, № 9, с. 191, с подзаг. «С итальянского», подпись: А. Ш. Печ. по «Сочинениям», т. 1, СПб., 1873, с. 70.

300–301. «Сочинения», т. 6, СПб., 1875, с. 3, 16.

302. Д, 1875, № 1, с. 185.

303. «Семья и школа», 1875, № 4, с. 471.

304. ЖО, 1879, № 7, с. 137, подпись: Б. Левин. Псевдоним раскрыт в изд.: П. В. Быков, Материалы для словаря псевдонимов («Российская библиография», 1881, № 93 (17), с. 362–366).

305. ЖО, 1879, № 24, с. 505, подпись: Б. Левин. Борель — петербургский ресторан.

306–307. ЖО, 1880, № 27, с. 3 (цикл «Из песен о городе»).

А. К. Шеллер-Михайлов

Песня рабочих

Александр Константинович Шеллер (псевдоним — А. Михайлов) родился в

1838 году в Петербурге, умер в 1900 году. Сын эстонского крестьянина, Шеллер первоначальное образование получил дома и в немецкой школе. Учась в Петербургском университете, он принял участие в студенческих волнениях, за что был исключен. Увлекшись социальными проблемами и педагогикой, Шеллер основал школу для бедных, которая была вскоре закрыта. Несколько лет он провел за границей, где изучал жизнь рабочего класса. Литературная деятельность Шеллера началась в 1859 году, он сотрудничал в «Современнике», «Русском слове», редактировал «Дело» и «Живописное обозрение». Известность Шеллеру принесли романы («Гнилые болота», «Жизнь Шупова» и др.). Перу писателя принадлежат также педагогические очерки и публицистические статьи, переводы стихотворений немецких, английских, венгерских поэтов.

Стихотворения Шеллера вошли в первый и шестой том его «Сочинений» (СПб., 1873). Шеллер в некоторых своих стихах следовал традициям демократической поэзии. Кроме публикуемого текста в песенниках встречаются «Арфист», «За тебя боролся я, свобода…».[6]

578. ПЕСНЯ РАБОЧИХ

Дети мощные работы,

Солнца раннего друзья!

Пойте песни веселее

После тягостного дня!

Прочь унынье! Прочь печали!

Вам недаром дан досуг;

Каждый новый путь к свободе

Был плодом могучих рук.

Прежде вас святой работник

Создал воздух, тьму планет,

Нашу землю, глубь морскую:

Он был бог, он создал свет.

<1873>

ПРИМЕЧАНИЯ

578. Сочинения, СПб., т. 1, 1873, с. 112. В песенниках — в начале XX в. («Около тысячи песен. Сборник новейших песен, романсов и куплетов». П., 1916). Перевод стихотворения английского поэта Барри Корнуэла (1787–1874).

Входило в репертуар революционных кружков 1870-х годов. Позже в пении последняя строфа опускалась.

В НЕПОГОДУ

Кротко льётся свет лампадный,

Тишина везде царит,

Только в спаленке парадной

Мальчуган один не спит.

Из-за сломанной игрушки

Раскапризничался он

И блажит, припав к подушке,

И забыл про сладкий сон.

Няня, сидя у постели,

Утешает крикуна,

На дворе же вой метели

Раздаётся у окна.

Ветер свищет, ветер стонет

И над спящею землёй

Стаи туч зловещих гонит,

Всё задёрнув чёрной мглой.

На иконы тусклым взором

Няня старая глядит

И с любовью, и с укором

Мальчугану говорит:

«Не блажи из-за пустого!

Ты вот сыт, обут, одет,

А у нищего иного

Ни угла, ни хлеба нет.

Ты здесь нежишься в постели,

А подумай-ка о том,

Каково брести в метели

Полем, в рубище худом.

Мать с отцом тебя ласкают,

А иной сиротка рад,

Что его не прогоняют

На мороз из тёплых хат.

Не гневи ж слезами Бога,

Помолись, да не забудь

Тех, кто горя терпит много,

Ты в молитве помянуть!..»

Няня смолкла, молчаливо

Осенилася крестом,

Улеглась неторопливо

И забылась крепким сном.

Но ребёнок чувств невольных

Был не в силах превозмочь

И о нищих, о бездольных

Долго думал в эту ночь…

1890 г

ЖАЖДА ЖИЗНИ

Жажда жизни, жажда роковая!

Одного ты дѣлаешь рабомъ,

А другаго, злобой опьяняя,

Навсегда усадишь въ мертвый домъ.

Но и тамъ, измученный цѣпями,

Не надѣясь волю воротить,

Онъ считаетъ годы за годами,

Для чего-то хочетъ жить и жить.

Въ день голодный женщинѣ безсильной

Тайный голосъ шепчетъ: смерть страшна;

Но попробуй, красота всесильна, —

И ты завтра жь будешь спасена.

И, бѣдняжка, страшною цѣною,

Становясь съ постылымъ подъ вѣнецъ.

Иль торгуя нагло красотою,

Право жизни купишь наконецъ.

Всѣ, чья жизнь во мракѣ можетъ длиться,

Для кого смертсленъ правды свѣтъ,

Гонятъ мысль, чтобъ жизнью насладиться,

Наполняя землю духомъ бѣдъ.

И предъ казнью трепеща постылой,

Въ тишинѣ безмолвствуетъ мудрецъ,

Юность губитъ дѣвственныя силы,

Вдохновенье продаетъ пѣвецъ.

А. МИХАЙЛОВЪ


«Отечественныя Записки», № 8, 1864

* * *

Горе свое я умѣю терпѣть,

Стонамъ людскимъ я внимаю безстрастно,

Только на дѣтскія слезы смотрѣть

Я не могу безучастно.

Только увижу ихъ — дѣтство мое

Вспомнится снова: мѣщанство, наука,

Въ грязномъ углѣ роковое житье

И одиночества скука.

Вспомнятся храмъ и ограды лужокъ

Нѣсколько липъ и березъ запыленныхъ,

Множество нянекъ и дѣтскій кружокъ,

Между акацій зеленыхъ.

Сколько тамъ было веселыхъ дѣтей,

Игръ, и игрушекъ богатыхъ, и счастья;

Но съ безголовою куклой своей

Не возбуждалъ я участья.

Рано къ дѣтямъ прививается спѣсь,

Гордости мелкой ихъ учатъ съ пеленокъ;

Слышалъ и я: что ты дѣлаешь здѣсь?

Жалкій, мѣщанскій ребенокъ!

И, чтобъ задобрить дѣтей, я постигъ

Горькое вкрадчивой лести искусство.

Злобствуя, въ сердцѣ лелѣять привыкъ

Зависти мелкое чувство.

Тамъ, среди лести и мелкихъ услугъ,

Рано утратилъ я чувство свободы,

И привился ко мнѣ ѣдкій недугъ,

Переживающій годы.

Страшный недугъ, научившій скрывать

Гордости честной и смѣлой порывы,

Вѣчно робѣть, притворяться и лгать

И проклинать молчаливо.

А. МИХ-ЛОВЪ

«Современникъ», № 1, 1864


1864

Примечания

1

Стихотворения вошли в изд: А. Михайлов. Сочинения, тт. 1 и 6, СПб., 1873, 1875.

2

Поэты-демократы 1870-1880-х годов.

Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание.

Л., «Советский писатель», 1968

Биографические справки, подготовка текста и примечания В.Г. Базанова,

Б.Л. Бессонова и А.М. Бихтера

3

Помни о смерти (лат.). — Ред.

4

Поэтическое наследие Лаврова выявлено и опубликовано не полностью. В бумагах поэта хранились две юношеские тетради стихов (см.: Е. А. Штакеншнейдер, Дневник и записки, М.-Л., 1934, с. 541, прим. Ф. И. Витязева); из них пока известно только одно стихотворение, напечатанное самим автором в 1841 г. В автобиографии Лавров указывал, что некоторые его стихотворения были анонимно и с искажениями без его ведома напечатаны в разных заграничных сборниках (П. Л. Лавров, Философия и социология. Избр. произведения, т. 2, М., 1965, с. 618). Полным и точным списком этих Стихотворений мы не располагаем. О стихотворениях периода эмиграции Лавров сообщал: «Из позднейших стихотворений два, без подписи, были напечатаны в газете „Вперед“» (там же). В настоящее время Лавров считается автором четырех стихотворений из этой газеты, хотя одно («Новая тюрьма») атрибутируется без веских оснований.

5

Отсюда можно заключить, что в тетрадь вошли стихотворения эпохи «хождения в народ» и тяжелых лет пребывания в Доме предварительного заключения и в Петропавловской крепости. Это подтверждается и содержанием последних восемнадцати стихотворений, созданных после 1873 г.

Грань между стихотворениями, написанными до ареста Синегуба, и стихотворениями, сложенными в тюрьме, легко устанавливается с помощью второй пометы. На обороте 10-й страницы тетради № 1 рукой Синегуба обозначен заголовок нового раздела: «Тюремные стихотворения». Заголовок этот перечеркнут, вероятно, потому, что в первый раздел попало стихотворение «Терн», которое частично или целиком было написано в заточении (оно имеет типично тюремную концовку). Однако раздел «Тюремные стихотворения» в тетради № 1 начинается стихотворением «Думы мои, думы…», которым открывается в сборнике «Стихотворения. 1905 год» цикл «Тюремные стихи. (Из старых тетрадок)». Стало быть, десять стихотворений, предшествующих в тетради No I тюремным стихотворениям, мы вправе относить к написанным на свободе, т. е. до конца 1873 г. Показательно также, что первый раздел стихотворений в этой тетради открывается известной «Думой ткача», которая датируется началом 1873 г.

6

Песни и романсы русских поэтов.

Вступительная статья, подготовка текста и примечания В. Е. Гусева.

Библиотека поэта. Большая серия. Второе издание.

М.-Л., «Советский писатель», 1965

OCR Бычков М. Н. mailto: bmn@lib.ru


на главную | моя полка | | Стихотворения |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 3.0 из 5



Оцените эту книгу