Книга: Тайна и ложь



Тайна и ложь
Тайна и ложь

Ын Хигён

ТАЙНА И ЛОЖЬ

роман

НОВОЕ ОЩУЩЕНИЕ ВРЕМЕНИ

Ын Хигён и ее герои

В силу объективных исторических условий Восток лучше изучил западную культуру, чем Запад — восточную, поэтому российский читатель совсем недавно начал знакомиться с литературой Республики Корея. Как известно, и на Западе, и на Востоке традиционно литературным трудом занимались в основном мужчины, поэтому произведения женщин во все времена выделялись из общего потока литературы, вызывая большой интерес как у читателей, так и у критиков. В Корее проза, написанная женщинами, еще совсем недавно носила особый термин — «женская литература», но в последние десятилетия произошли большие изменения во всех сферах жизни корейского общества, и в наши дни уже трудно найти человека, кто считал бы правильным деление литераторов по половому признаку. Тем не менее, интерес именно к «женской прозе» заметно возрос с конца 1980-х годов, когда на литературной арене появилась целая плеяда молодых писательниц, которые свободно заговорили о новом стиле жизни, о новых взаимоотношениях между мужчиной и женщиной в семье, об одиночестве людей, живущих в большом городе, о свободе личности. В своих произведениях авторы-женщины на первый план выдвинули внутренний мир человека, его душевные переживания, открыто или скрытно стали выражать понимание того, что значит родиться женщиной и жить в обществе, в котором еще сохранились патриархальные нравы. Эти размышления составляли основу творчества молодых писательниц 1990-х годов, среди которых особо выделялось имя Ын Хигён.

Писательница родилась в 1959 году в провинции Северная Чолладо в городе Кочан. После окончания филологического факультета университета Сунмен (Сеул), она продолжила учебу в магистратуре университета Ёнсе по специальности «корейская литература». В 1995 году состоялся дебют Ын Хигён: в «Тона ильбо» («Восточноазиатский вестник») была опубликована повесть «Дуэт», получившая премию этой газеты. В этом же году, после выхода в свет первого романа «Подарок от птицы», имя писательницы стало известно широкому кругу читателей. В 1998 году Ын Хигён получила первую премию имени писателя Ли Сана (1910–1937) за рассказ «Коробки моей жены», вызвавший восторженный отзыв в литературных кругах Южной Кореи. Это произведение было названо «успехом, которого добилась женская проза в литературном мире, стоящем на пороге нового века».

Если «Дуэт», первая повесть Ын Хигён, во многом напоминает произведения других корейских писательниц, поднимавших тему несправедливого отношения к женщине в семье и обществе, то последовавшие за ним рассказы, такие как «Коробки моей жены», «Моя бедная жена» и другие, отличаются актуальностью рассматриваемых вопросов. Писательница обращается к важной проблеме корейского общества, связанной с происходящими в ней переменами, — проблеме упрощения и стандартизации жизни, ведущей к одиночеству и отчуждению людей.

В рассказах и романах, изданных после 1998 года, таких как «Попытка поговорить с другим человеком», «Последний танец со мной», «Это был сон?» и другие Ын Хигён показывает образ корейской женщины, которая просто хочет любить и чувствовать себя любимой, но окружающий мир не позволяет ей быть счастливой, убивает чувства, лишает надежды на гармоничные человеческие отношения. Писательница бросает новый, смелый взгляд на любовные отношения мужчины и женщины, показывает, как изменившийся уклад жизни сказывается на поведении людей в обществе, как женщина выражает свое миропонимание.

Но постепенно звучавшая в прозе конца 1990-х годов «женская» тема, которая привлекала читателей своей откровенностью, свободным отношением полов, поиском новых ощущений, интимными подробностями личной жизни, исчерпала себя. В наступившем двадцать первом веке требовалось нечто новое, что могло бы дать толчок к дальнейшему развитию корейской прозы. Таким произведением, на наш взгляд, оказался роман «Тайна и ложь», который был написан Ын Хигён в начале 2005 года после ее трехлетнего «молчания». Своим новым романом Ын Хигён заставила читателей взглянуть другими глазами на ее творчество. Литературные критики усмотрели в этом произведении «зрелость» писательницы, новое идейное содержание и новый стиль. В романе показаны отношения людей в современном обществе, возникшие в результате столкновений традиций и новых веяний, охвативших все сферы жизнедеятельности человека. Эти отношения показывают, что под влиянием рекламы западного образа жизни современные корейцы стали отрываться от своих корней, забыли национальные традиции, обычаи предков — все то, что составляет основу каждого народа. Многовековая корейская культура смогла сохранить свою самобытность, несмотря на сильное влияние сначала Китая, а затем Японии, помогла выстоять нации в самые тяжелые периоды своей истории и способствовала тому, что Южная Корея превратилась в одно из передовых государств. Исследователи отмечают, что именно социально-культурная обстановка, основанная на патриархальности семьи, соблюдении традиционных отношений между людьми, сыграла главную роль в создании известного всем «экономического чуда на реке Ханган». Однако эти достижения привели к тому, что страна оказалась вовлечена в процесс глобализации, и корейская культура стала терять свое национальное своеобразие. Цивилизация дошла до самых далеких окраин, превращая города и поселки в однообразные населенные пункты. Эта проблема волнует писательницу, и об этом говорится в романе.

«Города и деревни повсюду выглядели одинаково. После того как прорыли тоннели в горах и дороги покрыли бетоном, здесь выстроились в ряд высотные элитные дома, которые словно маршем идут на горные хребты и уничтожают зеленые леса, а сзади поднялись ввысь опоры высоковольтных линий, как борцы, преисполненные гордости за собственную мощь».

Для российского читателя роман будет интересен не только своими коллизиями, размышлениями автора о жизни и смерти, любви и ненависти, правде и лжи, но и тем, что содержит много сведений об истории и культуре корейского народа. Однако читателю трудно будет разобраться в сложных взаимоотношениях героев без знаний об идеологической системе корейцев — конфуцианстве.

Конфуцианство проникло на полуостров в период становления корейской государственности в первых веках нашей эры из соседнего Китая. Основатель этого учения Конфуций указал путь, по которому следует идти людям, чтобы создать общество, основанное на справедливости и гуманности. Конфуцианство сформулировало правила социального поведения, предписывающие каждому человеку определенное место в семье, а значит — и в обществе, поскольку в дальневосточной культуре с древности государство рассматривается как единая семья. В таком обществе человек должен стремиться воспитать в себе гармоничную личность, стать «благородным мужем», добросовестно выполняющим свой общественный долг. Одной из главных категорий конфуцианской этики является сыновняя почтительность, которая «считается не только частью традиционной культуры, но и важнейшим элементом жизни современной Кореи»[1]. Уважительное отношение к старшему — неотъемлемая черта корейца. Насколько сын почитает своих родителей можно судить по рейтингу университета, который он сумел окончить, поскольку только хорошее образование позволяет человеку занять достойное место в обществе. Дети (особенно старший сын) должны следовать указаниям родителей, не жалеющих сил и средств, чтобы их чадо стало обладателем самых престижных профессий юриста и врача или добилось высокого ранга чиновника. Однако порой это происходит вопреки желаниям и наклонностям детей. В корейской семье старший сын занимает привилегированное положение, он является главным наследником, поскольку должен ухаживать за престарелыми родителями при их жизни, а после смерти совершать поминальный обряд чеса — церемонию кормления духов предков (традиционно слово чеса переводят как жертвоприношение). Этот обряд проводится во многих семьях и в наши дни, потому что корейцы верят, что духи предков могут повлиять на их жизнь. Несмотря на большие изменения, происходящие в современном обществе, культ предков продолжает играть важную роль в отношениях людей, поскольку почитание старших есть моральный закон каждого почтительного сына.

Помимо конфуцианских обрядов в Южной Корее проводятся и другие церемонии, и связаны они с традиционными верованиями. В романе описано проведение тансанчже — общинного ритуала жертвоприношения священному духу горы, покровителю деревни. Люди верили, что только при неукоснительном соблюдении всех правил этого ритуала дух горы пошлет им спокойствие и благополучие. Читатель узнает, к чему могут привести нарушения запретов при подготовке к этой важной церемонии.

Шаманизм, один из сохранившихся древних форм верований, и в современной жизни корейцев играет существенную роль. В шаманизме функции посредника между миром людей и миром духов выполняют шаманы, которые разделяются на разные типы в зависимости от своей деятельности. В романе Ын Хигён читатель встретится с шаманкой по прозвищу Бамбуковая хижина, которая совершает различные ритуалы, занимается лечением и предсказывает судьбу. Иногда ее приглашают провести коса — обряд кормления так называемых «духов места». Традиционно эту церемонию совершали в десятом месяце по лунному календарю, когда люди молились «домашним духам» с просьбой о хорошем урожае и спокойствии в доме.

В современной Южной Корее коса проводят в упрощенном виде, и не всегда посредством служителей шаманского культа, но цель осталась прежней — умилостивить духов, отвечающих за ту или иную сферу деятельности человека. Для проведения коса накрывают жертвенный стол, обязательным элементом которого служит вареная голова свиньи. Люди обращаются к духам с просьбой содействовать в успешном развитии какого-то нового дела или бизнеса. Другой целью коса является широкое извещение людей об открытии какого-то заведения, например, офиса фирмы, ресторана или магазина. Проводят этот обряд и при строительстве дома или другого объекта, отправляясь в море ловить рыбу и так далее.

«На берегу виднеются перелетающие с места на место мокрые игральные карты хватху, и если поднимешь какую-нибудь, то, смотри — не смотри, на всех увидишь дикую свинью, сидящую в красных кустах».

Этот отрывок из романа может показаться странным для читателя, не знающего, что в Корее свинья символизирует богатство и благополучие. Очевидно, где-то на побережье открывался какой-то ресторанчик или магазин, и хозяева разбрасывали карты с таким символом в надежде обеспечить процветание своему предприятию.

В книге Ын Хигён герои встречаются с современным гадателем. Молодой человек работает в «сачжу-кафе», специальном заведении, куда люди приходят узнать, что им предназначено в жизни, и заодно выпить чашечку кофе. Гадатели не только предсказывают будущее, но и помогают желающим «исправить» полученные при рождении некоторые «ошибки» судьбы. Такие кафе довольно часто встречаются в Сеуле. Гадателей, определяющих судьбу человека по линиям рук или точной дате рождения, можно увидеть и в других многолюдных местах корейских городов.

Практика гадания основана на учении о противоположных началах, темного Инь и светлого Ян (Ым и Ян в Корее), которые, соединяясь друг с другом, образуют пять первоэлементов (дерево, огонь, земля, металл и вода). На этом учении зиждется также и теория геомантии или Фэншуй (Пхунсу по-корейски). Одной из важнейшей составляющей Фэншуй является рельеф местности. Любая часть Земли, имеющая возвышенности, содержит определенное количество Инь, так называемое «земное дыхание», которое не может осуществлять животворное влияние на людей без взаимодействия с «небесным дыханием». Однако непременным условием получения благоприятного влияния Неба служит наличие возвышенностей, гор, холмов, утесов, по форме напоминающих животных. Так, конфигурация гор в виде дракона должна способствовать высокому социальному положению и благополучию людей, живущих в этой местности. Однако горы, окружающие городок К., родину главных героев романа «Тайна и ложь», напоминают очертания не драконов, а коней.

Судьба жителей этого маленького уездного поселка, как следует из теории геомантии, определена его незавидным географическим положением. Автор «рассказывает» старые истории и легенды, которые раньше знали все жители городка, и они, помещенные в начале романа, придают ему определенную направленность и некоторую таинственность.

В романе рассказывается о жизни трех поколений семьи Чон, принадлежащей к древнему роду, на примере которой можно проследить определенные моменты истории Кореи. Писательница показывает жизнь простых людей в трагический для всех корейцев период, связанный с борьбой против японского господства, борьбу между сторонниками «правого» и «левого» движений после Освобождения от японцев (1945 год), описывает сложное для Южной Кореи время перемен (1960–1970-е годы), определившее ее дальнейший экономический подъем и рост благосостояния людей. Но основное действие развивается в двадцать первом веке.

Главные герои романа — два брата, в молодости покинувшие родные края и в настоящее время живущие в столице: старший — кинорежиссер по имени Ёнчжун и младший, Ёну, государственный служащий. Главным героем можно назвать и Чониля, их отца, активного предпринимателя эпохи индустриализации, отдавшего много сил для развития своего родного городка. После его смерти остается своего рода завещание, которое позволяет братьям узнать тайну семьи и связанную с ней ложь.

В романе показано, как традиции, которых придерживалось несколько поколений рода Чон, со временем стали терять свою силу. Старшие сыновья нарушают важную составляющую сыновней почтительности: они не хотят посвящать свою жизнь исполнению воли отца и сдавать кукса коси, государственные экзамены на получение высокой должности. В результате между отцами и детьми складываются сложные отношения. В романе Ын Хигён такой конфликт возникает дважды. В первом случае старший сын в семье, Чеук, брат Чонука, был отправлен на учебу в Японию, а потом его заставили готовиться к сдаче кукса коси. Но желание отца видеть сына юристом приводит к трагедии: Чеук бросает учебу, и спустя некоторое время погибает. Другой конфликт возникает уже в следующем поколении — между Чонуком и его старшим сыном Ёнчжуном. После окончания бакалавриата юридического факультета сын не хочет продолжать учебу в магистратуре, как этого требует отец, отказывается от обязанностей старшего сына и, не приняв жизненной позиции родителя, до конца его жизни не примиряется с ним. Кроме того, Ёнчжун нарушает еще одну из основных правил сыновней почтительности — не создает своей семьи и не думает о продолжении рода Чон.

В романе «Тайна и ложь» конфликты основаны именно на отношениях «старший — младший»: отца и сына, старшего и младшего братьев. В отличие от Ёнчжуна, младший брат Ёну представлен как «сын городка К.», который чтит семейные традиции, совершает церемонию кормления духа старшего дяди, с уважением относится к памяти своего отца, много сделавшего для развития родной провинции, и хочет во что бы то ни стало сохранить родительский дом.

В повествовании большое значение придается мотиву, связанному с отношением жителей городка К. к своей национальной культуре. Автор не случайно обращается к книгам, написанным много лет назад и сохранившимся до наших дней, по которым можно узнать историю жизни знаменитостей, родившихся на этой земле, описывает традиционные праздники, проводившиеся в деревне, отмечает особенности женского танца и игры на корейских музыкальных инструментах, присущие только городку К., говорит о тонкостях диалекта провинции Чолладо, ее знаменитой кухне.

Ын Хигён, не изменяя своей манере, использует символы для передачи важных мыслей, которые она хочет донести до читателей. Городок К. предстает как символ ушедшего века. Описывая его, писательница использует такие выражения как «неприглядный вид», «тоскливая местность», из которой талантливая молодежь «убежала» в большие города. В этом городке находится отчий дом братьев Чон — символ разрушения основ корейской семьи.

«Дом ни разу не ремонтировали за двадцать с лишним лет, и оттого, наверное, казалось, что он может тут же развалиться — настолько был старым и сумрачным».

Однако жители этого маленького поселка стараются сохранить свою национальную культуру, бережно относятся к истории родного края и гордятся своими знаменитыми земляками. Родину не выбирают, и о ней человек не должен забывать, каких бы успехов он ни добился за ее пределами. Об этом Ын Хигён говорит устами Ким Пхансуля, старейшины культурных кругов городка К.



«Ким Пхансуль осудил вульгарные тенденции современного общества, которое не может понять, почему важно знать историю своего рода и всех родственников.

— Говорят, как бы далеко улетевший желудь не пустил ростки, все равно вырастет огромное дерево, и растет оно само по себе, и называют его все также дубом, а как иначе-то назовешь?»

Мы не ставим своей целью пересказать содержание произведения, поскольку читатель имеет возможность сам узнать о судьбах героев городка К. Мы видим свою задачу в том, чтобы познакомить российских читателей с произведением южнокорейской литературы, в котором автор поднимает проблему, волнующую сегодня не только корейское общество. И в России многие люди утратили связь со своими корнями, забыли о традициях предков, поэтому в «глубинке» вымирают деревни, в которых доживают свой век старики.

Ын Хигён заканчивает роман исторической справкой, которая свидетельствует о древности поселка К. и славном прошлом провинции Чолладо, неотъемлемой части Южной Кореи. Под буквой К. скрывается город Кочан, родина писательницы.

Знатокам русской классики, возможно, покажется знакомым стиль романа Ын Хигён, поскольку она сама писала о влиянии Ф. М. Достоевского на свое творчество. Может быть, читатель в построении сюжета этого произведения увидит нечто общее с «интеллектуальным детективом» Достоевского, или, может быть, обратит внимание на повышенную уплотненность во времени и в пространстве, когда на фоне небольшого отрезка времени открываются распространяющиеся вширь судьбы и членов семьи Чон и тех, с кем они встречаются, с кем завязывают отношения. В любом случае, мы предлагаем читателю роман, написанный Ын Хигён, — корейской писательницей, «говорящей с другим человеком» о проблемах современного общества, которые нельзя рассматривать в отрыве от истории страны, родины, семьи. В этом заключается новое ощущение времени писательницы.

В заключение хотелось бы выразить глубокую признательность и благодарность за поддержку и ценные замечания А. Ф. Троцевич, Ким Хвану, Лилии Казаковой, Чо Чжон Хи и блогеру Тарбагану.

Переводчики Ли Сан Юн Чо Гын Хи

ТАЙНА И ЛОЖЬ

НЕБЛАГОСЛОВЕННАЯ ВЕСНА

Туристы в уездном городке К. долго не задерживаются. Они едут по двадцать второй государственной магистрали из Чончжу или направляются в обратную сторону — в Сунчхон. Путь туристов, едущих по двадцать третьей трассе, лежит через Чонан, но есть и такие, кто выезжает из Мокпхо с заездом в Кванчжу.

От главного горного хребта корейского полуострова Тхэбэксан на запад ребром выпирают горы Собэксан, которые разделяются и, устремляясь под углом вниз, образуют горную цепь Норёнсан, к последнему отрогу которой и приткнулся уездный городок К.[2] Это место — южная точка провинции, расположенная недалеко от большого города.

Горы, будто взявшие К. в осаду, не отличаются большой высотой, хотя и низкими их не назовешь: около пятисот метров над уровнем моря, и об этом люди в древности говорили: «В расположении гор нет величественности, поэтому трудно из низов пробиться наверх»[3]. Сельское хозяйство здесь было главной отраслью, но земля не отличалась плодородностью, поскольку ее не обрабатывали должным образом из-за небольших размеров полей и слишком кислой красной почвы на холмах.

Естественно, на туристов, проезжающих мимо, этот поселок производит впечатление бесплодного, неудобного для проживания края, где нет ни красивых ландшафтов, ни особых товаров, которыми могли бы гордиться местные производители. Летом здесь случается засуха, а зимой, наоборот, выпадает много снега — при таком климате сельское хозяйство не может процветать. Кроме того, если вы путешественник, и у вас за спиной остался известный дурной славой перевал Комчхичже, который вы преодолели, глядя на обнаженные спины красных отвесных гор, стараясь сдержать подступающую к самому горлу тошноту, и, наконец, прибыли на автобусную станцию, то ничего не можете сделать с чувством разочарования, досады и полного бессилия от неприглядного вида городка, встречающего вас. Вывески третьеразрядной гостиницы, аптеки и магазинчика хозяйственных товаров выглядят такими угрюмыми, что, кажется, от них вот-вот повеет холодом. А в узких переулках ютятся дома с ржавыми оцинкованными крышами и жестяными воротами. В городке не стоит и вдаль смотреть. Безучастно поднимешь голову, и сразу взгляд упирается в низкие, словно стреха деревенского дома, горы, закрывающие небо, и невольно вырывается глубокий вздох. Эти горы кажутся тенью старых уставших бродячих торговцев, что мелькает за окном постоялого двора, где они лежат вповалку, подложив под голову котомки. Вот почему туристы в К. долго не задерживаются, а сразу отправляются дальше.

Но лишь тоскливой местностью или тяжелой атмосферой нельзя объяснить такую поспешность туристов. Есть и другая причина. Как только выезжаешь из поселка, вскоре оказываешься в горах, где стоит буддийский храм с густым садом прекрасных камелий, а за широкой долиной — город с развитой промышленностью и культурой. Восточная часть уезда славится красотой природы в сезон листопада и историческими памятниками, поэтому весь год там толпятся люди. А на западе — море. Обычно приезжие недолго осматривают достопримечательности, но почти каждый день появляются новые туристы, чтобы ехать куда-то, глотая пыль, и их маршрут проходит как раз через поселок К.

Если местные мальчишки долго стоят в пыли, не отрывая взгляда от туристов, значит, у них начался переходный возраст.

Бывает так, что на земле, где людям нечем особо гордиться — ни красотой гор и рек, ни богатыми недрами, — рождаются талантливые люди, и об этом даже кто-то написал в журнале уездного ведомства. «К. издавна считается краем выдающихся людей. Поэтому и в наши дни, когда говоришь, что ты оттуда родом, появляется ощущение, будто в тебе хотят увидеть не простого человека, а личность с необыкновенными способностями». И действительно, жители городка во что бы то ни стало стремятся дать образование своим детям. Семьи со средним достатком, как правило, посылают учиться в город старших сыновей, окончивших начальную или среднюю школу. Если туристы, спрашивая дорогу, присядут на крыльце какого-нибудь дома, то им в глаза бросится висящая довольно высоко фотография в рамке — лицо старшего сына, отправленного в большой город. Невзрачный двор, где вместе с кустами мелких роз растет бальзамин, сумрачная открытая терраса, тень от хурмы, покрывающая дом полностью, благодаря чему отпадает необходимость строить задний двор, — во всем этом витает дух заброшенности, наполненный неудовлетворенностью и страстным желанием получить какую-нибудь весточку, которую ждут все время. Но в том, что сыновья, удачно устроившие свою жизнь, не возвращаются на родину, их отцы, в молодости только и мечтавшие о бегстве из дома, видели свое влияние. И только не блиставшие способностями другие сыновья, получившие в наследство одновременно худородную землю и заранее известную судьбу, женились на девушках, которым из-за таких мужчин ничего другого не оставалось, как стать сильными, производили на свет следующее потомство этого городка и снова отправляли их в город.

Начитанному туристу доводилось слышать, что в К. вода течет вспять. Так об этом написано в изданной много лет назад книге «Записи государственного наставника Оннёнчжа, сделанные во время прогулки в горах»: «Не совсем соответствуя учению Инь и Ян, вода течет вспять, и это забавно». А все дело в характере местности: южная часть находится на возвышении, а северная — в низине. Вода течет не с севера на юг, как полагается, а с юга на север, и поэтому ее назвали «водой, текущей вспять». Такое движение воды люди объясняли ее мятежным духом, имея в виду традиционно высокий уровень оппозиционных настроений жителей поселка. Многие местные старики думают, что и с трудом сдерживаемая энергия, кипящая в телах молодых людей, подавляется той же силой — потоком воды, текущей вспять. Как и теперешняя молодежь, большинство парней К. в юности попало под влияние неизвестно откуда взявшегося ветра, обладавшего таинственной повелевающей силой, и этот ветер лишил их воли. Среди оставшихся в городке молодых людей не было никого, кто хотя бы однажды не хотел оставить родину. Такие настроения особенно усиливаются весной, переменчивым теплым днем, когда над землей, то появляясь, то исчезая, разливается марево, когда холмы постепенно становятся зелеными, и цветы, распустившись в одночасье под желтыми лучами солнца, опадают так же внезапно. В такой день ветер, равнодушно касающийся щек, приносит с собой разные запахи: с юга — от зернохранилищ, с севера — из города, с запада — с моря, и от этого, казалось, сильней кружится голова и грубеют лица молодых людей.

Если вернуться к старинным книгам, то из них можно узнать, что весной молодежи городка К. не сопутствовала удача. Древние ученые написали китайскими иероглифами: «Совершенно четко видны очертания красивых коней, а у дракона восемь крыльев сложены. Коней много, но образ дракона трудно увидеть». «Мало того, что уезд маленький, так еще и горы неказистые». Смысл этих выражений в том, что в таком маленьком городке, зажатом с четырех сторон невзрачными горами, не может появиться дракон, вот и рождаются только кони. Там никогда не появится герой-победитель, там взгляд не задержится ни на одном участке земли, где можно было хотя бы однажды от всей души промчаться, сверкнув копытами. То, что бурлит в человеке — всего лишь энергия почтовой лошади[4].

Хотя в древности люди, сочинившие и декламировавшие эти строки, обладали большими познаниями в учении Фэншуй и необыкновенной проницательностью в видении жизни, тем не менее, это были безответственные критики со своим субъективным взглядом, опьяневшие от личных впечатлений, наслаждения высокой поэзией и изящными сочинениями. И это все из-за того, что они смотрели на К. глазами путешественника. У них не было интереса к судьбам коней городка К. Сын швеи, выросший на краю этого уезда, в деревне с камелиями и буддийским храмом в горах, стал поэтом и, однажды весенним днем покинув дом, написал о судьбе коней: «Кони мчались, стуча копытами, и остановились, достигнув берега моря». Говорят, что если молодые люди вернутся на родину, и глаза их будут полны слез, как у покрытых грязью, колючками и шипами коней, стоящих над обрывом у моря с обломанными копытами, то молодежь вылечится от болезни, при которой гудит кровь. В молодости эти парни доставили много переживаний родителям, из-за чего сами рано повзрослели и, превратившись в мужчин с тоскливым взглядом, коротали свой век, не жалуясь на жизнь.

В К. много преданий и легенд о необыкновенно почтительных сыновьях, хотя никто не знает, есть ли какая-то связь между ними и затаенными мыслями молодых людей, родившихся на этой земле. Одним из самых древних документов поселка считается напечатанная ксилографским способом книга «Впечатление от сыновней почтительности человека по фамилии О из Камчхона», и посвящена она правильному отношению О Чжуна к родителям. В книге есть рисунки, по ним видно, за какие дела почтительный сын получил воздаяние. Но на детей городка, как и на большинство детей, рассказы о таких сыновьях не производили особого впечатления. Им больше нравились истории о чертях и злых духах. А рассказы о духах, преследующих людей даже во сне, наводили страх и заставляли взрослеть детей, которые ничего не знали о смерти и даже не задумывались о ней.

В К. из поколения в поколение передают легенду, названную «Историей о четырех братьях». Во времена правления династии Корё при короле Инчжоне на место назначения прибыл новый начальник уезда. Несколько дней спустя один старый житель деревни упал на колени перед канцелярией местного начальника и стал причитать: «Я содержу гостиницу на базарной площади, что примерно в десяти ли[5] отсюда. Я прожил больше сорока лет без детей, и по чьей-то милости на старости лет мне было ниспослано четверо сыновей. Я растил их, кормил и поил, отдавая все свои силы до последней капли, и об этом знают небо и земля. Сыновья выросли такими энергичными и красивыми, что слезы радости не просыхали на моих глазах. И разве мог я представить когда-нибудь, что может случиться такое! Они начали умирать один за другим от неизвестной болезни, и спустя всего несколько дней все испустили дух. Как может на этом свете такое несчастье свалиться на человека! Есть ли более жестокая кара, посланная небом?! Свет померк вокруг, печаль переполнила меня, я думал только о смерти, и с этой горькой печалью обращаюсь к мудрому правителю». Правитель уезда на какое-то время глубоко задумался, а потом позвал слуг и сказал: «Сегодня ночью сторожите большой тракт за городскими воротами, и когда до третьей стражи по нему пронесут паланкин, украшенный цветами, хватайте его и, не спрашивая ни о чем, ожидайте дальнейших приказаний во дворе канцелярии». Тот, кто вышел из захваченного слугами великолепного на вид паланкина, оказался необыкновенным человеком внушительного телосложения с величественной осанкой. Правитель уезда почтительно приветствовал его, а потом с достоинством проговорил: «Вы, владыка загробного мира, должны наказывать грешников. Зачем же забираете к себе несчастных людей?» Владыка загробного мира спокойно выслушал упрек и ответил: «Ваши слова справедливы. Выкопайте яму рядом с домом этого старика». Как только стали копать в указанном месте, снизу хлынула вода, и на поверхность всплыли четыре нетленных тела с вытаращенными глазами. Это были люди, убитые лет двадцать назад. Однажды вечером, когда солнце клонилось к закату, они остановились в гостинице старика, и он ограбил их, а потом утопил. Страх в детей городка К. вселяли слова владыки загробного мира, переданные правителю уезда: «Четыре сына старика оказались духами убитых людей, которые родились у него друг за другом, чтобы отомстить убийце, и вот время расплаты пришло».

Оказывается, лепечущее в объятиях матери милое дитя, дающее радость жизни, на самом деле — злой дух, растущий день за днем для того, чтобы засвидетельствовать страшную тайну прошлого. И от этого рассказа холодели спины детей. Но почему убитые люди избрали способом мести именно рождение в образе детей своего убийцы? Суть возмездия заключалась не в жестокости или мучениях. Надо было лишь сделать так, чтобы человек долгое время жил, испытывая безмерную любовь, и затем в одно мгновенье лишался объекта своего обожания. Неужели это значит, что потеря любви настолько мучительна, что может стать самым страшным орудием мести? Или это намек на то, что ребенок есть существо, которое, уйдя из жизни, когда-нибудь может стать ужасающим возмездием для своих родителей?

Подобного рода историй много и в других городках. Когда родители сетуют на детей, что они, мол, родились в наказание за прожитую жизнь и в свое время окажутся для них страшной местью, они всего лишь выражают недовольство тем, что не получают воздаяния за страдания, пережитые ими в те годы, когда растили детей.

Нет ничего странного в том, что здесь в каждой семье родители во что бы то ни стало стремятся дать хорошее образование детям, и это часто ведет к сложным отношениям между отцом и сыном. В К. мало кто из взрослых помнит услышанную в детстве историю о четырех братьях. Но страх, связанный с духами людей, умерших не дома, а на чужбине[6], всегда преследует детей поселка. Потому что эти духи, отправляясь в царство мертвых, стремятся прихватить с собой спутников.

Мир менялся стремительно. Это было время, когда все деревни теряли прежний вид и становились населенными пунктами, представляющими типовой продукт индустриализации. Причину неразвитости поселка К. кто-то находил в скудости недр этих мест, кто-то обвинял в этом оставшихся дома молодых людей, у которых после отъезда всех талантливых парней исчезли честолюбивые помыслы и желания. Были и такие, кто видел причину застоя поселка в том, что уроженцы этих мест, преуспевшие в карьере, забыли о своей родине. Эти люди считали так: если К. не хочет оставаться в положении захолустного городка, ему нужно обратить на себя внимание властей, а для этого следует уничтожить пустившую здесь корни оппозиционную партию, которая до сих пор вселяла в людей только мрачное настроение и неверие в будущее. Конечно, многие семьи в поселке хотели бы добиться такого же благополучия, как и у жителей больших городов. Но не любой ценой, пытаясь изо всех сил угнаться за большинством. Не следовало думать, что они от безысходности могут просто бежать от судьбы или покориться ей. В душе жителей городка К. звучала песня, которую споют в тот день, когда домой вернутся уехавшие в город сыновья. Эта песня напоминает последнее прощание, ее поют, предавая земле тело отца.



Он вылечился от болезни.

Переоделся в новую одежду

Из белой бумажной ткани,

Открыл глаза.

Глаза, что слепили лучи солнца.

……………………………………………………

Запах халата, в котором ушел отец,

И мне не дает покоя,

Заставляя идти бродяжничать…

Как и во время молодости отцов, у сыновей городка было два способа покинуть родину — добиться успеха в жизни или бродяжничать. Не считая смерти.

1

Дорожный знак указывал, что через пятьсот метров дорога будет разветвляться. Им следовало ехать прямо, в город, где скоро должен открыться кинофестиваль, а дорога направо вела в поселок К. Новый блестящий дорожный щит сверкал на солнце, и на его зеленом фоне четко выделялась белая надпись.

«Значит, К. в той стороне», — Ёнчжун думал, что говорит про себя, но помощник режиссера тут же ответил, глядя в зеркало заднего вида: «Эту дорогу проложили заново. Теперь из Чончжу до К. можно доехать всего за полтора часа». Он ждал ответа, поглядывая в зеркало, и наконец чуть сильней взялся за руль и поджал губы. Сидевшая рядом с Ёнчжуном Банана спала, в машине было тихо, и снова возникло расслабляющее ощущение весны. Апрельский ветер казался еще прохладным, но солнце начало припекать, и в салоне было душновато. Проложили новую дорогу или нет, Ёнчжуну было все равно. Он даже не помнил, где находится прежняя дорога, которую, конечно, переименуют в магистраль номер девять.

Ёнчжун закурил и почти до середины открыл окно. Его нос в профиль был острым, губы казались тонкими, и на первый взгляд он производил впечатление холодного человека, но в глубине его глаз еще сохранились мечтательность и стеснительность подростка. Он выглядел уставшим. Вот уже три месяца, как закончилась работа над сценарием, но он не мог подобрать актеров на все роли, поэтому дело застопорилось. Для успеха будущего фильма особенно важен был образ главной героини. Чтобы найти не требующую большого гонорара актрису, чье лицо не примелькалось на экране, он весь прошлый месяц занимался кастингом, выбирал из театральных актрис, моделей, участниц телесериалов. Было отобрано восемь девушек. Ёнчжуну они все как одна показались тупыми, банальными девицами, уже заранее оценивающими, какую выгоду можно получить от собеседника. Интереса к будущей роли и образу героини у них не было. Он уже с трудом выносил их красивые лица.

Утром, едва проснувшись, он позвонил и отменил последнее интервью, решив уехать из города.

В кинопроизводстве бывали случаи, когда проект отклоняли даже после нескольких лет работы над сценарием. Если время съемок затянется, то, может быть, придется освободить комнату на первом этаже фирмы-промоушн, которую он сейчас занимает, и перебраться на второй этаж, где всего несколько тесных комнатушек. Если и дальше результатов не будет, их выгонят в офистель[7], что на противоположной стороне дороги. Там киношники ждут своей очереди. Чем дальше от главного офиса, тем слабее интерес со стороны руководства, и денег, соответственно, тоже будет меньше. Иерархия здесь жесткая. Но, если разобраться, это весьма справедливо, поскольку главное значение здесь придается прибыли, которую может принести фильм. Ёнчжуна это устраивало. Такова городская жизнь. Часто поздней ночью он принимал горячий душ, а потом выпивал солодовый виски, положив в стакан три кубика льда. Его офистель находился в Мапхо, центральном районе столицы, на двенадцатом этаже, поэтому сверху одним взглядом можно было охватить все огни, освещавшие набережную. Если поздней ночью в одиночестве смотреть на ночной город, окутанный усталостью и безмолвием, на душе становится спокойней. Такая жизнь устраивала Ёнчжуна, он чувствовал себя в своей стихии. Для города естественно, когда человек один.

За сто метров до развилки вновь появился дорожный знак. Ёнчжун погасил сигарету. Он помнил, что несколько раз проезжал К. Тогда на обочине дороги были установлены плакаты с выражениями благодарности политиков за поддержку на выборах и поздравлениями победителям каких-то национальных конкурсов, и он оборачивался, читая надписи, а еще как-то с компанией он останавливал машину и заходил поесть в один из ресторанчиков. Он не ожидал, что в захолустном ресторане им подадут крепкую и хрустящую соленую редьку с острой приправой провинции Чолладо и что соевая паста из хорошо забродивших бобов окажется такой вкусной. После этого Ёнчжун вспоминал К., когда кто-нибудь рассказывал о кухне этой провинции. Это все, что у него было связано с тем местом. Во время предвыборной кампании в парламент на экране телевизора мелькали имена кандидатов из поселка К., но интерес они вызывали не больше, чем претенденты из других мест. А заметки в газетах, в которых сообщалось о нахождении памятников доисторических времен или говорилось об освоении горячих источников, он равнодушно пропускал. Последние десять лет в супермаркетах ему попадались на глаза арбузы с табличкой «Арбузы — прямые поставки из К.». Должно быть, они преподносились как особая бахчевая культура, выведенная благодаря повышенной засушливости данной местности. Но и при этом Ёнчжун не ощущал никакого волнения. А если порой кто-то признавал в нем земляка, нельзя сказать, что он терялся или не находил нужных слов, но лицо его выражало чувство неловкости.

Прошло уже больше двадцати лет как он покинул родину, но это не значило, что из-за давности он помнил все смутно. Он помнил деревянные рейки на двери комнаты дедушки, несмотря на летнюю жару опущенные шторы из нанизанных бусин, сквозь которые раздавался отхаркивающий кашель; он помнил, как шмыгала носом широкая в кости немая кухарка, целый день выслушивая ругань жены дяди; помнил широкий двор перед домом, настолько опрятно прибранный, что когда он возвращался из школы, то чувствовал спокойствие и достоинство, исходящие от дома; помнил белые лодыжки, вокруг которых закрутился подол юбки Мёнсон, в одиночестве танцующей перед зеркалом в задней комнате, — воспоминания о доме старшего брата отца связаны с давним временем, но до сих пор иногда в ветреный день на рассвете они приходили к нему в виде правдоподобных снов. Однако мысль о том, что дом с черепичной крышей, огражденный длинным каменным забором, из-за которого виднелись цветки вишни, абрикоса и персика, находится именно в К., была совсем далеко от него.

На самом деле, большую часть своего детства он провел не у дяди, а в отцовском в доме. И родным он считал не дядин, а скорей шумный отцовский дом. Там перед конторой тарахтел грузовик, на площадке были сложены доски и арматура, высились кучи песка и гравия, а в день выдачи денег рабочие с чеками в руках собирались и разводили костер, неприлично бранясь в ожидании своей очереди. Если где-то в глубине души есть родина, и ты осознаешь, что хочешь побывать там только в качестве туриста, то это отцовский дом. Отец выбрал под него просторное место. Для создания строительной фирмы нужны были и контора, и склад для материалов, но прежде всего на этой земле он собирался построить еще два дома для семей сыновей, которые через много лет будут приезжать на родину к старому отцу. Вопреки его планам, этот дом был разделен между разными людьми и продан кредиторам в тот год, когда Ёнчжуну исполнилось шестнадцать лет. Покидая К., Ёнчжун ни разу не оглянулся, и он не помнил, бывал ли там после этого. Иногда, очень редко, проезжая родной поселок как турист, он хотел лишь узнать, можно ли стать сильным, проявляя равнодушие к своим корням.


Они увидели цветущую вишню у входа в тоннель, через который дорога вела в город. Цветы были не только на деревьях — на дороге, на крышах повозок, на машинах, на одежде и обуви людей. Где-то они собирались вместе, где-то разлетались, какие-то из них были растоптаны, какие-то попадали в чашечки с сочжу[8].

— Господин режиссер, давайте выпьем по чашечке и дальше поедем. Ведь до кинофестиваля еще три дня.

Банана начала ныть, и помощник режиссера, будто поддерживая ее, уменьшил скорость. Они остановились на стоянке, вышли из машины и, следуя за облаком цветов, встали перед вереницей крытых торговых повозок, которым не было видно конца.

— Вот, оказывается, что называют любованием цветами, — рассмеялся помощник, широко открыв рот. Освободившись от руля, он потягивался, разминая тело, и смотрел снизу вверх на деревья, которые были готовы согнуться под тяжестью облепивших ветви цветов.

— Вы слышали, что в Японии с наступлением весны начинают прогнозировать время цветения сакуры?

Банана подняла горсть опавших белых лепестков и подбросила в воздух.

— Туристы на машинах каждый день переезжают из одного места цветения сакуры в другое, растягиваясь в цепочку. Говорят, ради того, чтобы один сезон вот так прослоняться, они остальные три сезона копят деньги, живя впроголодь.

Они сели под деревом за стол, установленный хозяином повозки, заказали сочжу и закуску. Они пили водку средь бела дня, и вкус ее был превосходным. А вокруг буйствовала весна, волнуя душу, и страшно становилось от мысли, что это очарование может исчезнуть в одно мгновенье. Как только заказали вторую бутылку, хозяин тут же подал две. Напротив, в тени большой вишни, с которой без устали облетали лепестки, мужчина и женщина средних лет в строгих костюмах сидели на циновке и молча наливали друг другу сочжу.

— Вам не кажется, что те люди морально деградировали?

— Не знаю. Почему ты так решила?

— По-моему, у них тайная любовь на склоне лет. Сейчас они пьют сочжу, в которой развели яд.

— Ну, до этого, кажется, дело еще не дошло, но в такой весенний день они и вправду выглядят какими-то отрешенными.

Банана вела разговор с помощником, но вдруг задала вопрос Ёнчжуну:

— Господин режиссер, у вас есть мечта?

Он не ответил и молча поднес чашечку ко рту. Когда она успела опьянеть — непонятно: язык ее немного заплетался.

— А у меня вот есть мечта. Но поскольку я женщина, думаю, вряд ли она сбудется.

— И что же это за мечта? Скажи мне, я весь внимание.

Помощник на самом деле, кажется, заинтересовался.

— Помните «Зимнего путника»? Я бы хотела, как Кан Соку из этого фильма, пуститься в загул, пожить на содержании потрепанной официантки в захудалом винном доме на берегу моря, где слышится только шум прибоя. Представьте: зимой, когда дуют сильные ветры, с полудня хмельная, выходишь на берег моря нетвердой походкой, а вода страшно синяя, и повсюду на крепко сколоченных рыбацких лодках рваные флажки трепыхаются… Так или иначе — все равно от нечего делать пойдешь к другой официантке, еще более ничтожной, и снова утонешь в водке. Хотя бы один раз хочется пожить вот так, отчаянным смельчаком. Иногда и вправду дух захватывает. Ради того, чтобы хотя бы однажды испытать все прелести жизни, можно и три сезона отпахать, не жалея себя.

Лицо Бананы, которая одним глотком опустошила чашечку, раскраснелось, как цветок, однако в голосе звучала грусть.

— Но дело в том, что я женщина, и если жить вот так, как попало, кто-нибудь донесет на тебя в полицию. Разве нет?

— Нет. — И в этот раз ответил помощник. — Скорей в публичный дом заберут.

В этот момент снова подул цветочный ветер, и Банана, словно вдыхая аромат цветов, закрыла глаза и выдвинула вперед подбородок. Сидевшая напротив под деревом парочка куда-то ушла.

Ёнчжун с некоторых пор находился под впечатлением одного образа, стоявшего перед глазами. Еще до того, как стать режиссером, он имел привычку придумывать истории с каким-нибудь образом, возникающим в голове. Но в этот раз образ не имел никакого отношения к кино. Трое мужчин сидят плечом к плечу, прислонившись к могильному холму — эта сцена была изображена на черно-белой фотографии. Они сидят, прислонившись к могиле отца. Судя по тому, что они одеты не в траурную одежду, а в обычные национальные костюмы ханбок, обуты в резиновые туфли, а не в соломенные лапти, снимок был сделан, скорее всего, на сорок девятый день со дня смерти отца после заупокойной церемонии. Старшему и среднему лет тридцать-сорок, а младший, сидящий наискось от могильного камня, еще молод. Они улыбаются, их лица расслаблены, наверное, выпили за упокой души умершего и закусили. Наполовину развязаны тесемки на одежде, штанины брюк засучены — они похожи не на сыновей, похоронивших отца, а скорей на семью на пикнике, — настолько смотрятся умиротворенно. Во рту младшего, молодого человека с густыми бровями и широкими ноздрями, цветущая веточка.

Эта фотография была сделана в детстве Ёнчжуна. В его памяти были свежи воспоминания о том, как он пропустил уроки в школе и, стараясь сохранить благоговение, с печальным видом шел на кладбище, и как он был поражен безнравственностью и непочтением отца и его старших братьев, которые с улыбкой фотографировались перед могилой дедушки. Ни на одном лице не было скорби.

«Для вас все хорошо закончилось. Встретимся позже», — даже такие слова кто-то произнес. Маленький Ёнчжун зря лил слезы, думая, что узнал, каким бессердечным, эгоистичным и лицемерным существом является человек. Тогда, потеряв близкого родственника, он не мог понять, что творилось в его наивной душе; это чувство было похоже на смирение. А что может быть за печалью и горем? Там пустота. Это пустота на короткое мгновенье дает передышку человеку, который несет непосильное бремя жизни, следуя закону бесконечной цепи перерождений. В день полного освобождения от жизни они снова встречаются. Что он, маленький, мог знать о разлуке — грустной, но грубой, непочтительной, когда отправляли в пустоту человека, освободившегося от пут, предопределенных судьбой. Это была улыбка людей с одинаковой судьбой, согласных с предопределением, данным им природой.

Снова налетел ветер, и от лепестков цветов, кружившихся в воздухе, зарябило в глазах. Вспомнилась не только старая черно-белая фотография. Ёнчжун вдруг подумал, что отец умер. Как ни странно, это было мгновенье, когда он безо всякой причины, просто всем телом почувствовал это. Пришел и его черед вслед за младшим сыном, держащим во рту ветку в цветах, улыбаться на фотографии. Но Ёнчжуну даже вход в печаль, к которому он приближался неуверенными шагами, был не знаком. Он не чувствовал никакой печали. Только щека горела и пальцы дрожали — он находился в полной растерянности. Увидев, что с веток начинают облетать лепестки, Ёнчжун успел закрыть глаза до того, как они полетели ему в лицо.


В тот день после полудня, в два часа десять минут, в санатории для членов семей государственных служащих в возрасте шестидесяти девяти лет скончался Чон Чонук. Он оставил двух сыновей. Ко времени своей кончины он уже около двух лет был вдовцом. В поселке К. Чон Чонук проложил первую асфальтовую дорогу, построил здание полиции, почты и актовый зал школы, водохранилище, Большой мост К. и другие мосты, расширил дороги и в уездном центре К. считался передовиком в строительном бизнесе в тот период, когда экономика развивалась по государственному плану. Но сейчас в К. из всего того, что он построил, почти ничего не сохранилось в прежнем виде. Дороги стали шире, здания или заново построили, или отремонтировали, а дом, где он родился, снесли; на его месте теперь зал для игры в боулинг. Чон Чонука кремировали, его прах покоится в пригороде Сеула.

2

В начале 1700 года потомок основателя одного рода в двенадцатом колене по имени Ёрим, блуждая с семьей в поисках земли, где можно было бы спокойно жить, прибыл в К. Он обосновался там, положив начало новому роду. В 1930 году в семье его потомка Чон Сониля родился четвертый сын, названный Чонуком, а к началу 1960-х годов, когда появились на свет два его сына, Ёнчжун и Ёну, род насчитывал уже девять поколений.

Отец Чонука, Чон Сониль, известный своей ученостью, был патриотом, примкнувшим к Движению за независимость, и один год и девять месяцев провел в тюрьме, а после Освобождения[9] народ избрал его первым начальником уездного городка. В К. Чон Сониля называли преемником надзирателя почтовых станций[10], но кто-то принижал должность, считая его канцеляристом местного ведомства.

Его старший сын, Чеук, с детства отличавшийся необыкновенными способностями, был отправлен учиться в Японию, но заболел и умер. Оставшиеся три сына совсем не интересовались учебой. Но у младшего из них родился умный сын Ёнчжун, которого Чон Сониль воспринял как подарок судьбы на старости лет.

Одно время в поселке ходили слухи, будто старший сын Чон Сониля по имени Чеук на самом деле умер не от болезни. Поговаривали даже, что он кончил жизнь самоубийством. Люди шептались, что такое горе случилось из-за психического расстройства Чеука. И второго сына Чонука Ёну называли неродным, но для этого не было никаких оснований. Рассадником этих сплетен, без сомнения, была семья Чхве, которая долгое время жила по соседству с семейством Чон и враждовала с ней.

Предка Чхве во время правления короля Кванхэ сослали в южные края за инакомыслие, после чего восстановили в правах, но он не стал служить, а обосновался в поселке К., следуя тому принципу, что бедность определяет душевное спокойствие. Однако кто-то стал поговаривать, что предок Чхве не мог прокормить семью, и ему ничего другого не оставалось как приехать в К. и жить, сдавая в аренду землю, принадлежавшую родственникам жены Чхве. Эти слухи приписывали семье Чона. Как бы то ни было, но время шло, и в шестидесятые годы, когда начался подъем экономики, младший сын Сониля Чонук занялся строительным делом в поселке К., а затем во время массовых собраний в уезде оказывался рядом то с начальником полиции, то с военными. А Чхве, принадлежавший тому же поколению, что и Чонук, не мог подняться выше директора небольшого заводика по производству угольных брикетов, и это слегка задевало семью Чхве.

Но нет дыма без огня. Прошло много времени, с тех пор как тело старшего сына Чон Сониля Чеука принесли на рассвете домой незаметно для посторонних глаз. Мать и сестры умершего всхлипывали, приглушая рыдания. И надо было случиться такому, чтобы в тот день у жены Чонука начались роды и ее отвели в заднюю комнату дома. Не успели люди, прибывшие из чужих земель вместе с бледным рассветом, с печалью на лицах опустить нелегкий груз, как раздался плач младенца. Это родился второй сын Чонука Ёну. Крик новорожденного, который не мог знать, что появился на свет для того, чтобы стать сыном умершего человека, был громким. У Чеука была только дочь, поэтому Чонуку следовало второго мальчика отдать в дом умершего старшего брата в качестве приемного сына. Об этом свидетельствовала лишь запись в семейных документах, но по ним родившийся у Чонука, младшего сына в роду, второй ребенок, Ёну, стал считаться сыном в семье своего старшего дяди — и, следовательно, наследником всего рода.

Чон Сониль говорил, что всего лишь исполнил моральный долг, не позволив пустовать месту наследника рода. Но в глубине души он хотел, чтобы духу старшего сына рода Чон, Чеуку, который умер, не успев родить наследника, было от кого принимать угощение во время чеса, обряда кормления духа умершего предка[11]. Чеук по настоятельному требованию отца и вопреки собственному желанию посвятил юность учебе, готовясь к сдаче государственных экзаменов на получение должности[12]. Несколько лет назад он бросил учебу, оставил комнату в горах, где занимался, и стал безо всякой цели, как бродяга, скитаться по чужим селам и городам. Говорили, что однажды ночью, будучи сильно пьяным, Чеук вышел в море на рыбацкой лодке, и она перевернулась. Хотя было уже поздно, но Чон Сониль хотел примириться со старшим сыном. Он не позволил вдове-невестке надеть траурную одежду и заставил ее выйти замуж второй раз[13]. Вот так получилось, что немой кухарке была поручена старшая внучка, дочь умершего Чеука, и звали ее Мёнсон.

3

Ёну закурил в ожидании Ёнчжуна, сидя на скамейке у клумбы. Он глубоко затянулся, и на щеках появились ямочки. Из-за густых бровей и широких ноздрей черты лица казались крупными, но взгляд его был каким-то отрешенным. В этом взгляде сосредоточилось то, что можно назвать осторожностью человека, выздоравливающего после тяжелой болезни, или спокойствием, которое наступает у человека после потери всего, что он имел. Обычно направленные вниз, глаза Ёну с длинными ресницами, спутанными между собой, кажутся ясными, будто их намочили или только что помыли, но когда он о чем-то задумывается, тень набегает на глаза, и никак нельзя догадаться, что за опасные мысли пришли ему на ум. А думал он лишь о том, как несколько дней назад сидел на этом самом месте и курил.

Увидев, что отец уснул, он быстро вышел из больничной палаты. Не замечая того, что сигарета, зажатая между пальцев, сморщилась, превратившись в пепел, он сидел на скамье, раскинув руки, и смотрел вперед, не отрываясь, ничего на самом деле не видя. Это стало привычкой — прятать выражение беззащитности на лице, которое появлялось в минуты глубокого раздумья. Голова шла кругом. Слова отца он воспринял как завещание. Сам факт того, что часть отцовского дома, давно проданного кредиторам, стала собственностью какой-то женщины, оказался для него неожиданным. Но то, что отец сам был ее опекуном, казалось просто удивительным. Сейчас уже некому было управлять делами, поэтому он велел продать дом и отправить деньги той женщине. Ёну совершенно не понимал отца. Адрес, переданный им вместе со старыми документами и номером телефона, был канадским, а имя получателя — Чон Мёнсон. Но сестра Мёнсон умерла в восемнадцать лет. Отец ни слова не сказал, кто, если не сестра, эта Мёнсон, и какая связь между ними, если более двадцати лет он добровольно играл роль ее доверенного лица. Ёну стоял у изголовья кровати и долго ждал, что отец скажет еще. В конце концов, не услышав больше ни слова, быстро вышел из палаты.

В этом отец и старший брат были похожи друг на друга. Они, как правило, ничего не объясняли, считая естественным, что собеседник сам должен понять суть дела. Ёну было интересно, как они таким образом общаются между собой, но, насколько он помнил, разговаривали они друг с другом очень давно. Ёну резко поднял голову. Белая бабочка. Говорят, если весной первый раз увидишь бабочку, и она будет белого цвета, то следует ждать траура. В следующее мгновение он уже сравнивал себя со зрителем, который знает, что главный герой умрет в конце фильма, но все равно переживает, мысленно торопит врача, чтобы тот появился скорей.

Тогда отец был жив, а сейчас уже проведена последняя церемония похоронного обряда. Семья Ёну вернулась домой, а ему осталось только попрощаться со старшим братом. Говорить с ним как будто не о чем. Оставленное наследство было небольшим, и Ёнчжун, учитывая, что Ёну оплачивал расходы, связанные с больницей, и все остальные издержки, ни на что не претендовал. Как сказала жена, он не ухаживал за отцом, хотя и был старшим сыном, поэтому все вышло справедливо. Если бы Ёнчжун захотел разобраться во всем, то мог бы обнаружить некоторые изменения в деле с наследством, происшедшие в то время, пока им занимался Ёну, и это могло бы привести к неприятным разбирательствам, но в этом отношении Ёнчжун был бескорыстным. Возможно, это называется беспечным великодушием человека, у которого отсутствует чувство реальности, поскольку не надо содержать семью.

Открылась стеклянная дверь больницы, и появился Ёнчжун, направляющийся в его сторону. В левой руке он нес большой пакет с траурным костюмом, а правую сунул в карман брюк. Ёнчжун морщил лоб, должно быть, от солнца. «Этот человек все так же серьезен», — подумал Ёну. Глядя на знакомое до боли грустное лицо брата и его манеру держаться, будто он постоянно чувствует взгляды чужих людей, Ёну на удивление реально осознал смерть отца. Было предчувствие, что эта смерть оборвет кровную нить, связывающую его с братом, и отдалит их друг от друга еще на большее расстояние. И до этого за весь год они виделись всего несколько раз, а сейчас и такая необходимость отпала.

— Ты еще не ушел? — спросил Ёнчжун, подойдя к Ёну, и, увидев, что тот не собирается подниматься, сел рядом с ним.

— У тебя есть что сказать? Говори.

Ёну протянул брату сигареты, увидев, как тот шарит по карманам.

— Извини, меня ждут.

— Разговор не будет длинным.

Дав прикурить, Ёну достал лежавший рядом с ним конверт и передал отцовское завещание. Как он и предполагал, лицо Ёнчжуна напряглось, он поднес к губам два пальца, державшие сигарету, и несколько секунд молчал, — то ли из-за отцовского дома, то ли из-за имени Мёнсон, неизвестно. Глядя на Ёнчжуна, Ёну подумал: «Если бы этот конверт первым получил не я, а брат, то он непременно бы узнал от отца, кто такая Мёнсон».

— Я просмотрел эти документы, они очень давние. Сейчас многое изменилось в системе учета недвижимости, да и все теперь другое, так что дом будет нелегко найти.

Ёну не думал, что он оправдывается.

— Отец это велел передать мне? — перебил его Ёнчжун.

— Да.

Ёну прямо посмотрел в глаза брата. Они были одного роста, но Ёну крепкого сложения, а Ёнчжун — слегка худощав.

Он положил старый конверт с потрепанной кромкой в свой пакет. Конверт воткнулся в середину сложенного траурного костюма.

— Это будет даже не «Mission imposible»[14], — с равнодушием, которое далось ему с трудом, пробормотал Ёнчжун, поднявшись со скамьи, но скрыл выражение лица, поднеся руку ко лбу.

Это дело отец не поручал лично Ёнчжуну. Ёну знал, что брат не будет спешить выполнить поручение. Он подумал, что если они оба отнесутся так к этому делу, то будет лучше, если все возьмет на себя Ёнчжун. Желания ехать в К. у него, как и у старшего брата, не было. Порой, глядя на людей, навещающих родной поселок даже в преклонном возрасте, он думал, что они или наивные, или со временем поумнели. Самому Ёну казалось, что на родине при встрече с людьми ему совсем нечего будет сказать. Хотя, даже если он поедет туда, вряд ли там найдутся знакомые. Тогда он стремился убежать от этой родины, но сейчас ему не хотелось бы видеть К. совершенно изменившимся.

4

— Что это? Деньги? — спросила Банана у Ёнчжуна, который уже давно держал в руке конверт и, поглядывая на него, думал о своем.

— Нет, — коротко ответил Ёнчжун.

— Тогда это адрес девушки, что была первой любовью? Так и есть. Должно быть, приехала из родных мест выразить соболезнование. Ей пришлось пострадать немного, но лицо красивое. По каким-то причинам она теперь одна осталась. Так?

Помощник через зеркало бросил на Банану укоризненный взгляд и нарочно громко сказал:

— Господин режиссер, может, поедим что-нибудь?

— Что-то не очень хочется.

— Это что же получается? В такой ясный день придется просто так домой идти? Я так не привыкла.

Оставив без внимания реплику Бананы, встрявшей в разговор, помощник снова повернулся к Ёнчжуну.

— Хотите отдохнуть у себя? Поедем в Мапхо?

Ёнчжун посмотрел в окно машины. Очевидно, за это время они уже миновали кольцевую дорогу: малогабаритный автомобиль помощника остановился в районе Каннам.

— Давайте выпьем по чашке чаю и разойдемся.

Банана, будто только и ждала этих слов, сказала, что знает приличное кафе, и помощник еще раз послал в зеркало предостерегающий взгляд. Ёнчжун хорошо понимал, что они, каждый по-своему, заботятся о нем, похоронившем отца. В отличие от того времени, когда он работал над первым фильмом, ему достались сотрудники, с которыми он находил общий язык, и это было большой удачей.

Банана привела коллег в кафе, где посетителям гадали по дате рождения.

— Я была здесь однажды с молодым человеком, но тогда не смогла узнать свою судьбу.

— Почему?

— Я боялась, ему станет известно, что я ленивая, плохо учусь, что у меня сложные отношения с мужчинами.

— А что мы узнаем, не боишься?

— Что за вопрос? К вам это вовсе не имеет никакого отношения.

Они собрались уже пить некрепкий кофе, когда к ним подошел молодой человек в национальном костюме модного покроя и поздоровался. Он принес с собой листы бумаги, и на одном из них Банана первая написала год, месяц, день и час своего рождения.

— А, так вы, значит, Пак Нана. Оказывается, вы родились в год крысы и в час крысы. Эти животные рождаются в самый разгар горячего времени, поэтому дел у вас всегда будет невпроворот. В прошлой жизни вы прожигали отведенное вам время, блуждая по всей стране, чем и расстраивали свою невестку. Поэтому в этой жизни, чтобы вернуть долг карме, вам придется на одном месте заниматься одним делом, не изменяя ему. Извините, а чем вы занимаетесь?

— Я пишу.

— Что?

— Я — scriptgirl.

С таким видом, что, мол, ничего с тобой не поделаешь, помощник объяснил растерявшемуся молодому предсказателю:

— Scripter — это что-то типа сценариста.

Молодой человек многозначительно кивнул головой.

— Вы выбрали хорошую профессию. Таким людям, как вы следует часто называть свое имя. Сейчас все кому не лень прибавляют свое имя то к названию кондитерской, то прачечной. Часто люди, кому выпала такая судьба, делают так во избежание несчастья.

Внешний вид предсказателя совсем не соответствовал его профессии, и мало того, можно было даже легко представить его танцующим зажигательный танец сальса в выходные дни в кафе, что через дорогу. Но голос юноши с напомаженными волосами звучал таинственно и проникновенно.

К Ёнчжуну он обратился с такими словами:

— В детстве родители не дали вам счастья.

«Как я и предполагал, это лже-предсказатель», — подумал Ёнчжун. В его детские годы в К. трудно было найти человека, не знавшего старшего сына владельца строительной фирмы «Синсон». В конце концов получилось так, что это он не дал счастья родителям, а не они ему. Предсказатель, мельком взглянув на Ёнчжуна, очевидно, почувствовал себя неловко из-за сказанных слов и стал объяснять, в чем дело:

— Вот что я хочу сказать о родительском счастье. Речь идет не об имуществе и тому подобном, я говорю буквально — о том, какую милость вы получили от них. Причем, не прилагая особых усилий. Вы не только счастья от родителей не получили, вы лишены поддержки других людей, и поэтому вам придется все свои дела решать без помощи других, одному — вот какая судьба вам выпала. Но — можно с ума от этого сойти! — у вас есть талант, значит, все разрешится так, как надо. Бывает, человек терпит крах, но даже и в такие моменты находятся люди, готовые прийти на помощь. Однако в вашем случае все по-другому. У вас такая судьба, что в конце концов вам самому, собственными силами придется пробиваться наверх. Вам небом предписано быть одному.

— Ой, это точно, вы правы, — встряла Банана, и гадальщик заговорил, брызгая слюной:

— В вашем гороскопе огонь выпадает целых три раза, а золота нет ни одного, вот в чем дело, поэтому как бы ни было много жара внутри вас — все бесполезно. Нет металла, чтобы раскалиться. Незнающие люди говорят, что вы холодный, но это не так: огонь не может выйти из вас. Такие, как вы, в любом случае должны изменить свою судьбу, улучшить ее, и для этого следует добавить в нее золото.

— И сколько это стоит?

Ёнчжун слегка улыбнулся, глядя на Банану, которая подалась вперед, сидя напротив него с серьезным лицом. Должно быть, у предсказателя испортилось настроение, и он заговорил быстрей:

— Нельзя пренебрегать судьбой. Я десять лет учился этому делу. По правде сказать, сначала с целью узнать, почему в моей жизни все никак не складывается как хотелось бы. А сейчас я вижу. Человек, которому все легко дается, рождается таким. А тот, кому этого не дано, хоть из кожи вылезет — все бесполезно. Только и остается, что исправлять судьбу, говорю вам. Вам надо изменить свою жизнь.

Ёнчжун хотел спросить у предсказателя другое. В данный момент его интересовало только одно — будет ли успешным его новый фильм. Но перед подчиненными он не показывал озабоченности, и это, возможно, было к лучшему.

Придя домой, Ёнчжун сразу пустил в ванну горячую воду и разделся. Пока набиралась вода, он стал перед раковиной, чтобы побриться, и увидел в зеркале свое отражение. Неужели это лицо человека, которому не досталось счастья от родителей? Было счастье или нет, все это уже не имеет значения. Сейчас это лицо человека, у которого родители умерли. В такой день сын должен вспомнить, когда был не прав перед отцом, и почувствовать боль в душе, но Ёнчжуну, хотя на это не ушло бы много времени, не удалось сосредоточиться. Напротив, им даже овладело какое-то несерьезное настроение. Он был близок к состоянию изнеможения, которое появляется после окончания утомительного противоборства.

Из лежавших в гостиной на низком столике еженедельных журналов Ёнчжун выбрал издания, посвященные кино, и залез в ванну. В тот момент, когда тело погружалось в горячую воду, он невольно закрыл глаза и ощутил, как его пробрал озноб. Он свесил локти по обе стороны ванны и раскрыл журнал, как вдруг его взгляд остановился на лобке. К густым волосам один к одному прилепились четкие мельчайшие пузырьки, и сквозь эти заросли поднимались наверх. Погруженное в воду тело казалось слегка бледным, волосы, собравшие на себе множество пузырьков, плавно колыхались. Они напомнили ему волосы тонущего в море человека. Покинув К., он ни разу не плавал в море, потому что перед его глазами возникал утопленник. Ему казалось, что из воды на него смотрит, не отрываясь, синюшное лицо, обрамленное волосами, длинными и развевающимися, как водоросли, и от ужаса его бросало в дрожь. Ёнчжун знал, что сейчас он не может не думать о Мёнсон. Тогда, давно, и у него была мечта. Ему хотелось скорей повзрослеть, стать независимым от отца и, находясь рядом с Мёнсон, все время заботиться о ней, чтобы ей не пришлось больше скитаться.

После смерти дедушки Мёнсон больше не могла ходить в школу. На следующий год немая кухарка заболела и уехала к себе на родину, и девочка вместо нее стала выполнять всю работу по дому. Она тогда училась в средней школе. Тетка, жена старшего брата отца, не хотела держать ее в доме. Мало того, что у Мёнсон не было сноровки в работе, так с ней еще нельзя было обращаться без церемоний, как с кухаркой. Тетка считала, что и без этого достаточно натерпелась, когда свекор только одну Мёнсон брал в свою комнату и учил ее читать, а на другую внучку — ее дочь — совсем не обращал внимания. Эта женщина ничего не могла поделать с неприязнью к Мёнсон, хотя девочка, если вспомнить о смерти ее отца и судьбе матери, доводилась ей племянницей. Люди говорили, что Мёнсон добропорядочная, но тетке ее лицо казалось слишком кротким и к тому же печальным, поэтому она была другого мнения. Девочку отправили в город, столицу провинции, где жила сестра ее отца. Вскоре стало известно, что Мёнсон работает на заводе, но прошло несколько месяцев, и она вернулась, очень сильно похудевшая, и, сказав тетке, порывавшейся отправить ее назад в город, что больше никуда из дома не уедет, потеряла сознание. Она стала жить в одной комнате с новой кухаркой, понемногу помогая по хозяйству, но и тут тетка не могла успокоиться и все пыталась избавиться от нее. Умер дедушка, за которым следовало присматривать, в доме осталась только семья дяди, и хотя Мёнсон не платили за работу, она все равно была лишним ртом, поэтому тетка утверждала, что нет надобности держать двух работниц. Эта женщина говорила, что Мёнсон кажется ей ненормальной, и высказывала сомнения по поводу того, что племянница до сих пор сохранила невинность. Наконец, когда девушке исполнилось восемнадцать лет[15], решился вопрос с ее замужеством.

Мёнсон бросилась не в море, а в водохранилище. Построенное фирмой отца, это водохранилище было местом, куда жители нижней деревни опасались ходить после захода солнца, поскольку во время строительства из-за несчастного случая там утонул молодой работник. То ли среди ночи кто-то слышал женский плач, то ли кто-то видел идущих вместе и задушевно беседующих девушку и молодого человека, — сплетни не прекращались, но сейчас о каждом глубоком озере или водохранилище обязательно рассказывают одну-две подобные истории, поэтому они мало кому интересны. И мечта Ёнчжуна закончилась в тот ветреный день перед свирепо бурлящей мутной водой водохранилища. Тело не смогли найти, поэтому Мёнсон до сих пор, наверно, лежит там.

5

После ужина Ёну смотрел по телевизору новости, пока жена убирала со стола. Одиннадцатилетний сын взял со стола пустую тарелку для фруктов, отнес в мойку и, положив на освободившееся место тетрадь, стал заполнять дневник. Пришла жена, закончив мыть посуду, велела сыну собрать портфель и повела его в ванную. Сын почистил зубы, переоделся в пижаму и пошел в свою комнату. Жена тоже умылась и села рядом с Ёнчжуном. Начался телевизионный сериал. Как только он закончился, жена переключила на другой канал и стала смотреть еще один сериал. Изредка поглядывая на экран, Ёну листал газету, которую не удалось почитать утром. За несколько минут до того, как раздались позывные итоговых новостей за день, Ёну вынул сигарету, и жена, не повернув головы от телевизора, сказала: «Покури на веранде». Итоговые полуночные новости почти не отличались от девятичасовых. Жена зевнула. На ее вопрос «Спать не идешь?» Ёну ответил: «Нет, ложись сама». Жена пошла в прихожую и проверила, закрыты ли двери, потом, опять зевнув, бросила: «Выключи свет в гостиной, когда пойдешь спать», — и скрылась в комнате.

Ёну как сидел, так и остался сидеть, не двигаясь. По телевизору продолжались новости, и лишь холодильник время от времени подавал голос, да люминесцентная лампа в гостиной едва заметно мерцала. В это время за каждым окном леса многоэтажек, что возвышались вокруг их дома, витали накопившиеся за весь день, похожий на другие дни, усталость и обычные волнения, или устаревшая надежда на счастье и спокойствие. Пройдет немного времени, и все здания погрузятся в темноту. Ёну был одним из многих обычных жителей этих домов. Десять лет он прожил так, и это была чужая до мозга костей жизнь.

Шагавший рядом отец остановился и отпустил руку маленького сына. «Будь здесь, никуда не ходи», — сказав так, отец исчез и не вернулся. Оставшийся один ребенок никогда не сможет покинуть это место. Ёну задумался. Пусть отец ушел, но от этого в нем, сидящем неподвижно там, где его оставили, ничего не изменится. В его жизни не было ничего, что могло бы измениться. Только и осталось, что доживать свои дни. Он растерянно посмотрел на руки. Они до сих пор хранили печальный трепет тех минут, когда он в поисках оставшихся костей перебирал теплый отцовский пепел. Отец сам захотел, чтобы его кремировали. «Не хочу, чтобы вы приходили ко мне, вот и решил так». И без этих слов Ёну хорошо знал, что отец до последней минуты ждал старшего сына. Но к брату, так и не пришедшему в больницу, Ёну не испытывал даже ненависти. Ничего не понимающий, не в состоянии никого прощать, он уже привык относиться ко всему равнодушно.

Ёну поднялся с дивана и вышел на застекленную веранду. Выкурив последнюю сигарету, он собрался пойти лечь рядом с женой. Их квартира находилась на семнадцатом этаже тридцатидвухэтажного дома, возведенного в качестве образца высотного здания в начале застройки нового района. Внизу виднелось отделение пожарной службы. Сын Ёну, когда еще не ходил в школу, все дни проводил на веранде, ожидая выезда пожарных машин. Ёну купил ему игрушечную пожарную машинку, и с тех пор мальчик рос, мечтая стать пожарным. «Ты что, задумал и ребенка тоже сделать мелким служащим?» — сказала жена, спрятала игрушку и привела в дом учителя, дающего частные уроки. «Папа, а кем вы мечтали стать?» — спросил маленький сын. «Заместителем директора», — ответил Ёну, и сидевшая рядом жена с насмешкой уколола: «А почему не директором?». Маленький сын не мог знать, что поздней ночью отец, заняв его место на веранде, долго-долго стоит, глядя вниз на пожарные машины. Казалось, тень Ёну, стоящего в темноте, ждет момента, чтобы спрыгнуть сверху вниз на красные крыши машин, когда они с громкой сиреной, извещающей о беде, разбудив спящий мир, помчатся по ночным улицам. Однако Ёну было не до машин. На самом деле он ни на что не смотрел. Он думал, что надо бы свозить жену и ребенка на аттракционы, пока не кончилась весна. В те дни он провел слишком много времени в больничной палате отца.

6

В Канаде, куда он позвонил, женщина по имени Чон Мёнсон не проживала. Судя по всему, взявший трубку мужчина чувствовал себя неловко, разговаривая с иностранцем, и только повторял, что совершенно точно никого из Кореи не знает, хотя живет в этом доме уже три года. Но это назвать информацией было трудно. Конечно, и адрес ее изменился. Больше не о чем было спрашивать, поэтому разговор на этом закончился. Ёнчжун почувствовал горечь во рту, выкурив за короткое время две сигареты.

По документам женщина по имени Чон Мёнсон стала владелицей дома в декабре 1975 года. Отец был оформлен в качестве доверенного лица, но рядом с именем Мёнсон не был указан даже номер ее паспорта. Оставалось только думать, что в те времена в деревнях позволялось составлять такие нелепые деловые бумаги. Сомнение вызывало приложенное к ней обязательство отца. В нем было написано, что дом не может быть никому продан, и права на него отец передаст Мёнсон, когда ей исполнится полных двадцать лет. Рядом с именем отца стояла печать свидетеля по фамилии Чхве. Ёнчжун помнил, что когда они уезжали из К., положение семьи было настолько безнадежное, что им оставалось только все распродавать. Несмотря на это отец, не сказав никому, оставил непроданным часть своего хозяйства и сделал ее собственностью какой-то женщины. Трудно представить, что именно, если не личный долг или тайная любовная связь, могло заставить его пойти на такое. Но имя женщины — Чон Мёнсон. Мёнсон была единственным ребенком, кровью и плотью старшего брата, который чрезмерно любил себя, но прожил недолго. Возможно, отец, покидая родной дом, таким способом отдавал ему последний долг. Имя Мёнсон не такое уж редкое, но вряд ли среди родственников отца есть еще кто-то, кого так зовут. Ёнчжун очень хорошо помнил, что отец продал дом и все пристройки к нему, и случилось это через год после смерти Мёнсон. Умершему человеку наследство не оставляют. И главное, отец все это время сам исполнял роль доверенного лица, поэтому не стоило сомневаться в существовании этого человека, а если так, то должна быть другая женщина с таким же именем.

Ёнчжуну стало ясно, что он усложняет очевидный факт. Если эта женщина — другая, с таким же именем, то все становится на свои места. Отец по какой-то причине скрыл от всех имущество, но сейчас это не имеет никакого значения и совсем не представляет интереса. Осознание того, что волнение связано с ожившим в его сердце образом умершей Мёнсон, привело Ёнчжуна в легкое замешательство, но в следующее мгновенье его лицо выражало озабоченность. Он подумал, что первым делом следует заняться продажей дома.

Как только Ёнчжун сказал, что надо найти время для поездки в К., помощник кивнул головой.

— Должно быть, по делу отца?

— Да. Надо найти один дом. Может, в этот раз машину поведу я?

— Кого-то нужно повидать? Если за день можно управиться, то поедем на моей машине, чего там. Вы за рулем слишком много думаете не о том, поэтому доверять вам автомобиль страшновато.

— Разве я так вожу?

— На этой неделе нужно внести поправки в раскадровку и найти площадки для съемок, поэтому время будет лишь к началу следующей недели.

— Хорошо, тогда поедем в конце следующей недели.

Рассматривавший разложенный на столе график работ помощник поднял голову.

— В выходные пробки на дорогах, на обратном пути не попадем в пробку?

— Мы быстро управимся. Хоть и давно это было, но все-таки я жил в этом доме, неужели не сможем найти? Давай пораньше выедем.

Помощник хотел еще о чем-то спросить, но раздумал, и Ёнчжун, заметив это, сказал:

— Это не получение наследства, а поручение. У нашего отца на этом свете осталось довольно много долгов.

Половина сказанного была горькой шуткой, но помощник сразу воспринял новость по-хозяйски и дал полезную жизненную информацию:

— Да? Тогда, господин режиссер, надо отказаться от наследства. Ведь может и такое случиться, что вдруг явится какой-нибудь тип и потребует вернуть долг, кто знает? У меня есть друг, работающий в налоговой службе, познакомить вас с ним?

— Нет, — Ёнчжун с улыбкой покачал головой. — Случись такое дело, брат рассказал бы. Он честный и серьезный. Хотя раньше таким не был.

7

Детям из семей предпринимателей многое запрещалось. Один из запретов был такой: когда отца нет дома, ни в коем случае нельзя плакать. Их научили закрывать рот рукой, когда слезы подступали к горлу, иначе по примете с отцом могло случиться несчастье. Отец почти всегда отсутствовал и тем самым не давал Ёнчжуну возможности поплакать. Ёну, напротив, не боялся запретов, а когда их нарушал, совсем не чувствовал вины и не переживал по поводу наказания.

В третий день месяца по лунному календарю и в полнолуние мать на рассвете в прохладной части дома накрывала стол, ставила на него большую миску с рисовыми хлебцами и самую чистую воду. Она почти никогда не пропускала коса, церемонию кормления домашних духов, когда люди молились им с просьбой о предотвращении несчастья в семье. Мать будила Ёнчжуна, он просыпался и низко кланялся духам. Иногда провести обряд приходила шаманка по прозвищу Бамбуковая хижина[16], к ней мать обращалась постоянно, и она заставляла Ёнчжуна пить как лекарство для улучшения памяти разведенный в воде красный порошок, вызывавший у него рвоту. А Ёну, как бы его ни будили, не вставал, но мать даже не надеялась, что он будет так же послушно выполнять все указания. Кроме таких упрощенных церемоний кормления духов проводились и другие обряды коса. Когда начиналось строительство, или на каком-то здании возводили крышу, и даже когда бетонировали что-то, выбирали подходящий день по законам феншуй и обращались за поддержкой к духам, установив для них жертвенный стол. Но даже после совершения этих церемоний не обходилось без происшествий. И тот случай, когда при строительстве насыпи на водохранилище молодой чернорабочий упал вниз и разбился насмерть, был всего лишь одним из несчастных случаев, которые иногда происходят.

Однажды старший брат этого чернорабочего ворвался в дом с намерением убить отца Ёнчжуна. Он держал в кармане куртки завернутый в газету кухонный нож. Должно быть, этот мужчина уже успел поучаствовать где-то в пьяной драке: рука его была порезана и из раны текла кровь. От нее на рукаве серой куртки и на груди появились пятна, придававшие ему свирепый вид человека, готового идти до конца. Во дворе конторы или где-то на пустыре часто случались стычки с грубой бранью или драки, где в ход шли кулаки. Но никто из рабочих не осмеливался переступить порог хозяйского дома. У большинства из них чувство собственного достоинства преобладало над любопытством, поэтому они даже не подглядывали и не замедляли шаг у забора дома.

Это происшествие началось с крика кухарки, которая после ужина мыла посуду и увидела неожиданно возникшее в темном окне чье-то злобное лицо. Мужчина вошел в дом через кухню.

— Директор Чон, ты где?! Выходи, сволочь такая!

Мать и Ёну выскочили из комнаты в гостиную. Ворвавшийся ступил на пол в грязных сапогах и встал, как боксер, расставив ноги. В руке он держал нож лезвием вверх. При каждом грубом ругательстве нож резко рассекал воздух. Глаза мужчины вылезли из орбит, и он все время бросал взгляд в сторону комнаты, откуда доносились звуки включенного телевизора.

— Молодую жизнь загубил, а сам вот так живешь и думаешь, что все сойдет? Убью тебя, сукина сына!

Мужчина, оттолкнув застывших от страха на месте мать и Ёну, ринулся было в комнату, но вдруг откинул голову назад, будто испугавшись чего-то, и почти одновременно увидел, что там никого нет. Резко повернувшись, он шагнул к Ёну, не сводившего с него взгляда, полного отвращения.

— Ах ты, щенок!

Рот мужчины искривился, в глазах загорелся огонек.

— Ты наступил мне на ногу, да? — злобно сказал он и свободной от ножа рукой грубо схватил Ёну за волосы на темени.

— Маленький гаденыш! Твой отец, директор Чон, где он, эта сволочь, а? Всех поубиваю!

Мужчина заорал, оглядываясь по сторонам как сумасшедший, и тут кухарка схватилась обеими руками за голову и запричитала высоким голосом. Ёну храбро молчал, не проронив ни звука, хотя в его наполненных ужасом глазах дрожали слезы.

В этот момент открылась дверь и вошел отец. Мгновенно оценив ситуацию, он тихо произнес: «Отпусти ребенка». Казалось, этой фразой он подчинил своей воле мужчину, который отдал уже силы на то, чтобы вызвать весь этот переполох, и в какой-то степени протрезвел.

Но он держал нож, был пьян, возбужден — в таком состоянии, что уже не контролировал себя. Этот вспыльчивый человек бывал пьян уже с полудня, разбивал бутылки, злясь, каждый день являлся в контору и подговаривал людей не работать на хозяина, рассылал анонимные письма, клеветал на отца, будто тот выдал меньше денег, чем положено в качестве компенсации за умершего брата, и, кроме того, постоянно жестоко эксплуатирует рабочих, находя повод для обмана при расчете заработной платы.

Когда появился отец, все домашние вздохнули с облегчением, почувствовав себя в безопасности, однако в ту же секунду они снова застыли от ужаса, испугавшись за жизнь главы семьи. Отец на шаг отодвинул своих и встал перед мужчиной, возвышаясь над ним.

— Опусти нож.

В ответ на сказанные низким голосом слова отца мужчина резко взмахнул ножом и закричал:

— О чем ты говоришь, сволочь?! Сначала верни мне брата!

Однако он не смог сделать ни шага.

— Я очень хорошо знаю, как болит твоя душа. Мне очень жаль. Но об этом деле…

Стоило мужчине только услышать о сожалении, как чувство горькой обиды, негодования и тоски, должно быть, захлестнуло его, и он закричал, не дав отцу договорить:

— Да что вы можете знать, сытые негодяи! Откуда вам знать, каким несчастным он был! Что вы можете знать, когда лишь кидали ему какие-то гроши, сучьи дети!

Мужчина громко заплакал, утирая слезы. Его жалобы на жизнь раздавались довольно долго. В это время из своей комнаты вышел Ёнчжун, до этого тихо сидевший там. Его комната находилась рядом с прихожей, и он мельком увидел управляющего делами фирмы Кима, водителя грузовика Пака и тракториста Тумана, с напряжением наблюдавших за тем, что происходит внутри дома.

В ту ночь Ёну не мог уснуть даже после того, как родители отправились спать и погасили свет. Отец упрекнул его за то, что он вел себя неосторожно и мог оказаться в опасности, но Ёну знал, что в глубине души отец не укоряет его, поэтому был взволнован.

Он снова и снова вспоминал тот момент, когда отец появился сзади со словами «Отпусти ребенка!», и с каждым разом все более привлекательной представлялась ему эта сцена. Ёну в душе надеялся, что именно брат скажет ему что-нибудь о том, как они вместе с отцом вдвоем противостояли мужчине.

Ёнчжун был приветлив с Ёну только тогда, когда разбивал иллюзии или объяснял суровость действительности.

— Вот поэтому тебя и считают наивным ребенком.

Ёну оставалось только терпеть, и он тяжело переживал, выслушивая слова брата, всегда начинавшиеся с несправедливой критики в его адрес.

— Отец вел себя храбро, потому что полагался на людей, стоявших у входа в дом, один бы он так не смог держаться. Может, и пощады бы попросил, кто знает?

— Перед нами он не стал бы этого делать!

Ёну не нравилось, что брат называет его ребенком, и в какой-то мере признавал объяснение Ёнчжуна, но он не думал, что отец — что бы ни случилось — мог предстать перед семьей в таком унизительном виде. Ёнчжун понимал, что в отличие от Ёну он не сыграл никакой роли в этой семейной драме, поэтому хотел думать, что все остальные люди в душе всего лишь трусы, такие же, как и он сам. Он спросил со злостью:

— Откуда ты это знаешь?

— Знаю.

— Да, но откуда ты знаешь?

— Знаю и все!

Ёну ни разу не удавалось выиграть словесную борьбу у Ёнчжуна, поэтому он мог только обороняться, но он не считал брата правым, никогда не принимавшего сторону родителя, хотя отец только его и хвалил. Сам Ёну неизменно был на стороне отца.

В этом противостоянии, начавшемся с выяснения того, кто сильный, а кто слабый, заранее был известен победитель. Поскольку борьба, затеянная одной стороной с целью получить что-то от другой, началась с признания силы противника первой стороной, шансов на победу у нее было мало. Ёнчжун, будучи студентом университета в 1980-е годы[17], много раз собственными глазами видел такую борьбу, и знал об этом, испытав поражение. В противостоянии отца и сына преимущество было на стороне отца, поэтому, даже стоя с отцом лицом к лицу, Ёнчжун считал, что полностью вернет полученное от него. Он не хотел иметь ничего общего с отцом, лишил родителя прав на собственного сына и думал, что выбрал правильный путь. По своему опыту он знал: чтобы слабому стать сильным, остается только одно — на самом деле решиться на убийство. Когда действительно идут убивать противника, то его или душат во сне, или подкарауливают, спрятавшись где-то, и режут ножом. Часто в кино показывают такие сцены, в которых герой получает удовлетворение, рассказывая врагу всю правду или наслаждаясь своей местью, стоит перед жертвой, объясняет подробные детали, и в это время получает пулю в спину. Через несколько секунд умирающий узнает, как все было на самом деле или что думает убийца, но уже ничего нельзя исправить, и снова оставшиеся в живых хотят скорей покончить с этим делом, но до последней минуты, когда уже нужно убегать, выбирают красивые слова, тянут время, и все это выглядит глупо. Однако в кино в нужном объеме невозможно показать, что было до и что будет после этой сцены, поэтому остается только с помощью речи героя вести сюжетную линию картины, и даже если не брать во внимание фильмы, сделанные без особого мастерства, можно объяснить, почему так часто снимаются подобные эпизоды. Все дело в обычной человеческой душе, которая боится смерти и убийства. В самый последний момент, сбросив груз тайны, мы думаем, что человек имеет право узнать правду. Как бы то ни было, и Ёнчжуну казалось, что в тот момент, когда приставляешь дуло пистолета к голове человека, которого хочешь убить, под воздействием эмоций должно появиться желание открыть рот хотя бы на несколько секунд. Все равно «прирожденный убийца»[18] из него не получится.

После войны с применением ракет и мощной техники лишь сухим языком статистики говорится о потерях — гибели совсем неизвестных людей. Но в рукопашном бою, где противники катаются в темноте по земле, схватившись друг с другом, возникают леденящие кровь эротические чувства любви и ненависти, жизни и смерти. Ёнчжун думал, что и Ёну не может одержать победу ни в какой борьбе главным образом из-за того, что относится к типу людей, чувствующих любовь и ненависть к врагу.

Можно было собрать людей, неожиданно ввалиться в дом, сразу отнять нож и обругать человека, но отец вошел один, встал лицом к лицу с противником и убедил его не причинять никому зла. Такое исполнение драматической роли было в стиле отца. Возможно, отец полагался все-таки на людей, стоявших у входа в дом, но он не был презренным человеком, который хотел легко победить, использовав свою власть. Как считает Ёнчжун, в жизни отца была одна-единственная борьба, в которой он пытался победить с помощью власти. Она касалась жизни Ёну и закончилась поражением. Все говорили, что Ёну не смог оправдать доверия отца из-за старшего брата, однако Ёнчжун так не думал. Отец как человек, умеющий находить выход из любой ситуации, предвзято относился лишь к Ёну. Если попробовать применить отцовский взгляд на жизнь, представленный в виде борьбы и победы, то образ жизни Ёну сравним не с ракетной войной, а с рукопашным боем.

8

В К. Ёнчжун понял только одно: это уже не тот поселок, который он когда-то хорошо знал. Проложили много новых дорог, и нельзя было определить, куда следует ехать. Там, где, по его мнению, должны были стоять дома, появились дороги, а бывшие перекрестки оказались застроенными жилыми кварталами. Он никак не мог найти место, где раньше на площадке играли дети. Больше всего его смущало то, что длина дорог или высота мостов и зданий слишком отличалась от тех размеров, которые остались у него в памяти, поэтому он не мог сориентироваться. Ёнчжун точно помнил, что здесь прокладывалась новая дорога, но на ее месте оказывалась аллея. Улица, на которой расстояние от одного дома до другого было таким большим, что приходилось довольно долго бежать, сейчас сократилась до нескольких метров. Когда в сезон дождей поднималась вода, дети, возвращаясь из школы, обычно переходили большую реку, закатав штанины брюк выше колен, руками придерживая связку учебников на голове, а сейчас эта река превратилась в маленький ручеек.

От дома, построенного отцом, не осталось даже следа. Ёнчжун думал, что адрес не понадобится, поскольку поселок маленький, с ладошку, да и жил он все-таки здесь, но оказался совершенно не прав. Он пожалел, что не прихватил с собой конверт с документами. Остановив машину на берегу реки и несколько раз пройдя одной и той же дорогой, Ёнчжун понял наконец, почему не может найти этот дом. Целый квартал, где он жил в детстве, стал торговым центром. Дом находился немного выше рынка, который открывался один раз в пять дней, а когда торговую площадь увеличивали, то расширение, очевидно, дошло до его дома. Вот так этот район стал постоянно работающим рынком.

— Лучше зайти в какое-нибудь агентство недвижимости и спросить, так будет быстрей.

Услышав слова помощника, Ёнчжун впервые за весь день кивнул головой.

Найти вывеску агентства недвижимости тоже оказалось нелегким делом. Супермаркет, магазин одежды, прокат видеокассет, компьютерный зал, магазин по продаже мобильных телефонов. Среди них не было агентства недвижимости. Помощник проворчал:

— Неужели в эту деревню никто не приезжает посмотреть землю? В таком деловом районе должно быть агентство недвижимости, но, видно, бизнес здесь совсем зачах.

Он достал из кармана куртки носовой платок и вытер пот. Становилось все жарче. Купив в супермаркете две баночки тонизирующего напитка, он протянул одну Ёнчжуну со словами:

— Я узнал, что на той стороне дороги есть одно агентство.

Но покрытый пылью, с плотно закрытыми дверями офис, казалось, давно не открывался.

Несколько торговцев, стоявших перед магазинчиком, поглядывали на Ёнчжуна и помощника. Должно быть, им бросилось в глаза, что незнакомые люди что-то ищут.

— Может быть, они узнали вас? Ведь вы в родном поселке все-таки.

— Нет, — ответил Ёнчжун, глядя на свободные руки помощника; не найдя подходящего места, куда бросить банку, он держал ее в руке. — Даже двоюродные братья все в Сеуле живут. Лишь только дальние родственники и есть где-то здесь, но людей, кто узнал бы меня, пожалуй, нет. Может, закончим на этом, поедем назад? Сегодня день неудачных поисков.

— Было бы открыто агентство, узнали бы рыночную стоимость жилья в этом районе. А то вообще проку никакого нет.

— Да зачем узнавать? Дом-то не мой.

— Мы же проделали какую-то работу. Надо бы знать, сколько стоят наши усилия. Разве я не прав?

Ёнчжун вдруг почувствовал себя неловко перед помощником и подумал, что лучше было бы приехать одному, пусть с некоторыми трудностями. Был выходной день, и дело с продажей дома касалось лично его. Помощников режиссеров можно сравнить с подмастерьями, они помогают во всем как члены одной семьи и занимаются не только делами, связанными с производством фильма, но и личными проблемами режиссеров; так принято в этой среде. Но тем не менее было неудобно пользоваться своим положением. То, что у помощника не могло быть интереса к этому делу, не вызывало сожаления, но Ёнчжуну не нравилось, что он сам иногда забывает соблюдать дистанцию и разрушает барьер между собой и другими людьми. Это было отнюдь не прямодушие, мягкосердечность или чувство справедливости, присущее человеку, разделяющему служебные и личные отношения. Ему не нравилось получать замечания или вызывать недовольство других, и характер его был неврастеническим, который сложился еще в школьные годы под воздействием духа соперничества, владевшего им, долгое время занимавшим место первого ученика, ради чего он напрягал все свои нервы. Это был характер не того, кто готов на все ради других.

Ёнчжун поднял голову и посмотрел вдаль, как обычно делают туристы. Взгляд уперся в низкие, как стреха, горы с неровными гребнями. Их нельзя было назвать стройными, и красотой они не отличались. Горные вершины, близко прислонившиеся друг к другу, казалось, вот-вот упадут. Неожиданно эти округлые очертания показались Ёнчжуну слишком привычными. Они были похожи на ветхих старцев, поднимающихся, распрямляя свои согнутые спины, ради того чтобы со свидетельского места на суде, называемом временем, подтвердить: именно этот поселок называется К., и он никогда не сможет исчезнуть с лица земли.

9

В одной книге, изданной в К., содержится предупреждение о затяжной болезни этих краев.

«Охотно рассказывают, что в этих местах пишется и рассылается много анонимных писем и сильны интриги. Неблагоприятное расположение нашей земли не дает нам благополучия, поэтому здесь не только творится много несправедливых дел, но и разрешаются они также неофициальными методами, похожими на анонимные письма. В нас нет великодушия, поэтому мы не можем терпеть и ждать. В такой обстановке нетерпение, ставшее привычным, проявляется даже в деле воспитания талантливых людей. В таких природных условиях местности трудно воспитать большого человека».

Возможно, считается обычным, когда на скудной земле, где не может успешно развиваться промышленность, люди озлобляются друг на друга. А что касается успеха в жизни, то говорили, что его можно добиться. Для этого достаточно отправить в большой город из поселка не только одного сына — своего рода опоры в семье — но и остальных сыновей. И действительно, по сравнению с другими маленькими уездными поселками, жители К. показали удивительную активность в политических делах и гордились тем, что за недолгую историю Южной Кореи выдвинули из своих рядов двух премьер-министров. Политическим событием, которое вызвало самый большой интерес в К., можно назвать борьбу между господами А. и Б. за место в Парламенте.

После 16 мая[19] на впервые проходивших выборах в Парламент шестого созыва правящая Республиканская партия, как и следовало ожидать, показала свою мощь. Однако и тогда выбор поселка К. пал на оппозиционную партию, а кандидатом от нее числился господин Б. Это был сын известного человека, уроженца этих мест, основавшего университет и редакцию газеты. Естественно, авторитет отца работал на него. Но во время выборов седьмого созыва произошло неожиданное: кандидат от Республиканской партии отобрал место у господина Б. Впервые в К. правящая партия получила большинство, к тому же разница в количестве голосов была подавляющей. Не веря в случившееся, господин Б. заподозрил вмешательство властей в процесс выборов и подал в суд.

Как указывалось в судебном иске, в нечестных выборах были использованы всевозможные незаконные методы. Людей, умерших десять лет назад, вносили в списки избирателей и голосовали вместо них, фамилии тех, кто заявил о своем досрочном голосовании в связи с выездом из страны, но не участвовал в выборах, обманом вносили в списки отдавших свой голос за Республиканскую партию, и такие отчеты посылали в Центральную избирательную комиссию. Были и прецеденты, когда людей подкупали, выдавая им от ста до двухсот вонов[20] за то, чтобы они не ходили на выборы. В офисе Республиканской партии избирателям сулили по тридцать тысяч вонов, чтобы они открыто голосовали за республиканца, а в местечке, где родился господин Б., выдавали бюллетени без именной печати председателя избирательной комиссии, и сто бланков оказались недействительными. О том, что избирателям раздавали резиновую обувь, мыло, рисовую брагу, даже писать не стали. Приняли решение считать выборы недействительными и постановили провести повторное голосование. Разница в количестве голосов сократилась, но в результате победа все равно досталась республиканцам. Эта победа оказалась последней у правящей партии, затем два раза она проиграла. На следующих выборах жители К. снова отдали голоса оппозиционной партии, причем преимущество было подавляющим. Избранный господин А., выпускник университета Кёнсон, три раза то побеждал, то терпел поражение, затем из правящей партии переметнулся в оппозиционную и впервые прошел в Парламент.

Такой интерес, какой вызвали выборы в Парламент девятого созыва, в поселке можно было наблюдать нечасто. И все из-за соперничества господ А. и Б.

Господин А. был адвокатом, занимал высокий пост в министерстве торговли и промышленности, а на господина Б. жители К. возлагали надежды, потому что верили его отцу. И потом, оба кандидата по очереди избирались в Парламент от этого региона, поэтому и получили здесь поддержку. Они сохранили исключительно выгодное место представителей оппозиционной партии и схватились в борьбе уже во время выдвижения кандидатов. В результате кандидатом от Новой демократической партии был выдвинут господин Б. Что касается господина А., принесшего победу этой партии в прошлый созыв, то он должен был выставлять себя независимым кандидатом.

Выбор избирателей К. пал на господина А. Характер местных жителей был не настолько покладистым, чтобы безусловно отдать свои голоса кандидатам, представленным им как оппозиция правящей партии, члены которой в обычные дни совсем не интересовались развитием района и появлялись как ни в чем ни бывало только во время избирательной кампании. Что бы ни говорили, это земля, по которой вода течет вспять. Даже после окончания выборов люди еще долго вспоминали, как господин Б. заплакал, прикрыв лицо рукой, когда вскрыли урну для голосования и стал ясен результат выборов, или как в центральном комитете Новой демократической партии жаловались, что не могут понять оппозиционного настроя избирателей поселка К. В дальнейшем, когда господин А. стал премьер-министром, борьба 1973 года снова оказалась предметом обсуждения. Как раз за год до этого член семьи господина Б. стал премьер-министром. Они оба были премьер-министрами Пятой Республики короткий срок.


Второй брат Чонука во время избирательной кампании руководил штаб-квартирой оппозиционной партии. На следующий день после окончания выборов он лишь под утро вернулся домой и лег спать, и, может быть, виной тому был холодный февральский ветер, но он стал непрерывно кашлять. Как правило, проигравший молчит. В тот день и в доме Чхве было тихо. А все из-за того, что старший сын этого семейства, вложивший капитал в поддержку кандидатов от оппозиционной партии, тоже лежал без сил.

Чонук вместе с начальниками уездного управления пил водку. Как следует из исправленного два года назад закона о выборах, во время избирательной кампании официально запрещались ночные увеселительные мероприятия, собрания родственников и, конечно, церемонии начала строительных работ. Поэтому с тех пор, как они выпивали последний раз, прошло много времени. Собравшиеся вместе люди думали про себя об одном и том же: если в сложившейся ситуации будут продолжать избирать представителей от оппозиционной партии или независимых кандидатов, то городку К. не стоит ждать никакой помощи от правительства. Но никто из них не высказал это вслух. Чонук был реалистом и умел очень быстро находить выгоду, пусть не самую большую, даже оказавшись в затруднительном положении. За это время господин А., будучи чиновником высокого ранга в министерстве торговли и промышленности, выдвинул на некоторые посты выходцев из К., поэтому можно было надеяться на активное строительство государственных учреждений большого масштаба.

В переходный период Чонук думал только о том, как бы покинуть свой поселок. Бренча гитарой, он разгуливал вместе с друзьями, слонялся у дома Сон Кымхи, дочери хозяина галантерейного магазинчика, но как только избавлялся от посторонних глаз, чувствовал, как ноет в груди и становится пусто на душе. После окончания школы он поступил в не очень престижный столичный университет, но началась война, и студенческие годы он провел в Пусане. На фотографии тех лет Чонук запечатлен с химической завивкой на голове, одетым в белую рубашку, играющим на гитаре на берегу моря в районе Сондо. Окончив университет, он с помощью родственника, офицера военно-воздушных сил, поступил на военную службу в саперную часть. Война закончилась, и настало время активного заключения контрактов по строительно-восстановительным работам. Правительство заботилось лишь о получении дохода от сбора налогов и не уделяло внимания регулированию и контролю, не способствовало развитию отрасли, поэтому в строительной промышленности царил беспорядок. В конце смутных пятидесятых годов строительные подряды, финансируемые правительством, просто сыпались в руки предпринимателей-субподрядчиков. В это время Чонук служил в армии, и ему довелось увидеть, как несколько ловких дельцов, хорошо изучив процесс, превращающий их в богачей в короткий срок, использовали не по назначению орошаемые и суходольные поля на окраинах городов, благодаря чему загребли кучу денег. С этого времени он начал более четко планировать свою жизнь. Чонук отправлял письма Сон Кымхи, в которых излагал свои планы на будущее, и клятвенно приписывал, что в этот план он включил и ее.

После демобилизации было время, когда намерения Чонука, казалось, превращаются в пустую мечту. Его фотография, сделанная в период студенчества в Пусане, не помещенная за стекло в рамку, что висит в родительском доме, а лишь воткнутая в угол за кромки, предательски говорила о том, что деньги, потраченные на химическую завивку и развлечения, составляли сумму, выделенную ему на учебу и жилье. Чонук кричал, что в течение нескольких лет он будет складывать деньги в мешок, но старший брат не мог выделить ему денег на собственное дело. Убедить отца было еще трудней. Женившись и приведя на первое время в дом Сон Кымхи, Чонук набрал долгов у разных людей и попытался открыть небольшое совместное предприятие, но и это дело не оправдало надежд. Пока он метался без толку, не имея никаких доходов, родились два сына, и семья, жившая в доме брата на его иждивении, увеличилась до четырех человек. Ситуация складывалась уже так, что в пору было самому взять цемент, выйти на строительную площадку или берег реки и штамповать блоки. В это время от одного предпринимателя, с которым он служил в армии, пришло письмо. В нем сообщалось, что в городе Т. идет большое строительство.

Оставив Ёнчжуна на попечении старшего брата и взяв с собой только Ёну — ребенку едва исполнилось сто дней — и жену, Чонук отправился в город Т. Там семья прожила два года. Благодаря кругленькой сумме денег, заработанной на стройках, он вернулся на родину и смог начать свое дело.

Но и после возвращения в К. ему не сразу удалось открыть большое предприятие. Отцовский дом и земля полностью составляли долю старшего брата, и когда они уезжали оттуда, не взяли с собой ни одной ложки, как выразилась его жена. Чонук построил свой дом и фирму на дешевой земле в западной части уезда К., которую можно назвать конечной его точкой. В этом захудалом районе кишели полевые змеи, в уборных вместо стен висели мешки, а худые крыши из гнилой соломы напоминали муравейник. Там лишь несколько домов были крыты оцинкованным железом, о черепичных крышах вообще говорить не стоило. Винный домик да грязная лавка хозяйственных товаров — вот и вся торговля.

В первое лето жизни семьи в этом районе насекомые с ближайших полей и холмов без счета слетались на впервые увиденный электрический свет. Из-за них светлые бетонные стены отливали блеском, словно их покрыли толстым слоем измельченного зеленого и коричневого стекла, а к утру резиновая бадья с водой наполнялась умирающими мотыльками. Через год ситуация изменилась. Семья из тесного хозяйского домика, примыкавшего к конторе, переселилась в солидный, построенный в европейском стиле дом, вокруг которого посадили розы. Ради этого пришлось влезть в большие долги.

Третий десяток жизни Чонука пришелся на время реализации Первого и Второго планов экономического развития страны. В этот период правительство сконцентрировало в своих руках весь капитал, взяв курс на политику выдачи кредитов под большие проценты, и после этого по своему усмотрению через государственный контроль над финансами обеспечивало непрерывное капиталовложение в промышленность. Вполне справедливо будет сказать, что все было отдано в жертву лозунгу «Давайте попробуем жить хорошо!» и увеличению выпуска продукции на экспорт. Чонук не видел смысла в серьезной учебе, но зато у него имелось много оригинальных идей, и он раньше всех интуитивно почувствовал, каким путем будет развиваться экономика. Будучи младшим ребенком в состоятельной семье, он свободно, без вмешательства и поддержки родителей или опекунов, развил в себе честолюбие и упорство. Этим он отличался от остальных людей. В нем уживались романтика и сентиментальность, и это позволяло ему любить родной городок, который не насчитывал и трех тысяч домов и своим видом наводил лишь тоску. Он поставил для себя задачу собственными руками преобразить все более отстающую родину, и истинное хладнокровие позволяло ему без конца замышлять новые дела.

Программа тех лет, названная «Планом экономического развития», Чонуку представлялась в виде поверхности воды безлюдного водохранилища, где плещется множество карпов, и куда его опустили вместе с удилищем.

Строительный бизнес отличался от производственных отраслей. Это была опасная отрасль, где работы проводились только по договоренности. Начиналась стройка по заказу, по ее окончании получали деньги, но в этом процессе учет происходил лишь на бумаге, по каким-то документам. А какие затраты предвидятся, какие сроки устанавливаются, и даже будут ли получены какие-то результаты, точно никто не мог сказать. Но зато можно было использовать такие методы: нелегальным путем доставать дешевые материалы, нанимать начальника стройки с плохим характером, умеющего тянуть жилы из рабочих, и субподрядчика, которого интересует только собственная выгода, а строительные работы — лишь по мере необходимости. Вот так по своему усмотрению можно было сокращать затраты и время строительства. Сколько останется денег, зависело от умения пускать в ход все эти методы.

Но с другой стороны, стройка иногда останавливалась из-за долга, не возвращенного в срок, или из-за невозможности подкупить ответственного чиновника. Случалось, Чонук полностью разорялся, и виной тому оказывались то снег, выпавший в большом количестве, то проливные дожди, не прекращавшиеся все время, пока шло строительство. И это еще не все. Опасность таилась и в том, что заказчик до окончания работ мог разориться или отказаться от своего решения, а деньги за уже построенное нельзя было получить. В отличие от производственных отраслей, где с помощью исследования рынка можно заранее изготовить стандартную продукцию, строительство относилось к непредсказуемым отраслям, подобным азартным играм. Надо было носиться по разбросанным в разных местах площадкам, следить за штукатуркой, арматурой, оборудованием, контролировать многочисленных субподрядчиков, и, наконец, поставлять на разные стройплощадки тщательно подсчитанное количество материалов и рабочей силы. Все это напоминало съемку фильма. И действительно, если говорят, что кино — это комплекс искусств, то строительство называют комплексом отраслей промышленности.

Политическое влияние на бизнес Чонука было весьма чувствительным, поскольку его заказчиками являлись в основном политики. Его дело началось с того, что он предугадал политический курс правительства и проанализировал направление бюджета. После этого состоялся тендер на получение строительных работ. В скрупулезной борьбе умов, которая разворачивалась вокруг этих торгов, Чонук был выдающимся изобретателем. Используя так называемое «подкармливание», угощение для нужных людей в ресторанах, или запугивание, он предугадывал следующий ход, словно хитрый и искусный воин из рыцарского романа. Когда он давал взятку чиновнику или выплачивал только часть налога из прибыли от строительства, проведенного нечестным путем, когда подавал ложную цифру в банке или ведомстве, то показывал умение приспосабливаться к жизни, считая, что поступает так, как другие. Но он не злоупотреблял ничем, не опережал никого и следил, чтобы совесть позволяла принимать это оправдание. Когда он главенствовал во время застолий, его обаятельность и неотразимость давали ему возможность сполна получить желаемое от тех, кого он угощал; кроме того, мужская привлекательность прибавляла ему славу везучего авантюриста и обеспечивала получение прибыли. С этой позиции он был в первых рядах предпринимателей, типичным представителем эпохи стремительного развития.

В конце шестидесятых несколько лет длилась засуха, и многие люди в поисках средств к существованию покидали родные места. И в К. засуха принесла беду, но фирма Чонука процветала благодаря бесперебойной работе. Он брал ссуды, но чиновники вовремя выделяли средства на строительство, и он успевал выплатить проценты, не нанося себе большого урона. В его окружении без конца появлялись конкуренты и неудачники. И врагов хватало. Но все эти люди не представляли собой никакой опасности, и ничто не предвещало беды. Диктатор сохраняет власть, заставляя народ бесконечно вспоминать нищету и войну, вместе с тем побуждая людей к стремлению подняться наверх и заботиться о своей жизни, и Чонук не мог не знать, что развитие экономики семидесятых годов зависит от этой власти. Но у молодого Чонука не было времени, чтобы почувствовать страх за свою судьбу. И даже если сказать, что в какой-то миг он увидел, что на него надвигаются силы и увлекают в западню, устроенную ему несчастной судьбой, ему легче было усомниться в своем зрении, нежели поспешно свернуть с дороги, по которой он уже шел.

10

Ёнчжун не любил отцовского дома. Дом старшего дяди, в котором он жил в раннем детстве, находился в красивом районе, где было много строений с черепичными крышами. Этот район располагался за дамбой, перед ним протекала большая речка с прозрачной водой, росло много фруктовых деревьев, весной можно было есть вишню и абрикос, а осенью — хурму и жожоба. Прохладный деревянный пол открытой террасы всегда блестел чистотой. Из-за высокого порога немая кухарка, неся обеденный столик, каждый раз поднимала ноги, показывая носки, и заранее кряхтела. Осенью во всем доме открывали окна и двери, сдирали с них пожелтевшую старую бумагу и приклеивали чистую новую, и даже наблюдавший со стороны за этим делом Ёнчжун однажды вставлял под бумагу лепестки хризантемы или листики клена. А в стенном шкафу после церемонии кормления духов предков или после каких-то праздников еще долго лежали сладкие пампушки, с двух сторон обмазанные медом и обсыпанные кунжутным семенем. На висевшей в комнате фотографии, сделанной в год шестидесятилетнего юбилея, рядом с беззубой на вид бабушкой сидит дедушка с безразличным видом, видны морщины за круглыми стеклами его очков; запах дедушкиных книг и туши для письма, пропитавший каждый угол гостиной, звук гитары двоюродного брата, который жил у тети в городе, но, приезжая домой на каникулы, постоянно пререкался с матерью, и, наконец, в задней комнате, в зеркале, вставленном в деревянную раму с коричневым отблеском, была Мёнсон. В отцовском доме ничего этого не было.

В год переезда в отцовский дом Ёнчжуну исполнилось шесть лет, и он в таком раннем возрасте пошел в начальную школу. Он всегда ходил в школу не самой короткой дорогой, а той, что пролегала перед домом дяди. Много раз на обратном пути из школы он делал уроки на деревянном настиле террасы этого дома. В те дни, когда у Мёнсон были уроки танца, он ждал ее у класса, голодный, и они вместе возвращались домой. В тридцать один год Ёнчжун впервые посмотрел фильм «Однажды в Америке»[21], и его привела в трепет девочка, танцующая в одиночестве под звуки кларнета. Было время, когда и Ёнчжун, как тот мальчик из фильма, украдкой наблюдал за танцем Мёнсон.

Мать запрещала сыновьям дружить с местными детьми. И они тоже глазами, полными любопытства и враждебности, издалека смотрели на фирму отца и построенный в европейском стиле дом, как дети страны, потерпевшей поражение, рассматривают танк оккупационных войск. Ёну выходил за ворота и стоял там, и каждый раз, когда местные мальчишки проходили мимо, не беря его с собой, он бросал в них камни. Из города ему привезли игрушечное ружье и машинку. Работающий в отцовской конторе дяденька смастерил для него деревянный меч, обтесав рубанком палку и завернув в серебряную фольгу, но друзей, с кем бы он мог поиграть, у него не было. Брат проводил дни в школе или у дяди, но даже когда он сидел дома, Ёну не хотелось его беспокоить. И он носился один по комнатам с высоко поднятым длинным мечом, сверкающим серебром, а потом решительно выбегал из дома и брал штурмом насыпанные на заднем дворе кучи песка или гальки.

Мать говорила, что от жадного и настырного Ёну нет покоя. Когда покупались вещи старшему, нельзя было не купить и младшему. Однажды она принесла Ёнчжуну рубашку в горизонтальную полоску, а Ёну — в зигзагообразные линии, так Ёну стал нещадно топтать свою рубашку, разозлившись, что она не такая, как у брата. Растерявшись, мать решила поменять вещь, но она не могла даже предположить, что Ёну наденет рубашку, точно такую же как у Ёнчжуна, поедет на трехколесном велосипеде к школе и будет там кружить вокруг дерева в ожидании конца уроков. Увидев Ёну издали, Ёнчжун украдкой повернул и пошел другой дорогой. Вернувшись домой лишь с темнотой и получив нагоняй, Ёну больше не уезжал так далеко, но зато начал считать дни в ожидании того утра, когда вместе с братом пойдет в школу.

Но Ёну пришлось пойти не в начальную школу К., в которой учился Ёнчжун, а в другую, в новую Южную начальную школу К. Район на окраине поселка, где отец построил дом и свою фирму, принадлежал школьному ведомству, под началом которого находилась новая школа, прозванная детьми «говняной». Чтобы Ёнчжун мог учиться в начальной школе К., известной своими традициями, в его документах указали адрес дома дяди. Число таких учеников увеличивалось, поэтому руководство школы, решив, что это дело уже нельзя оставлять без внимания, разослало уведомления детям, написавшим ложные адреса, в которых предупреждало о возможном наказании в случае несоблюдения установленных правил. Дети плакали, говорили, что не хотят ходить в «говняную» школу, но в таком маленьком местечке, как поселок К., почти невозможно что-то скрыть, и в результате многие ученики поменяли школу. Однако после посещения отцом директоров обеих школ Ёнчжуну разрешили остаться, но при условии, что Ёну поступает в Южную начальную школу К. и отец как родитель учащегося щедро снабжает школу кирпичом, песком и другими строительными материалами.

11

Когда позвонили из агентства недвижимости, Ёнчжун был в офисе один.

— Есть человек, желающий купить дом. Вам надо приехать в К.

Работник агентства говорил с сильным местным акцентом, но речь его была правильной. Ёнчжун, неопределенно ответив, что понял, закончил разговор, и тут вошла Банана.

— От Хан Чури не было вестей?

— Нет.

— Может, мне ей позвонить?

— Оставь. Подождем еще сегодня, а если она не решит, то я еще раз с ней встречусь.

— Она вам так понравилась?

— Более или менее.

— На мой взгляд, та девушка, что назвалась актрисой, лучше. Миленькая такая. Если с кем-то проводить ночь, то, как мне кажется, лучше с ней. Что это с вами, господин режиссер? Даже увлечения у вас беспорядочные. Я по своей натуре добрая, вот и объясняю, что для постели мое внутренне содержание намного богаче. Могу еще добавить, что сегодня ночью у меня будет время.

— Позвони на мобильный помощнику, — ответил Ёнчжун.

Тот был в районе Кымхо, договаривался насчет комнаты в мансарде, где должна жить главная героиня. Тон его был как всегда доверительным:

— А, вы об этом. Оттуда уже позвонили? Я через справочную узнал номер телефона агентства недвижимости. Мне дали коммутатор поселка К. Я сказал, что агентство находится рядом с торговым комплексом, так они ответили, что оно вообще единственное. Не знаю, может быть, мы как раз туда и заезжали. Вам сообщили, что кто-то приходил смотреть дом?

— Велели приехать, и я сказал, что понял.

— Вы вот так ответили и ни о чем даже не спросили? Ну ладно. Я сейчас попробую дозвониться до агентства.

Через некоторое время он снова позвонил.

— Покупатель — местный житель, его даже хозяин агентства знает. Сказали, что его устраивает заявленная цена. Я и не думал, что дом такой дорогой.

Помощник нарочно пошутил.

— Господин режиссер, по всему выходит, что эта неделя — неделя разрешения всех вопросов. Хан Чури звонила? Если она согласится играть эту роль, то первым делом ей надо будет сменить имя. Что это вообще такое — Чури?[22] Что это за имя?

Как заметил помощник, эта неделя выдалась очень напряженной. При содействии отдела связей с общественностью он дал интервью кинематографическому журналу «Crank in», потом для получения разрешения на использование в фильме поп-музыки 60–70-х годов ему пришлось несколько раз общаться по телефону с иностранными фирмами звукозаписи, ответственными за авторские права. На этой неделе определились также с выбором главной героини, и теперь можно было вздохнуть свободно. Но по лицу молодого директора отдела планирования было видно, что Хан Чури ему не очень нравится. Если артистка еще никому не известна, то должна иметь хотя бы ярко выраженные индивидуальные черты, а Хан Чури с первого взгляда не производила впечатления, к ней нужно было сначала привыкнуть, и только тогда она привлекала внимание. Ёнчжун убедил директора, что эта особенность как раз подходит характеру главной героини, живущей как заводная кукла, забыв свое истинное лицо. Вообще-то были мысли, что ее лицо не очень подходит для выражения тревоги или меланхолии, но откладывать кастинг еще на какое-то время не представлялось возможным.

Спонсор фильма хотел видеть сценарий исправленным, и директор передал его мнение, заверив при этом, что сам на стороне режиссера. Мнение дающего деньги равнозначно приказу, и направлено оно всегда на получение прибыли. Конечно, и Ёнчжуну хотелось бы иметь большой кассовый сбор. Но сцены, где героиню без причины заставляют плакать, раздеваться, бьют ее по щекам, теперь лишь в глухих провинциях считают интересными. Смотря фильмы, которые детально объясняют и учат, Ёнчжун несколько раз чувствовал обиду, словно режиссер нанес ему оскорбление. Раздражали его и фильмы с явно навязанным режиссерским мнением — они и так уже заполонили все экраны. Вносить свою лепту в это дело ему не хотелось. Как в шутку сказала Банана, лишь из-за одного неудачного фильма он до сих пор не может избавиться от состояния новоиспеченного режиссера, стремящегося во что бы то ни стало снять идеальный фильм. Но он ничего не мог с этим поделать. Все режиссеры хотят одного и того же, но на самом деле хорошее кино создать трудно. И так получилось, что в эту неделю ему целых три раза пришлось встречаться с директором.

Съемки начались активно, на подготовку к ним уходило все время, о поездке в К. Ёнчжун даже не вспоминал, и так незаметно пролетели две недели. После раннего обеда он с помощником вернулся в офис и получил от Бананы листочек с номерами телефонов. Звонили ответственные за рекламу, из совместной фирмы, поставляющей костюмы, из школы театрального искусства, откуда набирали людей для массовки, но первым был записан номер телефона человека, звонившего по поводу продажи дома в поселке К.

— Он сказал, что из агентства недвижимости?

Банана что-то писала в сценарии ручкой на шнуре, висевшем на шее. Клетка была полностью исписана.

— По-моему, нет. Посмотрите туда. Ведь и номер телефона не поселка К., а мобильного.

Как вспомнила Банана, по голосу мужчине примерно пятьдесят лет, он кажется деловым и образованным, говорит без провинциального акцента.

— Господин режиссер, давайте я позвоню. Когда совершается сделка с недвижимостью, всегда спокойней иметь дело с агентством.

Помощник набрал номер агентства недвижимости К. Возможно, у них было время обеда, никто не ответил. Как-то само собой это дело отодвинулось и забылось, и лишь по прошествии нескольких дней удалось позвонить снова.

На лице помощника, закончившего разговор с мужчиной из агентства поселка К., было написано сомнение. После звонка человеку, чей номер телефона Банана записала на листочке, он еще раз связался с агентством. Несколько минут помощник суетился, то поднимая трубку, то снова опуская, потом налил себе кофе из кофеварки и подошел к столу Ёнчжуна.

— Господин режиссер, странно все это. В агентстве говорят, что не знают этого мужчину. Был всего один человек, кто спрашивал о доме, но это не мужчина, а женщина.

Ёнчжун сложил руки на груди и снизу вверх посмотрел на помощника.

— Я позвонил тому мужчине, кто интересовался домом, но автомат ответил, что по просьбе абонента обслуживание приостановлено. Тогда я снова связался с агентством, и только после моих расспросов они признались, что женщина, которая хочет купить этот дом, сейчас там и проживает, оплачивая все счета.

— Ну тогда надо продать ей дом, и дело с концом. — Внимательно слушавшая разговор Банана легко расставила все по своим местам.

Помощник покачал головой.

— В любом случае, этим и должно все закончиться. Но что это за мужчина? Если он не связывался с агентством, откуда тогда узнал, что дом выставлен на продажу? Господин режиссер, кроме нас еще кто-то знает о доме?

— Нет.

Об этом, конечно, знает Ёну, но вряд ли здесь может быть какая-то связь. Хотя в К. кому-то должны были сообщить о смерти отца. Ёнчжун подумал об этом, и тут же лицо его снова стало непроницаемым. Прошел всего месяц как он узнал, что этот дом, проданный двадцать пять лет назад, до сих пор имеет отношение к отцу. К тому же в К. вообще никому не могут быть известны номера его телефонов.

В тот вечер Банана, сидя перед бокалом разливного пива, намеревалась задать последний вопрос Ёнчжуну, от которого она второй час не могла получить ни одного вразумительного ответа. Она немного колебалась. Слова девушки, произнесенные после глубокого вздоха, прозвучали легко, как ее обычная шутка.

— Господин режиссер, вы знаете, что я вас как будто бы люблю?

— Знаю.

Ёнчжун сидел, откинувшись на спинку стула, и ответил, не отрывая глаз от Бананы.

— Что ты думаешь об этом? Тот вид, что окружал человека с детства, та среда, в которой он вырос, остается в его подсознании. Например, гребень горы или линия горизонта. Он шел по дороге, сидел, смотрел в небо, открывал дверь и выходил из дома, но этот вид всегда стоял перед его глазами, осознавал он это или нет. Ведь этот вид запечатлелся в сетчатке глаз. Пусть время пролетело как одно мгновенье, но по этому виду, как по отпечаткам пальцев или радужной оболочке глаз, наверное, можно определить свою родину. Тебе так не кажется?

— Не знаю. Может быть.

Банана ответила безразлично, но с таким видом, будто раздосадована чем-то.

Ёнчжун изменил кое-что в сценарии, намереваясь вставить в монолог главной героини только что произнесенный им отрывок, и хотел узнать мнение Бананы об этом.

— Ведь каждый человек, независимо от него самого, должен хранить воспоминания о тех местах, где он рос, о природе, окружавшей его с детства. Неужели ты не помнишь ничего?

— Трудно сказать. Ничего не всплывает в памяти, кроме длинной горизонтальной черты.

Ёнчжун покачал головой.

— Сейчас мы работаем. Будь серьезней.

— Не знаю, что сказать. Кроме горизонта ничего больше не вспоминается. Я родилась на острове, на Чечжудо. Вы даже этого не знаете.

На какое-то мгновенье в голове Ёнчжуна возникла и тут же исчезла мысль, нет ли какой-то связи между пятидесятилетним мужчиной, который хочет купить дом, и Мёнсон. Это могло касаться и Ёну. Если тут замешан Ёну, то, возможно, это имеет отношение к тем дням молодости, когда Ёну, никому не сообщая о себе, как сумасшедший бродил по разным местам.

12

Школьная жизнь Ёну казалась совсем неплохой. Каждое утро к нему приходили его подчиненные, младшие ученики, и несли его портфель в школу. Сам он выходил из дома довольно поздно, неторопливо шел в школу, а возвращался когда хотел. Спустя некоторое время прибывал его портфель. Когда мать звонила классной руководительнице и спрашивала о школьных делах, учительница, впервые получившая эту должность, запинаясь, низким голосом отвечала, что Ёну обладает способностью лидера, что он активный мальчик, жизнерадостный, и что он доволен школьной жизнью. Учительница очень робела перед заместителем директора школы, который велел ей по-особенному относиться не к родителям Ёну, а к нему самому. Во время урока лишь один Ёну мог сидеть, отвернувшись от доски. Его не наказывали даже за вольное передвижение по классу. Многие ученики были недовольны таким особым отношением к нему, но несколько мальчиков из бедных семей, не знающие радости ни дома, ни в школе, уважали власть, данную Ёну; они-то и были носильщиками его портфеля. Пока учительница вела урок, пытаясь скрыть гнев на заместителя директора школы и Ёну, этот ученик шалил в каком-нибудь углу класса или задирал других. А за окном грузовик, присланный из отцовской фирмы, сваливал на спортивной площадке привезенный песок.

Чтобы сохранить свою власть, или «способность к лидерству», как выразилась учительница, Ёну на бумажные деньги, вытащенные из кошелька матери, покупал конфеты, пампушки и раздавал детям. Но настал день, когда родителям стали известны его проделки, а вместе с ними прояснилось и истинное положение дел в школе. Удивление и гнев отца оказались сильнее, чем можно было ожидать. Мать переживала, боясь, что ей придется отвечать, почему всю работу по дому она свалила на кухарку, а сама уходила по своим делам. Но убедившись, что ей нужно смириться с ситуацией, начала жаловаться, даже не скрывая раздражения. Она говорила, что у Ёну трудный характер и что, в отличие от Ёнчжуна, он совсем не поддается воспитанию. Отец был не из тех, кто прислушивался к словам матери. И вообще, все решения он принимал сам.

Отец позвал Ёнчжуна и Ёну и велел им сесть.

— А Ёнчжуна-то зачем?

В ответ на удивленный вопрос матери отец приказал ей выйти из комнаты. Несмотря на разгар лета, он плотно закрыл окна и дверь. С лиц детей, неподвижно сидевших на коленях, стекал пот. Само присутствие дома средь бела дня отца, в лицо которому трудно было даже смотреть, внушало страх. Отец довольно долго хранил молчание, вогнав детей в крайнее напряжение, и после этого заговорил.

— Ёну, ты хочешь учиться в этой школе?

— Хочу, — уныло ответил Ёну.

— А ты, Ёнчжун? Хочешь учиться в этой школе?

— Хочу.

— Понятно. — Отец глубоко и низко вздохнул. — Тогда я расскажу, как мне досталось от старшего брата, когда я сказал, что не хочу ходить в школу.

Ёну чуть шевельнул согнутыми коленями, а Ёнчжун сидел, сильно прикусив губу. Пот стекал со лба мальчиков, падал на циновку с вытканными на ней цветами и превращался в пятно.

— Покойный ваш старший дядя был умным, незаурядным человеком. Однако мы его очень боялись. Если младшие братья не слушались, он бил их палкой. Ёну, ты знаешь, кто такой деспот?

Это был не тот случай, когда Ёнчжун мог прийти на помощь, поэтому Ёну ничего не ответил и лишь бессильно опустил голову.

— Я был единственным из братьев, кого в детстве ни разу не били палкой. Старший брат был душевным человеком и пошутить умел хорошо, но почему иногда он становился таким безжалостным к младшим, никто не знал. Битье палкой начиналось как приступ какой-то болезни, совсем неожиданно, и непонятно по какой причине. Я даже подумывал, что это похоже на помрачение гения. Помню, как он словно взрывался от гнева, когда другие братья делали что-то, не подумав. Он вел себя как садист. Может быть, таким способом он хотел забыть о вражде с дедушкой Сонилем, не знаю. Так вот, примерно классе в пятом учеба мне почему-то наскучила, и хотя я особо не блистал знаниями, мне показалось, что в школе уже делать нечего. До этого, будучи домашним несмышленышем, я лишь искал, чего бы интересного посмотреть или чего вкусного поесть, и не мог осознать, что у меня нет ни планов на будущее, ни склонностей к какому-либо делу, ни своих мыслей. Хотелось только делать все по-своему. Когда я сказал, что собираюсь бросить школу, старший брат с минуту помолчал, а затем спросил:

— Ну а дальше что думаешь делать?

— Зарабатывать деньги.

Никаких планов у меня не было, я растерялся и сказал первое, что слетело с языка.

— И как ты собираешься их заработать?

— Займусь торговлей или устроюсь на какую-нибудь работу.

О чем-то неопределенном говорить было нетрудно.

— Для торговли у тебя нет начального капитала, а для поступления на работу должно быть какое-то мастерство, не так ли?

— Ну, тогда это не получится. Скажу отцу, и, может, подамся в батраки.

После этих слов, сказанных со страхом, брат схватил меня, привязал к хурме, что росла на заднем дворе, и начал бить палкой.

Из глаз Ёну полились слезы, пятно на циновке стало больше. Что отец хотел сказать, поведав им эту историю? Что будет бить или заставит уйти из школы? Было лишь ощущение, что какая-то сила, с трудом возвращающаяся из нижней точки падения в исходное положение, придавилась напряженной атмосферой, оказавшись перед лицом трагического и важного, переломного момента в жизни.

Последние тяжелые слова отца остались в памяти Ёну:

— Мужчина с раннего возраста должен думать о жизни. Понятно?

— Да…

— Да…

Вслед за Ёну ответил Ёнчжун.

Отец распахнул дверь, позвал мать и велел нагреть воды для мытья. Когда Ёнчжун и Ёну с тяжелым сердцем снимали в ванной мокрую от пота одежду, отец принес и поставил перед ними ведро горячей воды.

Произвести впечатление на детей было несложно. Однако незначительное впечатление не могло изменить натуру ребенка или разбудить в нем выдающиеся способности. Упустивший время Ёну, так и не проявив интереса к учебе, запинался при чтении на каждом слове, в то время как другие дети бегло читали учебник по родному языку, и речь шла уже не об интересе к учебе — назревал скандал, его репутация оказалась под угрозой. Усвоив основные правила по какому-то предмету, он не стремился узнать больше, и даже начал показывать отвращение к учебе. Он считал, что не стоит идти учиться дальше, и при этом не чувствовал никаких угрызений совести. Проблема была и в том, что он слишком быстро находил способ решения любого вопроса, не прилагая особых усилий. Сообразительность Ёну, которая распространялась не на систематическую учебу, а лишь на отдельные предметы, позволяла ему ловко угадывать около половины вопросов на экзаменах, но в то же время она не оставляла совершенно никаких шансов на то, чтобы получать высокие оценки. И в центре подготовки тхэквондо было точно так же. Его хвалил учитель, и казалось, что ему интересно заниматься, но и это увлечение было недолгим. Как выразилась мать, все из-за его самоуверенности. В любом деле Ёну стремился узнать не столько основные принципы, сколько способ применения. Изучив лишь начальный этап и попробовав один раз, он делал только то, что у него легко получалось, а затем приходил к выводу, что ничего особенного в этом деле нет.

Мать не раз в сердцах говорила отцу, что Ёну только берется с жадностью за разные дела, а довести до конца ему никогда не хватает терпения. Сказала и то, что он проныра, стремящийся легким путем получить результат, и что у него немного шансов добиться успеха.

В это время в классе, где шли занятия по счету, произошла драка, в которой участвовал Ёнчжун. Его увезли в больницу, из-за этого разразился небольшой скандал.

В городке К. не создавали никаких образовательных учреждений, поскольку детей было немного. Построенные несколько лет назад первые детские сады закрылись, выпустив воспитанников лишь в период детства Ёнчжуна. В то время дети изредка бегали в дом учителя на дополнительные занятия или на уроки игры на пианино, и о таком роскошном частном образовании, как изобразительное искусство, танец, устный счет или корейские шахматы, не могли даже думать. Тем не менее внеклассные уроки, на которых учитель Пан учил работать на счетах учеников, собирающихся по десять человек, имели такой успех, что набралось четыре группы. Среди родителей учеников поселка распространился слух, что оценки по арифметике станут выше, если учиться счету, и образовались смешанные группы из мальчиков и девочек пятого и шестого классов. Учитель Пан, худощавый мужчина, щеголявший в черном свитере, будучи одиноким, снимал комнату и столовался у бухгалтера кирпичного завода, жившего в доме, крытом шифером. Когда вокруг длинного обеденного стола, поставленного посреди комнаты, садились десять учеников и учитель, их спины упирались прямо в стену, и для прохода не оставалось даже щели. Естественно, пришедшие раньше занимали места в глубине комнаты, а уходили в обратном порядке, и если ученик сел, то до конца урока уже не мог двигаться.

Глаза учителя Пана были выпуклыми, как у жабы, а зрачки необычайно большими, и называли его учителем Паном не потому, что его фамилия была таковой, а лишь по одному слогу Пан, оставленному от полного прозвища Ван Пануль[23]. Учитель свои глаза использовал как классную доску или как дирижерскую палочку. Урок счета начинался с того, что он, прочистив свое горло, произносил «Один, два, три» и называл числа. 846, 23297, 3508023 — примерно так, в одном ритме он произносил цифры, а дети, разом склонив головы, откладывали их на счетах и подсчитывали сумму. В это время учитель Пан говорил «один» и вместе с кругляшками счетов перекатывал свои глазные яблоки слева направо, потом произносил «два» и снова переводил их направо, успевая до этого вернуть в исходную позицию. Приноравливаясь к скорости, с которой произносились цифры, учитель мог даже виртуозничать, то замедляя, то ускоряя их перемещение. Когда дети шумели или задавали трудный вопрос, он своими глазными яблоками безошибочно считал кругляшки счетов, сосредотачивая и снова рассеивая внимание детей. А когда урок начинал казаться скучным, Пан демонстрировал виртуозность, и, несмотря на одно и то же действо, дети несколько раз громко смеялись, хлопая в ладоши; лишь только в эти минуты мальчики и девочки смеялись от души, поскольку учитель Пан весь урок, кроме моментов «глазного представления», был строгим.

Среди пятиклассников Ёнчжун считался самым лучшим учеником. Чхве Ыгиль, маленький толстый мальчик, предводитель группы учеников шестого класса, был внуком главы семьи, жившей по соседству с домом Ёнчжуна. Отношения между соседями установились враждебные. Однажды в холодный день Чхве Ыгиль пришел на занятие раньше времени, поэтому ему пришлось довольно долго ждать на улице. В тот день урок закончился позднее обычного, и когда пятиклассники стали по одному — по двое выходить, его ноги уже закоченели. Чхве Ыгиль, с неприязнью посмотрев на ученика, сидящего в самой глубине комнаты, узнал его. Мальчик перекидывал кругляшки на счетах, очевидно, собираясь закончить проверку. Чхве Ыгиль вошел как ни в чем ни бывало и уселся на место. Вслед за ним в комнату вошли другие дети, и Ёнчжун оказался в кольце окружения. Кто-то из учеников заметил растерянность пятиклассника и хотел пропустить его, но как раз рядом с ним сидел, не двигаясь, Чхве Ыгиль, притворяясь, что ничего не видит.

Они оба знали, что их семьи в плохих отношениях уже несколько десятилетий. Чхве Ыгиль с раздражением относился к молве о том, что у пятиклассника Ёнчжуна способностей к счету больше, чем у него, ученика шестого класса. Дети почувствовали создавшуюся атмосферу, началось возбужденное перемигивание, и кто-то предложил устроить соревнование между ними. Пан ужинал в другой комнате, до его прихода оставалось несколько минут. Принесли будильник учителя, чтобы следить за временем. Ёнчжуну совсем не хотелось соревноваться, но он понимал, что это единственный выход из создавшейся ситуации. Выбора у него не было, и он притянул счеты вплотную к себе, поближе к груди. Добросовестное и старательное отношение к порученному делу, пусть даже пустяковому, не всегда приносит хорошие результаты, даже в том случае, когда человек старается изо всех сил. Может случиться так, что он вызовет раздражение других, ничего не умеющих делать хорошо, или его могут посчитать тщеславным, и он станет объектом насмешек. В случае с Ёнчжуном случилось и то, и другое. Крепко прикусив губы, Ёнчжун быстро перекидывал костяшки счетов и решил десять примеров, опередив Чхве Ыгиля, но шестиклассников охватило не восхищение, а враждебность. Пути назад уже не было. Пришедшему на урок учителю Пану дети наперебой поспешили объяснить, что Ёнчжуну вместе с Чхве Ыгилем нужно куда-то идти, поэтому он ждет окончания занятий. Учитель тоже подумал, что если выпроводить сидевшего в самой глубине комнаты Ёнчжуна, то урок, и без того начавшийся поздно из-за ужина, начнется еще позже.

В тот день атмосфера на уроке была необычно возбужденной, а сосредоточенность учеников — повышенной, поэтому учитель, наоборот, закончил занятие немного раньше. Дети как вышли по очереди, так все без исключения стояли и ждали. Когда Ёнчжун, потерявший силу духа после целого часа молчания в состоянии напряжения и обиды, стал подниматься, то почувствовал, как закружилась голова.

Нельзя сказать, что Ёнчжуну в драке досталось крепко. Поскольку большинство учеников были усердными отличниками, тех, кто в позднее время дошел до пустыря у входа в деревню, оказалось меньше, чем ушедших домой. И Чхве Ыгиль, лишь возбужденный мальчишеской злостью и чувством мести, был не из тех, кто привык драться. Но стоило появиться Ёну, как ситуация полностью изменилась. Несмотря на то, что среди ровесников Ёну выделялся крупным телосложением и казался неслабым, он был, тем не менее, учеником младшего класса. Ёну налетел с кулаками на обидчиков брата, и получивший тумака Чхве Ыгиль тут же начал наступать. Пришедшая вместе с Ёну малышня разбежалась, а из его носа полилась кровь. Дети увидели кровь, и драка сразу прекратилась. Вернувшийся домой с засохшей кровью на лице, Ёну вместе с упреками был отправлен в ванную, а Ёнчжун вдруг потерял сознание, и его отвезли в больницу.

Герой одной повести по имени Ренар[24] вместо старшего брата работал в саду, поранился, из раны пошла кровь. Что же сделали прибежавшие в спешке родители? Они повезли в больницу брата Ренара, который при виде крови испугался и упал в обморок. А Ренар так и остался лежать на земле.

Происшествие того дня, почти такое же, как в детской книге под названием «Рыжик», которую Ёнчжун прочитал во втором классе, оставило в душе Ёну, как и у Ренара, темный осадок, и на этом дело закончилось. От отца, назвавшего поступок члена семьи Чхве наглым вызовом и насилием, весть дошла и до старшего дяди, у которого от возмущения кадык дергался то вверх, то вниз, но закончилось дело хвалебными речами в адрес Ёнчжуна за то, что он один добился справедливой победы. Чхве Ыгиль, получивший розги от учителя Пана, который потом узнал об этом случае, перестал ходить на уроки счета, и это упрочило победу Ёнчжуна. Ни один человек не обратил внимания на тот факт, что именно из-за разбитого носа Ёну прекратилась драка. Мать меньше, чем ожидалось, ворчала по поводу выброшенной футболки со следами крови, а отец лишь немного поволновался из-за бесполезного геройства Ёну, и это дело, с какой стороны ни посмотри, оказалось историей о ратных подвигах Ёнчжуна. Ёну готовился к тому, что старший брат, как всегда, посмеется над ним и скажет: «Вот потому тебя и считают наивным ребенком». Но Ёнчжун знал почти все, что Ёну мог подумать, и не стал так говорить.

13

Ёнчжун и Ёну сидят на краю освещенного солнцем деревянного настила террасы перед входом в комнаты дома старшего дяди. Они болтают ногами, не доставая до камней, уложенных под настилом. Ёнчжун, немного повернув голову в сторону Ёну, о чем-то рассказывает, сдерживая смех. Рассказ интересный, поэтому Ёну иногда запрокидывает голову и так громко смеется, что можно увидеть язычок в глубине рта. Но вдруг, неизвестно почему, конец рассказа Ёнчжуна приводит Ёну в ярость. Его лицо становится все красней, и он наконец наступает на камень, встает и бьет брата по ногам. Они оба спускаются и встают во дворе, сжимая кулаки и пристально глядя друг на друга. Неожиданно Ёну опускает руки и просто стоит, тяжело дыша. Затем молча поворачивается и идет к воротам. Звуки его шагов постепенно отдаляются, Ёнчжун бросается вдогонку за ним, но Ёну уже исчезает на другой стороне дамбы, в том месте, где предрассветное небо окрасилось в красный цвет. «Ёну!» — зовет Ёнчжун, но тот не оглядывается. Так и уходит навсегда. И в ту самую секунду, когда фигура брата исчезает за горизонтом, перед взором Ёнчжуна встают неровные горные вершины.

Ёнчжун впервые увидел этот сон в детстве, во сне ему было столько же лет, сколько и в жизни. Этот же сон снился ему несколько раз, когда он стал взрослым. Первый раз, проснувшись и переживая только что увиденное, он подумал, вспоминая свои поступки, что надо бы лучше относиться к Ёну. Но время шло, и постепенно этот сон стал неприятен ему. В нем не он бросает младшего брата, а Ёну бросает его, и это не могло улучшить настроение. Повзрослев, он размышлял, вследствие каких функций мозга детский сон, запечатлевшийся в памяти как на фотопленке, потом повторяется снова, но вскоре ему надоело, и он перестал об этом думать. Но он не знал, что этот сон ему придется увидеть еще раз.

Он старался отстраниться от обыденной жизни, но запретить себе видеть сон он не мог. «С трудом, без посторонней помощи идти по жизни — вот ваша судьба, — вспомнился ему гадальщик-предсказатель. — Сколько бы жара ни было внутри, он бесполезен, если у вас нет металла, который надо раскалить. Огонь не может вырваться наружу. Он спрятан глубоко внутри, и чтобы его выманить, нужно изменить судьбу, добавить в нее золото». Эти слова Ёнчжун вспомнил с острой горечью. Даже если огонь вырвется наружу, после золотистой искусственной вспышки останется лишь пепел. Ёнчжун не мог не помнить о том огне ложной страсти, на котором он сжигал себя, как не мог забыть, что началось это с утомленного костра, разведенного работавшими в отцовском доме мужчинами, продолжилось другим костром, горевшим на автобусной остановке на берегу моря, холодным утром, когда он расстался с ушедшей вперед женщиной, и закончилось лживостью, тоской и жаром, идущими от урны с теплым отцовским пеплом.

Как всегда, Ёнчжун проснулся в ночной темноте и одиночестве, думая о людях, находившихся рядом в переломные моменты его жизни. В его памяти они всегда возникали вместе с какой-нибудь тайной или ложью.

СОН О ТРЕХ ВОРОТАХ

1

Об этом убийстве в поселке К. уже не помнит никто. Все, кто мог про него что-то рассказать, сами давно исчезли. Одного мобилизовали японцы, и он погиб где-то далеко на фронте, защищая чужую страну. Другой пал в гражданской войне, командуя правительственным отрядом самообороны. Третий оказался в партизанском отряде и, обмороженный, умер в лесу от голода. Те же, кто выжил, перенес войну, не справились со временем и скончались просто от старости.

Кроме этих немногих — горячих, нетерпеливых, молодых парней — жители К. даже не подозревали об убийстве. В протоколах японской полиции говорилось лишь о пожаре, причину которого так и не установили. Японцев не интересовала личность погибшего: они написали о случайной смерти бродяги.

Если бы у жертвы были потомки, которые занялись бы поисками пропавшего без вести родственника, то давнее дело о сгоревшем человеке вызвало бы у них подозрение, и они обязательно заинтересовались бы любой информацией. Прежде всего, они обратили бы внимание на старую газетную статью.


«Двадцать учащихся школы высшей ступени поселка К., задержанные за подготовку „демонстрации двухсот“[25], были арестованы и посажены в тюремную камеру, где уже находился некий Л. — человек, ранее служивший помощником полицейского в японской полиции, но обвиненный в мошенничестве и заключенный под стражу. Л., назвавшись социалистом, ловко воспользовался своим положением, выведал списки людей, агитировавших за очередное студенческое выступление, а также имена бывших участников студенческого движения, после чего выдал всех агенту того же полицейского управления, поэтому повсеместно, и на востоке, и на западе, выросла агентурная сеть, в результате чего в районах Сеула были арестованы все ранее освободившиеся из тюрем молодые люди, и даже те, кто успел уехать на родину, оказались в заключении; этому делу неожиданно придали большое значение».


Смысл этой пространной статьи, написанной сухим официальным языком, был таков: некий тип по имени Л., будучи корейцем, служил в японской полиции. Мало того что он работал на оккупантов, так еще оказался причастным к делу о мошенничестве и был признан виновным. Он обманул молодых людей, притворившись, что разделяет их политические взгляды, вошел к ним в доверие и, выведав нужные сведения, предал всех. В результате были арестованы многие ученики школы высшей ступени К. Все жители поселка считали, что Л. заслуживает смерти.

Вторая статья, написанная одним исследователем истории родного города, вошла в содержание брошюры «Традиционная культура и современность провинции Чолладо». Она занимает всего лишь половину страницы.


«В К. каждый год во время первого полнолуния совершается обряд поклонения духу горы. Это традиционное празднование, на котором молятся о спокойствии, благополучии и процветании деревни, в сопровождении деревенских музыкантов проводятся массовые гуляния с хождением по натянутому канату и игры в виде метания камней с целью погасить фонарь соперника. Японская полиция под угрозой наказания запретила гуляние с фонарями, посчитав метание камней опасным делом. А на следующий год из-за неожиданно случившегося пожара погиб неизвестный нищий. По этому случаю совершили обряд поклонения духу горы, и на этом дело прекратили».


По этим записям можно восстановить события прошлых лет. Во времена японского правления по неизвестной причине возник пожар. Боясь, что он принесет несчастье поселку, жители совершили обряд поклонения духу горы. В это же время стало известно, что в пожаре сгорел неопознанный мужчина.

Если бы люди, знавшие об этих событиях, увидели найденные на пепелище останки, то им стало бы совершенно ясно, что принадлежат они не бродяге и не нищему, а Л. Но вероятность того, что потомки Л., возможно, существующие где-то, обнаружат в этих двух статьях запутанную причинную связь, весьма небольшая. Допустим, найдутся какие-то факты, связывающие эти два происшествия, но доказать это невозможно. Не то что скрытой причины — даже людей, помнящих смерть Л., уже нет в живых.

Среди районов страны, где чаще всего возникали конфликты из-за аренды земли, значился и поселок К., где к тому же велась жесткая борьба против гидромелиоративных артелей, защищавших интересы землевладельцев. Однажды, в очень холодный день, в «обычной» школе, которую обогревали печкой, случилось происшествие. Некий японский учитель посчитал, что ученики второго класса нарушили правила, войдя в комнату для занятий после окончания уроков, и побил их палкой. Одному ученику, в спешке потерявшему ботинки, пришлось босиком убегать по снегу, так учитель забросил эти ботинки в печь. Вспыльчивые жители К. написали докладную записку и потребовали наказать этого человека. Все корейские школы, которые назывались «обычными», выразили протест и потребовали, чтобы их стали называть как и японские — «начальной» школой. Протестовали и в тех учебных заведениях, где детей заставляли плевать на мальву, национальный цветок Кореи. Мальву с укором называли «кровью в глазах», говорили, что, мол, стоит только взглянуть на нее, как начинают болеть глаза.

Популярное когда-то в народе выражение «На севере — школа высшего уровня Осан, а на юге — школа высшего уровня К.» содержит интересные факты. Как только разнеслась весь о том, что в школе высшего уровня поселка К. радушно принимают учеников, исключенных из школ за участие в движении сопротивления, многие воодушевленные парни устремились туда. По этой причине Чон Сониль тайком от всех забил антресоли над кухней мешками с неочищенным рисом, а потом оклеил стены и потолок новой бумагой. Так он пытался обмануть японцев, отнимавших у населения продукты. Делалось это для того, чтобы тайно внести деньги в подпольную организацию Движения независимости.

Л. умер, потому что его забили палками. Молодые люди подожгли одиноко стоящий дом похоронных услуг, а потом бросили в огонь тело Л. В те годы в единичных деревнях еще применялся самосуд, направленный на то, чтобы люди соблюдали общественный порядок. Порой тех, кто нарушил закон почтительного отношения к старшим, заворачивали в соломенный мат и избивали палками. Были случаи, когда колодцы в деревне почти полностью опустошались: люди отмывались от грязи после наказания за совершенное прелюбодеяние. По поводу смерти Л., помощника японского полицейского, мошенника, выдавшего учеников, никто особо не раскаивался. Тем не менее молодым людям, испачкавшим руки кровью, той ночью нелегко было уснуть. Огонь разгорелся после полуночи, когда затихала музыка деревенских музыкантов, и он возродил угасшую атмосферу праздника. В то время, когда все жители деревни ринулись смотреть пожар, молодые люди, спрятавшись в гостиной дома Чон Сониля, изливали свою печаль, думая о захваченной врагами родине, и всю ночь пили водку, чтобы избавиться от страха.

Лишь спустя две недели после окончания праздника кто-то обнаружил, что Л. нигде не видно. Но в стране было неспокойно, у населения отнимали имущество, люди бродили из одного места в другое, это считалось обычным делом, поэтому никому не показалось странным его исчезновение. Никто и беспокоиться о нем не стал, вспоминая его поведение в обычное время. И примчавшаяся из города молчаливая как рыба жена Л., побыв недолго, вдруг исчезла вместе с сыном и дочкой. В К. только один Чон Сониль знал, что семья Л. смогла уехать из городка благодаря деньгам, полученным тайным путем. Это произошло в те дни, когда зеленели грядки на ячменном поле. После освобождения от японцев люди, работавшие на лесозаготовках в Манчжурии, или те, кто отсиживался в японском порту после контрабандного рейса на судне, и им подобные, скитавшиеся по разным местам, стали возвращаться на родину. В это время в К. ненадолго появился повзрослевший сын Л., но его почти никто не помнил.

Допустим, ему посчастливилось выжить в те опасные времена, и он захотел вернуться в родные края, но тогда его не называли бы чьим-то сыном; скорей, он был уже в том возрасте, когда от своих детей мог иметь внуков. Молодым людям тех дней пришлось пережить войну и разлуку. И если кроме этих страшных слов есть еще что-то, более жестокое и разрушительное, то это — время. Поэтому до тех пор, пока нельзя будет забыть то время, каждый с почтением будет относиться к непреходящему людскому гневу или любви, чувствуя при этом тяжесть на душе.

2

Мужчина смотрел на Ёнчжуна сквозь табачный дым, прижав угловатый подбородок к шее и подняв лишь глаза. Судя по его выражению, он и дальше не собирался открывать рот. Человек несколько раз звонил с просьбой о встрече, а теперь сидит, не говоря ни слова. Ёнчжун подумал, что в такой ситуации не стоит дальше оставаться рядом с ним. По совету работников агентства недвижимости К. он решил продать отцовский дом женщине, жившей там все эти годы. Осталось только заключить договор, однако времени на это не хватало. Мужчина настаивал на встрече, но промолчал, когда Ёнчжун спросил, как ему удалось, не обращаясь в агентство, узнать о продаже дома. Ёнчжун не пришел бы сюда, если бы этот господин не сказал, что звонит из чайного дома напротив его офиса.

— Как вы узнали место моей работы? — растерянно спросил Ёнчжун, взяв трубку, и мужчина ответил, что прочитал в газете интервью Ёнчжуна о новом фильме и узнал адрес в редакции.

— Журналист, ответственный за статью, всем дает такие сведения?

Не выносивший, когда о нем кто-то узнает без его ведома, Ёнчжун никому не давал номер домашнего телефона. Даже телефон его офиса мало кто знал, поэтому начальник отдела планирования жаловался на то, что режиссер сам мешает рекламе своего фильма. И новые визитные карточки, сделанные фирмой в начале работы над картиной, как лежали, так и лежат. Ёнчжун не скрывал своего недовольства, и мужчина объяснил ему:

— Конечно, всем они не говорят, но я о-очень хорошо попросил.

В этом подчеркивании слова «очень» неожиданно ощутилось неприятное самодовольство и уверенность в своей власти. Услышав эти слова, Ёнчжун почувствовал, как задрожали его руки.

— В той статье указано, что я в К. выставил на продажу недвижимость?

— Говорю же вам, что при встрече вы все узнаете.

Ёнчжун был настроен враждебно и настороженно, но мужчина держался очень уверенно.

— А как вы узнали обо мне? Поселок К., должно быть, ваша родина?.. Родина?

Мужчина ответил неожиданно отрывисто, по слогам, будто поджал губы:

— Нет, это не так.

Что ни говори, этот человек производил неприятное впечатление.

Как и предполагал Ёнчжун, он был следователем по делам, связанным со средствами массовой информации. Учитывая, что эта служба задает много вопросов, оценка, сделанная Бананой — «образованный и деловой мужчина лет пятидесяти», — оказалась почти безошибочной. Прошли те времена, когда люди этой профессии не только создавали напряженность, но и внушали страх, но сидеть молча напротив человека со свирепым, будто что-то выискивающим, взглядом, по-прежнему было неприятно.

— У меня не очень много времени.

Не успел Ёнчжун обронить фразу, как мужчина, не спеша гася сигарету в стеклянной пепельнице с влажной салфеткой, выпустил вместе с дымом свои слова:

— Я вот что скажу. Этот дом я должен купить во что бы то ни стало.

— Будет так, как я сообщил вам по телефону. Решение уже принято.

— Позволь, но этого не будет.

Такой наглости Ёнчжун не ожидал. Разговор стал угнетать его, и он начал даже злиться на себя за то, что пришел на встречу и отвечает на вопросы этого человека.

Мужчина неожиданно смягчил тон и одновременно перешел на более вежливый неопределенный стиль разговора.

— Дело в том, что мой отец, скончавшийся в прошлом году, иногда рассказывал о вашем отце.

Об этом Ёнчжун не хотел слушать, поэтому прервал мужчину:

— Как вы узнали, что делами этого дома управлял мой отец?

— А это я узнал от своего отца.

Мужчина снова поднес огонь к сигарете и, прищурившись, довольно долго выпускал первую затяжку.

— На самом деле этот дом — дом родителей моего отца. Конечно, уже нет той лачуги, крытой соломой, где он жил в детстве. Отец хорошо помнил, что за домом на холме виднелось ячменное поле, с одной стороны проходила широкая дорога, а напротив росло священное дерево[26]. Я уехал оттуда слишком маленьким, поэтому в К. никого не знаю, но все равно, родина есть родина, и привязанность к этому дому трудно выразить словами.

Мужчина сказал, что отец его прожил более восьмидесяти лет и перед смертью просил любой ценой вернуть назад этот дом. В этот момент глаза его налились кровью.

Ёнчжун помнил, что Чонук купил под строительство дома пустовавшую землю, но не был уверен в своей памяти. Возможно, стоявшую прежде на том участке старую лачугу снесли, как сказал мужчина, и построили новый дом. Это все, что знал Ёнчжун. И в те времена, и сейчас он не интересовался делами отца. Мужчина хотел купить этот дом с участком любой ценой только из-за того, что когда-то там стоял родной дом умершего отца. Может быть, это давало ему право считать себя замечательным сыном, но назвать его за это «почтительным сыном» или хорошим человеком язык не поворачивался. Вот если бы, как в фильме «Комната, вызывающая панику», в этом доме где-то находился бы потайной сейф предков, или глубоко под землей лежало бы тело, скрывающее страшную тайну, то, может быть, Ёнчжун думал бы по-другому.

— Если мне удастся купить этот дом, его надо будет снести. Его же построили больше тридцати лет назад, совсем обветшал.

То ли слушая, то ли не слушая, Ёнчжун сунул в карман визитную карточку мужчины, лежавшую на столе, и все бросал взгляд в сторону выхода, но собеседник оставался спокойным. Было ясно, что он притворяется, будто ничего не понимает.

— Однако та женщина, что снимает сейчас этот дом, она кто, родственница?

— Нет.

— Да? А мне она сказала, что когда ты был маленьким, вы жили вместе в одном доме.

Терпению Ёнчжуна пришел конец. Он резко встал со своего места, и мужчина, поколебавшись, поднялся вслед за ним.

— Считайте, что вы делаете хорошее дело, и основательно подумайте обо всем.

— Дело уже решенное.

Как только Ёнчжун холодно ответил, мужчина в упор посмотрел на него, на мгновение сильно сжав тонкие губы. Голос его был мрачно низким.

— Господин режиссер, знаете ли вы о блуждающих духах умерших? Душа человека, умершего где-то в пути, не попадает в загробный мир, а становится обиженным духом и бродит по свету. Вот что это такое. Я прошу вас. Этот дом — последнее желание моего отца, восемьдесят лет прожившего на чужбине.

Ёнчжун взял летний пиджак, лежавший рядом, и, повернув голову в сторону мужчины, почувствовал в последних словах необычное возбуждение и холод. И на этот раз его ощущения были верны. Мужчина пронизывал его взглядом, и в нем совершенно четко были видны ледяная насмешка и ненависть, что не соответствовало просительному тону.

3

В офисе находилась Хан Чури. Очень большие глаза на овальном лице, длинные распущенные волосы с оттенками разных цветов — от ее фигуры веяло зрелостью и изяществом. Но из-за очень тонких рук и ног при особенно прозрачной коже, из-за белого очаровательного платья свободного покроя из шершавой ткани она выглядела как девочка, смущенной и беззащитной. Выражение, с которым она слушала Банану, трогая ручку стеклянной чашки с кофе длинными бледными пальчиками с ненакрашенными ногтями, было вполне искренним.

— Я могу быть поглощена сценой только в том случае, если у актера-мужчины на лице выражено беспокойство. Поэтому герой обязательно должен быть красивым. Подумайте, каково целый час и сорок минут сосредоточенно смотреть в лицо, на котором нет ничего привлекательного? Надоест. Да и кто такой фильм назовет хорошим?

Темой разговора, заведенного Бананой, несомненно, был Чон Усон. Вопрос звучал так: «Если сказать „симпатичный корейский артист“, то кто скорей приходит на ум? Чан Тонгон или Чон Усон?»

— Лицо Чан Тонгона, конечно, приятное. Однако не знаю даже…

И по интонации, с какой она начала эту фразу, можно было догадаться, каким будет ответ.

— Твое имя, Хан Чури — это что, псевдоним?

Этот голос принадлежал уже помощнику. В большинстве своем корейские имена похожи друг на друга или звучат неестественно, а причина в том, что у людей на создание новых имен не хватает ни изысканности, ни образованности в области родного языка, поэтому они, как правило, заимствуют несколько уже придуманных имен. Таково было мнение помощника. Он окончил филологический факультет университета, в свое время был председателем студенческого общества, пропагандирующего родной язык, чем и объяснялся столь критический взгляд на этот вопрос.

— Правильно, это псевдоним. Чури произносится на корейский манер, а вообще мое имя Джулай. Я в июле родилась. И сейчас, когда я приезжаю в Канаду, все меня зовут Джулай.

О том, что Хан Чури в старших классах училась за границей, Ёнчжун узнал при первой встрече. Конечно, и слово «Канада» было произнесено, но тогда для него это географическое название не значило ничего, кроме того, что оно находится рядом с США. Он помнил еще выступления живущих там актеров-соотечественников, от них осталось не очень приятное впечатление: казалось, они становятся актерами за границей, следуя моде.

Если бы не возникло неизвестно откуда взявшееся имя Мёнсон, то сейчас Ёнчжуну не пришлось бы морщить лоб.

— Значит, твое имя — Июль? Июль, июнь — это все имена служанок.

— Что это значит?

— Знаешь Робинзона Крузо? Ведь он назвал слугу, которого поймал в пятый день недели, Пятницей.

— А, так вы имеете в виду слугу?

— Да. Зато в именах девушек-хозяек обычно есть названия фруктов, как, например, яблоко, персик или банан. Я права, господин режиссер?

Банана повернула голову и посмотрела в сторону Ёнчжуна. Он ничего не ответил.

— О, господину режиссеру хочется выпить водки? Ничего не поделаешь. Ну все, идем пить.

Должно быть, усталость на его лице заметила не только Банана; и Хан Чури тоже подумала об этом.

— Господин режиссер, пойдемте вместе.

Ёнчжун лишь думал о своем, но выражение его лица, очевидно, было воспринято так, будто он в растерянности смотрит на Чури. Вдруг перед его глазами возникла Банана и замахала руками.

— Господин режиссер, так нельзя! Если вы полюбите главную героиню, этому фильму придет конец! Он получится неубедительным!

Ёнчжун посмотрел на часы. Через пятнадцать минут Ёну заканчивал работу.

4

Ёну сразу взял трубку. Ёнчжун как будто слышал, что служба в строительной отрасли — особая работа. Человек по нескольку месяцев может пропадать на стройке, или, наоборот, ему приходится сиднем сидеть в офисе перед калькулятором. Ёнчжун кратко рассказал о деле.

— Хотелось бы скорей все закончить, и если у тебя есть время, то поезжай в К. и заключи договор о продаже дома.

— В эти дни я сижу в офисе, никуда не могу выйти.

Отказ Ёну оказался коротким, и причина была ясной.

— Да?

Ёнчжун быстро смирялся, когда что-то не получалось, и все из-за того, что, получив отказ, он старался как можно скорей избавиться от неприятного осадка. Он не хотел, чтобы собеседник заметил его состояние, поэтому нарочито сухая интонация, с какой он начал разговор, стала мягче.

— Как твои дела?

— Так себе. Отцовский дом будет продан?

— Да, хочу переписать его тому, кто там сейчас живет.

— Ну что ж, хорошо получилось.

— Но кроме этой женщины нашелся еще один желающий. Оказывается, до того как построили наш дом, на том месте кто-то жил. Ты об этом что-нибудь слышал?

— Я знаю, что отец строил дом на земле, которую купил у родственника, но кто он — даже не представляю.

— У родственника? Тогда, значит, отец того сыщика доводится нам родственником?

Ёнчжун в общих чертах рассказал Ёну о встрече с мужчиной. Пока он рассказывал, его голос стал немного выше, и можно было догадаться, что в это время у него над левой бровью появились две морщины. Ёнчжун терпеть не мог, когда что-то получалось не так, как было задумано. По сравнению с этим трудность самого дела, скорей всего, не представляла собой большую проблему. Если разобраться, то секрет успеха отличников на удивление простой и легкий: они никогда ничего не начинают без подготовки. Как считал Ёну, Ёнчжун определенно воспринимал его как провинциала, но если посмотреть, то и сам брат почти не изменился с детских лет. Даже когда предмет в школе казался неинтересным или не был особо важным, Ёнчжун не мог легко отнестись к заданию, поскольку не был таким плохим учеником, как Ёну, который подписывал свой экзаменационный лист и сразу откладывал его, независимо от того, трудные или легкие выпадали вопросы.

Снова в голосе Ёнчжуна почувствовалась та нарочитая сухость, с которой он начал говорить о деле.

— Отец тебе об этом ничего не сказал?

— О чем?

— О том, что хочет в конце жизни вернуться на родину, как отец того сыщика.

Ёну вместо ответа бросил вопрос:

— А ты об этом не думаешь?

— О чем?

— О том, что и нам, как и тому старику, было бы хорошо найти этот дом? Ведь его построил наш отец.

— Да, но об этом я как-то совсем не думал. А ты?

— Разве мое мнение что-то значит? Ведь старший сын — ты.

Изо рта Ёнчжуна, застигнутого врасплох совершенно неожиданными словами, в свою защиту вырвалась шутка, о которой секунду назад он даже подумать не мог.

— А старший сын в роду разве не ты?

Ёнчжун сразу пожалел, что сказал это, но слова были уже произнесены, и ему ничего не оставалось, как ждать ответа. Ёну ничего не ответил.

— Если тот старик — родственник отца, то и мы с сыщиком, получается, не чужие. Как его зовут?

Ёнчжун нашел визитку, назвал имя Л., и Ёну, как можно было догадаться, некоторое время о чем-то основательно думал.

— Если фамилия Л., то по отцовской линии нет такой родни, и по материнской тоже нет. Я перебрал семью бабушки отца, семьи братьев и сестер матери и отца, но таких не нашел. Как ни думай, но, кажется, кроме жены старшего дяди никто не может быть из этой семьи.

— Жена старшего дяди? Ты о ком говоришь? — недовольно спросил Ёнчжун, который мало того что вообще не поддерживал отношений с родственниками, так еще и чувствовал головную боль, когда думал о делах, связанных с домашним хозяйством большой семьи или со степенью родства.

— Я говорю о матери Мёнсон. Ведь по записям в родовой книге она и моей матерью считается.

В следующее мгновение Ёну добавил:

— Не знаю, может, и нет. Как говорил отец, эта тетя была сиротой.

У Ёнчжуна нестерпимо заболела голова.

Он сказал, что на следующей неделе обязательно найдет время и съездит в К., но Ёну на это ничего не ответил. Закончив разговор, Ёнчжун медленно опустил трубку. Было естественно, что сам он к этому дому не испытывает никаких ностальгических чувств. Но тон Ёну был немного холодней, чем он ожидал.

5

Если говорить о том доме, то сначала нельзя не рассказать о трех воротах, ведущих в него. Из двух ворот, выходящих в сторону шоссе, одни были больше обычных, за что и были названы «Большими воротами». Другие — через них главным образом и проходили или проезжали люди — назывались «Передними воротами». А если пройти через ограду и повернуть, то там были задние ворота, которыми пользовалась только семья хозяина, и к ним пристало название «Хозяйские». Люди, посещавшие этот дом, из трех ворот постоянно пользовались одними. Можно было сказать, что в зависимости от того, кто в какие ворота входил, определялось некое отличие в делах и статусе человека. Хотя почему члены семьи тоже пользовались каждый «своими» воротами, объяснить невозможно.

Значительную часть фасада занимали огромные деревянные Большие ворота. Через них чаще всего проезжал водитель культиватора Туман. Подобно тому, как при грозе молнии сопровождают раскаты грома, так и всегда через несколько секунд после грохотанья появлялась техника Тумана. В поселке, как и во всех деревнях, культиватор использовался не только как трактор для обработки земли. Появившись якобы для крестьян, он стал лишь роскошью, поскольку на маленьких полях городка К., где до сих пор раздаются окрики хозяина, ведущего корову домой, и слышатся звуки народных пений, он не был нужен. Вместо этого культиватор использовали в качестве транспорта; на нем доставляли, например, уголь в небольших количествах. Культиватор, принадлежащий строительной фирме, должен был перевозить много мешков с цементом и строительный лес, он свободно мог проезжать по узеньким грунтовым дорогам поселка, поэтому имел преимущество перед грузовиком.

В случае, когда управляющему делами Киму срочно нужно было ехать в отдел управления строительством уездной канцелярии, для чего он укладывал документы по спецификации или проект в черную коленкоровую папку, культиватор становился легковым автомобилем. Иногда бывало, что штукатур Ли, боясь грузить на багажник велосипеда больше чем следует коробок с кафелем, украдкой любезно просил Тумана отвезти груз, и этот факт вместе с теми моментами, когда водитель, как корова хвостом отгоняет мух, отгонял местных ребятишек, норовивших потихоньку потрогать ручки дверцы машины, натертые до блеска, время от времени позволяя носу Тумана задираться выше. Живший в задней комнате, пристроенной к конторе, Туман распоряжался культиватором словно хозяин, и на самом деле в какой-то степени он был главным, когда решался вопрос использования этой техники. Как говорила кухарка хозяйского дома, бывшая родом из тех же мест, что и Туман, на их родине, где основная масса бедных крестьян весной, когда заканчивались запасы продовольствия, перебивалась похлебкой из трав, Туман был кумиром мальчишек как добившийся успехов техник.

Но среди тех, кто сновал через Большие ворота, самая большая власть была отведена грузовику. Когда подъезжал культиватор Тумана, ворота открывались — и не более того, а с грузовиком дело обстояло иначе. Доверху нагруженный речной галькой, песком или чем-то другим, самосвал, из которого сочилась вода, выставлял свое переполненное тело перед Большими воротами, и тогда рабочие, занимавшиеся своими делами, сразу должны были освободить проезд, и требовалось небольшое регулирование «дорожным движением», чтобы проехать между сложенными в углу двора отливными формами или грудами арматуры. В этот момент к грузовику подбегал человек, поднимал вверх внушительного вида руки медного цвета, обнажавшиеся из-под закатанных рукавов, и громко кричал: «Давай! Давай!». Это был Чан. Не уставая жестикулировать, он пятился назад и кричал в сторону рабочих: «Посторонись! Посторонись там!», но мало кто обращал на него внимание.

Жена Чана и шестилетний сын жили в доме рядом с конторой. Домашняя утварь их семьи состояла всего лишь из потрепанного матерчатого мешка для одежды, выглядевшего довольно внушительно деревянного комода, зеркала с серебристой алюминиевой окантовкой да рамки с изображением молящейся европейской девочки, рядом с которой словно сбегают слова «Если жизнь тебя обманет», написанные кистью. Когда семья Чана приехала в этот дом, Туман с удовольствием помогал разгружать привезенный комод. С тех пор каждый раз во время трапезы он заходил в хозяйский дом и ел на углу стола, плотно поджав под себя вонючие ступни. Когда не хозяйка дома, а кухарка говорила ему, что в подвале на полу собирается вода или покосилась дверная рама, Туман выполнял поручения, но, как правило, без особого удовольствия. Жена Чана кормила не только его, иногда она готовила еду для приезжавших из города инженеров, пока они жили в его комнате. Обычно инженеры останавливались в дешевой гостинице, но порой среди них попадались мужчины, которым надоела гостиничная жизнь чужих мест, или находились бережливые, кто из соображений экономии делил комнату с Туманом.

Жена Чана начала принимать талоны и продавать обеды с лета того года, когда они переехали сюда. Сначала она готовила только на свою семью. Но как только потеплело, она стала варить рис у колодца, повесив никелированный котел, и рабочие, у которых уже к полудню урчало в животе, наперебой подбрасывали дрова и вертелись у котла, стоило только разжечь огонь. Такую картину можно было наблюдать постоянно, и даже Чонуку бросились в глаза работяги, до обеда зря толпившиеся у колодца. Как только вышло указание Чонука, сразу на следующий день появилась простая временная трапезная. Мгновенно была сооружена кухонная плита, на которую можно было установить огромный котел, посреди двора появился настил, на него поставили низкий деревянный стол, и рабочие, сняв как попало резиновые калоши на груде арматуры, уселись рядком вокруг стола. С того времени Чан, поигрывая медными мускулами, стал разносить еду на подносе, и рабочим приходилось часто, даже когда не приезжал грузовик, слышать его крик «Посторонись! Эй, там, посторонись!».

Большинство чернорабочих считали Чана неприветливым, упрямым, туповатым мужиком, и не любили его, но некоторые говорили в его защиту, что он простодушный человек, знающий лишь как дорожить женой и дитём и как плавать на рыбацкой лодке. Чонук привез Чана из прибрежной деревни, когда неподалеку от нее занимался строительством дороги вдоль морского берега. Чан был рыбаком, но его промысел не позволял ему обеспечить сытую жизнь семье, поэтому он временно пошел работать на стройку разнорабочим. А жена его, скромная трудолюбивая женщина, вместе с единственным малолетним сыном все это время ждала мужа в одиноко стоящем доме, до которого доносился лишь шум прибоя. Чан усердно проливал пот на стройке, а когда она закончилась, обнаружил, что дом его стоит прямо у дороги. Он не мог больше рыбачить, поэтому оставил свою родину и уехал вместе с Чонуком. Однажды Чонук на лодке отправился ловить рыбу. Именно в тот день в окрестностях плотины очень сильно поднялись волны. Лодка перевернулась, и если бы Чан, как рассказывают, не пустился вплавь, рассекая воду, как сердитый кит, и не перевернул лодку назад, то Чонук бы утонул.

Чан выполнял разную работу в фирме Чонука, но наиболее подходящим его натуре делом оказалось запирание ворот, которое незаметно само по себе стало называться «дозором». Поздней ночью он выходил с ручным фонарем и смотрел, на месте ли грузовик и культиватор, потом проходил вдоль забора, проверял стройматериалы и напоследок, осветив лучом света площадку во дворе, запирал по очереди ворота и возвращался в дом. В таком маленьком уездном городке, возможно, и были мелкие воришки, жадные до серебряных ложек, палочек и остывшего сваренного риса, но воров, кравших имущество фирм, не могло быть. Однако бывший рыбак выполнял эту работу, не пропустив ни дня. Чан, не спавший по ночам, любил это время, когда оставался один в кромешной темноте. Лишь один Чонук догадывался о том, что Чан — человек моря, который ворочается в своей постели и не может уснуть без шума прибоя. Чонуку хотелось при случае поставить Чана главным над рабочими на прибрежной стройке, где он мог бы совмещать два дела: ночью, охраняя материалы, он вдоволь наслаждался бы шумом моря. Случалось, Чонук приветливо обращался к Чану с добрыми словами, когда тот поспешно выбегал и настежь распахивал ворота, стоило только среди глубокой ночи издалека раздаться звуку его мотоцикла. Иногда Чонук говорил Чану о том, что надо не только сидеть рядом с водителем грузовика, но и самому учиться водить машину, или о том, что следует учиться грамоте, чтобы он мог хотя бы выписывать чеки рабочим, и Чан лишь молча кивал головой. В такие моменты Чонук не мог видеть, что лицо Чана выражало не только недовольство или смущение, но и грусть.

Передние ворота, что рядом с Большими, открывались после того, как вместе с рассветом на работу являлся управляющий делами Ким, и не закрывались весь день до тех пор, пока поздней ночью Чан не совершал свой дозор. В эти ворота входили и выходили некоторые служащие и постоянно шныряли взад-вперед рабочие, а когда не было никого из начальства, появлялись мелкие перекупщики камней или красок по прозвищу «господин директор камня» или «господин директор краски», а также кредиторы и мальчишки, разносившие газеты. Водители грузовиков и Туман, когда не сидели за рулем, естественно, должны были пользоваться этими воротами.

Стоило пройти через ворота, как перед глазами открывался передний двор, суматошный, словно в день совершения церемонии поклонения духам на пятые сутки после чьих-то похорон. За грудой арматуры, разложенной, словно огромный моток сладкой тянучки, так, что не видно конца, были приставлены друг к другу формы для отлива цемента, сделанные из фанеры. Панель из оцинкованного железа для замешивания цемента, груда песка с воткнутой лопатой, рядом с ней — металлическая сетка для просеивания. У столярного верстака штабелем были сложены сосновые доски, а вокруг стружки и древесные щепки, устлавшие землю так, что в них утопали ноги. В этой суете рабочие разрубали арматуру на куски нужного размера, острием лопаты соскабливали приставший цемент с отливных форм, носили ведра с красками.

Самым суматошным временем у Передних ворот становился день «отлива», когда раз в две недели рабочие собирались у конторы, чтобы обменять чеки на заработанные деньги. В этот день приходило и много рабочих со стройки, которых в будни нельзя было увидеть, появлялись и пришедшие получить деньги за кредит хозяева винного дома или комнат, сдаваемых на постой. Однажды явилась незамужняя девушка легкого поведения с базарной площади, одетая в национальный костюм из дорогого прозрачного шелка. Она шла, виляя задом, но, не сумев вынести подтрунивания рабочих, повернула назад, прикрыв лицо зонтиком от солнца. Старая мать с седыми волосами пришла с утра и ждала, спрятав под юбкой в панталонах сохранившиеся чеки сына.

«Отлив» начинался поздно вечером, поскольку деньги появлялись лишь к этому времени. Если «отлив» все-таки начинался, пусть и ближе к ночи, это доказывало, что Чонук без помех получил деньги в ведомстве, но такое случалось не часто. В строительном бизнесе давался очень маленький аванс. Предприниматели небольшого масштаба, такие как Чонук, после завершения стройки до получения денег из ведомства за выполненную работу брали на себя издержки, связанные с расходами на материалы или выплату заработной платы рабочим. За время ожидания несколько раз разгорался и затухал огонь карточных сражений, и если до поздней ночи не было видно признаков появления денег, это означало, что какой-то предприниматель не выплатил личный долг или при торге с посредниками Чонук не мог унизить себя, выпрашивая деньги. В такие дни не только Чонук, но даже его жена Сон Кымхи обивала порог кассы взаимопомощи, чтобы взять ссуду. Среди родных сестер и братьев уже не осталось никого, кто не давал ей в долг крупную сумму.

Во время «отлива» перед осенним праздником чхусок[27] и перед новым годом у работников особенно сильно пересыхал язык и трескались губы. Время шло, и рабочие уже грубо ругались, швыряли бутылки из-под водки и, затеяв даже драку, разбивали окно конторы, выбрасывали оттуда телефон и приходно-расходные журналы. И когда наконец передавали новость, что деньги скоро прибудут, атмосфера менялась. Работники конторы, которые в угрожающей обстановке сидели, сжавшись, как преступники, расправляли свои плечи и горделиво суетились: нарочно поправляли на столе учетные журналы и чеки, перебрасывали костяшки на счетах и пододвигали стул ближе к столу. И рабочие тоже становились другими. Они кричали и галдели, но как только вдалеке раздавался звук мотоцикла и вскоре Чонук в черной кожаной куртке с усталым видом слезал с мотоцикла, они становились тихими, словно их окатили водой. Со всех сторон здоровались по одному, по двое, вызывающе склонив голову, и тут какой-то наглец бросал шутку: «Ух ты! Из кармана нашего директора деньги так и сыплются!», и сразу раздавался взрыв дружного смеха. Чонук стоял вместе с рабочими у костра, пускавшего искры, забыв об оскорблениях и сложностях, с какими добывал деньги, и весело смеялся, поскольку был одного возраста с рабочими и таким же жителем городка К., как и все вокруг. В день «прилива» Чонук въезжал через Передние ворота, хотя обычно Чан даже глубокой ночью открывал ему только Большие ворота.

По сравнению с Большими или Передними, Хозяйские ворота были тихими. Если за двумя воротами следил сторож фирмы — Чан, то воротами, ведущими в хозяйский дом, управляла кухарка. Поскольку, в отличие от Чана, она любила поспать, в ночное время охрана и этих ворот также переходила под ответственность Чана. Сама кухарка не могла проходить через Хозяйские ворота, ей некому было открыть, поэтому она всегда шла через Передние ворота и задерживалась во дворе. Поставив корзину для похода на рынок перед столом, за которым ели рабочие, она болтала с женой Чана или заговаривала с грязными чернорабочими, вмешиваясь то в одно дело, то в другое, а когда сталкивалась с Туманом, надменно поджимала губы. Как бы то ни было, Хозяйскими воротами пользовались лишь Сон Кымхи, ее гости — одноклассницы, родственники, вечные торговцы-коробейники, держатель кассы товарищества взаимопомощи и Ёнчжун. Старший сын этой семьи крайне редко проходил через Передние ворота вместе с другими людьми, имевшими дела в конторе.

Из трех ворот наибольшее внимание уделяли Хозяйским. Чтобы просматривался срез дерева на них, их покрыли прозрачным лаком и даже повесили колокольчик, а на поверхность ограды вбили осколки от бутылок. Однажды Ёну поздно ночью перелезал через нее и порезал ногу, и, в отличие от Ёнчжуна, именно из-за этого пользовался не Хозяйскими воротами, а Передними. Ёну и днем проходил через Передние ворота, часто появляясь то в конторе, то во дворе. Случалось, он вместе с рабочими ел разбухшую лапшу или с интересом сидел рядом с водителем грузовика, всю весну привозившим морской песок. Ёну рос очень любопытным мальчиком, сующим нос во все дела, поэтому до начала учебы в школе его иногда ласково с примесью насмешки называли «Заместителем директора». Бывало, Чан лежал с открытыми глазами в надежде услышать шум моря, и когда тишину глубокой ночи нарушал звук мотоцикла Чонука, шел открывать Большие ворота. В этот момент кто-то тихо пробегал в ночном переулке, потом раздавался стук в дверь, два и три раза — знак Ёну открыть ему Передние ворота. Как только Чан открывал, Ёну быстро оглядывал место, где обычно стоял мотоцикл Чонука, перелезал через низкую ограду между конторой и хозяйским домом и, ступая еще тише, стучался в окно комнаты Ёнчжуна.

Пустую площадку заднего двора занимали маленькие холмики песка и гравия, а торчащий вверх строй бревен, установленный как вигвам индейцев — скрепленными макушками — был своего рода складом. А днем женщины в шароварах и в повязанных платках, усевшись на куче гравия, весь день разбивали молотками камни на мелкие куски, издавая своеобразные звуки. Но когда наступала ночь, это место становилось унылым и мрачным: выросшие с человеческий рост сорная трава и кустарники становились как будто еще гуще, и только ветер проносился по ним. Ёну иногда любил войти в это ночное пространство и побыть в объятьях густой темноты и ветра. В это время Большие и Передние ворота были крепко заперты, а через стеклянную дверь конторы, где был потушен свет, смутно различались бланки чеков и четырехугольная чернильница на железном столе, сложенные стопки документов и других бумаг на шкафчике с выдвижными ящиками. В задней комнате крепко спал Туман, обняв круглую подушку, в жилом доме смотрели сон маленький сын Чана, его жена и сам Чан, который только что лег рядом, откинув одеяло с торчащими из него клоками ваты, — дыхание у всех было тихим. Лунный свет падал на два чинно стоящих грузовика, чисто протертый культиватор и мотоцикл Чонука с немного покосившимся номерным знаком «K134» — он завершил свою дневную программу. Отдыхали и строительные материалы, повсюду разбросанные и сложенные в кучи, растянувшись в свое удовольствие рядом с беспорядочными следами ног, оставленными рабочими за день.


Многое изменилось с тех пор, как однажды холодной ночью Ёну последний раз стоял во дворе этого дома. Большими воротами давно не пользовались, их петли покрылись ржавчиной, а на дверном кольце Передних ворот висел замок. Раздвижные стеклянные двери конторы, покрытые серым налетом пыли, по диагонали были заколочены досками. В холодной комнате жилого дома без отопления некому было спать. Из колодца никто уже не набирал воду — он был накрыт куском фанеры, вокруг в пыли валялись ржавые гвозди и деревянные доски. Двор выглядел пустым и заброшенным. Лишь только свирепый зимний ветер, который притаился, съежившись, на заднем дворе, вылетел — у-у-у — подняв столб пыли, и свернулся под ногами. Ёну поднял камень, попавший под ногу, изо всех сил бросил в пустоту. С тонким звуком, разрезающим тишину, он пролетел несколько метров и исчез за оградой. Луна не светила, на завтра по прогнозу погоды обещали сильный снегопад. Ёну поднял голову к небу, закрыл глаза. Долго так стоял, отдаваясь ревущему холодному ветру. Он не чувствовал, что его кулаки, засунутые в карманы, плотно сжаты. Вокруг такая тишина, будто заложило уши, и только белый пар изо рта вырывался в черный холодный воздух. Вскоре он открыл глаза, и перед его взором предстали медленно проступающие в далекой темноте низкие вершины гор, черней самой темноты. Ёну хорошо знал, что он никогда больше не приедет в К. В тот день окончательно развеялась так никому и не высказанная мечта мальчика. День, когда отец мог бы узнать об этой мечте, тоже никогда не наступит.

6

Среди гостей, проходивших в дом Чонука через Передние ворота, шаманка по прозвищу Бамбуковая хижина была постоянной посетительницей. На следующий день после того, как на строительстве водохранилища упал и разбился чернорабочий, шаманка, входя в Хозяйские ворота, вдруг застыла на месте и начала трястись. После этого она забормотала, сверля что-то глазами:

— Перед воротами водяных духов стало двое. Пришел еще один, молодой. Однако почему там, сзади, кто-то старый снова явился в виде нищего? Почему каждый раз во время разговора он где-то снимает одежду, сшитую для него, и снова ведет себя неподобающе? О-ох, разве ты не знаешь, куда ты снова пришел? Хватит скитаться, отправляйся на тот свет, негодная неприкаянная душа![28]

Кухарка боялась этой шаманки и при звуках ее голоса не двигалась с места, поэтому и в тот день Сон Кымхи, услышав, что пришла ворожея, сама открыла Хозяйские ворота.

— Пожалуйста, скажите духу старшего брата мужа. Умоляю, пусть он заберет этого молодого водяного духа и уйдет подальше отсюда! Передайте, что скоро наступит тот день, когда он примет от Ёну стол, накрытый для церемонии кормления.

Но та уже сама уже что-то перемалывала во рту, будто выучивала наизусть заказ.

Некоторые жители К. говорили, что заискивать или шантажировать семью Чонука Бамбуковой хижине совершенно невыгодно. Но Сон Кымхи нелегко было забыть потрясение и страх от слов «Ох, запах водяного духа!», произнесенных этой женщиной, когда она впервые встала перед Хозяйскими воротами и затряслась всем телом. Только на тридцать седьмой день после рождения Ёну ей стало известно, что в то утро, когда она вошла в заднюю комнату дома рожать второго ребенка, доносившиеся до нее приглушенный женский плач, низкое бормотание рабочих, пришедших из чужих мест, и среди этого звучавший степенный и печальный голос — эти звуки сопровождали вынос гроба старшего брата мужа, Чеука. В то мгновение, когда Сон Кымхи узнала об этом, она в замешательстве отстранила от себя ребенка. Сон Кымхи, как и большинству жителей городка К., сообщили, что Чеук умер от болезни. Только члены семьи знали правду о том, что он утонул.

В пять или шесть лет Ёну сильно мучился от несварения желудка. Два дня он ничего не мог есть и только выплевывал мутные слюни, после этого лицо его покрылось желтизной. Услышав о том, что у развилки дорог недалеко от перевала Комчхичже, ведущего из К. в город, в уединенной землянке живет ворожея, помогающая больным при несварении желудка, Сон Кымхи взяла Ёну и поехала к ней. Дом стоял на обочине дороги, вместо двери висел соломенный мешок. Присев на узком деревянном крыльце перед входом, она отодвинула мешок, и перед глазами предстала комната без окон, в ней даже днем было темно. В нос ударил резкий запах заплесневелой земли. Так пахнут курганы или заброшенные могильные холмы. Еще более едкий запах шел определенно от табачного дыма. Из этой мрачной землянки вышла женщина, неторопливо вынимая и снова втыкая шпильки в волосы. Шаманка по прозвищу Бамбуковая хижина оказалась очень молодой. Она засунула глубоко в горло Ёну шершавые пальцы, пропахшие табаком, и лицо его затвердело и посинело. Но скоро наступило облегчение, как будто внутри что-то прорвалось. Женщина тщательно рассмотрела лицо Ёну.

— Твоя энергия почтовой лошади очень далеко разнеслась. Будь осторожен. Вода дошла прямо до твоих ног.

Сон Кымхи с выражением тревоги и сомнения на лице спешно покинула этот дом на отшибе, но спустя несколько дней послала за ворожеей человека.

Когда появлялась шаманка, Ёну всегда вставал и уходил. В этом возрасте он стал отличать тех, кто не на его стороне, и не любить их. Ёнчжун был единственным человеком, с которым он еще не определился, так до конца и не сумев оставить надежду, что тот на его стороне, несмотря на множество доказательств обратного. Наиболее надежным союзником, конечно, считался отец. Только мир, называвшийся отцом, мог стать единственной мечтой Ёну. Но с началом переходного возраста он в течение пятнадцати лет бесконечно убегал из дома, и все именно из-за человека, называвшегося отцом. Как и мечта, которая не могла сбыться, существование отца для Ёну означало отчаяние и одиночество. Было всего три пути, по которым сыновья могли уйти от родителей: успех, бродяжничество и смерть.

7

«Чем короче собрание, тем выше его коэффициент полезного действия», — думал Ёнчжун. Когда встревала Банана, время собрания значительно увеличивалось. Ее работа и заключалась в окончательной проверке сценария, но пока они с первого действия не смогли продвинуться ни на шаг. Банана требовала выполнения двух условий: в первой сцене не должно быть диалогов и актеров второго плана; снимать только главных героев.

— Актеры нашей страны все привлекательны, когда молчат. Но стоит им только заговорить — все пропало, поверьте мне. И с голосами, как и с манерой выражаться — проблема, но что они не умеют делать совсем, так это говорить за героев.

— А зарубежные-то актеры чем отличаются?

— Мы же видим их текст в титрах, так откуда нам знать, хорошо или плохо они говорят?

Помощник бросал едкие замечания, но Банана воодушевлялась все больше, думая, очевидно, что ее требования не будут приняты.

— Подумайте только, что это будет за атмосфера, если с самого начала появятся плохие актеры и начнут диалог. Знаете, почему режиссер Вонг Карвай всегда начинает с монолога? У гонконговских артистов голоса такие — у одного высокий, у другого низкий. Ужасно несерьезно, и слушать их смешно. Они не могут подать себя изящно, поэтому вставляют монологи, чтобы голос звучал солидно.

— Все, я понял, а теперь скажи, почему в первой сцене нельзя снимать актеров второго плана.

— Если вы хотите, чтобы в первой сцене появились актеры со своей плохой игрой и попытались сделать невозможное, это точно доверия не вызовет, и фильм восприниматься не будет. Получится так, будто читаешь роман с грамматическими ошибками.

— А вот об этом буду думать я.

— Послушайте, сонбэ![29] Разве мнение простого человека, как я, из народных масс, не самое важное? Ведь кино — это массовое искусство, разве нет? Вспомните хотя бы ваш предыдущий фильм, господин режиссер.

Лицо помощника стало напряженным раньше, чем у Ёнчжуна, но Банана не обратила на это никакого внимания.

— То, что вы хотите сказать, опережает события, поэтому из-за спешки каждая сцена смотрится как бы сама по себе, и сюжетная линия усложняется. Вы стремитесь вставить как можно больше объяснений, поэтому ряд кадров увеличивается, торопитесь соединить эпизоды, а результат — отсутствует динамика повествования. Что толку, если только режиссеру и понятна идея? «Что вообще он хотел сказать?» — спросят зрители. Если и в этот раз, как в прошлый, фильм выйдет не таким, как надо, от журналистов посыплются плохие отзывы, начнутся придирки к сюжетной линии, скажут, что суть фильма совсем не ясна. Бывает, человек после первой неудачной шутки получает затрещину. Это стыдно, но не более того. А вот когда он пыхтит, изо всех сил старается прыгнуть выше себя и нелепо падает — это уже срамота. Господин режиссер, как вам моя откровенность?

— Да, это так, хотя ничего нового я не услышал, — ответил Ёнчжун с таким видом, будто не придал никакого значения ее словам, но лицо помощника исказилось гримасой.

— Послушай, — помощник повернулся в сторону Бананы, но зазвенел телефон.

Девушка тут же вскочила с дивана и подошла к столу.

— Если это тот мужчина, сказать, что вас нет, господин режиссер?

— Да, — Ёнчжун уже состроил недовольную мину, но услышав, что звонит Хан Чури, взял переданную ему трубку.

В Канаде не очень много городов, где есть корейская диаспора. То, что семья Чури живет в том же городе, какой указан в адресе Чон Мёнсон, не было большой неожиданностью. Должно быть, Чури простудилась — она говорила немного в нос.

— Мама спрашивала в консульстве, но там Чон Мёнсон не смогли найти. И по поводу адреса, который вы мне дали. Мама разговаривала по телефону с менеджером того дома. Он сказал, что прошло несколько лет, как она переехала.

— А сколько лет этой женщине?

Этот вопрос прежде всего интересовал Ёнчжуна.

— Об этом мама не спрашивала. Вообще-то там не могут определять возраст восточных женщин.

Сведения, переданные Чури, были весьма скудными. Всего лишь то, что Чон Мёнсон жила одна с кошкой этажом ниже квартиры менеджера дома, с ним, тоже одиноким, она поддерживала дружеские отношения, и несколько месяцев назад он заходил к ней.

— Вообще-то она оставила номер телефона, по которому можно с ней связаться, но эту бумажку с записью он куда-то положил и не сумел найти. Он сказал, что позвонит, если найдет, но вряд ли это случится. Канадцы очень не любят совать нос в чужую жизнь.

Ёнчжун сказал, чтобы она выпила лекарства, пока простуда не стала сильней, и Чури ответила: «До послезавтра поправлюсь». Съемки были назначены на этот день.

— Послушай, еще и съемки даже не начались, а ты говоришь такое. Сглазить хочешь, да?

Помощник и Банана все еще были не в ладах.

— Сонбэ, скажите, жизнь складывается так, как задумал, или нет?

— Это я, что ли, сказал, что она складывается так, как задумал?

— Вот видите. Поэтому я и считаю, что заранее нужно быть готовым к плохому. А поскольку по-задуманному не выходит, значит, и плохих дел не будет, не так ли? Ведь если надеяться на хорошее, то даже о простых делах легко пессимистически думать, что они не получились. Но если ждать самого худшего, всегда выйдет лучше, чем ожидал. Почему говорят, что пессимизм необходим? И еще, откуда взялись эти слова — «Страшнее смерти уже ничего нет»? Пофилософствуйте, пожалуйста, пофилософствуйте! Господин режиссер, разве я не права? Чури сказала, что простудилась?

— Кажется, так.

— Вообще, она делает все что хочет. Еле нашли место для съемки, и если надо будет переносить….

В этот момент снова зазвонил телефон, и Банане пришлось замолчать.

Ёнчжун равнодушно поднял трубку.

— Могу я поговорить с Чон Ёнчжуном?

Это была интонация диалекта городка К., напомнившая ему говор взрослых родственников, который он слышал в детстве. Назвавшийся Чхве Ыгилем мужчина упомянул о разных делах, достаточных для того, чтобы Ёнчжун вспомнил его. Вообще ничего не помнивший Ёнчжун с трудом смог воссоздать в памяти маленькое толстое широкое лицо, когда прозвучало имя учителя Пана, проводившего уроки счета. Чхве сообщил, что открыл свой бизнес в К., и, формально извинившись, что из-за поездки за границу не смог выразить Ёнчжуну соболезнование в связи со смертью отца, перешел к делу. Сказал, что надо посоветоваться по поводу дома Чонука.

— Со временем все станет известно, но вот что я скажу. — Чхве Ыгиль, как и дымивший сигаретой Л., использовал неподходящее фамильярное обращение. — С того места, где находилась строительная фирма «Синсон», вся земля, кроме этого дома, перешла к нашей семье.

— И что вы этим хотите сказать?

— За это время обстоятельства складывались по-разному, но сейчас, как бы то ни было, я все взял на себя и, знаешь ли, собираюсь попробовать начать там новое дело.

Ёнчжун слова Чхве Ыгиля слушал невнимательно. Он подумал, что ему может позвонить каждый, кто захочет, почувствовал раздражение и тяжесть, давящую со всех сторон, словно он попался в сеть. Интонация, с какой Ёнчжун ответил, что с ним по поводу этого дома не о чем советоваться, была холодной и четкой.

— Уже определился хозяин дома.

— Да это и мне известно. Ведь К. — маленький городок вообще-то. Однако, может быть, вы многого не знаете, и я вот что скажу: этот дом нелегко будет продать.

Ёнчжун коротко отрезал, что на следующей неделе собирается поехать в К. и заключить договор купли-продажи, на что Чхве Ыгиль попросил обязательно заехать в его офис и целых три раза повторил номер телефона.

В ту ночь лишь после нескольких порций виски Ёнчжун подумал о смысле произнесенных Чхве Ыгилем слов «этот дом нелегко будет продать». Ёнчжун не придал им особого значения, но, возможно, они были сказаны не только для того, чтобы пробудить воспоминания детства, как подумалось сначала. Чхве Ыгиль не вызывал такого страха и отвращения, как сыщик Л., но от его намека, полного твердой уверенности, остался неприятный осадок.

8

Тайна и ложь / Режиссер Чон Ёнчжун / Эпизод 2

Дверь открывается и появляется лицо женщины. Встретившись глазами с мужчиной, она безо всякого опасения приглашает его войти. Но мужчина, увидев женщину, очень удивляется. Комната в отеле такая же, как и та, где он побывал несколько дней назад. Мужчина становится перед дверью, ведущей в спальню. За ней роскошная большая кровать, а рядом с ней отделанная мрамором ванная. Сейчас в ней уже навели порядок, но несколько дней назад именно в этой ванной было обнаружено тело неизвестной женщины.

Дело оказалось простым. Мишенью убийцы была не женщина, а мужчина около сорока лет, получивший удар ножом, когда лежал на кровати. Легко удалось выяснить, что женщина была проституткой высшего класса. Она случайно оказалась на месте драки и стала разнимать дерущихся. Имя женщины осталось неизвестным, и поскольку картина происшествия в общих чертах стала ясна, расследование прекратили. Но мужчина, получивший описание места происшествия, обнаружил следы, говорящие о том, чем именно занималась женщина в последние минуты перед смертью. Все, что могло свидетельствовать о ее статусе, она уничтожила и спустила в унитаз, и даже расцарапала сама себе кончики пальцев. Будучи опытным следователем, мужчина подумал, что каждый человек хотя бы в момент смерти привязывается к своей сущности. Умереть без имени и быть забытым считается самым горестным и обидным делом. Однако почему женщина решила умереть как анонимная проститутка? Почему так отчаянно хотела, чтобы никто не узнал причину ее истинной смерти? Работа его уже закончилась, но из памяти не исчезало лицо умершей женщины.

Спичечный коробок, бывший в личных вещах женщины, обнаружился уже позже. Напечатанный на нем телефонный номер, без сомнений, мог знать лишь ограниченный круг людей, по нему с ней связывались клиенты. Мужчина набрал номер телефона, и кто-то ответил. Он сначала представился и объяснил, каким образом узнал этот номер. Мужчина кончил говорить, и собеседница, молча слушавшая на другом конце провода, без особого волнения спросила отель и номер комнаты, в которой умерла та женщина. Мужчина сказал, что у него есть несколько вопросов к ней, и она бесстрастно предложила встретиться в том же номере отеля. Он подумал, что ответившая на звонок женщина — подруга или коллега умершей. Если дошло то того, что ей хочется побывать на месте убийства, значит, у них были особые отношения. Но он даже предположить не мог, что лица их настолько похожи.

Пока мужчина очень внимательно осматривает комнату, женщина сидит на диване и не сводит с него глаз. Она одета в свободное белое платье без рукавов, у нее прозрачная кожа, а руки и ноги очень тонкие. Большие зрачки, плавающие поверх голубоватых белков глаз, — черты лица как у смущенной и беззащитной девочки. Весь ее образ очень сильно отличается от образа умершей женщины, но лицо, несомненно, то же самое.

— Вы случайно не близнецы?

На вопрос мужчины женщина легко улыбается.

— Чтобы там работать, мы сначала делаем пластическую операцию.

— Значит, вы все становитесь похожими друг на друга?

— Тем не менее, работать спокойнее, когда не видят твоего настоящего лица.

Мужчина внимательно смотрит на нее, однако как он ни старается, не может поверить, что перед ним проститутка.

Женщина вдруг спрашивает, который час. Скоро должен прийти клиент, ей нужно подготовиться, поэтому она просит, чтобы он быстрей задавал вопросы. В ее поведении чувствуется профессиональная приветливость, в какой-то мере ставшая привычкой. Мужчина сомневается, ведь ее слова могут оказаться ложью.

— Я хочу вернуть настоящее лицо умершему человеку.

— Несмотря на то, что она изо всех сил хотела остаться неузнанной?

Женщина до конца говорит спокойным тоном.

— Я вам сказала, что решила жить с чужим лицом, что меня самой нет. Это такая жизнь, которая не существует, и где там ложь, а где правда?

Словно собираясь проводить мужчину, женщина поднимается с дивана.

— В любом случае, на свете нет ничего определенного.

— А вы считаете себя таким определенным существом?

Лицо мужчины темнеет. Он открывает дверь, опять закрывает, и напоследок спрашивает, обернувшись:

— Однако чем вы занимаетесь вообще, кроме того, что работаете в этой комнате?

— Я работаю в древесном питомнике. Слышали об экскурсоводах по саду деревьев? Вы думаете, я и сейчас говорю неправду?

На лице женщины, произносящей эти слова, не чувствуется ни усталости, ни подавленности, ни равнодушия.


— Номер в отеле — всем знакомое, тривиальное место, и надо ли его слишком детально снимать?

Помощник и без того считал, что даже в однообразной сцене план картины слишком плоский.

— Зрители — это такие страшные и бесстрастные существа! Я даже сидя в кинотеатре не могу быть спокойной. Только в голове мелькнет «это немного скучно», так сразу всякие беспорядочные мысли начинают наваливаться, а мнение зрителей поменять нельзя, — высказалась Банана, держа в одной руке ручку и листая эскизы.

— Так или иначе, блокбастер — это не то, чем мы занимаемся, так зачем нужно делать с оглядкой на зрителя?

— Разве я сейчас говорю о том, что надо угождать зрителю? Проблема-то в коммуникации. Зачем снимать коммерческий фильм, если не думать о зрителях? Вели лучше включить камеру в автоматическом режиме и заняться мастурбацией. Если картину сделать скучной и ее не будут смотреть, обязательно найдутся типы, утверждающие, что причина в выдающемся мастерстве режиссера, и такие, с позволения сказать, «критики» — преступники. Они присваивают чужие деньги и отнимают время.

— Послушайте, сонбэ, почему вы говорите с таким возбуждением?

Банана бросила на стол эскизы, из них выкатилась оставленная между страниц ручка.

— Мне кажется, в любом случае сначала нужно обозначить пространство, и тогда движения человека будут выглядеть естественно, разве нет? Возьмем Сеульский вокзал. Это место знают все, какие здесь нужны объяснения?

— Если ты так думаешь, то попробуй-ка только башню с часами высветить. Откуда взялся актер, на что смотрит, в какую сторону идет — это все одним взглядом охватить не удастся.

— Ну тогда в сцене и сосредоточенности не будет, а идею как воплощать?

— Кино — это такая вещь, в которой должны быть и спокойно идущие сцены, а когда во всех эпизодах всё идеи воплощаются, смотреть невозможно, тяжело.

— И так, и эдак, почему здесь сидит scripter? А оператор и актеры куда подевались?

— Когда эти деятели искусства прибудут, я подвинусь, не переживайте.

Помощник мельком взглянул на Ёнчжуна — тот увлеченно составлял какую-то схему. В случае с другими режиссерами даже представить нельзя, чтобы подчиненные при них говорили все что угодно по поводу снимающегося фильма. Режиссер — это существо, подобное командующему на переднем крае обороны, поэтому он должен обладать харизмой, уважают ли его, или он пользуется своей властью. Ёнчжун был из тех, кто позволял своим сотрудникам вволю пошуметь, но чтобы он особо прислушивался к их высказываниям, совсем не было похоже.

Ёнчжуну не нравилось, что в игре главного героя чрезмерно проявляются черты, присущие профессиональному сыщику. Характер следователя был совсем не важен, но актер, стремясь выглядеть как можно более убедительно, явно переигрывал. Что касается дела с убийством, то это была только завязка. Будет нехорошо, если из-за такого начала фильм воспримут как детектив.

— Я о лицах двух женщин, — наконец заговорил Ёнчжун. — Не смотрится ли как-то искусственно, что лица одинаковые? Фильм не мистический, так нужно ли упорно подчеркивать это сходство?

— Да, это так, — тут же ответил помощник, — когда возникают титры, на полу отеля лежит мертвая Чури, вся в крови, и это на самом деле смотрится тягостно. Главная героиня должна вызывать симпатию, тогда и зрители сразу будут сочувствовать, а тут она с самого начала слишком шокирующе появляется. Сцена с мертвой женщиной длится всего несколько секунд, поэтому как вы посмотрите на то, чтобы привлечь двух актрис?

Банана прервала помощника, заговорив о своем.

— Вряд ли вы не дочитали до конца сценарий, сонбэ. Две женщины на самом деле близнецы, и что получится, если лица будут разными?

— А их можно сделать двуяйцевыми близнецами. Ведь история о том, что сестры, родившись с одинаковыми лицами, живут совершенно разными жизнями, поэтому, думаю, нужно одно лицо, чтобы усилить контраст.

— А не потому ли, сонбэ, вы говорите об этом, что вам не нравится сцена, в которой Чури умирает? Похоже, здесь личные чувства примешиваются, постарайтесь их как-то контролировать.

— Да, я такой человек, который знает: если в фильме умирает главный герой, на следующий день он больше не появится, и что?

На самом деле, и Ёнчжуна беспокоило развитие сюжета с близнецами.

— Не знаю, может, лучше с самого начала через актерский текст дать знать, что они сестры, и тогда не будет претензий?

В кино уже не считается новым сюжетный ход, где показывают близнецов или двойников ради того, чтобы выразить запутанность подлинных характеров. Выдумывание большого количества побочных интриг тоже не было хорошим приемом. Если запутанный клубок, нить которого ведет к развязке, в конце как следует размотать, тогда, может быть, и скажут, что у режиссера хорошая голова, но зато от зрителей сочувствия не дождешься. Как будто читаешь замечательный текст и видишь руку человека, пишущего эти строки. Фильм делать трудно, потому что в течение почти двух часов надо держать в напряжении сознание огромного количества совсем неизвестных чужих тебе людей. Если тебе удалось привлечь внимание после того, как ты собрал все имеющиеся материалы, выложил полностью все свои знания, то это может быть только один раз, на первом курсе. Если не сможешь преодолеть комплекс второкурсника, то третий раз будет еще сложней и, может быть, вообще не останется никаких шансов на успех.

— Господин режиссер, а это вы знаете?

Банана подошла к Ёнчжуну.

— Я о старшей сестре из близнецов. Мы с ней очень похожи.

— Да?

— На самом деле, более опасен не тот человек, который сопротивляется действительности, а тот, кто кажется хорошо приспособленным к ней. И он более трагичен. А ведь я такая. Человек — это существо, у которого есть предел, и когда придет время, он должен будет покинуть этот мир. Вот поэтому я инстинктивно не могу пустить здесь корни. А выбор-то небогатый: одно из двух. Или уехать туда, где никого нет кроме тебя самого, или скитаться там, как бездомный. Я думаю, что тот, кто не может уехать и бродит безо всякой цели, более несчастлив. Жизнь старшей сестры, которая старается вынести все тяготы, скорей всего трагичней, чем жизнь младшей, живущей как попало.

— Поэтому сейчас ты считаешь себя опасной и трагической женщиной, да?

Наконец помощник вставил свое слово, и лицо Бананы стало злым.

— Сонбэ, я сейчас в процессе работы с господином режиссером, что, разве не видно? Старшая сестра — это как раз он, понятно? Людям нужно говорить, что кто-то похож на них, тогда все будет хорошо.

Ёнчжун так не думал. Если среди действующих лиц и есть кто-то похожий на него, так это главный герой. Лишь по ходу фильма можно узнать, то ли мужчина не может вспомнить прошлое, то ли не хочет этого делать.

9

«В К. ученые-конфуцианцы занимались традиционной музыкой, но кроме нее там шло активное развитие пхансори[30] крестьян и земельных арендаторов, а также народной музыки». Это начало статьи под названием «Очерк о корейской музыке», помещенной в уездной газете поселка К. в разделе «Культура и искусство». Цитируем дальше. «Следуя основам, заложенным в сознании ученых-конфуцианцев, наслаждавшихся музыкальными ритмами, жители К. особо душевно относились к этой музыке и понимали мастерство бродячих артистов. Поэтому долгое время они брали на себя роль кредиторов, покровительствовали им, предоставляли временное жилье». Городок К. хорошо относился к артистам, поддерживал их, потому что любил музыку, но это было связано и с экономической системой этого уезда.

«С давних пор К., где нет ни гор, ни полей, был широко известен как городок, дающий кому-то пристанище». Смысл этих слов в том, что здесь нет ни прекрасных гор и рек, и земли мало, и она не отличается плодородием, но ее достаточно для того, чтобы кому-то укрыться здесь. На скудной земле К. не мог появиться очень богатый человек, и это естественно. Но вместо очень крупного землевладельца, получающего со своих полей десять тысяч кулей риса, здесь было немало зажиточных людей, урожай которых доходил до одной тысячи мешков, этим и отличался городок К. На современном языке это значит, что людей среднего слоя было достаточно, поэтому, как и подобает жителям поселка К., они обладали повышенным чувством собственного достоинства, не любили проигрывать, и тем, что они в своих гостиных собирали людей, демонстрировались их великодушие и экономическая сила. Обычно бродячие артисты имели особый, присущий только им, талант и свой репертуар разного содержания. Переходя из одного места в другое, они месяцами музыцировали в доме богатого человека, до тех пор пока не исчерпывали свой репертуар. Чем больше было зажиточных семей, тем дольше артисты могли находиться в одном и том же уезде, и случалось, они встречали других талантливых исполнителей, обменивались с ними репертуаром и делились опытом. Как следует из записей, тот артист, кто уже ступил на землю К., как правило, оседал здесь больше чем на десять лет. Это означало, что после окончания сбора урожая в гостиных нескольких богатых домов примерно одного уровня достатка не смолкали звуки музыки и пхансори.

Если люди ученого сословия от пхансори получали удовольствие как слушатели, то сичжо[31] и пхунню[32] они наслаждались, исполняя сами. Сичжо в любое время и в любом месте можно было петь, поэтому он являлся символом честных бедных, то есть бедных ученых-конфуцианцев. Пхунню исполняли в сопровождении группы музыкантов, этот жанр был привилегией богатого сословия. В книге под названием «Пульс и душа К.», изданной вместе с правилами товарищества взаимопомощи, давшего возможность развиваться народной инструментальной музыке, упоминается Чон Сониль. «Как уроженец К. он был искусным исполнителем игры на струнных инструментах каягыме и янгыме, ударных чанго и буке, а также корейской свирели пхири. Поскольку во время японского правления он был деятельным участником подпольной организации движения сопротивления, то указом свыше его назначили главой поселка К., потом его избрали на этот пост на косвенных, а затем — на прямых выборах. Кроме того, он показал свои способности в литературе и искусстве, а в стрельбе из лука прославился как мастер». Эту книгу издали в то время, когда на многих строительных площадках фирмы Чонука зарабатывались деньги. Чонук был молодым предпринимателем, заинтересованным в развитии культуры родины, и, конечно, внес немало спонсорских денег на издание книги.


Но задолго до ее выхода в свет ксилографическим способом была изготовлена одна книга, которая стояла на полке в углу библиотеки Чон Сониля рядом с другими книгами. Это была брошюра под названием «Сочинения и литературные труды поселка К.». В ее предисловии говорится: «Сюда вошли почти все названия книг, написанных жителями К., здесь собраны записи, имеющие отношение к этому поселку». Несравненное разнообразие: начиная с сочинений, датированных 1400 годом, и кончая недавним прошлым, отпечатанные с каменных досок, деревянных гравировальных досок, с помощью наборного свинцового шрифта, рукописные книги, издания в переплете, напечатанные литографским способом, репродукции старинных рукописей и даже оттиски с деревянных литер. Имя автора, даты рождения и смерти, краткое содержание в четыре-пять строчек, а потом по порядку указывалось все, что вышло из-под его пера: стихи, предисловия к книгам, очерки, написанные на литературном китайском языке без соблюдений определенных правил, описание исторических достопримечательностей или пейзажей, послесловия к книгам, эпитафии, тексты, читаемые при совершении жертвоприношений, воспоминания о деятельности умерших людей, воспоминания, оставленные умершими людьми, надписи, высеченные на могильных камнях, ритуальный текст, читаемый при церемонии укладки балки под конек крыши корейского дома, соболезнования, надписи на мемориальных стелах, изречения на штампах, которые ставятся на картинах.


Никто бы не прочитал такую книгу от начала до конца. Это справочник, в котором можно найти сведения о нужном авторе или уточнить название книги. Если и отыщется человек, который на досуге с самого начала внимательно перелистает страницу за страницей, не обратив внимания на ее небольшую толщину, то он может получить удовольствие даже от каких-то незначительных сообщений, которых и записями не назвать, и собраниями сочинений тоже, а называются они оправдания.


«Оправдание Сондана», напечатана ксилографским способом, первая книга: Чхве Кынён, Чхве Санги, Ю Чонхван, Чхве Инсон, Чхве Инсок, Чон Ысоп, Чхве Чхуны, Чо Ыхван и другие написали эту книгу ради оправдания уже умершего Сондана, поскольку в книге «Собрание сочинений Симсана» Сондан Чхве Бёндо был осужден.


Заинтересовавшись тем, что книга написана с целью реабилитации умершего человека, и чтобы сверить факты, связывающие «Оправдание Сондана» и «Собрание сочинений Симсана», снова посмотрим «Собрание сочинений Симсана», и узнаем следующее.

«Собрание сочинений Симсана», напечатана ксилографским способом, первая книга: это сочинение составлено из литературного наследия Симсана Чон Икчжуна (1819–1870), в нее входят написанные тушью стихи, эпиграфы к поэтическим или прозаическим сочинениям, документальные свидетельства, статьи, содержащие собственные мысли, предисловия к книгам, описание исторических достопримечательностей или пейзажей, послесловия к книгам, надписи, сделанные на могильных камнях, воспоминания о деятельности умерших людей.

В этом простом сочинении содержатся сведения об одном неприятном происшествии из-за каких-то записей, которое случилось при жизни прадеда Чон Сониля. «Собрание сочинений Симсана» — это личное собрание сочинений Чон Икчжуна, прадеда Чон Сониля. Как слышал Чон Сониль, у прадеда был очень тихий и спокойный характер, и текст «Собрания сочинений Симсана» тоже был кратким, ясным и полным достоинства. Но ученики Чхве Бёндо, сокурсники прадеда, отношения между которыми были плохими из-за несоответствия взглядов на все, что происходит в мире, решили восстановить честное имя своего учителя. Они считали, что в этой книге содержится глава, цель которой — опорочить имя их наставника Чхве Бёндо. Книга появилась вскоре после смерти Чхве, поэтому его родственники и ученики, у которых была свежа память об умершем — таких набралось более десяти человек — тут же решили написать опровержение, в результате чего и появилось «Оправдание Сондана».

В этой работе они не ограничились только замечанием о том, что в «Собрании сочинений Симсана» в такой-то главе таким-то образом опорочено доброе имя Чхве Бёндо. В ней, конечно, принижается ученость автора Чон Икчжуна, называется ложным общее мнение о его достоинствах, потому что семья Чона будто бы скрывала сведения об одном своем предке, неком ученом-конфуцианце, который откровенно высказывал свое мнение, но не отправился в ссылку, как полагается в таких случаях, а заранее пустился в бега, боясь, что всплывут наружу позорящие его поступки. Вот так в этом опровержении обличаются дела умершего предка, и нет возможности узнать, правда это или нет.

А возмущенная семья Чон выяснила правду, восстановила свое доброе имя и, более того, неожиданно стала обсуждать вопрос о публикации истории рода и написании документа, подтверждающего социальный статус семьи. Но Чон Икчжун как бедный и честный ученый-конфуцианец, который не преследует справедливость, был слабее семьи Чхве в то время и не мог иметь в доме литератора, способного взяться за такую работу. Как слышал Чон Сониль, с тех пор больше никто не видел улыбки на лице прадеда Чон Икчжуна, который через несколько лет заболел и умер. Дед и отец Чон Сониля должны были испытать много трудностей, стараясь быстрее избавиться от полученного в наследство от Чон Икчжуна так называемого положения бедных и честных. Время, когда появились достаток и возможность вернуть семье Чхве долг, наступило при Чон Сониле.

Чон Сониль страдал из-за того, что в свой век не может, наконец, покончить с этим делом. Он доживал последние годы жизни в надежде на взросление Ёнчжуна, но в результате навеки закрыл глаза, не сумев даже осуществить мечту о том, чтобы подержать в руках собственное собрание сочинений с послесловием к нему, написанным потомками. Среди членов музыкально-культурного товарищества, которые вместе с Чон Сонилем занимались пхунню, был некий конфуцианец, который пригласил мастера игры на национальном струнном инструменте комунго, помог ему обустроиться, чтобы его сын начал изучать пхунню. Вот такой была атмосфера в К. Но Чон Сониль желал большего. Он надеялся, что литературный талант, переданный прадедом, проявится в его потомках, и они достигнут мастерства как в сочинительстве, так и в трактовке древних трудов. Кроме того, Чон Сониль надеялся, что его внуки выучатся и станут чиновниками самого высокого ранга, и тогда можно будет победить семью Чхве, для которой материальная составляющая была важней моральных правил. Но со временем он сам осознал, что это желание привело лишь к преждевременной смерти старшего сына, Чеука. После его кончины второму сыну, Хёнуку, ставшему старшим сыном в роду, Чон Сониль не оставил никаких своих посмертных наставлений, только дом и поле. А то, что получил младший сын, Чонук, так это лишь старый барабан бук и палочки к нему.

10

Чон Сониль не очень одобрял умение старшей внучки Мёнсон танцевать. В ее живых и плавных движениях не было закрытости и сдержанности, что отличало танцующих женщин городка К. Мёнсон не училась где-то специально, но в танце она была похожа на мать, городскую женщину, и это не доставляло большого удовольствия Чон Сонилю. Девочка всегда представляла свою школу на конкурсах, выступая с сольным танцем, и чаще всего приезжала с наградой. Побывала Мёнсон и на большом конкурсе в административном центре провинции, где попалась на глаза танцовщице, члену жюри, которая посоветовала ей поступать в детскую танцевальную группу «Литл». На сцене Мёнсон превращалась в чаровницу, притягивая взоры всех зрителей, но когда спускалась со сцены, становилась другой. Необычайно застенчивая и настороженная по отношению к чужим, она не могла даже представить, что когда-нибудь расстанется с единственным на свете защитником — дедушкой. Всегда с опущенными глазами, осторожно и в то же время грациозно ступающая с таким видом, будто ее ничего не интересует, тихо идущая Мёнсон останавливалась, и в уголках ее губ распускалась улыбка лишь в те мгновения, когда она смотрела на дедушку. И на Ёнчжуна. Во всем ее облике определенно присутствовало что-то, не свойственное другим женщинам городка К.


Большинство женщин К. отличались громкими голосами и великодушием. Они были активней мужчин, и жизнь воспринимали такой, какой она есть на самом деле. Эти женщины не были сильны физически, поэтому от них исходило много очарования, и во всех делах, насколько хватало их желания, они показывали себя мастерицами. Понятливые, с сильными пальцами, они и готовили хорошо, и модниц среди них находилось немало. Они только усмехались в ответ на высказывания «Мужчины с юга, женщины с севера»[33] или «В городе Т. женщины едят много яблок, поэтому там много красавиц». Среди женщин городка К. худшей репутацией пользовались те, к кому относились слова «легкомысленная» или «ветреная», нежели «недогадливая» и «тупая». Парней для создания парочек всегда не хватало, поэтому они сами собирались в компании и гуляли. А еще женщинам К. нравилось делиться на группы. Но Мёнсон не присоединялась к ним. Всегда одна, немногословная, с большими кроткими глазами, по которым нельзя было узнать, о чем она думает, кроме тех минут, когда она танцевала. Каждый раз, слыша слабый тонкий голосок Мёнсон, жена старшего дяди подавала свой колючий, как шипы, голос: «Женщины, говорящие не ртом, а горлом, должны быть кокетками и себе на уме». Для тетки не могла быть плохой весть о том, что в поселок приехала музыкант, исполнительница классической народной музыки, несколько раз выдвигавшаяся в кандидаты на звание «Живое культурное достояние». Городок К. был ее родиной, поэтому она приехала с целью найти талантливых девочек и воспитать их для продолжения своего дела.

Музыкантом оказалась женщина средних лет. В течение двух дней, пока она под присмотром двух дам, называвшихся ее ученицами, проживала в местной гостинице у подножия моста, мамы или учительницы танцев за руку приводили к ней многих девочек из трех школ начального уровня и женской школы среднего уровня поселка К. Среди них была и Мёнсон, поступившая в том году в среднюю школу. Пока дамы проверяли девочек, другие претендентки ожидали своей очереди на деревянном настиле террасы перед закрытой входной дверью. Когда стало смеркаться, учительница, которая привела Мёнсон, сказала, что для привлечения внимания танец должен начинаться быстро, движения должны быть как можно более открытыми, и уехала. Вызвали последнюю девочку, стоявшую перед Мёнсон, и после этого довольно долго из комнаты не было слышно никаких звуков.

Мёнсон смотрела, как заходит солнце, сидя на крытой террасе, как внезапно из комнаты раздались звуки барабана чангу. Должно быть, начался экзамен. Уже смеркалось, и на двери таинственно проступили мерцающие тени девочки и барабана. Мёнсон невольно поднялась и начала танцевать в ритм звукам. Белая школьная блузка и темно-синяя плиссированная юбка мягко скользили над темным деревянным настилом, как вдруг немного закружились и двинулись в другую сторону. Колыхание длинно вытянутых рук, направление едва уловимого взгляда, переводимого вслед за движением плеча на кисть руки, и слабый свет на профили девочки. Ритм ускорялся, и вслед за ним, как волчок, крутились белые лодыжки Мёнсон. В этом страстном танце две заплетенные косы разлетались и разлетались в разные стороны, сталкиваясь друг с другом в воздухе, и когда ноги Мёнсон коснулись края террасы, готовые соскользнуть вниз, звуки чангу вдруг прекратились. Дверь резко открылась, раздался глухой голос дамы: «Что это за шум?», но в этот момент Мёнсон уже бежала со двора, касаясь земли босыми белыми ногами.

Ёнчжун был единственным, кто получил наслаждение от танца Мёнсон. Он ждал ее в доме старшего дяди, а когда стало смеркаться, пошел искать. Наконец он оказался перед гостиницей К., но войти не решился. А потом, припав к щели в воротах, он замер как вкопанный, не в силах даже вздохнуть. Проводив недоуменным взглядом промелькнувшую мимо него Мёнсон, Ёнчжун лишь спустя некоторое время, когда закрылись двери, смог найти оставленные под террасой туфли девочки. Мёнсон стояла в темноте почти на середине моста, не зная, что делать, и когда он положил ей под ноги туфли, лишь долго молча смотрела на них. Наконец она подняла голову, и когда его глаза встретились с ее большими растерянными глазами, у него нестерпимо заболело горло.

Вечером, когда людские шаги у темного подножия моста слышатся все реже, Ёну увидел издалека, как девочка, держась за плечо мальчика, чуть ниже ее ростом, просовывает ноги в туфли. От вывески гостиницы падал свет, и лица обоих различались смутно, но как бы далеко и темно ни было место, откуда смотрел Ёну, он с одного взгляда узнал мальчика. Тени двух людей, идущих рядом, пересекли мост и исчезли в направлении здания управы городка на стороне нового шоссе. Только после этого Ёну вышел на свет и зашагал к мосту. Из труб бань расстилался белый дым, поднимаясь в темное небо, в чьем-то доме бессильно залаяла собака. В вечернем воздухе едва заметно ощущался запах дыма и рыбы. Камешек, который с силой пнул Ёну, слегка взволновал черную гладь речки К. и утонул.

Порой мысли Мёнсон в какие-то опасные мгновения уносились далеко от нее, и она не обращала внимания на то, что происходит вокруг. Может быть, шаманка по прозвищу Бамбуковая хижина и говорила, что старый дух водяного преследует ее с целью взять к себе, но на самом деле душу Мёнсон бередил не водяной, а мать, которая второй раз вышла замуж и оставила ее.

Прошло немного времени с тех пор, как закончился траур по дедушке, и однажды Мёнсон ушла из дома искать свою мать. В это время поля, с которых собрали урожай, совсем опустели, а небо становилось выше, и для Ёнчжуна это был первый в жизни уход из дома. Когда Чонук нашел их в сарае крестьянской избы, что на расстоянии почти трех часов езды от К., и вел домой, то оступился на бревенчатом мостике и провалился в ручей. Ручей был мелким, но на дне, должно быть, лежали очень острые камни, потому что у него под левым коленом остался шрам величиной с медный грош. Чонук ничего не спросил, поэтому Ёнчжун никому не рассказывал о том, что произошло в эти два дня.

«МЕЖДОУСОБНЫЕ БОИ»

Сильнейшая засуха, случившаяся в конце шестидесятых годов, заставила многих крестьян покинуть свои земли. Из К. также немало жителей уехало в ближайшие города, в Сеул или Пусан. Точную статистику никто не вел, но, как говорят исследователи, в тот период численность переселившихся из провинции Чолладо крестьян составляла в Сеуле шестую, а в Пусане — четвертую часть населения. В те годы на улицах Пусана часто можно было услышать чоллаский диалект, но никто этому не удивлялся и никого он не раздражал. Хотя после президентских выборов 1971 года[34] все полностью изменилось. Тем не менее, в то время, когда страшная засуха сжигала зерновые поля Чолладо, фирма Чонука без единого выходного дня продолжала строительные работы.

После президентских выборов действительно произошли большие изменения. На следующий год, в октябре, были провозглашены реформы Юсин, и в стране установился закон военного времени. Через несколько месяцев, в феврале 1973 года, прошли выборы в Парламент. Во время этой кампании, знаменательной для политической жизни К., люди избрали господина А., который баллотировался как независимый кандидат, не сумев получить мандат оппозиционной партии. Но затем господин А. вступил в правящую Республиканскую партию. Многие поддержали его в надежде, что депутат от правящей партии сможет помочь развитию поселка в долгосрочной перспективе, но еще больше людей, отдавших за него свой голос, чувствовали обиду или разочарование. Старший брат Чонука, один из освобожденных членов районной оппозиционной партии, как раз и был в числе тех, кто на волне такого настроения пытался склонить общественное мнение на свою сторону. Как предполагали жители городка, Чонук как предприниматель, получающий заказы на строительство от правительства, все это время официально спонсируя правящую партию, тайно помогал оппозиции. Никто из жителей К. не имел к нему никаких претензий по этому поводу. Но после реформ Юсин запретили деятельность политических партий, Парламент распустили и ситуация изменилась. К Чонуку в ведомстве поселка К. начали относиться недоброжелательно. Те, кто поддерживал правящую партию и препятствовал деятельности брата Чонука, озабоченные тем, что деньги Чонука идут в казну оппозиционной партии, заставили ведомство принять соответствующие меры. Конкуренты Чонука по строительному бизнесу, не сумев победить его на открытых торгах, активно поддерживали различные слухи о его причастности к оппозиционерам, и на это у них это имелись основания. Нашлись люди, утверждавшие даже, что на президентских выборах, проходивших два года назад, Чонук не был на стороне нынешнего президента, и имеются доказательства тайной поддержки им депутата от оппозиционной партии. Сталкиваясь с подобными делами, возникавшими один за другим, Чонук не терял присутствия духа, и фирма прочно стояла на ногах. Благодаря получению еще большего кредита производство его расширилось.


Этот год был действительно богат событиями. В К. оживилось строительство, появилось несколько новых административных офисов, а часть из них расширилась за счет пристроек. Снова началось строительство водохранилища. По поводу этой стройки, остановленной из-за смерти чернорабочего, не прекращались скандалы, и случай с братом погибшего, который ворвался в хозяйский дом, угрожая ножом, был одним из них. Но и после возобновления строительства не все пошло гладко. Несколько человек, живущих в районе водохранилища, однажды ночью попытались украсть что-то со стройки, но их обнаружил сторож, вышедший по малой нужде, и завязалась драка, которая переросла в поножовщину между ворами и рабочими. Однако в апреле закончилось и строительство водохранилища, обросшее скандалами и на удивление многочисленными происшествиями, при том что жители этого района представляли собой довольно сплоченную группу, враждебно настроенную к соседям. Ёнчжун неожиданно быстро подрос, поэтому пришлось заказывать новую школьную форму. Кроме того, на летних каникулах он провел неделю в доме тети, жившей в административном центре провинции, где ему удалили миндалины. Вторая младшая сестра Сон Кымхи отпраздновала свадьбу во дворце бракосочетания поселка, перед кинотеатром К. появился новый кинотеатр С., где один за другим показывали новые фильмы «Убийца летнего периода», «Камо грядеши» и «Сюзанна». В этом году дороги покрылись асфальтом, появился Большой мост К., и Ёну занимался тем, что наблюдал, как укладывают асфальт и строят мост.

Речка К. разделяла поселок на две длинные части, которые соединяются тремя мостами. Если подняться прямо вверх по новой дороге, начинающейся от конторы Чонука, то оказываешься на перекрестке. Слева от него находятся табачная лавка и кинотеатр, а справа — магазин, где продают свежее кунжутное масло, и китайский ресторан. За ним Южная начальная школа К. и католический храм. Если подниматься дальше в том же направлении, то появятся старая крепость, полиция, аптека, затем высшая женская школа К. В конце этой дороги начинается перевал Комчичже. На перекрестке самой многолюдной была левая дорога, ведущая к кинотеатру. Через мост находились сельскохозяйственный кооператив, уездная управа, начальная школа К. и больница. В городке К. под словом «мост» понимался Городской мост, самый первый и оживленный.

Выше примерно на два перекрестка, между рынком и баней, находился еще второй мост. Когда в городке говорили «подножие моста», то имели в виду как раз его. Второй мост находился в некотором отдалении от центра, поэтому под ним селились нищие, отгораживая свои жилища соломенными мешками, и был он шумным и грязным, поскольку соединялся с дорогой на рынок. Недалеко от него располагался филиал ассоциации инвалидов войны уезда К. И лишь спустившись оттуда в нижний микрорайон, а времени на это уходило немало, можно было увидеть последний мост.

В нижнем микрорайоне, где находилась фирма Чонука, не было моста. В этом месте речка К. становилась шире и глубже, и никто не решался перейти ее. Чтобы попасть на другую сторону, надо было долго идти в обход через центр поселка. Если построить мост, то транспорт, идущий по государственной трассе 23, не кружился бы перед уездной управой, а через внешнее кольцо прямо выезжал бы в сторону трассы 22. Ширина и длина нового моста должны были быть втрое больше Городского, поэтому к нему прибавилось слово «большой», и он стал называться Большим мостом К.

Строительная площадка моста располагалась недалеко от конторы Чонука, пешком до него можно было дойти меньше чем за десять минут. Ёну мог наблюдать весь ход строительства, не пропуская ничего. Изготовление бетонных блоков означало начало строительства, поэтому в тот день и в конторе, и дома было много хлопот. Сначала на жертвенном столе установили голову свиньи и провели обряд кормления духов с просьбой помочь успешному развитию дела. Потом чашу с жертвенной брагой пустили по кругу. После этого рабочие с лопатами в руках окружили уложенную посреди площадки плоскую и широкую оцинкованную форму. Первым этапом было смешивание. В зависимости от характера строительства просчитывались необходимая консистенция и состав бетона, и для того, чтобы работа шла легко, тщательно смешивали. После этого наступал черед взвешивания цемента, воды, песка и гравия. Работа по измерению воды считается очень важной, поэтому ее поручали самому опытному рабочему. Когда взвешенные и отмеренные компоненты помещались в оцинкованную форму, подбегали рабочие, ритмично двигали лопатами и быстро все смешивали. Готовый бетон отправляли на строительную площадку.

Чану сначала поручили следить за тем, как обрабатывается поверхность бетона, и он по нескольку раз в день бегал из конторы на стройку. Можно сказать, что от обработки цемента зависит жизнь бетона — настолько важным был этот этап. Для бетона вредны и прямые лучи солнца, и холодная погода, и даже ветер. Для того чтобы цемент хорошо затвердевал, следовало накрывать формы соломенным матом или полиэтиленовой пленкой, поэтому Чан всю первую неделю поливал маты водой из жестяной лейки. Рабочие, допустившие появление пузыря на бетоне, приставляли доску и с шумом отбивали вздувшийся кусок кувалдой. Смотришь, как они двигают руками, будто играют, потом неожиданно повернешься, а там Чан осторожно распрыскивает воду, держа лейку двумя руками, и выражение на его лице благоговейное, словно он совершает молебен. Справившись с порученной работой, занявшей почти месяц, Чан перестал хмуриться и порой весело смеялся, обнажая зубы почти такого же цвета, как глазное яблоко.

Как смеется Чан, можно было видеть нечасто. Чонук думал, что должен наступить такой день, когда верности Чана будет найдено достойное применение, но до сих пор его преданность и физическая сила использовались лишь для охраны ворот, грузовиков и ношения подноса с едой. Когда Чан предлагал вернуться к морю, его жена каждый раз набрасывалась на него с ворчанием: «Мы сейчас в таком мире живем, что в одни сутки все меняется, а ты хочешь ловить рыбу как ни в чем ни бывало? Разве этим прокормишься?» Она напоминала о самом важном — о будущем сына, а затем, как обычно, начинала жаловаться на свою жизнь, и от этого Чан стал больше курить.

Однажды утром после окончания строительства Большого моста К. Ёну был разбужен ритмичными звуками, похожими и на свисток, и на стук молотка. Одевшись, он выскочил на улицу и обнаружил то, что ожидал: звуки доносились от перил построенного Большого моста К. У местных ребятишек появилась новая площадка для игр, и они с воодушевлением стучали маленькими камешками по металлическим прутьям на перилах моста, установленных довольно близко друг к другу. Словно определяя их границы, они бежали, непрерывно стуча, и в зависимости от скорости бега звук то усиливался, то затихал. Казалось, кто-то играет на ксилофоне. Чан осыпал детей ругательствами, кричал, что они исцарапают перила нового моста, но для Ёну, слушавшего издалека, это «исполнение» звучало как песня о мирной и спокойной жизни, которой жители поселка восхваляют заслуги Чонука. Эта песня была наполнена радостью и становилась все более значимой.


Из событий, происшедших в том же году в феврале, нельзя не отметить поездку Сон Кымхи в Синий дом[35]. После войны атмосфера в обществе была напряженной и угрожающей, поэтому правительство почувствовало необходимость вести политику примирения с народом. В Центральном информационном отделе посчитали, что в резиденцию президента следует пригласить имеющих влияние в своих провинциях представителей среднего класса, которые раньше не могли даже приблизиться к высшему обществу. Упор сделали на женщин, обладающих сильным желанием поднять свой социальный статус и кичиться этим. Приглашения были разосланы, и после тщательного отбора жены влиятельных людей провинции сначала встретились с женой губернатора в его резиденции. Затем под ее руководством они отправились в Синий дом, где в программе встречи с первой дамой государства третьим пунктом значилось путешествие. Из провинции Северная Чолладо выбрали сорок два человека, поселку К. выделили три места. Все три женщины заказали национальные платья самого нового фасона и суетились, приобретая нижнее белье, носки, пудру, помаду, пижаму, а также чемодан новой модели, куда следовало все это уложить. А потом им трудно было уснуть от мысли, что придется спать в отеле, который они увидят впервые в жизни.

Примерно за три дня до отъезда в Синий дом Чонук заказал такси и в сопровождении супруги Сон Кымхи поехал ужинать в центральный город провинции. Он привел ее в ресторан европейской кухни «Новый мир», о котором только слышал, и показал, как следует разрезать стейк, затем они направились в ювелирный отдел центрального универмага, где он купил жене кольцо. В самом большом магазине европейских товаров была куплена дорогая шаль пурпурного цвета, хорошо оттенявшая белую кожу Сон Кымхи. Среди деревенских женщин редко встречались такие белокожие, как жена Чонука. В тот день шел последний снег, словно напоминая об окончании зимы. В такси Сон Кымхи немного вздремнула и проснулась, когда снегопад начал усиливаться. Рядом спал Чонук. Сон Кымхи давно не приходилось так близко и внимательно рассматривать лицо мужа. На закопченном дочерна лице проступили глубокие морщины, слишком ранние для его возраста, и она вдруг осознала, что он состарился. Шаманка Бамбуковая хижина говорила, что Чонуку тяжело придется в году, в котором есть число девять, но он прожил его безо всяких невзгод. Сон Кымхи осторожно взяла руку мужа, беззащитно лежавшую под сиденьем, положила на колени и посмотрела на кольцо на своем пальце. Она подумала, что до сегодняшнего дня все слова шаманки были неправдой.

Каждое утро в течение недели Сон Кымхи просыпалась от звонка гостиничной прислуги, с улыбкой говорившей «Хорошо ли вам спалось?». Многие женщины из-за поноса бегали в туалет, но желудок Сон Кымхи был в порядке, хотя она все время ела только европейскую пищу. Они осматривали по очереди индустриальные комплексы Сеула и Инчхона, и везде получали щедрые подарки. Приехали на завод стеклянных изделий — там для них приготовлены стеклянные вазы и бокалы, приехали на фарфоровый завод — там сервиз из семи основных предметов. Только из-за сувениров и подарков багаж увеличился настолько, что трудно было нести одной. В Центральном информационном отделе для них устроили представление, и она похлопала артисту, выстрелом из пистолета сбившему прядь волос с головы манекена ростом с человека. В Синем доме они встретились, конечно, с первой дамой. На ней была юбка темно-синего цвета и отороченная тканью того же цвета белая кофточка. Бывает, при встрече с известным человеком возникает ощущение, что комплекция его меньше, чем думалось. В случае с первой дамой как раз так и было. Особенно запомнились ее длинная шея, туфли на высоком каблуке, надетые к национальному костюму, несмотря на немалый рост, и еще как секретарша носила за ней стул. Когда фотографировались на память, все хотели занять место поближе к жене президента и учтиво оспаривали это, но Сон Кымхи махнула на это рукой, заранее прошла и села в первый ряд, и на снимке получилась значительно лучше тех женщин, что теснились рядом с первой леди. Когда Сон Кымхи вернулась домой, три дня женщины городка К. набивались в хозяйскую комнату и просили рассказать о поездке, а потом еще три дня она спала. Лишь после того, как живущая рядом с родительским домом бывшая сиделка, помогавшая ухаживать за больными, поставила ей капельницу, Сон Кымхи с трудом смогла встать.


Дорогу асфальтировали в июне. Из Сеула приехал со своим ассистентом инженер, работающий с тяжелым оборудованием, и под его руководством начали подкапывать и подготавливать землю, начиная с территории перед зданием уездной управы. Какой толщины должен быть асфальт, зависело от топографических особенностей района и от того, какой массы автомобили будут ездить по дороге. Если земля непрочная, асфальт укладывали толстым слоем, если твердая — можно было класть немного тоньше. Попробовали вскопать землю, и оказалось, что почва городка К. слабей, чем предполагал Чонук, но не до такой степени, чтобы накладывать отдельный слой во избежание провала грунта. Придя на стройку, Чонук приказал укрепить слабую почву, и подчеркнул несколько раз, что после этого следует обязательно плотно утрамбовать ее катком. Покрытие не будет ухабистым только в том случае, если во время закладки фундамента землю разровняют на всем участке дороги. Потом начиналась работа с цементом. Поверх утрамбованной земли разбрасывали цемент, затем, смешав хорошо с водой, укладывали еще один слой, после чего снова прокатывали катком. В тот день, когда заработал каток, на стройке появился Чонук. Он напомнил, что фундамент станет слабым, если туда попадут камни или корни деревьев, бросил свирепый взгляд на инженера и уехал.

Как только каток начал двигаться, набежали любопытные. Ближе всех стояла малышня, слонявшаяся по улицам в поисках забавы, за ними, взяв каток в кольцо, — жители поселка, любители поглазеть на что-нибудь. В толпу затесались велосипед, проезжавший мимо, шляпа идущего на рынок деревенского старика, замедлили шаги немолодые женщины с тазом под боком, идущие в баню, что рядом с мостом. Большинство людей из заведений, находящихся рядом с уездной управой — «Чайного дома Чона» и бильярдной «Лунный луч», ресторана «Сеул», книжного магазина «Милосердие» и других магазинчиков — тоже все вышли посмотреть. Чонук, указывая пальцем здесь и там, сказал несколько слов водителю катка, потом, сделав вид, что узнал кого-то среди зевак, и торопливо покинул место.

Инженер, приехавший из Сеула, ворчал, что Чонук слишком часто вмешивается в дела. Однако скоро Чонук совсем перестал появляться на стройке. Чан намекал Ёну, что каждый день проверять работу нет нужды, но на ранней стадии строительства хозяину следует быть на месте и громким голосом давать знать инженеру, кто главный в этом деле. Чан был вторым человеком на свете, кого Ёну считал своим верным сторонником. Когда его сын, которому едва исполнилось шесть лет, говорил, что по ночам во дворе его дома стоят грузовики, принадлежащие его семье, и за них отвечает его отец, Ёну молчал. И даже когда ребенок утверждал, что его отец самый главный в фирме, он не возражал. Ёну был нетерпеливым и в какой-то мере грубоватым мальчиком, легко показывающим враждебные чувства по отношению к тем людям, которых не считал своими сторонниками. Но в каких-то ситуациях он становился великодушным. Возможно, из-за того, что у него были способности лидера, как от безысходности выразилась его классная руководительница в первом классе. Чан все время говорил, что характером Ёну во многом похож на Чонука, и, должно быть, по этой причине Ёну причислил его в свои сторонники. Временами Чан рассказывал о рыбной ловле или о том, как надо бороться и побеждать стихию, и обещал, что когда-нибудь возьмет Ёну с собой на море. Каждый раз, когда инженер из Сеула говорил, что человеку для жизни необходимо иметь широкое пространство, Чан утверждал, что море как раз шире, чем все города вместе взятые.

Инженер отличался от чернорабочих. Работяги сразу после работы пили сочжу или играли в карты, и, как только ложились, тут же засыпали, распространяя запах вонючих ног. А инженер по транзистору слушал новости и, бывало, спрашивал Ёну, где находится, например, кинотеатр. Иногда он доставал из сумки толстую книгу и читал ее. Казалось, столичный инженер видел в Ёну, который вдруг задавал вопрос об асфальте, черты бесцеремонного, ничего не боящегося деревенского мальчика. Он отвечал с улыбкой, что асфальт — это химически устойчивое вещество, обладающее повышенной пластичностью, хорошей электрической изоляцией, липкостью и большой гидроизоляцией. Но Ёну был не просто деревенским мальчиком, знающим разницу между цементом, бетоном и цементным клеем. Когда задевали его самолюбие, он плотно сжимал губы, не различая, старший ли, гость ли перед ним, и, с неприязнью глядя в лицо, умел постоять за себя. Инженер считал, что такая черта характера, без сомнения, достойна похвалы. Он объяснял дальше, что от асфальта не поднимается много пыли, он хорошо выдерживает вес даже тяжелых машин, проезжающих по нему, и шума от него немного, и убирать легко, поэтому для покрытия дорог он является очень хорошим материалом. Добавил и то, что есть у асфальта недостаток: требует частого ремонта, но по сравнению с цементным покрытием он и дешевле, и времени на укладку требует меньше. «На цемент уходит много времени, потому что после того, как на него уложат бетон, его нужно оставить в покое до тех пор, пока он не затвердеет, да?» — последовал вопрос Ёну.

Основные работы по строительству дороги начались с укладки асфальта. Дым валил от липкого черного теста асфальта, сделанного из муки, в которой перемешались размельченный гравий и песок, но стоило только один раз проехаться катку, как тесто, распластавшись по земле, теряло силу. После этого появлялся агрегат, укладывающий асфальт установленной ширины и толщины, утрамбовывая его, и этот процесс длился несколько дней. Наступил следующий месяц, строительство закончилось по плану, и на шоссе поселка К. исчезла земляная пыль и грязь. И даже когда начался сезон дождей, не надо было волноваться по поводу грязной обуви, и люди перестали обливаться холодным потом, концом зонта отрывая присосавшихся к лодыжкам пиявок, которые после дождей выползали на дорогу.

Накануне отъезда столичный инженер выпивал вместе с Туманом и Чаном. Инженер, задавая разные вопросы о построенных фирмой Чонука объектах, спросил и о том, до каких пор они будут здесь работать. Еще он говорил, что побывал на многих стройках страны, и по его опыту Чонук — очень хороший предприниматель в строительном деле, но предприниматель — это человек, который поднимается или опускается на руках своих работников, а поскольку его родной брат принадлежит оппозиционной партии, не стоит ждать ничего хорошего. Но внимание Чана и Тумана было сосредоточено больше на чарке с водкой, чем на работе фирмы, о которой совсем не стоило беспокоиться. Столичный инженер спросил Ёну, о чем он мечтает. Ёну никому, кроме отца, не хотел говорить о своей мечте. «Поселок К. — слишком тесное место для исполнения мечты», — сказал инженер и посоветовал Ёну обязательно поехать в Сеул. Неожиданно он взъерошил волосы мальчика, и сделал это так быстро, что тот не смог уклониться. Столичный инженер был первым человеком, кто взъерошил волосы Ёну, — и последним. Впервые от него Ёну услышал и о том, что бродячая жизнь, может быть, кому-то кажется утомительной, но она удобна, потому что легка и свободна.


В августе того же года Чонук вернулся домой весь в крови, его поддерживали под руки несколько мужчин. Случилось это через два дня после сильного дождя, который лил несколько суток. Услышав, что прорвало плотину, Сон Кымхи нервно закричала, что это проклятое водохранилище, не дававшее никому покоя, решило уничтожить семью, построившую его. С начала его работы не прошло и нескольких месяцев, но из-за проливных дождей в одну ночь прорвало дамбу. Все поля и дома в окрестностях оказались под водой. Прежде чем примчавшийся как сумасшедший Чонук успел попросить прощения, набежали местные парни, схватили его за шиворот и, набросившись на него, стали избивать кулаками и ногами. Это были уже знакомые люди: мужчина, ворвавшийся в хозяйский дом с ножом за пазухой; вор, которому сторож разбил нос во время попытки украсть материалы; неприятный тип, в драке с рабочим стройки получивший удар лопатой, и за это ему выплатили компенсацию.

Со следующего дня Чонук с пластырем на лице носился по разным местам, не помня себя. Это были самые сумасшедшие дни во всей его жизни. Сначала нужно было раздобыть денег. Нельзя сказать, что до этой беды ему жилось очень хорошо, однако и сейчас с трудом, но находились люди, помогавшие ему. Трудность, с которой приходилось со всех сторон по крохам собирать деньги, не значила ничего по сравнению с тем, что поджидало его впереди. Как только деньги находились, он в спешке носился, раздавая их. За это время на него и докладные записки писались, и жалобы подавались. Чтобы замять дело, он давал взятки чиновникам в уездной управе, налоговом управлении, полиции и, конечно, много денег уходило семьям нижнего микрорайона на возмещение убытка за поля и дома. Кто-то из жителей К. даже видел, как Чонук разъезжал по уезду с соломенным мешком денег.

Инспекционное управление подозревало, что Чонук в строительстве водохранилища использовал цемент с добавлением других материалов. Чонук это отрицал. Такой цемент используют при срочном строительстве или в холодных районах, поскольку он быстро твердеет. Он укладывается под тяжелое оборудование, подходит для кладки кирпичей или для соединения блоков, но при фундаментальном строительстве с ним не работают. Если такой цемент использовать на строительстве в прибрежных районах, то быть беде. Он быстро твердеет, поэтому можно сократить время работ, и с ним лицевая сторона постройки выглядит прочной, а поверхность гладкой, и это позволяет легко обмануть органы надзора. Но такой цемент очень опасен: прочность его недолговечна. Чонук никогда не нарушал этих правил безопасности. Но поскольку водохранилище уже разрушилось, оправдываться было бесполезно.

Как это ни странно, но почти никто не обратил внимания на то, что шлюзы водохранилища были закрыты. Не стоит объяснять, что во время сезона дождей шлюзы должны быть открыты, иначе вода может прорвать плотину. Чонук требовал, чтобы тщательно расследовали и нашли причину, почему шлюзы находились в наглухо закрытом положении до тех пор, пока район полностью не ушел под воду. Но его никто не слушал. Дежурный утверждал, что совершенно точно открыл шлюзы перед уходом, но человека, закрывшего их, не нашли, поэтому расследование так и закончилось ничем. В окрестностях водохранилища жили люди, которые считали Чонука виновным в случившемся, требовали его разоблачения, и найти среди них человека, закрывшего шлюзы, было невозможно. К тому времени, когда расследование дела шло к концу, его фирма потеряла почти все строительные площадки. Но Чонук, не чувствуя усталости, побежал на новые торги.


В том году до сентября стояла жаркая погода, и лишь в октябре подул ветер. В Южной начальной школе К. открывался ежегодный спортивный фестиваль. Одноклассники Ёну каждый день после уроков оставались в спортивном зале и почти целый месяц репетировали народную музыку, но Ёну редко ходил на эти занятия. Он не надевал легкую шапку с большим пестрым бумажным цветком, не обвязывал плечо разноцветной тканью, а в сого, маленький ручной барабан, вообще не умел бить. Все школы были разные, но и в начальной школе К., где учился Ёнчжун, каждый год во время фестиваля дети играли народную музыку. С давних пор музыка поселка К. была ни медленной и ни быстрой, говорили, что она «в самый раз». Если в горных местностях народную музыку исполняли быстро, а в районах, где было много равнин, медленно, то в К. — как бы неспешно, но утонченно. И костюмы здесь были не простые, как принято в провинции Чолладо, а особые: музыканты надевали роскошный головной убор. Дети не умели обращаться с барабаном чангу и, тем более, с медным маленьким гонгом квэнгвари, и на этих фестивалях если и играли во что-то, то в сого. Все выпускники начальной школы К. умели бить в него. Исключение составлял Ёнчжун. Он, как и Ёну, почти не ходил на общие репетиции, но по другой причине. И даже в день фестиваля он появлялся только на костюмированном параде, где каждый ученик мог показать свое индивидуальное мастерство. На параде костюмов школ К. можно было увидеть различные маски, например льва или даже столба, к которому привязывают лошадь, но Ёнчжун не пропускал эти парады из-за шествия великих людей, родившихся в К. и прославивших его. Ученики появлялись в костюмах и гриме своих героев, и по этому поводу учителя нервничали больше всего. Однажды Ёнчжуну досталась роль Син Чехё, сочинителя народных песен пхансори, и он выходил в белом ханбоке, шляпе кат и с веером в руке, а в другой раз он изображал каллиграфа Сокчжона, друга дедушки, и появился с огромной кистью и большим листом бумаги. Тем не менее, как сказала учительница, кричавшая в микрофон, ни Ёнчжун, ни Ёну не учились держать барабанную палочку под палящими лучами солнца. Поскольку фестиваль был уже завтра, Ёну положил барабан на пол, несколько раз вяло постучал по нему и, закончив на этом, отпихнул его и улегся на спину.

В прихожей раздался звук открываемой двери. Ёну и Ёнчжуну почти не доводилось слышать шаги отца ранним вечером, поэтому они не подумали тут же подняться. До тех пор, пока шаги не стихли перед их комнатой и дверь не открылась, они продолжали сидеть. Как до этого отец никогда не выглядел таким озабоченным и уставшим, так никогда не было случая, чтобы он неожиданно входил в комнату к сыновьям. От него пахло водкой и, как у человека, долго сидевшего на одном месте, брюки над коленями были сильно мятыми. Взгляд Чонука на миг упал на школьный костюм Ёнчжуна, висевший на стене, потом остановился на сого, валявшемся в углу. В следующее мгновенье он поднял барабан и палочку, спокойно закрыл глаза, даже голову поднял, и с воодушевлением начал играть. Сыновья замерли и не сводили с него глаз.

Чонук показал Ёну, как следует бить по барабану. Научил, как ударять прямо — будто хлопаешь в ладоши, потом, как следует выворачивать запястье — будто открываешь веер, и даже научил движению, как разворачивать широко плечи, и все это для того, чтобы попадать в ритм. Чонук сказал, что в каждой народной мелодии поселка К. есть ритмическая изюминка. Ритм не такой, который отбивают в верхних провинциях — жесткий и выражающий силу, а словно волнующий, медленный и утонченный, и такую мелодию называют элегантной. Пока Чонук обучал сына, взяв его руки в свои, Ёну в напряжении не мог как следует бить по барабану. Но после нескольких попыток довольно хорошо приспособился к ритму. Ттан, ттан, ттан-тта-да. Казалось, произносимые Чонуком звуки на миг прекратились. Спустя некоторое время Чонук бросил фразу: «И ты, оказывается, тоже сын поселка К.». После этого он вышел, и по выражению его лица можно было подумать, что он немного успокоился, если сравнить с тем, каким он вошел в комнату. Как только дверь закрылась, Ёнчжун, до сих пор молчавший, впервые рассмеялся.

— Сын поселка К.? Я думал, такие слова звучат лишь где-то в школьных гимнах.


Осенний праздник чхусок в том году очень отличался от прежних лет. Раньше за три дня до наступления праздника грузовик, принадлежащий фирме, появлялся в разных местах в центре городка, вместо того чтобы ехать на стройплощадку. В кузов были загружены подарки, в кармане водителя находился длинный список имен и фамилий, а в кабину рядом с водителем всегда садился Ёну. Адреса не были нужны. Уездному начальнику, начальнику полиции, заведующему отделом образования, начальнику налогового управления, мэру поселка, начальнику сельскохозяйственного кооператива, заведующему отделом здравоохранения, директорам школ, директору каждого управляющего органа — всем развозили по мешку риса. Тем, кто рангом ниже, шли сахар, разные специи, а в дом старших братьев, кредиторам и людям, которым нужно выразить признательность за оказанную помощь, посылался кусок мяса. Но в том году подарками не обменивались. У Передних или Хозяйских ворот, через которые раньше по другим праздникам без устали сновали люди, теперь с подарками появилось всего несколько человек.

Этот праздник отличался от всех предыдущих. Раньше во дворе, где уже погас костер, раздавался звук мотоцикла Чонука, с трудом получившего деньги, и разносился смех рабочих, а затем в спешке и суматохе начинался «отлив», длившийся до поздней ночи, и после доклада Чана об окончании «отлива» Чонук и Сон Кымхи лишь на рассвете отправлялись спать. В праздники Чонук и Сон Кымхи спали допоздна, чего давно себе не позволяли. Довольно поздним утром, когда кухарка уезжала на родину и вокруг становилось тихо и свободно, супруги, открыв дверь своей комнаты, звали сыновей, сидевших рядышком в новой одежде в теплом месте у печки. И только тогда, впервые за весь год, можно было вдоволь насмотреться на неожиданно выросших сыновей и ощутить заботливо оберегаемое семейное спокойствие. В этом же году праздничного утреннего спокойствия и тишины не было. В этот чхусок не лепили даже сонпхён, рисовые хлебцы со сладкой начинкой.

Неизвестно, что думал Чонук, когда позвал водителя грузовика и велел остановить машину перед домом старшего брата. Это был первый год, когда родственники поехали на родовое кладбище на грузовике. В кузов подняли деревянную кровать, посередине уселись мужчины, свесив ноги, будто сидят за письменным столом, после них женщины примостились по углам и раскрыли зонтики от солнца — как будто козырек подвесили. Все были взбудоражены и шумели, словно едут на пикник, и отличавшийся решительностью громкий смех Чонука, раздававшийся сзади, успокаивал Сон Кымхи сильней, чем когда-либо в другое время.


За всю осень и раннюю зиму редко выпадали дни, когда удавалось увидеть Чонука. Судя по тому, что снаружи и внутри конторы было малолюдно, а работников становилось все меньше, новая стройка не началась. Раньше, когда заканчивался сбор урожая, или зимой, когда нет работы на полях, конторские работники приносили мешок сладкой картошки, пекли и ели ее, усевшись вокруг печки, но и эта традиция исчезла. И дверь кухни семьи Чана почти всегда была закрыта. Стали поговаривать, что деньги Чонука идут прямо в фонд оппозиционной партии, а затем стало известно еще и то, что выдача денег за построенные объекты постоянно отодвигается уже более полутора лет. Рабочие подали в суд на Чонука за невыплату зарплаты. За это время долг увеличивался, от процента к проценту становясь больше, словно снежный ком. В те дни, когда нужно было гасить чеки, деньгами считалось то, что видели глаза, и было уже не важно, чьи это деньги, и все вокруг, даже то, что не являлось деньгами, казалось ими. Со всех сторон выползали чеки и векселя, требующие срочного погашения. В один из таких дней какой-то знакомый из товарищества взаимопомощи, услышав, что Чонук сядет в тюрьму, если до пяти часов вечера не найдет ста тысяч, быстро вынул припрятанные деньги из носков и отдал их Сон Кымхи. Кто-то принес деньги, собранные для учебы сына-студента, кто-то — сбережения на свадьбу дочери, а кто-то — даже чужие деньги, доверенные ему. Но опасения, что удача покинула Чонука, постепенно подтверждались, и все отвернулись от него.

Даже те, кто раньше имел близкие деловые отношения с Чонуком, больше уже не верили ему. Один из них служил начальником отдела руководства финансовыми операциями в управе К. Чонук взял у него в долг крупную сумму и никак не мог вернуть. Этот человек первым узнал, что Чонук после последних переговоров в уездной управе наконец получит расчет за построенные объекты. Сумма, оставшаяся Чонуку после того, как этот начальник забрал свою долю, оказалась ничтожной. Эти средства за строительство были получены после долгого ожидания, но Чонук смог погасить долг лишь одного человека. В декабре он разорился. Сумма, которую он не смог вернуть, на самом деле не была столь большой. Но этот долг стал первой ласточкой, извещающей о банкротстве.

Одно время кредиторы засели в спальне хозяев. Около десяти человек держались до конца, ночуя и принимая пищу в одной комнате. Они были настроены сидеть там до тех пор, пока не появятся деньги. Когда этим людям надоедало разоблачать и осуждать Чонука или когда их проблемы отходили на задний план, они включали телевизор, но появлялся Ёну и выключал его. В первые месяцы работы фирмы каждый раз, когда не было возможности рассчитаться с рабочими, Чонук выступал перед ними на берегу реки или на строительной площадке и убедительно рассказывал, как храбро сражается за правду, и эти речи позволяли ему пережить критические моменты. Но сейчас такие выступления выглядели бы просто смешно. И люди изменились, и мир стал другим. В это время он где-то с трудом прятался от кредиторов, благодаря чему ему удалось избежать ситуации, когда его могли схватить за шиворот перед семьей. Сон Кымхи похудела до неузнаваемости. Люди, раньше служившие в конторе, шептали, что сейчас президент уже не лидер, оживляющий экономику, и что он стал диктатором, и с беспокойством бросали циничные замечания по поводу Чонука. Они говорили, что он кажется реалистичным и интеллектуальным человеком, но на самом деле — простодушный романтик, не разбирающийся в политике. Спустя некоторое время не стало и тех, кто сокрушался и говорил: «Как можно было вот так все потерять? Вы обещали, что никто не пострадает, вот вам так сильно и досталось. Если по частям выплачивать долг, может быть, и обойдется все? Если можно упасть до самого дна, значит, можно и подняться. Вот вам и следует снова начать работать бригадиром на стройке».

Самым первым контору покинул Туман, вслед за ним не стало видно управляющего Кима и других людей. Чан оставался до конца, да и то лишь потому, что ему определенно некуда было ехать. Чан, который пьяным входил в хозяйский дом и вел себя вызывающе, наконец смог уехать на деньги, вырученные от продажи кольца Сон Кымхи. Когда Чан вошел, пнув ногой дверь, вся семья как раз сидела на полу в гостиной. Ёну мог внимательно выслушать слова Чана, которые он выкрикивал, подбежав к Сон Кымхи. «Я пресмыкался, как собака, и все даром? Когда мы ели лапшу, ваша семья только рис и ела, хорошо ела, и мясо жрала тоже хорошо. Вижу, любишь своего сынка, Заместителя директора. Всё твоего сына возил, из-за этого вот своего ребенка на грузовике ни разу не смог прокатить».

В том году с начала зимы Чонук все время сидел дома.

Весной, в солнечный ясный день Мёнсон бросилась в водохранилище, а осенью Ёнчжун первый раз мастурбировал. В начале того же года на ногах Ёну вдруг выросло много волос, и он решил, что даже когда пойдет в школу среднего уровня, никогда не наденет форменные шорты, обязательные для всех первоклассников. Но наступил декабрь, и он стал подумывать, стоит ли вообще поступать в эту школу.

УНЕСЕННАЯ ВЕТРОМ ВОЛЯ

1

На Западном море[36] нельзя увидеть, как встает солнце. Почему-то здесь дни всегда стоят ясные. Выходишь к морю, когда уже чувствуется приближение утра, а на песке следы, оставленные трудолюбивыми морскими птицами. Волны же, всю ночь баюкавшие гладь моря, снова уносятся в сторону месяца. Несколько рыбацких лодок, словно выпрыгнувшие из водного потока, уже отплыли далеко. На берегу виднеются перелетающие с места на место игральные карты хватху, и если поднимешь какую-нибудь, то, смотри — не смотри, на каждой дикая свинья — символ благополучия — сидит в красных кустах.

В тот день было много облаков. Ёнчжун шагал в сторону мола, как вдруг несколько раз тонкие нити дождя коснулись его шеи. Неожиданно начавшийся дождь моросил до второй половины дня, то ослабевая, то снова усиливаясь.


Ветер утих, и море, также храня молчание, позволяло каплям дождя падать в свои воды. В доме, где Ёну снимал комнату и платил за еду, по будним дням никогда не было слышно рыбаков, поэтому становилось одиноко и тоскливо. Вернувшись в свою комнату, он включил лампу и сел, прислонившись к стене. Из транзистора звучала мелодия популярной песни, льющаяся вместе с потрескиванием, давая понять, что время течет. Ёну бродил по разным уголкам провинции уже три месяца, и за это время к его вещам прибавились лишь новая осенняя куртка, купленная на рынке в межсезонье, да радио, которое он получил от хозяев дома. Ведущая передачи быстро назвала имена тех, кому адресованы поздравления в честь дня рождения, и включила песню. Ёну медленно поднялся, чтобы посмотреть на календарь, висевший на стене, и понял, что его двадцать шестой день рождения прошел несколько дней назад. Рядом с календарем находилось маленькое окно, выходящее в сторону моря. Цвет воды всегда казался таким же, что и цвет неба. В ясный день небо было голубым, а когда загоралась заря, море и небо окрашивались в алый цвет. Сейчас море и небо слились в одно и были пепельными, отливая молочной белизной. В это пепельное пространство медленно въехал черный легковой автомобиль, и было видно, как он, наконец, остановился.

— И как тебя сюда занесло? — спросил отец, когда машина тронулась с места.

— Так, просто.

Отец больше ничего не спросил, и, казалось, он не хотел больше требовать от Ёну никаких обещаний. Водитель время от времени неловко покашливал, должно быть, из-за нависшего в машине тяжелого молчания. Вскоре после выезда на скоростную магистраль отец задремал. Когда они остановились перед шлагбаумом при въезде в Сеул, уже давно стемнело. Водитель машины сбросил скорость, отец открыл глаза и молча поглядывал в сторону длинной вереницы автомобилей, стоявших с включенными красными сигнальными огнями.

— Оттуда недалеко до того места, где погиб твой старший дядя.

— Да.

— Ты знал?

— Нет.

— Ему пришлось много страдать.

— Да.

— Потом ты должен будешь проводить обряд кормления духа дяди. Знаешь об этом?

— Да.

После короткого молчания отец вздохнул, и это был глубокий вздох. Казалось, он выпускал из себя все то, что терпел очень долго.

— Судя по тому, что ты добрался до тех мест, уже не осталось земли, где ты не бывал.

Ёну ничего не ответил. На мгновение возникло лицо отца, покрытое морщинами. Оно осветилось фарами встречного автомобиля и вернулось назад, в темноту.

— Ёну.

— Да.

— Так принято, что мужчина с ранних лет должен думать, как ему жить.

Это были слова, впервые услышанные Ёну ровно двадцать лет назад. Он не мог знать, были эти слова упреком за то, что он до сих пор остался таким же семилетним Ёну, который двадцать лет назад ронял слезы на циновку с вытканными на ней цветами, выслушивая нравоучения, или это были слова глубокого разочарования, потому что нельзя вернуться в прошлое и начать все сначала. Ёну молча смотрел на городские огни, бесконечно проносившиеся за окном машины. В блеске его глаз, казавшихся утомленными, сквозили одиночество и невозмутимость, а также простое согласие человека, расставшегося с чувством опустошенности и безнадежности, продолжать жить дальше.


Каждый раз он убегал из дома если не ночью, то на рассвете, не взяв с собой никаких вещей. В кармане лежало немного денег, украденных дома или взятых в долг у недовольных мальчишек. Когда хотелось убежать, Ёну убегал даже без единого гроша. Он никогда не задумывался, почему так поступает. Отец до сих пор не оставлял это просто так, несколько раз находил его и привозил домой. Пару раз он попадался полицейскому патрулю, его допрашивали как подозреваемого и отпускали благодаря отцу. Но со временем Ёну становился все более ловким, к тому же, стал думать по-своему и больше не был в тех местах, где отец предполагал его найти. Ёну бездумно бродил по прибрежным морским деревням, рынкам маленьких городков и в окрестностях буддийских храмов. На дне его колючих глаз, смотревших вызывающе, прятались страх и тревога, но еще глубже в них осел потерянный грот, в котором не было никакого искреннего желания. Если не считать довольно неряшливого вида, он особо не отличался от того, каким был до побега. Он просто находился в другом месте, и всё.

Убежав из К., Ёну должен был постоянно драться, доказывая городским детям, что он не слабак. В средней школе он получал низкие баллы. Он никогда не сидел за партой в первых рядах, и, сойдясь с компанией мальчишек, днем и ночью шатался по улицам. Если взять во внимание самовольный пропуск уроков, то на более высокие оценки рассчитывать не приходилось. В общем, по определенной классификации, учитывающей объем затраченного труда, оценки вполне соответствовали ученику, в редких случаях не клевавшему носом на уроках. Классная руководительница сказала матери, пришедшей поговорить о переходе сына в школу высшей ступени, что он может поступить в одно из второразрядных учебных заведений, после которого можно попасть в университет. Однако Ёну не сдал экзаменов ни с первой, ни со второй попытки. Он провалился и на вступительных экзаменах в школу третьего разряда, где учатся одни дураки и хулиганы и куда при оплате за обучение зачисляют даже в том случае, если на экзаменационном листе написать только свое имя. Сначала можно было сказать, что ему не везет, но потом в большинстве случаев это происходило умышленно. Характер Ёну был такой, что он грубо сопротивлялся, когда сталкивался с чем-то несправедливым или недоброжелательным. Отец был очень растерян и сердит, и после всего случившегося не знал, что делать. Ёну поступил в новую частную школу высшей ступени какой-то провинции, а потом взял переводные документы и был зачислен в один из сеульских техникумов. Отец понял, что чуда, которое помогло бы Ёну самому поступить в университет, не стоит ждать, и возложил надежды на дополнительный набор учащихся в техникумы, проводившийся зимой. С первого дня учебы в техникуме Ёну прогуливал занятия. А Ёнчжун в том же году поступил на юридический факультет университета, получив стипендию.

Только на первом курсе техникума отцу пять раз пришлось забирать Ёну из полиции, написав расписку. Несколько раз приходилось возмещать кому-то ущерб за выбитый передний зуб или сломанную руку, да и у самого Ёну вокруг глаз остался не один шрам. Ёну умел привлекать к себе детей, близких ему по возрасту. Если появлялась группа, следовавшая за ним, то, естественно, создавалась и компания. И она увеличивалась даже от обычных слухов о храбрости этой компании в драках, возникавших из-за пустяков. Обычно с того момента, когда собиралось больше двух, определялись роль и положение каждого, поэтому он не мог сказать, что не хочет быть предводителем, и уйти. Ёну умел побеждать в драке, но не любил привязываться к окружающим. Чаще всего он ходил один, поэтому ему всегда приходилось участвовать в несправедливых и невыгодных для себя потасовках. И во время побега из дома, и в минуты бегства с места очередной драки он всегда был один.

Техникум, в котором учился Ёну, располагался напротив женской школы высшей ступени, где были вечерние классы. Ученики обоих заведений, конечно, часто встречались, и не только перед школой, но и в бильярдной, и в столовой, где продают рисовые хлебцы в остром соусе. Ёну подружился с девушкой, на белом лице которой ярко блестели глубоко посаженные маленькие глазки. Ему хотелось оберегать ее всю жизнь, отдать ей все, что она пожелает. Девушка днем работала санитаркой в больнице при университете, а потом училась в вечернем классе, и Ёну каждый раз в поздний час провожал ее до комнаты в переулке, где было много дешевых гостиниц. Накануне Рождества он подарил ей заколку с искусственным жемчугом, потом они где-то съели стейк, выпили сочжу и всю ночь бродили вдвоем в центре города по улицам Мёндон и Чонно, слушая рождественские песенки. А когда на следующее утро он проснулся в углу чайной, то обнаружил, что печь не топится, кругом холодно и девушки рядом нет. Прежде чем уйти, девушка сказала, что впредь на Рождество она не будет проводить ночь в таком месте, как чайная, вместе с учащимся техникума. Кажется, она говорила и то, что у нее есть мечта выйти замуж за доктора больницы, где она работает, и на Рождество ожидать час рождения Христа в отеле в центре города, наслаждаясь шикарной коктейльной вечеринкой. Ёну вышел на улицу. Дул ветер. Он зашагал вперед, насвистывая что-то, сел в какой-то автобус, а потом пересел в поезд, идущий в неизвестном направлении. Места, куда приводили его ноги, почти всегда были захолустными и тихими. А мрачное и пустынное море, похожее на конец света, действовало на Ёну особенно умиротворяюще. Несколько дней бродивший в холоде на голодный желудок, Ёну испытал даже чувство благодарности к отцу, наконец приехавшему на прибрежный полицейский пост забрать его. Но сам он знал, что снова убежит из дома.

Вопреки ожиданиям отца, Ёну перешел на третий курс техникума и без труда получил аттестат о квалификации — основной документ для поступления на работу. В это время в студенческом кружке, участники которого ходили по горам, он встретил С. и привязался к нему. У них было много общего: и телосложением С. не отличался от Ёну, и о своей семье он совсем ничего не рассказывал, и палочки для еды держал крест-накрест, и коллективных просмотров фильмов не любил, но по характеру они поразительно отличались друг от друга. В этот кружок Ёну попал по решению отца после разговора с куратором. Но Ёну начал ходить по горам лишь после знакомства с С. Во время походов по осенним горным тропам они согревались купленным вместе подешевке европейским алкогольным напитком «Captain Q», разливая его по стаканчикам, а на летней стоянке лагеря в горном ущелье, где протекала вздувшаяся после дождей речка, они вместе с раскатами грома коротали ночь, не смыкая глаз. Отец так до конца и остался в сомнении, но С. не сдавал вместо Ёну экзамен на квалификацию. Просто он был таким парнем, с которым было легко, и Ёну ощущал его присутствие даже тогда, когда оставался один. За несколько дней до окончания техникума С. умер, отравившись угарным газом. Ёну поклялся, что никогда не простит его. С. принес в комнату плиту, разжег в ней угольный брикет и уснул.

Благодаря неплохим оценкам за третий курс техникума Ёну смог поступить в политехнический университет. Но университет был вечерним, и это не вписывалось в планы отца. Он стал думать, как перевести сына на дневное отделение. Отец использовал обычный проверенный способ тех времен. Надо было лишь найти человека в требуемом заведении, кому можно было бы дать минимальную сумму. Может быть, и случается такое, что, встав по ошибке не в ту очередь, приходится давать больше денег, чем думалось, но в те годы отец воспринимал реальность так: нет проблем, которых нельзя решить с помощью взятки. На втором курсе Ёну перешел в другой университет. Это был провинциальный филиал, но с правами столичного университета, и в дипломе указывалось лишь, что это политехнический университет, как и в дипломе главного заведения, что давало преимущество перед выпускниками вечернего университета при поступлении на работу. И эта проблема была решена отцом.

В детстве ради того, чтобы брат мог остаться в начальной школе К., Ёну отправили в новую Южную начальную школу, и с тех пор у него не было никакого выбора ни в одном важном деле. Именно поэтому надежды отца, ожидавшего того дня, когда Ёну своими силами, без его помощи, станет на ноги, не могли оправдаться так легко. В ответ Ёну ни к одному делу не прилагал всех своих усилий. Только так он мог использовать единственное право в своей жизни. Он позволил всему идти своим чередом, и это был самый активный способ влиять на свою судьбу.

Невозможно сосчитать, сколько раз за свои двадцать лет он убегал из дома. Случалось, он и в путешествие отправлялся, но на самом деле чаще он уезжал с желанием совсем не возвращаться, учитывая такие дела, как академический отпуск, взятый им по своему усмотрению, когда на водку и покер ушли все деньги на обучение. Как-то вместе с пчеловодами он искал медоносные места, несколько раз выполнял мелкие поручения в глубоком лесу, в хижине, где выводят собак ценных пород, и за эту работу получал еду. А после всех этих дел в горах Чирисан помогал ставить палатки и разжигать горелку студенткам университета. Они учились на хореографическом факультете и впервые в жизни попробовали вкус походной жизни. Среди них была одна девушка, которая встречалась с Ёну и после возвращения в Сеул. Она посылала ему «Вестники» своего университета, связала ему шерстяной шарф и варежки, пригласила на вечер с выступлением выпускниц-танцовщиц, и сказала, что была беременна от Ёну, но сделала аборт. Он подумал, что надо жениться, однако ушел служить в армию, решив сначала выполнить свой гражданский долг, а затем уже взваливать на себя семейные обязанности.

Благодаря тому, что отец до распределения призывников по военным частям преподнес полку, по численности равному примерно дивизии, красный перец, необходимый в сезон заготовки кимчи, намерения Ёну служить на передовой на побережье Восточного моря вообще никто не принял во внимание. Ему была предоставлена роль помощника офицера, и он на учениях в отглаженной до остроты военной форме, в начищенных ботинках по нескольку раз показывал новобранцам пример военной выправки. Во время второго отпуска Ёну перепрыгнул через забор общежития, где жила студентка. Несколько часов назад девушка встречалась с ним, но сейчас на том же самом месте она появилась с молодым человеком из хорошей семьи, из престижного университета, получившим освобождение от военной службы. Она ушла, взяв его под руку, а Ёну пил в одиночестве водку, не отводя взгляда от стула, где сидела студентка, и никак не мог поверить в то, что увидел несколько минут назад. Он еще раз перемахнул через ограду, чтобы увидеть студентку, но ему пришлось убегать от старого охранника общежития и трех собак. Дверь Ёну, вернувшемуся домой в грязи, открыл отец.

— Иди помойся и ложись спать.

Ёну услышал тяжелый голос отца, и тут же, словно получив разрешение, все то, что он съел до этого, вырвалось из его желудка под ноги отца. Студентка позвонила домой и попросила родителей взять ее с собой, когда они поедут на свидание к Ёну, но ей было отказано. Она даже получила вежливую, но холодную просьбу больше не звонить. Возможно, виной была ее дерзость, но отец с некоторых пор невзлюбил говор южной провинции Кёнсандо.

Немного позже сверстников, но все-таки Ёну окончил университет. Он поступил в маленькую строительную фирму и начал свою первую службу на прибрежной стройке в провинции Канвондо. Но и в этот раз работа Ёну не пришлась по душе отцу. Примерно через два месяца отец вошел во двор бедного рыбацкого дома, на заборе которого была развешена сеть, и в тот момент, когда он открыл дверь комнаты в пристройке дома, где до позднего утра спал Ёну, снова пришел конец его короткой независимости. Чтобы отец мог сесть, он отодвинул в сторону никелированный поднос, стоявший в изголовье, и пустая бутылка из-под водки, ударившись об миску с острой соевой пастой, громко зазвенела. Постель была смятой, одежда, висевшая на гвозде на стене, пропитана грязью. Как обычно, не требуя никаких объяснений, отец вынес свое решение, исходя из того, что Ёну мог сделать в наихудшем случае. Среди живущих на берегу людей, относящихся с пренебрежением к новичкам, или грубых работяг на стройке Ёну пользовался неплохой репутацией, но отец придерживался собственного мнения относительно сына и не верил никому.

Вернувшись в Сеул, отец снова взялся за сигареты, хотя бросил курить, и после долгих размышлений определил место работы Ёну. Это была должность государственного служащего самого низкого уровня. Казалось, такая работа больше всего подходит Ёну, не сделавшему ничего разумного за свою жизнь, если взглянуть со стороны. Правда, он привык убегать из дома, но Чонук думал, что на этой работе Ёну научится порядку, вынужденный вовремя приходить в офис и уходить оттуда. Конечно, сын не блещет способностями, и ему придется выполнять не очень важную работу, используя при этом свою интуицию и умение приспосабливаться, но, как надеялся Чонук, Ёну сможет терпеть свое незавидное положение, как и многие другие простые служащие низшего звена, тихо сидящие в углу большого учреждения. Именно такие чиновники встречались Чонуку до сих пор. То, что жалованье небольшое, беспокоило его. Но если подумать о нелепом героическом состоянии души Ёну и его привычке бродяжничать, то, возможно, было хорошо, что он не сможет получать много денег. С помощью хорошо известного ему метода взяток и просьб отец устроил его на работу. Не успели вернуть долг, взятый из-за проблем с университетом и армией Ёну, как надо было отдавать новый долг. На это ушло несколько месяцев. И в это время Ёну сбежал так далеко, насколько хватило сил.

Была глубокая ночь, когда автомобиль отца подъехал к дому. Пока мать накрывала на стол, Ёну безучастно сидел на диване в гостиной, словно пришел в чужой дом. Глядя на пальцы, от которых поднимался табачный дым, отец после долгого молчания заговорил. Голос был спокойным.

— Что ты думаешь о моей жизни?

Ёну вслед за отцом лишь смотрел на дым сигареты, не говоря ни слова.

— Ничем она не примечательна. И тем не менее легкой не назовешь. Стоит начать бередить душу, так никак не уснуть под крышей своего дома. Смотрю на тебя, и кажется, ты рос, как и я, а у меня всегда на душа было неспокойно.

Сигарета прогорела, пепел начал скрючиваться, и отец примял ее в пепельнице.

— Я всю жизнь был один и ни от кого не получал никакой помощи. Поэтому я думал, что рядом с тобой должен быть человек, всегда готовый помочь тебе.

Ёну смотрел на фотографии, висевшие за спиной отца. Вместо семейной фотографии, более десяти лет занимавшей одно и то же место, висел снимок в честь тридцатилетней годовщины со дня свадьбы, сделанный в фотоателье, где полностью отретушировали лица отца и матери. Там, где раньше находилась фотография Ёнчжуна в форме бакалавра, висел календарь, на нем выделялось название банка. Нигде не было видно вещей Ёнчжуна.

Будучи государственным служащим, Ёну четко соблюдал время прихода и ухода с работы. Больше не было случая, чтобы он путешествовал один, и потом, он начал выбирать себе невесту, ходить на встречи, устраиваемые свахами. Он часто присоединялся к общему застолью, устраиваемому отделом, но крепких напитков не пил, поэтому начальству нравилось его поведение. С раннего утра он занимался спортом, изучал боевое искусство кумдо, а к выходным готовил обувь с нескользящей подошвой для хождения по горам. По праздникам и памятным дням он покупал то шарф из чистой шерсти отцу, то витамины против старения матери. И Ёнчжуну звонил иногда.

Казалось, тот был человеком, нарочно не желающим помнить ни праздников, ни дня рождения родителей, ни даже своего собственного дня рождения. И даже в тех случаях, когда необходимо было приехать домой, он, как гость, посидев с официальным и недовольным выражением лица, поднимался прежде, чем кто-то успевал обменяться с ним несколькими словами, и это было обычным делом. Тем не менее после ухода Ёнчжуна возникало огромное пустое место. Чем больше Ёну старался закрыть это место, тем острей он чувствовал, что заставляет родителей сожалеть из-за отсутствия Ёнчжуна, и в эти минуты он бесконечно отчаивался, но так же легко и смирялся с этим.

Ёну был похож на туриста, который сидит один в самом последнем ряду в автобусе, бегущем по неасфальтированной дороге. Другие пассажиры едут туда, куда им надо, и на проносящийся за окном вид поглядывают, и болтают по пустякам, и что-то едят, делясь с соседом. Есть и спящие пассажиры, они как будто показывают, что не имеют отношения к этой суете. Но этот пассажир, сидящий там, где больше всего трясет, зажатый с соседями, и может лишь безучастно смотреть вперед, выпрямив спину и предоставив телу мотаться из стороны в сторону. В его глазах совершенно пусто, как будто ему абсолютно все равно, куда он направляется и сколько еще осталось ехать.

Был единственный случай, когда Ёну в пьяном виде ночью вел машину. Более часа мчавшийся по загородной дороге на повышенной скорости автомобиль остановился перед обрывом. Он затормозил на крутом повороте, и машина пошла юзом, пронзительно скрипя. Передние колеса почти висели над обрывом, а под ними ничего нельзя было различить из-за кромешной темноты. Нога Ёну, опасно застывшая на педали тормоза, могла соскочить с нее в любой момент. В груди все сжалось, словно что-то давило, и мысль была лишь одна — чтобы на этом все закончилось, а в голове стучало так страшно, что казалось, она вот-вот взорвется. Но ничего не произошло. Он открыл окно, и в салон ворвался ночной воздух, в котором смутно различался запах хвойного леса. Ёну перевел передачу в нейтральное положение и включил ручной тормоз. Потом он прислонился к рулю и лишь на мгновение закрыл глаза, но не прошло и нескольких секунд, как лоб стал остывать. В эту ночь на небе светилось удивительно много звезд. Следующий день был днем его свадьбы, и следовало как можно скорей отправиться в постель, что Ёну и сделал.

2

«Человек, испытывающий нежность к своей родине, похож на ребенка. Человек, испытывающий те же чувства к другим странам, достиг зрелости. Но именно тот, кто испытывает ко всему миру такие же чувства, что и к другим странам, есть совершенный человек». Ёнчжун прочитал это высказывание, откуда-то переписанное и приклеенное над столом Бананой, и почти в этот же момент открылась дверь.

— Господин режиссер, а я сейчас иду со смотрин, знакомилась с претендентом на свою руку.

Лицо Бананы, вошедшей с буклетом в руке, которым она размахивала, раскраснелось.

— Только не делайте такое лицо, будто пылаете от ревности, я сейчас умоюсь и во всем признаюсь вам.

Банана достала из сумочки косметичку и торопливо спросила Ёнчжуна, который встал, сунув пачку сигарет в верхний карман:

— О, вы уходите, господин режиссер? Вы не слушаете меня?

Банана подошла быстрыми шагами и вдруг выставила перед носом Ёнчжуна буклет, который до сих пор использовала как веер.

— Место встречи с претендентом на мою руку было в отеле, и там на самом последнем этаже проводилась выставка каллиграфа. Сказали, каллиграф родился в К. Посмотрите сюда.

В буклете на развороте виднелись имена спонсоров и имя Чон Чонука.

— А я не могу сдержаться, когда мне хочется что-то узнать. Там был служащий, который следил, как посетители расписываются в памятной книге. Вот я и спросила у него, не тот ли это господин Чон Чонук, что занимался бизнесом в Сеуле и умер не так давно. Ответил, что не знает. Но рядом сидел старик, и он вдруг спрашивает меня, хорошо ли я знаю человека по имени Чон Чонук. То ли он консультант фонда национальной культуры поселка К., то ли общества памятных мероприятий, не помню. Так вот, вы должны были получить в наследство от вашего отца барабан бук. Он очень хочет узнать, был ли среди вещей, оставленных вашим отцом, барабан. Я тут на буклете записала его номер телефона.

О том, что она по просьбе старика оставила ему свою визитку, Банана умолчала. Уходя в туалет, она мельком взглянула на Ёнчжуна и увидела, что он листает записную книжку в черном переплете с номерами телефонов.

Как он и ожидал, Ёну был в офисе. Прежде чем Ёнчжун начал говорить о деле, он первым спросил о продаже дома:

— Я так понял, что до сих пор договор не заключен? Этот сыщик Л. и мне звонил.

— Вот как, он и твой телефон разузнал.

— Да. Для него это несложно, видимо. Однако он действительно оказался дядей сестры Мёнсон по материнской линии.

— А нам тогда кем он приходится?

— Отец Л. и жена нашего старшего дяди — брат и сестра. Выходит, мы с ним сватья. Но разве при продаже дома важно, родственник кто-то или нет?

Ёну говорил таким тоном, будто не видит ничего странного в этом деле. Ёнчжун тут же ответил.

— По-твоему выходит, не имеет значения даже то, что хозяйкой дома является Чон Мёнсон, а ее родственник вдруг появляется и хочет купить этот дом?

Ёнчжуну вспомнился Л. со своей ухмылкой и полным ненависти взглядом. Если допустить, что он выполняет последнее желание отца, умершего от старости, и хочет вернуть себе родной дом, очень давно проданный родственнику, то настораживала одна деталь. Отец Л. несколько десятков лет не появлялся на родине. Л. сказал, что возврат родного дома был мечтой всей жизни восьмидесятилетнего старика, все годы скитавшегося на чужбине. И все-таки, у кого отец купил землю? Могло быть и так, что, воспользовавшись ситуацией, при которой хозяин не может вернуться на родину, он не покупал эту землю, а просто взял в аренду. Вот поэтому Л. испытывает ненависть к человеку, владевшему землей его отца, и к поселку тоже не скрывает враждебности.

Ёну думал по-другому. Он сказал, что должен быть посредник, получивший документы на землю, и отец, заплатив определенную сумму, купил ее у него. Если бы отец отнял эту землю, то они должны были бы требовать вернуть ее назад, и покупать ее не было бы резона.

Ёнчжун тоже не отступал от своей версии:

— Эти документы были составлены при японцах, и как узнать, какова их законная сила? Даже если бумаги на землю сохранились, пришлось бы затевать судебную тяжбу. И отец использовал бы это слабое место. Ведь он был прагматичным человеком.

Ёну сразу возразил.

— Должно быть, ты думаешь, что наш отец настолько низкий человек, что мог отнять землю, воспользовавшись чужим промахом?

Ёнчжун взял трубку в другую руку и скривил рот.

— А что, разве отец обладал репутацией такого уж добродетельного человека и с честью прожил жизнь?

Ёну на другом конце провода молчал.

Вдруг у Ёнчжуна появилась совсем другая мысль. А если эта земля принадлежала не отцу Л., а была приданым его сестры, жены старшего дяди? Если только имелась договоренность с дедушкой, то вполне возможно, что отец мог владеть этим участком. Может быть, он оставил Чон Мёнсон дом, равный по цене тех времен стоимости аренды за землю, которой он пользовался даром, и совесть отца осталась чиста?

Ёну эти предположения Ёнчжуна показались совершенно неприемлемыми.

— Я не понимаю, о чем ты вообще говоришь, брат. Вряд ли ты считаешь, что владелец дома — умершая сестра Мёнсон.

— А ты подумай. Почему именно сейчас появился ее родственник? Разве можно назвать это случайностью?

— Конечно.

Ёну вздохнул с таким видом, будто услышал что-то потрясающее.

— Ты хочешь сказать, что сестра Мёнсон жива?

Ёнчжун вдруг ничего не смог ответить. Не потому, что замечание Ёну было верным, а потому, что звучание слов «Мёнсон жива» вызвало в нем легкую дрожь.

— Брат, отец отдал дом не сестре Мёнсон, а какой-то женщине по имени Чон Мёнсон, чтобы рассчитаться с долгами. Но по каким-то обстоятельствам, которых и отец не знал, Чон Мёнсон пропала без вести. Поэтому дом можно продать подходящему человеку, а если Чон Мёнсон не найдется, то ты заберешь эти деньги. Думай, что это наследство, и все. Просто, поэтому и хорошо.

Изо рта Ёнчжуна, с трудом сдерживавшего молчание, наконец вырвались саркастические слова:

— Вот поэтому тебя и считают наивным ребенком.

Ёну вспомнил, как Ёнчжун в детстве смеялся над ним. Отец доверял только старшему сыну, и хвалил тоже только его, но Ёнчжун никогда не принимал его сторону. Если характер Ёну был таким простым, что он до конца не мог расстаться с тем, кому поверил один раз, и отдавал себя тому полностью, то Ёнчжун отличался холодностью и склонностью анализировать, и при этом у него была сильной оборона, позволяющая ему сравнительно легко воспринимать даже неожиданное предательство. И эту черту, имевшуюся и в характере отца, нельзя было не признать. Отец и старший брат принадлежали к одной категории людей, и Ёну не помнил, чтобы когда-нибудь он вступал в их беседу как равный или участвовал в принятии какого-то совместного решения. И в других делах было точно так же. Но если говорить именно об отце, то в спорах о нем с Ёнчжуном, которого невозможно было победить, Ёну не хотел раскрывать своих сокровенных мыслей.

Когда Ёнчжун сказал о звонке Чхве Ыгиля, Ёну не только легко вспомнил его, но и сразу ответил:

— У этой семьи наглости хватает.

— Ты же видел оставленный отцом документ, содержащий обязательство? А не имеет ли отношение к этой семье тот Чхве, кто поставил печать на нем?

— А, ты об этом?

Ёну ответил так, будто не придает этому значения.

— Ты же знаешь, что наш дом, кроме хозяйской постройки, полностью был куплен семьей Чхве, хотя отец и представлен доверенным лицом. Так составили документ при заключении сделки.

С этим и Ёнчжун был согласен. В любом случае, все, что касалось К., Ёну помнил лучше Ёнчжуна, и это было правдой.

Прежде чем закончить разговор, Ёнчжун спросил, находился ли среди вещей, оставшихся после отца, барабан бук, но Ёну отреагировал так, будто впервые слышит об этом. Однако он хорошо знал об открывшейся в универмаге выставке каллиграфа. Сказал, что отец получил от него в день свадьбы образец каллиграфии, который несколько лет висел на стене в гостиной. И только поэтому Ёнчжун взял буклет, брошенный Бананой на стол, и открыл первую страницу. Имя, указанное под названием «Выставка каллиграфии, посвященная столетию со дня рождения», принадлежало каллиграфу, которого изображал Ёнчжун во время костюмированного шествия в начальной школе К. Этот каллиграф дружил с дедушкой, поэтому было естественно, что отец значился в списке спонсоров. Это была тень отца, которая после смерти стала чаще возникать в повседневной жизни Ёнчжуна. Но именно чувства вины она не вызывала. Так думал Ёнчжун.

3

Ёнчжуна не покидала мысль, что обо всех сомнениях, охвативших его сейчас, отец знал заранее. И вообще, почему он оставил такое задание? Может быть, он хотел сказать о своей жизни еще что-то? Или, может быть, он хотел, чтобы дети с трудом разгадывали загадку и вспоминали его как человека, пусть немного, но более уверенного в себе? Как сказал Ёну, это могло быть и тщательно задуманной интригой, свойственной отцу, чтобы дому, который станет наследством, в конечном счете придать особый смысл, и дать толчок к тому, чтобы им захотели владеть по собственному желанию. Очень давно, когда создавалась строительная фирма, отец отхватил большой кусок земли, задумав построить на ней еще два дома для семей сыновей, которые когда-нибудь будут приезжать на родину. Время, когда разбилась эта мечта, было для всей семьи суровым и безжалостным. После разорения фирмы директор школы, сочувствуя отцу, который так неожиданно стал нищим, занес Ёнчжуна в список крайне бедных учеников и освободил его от платы за обучение, а Ёнчжун через школьную газету сообщил всем о получении этой помощи. Мать по малейшему поводу заболевала и ложилась в постель, и казалось, она приходила в себя только тогда, когда швыряла подушку в Ёну, прогуливавшего уроки несколько дней подряд. В этот период свет в их доме часто зажигался лишь спустя несколько часов после наступления темноты. Отец покинул К. осенью следующего года после развала фирмы. Если бы он уехал сразу как разорился, возможно, его авторитет не был бы подорван до такой степени, и самолюбие так сильно ущемлено, и, может быть, он смог бы легко вернуть былое. Еще целый год, сопротивляясь, отец изо всех сил старался вернуть потерянное. И чем дальше, тем становилось трудней, и лишь больше все приходило в упадок.

Дело с междугородней автобусной станцией, последней надеждой отца, без сомнения, запомнилось ему на всю жизнь как страшный сон. Получив информацию о том, что тесную и устаревшую автобусную станцию поселка К. переносят в другое место, отец, сидя в своей закрывшейся конторе, прилагал отчаянные усилия, чтобы этот объект достался ему. Если бы это получилось, как он надеялся, то удалось бы погасить долг и даже снова начать работу. Но результат оказался трагическим. Отец участвовал в жестокой драке вокруг «кормушки» и, выйдя из нее весь израненный, в конце концов остался для жителей городка К. коварным расчетливым человеком и неудачным маклером. Он написал докладную записку президенту, положил ее в карман пальто, с героической решительностью приготовил деньги на дорогу и поехал в Синий дом, но перед воротами был остановлен охраной, не пропустившей его, и вернулся назад, о чем в поселке со смехом передавали не иначе как рассказ о ратных подвигах. После того как незаконным путем он совершил сделку и продал дом, ему ничего другого не оставалось, как бежать ночью, покинув родину.

В то время родина окончательно отвернулась от отца. Если бы он захотел спрятаться, она не дала бы даже маленького укрытия, где он мог бы переждать тяжелое время. А смысл того, что на этой земле все друг друга знают, заключен в том, что слабые стороны человека известны каждому во всех деталях. Эта родина отнеслась к нему бессердечней, чем чужая страна, где можно было начать все сначала с черной работы. И она, родина, была груба с ним. Место, куда даже думать о возвращении нельзя, если ты не одет в шелковые одежды, где даже Христу не будет оказано теплого приема — это и есть родина. Ёнчжун теперь уже не думал, что отец хотел заманить сыновей туда и хотя бы после своей смерти возвратить их на родину окольным путем. Судьба отцов городка К., страстно желающих возвращения старшего сына на родину, как и судьба дедушки, лишь после смерти старшего сына пожелавшего примириться с ним, осталась лишь в рассказах давних лет, и теперь в городке уже нет детей, кто бы взрослел, испытывая страх от тайны «Рассказа о четырех сыновьях». Глаза Ёнчжуна, в которых линия гор городка казалась слишком неровной, по-прежнему были глазами постороннего человека, приехавшего на экскурсию. Ему оставалось лишь учиться тому, как стать сильным, проявляя равнодушие к своим корням.

4

В 1970-х годах была популярна песенка «Все сделано хорошо, молодец». Если петь ее, поменяв слова на фразу «все разрушено хорошо, молодец», то смыслы двух слов, «хорошо» и «разрушено», само собой накладываются друг на друга и усиливают впечатление от злой насмешки, содержащейся в словах. Ёну, избегая местных мальчишек, хором распевавших эту песню и настойчиво бегавших за ним, ходил лишь переулками. В этих переулках, не отличавшихся от помойки, всегда что-то валялось, скапливалось и гнило. Ёну часто случалось наступать то на собачьи, то на человечьи экскременты, несколько раз ему попадались дохлые крысы, наполовину изъеденные личинками мух. В то время не было канализации, поэтому под бело-молочной поверхностью потока грязной канавы, текущей по переулку, плыли нечистоты, грязь и красные черви, собиравшиеся в клубки и шевелящиеся, как водоросли. Ёну один медленно шагал среди этой вони, которая особенно усиливалась перед дождем.

Когда Чонук захотел получить автобусную станцию, конкурентом в этом деле выступила семья Чхве. В 1973 году во время выборов в Парламент старший сын семьи Чхве внес средства в фонд правящей партии и с ее поражением потерял большое состояние, но спустя некоторое время он начал подавать руку избранному господину А. Пройдя в Парламент как независимый кандидат, господин А., будучи членом правящей партии, перешел в оппозиционную, и после этого во время различных торжественных мероприятий открыто появлялся в первых рядах чиновников. Каких затрат ему стоило, чтобы сесть на это место, хотели бы узнать все жители К. Даже если допустить, что кто-то не знает об этом, то он явно был не из семьи Чон Чонука. А то, что старший брат Чонука начал работать главным освобожденным членом районной оппозиционной партии К., подстегнуло Чхве к поиску выгоды от участия в политике. В этой семье такое приспособленческое отношение к политике было традиционным, из поколения в поколение они крутились около тех, кто находился у власти.

В отличие от рода Чон, состоявшего из прямодушных провинциальных конфуцианских ученых, в роду Чхве всегда находился нахлебник, который вертелся в гостиных влиятельных людей, прислушиваясь ко всему и выжидая удобного случая. А Чхве говорили, что представители рода Чон проводили жизнь в веселье и сочинительстве стихов на лоне природы, но, завидуя влиятельности семьи Чхве, решили выдвинуть против них фальшивое обвинение, связанное с написанными ранее научными трудами, чтобы тем самым скрыть бездарность членов своего рода. Таким образом, утверждения Чхве сводились к тому, что они затягивали петлю на шее Чона не по личным мотивам, а потому что хотели для него общественного наказания. Выяснилось, что именно старший сын семейства Чхве, влиятельный человек в районном комитете правящей партии, посылал больше всех жалоб в уездную управу и чинил препятствия Чонуку, чтобы он не мог вовремя получить деньги за строительство объектов, поддерживаемых государством. Слова жителей К. о том, что Чонук больше не держал в руках денег с тех пор, как старший сын семьи Чхве стал близок господину А., нельзя назвать преувеличением. Столетняя борьба между родом Чхве, издавшим «Опровержение Сондана» для того, чтобы осудить сборник «Собрание сочинений Симсана», написанный предком Чонука в четвертом поколении Чон Икчжуном, до сих пор не закончилась. Дедушка Чон Сониль хотел, чтобы Ёнчжун вырос выдающимся литератором и вернул долг, накопленный родом, но в результате умер, не оставив никакого завещания. Он выбрал самую здравую месть. Несмотря на то, что он вынес предельно трудное решение, считая необходимым прежде всего преодолеть свои слабости, сдержанность в борьбе с безнравственными людьми не могла принести ему большого удовлетворения.

Если взять все хозяйство Чонука, то контора, передний двор, площадка во дворе и хозяйский дом занимали немалый участок земли, выходящий на новое шоссе. К тому же рядом находился Большой мост К. с оживленным потоком транспорта, поэтому Чонук ходил и убеждал чиновников, что это самые подходящие условия для строительства автобусной станции. Семья Чхве под станцию выставила широкое посевное поле, по размерам превышающее хозяйство Чонука. И расположение его было очень хорошим: поле прилегало прямо к улице, ведущей на Большой мост К. Чонук говорил, что имеет два патента, на земляные работы и строительство, доказывал свою высокую квалификацию строителя, напоминал, что его фирма строила Большой мост К., взывал к человеческим чувствам, но людям в уездной управе было выгодней поддержать его соперника, щедро дарившего конверты с деньгами, и все это понимали. Кроме того, семья Чхве владела большей частью всех орошаемых и суходольных полей в этом районе. Они надеялись на повышение стоимости земли после строительства автобусной станции, и, поскольку гонялись за правом на ведение сопутствующего бизнеса, денежная компенсация за землю под станцию устраивала их, хотя она была небольшой. По сравнению с Чонуком, который хотел получить большую, чем рыночная цена, компенсацию за землю, раздать долги и снова начать свой бизнес, Чхве по многим показателям имели значительно больше преимуществ. Поведение семьи Чхве, мотавшей нервы Чонуку, то увеличивая верхний предел компенсации за землю, то снижая, напоминало игру кошки, которая отпускала и снова ловила мышь.

Чтобы дать толчок конкурентной борьбе и поднять цены, нужно было поиграть со слабым конкурентом. Сначала беспощадно показывалась сила, после этого сопернику давалась надежда, ровно настолько, чтобы он не отказался от борьбы, но для загнанного в тупик Чонука не имело значения, насколько до бесстыдства маленькую давали ему надежду. Контора фирмы, передний двор и площадка заднего двора составляли квадрат, а напротив, в глубине всего хозяйства, находился дом, в котором жила семья Чонука, и он представлял собой островок, обладающий прочной независимостью. Однажды семья Чхве обратилась к Чонуку с предложением продать им хозяйский дом на хороших условиях. Они сказали, что уступают ему место для строительства станции, а дом им нужен якобы для того, чтобы заниматься лишь подсобным хозяйством. А на другой день семейство Чхве высокомерно заявило, что если Чонук продаст им землю, выделенную под станцию, и права на ведение подсобного хозяйства, они устроят все так, чтобы Чонук получил заказ на строительство станции и на все связанные с ним строительные работы. Прошла ночь, и они снова несколько раз меняли условия, а по поселку бесконечно разносились слухи, что хозяйство Чонука уже перешло в ведение банка, что Чонук продал свое хозяйство и на эти деньги купил дом в Сеуле, вместо того чтобы раздать их кредиторам, что он достал припрятанные деньги, собирается с ними убежать в Центральную Азию и уже прошел все формальности по оформлению документов. Все это привело к тому, что Чонук оказался в тяжелейшей ситуации. Жители городка в один голос говорили, что семья Чхве решила увидеть, как Чонук, наконец, придет к ним и на коленях будет умолять о снисхождении. Встречались и такие, кто обвинял семейство Чхве в желании превратить поля на крестьянской земле, жизненно необходимые для людей, живших здесь поколение за поколением, в пропитанную бензином автобусную станцию, но это вызвало интерес не более чем какое-то зрелище для зевак. Такое отношение нельзя назвать злобой, но большинство жителей получило удовольствие, наблюдая за падением Чонука. Это был не случай с Синим домом, позабавивший всех, но положение Чонука ухудшилось настолько, что он больше не мог оставаться на родине.

Среди кредиторов Чонука находились люди, которые хотели получить назад свои деньги и караулили момент, когда они у него появятся. Один из них тайно подослал человека, чтобы Чонук продал ему свое хозяйство. Предложенная цена была ничтожной по сравнению с общей суммой долга, и, естественно, каждый из кредиторов отстаивал свои интересы, поэтому Чонук, не имея возможности продать свой дом открыто, заключил сделку на абсолютно невыгодных ему условиях. Ситуация была критическая, и Чонуку ничего не оставалось, как продать свое хозяйство разным людям, разделив его на части. И когда на следующий день семья Чхве на земле, бывшей двором Чонука, стала строить магазин, жители поселка смогли убедиться в правдивости слухов о том, что люди, купившие дом Чон Чонука, все являются подставными лицами Чхве. Спустя какое-то время Чхве прикупили еще контору и задний двор, расширили магазин, и с этого момента здесь появился торговый комплекс, соединенный с традиционным рынком. В К. большинство людей думало, что и личный дом Чонука, в котором кто-то жил, выплачивая деньги за электричество, стал собственностью семьи Чхве. До этих пор никто не мог знать, какая сделка была заключена между Чхве и Чонуком.


Стоял пасмурный день с черными, низко нависшими тучами, и воздух в переулке перед дождем был пропитан особым отвратительным запахом. В такой день здесь почти никто не ходил. Ёну вдруг узнал в идущем навстречу ему сгорбленном мужчине отца и мгновенно отскочил к щели между забором и ржавой железной калиткой. Спрятаться было не так уж трудно. Но когда отец равнодушно проходил мимо него, стоявшего вплотную к забору, Ёну чуть было не протянул руку со своего места и не схватил его. От отца сильно пахло водкой, на груди что-то выпирало, словно за пазухой он нес какой-то большой предмет, при каждом шаге развевались полы пальто, и походка его была шатающейся. Было странно, что он один шел по пустынному переулку, но особенно бросалось в глаза его лицо, слишком бледное, без единой кровинки. Он был похож на человека, возвращающегося после того, как продал или свою душу, или тень.

Несколько дней спустя ночью к дому подъехал грузовик. Отец, уехавший накануне, чтобы обмануть соседей, не мог видеть, как сильно валил снег, когда грузовик с двумя шкафами для одежды и домашней утварью проезжал перевал Комчхичже. Белые снежные хлопья, перелетевшие через низкую горную цепь, безудержно сыпались, кружась, и отчаянно заметали дорогу, по которой ехал грузовик.

5

Кто-то написал стихи, которые рассказывают, как следует запускать воздушного змея в городке К., и содержание их таково.

Жители поселка варят клей из плавательного пузыря самой выносливой рыбы в природе — горбыля. Потом толкут осколки фарфоровой посуды, что острей лезвия ножа, и делают много мелких лезвий. В глиняном котле хорошо смешивают этот клей и осколки, добавляют желтый сок жасминового дерева, и этим раствором пропитывают несколько раз нить воздушного змея. К приготовленной таким образом длинной нити прикрепляют воздушного змея и поднимаются на самую высокую в окрестностях вершину горы. Даже когда воздушный змей одной стороны сначала побеждает, а потом вдруг срезается лезвиями другого змея, никто не вздыхает с сожалением, что первый проиграл. А когда натрепетавшийся змей исчезает вместе с нитью, померцав высоко в небе, люди говорят, обращаясь к нему, впервые освободившемуся и полетевшему в бесконечно путешествие: «Давай отправимся хоть куда-нибудь», и при этом у них кружится голова. Когда кто-то покидает родину, словно оторвавшийся воздушный змей, прощальное приветствие жителей городка К. также не вызывает вздоха сожаления.

Вот почему им не удается деревенская жизнь, и во дворе, откуда они отправляются в бесконечный путь странника, тщательно выбивают пыль из котомок и поднимаются, идут легко, как оторвавшийся и улетающий воздушный змей, и прощальные слова провожающих их людей звучат примерно так: «Судьба, моя судьба, ты счастливая судьба».

6

День, когда проходили выездные съемки в лесопитомнике, выдался очень пасмурным. Фильм содержал немного спецэффектов, и трюковые съемки не требовались, поэтому не было причин продлевать договор аренды. Массовку составляли только посетители древесного питомника, с которыми главная героиня проводила экскурсию по саду, и несколько работников питомника, поэтому и численность занятых актеров оказалась небольшой. С освещением возникли сложности, но обошлись без особых проблем, поскольку осветитель заранее приготовил оборудование по погоде. И все равно было много непредвиденных дел. Напоследок из черных туч, полностью заслонивших небо, начали по одной падать капли, и лишь незадолго до того, как дождь полил в полную силу, с трудом удалось все закончить. Ёнчжун растерянно смотрел, как помощники продюсера носились туда-сюда, в спешке собирая оборудование и загружая его в машину. Нити дождя неустанно, привлекая внимание, падали на зеленый сад. Он очень устал. Банана принесла кофе.

— Господин режиссер, у меня к вам разговор.

— Какой?

— В этот раз не о том, чтобы спать вместе. Тут ходят слухи, что вы сразу обещаете угостить вином, стоит только признаться, что есть разговор. Вот я и приготовилась.

— Я дам тебе денег, пей одна.

— И сколько же?

Возвращаясь со съемок, Ёнчжун в машине ощутил небольшой жар. В голове без конца прокручивались недавно отснятые кадры. Беспокоило, что сам сюжет требовал слишком многих объяснений. Нужно было показать подлинный характер умершей женщины, но подробное объяснение сюжетной линии привело к тому, что он стал подстраиваться под выстроенную историю. По сегодняшнему сценарию актеры говорили много, как в мелодраме, и казалось, что отснятые кадры на экране не оживут.

В тихой мирной деревне живут выросшие вместе сестры-близнецы. Старшая уезжает в Сеул продолжать учебу, а оставшаяся из-за родителей на родине младшая сестра регулярно пишет ей письма, рассказывая о семье. Об этом можно было сказать и без актерской речи, несколькими сценами. Но то, что родной дом затопило из-за строительства дамбы, и с того времени меняется жизнь двух девушек, так просто было не показать. Слишком поздно приехавшая в Сеул младшая сестра, в отличие от старшей, не может включиться в городскую жизнь и, в конце концов, опустившись на дно, начинает продавать свое тело. Теперь она вместо писем сестре в город отправляет письма родителям в деревню. Написанное о себе в этих письмах — абсолютная ложь. Иногда она описывает дела старшей сестры, выдавая за свои. Постепенно у нее создается иллюзия того, что она есть сестра, и девушка даже ведет себя как сестра. Единственно подлинное, что остается в ней, потерявшей все свои мечты и желания, — это то, что она дочь своих родителей.

В последние мгновения жизни в ее голове проносятся разные мысли. Даже если после смерти станет известно, что она женщина легкого поведения, для родителей эта правда будет ужасным потрясением. Но ей трудней всего вынести то, что ее душа станет грязной, а душа — это единственное, что осталось у нее. К собственному телу умирающая проститутка относится как к чужому, ей все равно, что с ним будет. Но ей настоящей — дочери своих родителей — до конца следует остаться только чистым существом. Младшая сестра хотела умереть обычным человеком, а не той, которую сама не могла признать в себе. В том, что она хочет скрыть, содержится правда. «Порой во лжи содержится намного больше правды, чем в действительности. Не отрывайте поставленную на ней печать, называемую тайной».

Голова Ёнчжуна раскалывалась от боли. Отснятые в лесном питомнике сцены все представлялись в таком плане. Но была ли необходимость в точном и раскрывающем идею объяснении?

— В таких случаях вот как надо сделать.

Сидящая рядом с водителем Банана повернулась к Ёнчжуну насколько могла.

— Герой хочет объяснить ситуацию, но собеседник говорит «Минутку!», поднимает руку и произносит следующее: «Я не буду спрашивать, что было до этого!». Или как вам вот такие слова актера: «Я не говорю, что хочу знать все подробности!». А вот еще. Герой говорит: «Я только могу представить себе все, что произошло за это время!». Если посмотреть голливудские фильмы уровня C, то в них сколько угодно вот так быстро и вскользь проходящих сцен. Господин режиссер, это шутка. Ну не стоит так сильно морщиться!

Ёнчжун не смог сдержаться и чихнул.

— Господин режиссер, вы попали под дождь и простудились?

Как только раздался обеспокоенный голос Чури, сидевшей рядом с Ёнчжуном, Банана насмешливо заметила:

— Под какой дождь он попал, когда под тентом смотрел в монитор?

— Эй, Пак Нана! Сценарист, который повышает голос на главную героиню, все-таки чего-то не понимает!

Это вмешался помощник, постукивая по рулю. Банана хотела что-то ответить, но посмотрела на Ёнчжуна, устало закрывающего глаза, и замолчала.

В машине наступила тишина, словно все сдерживали дыхание. Слышались только звуки падающего дождя и ритмичного движения дворников. Вместе с влажностью воздух наполнился сумраком. Через несколько минут Хан Чури задремала, прислонившись к плечу Ёнчжуна. Глаза его были закрыты, но он не спал. От волос Хан Чури шел запах сена, хранящегося в сарае, а прикосновение ее тела было нежным, завораживающим и теплым. Ее очень легкое дыхание словно говорило о бессильной воле существа, с рождения предопределенного быть слабым. Все тело Ёнчжуна обессилело. Стало ясно, что он переутомился. На миг он ощутил печаль, похожую на долгое страдание, и это совершенно точно было чувство, которое находилось внутри него.

7

Ким Пхансуль, человек преклонного возраста, был сыном мелкого чиновника восемнадцатого ранга, но родился в незаконном браке от наложницы. Он не смог получить школьное образование в установленном порядке, но почти тридцать лет проработал секретарем в канцелярии управы городка К. Благодаря доверию, полученному от главы управы Чон Сониля, ему поручали контролировать учет денег в музыкально-культурном коллективе, члены которого занимались пхунню, или вести такие дела, как составление расписания, но в наши дни так получилось, что он стал представлять собой живого очевидца культурных событий городка К. Память Ким Пхансуля и в восемьдесят лет не подводила его, и чем дальше он возвращался в прошлое, тем она становилась отчетливей.

Когда Ким Пхансуль неожиданно позвонил в офис, назвался старейшим представителем культурных кругов поселка К. и стал долго выражать сожаление по поводу кончины Чонука, Ёнчжун растерялся, и лишь когда разговор зашел о буке, он понял, что это тот старик, которого Банана встретила на выставке каллиграфа. Ёнчжун объяснил, что среди вещей, оставшихся после отца, нет барабана, но ответ Ким Пхансуля был категоричным.

— Он точно должен быть. Я хорошо знаю, и вообще, эта вещь досталась старшей внучке от отца. Я о Мёнсон говорю. Чонук с буком обращаться умел, но настоящим мастером игры на нем был отец Мёнсон, Чеук. Когда мы вместе занимались просветительством, Чеук играл на буке, а его жена танцевала. Вот почему этот барабан — достояние К. Его обязательно следует отдать в наш Дворец культуры.

Старик сказал, что занят общественными делами, с ним встретиться нелегко, поэтому обязательно следует приехать к нему, пока он находится в доме сына в новом пригороде Сеула, и просто повесил трубку.


Как только они поздоровались, Ким Пхансуль сначала спросил по порядку место происхождения рода, от какой ветки генеалогического дерева происходит, кто положил ему начало и кто из предков — основателей деревни, откуда пошел род, — первый занял высокий пост. Он бросил на Ёнчжуна, чье лицо каждый раз выражало затруднение, сокрушенный взгляд, говоривший, что он этого ожидал.

— При мне не только твой отец Чонук, но и твои старшие дяди Хёнук и Сеук учились ходить. А с Чеуком я родился в один год. О твоих предках я спросил не потому, что не знал. Чонук с детства любил только все новое, передовое, а на таких как я, деревенских, не обращал внимания, инфантильными называл, и вот, я смотрю, он и сына своего по-новому воспитал.

Ким Пхансуль осудил вульгарные тенденции современного общества, которое не может понять, почему важно знать историю своего рода и всех родственников.

— Говорят, как бы далеко улетевший желудь ни пустил ростки, все равно вырастет огромное дерево, и растет оно само по себе, и называют его все так же дубом, а как иначе-то назовешь?

Ким Пхансуль, не делавший ничего с оглядкой на других, обладал непосредственной настойчивостью, свойственной старым людям. Ёнчжун избегал его взгляда, но старик упорно рассматривал со всех сторон его лицо, приговаривая: «похож, как две капли воды похож на род отца», и несколько раз повторил, что Чонук не был таким способным, как его отец Чон Сониль. А рассказ старика был таким:

— Чон Сониль у жителей К. пользовался огромным доверием, и Чонук тоже был очень популярен, но он имел немало врагов, вокруг него крутилось больше перелетных птиц, выжидавших момента, чтобы заполучить себе теплое местечко, чем людей, кому можно было верить и поручить какое-либо дело. Одним словом, так все сложилось, что он оказался в одиночестве, без добрых и честных людей, а Чон Сониль, когда был главой управы, очень много сделал для того, чтобы помочь нищим, так вот, на его похоронах из нищих образовалась такая вереница, что конца процессии не видно было. Однако Чонук умер одиноко на чужбине, и на родине много таких, как я, не знавших об этом, и даже соболезнование не сумевших выразить, и очень жаль, что так получилось. А барабан почему не принес?

Старик говорил все, что приходило ему на ум, но вдруг изменил тему, словно резко пошел в наступление. Ёнчжун еще не успел ответить, как он громко постучал по столу ладонью. Казалось, старик начнет упрекать гостя за равнодушие к традиционной культуре своей родины. Вошла его жена, поставила блюдо с фруктами и удалилась, и только после этого Ким Пхансуль впервые заговорил о Мёнсон.

В 1943 году в К. появился наблюдательный пост противовоздушной обороны. Это была своего рода самозащита, чтобы японцы не забрали в солдаты, поэтому тут же почти все молодые люди записались в эту часть. В его ведении находился коллектив, который занимался просветительством, нес культуру в народ. Они хранили гитару, аккордеон, барабаны, и, выступая с концертами, отчасти поддерживали антияпонскую подпольную организацию. Старший сын Чон Сониля, Чеук, играл на гавайской гитаре, но был выдающимся мастером игры на буке и никогда не пропускал соревнований по корейским танцам. Вместе с несколькими другими участниками труппы он был арестован как политический преступник и три месяца провел в заточении. В К. не было тюрьмы, поэтому их под конвоем отправили в ближайший поселок, где уже больше года за то же преступление отбывал наказание Чон Сониль.

В 1945 году началось восстановление разрушенной страны, и тогда же образовалось просветительское отделение молодежного союза. Постепенно в нем стали проявляться черты движения левого толка, противостояние между ними и молодыми людьми правого направления усилилось, и в результате организация раскололась на две части.

Началась война 1950 года. Но с наступлением войны деятельность музыкальных и театральных трупп не прекратилась. Напротив, в этот период культурная деятельность, направленная на пропаганду мира, проводилась еще активней. Под очень мощным покровительством полиции в К. была создана просветительская музыкальная труппа, о которой сообщили антикоммунистические газеты. В результате связь с этой труппой наладил отдел театрального просветительства молодежной организации Южной Кореи.

Ким Пхансуль утверждал, что все эти культурные организации продолжили традиции пхунню городка К. После восстановления страны в К. создали оркестр духовых и струнных инструментов, и наряду со скрипками, кларнетами, аккордеонами только барабанов распространили несчетное количество. Из-за репрессий со стороны японцев мелодии и ритмы пхунню потеряли свою силу, но к концу шестидесятых годов снова ожили. Образовался ансамбль «Коллектив шесть два», и музыканты собирались у кого-нибудь дома или в школьных залах, а весной и осенью ездили по памятным местам. В основном выступали как ансамбль традиционной музыки, а играли на комунго, чанго, цитре, чоттэ и тансо.

— А почему название «Коллектив шесть два»? Наверное, ансамбль возник в шестой день второго месяца?

С Бананой старик, безусловно, вел себя совсем не так, как с Ёнчжуном, когда укорял его в незнании своих корней. С ней он был приветлив.

— Девушка, а знаешь ли ты, что такое «шесть искусств»? Ведь все под слово «искусство» подводить нельзя, ценности разные. Должен быть определенный ранг. В искусстве главное — этикет, его соблюдение, за ним идут музыка, стрельба из лука, верховая езда, литературное мастерство и на последнем месте — умение считать. На втором месте стоит музыка, поэтому и название такое — «Коллектив шесть два».

— А что такое чоттэ?

— Флейта, что же еще?

— Да? А я думала, что тансо называют флейтой.

— В тансо дуют, держа прямо, а во флейту дуют сбоку, это разные инструменты.

— Вы и сейчас занимаетесь ансамблем?

— Сейчас много коллективов другого направления, поэтому трудно собрать тех, кто играет народные мелодии. Я сейчас занимаюсь лишь воспитанием молодых.

Ким Пхансуль довольно много знал о сыне Л. После освобождения от японцев на родину вернулось много людей, среди них был и сын Л., который занимался контрабандой, устроившись рабочим на пристани. С возвращением на родину он преследовал две цели. Он хотел найти следы отца, пропавшего без вести еще во времена японцев, и забрать с собой младшую сестру, которая после второго замужества матери нашла повод вернуться в К. Даже узнав, что все родственники, на кого можно было опереться, уехали из родных мест, дочь Л. оставалась в городке К., помогая хозяевам дома, шившим на заказ национальные костюмы ханбок.

Сын Л. очень хорошо запомнил, как выглядел Чон Сониль сзади. Он играл на пригорке ячменного поля, когда Чон Сониль прошел на задний двора дома и положил на деревянный настил открытой террасы пачку денег. Мать была в комнате, но не видела этого. В тот момент даже дым из трубы стал подниматься по-другому. Сын Л. стал взрослым, пришел в гости к Чон Сонилю, и был принят должным образом. Но об отце Чон Сониль ничего не сказал. Он лишь повторял, что годы проходят, и единственный долг сына, оставшийся перед отцом, — забыть о прошлом, и что так думают жители К., и он в том числе. Сын Л. навестил нескольких друзей отца, но так ничего и не узнал. В то время атмосфера в стране была такой, что он понял лишь одно: расспрашивать о деятельности отца, служившего в японской полиции, не стоит. Увезти с собой сестру он также не сумел. В те дни в городке К. о связи дочери Л. и Чеука, старшего сына Чон Сониля, не знали только члены его семьи. Так ничего и не добившись, сын Л. за день до своего отъезда из К. выпивал вместе с молодым Ким Пхансулем, единственным другом детства. Опьянев, он говорил, что весь поселок окутан смертью отца, и ругал родину, называя ее соучастницей тайны.

— Может, он и сдержал свою клятву, что никогда больше не ступит на эту землю, не знаю, но после этого жители К. не видели его и ничего о нем не слышали.

О дочке Л. у Ким Пхансуля не было личных воспоминаний, а то, что он помнил, основывалось на слухах. Дочь Л. маленькой девочкой уехала из родного поселка и выросла в городе у родителей матери, поэтому в К. никого не знала, и подруг у нее, кроме дочки портных, с которой она делила комнату, не было. Природа наделила ее красотой, и на все руки она была мастерица, но девушка вела себя слишком тихо. Она и в труппу просветителей пришла благодаря дочке портных, активно знакомившей ее с людьми. Дочь Л. оказалась в положении сироты. Мало того, что отец был низким обманщиком, помощником японского полицейского, так еще и мать была пришлой, городской, случайно оказавшейся здесь. Но прежде всего она приходилась дочерью Л., которого забили до смерти палками и сожгли. Можно догадаться, что Чон Сониль был против женитьбы Чеука на ней. Но все жители городка тогда единодушно считали, что воспринимавший все спокойно Чон Сониль слишком категорично выступал против этого брака.

Ким Пхансуль не стал говорить о догадках по поводу смерти Л., которые все это время умалчивались и впервые осторожно стали распространяться после освобождения от японцев. Как бы то ни было, жители К. втайне сторонились дочери Л., и на самом деле никто не приветствовал связь двух молодых людей.

Церемония бракосочетания прошла тихо. Чон Сониль сказался больным и не вышел даже к свадебному застолью. Но на этом сплетни не утихли. Прошло немного времени, и Чеук, который с трудом женился на любимой женщине, невзирая на протест и жесткое давление, начал уезжать за пределы К., и снова люди стали шептаться. Слухи все множились, поговаривали, будто Чеук проявил настойчивость и женился на дочери Л. не из-за горячего желания обладать ею, а ради того, чтобы пойти наперекор отцу, и будто бы он уехал не учиться с целью сдать государственные экзамены на получение высокой должности, а отправился на лечение обострившейся болезни. Прошел сезон после таких сплетен, и Чон Сониль, при посещении площадки, где упражняются в стрельбе из лука, или могилы предков, каждый раз стал появляться в сопровождении невестки старшего сына, одетой в национальный халат из плотного натурального шелка с лисьим воротником. С того времени он стал чахнуть. Дочь Л. без мужа жила в задней комнате дома свекра и была тихой и кроткой, словно монашенка во время исповеди. Так прошли одиннадцать лет после рождения Мёнсон.

— Жизнь Чеука не была спокойной. Может быть, виной тому его ум, не знаю. Во времена Народной Республики все укрывались в убежищах или вырытых ямах, но Чеук прятаться не стал. Если бы потом друзья, собравшись вместе, не привели его из леса, он так и умер бы там партизаном. А Чонук в то время учился в школе высшего уровня, но тоже вслед за братом оказался на стороне левых, а не правых.

Вдруг Ким Пхансуль замолчал. Казалось, он рассказывал не просто все то, что пришло в голову. Кашлянув два раза, он снова начал говорить, но рассказ был о другом.

— В год женитьбы Чеука на дочери Л. кору на деревьях священной горы всю ободрали до того, что виднелся белый ствол. Каждую ночь стволы деревьев тайком обдирали девушки, что понесли ребенка под сердцем. Они надеялись, что избавятся от него, если сварить кору и съесть. Было такое поверье. Нельзя сказать, что раньше такого не случалось, но в том году такие дела происходили особенно часто, и в каждом доме подозрение падало на перезревших девиц. В то время впервые после освобождения возродили церемонию поклонения священному духу горы. Было много таких, кто шушукался по углам, что, мол, злые силы проникли на церемонию, вот и стали твориться безобразия. Во время этой церемонии самым молодым из ее участников был как раз я.

Проговорив эту фразу, старик спокойно закрыл глаза. Потом долго сидел неподвижно, не подавая никаких признаков жизни. Наконец веки Ким Пхансуля, на вид спящего, набухли, выступили слезы и тихо скатились по щекам.

— На церемонию поклонения духу горы на самом деле проникли злые духи?

Слышал или не слышал старик вопрос, осторожно заданный Бананой, неизвестно, однако он продолжал говорить медленно и взволнованно.

— Те, с кем я всю жизнь играл народную музыку, все умерли, один я остался. Родители, братья, дяди — все отправились в иной мир, и друзья, и младшие товарищи, все до единого умерли. И вообще, не знаю, зачем я так долго живу, рассказывая лишь истории об умерших людях. Чеука, Хёнука и даже молодого интересного Чонука уже больше нет, а мне зачем эти страдания? Скорей бы уже лечь в землю и превратиться в прах. Я не боюсь трудностей в жизни. Человек должен умереть, когда придет его час, или исчезнуть в нужный момент, тогда и время будет течь как следует. А истории о прошлом рассказывать — что толку в этом?

Но к старику уже вернулась бодрость. Он снова начал осыпать упреками людей, забывших свою родину, словно это был единственный способ получить новые силы. Ким Пхансуль осуждал людей, не понимающих важности знания своих корней, и они были как раз теми, кто родился в К., добился успеха, но не помогает родине. А если поселок начнет развиваться и станет местом достопримечательностей традиционной культуры, то поднимется цена на землю, во всем районе станут жить лучше, и он как старейшина культурных кругов сможет вовлечь в свое дело еще больше людей.

Ёнчжун и Банана поднялись со своих мест, и Ким Пхансуль еще раз подчеркнул, что желудь, даже если окажется далеко от дуба и сам вырастет в огромное дерево, все равно останется дубом. Жена старика вышла с ними и показала кратчайший путь от стоянки их дома до автомобильной трассы.

Была вторая половина дня, когда лучи еще припекали, но солнце уже клонилось к западу.

— Господин режиссер, вы похожи на отца? — спросила Банана.

— С чего это ты вдруг?

— Ведь он, этот дедушка, сказал, что вы копия отца.

Ёнчжун подумал, что внешне на отца очень похож Ёну.

— Вот что мне сказал один друг, который изучает корейскую медицину и на основе инь и ян, в соответствии с четырьмя типами людей, определяет метод лечения. Первый ребенок похож на того из родителей, кто старше по возрасту. Второй — противоположность первому. И таким образом рождаются дети, похожие на отца, потом на мать, на отца, на мать и так далее по очереди. Вы же с братом не похожи?

— Абсолютно.

— Вот видите! Если бы у ваших родителей родился третий, то он, наверное, был бы похож на вас.

— Только за это родителям следует сказать спасибо.

— Почему? Вы бы не хотели братишку, похожего на вас?

— Какой ужас!

— О, это вы хорошо знаете.

Машина выехала за пределы жилого комплекса и скоро притормозила перед светофором у начальной школы. Очевидно, закончились уроки: дети, галдя, заполонили всю улицу.

— Когда я впервые увидела вас, господин режиссер, то подумала, что вы сирота.

Ёнчжун уже тронулся с места, но снова затормозил, увидев маленького мальчика, поздно прибежавшего к пешеходному переходу.

— Я не могла даже представить, что у вас есть семья. Вы были похожи на человека, который родился сам по себе, рос все время один и сейчас живет один. У него, конечно, есть соседи или коллеги, но родственников нет. Он своими руками готовит еду и ест, а остатки тут же выбрасывает, он регулярно бреется, ходит по магазинам, занимается спортом, а если ложится в больницу, то нанимает себе сиделку, по праздникам один отправляется путешествовать за границу. А еще у него нет страховки или сбережений, имеется только один счет в банке, и когда он вдруг видит тень, следующую за ним, то на лице у него появляется растерянное выражение.

— Если войти в мотель и там снять всю одежду, получится из меня Человек-невидимка? Или Леон, киллер, пьющий молоко?

Пока Ёнчжун говорил, провожая глазами идущего по переходу мальчика, светофор переключился на красный сигнал. Банана рассмеялась, качая головой.

— Однако в последнее время вы изменились. В последнее время вы, господин режиссер, не похожи на сироту.

— Почему?

— Вы же с братом иногда разговариваете. С того времени, как скончался ваш отец.

— Человек, который после смерти отца перестал быть похожим на сироту. Это звучит немного странно, но, тем не менее, сейчас у меня все в порядке.

8

Когда Ёнчжун учился в старших классах, у них был учитель математики по прозвищу Призрак. Он проводил свои занятия без пустой болтовни, не меняя выражения лица, заканчивал урок точно в установленное время, и ко всему этому хорошо знал свой предмет, что оказалось большой удачей. Многие дети не любили его, их бросало в дрожь от одного только шарканья его тапочек, но Ёнчжуну он наоборот нравился. По душе ему был метод ведения урока, сухой, содержательный, при котором время не тратилось на личные впечатления от учителя или разные посторонние мысли. Однажды этот учитель взял мел, чтобы начать урок, как вдруг случилось нечто странное. Он немного постоял в растерянности. Наконец медленно повернулся к доске, поднял руку и написал совсем не математическую формулу.

«Умный полководец не может победить благородного полководца, а благородный полководец не может победить удачливого полководца».

Дети зашумели, глядя на непонятное выражение, а учитель открыл скрипучую дверь и вышел из класса. Конечно, такой случай больше уже не повторился. Со следующего дня уроки Призрака продолжились как обычно, и со временем, казалось, все забыли об этом событии. Но Ёнчжун несколько раз вдруг неожиданно вспоминал фразу, написанную в тот день учителем.

Как говорят, умный полководец, благородный полководец, удачливый полководец — три счастливых жизненных пути. Но которому соответствую я? Как бы человек ни был умен, победить того, кто легко завоевывает симпатии других, не сможет. И как бы легко человек ни вызывал симпатию и доверие людей, он точно так же будет побежден счастливчиком, которому в любом деле сопутствует удача.

Возможно, в тот день в учительской математик столкнулся с какой-то несправедливостью и впал в отчаяние, ощутив, что миром движет не талант человека, а что-то другое: лесть, деньги, коллективная злоба или глупое везение, не имеющее правил. Нельзя сказать, что фраза, небрежно начертанная им на доске, оказалась очень уместной цитатой для такого случая. Это были лишь слова, выбранные для того, чтобы предостеречь других от хитрой тактики умного полководца, теряющего силы перед благородным. Смысл того, что удачливый полководец победит благородного, содержит и древний афоризм, который учит скромности и сдержанности, доводя до сознания ограниченность человеческих возможностей, показывающую, что перед волей неба человек не значит ничего. Но Ёнчжун воспринял это по-другому.

Пример с полководцами был дан для того, чтобы подтвердить: жизнь — это борьба. Конечно, есть и чернорабочие, которых называют храбрыми полководцами, но из трех полководцев самое низкое социальное положение занимает умный. Если человек не производит на окружающих хорошее впечатление, и удача не посещает его, ему для выживания приходится прилагать огромные усилия, в то время как тот, кто родился удачливым и привлекательным, живет припеваючи. И тем не менее, как можно узнать из трагической судьбы умного полководца, он никогда не сможет получить того, что дано благородному или удачливому предводителю. И фраза «кун ин мо са», составленная из иероглифов, означает, что человек с плохой судьбой, в конце концов, начинает плести интриги. Если удача всегда с тобой, то незачем быть очень хитрым или малодушным. Удачливый человек, во всех ситуациях сохраняющий самообладание, совершивший много добрых дел, естественно, обладает репутацией благоразумного. Но получать удовольствие от такого высокого положения дано не каждому. Небо заранее наметило своих любимцев.

С детства Ёнчжун совсем не любил заниматься спортом. Не было интереса у него ни к рисованию, ни к пению, ни ко всякого рода поделкам, не нравилось ему коллекционировать что-то, ходить на пикники, играть в игры, что свойственно детям. Он рано стал читать книги, поэтому попробовать другие удовольствия ему не довелось. В отличие от тех, кто думает, что с помощью учебы можно достичь всего, Ёнчжун считал, что без учения ничего нельзя добиться. Он старался предвосхитить те ситуации, когда мог получить упреки, заставив дедушку или отца разочароваться в себе, поэтому учился так, чтобы самому было стыдно за промахи. За человеком, привлекающим внимание, следует зависть, но свобода дается ему редко. Даже для себя самого нельзя стать свободным, потому что человек, привыкший находиться у всех на виду, сам для себя определяет рамки своего поведения.

С того времени, когда в К. все начали относиться к нему настороженно, Ёнчжун стал думать, что он не умеет вызывать симпатии других. Он уехал в город, но и там, в школе высшей ступени, его отношения с одноклассниками были всегда напряженными. Времени на какие-то занятия вне школы или прогулки с друзьями не хватало, но его и не хотели никуда брать. И во время учебы на юридическом факультете он почти всегда был один. Такое отношение с людьми складывалось у него во всех коллективах, куда он входил. Надежды отца и его слепую заботу он не считал любовью. Ёнчжун думал, что любовь ближе к тревоге, чем к вере, она изменчива и непостоянна, и должна то усиливаться, то становиться слабей от радостей и печали, сжимающей сердце. Мучиться от невыносимой жажды, но в конечном счете получить нечто бесконечно великодушное — это и есть любовь.

Однако отец всегда относился строго к Ёнчжуну. Что бы ни происходило, все оказывалось привилегией «блудного сына» Ёну, получавшего прощение. Во время пира, устроенного в честь возвращения блудного сына, не учитывается недовольство его старшего брата, лишь к вечеру усталым пришедшего с работы. Отец приказывает старшему сыну омыть ноги брата с целью показать, что он искренно приветствует того, кто вернулся домой, от души хлебнув свободы бродяжничества и пройдя через все искушения. Другие члены семьи тоже в один голос твердят, что следует прислуживать младшему брату, ведь он бродяжничал, лишенный того, что имел старший — наслаждение благополучием рядом с отцом. К блудным сыновьям относятся с пониманием, учитывая даже их самосознание. В период взросления Ёнчжун думал, что эта притча о блудном сыне придумана лишь для наглых грешников, собирающихся в церкви, чтобы получить прощение.

Романтичные и безответственные свойства, присущие искусству, также вызывали в нем отвращение. Они рассматривают честный образ жизни, при котором человек потом и кровью добывает плоды своего труда, как естественные причинно-следственные отношения или истолковывают его как лишенный всякой фантазии реализм, и даже как мещанство. С другой стороны, жажда и отчаяние блуждающего безо всякой цели человека идеализируются, преподносятся как нечто прекрасное или как чувство разочарования, и об этом слагают стихи. В те годы свою враждебность по отношению к «удачливым полководцам», получающим любовь неба, не проливая при этом ни капли пота, Ёнчжун считал презрением к их беспечности. Но на самом деле это была зависть.

Студенческая жизнь Ёнчжуна подпитывалась энергией, которая называлась «отрицание». Выросший с постоянным ощущением, что он занимает чье-то место, Ёнчжун в самом себе не мог обнаружить ни подлинно своих черт, ни привязанности к своему существованию. Он был лишь сыном, воспитанным отцом. Мысль о том, что он является совместным продуктом всего поколения отца, не только его одного, несущего ответственность за неустойчивый период индустриализации семидесятых годов, заставила Ёнчжуна, выросшего, получая от этого времени пищу и одежду, считать, что он живет неправильно. Этот путь отрицания своего существования пролегал через повсеместную студенческую жизнь восьмидесятых. Период модернизации экономики, когда дети крестьян покинули землю, и всерьез началась конкуренция, был периодом взросления Ёнчжуна под контролем и давлением образования военного образца. Поэтому когда он столкнулся с насилием, знаком восьмидесятых годов, для решения проблемы юношеского максимализма ему ничего другого не оставалось, как начать с разрушительного отрицания собственного Я. На первом курсе поздней осенью университет на долгое время закрыли, а зимой в Сеул вошли танки. А на следующий год на глазах Ёнчжуна многих его друзей избивали дубинками, ногами, обутыми в военные ботинки, а потом волокли по земле. Каждый день в студенческой столовой они ели рис вместе с агентами спецслужб, одетыми в штатское, и курили на скамейке под деревом, бросая друг на друга свирепые взгляды.

Ёнчжун всегда слушался отца, поэтому ему было трудно отрицать все, что с ним связывало. Такое противоречие заставило его холодно воспринимать все происходившее в жизни. Полное отрицание своего существования, которое заключалось в стремлении вернуть отцу абсолютно все, что получил от него, усилило чувство, которое он принимал за ненависть, и заставило продумать дальнейшее поведение. Отец был опорой индустриализации и до сих пор не отделял себя от Третьей Республики замечательной поры своей молодости. И когда он, владелец строительной фирмы небольшого масштаба, отбрасывал газету и заявлял, что нельзя позволять рабочим профсоюзам требовать контроля над ротацией кадров, когда он считал, что можно разрешать демонстрации, но нельзя применять бутылки с зажигательной смесью, и тем самым демонстрировал приверженность к консерватизму, замаскированному под умеренность, Ёнчжун постепенно мог становиться агрессивней. Необходимости повышать голос или обращаться с ним грубо не было. Чтобы в полной мере выразить все что хотелось, достаточно было лишь относиться к отцу неприязненно, поэтому связь между отцом и сыном до сих пор сохранялась ровной и напряженной. Отцу не хватало уже смелости выступать против неожиданно враждебного отношения к себе сына, да и начались они лишь тогда, когда ребенок вырос настолько, что уже не поддавался контролю. У Ёнчжуна все получилось наоборот. Конечно, интерес к учебе у него пропал, он не приходил домой ночевать, и его не останавливало, что вся семья волновалась по этому поводу. На втором курсе осенью и весной третьего курса его сажали в полицейский «воронок». Будучи застарелым индивидуалистом, Ёнчжун не участвовал ни в каких общественных движениях. Нельзя сказать, что и на коллективных мероприятиях он был в первых рядах. Он насмехался над слепым чувством справедливости или догматизмом, поэтому его не принимали ни в какие организации.

Если и существует человек, не имеющий никаких привязанностей, которого ничего не радует, то причина в одном. У него нет ничего своего. Ёнчжун внимательно смотрел, куда приводят его дела, совершенные просто потому, что так получалось. Если больной раком, которому недолго осталось жить, в машине, везущей его в больницу, репетирует, как он через некоторое время задаст врачу вопрос, то как же смешна и ужасна человеческая жизнь! И даже при том, что больной мечется, не находя себе места от охватившего горя, и знает, что его считают образованным пациентом, владеющим логикой, он все равно репетирует, чтобы не разочаровать окружающих. Несомненно, его причитания как раз есть искренние слова, необходимые ему, и никто не может осуждать такое право, которое может стать безрассудным, поскольку его интересует единственно неотложное дело — спасение собственной жизни. Есть люди, которые, даже застряв в лифте, первым делом подумают не о своем спасении, а о том, что в неподобающем виде, бледный от страха может быть снят на камеру. Ёнчжун принадлежал именно к этому типу людей. И в постельных делах с женщинами мозг посылал ему импульс возбуждения только в том случае, когда он сам был готов к близости с женщиной, и при этом его тело и тело партнерши должны были быть чистыми, вокруг должно было быть тихо и времени для секса достаточно. Он считал естественным интерес к себе других людей, но верил, что они покинут его, если он не оправдает их ожиданий, поэтому для него эти ожидания представлялись ужасным бременем. Одним словом, Ёнчжун был несчастным отличником. Поэтому для него одно только решение поступить в колледж искусств учиться кинопроизводству означало, что он выбрал яростное топтание на месте.

Отец проигнорировал мнение Ёнчжуна и заставил его подать заявление в магистратуру юридического факультета, где он отучился четыре года. Ёнчжун выбрал не колледж, а магистратуру факультета кинематографии, и это был не компромисс. Просто возникла проблема с армией. Окончив службу офицером и вернувшись в К., он в том же году навсегда ушел из дома. Потом, не проработав и трех лет на телерадиостанции, Ёнчжун подал заявление об уходе, и на первых порах ему удавалось прожить одному на имевшиеся сбережения, а вскоре он стал помогать выполнять заказ киностудии и перестал остро нуждаться в деньгах.

Шестидесятые и семидесятые годы были периодом взросления Ёнчжуна, а на восьмидесятые пришлась его молодость. Сохранившееся в нем стремление найти свою истинную сущность, которое возникло с неприятия отца, в девяностых годах, наполнив собой каждый день и все вокруг, стало своеобразным отношением к жизни. Из-за этого все навязанные ценности, которые он отрицал, включая отца, не стали заменой чего-то подлинно своего в строгом и точном понимании.

Ёнчжун остановил свой выбор на кино, но никогда не был уверен, что на самом ли деле искренно хочет заниматься созданием фильмов. Он думал, что коллективное дело все равно не подходит ему, и однажды, найдя индивидуальную работу, даже попробовал писать только сценарии. Но раздумывая, быть ли ему осмотрительным или равнодушным, он осознал лишь то, что сам нуждается в других людях. Ёнчжун не знал, стоит ли ему, как учитель математики по прозвищу Призрак из школы высшего уровня, идти преподавать, ступив таким образом на неудачный путь «умного полководца», или стоит по собственному желанию, а не по указу отца, попробовать еще раз начать подготовку к сдаче высших государственных экзаменов, но он не задумывался над тем, какая из этих дорог предназначена именно ему.

С каким бы делом ни сталкивался Ёнчжун, со всем он справлялся легко, опираясь на полученные знания и на чувство ответственности, и не более того; он никогда не испытывал страсти к тому, что делал. Апатичный ко всему, он собственное существование ненавидел настолько, что хотел избавиться от себя.

В романе Найпола «Подражание»[37] герой, который даже на своей родине может быть лишь гостем, «безродным чужаком», произносит монолог. «Мы притворяемся настоящими, притворяемся, что учимся, притворяемся, что готовимся к жизни, но в действительности не принадлежим к тем людям, живущим в новой части мира, которым подражаем». Это были люди, заполнившие свою жизнь лишь подобием чего-то, какой-то трагической фальшью. Что касается подражания, то Ёнчжун мог подражать сколько угодно. Но был ли действительно реальным объект, которому он до сих пор подражал?

9

Кафе находилось в глубине переулка, но помощник, хорошо запоминающий дорогу, кажется, легко нашел его.

— Даже на такой улице, где одни жилые дома, есть где выпить! Но почему так темно?

Банана протянула бокал пива помощнику, который впотьмах уселся рядом с Ёнчжуном.

— Как просмотр фильма прошел, нормально?

— Нормально, конечно.

— Народу много пришло?

— Естественно, много, столько билетов распространили!

— Кто был из актеров?

— Два исполнителя главных ролей приветствовали зрителей со сцены, и, кажется, было несколько актеров второго плана. Видел и музыкально-танцевальную группу, чью музыку использовали в фильме.

— А что говорили режиссеры?

— Да что они могут говорить? «Сделали от чистого сердца, примите хорошо», — разве не ясно?

— А что актеры?

— «Я вас всех люблю». Ты спрашиваешь, потому что не знаешь?

С таким видом, будто он сам не понимает, почему без конца отвечает на вопросы, помощник укоризненно посмотрел на Банану и опустошил бокал. Однако лицо Бананы не выражало особого любопытства. Так или иначе, но фильм, на создание которого тратится несколько сот миллиардов вонов, и каждый раз на одну съемку задействуется около ста человек, и, независимо от того, пользуется успехом или нет, делается и крутится двести копий, слишком далек от того, что снимают они.

Молодой режиссер, герой дня, чей фильм представляли в этот день на закрытом просмотре, был однокурсником помощника. Он попал к более известному режиссеру, успешному в качестве продюсера, и, набравшись опыта, с первого фильма, благодаря своему чутью, стал появляться с экшн комедийными фильмами. После успешного проката к нему пристали промоутеры, в очередь выстроились инвесторы, акции кинокомпаний поднялись в цене, и во время редких телефонных разговоров он отвечал, что читает лекцию в университете или где-то выпивает с журналистами. Его социальный статус стал выше, если сравнивать с помощником, который и рта не мог открыть.

— Однако вы же сказали, что пойдете на просмотр вместе с Чури?

— Напрасно ее прождал.

— Странно. И что, одному пришлось смотреть?

— Да, так получилось.

— И не звонила?

— Нет.

Банана взяла бутылку пива и снова наполнила бокал помощнику.

— Сонбэ, по манере говорить вы все больше становитесь похожи на господина режиссера, знаете об этом?

— Да.

У помощника к делам, связанным с совместной работой с Ёнчжуном, не было особых претензий. Многие однокурсники хотели бы учиться у вызывающе оригинальных режиссеров, у так называемых мэтров, о которых говорят как об авторитете или таланте, но помощник не стремился к этому. Упрямство, с которым идет чрезмерное увлечение одними лишь деталями и не видно основной идеи, незрелое ребячество, лишенное учтивости по отношению к другим и даже благоразумия — отнюдь не таким он представлял хорошее кино. И такие экстравагантные слова, как «дух искусства» или «особая харизма» не нравились ему. По крайней мере, у Ёнчжуна не встречались такие выражения, свойственные деревенщине.

Деревенщина имеет слабость к чему-то новому или специфическому. Он проявляет любопытство и получает удовольствие от разных занятий, но все это не имеет никакой системы, никакой последовательности. Он легко восхищается чем-то, но тут же разочаровывается. Как правило, он не проходит просто так мимо тех мест, где собрались люди, и часто покупает ненужные вещи, поскольку поддается влиянию других. Сам он всегда отрицает этот факт, но на автострадах в местах отдыха пассажиров деревенщина становится мишенью ловких зазывал или продавцов лекарств, которые предлагают эликсир чудесной силы, гарантирующий сто процентов успеха. А когда он увлекается чем-то, ему недостаточно хвастаться этим, ему не дает покоя невозможность привлечь к этому и других людей. Вот в этом весь он — деревенщина. Поздней ночью он выманивает куда-нибудь выпить человека и таким простым способом проверяет дружбу, между тем как сразу бросается в глаза — кто бы ни посмотрел — маникально-депрессивный психоз, коему он подвержен, особенно перед женщинами. Узнав что-то одно, тут же начинает распространяться об этом, но он слишком наивен и неосторожен, чтобы догадаться, что в этом же месте может находиться специалист, более сведущий в этом, или что у большинства людей нет интереса к этому вопросу. При совершенном отсутствии проницательности уверенность, с которой в любом месте явно демонстрируется собственное увлечение, есть необоснованная воодушевленность лишь деревенщины. Это особое мастерство — упорство, с каким всегда отстаивается собственное мнение, но когда мнение другого человека оказывается верным, он, как правило, не очень прислушивается к нему.

Он не придает значения делам, в которых сам не разбирается или не может удержать в своих руках, и это также положительная черта деревенщины. Он всегда может самоутверждаться, поскольку весь мир разделен у него на то, что он знает, и на то, что ему знать не надо. Практически нет деревенщины, не любящего спорить. Когда случается проигрывать, он чисто признает поражение, но не проходит много времени, как он, научившись чему-то в другой сфере, предлагает пари тому же собеседнику, и, посмотрев на это, понимаешь, что неуступчивость, проявившись один раз, до конца будет чертой его характера. Судит ли он людей или выбирает какую-то вещь — всегда, без исключения, ведет себя спонтанно и эмоционально, и сам не отрицает, что эксцентричен. Решительно, у деревенщины чистой любви и жизней несколько. Чуть что — лишь чистая любовь, и он отдает жизнь, несмотря ни на что. А когда он слеп и охвачен страстью, то показное могущество его, взвалившего на себя весь мир, горестно до слез. Но он всегда лишь частично соприкасается с миром. Лягушка-деревенщина никогда не видела с берега моря бескрайних его просторов и с высоты в две тысячи метров над уровнем моря никогда не смотрела вниз, она лишь перескакивала из одного колодца в другой и думала, что небо, которое видит над собой — это и есть все небо. Скорее могут измениться те молчаливые жители деревни, которые не цепляются за мир вне пределов своего колодца, но те, кто уверен в том, что из узкого колодца видели все небо, так до конца и останутся деревенщиной. Стал ты деревенщиной или нет, зависит не от того, где ты родился и вырос, а оттого, с каким самосознанием взрослел. Можно сказать, что в этом вся разница.

Когда помощник сообщил, что будет работать с Ёнчжуном, немало друзей отговаривали его от этого. Несколько раз он слышал, что по характеру Ёнчжун индивидуалист, что в бизнесе слабоват, поэтому для тех, кто делает вместе с ним кино, он не может быть надежным режиссером. Говорили также, что ему никто не поможет наладить отношения с Ёнчжуном, и даже советовали не надеяться на справедливое завершение их совместной работы. Из всего штата сотрудников, с кем Ёнчжун снимал первый фильм, никто не остался работать с ним дальше. Но помощник такой индивидуалистический подход, как у Ёнчжуна, не считал плохим. Позиция эта очень отличалась от показного могущества деревенщины.

В Ёнчжуне чувствовалось что-то похожее на инстинкт самосохранения, заставляющее его иногда вести себя так, чтобы выглядеть ничем не примечательным простым человеком. Эта не поза зазнайки, выставляющего себя перед другими, а стремление спрятаться от чужих взглядов. Как режиссер он сам себя заставлял играть ту роль, какую ждали от него другие, и этим, скорей всего, хотел избавиться от интереса, проявляемого к нему чужими людьми. Тем не менее, помощник, не сумевший освободиться от комплекса деревенщины, считал Ёнчжуна более практичным, чем он сам. Не в состоянии аплодировать успеху, достигнутому однокурсником, сегодня он предпочел бы напиться, но Ёнчжун не был настолько глуп, чтобы таким поступком усилить влиятельность того, кто приходился ему конкурентом; ни притворства, ни жалости к себе у него не было. Он оберегал себя от лишних эмоций. Как говорили люди, имеющие отношение к кино, нельзя считать, что у него совсем нет совести, но Ёнчжун на самом деле был холодным и эгоистичным человеком.

Его отношение к женщинам тоже было эгоистичным, но не настолько, чтобы за это получать упреки. Из всех деятелей кино, кого знал помощник, Ёнчжун оказался почти исключительным режиссером, который мало интересовался актрисами. Это была даже не строгость, разделяющая работу и частную жизнь, и не приверженность к абсолютной искренности или воздержанной жизни. Просто он не относился к тем мужчинам, которые вступают в интимную связь при удобном случае без особого напряжения. Это не означало, что он был брезгливым или что он отстал от жизни. Ёнчжун не старался особо скрывать встречи с женщинами, которые проводили с ним ночь в офистеле. Но этим женщинам не позволялось вмешиваться в его дела или в его отношения с другими людьми. Помощник, сам себя признающий деревенщиной, не мог понять, удастся ли Ёнчжуну каким-то образом не попасть в западню двух избыточных чувств, когда произносится: «Эта женщина моя, и ни с каким другим мужчиной ей встречаться нельзя» и «Эта женщина только под моим покровительством должна стать счастливой». Как бы то ни было, помощник оставался всегда спокойным по поводу отношений Ёнчжуна и Хан Чури. Но Чури, наоборот, оказалась женщиной, не умеющей даже один час быть спокойной. Она не появилась не только на показе фильма, но и в другом месте, где договорилась встретиться с помощником.

— А Чури еще не звонила?

Банана вернулась из туалета и посмотрела на часы, усаживаясь на стул.

— С того времени, как я начала вести учет гостей, пришедших на мой день рождения, это самый низкий показатель: с трудом набралось два человека. Господин режиссер, мы сейчас едем в Канрын. Говорят, если пить водку, глядя на закат, то сбудутся желания, мы никогда не состаримся и будем жить долго-долго. Сонбэ, делайте же что-нибудь! Вызывайте скорей такси!

Помощник взял Банану за дергающиеся плечи и усадил на стул.

— Ты не знаешь, что завтра у нас с раннего утра съемки? Почему тебя угораздило родиться в такое суматошное время, что другие даже отдохнуть не могут?

— Я сама себя родила, что ли?

Помощник вынул мобильный телефон и увеличил звук звонка до максимума. Молча сидевший, прислонившись к спинке стула, Ёнчжун указал на радиоприемник.

— Как вам эта песня?

— Что это за песня?

— Называется «April come she will».

Помощник немного послушал, сморщив лоб, и снова спросил:

— В апреле она приходит, в июле улетает на самолете, а в августе, кажется, умирает?

— Да.

— Потом совсем ничего не было слышно. Должно быть, вам нравится эта песня?

— Когда я учился в старших классах, нравилась. Сейчас снова послушал. Вообще-то впечатляет. Атмосфере нашего фильма не подходит?

— Почему? Вы хотите использовать эту музыку?

Ёнчжун ничего не ответил. Помощник понял, что он пока не решил окончательно.

— Эта песня известная?

— Трудно сказать. Она из альбома «Sound of silence» Саймона и Горфункеля, — может быть, и стоит сказать, что известная.

Будучи подростком, Ёнчжун ставил иглу проигрывателя на третью дорожку пластинки, уже который раз нажимал на пуск, ложился на пол и, глядя в потолок, слушал эту песню.

«Осенний ветер холодный, и дует неприветливо. В сентябре я вспоминаю. И даже та новая любовь уже состарилась».

Вдруг Ёнчжун вспомнил. Имя Чон Мёнсон он точно уже слышал. Однажды отец, вернувшись поздно ночью, открыл дверь в комнату сыновей, чего раньше делал редко.

— Ёну еще не пришел?

Лежавший на полу Ёнчжун ответил, что нет, и поднялся. Как и в тот день, накануне спортивного фестиваля в К., от отца резко пахло водкой, и брюки были смятыми, и, как в прошлый раз, он вошел в комнату. Отец и Ёнчжун стояли рядом, и на какое-то время в комнате воцарилось неловкое и тяжелое молчание. Только что поставленная пластинка крутилась под иглой и разносила полную грусти мелодию. Ёнчжуну хотелось лишь скорей остаться одному. И как раз в этот момент отец неожиданно сказал, обращаясь к нему, что родственница по имени Чон Мёнсон сегодня уехала в Соединенные Штаты.

Кровь бросилась в лицо Ёнчжуна. Как он мог вот так совсем забыть об этом? Ему был неприятен даже сам факт того, что существует другая Чон Мёнсон, поэтому он не только не спросил, кто эта родственница, но даже не ответил ничего отцу, который определенно хотел сказать еще что-то. Сейчас вспомнилось, хотя и смутно, как он резко вскочил и выключил музыку. И фамилия у другой женщины по имени Чон Мёнсон такая же, но обязательно отождествлять ее с сестрой Мёнсон не стоило. К тому же, если она родственница, то фамилия не могла быть другой, а если говорить об имени, то в их роду мужские имена его поколения содержали иероглиф Ён, а среди двоюродных сестер было много носивших имя с иероглифом Сон, например, Есон, Ёнсон, Хисон, Чесон.

Банана выставила прямо перед собой правую руку, посмотрела на часы и закричала:

— Полночь моего дня рождения, которого никто не помнит!

И, как бывает в кино, вдруг ожесточенно зазвонил мобильный помощника. Тот встал, поспешно схватил телефон и, открывая крышку, быстрыми шагами направился к выходу.

10

На такси, редко заезжающем внутрь жилого комплекса, в спешке уехал помощник, обычно не позволявший себе такого. Ёнчжун опустился рядом с Бананой, сидевшей на краю небольшого выступа между дорогой и тротуаром, и достал сигареты.

— Дайте и мне тоже.

Ёнчжун поднес зажигалку к сигарете Бананы, и она, прикрыв глаза, затянулась. Потом выпустила в лицо Ёнчжуну длинную струю дыма.

— Кажется, я опьянела.

— Вижу.

— У меня к вам разговор.

— Знаю.

— Выходит, разговор уже закончен?

— Да.

— Вот как. Разговор закончен, ночь глубока, а мне только и остается, что умереть, исчезнуть, да?

Ёнчжун молча поднес ко рту сигарету.

— Господин режиссер, я знаю многих плохих мужчин. Мужчины обязательно убегают, стоит им только сказать, что надо поговорить. Даже называя женщину любимой, они говорят, что не хотят знать больше того, чего знают. Потому что голову можно сломать. Скажешь, что собираешься раскрыть секрет, так спрашивают, нельзя ли оставить все как есть. Вот они какие. Несчастная семейная история, сердечные раны, всевозможные болезни, слабые стороны человека, влияющие на судьбу, денежные проблемы, стресс на работе, какие-то ничтожные дела. Наверное, они боятся, что придется вместе переживать эти невзгоды. Но, господин режиссер, если любишь, то все время хочется узнать еще больше о любимом, ведь так? В любом случае, это чужая душа, и даже если что-то узнаешь, насколько можно узнать? И все-таки я хочу вас узнать лучше.

— Я не тот человек, о котором ты думаешь.

Ёнчжун примял окурок носком ботинка.

— Слова, затягивающие рану, смешно они как-то звучат. Но ведь то, что втягивает человека в особые отношения, — не счастье, а страдание. Я хочу делить с вами страдание. То, что называют счастьем, редко приходит к человеку. Я спокойно отношусь к таким виртуальным явлениям. Я все время ощущаю, что вы грустный, что вы нуждаетесь в поддержке, и мне кажется, что это и есть любовь. Господин режиссер, знаете, что для вас сейчас самое необходимое?

— И что же?

— Банана.

Ёнчжун рассмеялся, и она рассмеялась вслед за ним.

— Вы не проголодались?

— Такси вряд ли сюда придет. Надо выходить на большую дорогу.

— Не хочу. От выпитого тяжело, сил нет, так еще и пешком надо идти? Зачем мне такая тяжелая физическая нагрузка? Понесите меня на спине.

Ёнчжун нарочно прибавил шагу. Банане ничего не оставалось, как подняться и плестись за ним, и при этом она не переставала капризничать:

— Я нисколечко не тяжелая. Разве можно делать меня такой несчастной в собственный день рождения! Если уж так получилось, то пойдемте к вам, господин режиссер. Тогда я не буду проситься к вам на спину. Честное слово. Ну послушайте, я же прошу посадить меня на спину!

Летней ночью дул ветерок, и идти было не так уж плохо. Голос Бананы, звучавший в нескольких шагах позади, рассеивался в ночном воздухе. Они вышли из района жилого комплекса и сразу оказались на большой трассе.

Из придорожного ресторанчика, еще открытого в это время, лился свет, фонарные столбы стояли на определенном расстоянии друг от друга, отодвигая ночь. Подъехало и остановилось такси.

— Есть чем заплатить за проезд?

— Не извольте беспокоиться. По дороге ограблю банк.

Дверь такси громко захлопнулась.


До офистеля ехать было не очень далеко. Консьерж, дремавший за стойкой при входе, открыл глаза от звука прибывшего лифта и, искоса взглянув, формально поклонился. Ёнчжун не ответил на приветствие. Если вахтер запомнит его лицо, то каждый раз придется с ним здороваться, и проходить мимо нельзя будет свободно из-за его обходительности. Будь то ресторан или парикмахерская, Ёнчжун не любил быть постоянным клиентом. По возможности он следил за тем, чтобы не оставлять впечатлений о себе, и те рестораны, где его узнавали, все-таки радовались его визиту или подавали какое-нибудь блюдо в качестве подарка, в следующий раз он уже не посещал. Комфортно он чувствовал себя в привычной и удобной обстановке, где в одиночестве можно было наслаждаться покоем, и для него собственная квартира была лучшим местом для отдыха. От чужих взглядов людей, ожидающих от него определенного поведения, он лишь уставал. Ёнчжун не обладал способностью дружить, и заботиться о других не было свойственно его натуре, поэтому он чувствовал себя стесненным во время трапезы с людьми, далекими от него. И даже сталкиваясь со знакомыми, он обычно первым не здоровался. И если бы Ёнчжуна убил бандит, взяв в заложники, и труп бы не опознали, он предпочел бы умереть под вымышленным именем. В действительности, было время, когда он горячо желал такой смерти. Когда-то в молодости он, бывало, ворочался в холодной постели, проклиная бессонную ночь, и ему казалось, что если кто-то взломает дверь, ворвется в комнату и убьет его, то это будет единственным спасением для него. Как он ни старался побороть свои чувства, тогда еще одиночество не было привычным для него.

Он вошел в прихожую, сенсорная лампочка зажглась и тут же погасла. Квартира была небольшой и чисто убранной. Ёнчжун никогда не позволял себе ходить по квартире в нижнем белье, поэтому он переоделся и в шортах и футболке вошел в ванную. Он хотел принять душ, но раздумал и пустил воду в ванну. Смыв в горячей воде всю накопившуюся усталость, он захотел выпить виски с кубиком льда. Можно сказать, что это была отчасти роскошь, и ею могли наслаждаться люди, у которых не так уж и много радости в жизни.

Ёнчжун поставил на стол бокал и бутылку солодового виски, и тут в глаза бросился огонек на телефоне — сигнал о полученных сообщениях. Первым был звонок от сотрудника маркетинговой службы из кино-промоушн, который спрашивал мнение Ёнчжуна о времени показа нового фильма. Судя по доносившемуся шуму, он звонил с вечеринки, устроенной владельцем кинотеатра. Вторым оказался женский голос.

— Господин режиссер, мне надо с вами поговорить, а вас нет.

Несколько секунд замешательства, потом раздалось «Увидимся завтра!», и тут же сообщение закончилось. Голос казался немного взволнованным, и чувствовалось, что женщина пьяна. Слова «надо поговорить» входили в лексикон Бананы. Но в этот раз их произнесла Хан Чури. И третье сообщение также было от нее.

— Вы до сих пор не вернулись?

Язык ее заплетался. Очевидно, все это время она продолжала пить.

Просматривая первую часть отснятого фильма, Ёнчжун все время чувствовал беспокойство. Вопреки ожиданиям, игра Хан Чури выглядела натянутой. Она говорила, что в Канаде ходила в драматическую школу и снималась несколько раз в короткометражных фильмах. На съемки в полнометражном коммерческом фильме ее пригласили впервые. Все опасались, а Банана особенно, что манера Чури неловко и беспокойно говорить, иногда с иностранной интонацией, не позволит легко воспринимать происходящее на экране. Один-два раза он руководил ее игрой, но затем отказался от этой затеи и вынужден был исправлять сценарий, значительно сокращая текст героини Чури. Взамен при съемке он часто использовал длинный план. Неловкие движения артистки и ее интонацию вставляли в туманных и необычных сценах, что соответствовало атмосфере фильма и совпадало с режиссерским замыслом. Молодому оператору, временами снимавшему слишком авангардные картины, такой метод работы с камерой пришелся по душе.

Проблема возникла с тем, чтобы уравновесить игру партнера Чури. Исполнитель мужской роли снимался в телевизионных фильмах, и, в отличие от нее, играл очень естественно, уделяя внимание деталям. Каждый раз, когда они снимались вместе в одной сцене, приходилось с трудом регулировать освещение и устанавливать угол съемки, работая со светом и тенью двух актеров. Партнеру Чури часто было неудобно, он говорил, что не может приспособиться к ее игре, поэтому и сам выглядит неестественно. Ёнчжун особо не церемонился с людьми, выходившими на съемочную площадку. Он очень не любил тех из режиссерской братии, кто считал своим моральным долгом вдохновлять актеров, и, появляясь на съемочной площадке, устраивал суматоху, бросался шутками при каждом удобном случае, расстраивая общую атмосферу. Когда рекламщики приводили журналистов, желающих взять интервью, он откровенно злился, что во время короткого перерыва актерам не дают отдохнуть. Но больше всего Ёнчжуна беспокоило, что он не может контролировать свои чувства к Чури, то усиливающиеся, то ослабевающие.

Вода была в меру горячей. Он залез в ванну, опустил голову глубоко в воду, затем поднял ее вверх и обхватил лицо двумя руками. Несколько минут он так и сидел, пока вода медленно стекала с волос на лоб и шею. Вода в ванне, всколыхнувшись, размеренно покачивалась. Покачивание воды ощущалось всем телом. Это движение было и тихим и изящным, как теплое и нежное женское тело.


В доме старшего дяди никого не было. Когда Мёнсон сказала, что идет искать свою маму, Ёнчжун пошел вслед за ней в том, в чем вернулся из школы, и с портфелем в руке. Они прошли по многим пыльным дорогам и несколько раз садились то на один, то на другой пригородный автобус. В каких-то автобусах они ехали бесплатно, в каких-то пришлось получить пощечину от водителей. Под вечер на базарной площади от женщины, сворачивающей свой товар, им достался оставшийся непроданным рис с супом. Мёнсон помнила только название деревни, где живет мама, а еще то, что это место — родина немой кухарки, но где точно находится эта деревня, не знала. Они спрашивали у многих людей, и каждый раз им отвечали по-другому.

Следующий день не отличался от первого, но дорога была еще тяжелей. К вечеру на ногах появились мозоли, Ёнчжун и Мёнсон от усталости не могли больше идти. Взявшись за руки, они молча плелись по сумеречной проселочной дороге. Темнеть стало рано, из-за этого, должно быть, воздух казался очень холодным. Даже вечерний лунный свет был холодным. Увидев одинокий крестьянский двор, Мёнсон и Ёнчжун незаметно пробрались в сарай. На твердом красноватом земляном полу сушился красный перец, через прогнивший край доски, лежащей поперек крыши, виднелись звезды, а в задней части сарая, отгороженной несколькими вбитыми досками, на соломе сидела корова. В нос били разные запахи. Свет туда почти не проникал. Мёнсон и Ёнчжун развязали стоявший в углу сноп соломы, расстелили на полу и легли. Все тело пронизывал холод, поэтому надо было сильно сжаться и собрать тепло. Руки Мёнсон приблизились к Ёнчжуну и тихо притянули его к себе. В тот момент, когда лицо Ёнчжуна уткнулось в мягкую и упругую грудь девушки, их ноги переплелись. Почувствовался запах соломы. Нежное, но прерывистое дыхание Мёнсон коснулось уха Ёнчжуна и тихо остановилось на его губах. Ёнчжун закрыл глаза. Лица у них были мокрыми.

Они уснули вместе, крепко обнявшись и соединив губы, а когда Ёнчжун проснулся, сквозь веки почувствовал яркий свет, бьющий в глаза. Лица человека, стоявшего за лучом ручного фонаря, не было видно. Мгновение Ёнчжун не мог даже понять, где находится, и все его тело одеревенело так, что нельзя было пошевелить даже пальцем. Фонарь опустился вниз, и только после этого он узнал отца. Ёнчжун испуганно вздрагивает и отрывается от Мёнсон, в этот момент его охватывает холод и такое горькое чувство потери, будто у него отнимают весь его мир, изо рта Мёнсон вырывается тонкий и слабый стон, за спиной отца кто-то спрашивает «Нашли?», приближаются шаги нескольких людей — все это Ёнчжуну представляется без задержки во времени, в одно мгновение, как внезапно обрушившееся на него мучение, и одновременно ему кажется, будто как во сне все это смутно отдаляется от него. Такое впечатление, что он оказался заброшенным на грань пространства, откуда проникают в мир с другим измерением.


Сестра Мёнсон умерла. Владелица дома Чон Мёнсон — другая родственница, двадцать лет назад уехавшая то ли в Соединенные Штаты, то ли в Канаду. Все возвращается на круги своя. Судя по тому, что отец отдал ей не что-нибудь, а дом, оставалось только думать, что Чон Мёнсон была отцовским кредитором или любовницей. Если он вынужден был тайком взять деньги в долг, то велика вероятность и того, что дело было связано с азартными играми или с женщиной, которую он содержал. Скорее всего, Чон Мёнсон была любовницей отца. Но почему объектом тайной любви оказалась родственница?

Обнаруживая недостойные моменты в жизни отца, он не оправдывал свое неправильное поведение по отношению к нему за все это время. Он мог только чуть больше понять жизнь отца. Человек возвеличивается благодаря тому, что становится сильным, но он не сможет стать совершенным, не пройдя через слабость. Спортсменов-многоборцев кто-то причисляет к выдающимся личностям, и их существование позволяет людям гордиться принадлежностью к человеческому роду и тем самым возвыситься в собственных глазах. С другой стороны, тот, у кого много слабостей, временами успокаивает остальных и примиряет их самих с собой. Следователи чувствуют недоверие к подозреваемым, имеющим стопроцентное алиби. То, что совпадает точно, без каких-либо сомнений или противоречий, запросто может оказаться ложью. Если девушка — совершенная красавица, возможно, она сделала пластическую операцию, если фабула литературного произведения состоит из завязки, развязки и заключения, то не может произвести впечатления. Потому что человек — существо, сотворенное несовершенным. Ёнчжун еще раз опустил голову глубоко в воду, поднял ее, обхватил руками. С лица стекала вода. Вообще-то правда — отвратительная штука. Поэтому для сохранения человеческого достоинства слабого существа остается последнее средство спасения, и им оказывается тайна или ложь. Они преследуются и вытесняются справедливым общественным мнением, называемым истиной, и, в конце концов, становятся темнотой, что прячется в тупике переулка.

Зазвонил телефон, но Ёнчжун не стал отвечать. Смыв пену, он неторопливо вытерся банным полотенцем, вышел из ванной и включил запись автоответчика. Звонил помощник.

— Я в полицейском участке. Чури попалась за рулем в пьяном виде. У нее водительские права другой страны, поэтому неизвестно, чем закончится дело. Судя по всему, завтрашних съемок не будет. Я позвоню еще.

Ёнчжун достал из холодильника воды, выпил ее, потом положил в стеклянную вазочку лед и снова подошел к столу. Он набрал номер мобильного телефона помощника, но тот был уже отключен. Открыв бутылку, он стал наливать в бокал виски, и тут снова зазвонил телефон. Сделав глоток, Ёнчжун медленно поднял трубку.

— Брат, это я.

Ёнчжун невольно взглянул на часы, висевшие на стене.

— Два часа ночи, что случилось?

— Выпил с бизнесменами. Иногда ужинать за чужой счет тоже входит в обязанности государственного служащего.

— Ты что-то хочешь сказать?

— Брат, ты вчера смотрел телевизор?

— Ты о чем?

— Показывали «Девочку — главу семьи». Ее спросили, когда она чаще всего думает о родителях, и она ответила, что когда они не ругают ее, хотя есть за что. Черт возьми, хвалить каждый может, а вот как ругать, так не получается, выходит.

Через каждое слово Ёну постоянно вклинивался громкий звук проезжающих машин.

— Где ты находишься?

— В Мапхо. Рядом с твоим офистелем. Я не специально сюда приехал, неподалеку был совместный ужин. Если бы я не прервал, то где-то в это время все направились бы в третье заведение.

Ёнчжуну не хотелось повторять одни и те же слова.

— Хватит ходить вокруг да около, говори, что случилось.

— Ничего не случилось. Да, кстати, один бизнесмен, которому уже за шестьдесят перевалило, стал наливать мне сочжу, встав на колени[38], так я спросил, неужели мы, государственные служащие, какие-то особенные, и попросил не делать так. Знают ли сукины дети этого мужика, что их папаша вот так унижается?

— Ты сейчас предлагаешь начать разговор об отце?

Ёнчжун повысил голос.

— Нет, просто хотел поговорить с тобой. Безо всякого повода. Ведь бывает и такое с человеком, черт возьми!

— Ты ничего там не натворил?

Разговор неожиданно прервался. Ёнчжун медленно, как и поднял, опустил трубку. Можно было перезвонить Ёну, но он не стал этого делать. Не давать возможности перебивать себя и резко заканчивать разговор — это соответствовало манерам Ёну.

11

Как только отец вернулся в Сеул, Ёну заехал в офис, привел в порядок свои дела, затем сел в автобус, идущий в провинцию Канвондо. Весь его багаж состоял из рюкзака, висевшего за плечами. Автобус проехал стройку на побережье, где он когда-то работал, все приморские деревни, и только после этого на глаза Ёну попалась схема маршрута, висевшая на лобовом стекле. Автобус проезжал через родное селение С. Всего один раз С. рассказывал о своем детстве, которое прошло в шахтерском поселке. Он говорил, что не любил это место, но когда уезжал оттуда, похоронив отца, почему-то слезы появились на глазах. Каждый раз, слыша название этого поселка, Ёну смутно представлял его концом света и подумывал, что он находится рядом с последним захолустьем в горах, куда он сможет добраться. Ёну непринужденно вышел из автобуса, словно прибыл туда, куда с самого начала знал, что приедет.

Этот поселок, как и малая родина многих людей, быстро менял свой вид. Заново отстроенные улицы почти не отличались от широких улиц обычного большого города. Многоэтажные дома, занимающие подножие горы, выглядели угрюмей, чем строения традиционного рынка или дома в старых переулках. Ёну спросил дорогу у прохожих, нашел начальную школу, в которой учился С., медленно обошел спортивную площадку по кругу и вернулся под можжевельник, с которого начал обход. На территории деревенской школы росло много деревьев. Дети все куда-то спешили и быстро выходили из школы, солнечные лучи поздней весны тихо заливали широкий двор. В толпе учеников, выходящих из ворот, болтая о чем-то, Ёну выделил и проводил глазами ребенка, чем-то напоминающего С. Среди этих детей не могло быть никого, кто знал бы С. или помнил его, но примерно пятнадцать лет назад он точно ходил по этому школьному двору, и, как он говорил, получал наказания от учителей вместе с мальчишками из бедных семей. По словам С., он был маленьким и худым. Как последний из четырех братьев он донашивал одежду после старших, но из-за того, что рос медленно, футболки всегда болтались на нем, ботинки были велики, готовые слететь с ног, из-за этого он попадался самым первым, когда приходилось от кого-то убегать. Как бы он выглядел сейчас, если бы не умер? Ёну знал девятнадцатилетнего С. Он легко представлял С. ребенком, но, как ни странно, представить его в возрасте, близком к тридцати годам, не смог, как ни старался. И это было естественно. Когда-то давно С. на самом деле был мальчиком, бегавшим в эту школу. Но ему так и не довелось стать тридцатилетним.

Во время ужина Ёну выпил водки, потом среди кричащих вывесок нашел дом, в котором давали ночлег, и снял комнату до утра. Дом оказался сравнительно чистым, перестроенным в традиционном стиле, но всю ночь то ли хозяева, то ли клиенты бесцеремонно сновали туда-сюда, громко шумя. Ёну не мог уснуть, ворочался, поэтому и сны приходили к нему короткие. Во сне он, маленький, идет куда-то с отцом. Развешаны национальные флаги, должно быть, это день спортивного фестиваля, но место — точно поселок К. Возбужденный предрассветным сном, он проснулся. Приехав на чужую родину и впервые в жизни увидев во сне свое детство, Ёну нашел все, что его окружало, в странном и немного запутанном свете. Вряд ли удастся снова заснуть. Оставалось только рано уехать отсюда, и он вышел в темный двор, умылся холодной водой, стараясь приглушить звук льющейся воды. А в предрассветном небе кривился белый месяц последнего дня апреля.

Он сел на самый ранний поезд и поехал в маленький город, расположенный неподалеку. Подумав, вспомнил, что там живут два знакомых товарища. Один из них — с ним он дружил в начальной школе, оба были драчунами — работал в ночном клубе, а другой, университетский товарищ, сдал высшие государственные экзамены по техническим дисциплинам и несколько месяцев назад получил новое назначение в ведомство по делам монополий. Возможно, они уже знали друг друга как постоянный клиент и официант. В привокзальном кафе с огромным аквариумом Ёну выпил йогурт и кофе, для вида полистал спортивную газету, два раза сходил в туалет, и, таким образом скоротав время, заранее поднялся с места, чтобы не опоздать на поезд, идущий в Т. Об этом городе он знал только то, что в нем много школьниц, катающихся на велосипедах. Намерений встретиться с товарищами у него не было с самого начала. И в город Т. он также не собирался ехать, просто когда он рассматривал расписание поездов, это название раньше остальных бросилось ему в глаза. И то, что в этом городе прошла часть его детства, он вспомнил примерно в то время, когда поезд уже миновал несколько станций.

Отец поехал в город Т., взяв с собой Ёну, которому только что исполнилось сто дней, и мать. Там он заработал большие деньги и поднял свой бизнес на родине. Ёну знал, что в то время отец участвовал в строительстве аэропорта и получил субподряд на проведение канализации. По словам матери, они жили на шумной улице в доме, оставшемся после японцев, куда редко кто заходил, а строительная площадка находилась рядом с яблоневым садом. В доме хозяев этого сада мать впервые попробовала традиционные блины провинции Кёнсандо — их пекут на крышке котла, а не на сковороде, — и сказала, придираясь, что готовят там ужасно. О жизни в городе Т. и отец, и мать не очень любили рассказывать, но если отцу, казалось, не о чем было говорить, то поведение матери выражало совсем другое, она как будто держала в себе то, что могла бы сказать. Когда супруги ругались, сдерживаемые слова наконец вырывались наружу, и они касались того, о чем все могли догадаться. То, что отец путался с другими женщинами, не было чем-то новым, но всегда по-новому становилось проблемой. Среди них укоры в адрес отца по поводу дочки владельца яблоневого сада звучали так настойчиво, что нельзя было подумать, что эта история давно уже закончилось, но отец всегда молчал.

Ёну поел в столовой рядом с вокзалом, и ему ничего не оставалось, как выйти на улицу и двинуться в сторону парка, куда указала ему хозяйка заведения. Присев на скамейку, он закурил и оглядел ничем не примечательный на вид парк. Молодая пара, вышедшая погулять с ребенком, как можно дальше обошла Ёну, спасаясь от дыма его сигареты. И в его альбоме хранится одна детская фотография, сделанная в парке Т. Мысли о малыше, спящем в коляске, о худой матери, прислонившейся к коляске с выражением нервозности на лице, об отце, держащем палец на затворе, чтобы сделать этот снимок, промелькнули быстро, пока догорала сигарета.

На следующий день он отправился в провинцию Чхунчхондо. Уже наступил полдень, когда Ёну встал с постели. Виной тому была водка, которую он пил допоздна. Немного болела голова, поэтому он безо всякого намерения купил билет на поезд, отправляющийся раньше других. Сойдя с поезда, он пошел на автобусную станцию, расположенную неподалеку. Ему хотелось поехать к морю. Если считать, что он с самого начала поездки наметил цель, то их было всего две: он хотел уехать как можно дальше и обязательно на море. Из нескольких ресторанчиков Ёну выбрал один, и именно он показался ему заведением, где подают самую невкусную лапшу в холодном бульоне, поэтому обед получился совершенно неудачным. В соседней кондитерской он наполнил желудок молоком, и булочкой со сладкой начинкой из фасоли, положил в пакетик оставшийся кусочек и сел в автобус. Пока он ехал — несколько часов, прислонившись к окну, то засыпая, то просыпаясь, — солнце начало клониться к западу.

Автобус прибыл на полуостров Пёнсан, и солнце стало садиться. Ёну долго смотрел на море, ставшее красным, и только после этого осознал, что это и есть вечерняя заря Западного моря, о которой когда-то давно постоянно говорил рыбак Чан. Всё, что ни делал крупный телом Чан, получалось неуклюже, и рабочие в фирме отца относились к нему с пренебрежением. В душе он всегда злился на всех и все ночи, тоскуя по морю, не досыпал. Именно Чан всегда открывал Большие ворота Ёну, ночью бегавшему по поселку. Голос его, басистый и хриплый, нелегко было забыть. «Ваша семья только рис и ела, хорошо ела. Всё твоего сына возил, из-за этого вот своего ребенка на грузовике ни разу не смог прокатить». Ёну прислонился к окну автобуса. Наступили сумерки. Величественный закат, сопровождавший последние мгновения солнца, медленно разбивался на огромное количество больших и маленьких красных гранул и размахнулся так далеко, что не мог поместиться в окне автобуса.

Западное море было первым морем, которое увидел Ёну. Когда шло строительство дороги вдоль него, отец решил показать сыновьям море и взял их с собой в прибрежный ресторан. Вспомнилось, как морщил лицо Ёнчжун под козырьком огромной кепки все то время, пока Ёну с криками носился по берегу.


У Западного моря Ёну скитался три месяца. В отличие от Восточного моря, где песок начинает уходить из-под ног, стоит только сделать несколько шагов навстречу волнам, Западное всегда было спокойным, вода доходила лишь до лодыжек. Если представить ясное, глубокое, синее Восточное море женщиной из благородной влиятельной семьи с высокими принципами, то желтые мутные воды Западного моря похожи на хозяйку кабака, прошедшую через многие повороты судьбы, которая не вызывает ни чувства жалости, ни каких-то отрицательных эмоций. Вода очень далеко отходила во время отлива и прибывала далеко вперед с приливом. Это море с плотным и упругим песком на берегу после ухода воды, где на каждом очертании следа человека вдруг возникает слабая извилина и где время от времени меняется климат. Это море было таким же беспокойным, как и чувства человека. Порой Ёну шагал по плотному песку, порой — по рыхлому. Иногда он садился в лодку и долго плыл под ветром. Он впервые узнал, что именно в одиночестве человек одно за другим проясняет и переживает многочисленные запутанные чувства, хранящиеся в душе.

А пройдя через все эти чувства, человек встречается с печалью. Он достигает предела всех чувств — радости и ненависти, гнева, любви — и в конце концов остается с печалью, но из-за чего? Может быть, печаль означает короткое мгновение, за которое осознается ограниченность человеческого существования? Как ограниченное существо человек под конец сталкивается с пределом чувств, и боль, полученная в результате этой встречи, как раз и есть печаль. За этим пределом, возможно, существует безграничный мир, а именно — пустота. Там нет ни начала, ни конца, и все течет безо всякого смысла. Если кто-то достигнет предела печали и подсмотрит пустоту, то станет спокойно относиться к жизни. Ёну подумал, что неизвестно, куда заведет жизнь каждого человека память о пустоте, в какое-то мгновение поселившейся в глубине души.

Ресторан на берегу моря, куда привозил их отец, остался на месте. Рядом с большим размахом начались работы по осушению моря, и поэтому один за другим открывались новые магазины. Здесь он услышал, что Чан умер. Оказалось, поскитавшись по окраинам городов, он за несколько лет до смерти приехал на родину и жил здесь один, но основательно подорванное здоровье уже не позволяло ему выходить в море. Чан хотел, чтобы его похоронили на брошенной земле на берегу, как и всех бедных безземельных рыбаков, чтобы исчезнуть в море, понемногу размываясь волной. Когда-то Ёну, шагая по бедной деревенской набережной, остановился перед могилой. В пустынном отдаленном месте, где набегает и отступает соленая морская вода и густо растет сорная трава, возник холм с полуразвалившейся могилой, а вокруг нее собрались птицы и галдели, разыскивая пищу. Это и была прибрежная могила. Но сейчас и брошенных участков земли нет, и сын Чана, услышав о смерти отца, приехал из Сеула и кремировал тело. Чан превратился в пепел и был развеян по морю. Заказав себе рисовую похлебку с моллюсками и водку, Ёну не отрываясь смотрел на море сквозь покрытые молочно-белой пылью оконные стекла. Он подумал, что в этом путешествии ему больше не с кем встречаться.

Ёну не забыл землянку шаманки по прозвищу Бамбуковая хижина, в которой стоял запах заброшенной могилы. «Далеко же разнеслась твоя энергия почтовой лошади! Сдерживаемая волна, не дошедшая до далекого моря, вознеслась так высоко, как только могла. Будь осторожен. Вода дошла прямо до твоих ног».

Божественное пророчество ветра покинуло тело мальчика из К. Сейчас для умчавшихся, взметнув копытами, коней городка К. пришло время остановиться у моря перед крутым обрывом, под которым бушуют волны.

12

Ёнчжун достал большой пакет с ручками, брошенный в углу шкафа после дня похорон отца. Конверты, в которых передают денежные компенсации, тетрадь со списком приглашенных на похороны людей, незначительные квитанции. Всего лишь один сезон прошел, но от них исходило ощущение безмолвия и тления, как от вещей, лежавших внутри пыльного комода. Может быть, оттого, что они вдохнули запах смерти, кто знает. На дне пакета в конверте с документами Ёнчжун нашел визитную карточку двоюродного брата. В отличие от Ёну, который был старшим наследником рода лишь по записи в родовой книге и, считаясь сыном покойного старшего дяди, проводил обряд кормления его духа, двоюродный брат на самом деле был старшим внуком, получившим в наследство дом, а также орошаемые и суходольные поля. Подростком его послали учиться в город, административный центр провинции, где жила сестра отца, и сейчас он возглавлял отдел крупного предприятия. Он давно обосновался в Сеуле, но с Ёнчжуном виделся едва ли больше трех-четырех раз.

К счастью, разговор оказался не очень долгим. Конечно, двоюродный брат ничего не знал о Чон Мёнсон, родственнице, давно уехавшей за границу, и со стыдом признался, что плохо помнит даже двоюродную сестру Мёнсон, с которой вместе провел детство. Как старший внук он должен был что-то сказать, но им совсем не о чем было говорить. Близкие люди, о здоровье которых можно было бы спросить, все умерли, общих воспоминаний не нашлось, и обоих одинаково не интересовали дела ни в семье, ни у родственников, да и причин для этого не было.

— Ты знаешь, что недавно дедушкину могилу привели в порядок? Если получится оказаться в К., неплохо было бы заехать посмотреть.

Он с трудом нашел тему для разговора, но и при этом говорил очень осторожно и выбирал неопределенные слова.

— Конечно.

Ёнчжун ответил кратко. Затем двоюродный брат напомнил, что для дедушки Ёнчжун был самым дорогим внуком, и с горечью добавил, что в нынешних отношениях между двоюродными братьями, на его взгляд, нет ничего родственного, и если не касаться разговора о дедушке, то совсем не о чем говорить.

— Все так живут в столице, чего уж там.

Двоюродный брат сам оправдывал Ёнчжуна.

— Кстати, благодаря младшему дяде, который привел в порядок родовое кладбище, я хоть не потерял лицо. И без этого собирался навестить его и выразить благодарность, но вот случилось так, что пришлось выражать соболезнование.

Не желая заново выслушивать слова утешения, Ёнчжун в подходящий момент закончил разговор.

О том, что в К. находится могила дедушки, он почти не вспоминал. Деревянные рейки на двери комнаты дедушки, летним днем тяжело свисающие шторы из нанизанных бусин, раздающийся сквозь них отхаркивающий кашель. Широкий двор перед домом, настолько опрятно прибранный, что, возвращаясь из школы, он чувствовал достоинство даже в его спокойствии. Но все равно, мысль о том, что дом старшего дяди с длинным каменным забором, вдоль которого наперебой высовывались весенние цветы, находится именно в К., совсем не посещала его. Ёнчжун впервые подумал, что отец часто ходил на могилу дедушки, и в основном один.

Когда он учился, кажется, в выпускном классе школы, отец поехал на могилу и взял с собой детей. Они были там втроем первый и последний раз. Вспомнилось, что до административного центра провинции они доехали на поезде, а потом сели в такси. Когда оказались в поселке, отец, притворно покашливая, велел не волноваться Ёнчжуну, который опустил низко голову, боясь, что их увидят кредиторы. Ёну сидел рядом с водителем. И даже когда такси медленно проезжало мимо уездной канцелярии, местной управы и полиции, Ёну, уткнувшись лицом в спинку сиденья, безмятежно спал с таким видом, будто не имеет никакого отношения к тому, что появлялось за окном. После отъезда из К. они впервые оказались на родине.

Вокруг дедушкиной могилы стояли сосны, как ширма, а с подножия могилы можно было смотреть вниз на водохранилище. Было тихо и спокойно. Перед ними появились могильные камни, и отец плотно сжал губы. Пока Ёну неторопливо расхаживал вокруг и жевал ядрышки каштанов, раздавливая их носком ботинка, а Ёнчжун равнодушно рассматривал надписи на стелах, отец забрался на холм и прополол землю от сорняков. Потом он совершил большой поклон, полил водкой на могилу, как полагается, одним залпом выпил оставшееся в бутылке и, молча спустившись вниз, сел в поджидавшее их такси. У перевала Комчхичже он уснул, тонко похрапывая. Должно быть, водка была тому виной. Глаза его были влажными, поэтому борозды морщин казались еще более глубокими. Ёнчжун внезапно понял смысл слов, сказанных двоюродным братом в конце разговора. Именно отец привел в порядок семейное кладбище, подсыпал землю на могилу дедушки и посадил газонную траву. Отец знал, что это его последнее посещение могилы. В то время он был уже серьезно болен, и совершенно ясно, что он твердо решился на кремацию. Даже если Ёнчжун придет на семейное кладбище, могилы младшего сына дедушки там не будет.

13

Через некоторое время после отъезда семьи из К. в дом без предупреждения нагрянули кредиторы. В этот период Чонук работал контролером на стройках, по три-четыре месяца находясь на периферии. В основном это были строительные площадки малого масштаба в пределах уезда, такие как строительство здания полиции или универсального рынка. Среди кредиторов оказались даже родственники, старшие по возрасту, проживавшие в доме по несколько дней, и им накрывали стол в теплой части комнаты. Был среди них и член кассы взаимопомощи, в которой раньше состояла Сон Кымхи. Он шпионил за тем, как ведется хозяйство в доме, и даже заглядывал в кастрюли, открывая одну за другой. Нельзя сказать, что не было и старых друзей, привозивших ему вести из родных мест, которые выговаривали, что он из-за каких-то грошей не дает никому знать о себе. Но цель у всех этих друзей была одна. Они разузнавали местонахождение стройки, где работал Чонук, и с недоумением вопрошали перед другими, как может должник вот так бессовестно жить в Сеуле, и как при этом теплый рис не застревает у него в горле. Он вернулся бы назад, если бы удалось вернуть кредиторам хотя бы аванс за аренду жилья, а так ему пришлось жить в доме где-то на окраине, потом он перебрался в квартиру на втором этаже, а потом несколько раз менял подвальные комнаты.

Примерно один раз в два-три месяца Чонук навещал семью с видом оптимиста, переполненного чувством уверенности в завтрашнем дне. Ёнчжуну и Ёну он привозил дорогие кроссовки, как-то вручил им проигрыватель новой модели, чтобы у детей развивалось чувство прекрасного. Несмотря на немалую сумму за дополнительные уроки с репетитором, он всегда определял Ёнчжуна в группу учеников из богатых домов. И в каждый приезд Чонука непременным торжественным мероприятием был ужин всей семьей в ресторане, где подают жареное мясо.

Ёну терпеть не мог, когда его с Ёнчжуном вели туда. С того времени, когда они были еще детьми, Чонук взял за правило хвалить и ругать обоих сыновей, позвав их вместе. Воспитывая братскую солидарность, он всегда обращал большее внимание на ответственность, которая возлагалась на того, кто оказывал помощь, чем на гордость нуждающегося в помощи. И Ёнчжуну точно также не нравилось показное могущество отца. Несмотря на это, надо признать, что порочность и даже лицемерие взрослых, которым нельзя было не подчиняться, в период взросления воспринимались им как сила мира взрослых.

В тот зимний день зловещий холодный ветер с завыванием набрасывался на всех, остро покалывая, словно хотел разорвать кожу. Ёну не знал, что в этот день Чонук приезжает домой. Он поворачивал в свой переулок, и в этот момент грубое ругательство заставило его остановиться. В переулке находились трое мужчин. Один из них тряс кого-то, схватив за ворот пальто, а стоявший рядом мужчина в черных кожаных перчатках размахивал руками и не переставал браниться. Ёну узнал того, кто в руках мужчины раскачивался из стороны в сторону, не оказывая никакого сопротивления. Это был Чонук. Ёну невольно попятился назад. Тесно прижавшись спиной к ограде, он крепко уперся ногами в землю и бесшумно опустил на землю портфель. Сложив один за другим пальцы, он с силой сжал кулаки. Было видно, как мужчина опустил ворот пальто Чонука. По тому, как они грубо стали толкать его в спину, можно было понять, что они хотят войти в дом. Стремление Чонука не пустить их туда казалось упорным, но все, что ему удалось сделать — это упросить мужчин войти в его положение. За спиной Ёну раздались шаги еще кого-то, идущего в переулок.

Ёнчжун не увидел ничего особенно подозрительного в напряженной позе Ёну, который, прячась, подсматривал за тем, что происходит в переулке. Он собирался пройти мимо брата и повернуть к дому. И в этот момент Ёну схватил Ёнчжуна за руку.

— Подожди немного.

— Отпусти.

— Сказал же тебе, подожди.

Голос Ёну звучал тише некуда, но хватка, с которой он держал за руку Ёнчжуна, была железной. Он следил, не спуская глаз, за обстановкой на той стороне переулка и даже не повернул голову в сторону брата. Решив, что Ёну из-за какой-нибудь ерунды устраивает драку уже рядом с домом, Ёнчжун ни секунды больше не мог позволить ему стоять, удерживая его за руку. В этот момент Ёну вдруг отпустил его. Чонук и мужчины повернулись и направились к ним. В растерянности Ёнчжун не сумел даже как следует поклониться. Отступив назад, Ёну отвернул голову в сторону, потому что не хотел видеть, как на лице Чонука появится выражение замешательства и подавленности.

Чонук и двое мужчин исчезли из вида, и в уголках губ Ёнчжуна появилась кривая улыбка, означающая, что он изумлен. Глазами указывая на тощий портфель Ёну, брошенный у ограды, он легко поддел брата.

— Уж если ты так беспокоишься об отце, то бросил бы свои хулиганские выходки и занялся бы учебой.

Не успели эти слова слететь с губ Ёнчжуна, как Ёну с силой пнул портфель. Тот отлетел на приличное расстояние и перевернулся, из него вывалились какие-то предметы, и то, что упало на землю, сверкнув холодным блеском, явно было ножом. Почему в этот момент Чонук вдруг вернулся, никому уже не узнать. Может быть, он получил разрешение кратко оправдаться перед сыновьями. Некоторое время они молча стояли втроем, топча замерзшую землю, и смотрели на нож. У Чонука и Ёну было одинаковое напряженное выражение, и только в глазах Ёнчжуна промелькнул слабый интерес, но у всех троих лица ничего не выражали. Чонук наклонился и поднял нож. Может быть, виной тому был ворот на старом пальто, распахнутый из-за оторвавшейся верхней пуговицы, но лицо его с красным носом выглядело замерзшим.

— Это чье?

Никто не ответил. Держа нож в руке, Чонук, похоже, ненадолго погрузился в свои мысли. Еще казалось, что он прилагает огромные усилия, чтобы дышать спокойно. Наконец он протянул нож Ёнчжуну и сказал:

— Брось его куда-нибудь.

Это было последнее отцовское решение, вынесенное в противоборстве братьев. Но посмотрев на сгорбленную фигуру Чонука, отвернувшегося от холодного ветра, Ёнчжун мог точно почувствовать, кто его любимый сын.

Оставшийся один Ёну не спеша собрал свои вещи и сложил в портфель. По дороге домой он несколько раз останавливался, пиная каждый из разбросанных в переулке прогоревших угольных брикетов, попадавшийся ему на глаза. Нож валялся не очень далеко. Рядом с тем местом, где кредиторы трясли Чонука за ворот. Очевидно, Ёнчжун хотел как можно скорей избавиться от него. Этот нож, брошенный в таком месте, откуда хорошо был виден, казалось, не только знал, что Ёну не сможет удержаться и снова возьмет его в руки, но и ждал, чтобы сказать: «Вот ты какой!». Рядом с ним в куче угольных брикетов трепетали несколько упаковок от лапши и валялась пуговица от пальто.

14

После того как Ёну поступил в техникум, Чонук купил название у другой фирмы и снова начал свой бизнес. Получить деньги в долг стало значительно легче, поэтому он смог купить маленький домик. И новое пальто себе справил. Но это был уже не тот молодой, уверенный в своих силах предприниматель поселка К., решивший развивать малую родину. Уже давно Чонук поменял этот образ на образ скромного субподрядчика, у которого нет ни связей с влиятельными людьми, ни капитала. Теперь он планировал получить небольшую прибыль, основываясь на имеющемся опыте и умении находить выход из любого положения, и одновременно играл роль главы семьи, достигшего зрелого возраста.

В городке К. Чонук слыл непревзойденным тактиком в получении подряда на торгах, но в строительном деле был принципиальным и прямолинейным. Чтобы победить на торгах, он выуживал информацию, используя всевозможные связи, давал взятки и устраивал угощения нужным людям, и этим не отличался от других предпринимателей. Но среди них было немало людей, кто такими методами выигрывал заказ на строительство и, поручая другой фирме-подрядчику вести работы, зарабатывал огромные деньги. Фирмы, не сумевшие получить заказ напрямую от государственного учреждения и добывавшие его у тех фирм, кто выигрывал торги, не могли строить качественно, потому что должны были вернуть деньги, отданные фирме, ведущей переговоры о заключении подряда. Чем больше было посредников, тем больше увеличивалась сумма взяток, а взамен сокращались расходы на строительство. Важней было быстрей и дешевле добиться результата, нежели соблюдать основные принципы строительства или правила безопасности — того, чего сразу нельзя увидеть. Следовало закладывать в статьи расходов и деньги, которые шли в карманы чиновников во время сдачи объекта. Чонук не был таким. Полученный объект он всегда строил сам и руководил им непосредственно. Субподрядчику, который вел стройку некачественно, он второй раз работу не давал.

Строительный бизнес не назовешь прозрачным, и в зависимости от того, каким оказывался предприниматель, можно было сколько угодно раздувать или сокращать прибыль и убыток. Лучшего места для сколачивания нелегального капитала не найти. И на то, что теневой капитал строительных фирм направлялся в незаконные политические фонды, имелись причины. В те дни в Сеуле вовсю шли строительные работы в Каннам, центральном районе столицы. Чонук теперь находился в таком положении, что не мог участвовать даже в конкурентных торгах. Он был субподрядчиком самого нижнего уровня, которому оставалось заниматься только некачественным строительством. Недостойное общество делает человека бесстыдным и коварным, и сохранить чувство собственного достоинства в этой среде могут лишь немногие драчуны и упрямые новорожденные младенцы.

15

Если посмотреть «Журнал выдающихся людей поселка К.», то в нем имена распределены по разным категориям. В статьях, не отличающихся от сообщений о знаменитостях других провинций, главными героями были ученые мужья, обладатели необыкновенных талантов и личных качеств, люди, достигшие важных государственных постов, проявившие героизм во время войны. Рядом с именем человека стоят даты рождения и смерти, после представления его рода и родины предков даются имена нескольких известных потомков, по которым можно судить о роде, а после указания, чьим сыном он является, начинается такое же описание, как и в других изданиях. Интересно, что в журнале содержится много сюжетов о патриотах. Например, в одном говорится о героях, которые каждый раз, когда над страной нависали тучи войны, «брали под свое начало домашних слуг и местных солдат», «собирали добровольцев и провиант» и делали вылазку в стан врага или намеревались это сделать, но, узнав, что уже наступило перемирие, рыдали и возвращались назад. Пока они собирались, услышав весть о нападении врага, выбирали день отправки, с помощью воззваний собирали солдат и средства на военные расходы, война заканчивалась. Беда заключалась в том, что истинные патриоты живут в провинциях, отдаленных от Сеула.

Но в «Журнале выдающихся людей К.», если вернуться в пятнадцатый век, больше страниц отдано рассказам о почтительных сыновьях, чем историям о патриотах. Так, некий Ким Чиль, увидев, что во время кормления духов предков мышь попала в миску с соевым соусом, обхватил ее и зарыдал, после чего все мыши, зная о своих грехах, выползли наружу и подохли под миской. А когда он в течение шести лет жил в шалаше рядом с могилой родителей, по конфуцианским правилам соблюдая траур по ним, лишь вокруг могилы не падал снег, даже если на деревню обрушивался снегопад. Другого сына, Ю Сега, призвали к суду по иску, связанному с делом о расположении могилы матери, и жестоко наказали палками, после чего он слизывал сочившуюся кровь, ел личинок мух, появляющихся на ранах, и говорил: «Нельзя допустить, чтобы то, что приняло облик живого существа, на теле, данном мне родителями, топталось чужими ногами».

Истории о таких почтительных сыновьях содержат конкретные примеры. Так, когда родители оказываются в тяжелом состоянии, сыновья отрезают свои пальцы и вливают им в рот кровь, высасывают гной из их гнойников, пробуют на вкус их экскременты, чтобы узнать, выздоровел ли родитель; столкнувшись с бедой, отрезают от себя кусок плоти, варят и кормят родителей; проводят обряд захоронения по сложным правилам учения основоположника неоконфуцианства Чжу Си, и когда они совершают обряд кормления духов предков, им помогает то ли тигр, то ли олень. Не может быть, чтобы существовал повод для того, чтобы сын до такой степени, что вызывает удивление, заботился о родителях, поэтому нет даже необходимости придумывать, откуда возникла почтительность к родителям. А если говорить о причине, то она проста: они были родителями. Однако нельзя думать, что у тех, кто пишет истории о почтительных сыновьях, нет никакого мотива, будь то бессознательное стремление сохранить свои творения или политический мотив дисциплинировать общество.

Ким Ину, родившийся в 1392 году, — один из знаменитостей, чье имя упоминается в «Журнале выдающихся людей К.», был сыном министра придворного ведомства Кван Ни и праправнуком чиновника Янган Ёна. За заслуги в усмирении «мятежа Красных повязок» он удостоился чиновничьей должности высочайшего ранга. По традиции рисовали портрет такого чиновника, портрет вывешивали на стене и ему поклонялись. Этой честью и денежной премией наслаждался не только сам герой. Его родителям и жене присуждался чиновничий ранг, выше прежнего на три позиции, а одному сыну давалась должность чиновника седьмого ранга. Если не было сына, восьмой чиновничий ранг доставался одному из племянников или зятьев. Если изначально был потомок, поступающий на государственную службу, его не подвергали соответствующему экзамену, а возводили в должность по особому указу государя. Ему в подчинение полагалось дать пять прислужников и девять стражников, сто наделов суходольной земли и десять рабов. Таким образом, если в семье кто-то один становился знаменитым, то его родители, дети, родственники и все остальные члены клана оказывались в выигрыше, и это не зависело от каких-то личных отношений или общественного положения, а обеспечивалось системой. То, что жизнью частного лица управляет отдельный клан, являлось системой аристократического общества. Рядом с именем сдающего экзамены на высшие государственные должности обязательно следовало писать имена родственников по отцовской линии и, кроме того, даже имя дедушки по материнской линии. Это как раз объясняло, из какой семьи происходит претендент, и служило ему визитной карточкой. Статус семейного клана представлял собой не только непрактичный фундаментализм учений Конфуция и Мэнцзы — все это непосредственно имело отношение к хлебу насущному. Оно немногим отличалось от усилий, затрачиваемых современными людьми на то, чтобы заработать денег.

В те времена принадлежность человека к определенному клану оказывала влияние на всю его жизнь. Так происходило при хороших делах, но в особых случаях, когда кто-то совершал ошибку, это сказывалось на родственниках чуть не до третьего поколения — на родителях, братьях, жене и детях.

Ким Ину, будучи заслуженным чиновником самого высокого ранга, был понижен в должности на следующем основании. Его младший брат, Ким Кабу, направленный послом в страну, которой правила династия Мин, в качестве дани преподнес пони, выращенных на острове Чечжудо, но не смог выполнить поручение должным образом и попал в беду. В результате этот проступок отразился даже на судьбе его старшего брата.

По этому поводу осталось два вида записей. В личном сборнике сочинений, написанном сыном двоюродного брата Ким Ину, представлены такие стихи сожаления: «Когда же прибудут пять тысяч дарственных лошадей? Под тенью цветков сливы лишь трава разрослась буйно». Человек, завидовавший Ким Кабу, подставил одну черту к числу десять, написанному по-китайски, и пять десятков лошадей, преподносимых императору династии Мин в виде дани, превратились в пять тысяч, в чем и обвинили посла, вызвавшего недовольство китайского императора. Однако в «Истории государства Корё» указывается, что Ким Кабу из пятидесяти пони хорошей породы, выведенных на острове Чечжудо, двух потерял и заменил их другими лошадьми, о чем впоследствии стало известно. Династия Мин по этому делу вынесла порицание корейскому королю Конмину, и бывшего посла Ким Кабу вместе с чиновником-переводчиком казнили как преступников. Какая из историй правдивая, никто не знает. Можно разобраться и в реальности приношения дани в размере пяти тысяч голов пони в те времена, и в том, можно ли было сослаться на отважную метафору древних людей, которые выразились, что длина водопада равна длине семи тысяч рук, вытянутых в стороны, или можно изучить, какие ошибки в «Истории государства Корё» каким летописцем были сделаны, и под влиянием какого правителя. Можно также провести исследование, сравнивая надежность и авторитетность исторических хроник и неофициальных историй.

Но к таким делам у современного человека нет интереса. Записи о Ким Ину, который был связан общей судьбой со своим родом и был вынужден нести благочестие и беды вместе со всем кланом, для горожанина-индивидуума представляются всего лишь «древними сказками». Неправомерная власть, основанная, прежде всего, на кровном родстве, на связи между земляками и выпускниками одного университета, идет вразрез с современной моралью, которую называют уравниванием шансов, исходящим из способностей определенной личности. Система, направленная на то, чтобы контролировать общество по намерению власть имущих, которая свободу от идеологии некого человека выставляет ошибкой всего рода, должна была быть устранена должным образом. В большом городе даже отец и сын — отчасти всего лишь люди одного времени.

Это была истина «Истории о четырех братьях», о которой думал Ёнчжун, сын поселка К., уехавший в большой город.

16

Придя в офис немного позже обычного, Ёнчжун обнаружил на столе среди корреспонденции заграничное письмо. Четкие буквы были написаны как будто неуверенно, и на конверте стоял штемпель Канады.

«Я очень долго думала, стоит ли посылать это письмо. До сих пор не знаю, правильно ли поступаю. Я узнала от менеджера того дома, где жила раньше, что кинорежиссер Чон Ёнчжун разыскивает Чон Мёнсон. Может быть, вам обо мне рассказал отец? Я родилась в 1966 году в городе Т., а зовут меня Дженнифер Чхве. Корейское имя — Чхве Мёнсон, а по фамилии отца — Чон Мёнсон. Но я никогда не видела отца. И о братьях, живущих в Корее, кроме их имен мне ничего не известно. Хотелось бы узнать, почему вы меня разыскиваете. Мне было десять лет, когда я уехала из Кореи, поэтому не умею хорошо писать по-корейски, извините. Пишу с маминой помощью. Жду ответа.»

ЛАСКОВЫЙ ОБМАН НАДЕЖД

1

Тайна и ложь / Режиссер Чон Ёнчжун / Эпизод 11

— Иногда ложь содержит в себе больше правды, чем действительность. Не ломайте наложенную не нее печать, которая называется тайной.

После этих слов женщина идет дальше. Ее шаги спокойны и изящны. Мужчина отстает от нее на несколько шагов, иногда поглядывая на старые деревья толщиной в несколько обхватов и на белок, исчезающих в их глубине. Мужчине кажется, что он уже где-то ее видел со спины. Это ощущение появилось у него с первого дня знакомства. Когда их глаза встречались, в груди сам по себе поднимался нежный трепет. Может быть, в какое-то мгновенье своей прожитой жизни он сталкивался с этой женщиной.

Когда несколько лет назад мужчина очнулся на больничной койке, выяснилось, что он ничего не помнит о своем прошлом. Лечащий врач сказал, что «последовательная» память не потеряна, благодаря чему в повседневной жизни проблем не должно быть. Но лишившись «повествовательной» памяти, он ничего не мог вспомнить из прошлого. Его навестили люди, назвавшиеся родственниками и сослуживцами, и рассказали, что его, сильно пьяного, кто-то ударил по голове железной трубой и забрал кошелек. Возраст, профессия, семейные отношения, дом, в котором он живет, — то, что он собой представляет и совершенно исчезло из его памяти — благодаря этим людям одно за другим стало восстанавливаться в памяти. Оказалось, что он был намного более надменным, грубым и бездарным мужчиной, чем сам ожидал.

— А я был женат?

Женщина, называвшая себя его матерью, ответила, что он был женат.

— А где моя жена?

— Умерла.

— А детей не было?

— Сын умер в пять лет.

Чтобы привыкнуть к себе, мужчина часто смотрелся в зеркало. Глядя на тень, нависшую над своим лицом, он предполагал, что является несчастным и ничтожным человеком, но действительность оказалась страшней его догадок. Жена покончила собой, перерезав вены, но это нельзя назвать даже потрясением по сравнению с тем, что сначала она задушила ребенка. Ему сказали, что два трупа лежали в прихожей перед дверью, чтобы муж, вернувшись домой после работы, сразу их увидел. Мужчина предполагал, что если жена его так жестоко ненавидела, значит, у него были какие-то проблемы, но он никак не мог вспомнить, что совершил по отношению к ней. Чем больше он узнавал о себе, тем сильней убеждался: он тот, кого совершенно не за что любить. И все-таки ему хотелось вернуть свою память. Каким бы плохим и жалким ни был человек, этот человек — он сам, и он думал, что нет ничего страшнее на свете, чем жить как существо, не знающее, кто оно на самом деле.

— Может быть, мы раньше где-то с вами встречались?

Женщина в ответ отрицательно качает головой.

— Возможно, вы могли встречаться с моей сестрой. У нас такое часто бывало.

— А не было такого, что вы нарочно выдавали себя за сестру?

— В детстве. Было интересно обманывать людей.

— Как и тогда, когда вы обманули меня, сказав, что ваше лицо после пластической операции?

Женщина останавливается и оглядывается на мужчину.

— Это потому что вы сыщик, и я тогда должна была все скрывать.

— И сейчас тоже?

— Сейчас нет.

На белом лице женщины появляется нежная улыбка.

— Однако вы спрашиваете, я отвечаю, и это то же самое, что и прежде.

— Мне хочется узнать о вас все. Ясной или пасмурной была погода в день вашего рождения, на рассвете или в полдень вы родились, и, начиная с этих мелочей, какую закуску к рису вы ели сегодня утром, какой сок хранится в вашем холодильнике, где вы купили это красивое платье, надетое на вас, и какая еще одежда есть у вас в шкафу, а когда встречаетесь с друзьями, какие ведете разговоры и кто из актеров кино вам нравится.

— Я тоже вас спрошу кое о чем.

Женщина подходит к мужчине и берет его под руку.

— Как вам кажется, каких деревьев в этом лесу больше всего?

— Этого я не знаю.

— Дубов. У них много разновидностей. Между зубчатым и монгольским дубами появился зубчато-монгольский дуб, между курчавым и дубом Тумберга — курчавый дуб Тумберга. Деревья смешиваются друг с другом, но корни свои где попало не пускают. Сосна не любит почву с повышенной влажностью. А ясень, наоборот, любит. Даже если земля выглядит сухой, стоит копнуть под ясенем, как появляется вода. Лишь инстинкт самосохранения определяет сущность деревьев. Можно сказать, это судьба семян, разбросанных по свету.

Некоторое время они молча идут по лесной тропинке. Женщина не может видеть, что глаза мужчины вдруг наполняются слезами.

— Как вы думаете, почему сироты, даже состарившись, стремятся найти своих родителей?

— Трудно сказать. Может быть, чтобы узнать, кто ты есть на самом деле?

— А что изменится, если узнаешь? Неужели обретешь спокойствие? Все говорят, что хотят свободы, но, в то же время, если ты ничему не принадлежишь, то чувствуешь тревогу, и, как мне кажется, такое противоречие есть в каждом. Поэтому можно сказать, что люди наводят порядок в собственном существовании. Ведь если ты сам определил: «Вот я такой человек», то приходит спокойствие. Привычка спать лежа на боку пришла от отца, а слабые легкие тебе достались от матери. Если размышлять таким образом, становится не так страшно, правда? И свою подлинную сущность моя сестра хотела сохранить, возможно, по той же причине. А всё потому, что человек, каким бы он ни был, является слабым существом.

— Да, это так.

У мужчины покраснел нос, он запрокидывает голову, чтобы из глаз не полились слезы.

— Ради того, чтобы узнать, кто он, человек бродит повсюду, но в последнем месте, куда он доберется, может ничего не оказаться.

2

В офисе Ёнчжуна в ящике стола находилось не только письмо от Чон Мёнсон. Там был и номер телефона, полученный от Чури.

— Когда моей маме позвонили первый раз, она сказала, что не знает вашего адреса. Тогда звонившая пояснила, что она ваша младшая сестра. Господин режиссер, вам не хочется скорей увидеть, как она выглядит? Ведь сестра же все-таки.

Когда Чури задала вопрос, в памяти Ёнчжуна всплыла последняя фраза из письма. «Буду ждать ответа». Это были вежливые заключительные слова, напоминающие стиль старых пособий по написанию писем.

В отличие от Чури, помощник считал, что нужно быть осмотрительным, поскольку могут возникнуть проблемы с имуществом.

— Надо проверить, на самом ли деле она ваша сестра. Разве можно поверить лишь одному письму и просто так отдать кому-то целый дом?

Вообще, и без совета помощника Ёнчжун подумал, что сначала следует позвонить в Канаду. В конце концов, дальше уже нельзя было откладывать дело, следовало поехать в К. и покончить с отцовским домом. Прежде всего, правильно было бы созвониться с Ёну, но Ёнчжун сам не мог понять, почему ему так не хочется этого делать.

То ли вообще город — такое место, то ли бизнес в нем развивался успешно, как говорил отец, но в Т. он оставлял жену и Ёну, которому едва исполнилось сто дней, и постоянно один уходил из дома. Впервые в жизни матери пришлось вести хозяйство на чужбине, без единого знакомого, и от тоскливого одиночества ей даже не хотелось думать о том, насколько ребенок дорог ей. Она даже нарочно продемонстрировала отцу, вернувшемуся однажды поздно, что ей все меньше хочется вставать среди ночи и разводить молоко для сына. Голодный Ёну отчаянно плакал, и отец вскочил и набросил на него одеяло, чтобы крик не доносился до соседей. Однако, даже вспотев, придавленный одеялом ребенок не прекращал плач, и тогда отец включил радио и засунул его под одеяло. Каждый раз, когда мать говорила о том, насколько равнодушен к семье был отец в городе Т., и насколько трудно было растить младшего сына, Ёну, естественно, показывал, что терпеть не может эту историю, но мать как будто в отместку за пережитое часто выбирала эту тему для разговора. Это был единственный рассказ о Т., который помнил Ёнчжун.

3

Ёну расставил створчатую ширму, установил церемониальный стол для проведения обряда кормления духа, потом на маленький столик, стоящий перед ним, поставил курильницу и ритуальный сосуд с песком, куда были воткнуты ароматизированные палочки. Пока Ёну на поминальной табличке писал имя старшего дяди, его статус, даты жизни и смерти, жена с выражением на лице, полным недовольства, носила кушанья на подносе. Сын спросил у Ёну, переставлявшего с места на место тарелки с яблоками и грушей на церемониальном столе, зачем он так делает.

Ёну объяснил правила, по которым накрывается церемониальный стол: красные фрукты располагаются на восточной стороне, а белые — на западной, рыбные блюда ставят на восточной стороне, а мясные — на западной. Но, совершая обряд кормления духа в квартире, не было необходимость в четком определении сторон света. И ширму он установил не точно на севере. Ёну сделал два больших поклона.

Жена принесла на подносе рис и суп для совершения обряда и бросила сыну:

— Нечего учиться бесполезным вещам.

Ёну подумал, что она права. И слова о том, почему он — не старший, а младший сын — должен совершать обряд кормления духа дяди, которого даже и не видел никогда, были верными.

В молодости на Западном море Ёну каждую ночь видел сны. Иногда он выходил к утреннему морю с тяжелой головой. Морская вода, которая выплевывает желтую песчаную землю в обнимающую ее белую пену и убегает в далекое море, длинное-предлинное побережье, дающее такое ощущение, будто кто-то смотрит тебе вслед, как бы далеко ты ни уходил, оставив за спиной песчаный пляж. К Западному морю он не ездил с тех пор, как когда-то давно покинул его на отцовской машине. Теперь и дом, где он снимал комнату и в дождливый день слушал музыкальные поздравления в честь дня рождения, вылетавшие из старого радиоприемника, наверное, уже нельзя будет найти.

— Ты был недалеко от того места, где погиб твой старший дядя. Судя по тому, куда ты добрался, теперь, кажется, ты уже побывал везде, где только мог.

После этих слов отец немного помолчал. Потом глубоко вздохнул, словно выпускал из себя то, что очень давно сдерживал внутри себя.

В детстве, когда собирались двоюродные братья, случалось, над Ёну подшучивали, говорили, что он ребенок, проданный духу. Ёну больше всего боялся, что он может быть неродным сыном отца, поэтому наскакивал на обидчиков и дрался до последнего.

Подростком он иногда даже чувствовал обиду в душе, ему казалось, что всю трагическую участь рода, символом которого стал старший дядя, он вынужден взять на себя. Это также могло быть лишь неким процессом взросления, как волнение детства. Однако он ни разу не поменял своего мнения относительно того, что место рядом с отцом всегда принадлежит лишь Ёнчжуну.

Расставив посуду с вареным рисом и супом в соответствии с ритуалом, Ёну еще раз сделал большой поклон и на этом закончил короткий обряд кормления духа. Он сжег поминальную табличку, закрыл входную дверь, которая была приоткрыта — якобы для того, чтобы вошел дух дяди. Обряд кормления духа в одиночку, без братьев, без родственников, с которыми можно было бы вместе пошуметь и поговорить об умершем, поневоле получался небрежным и неполноценным. Церемониальный стол убрали, сложили ширму, и тут подошло время сериала. Жена Ёну включила телевизор и сказала как будто сама себе:

— На твой день рождения можно не готовить отдельно, хоть это хорошо.

На рассвете того дня, когда принесли гроб с телом старшего дяди, мать лежала в задней комнате в ожидании родов. Говорят, крик новорожденного, раздавшийся в доме, в котором приглушали плач и сдерживали печаль, был необыкновенно громким. В ту секунду отец плотно закрыл глаза, словно услышал весть о каком-то несчастье, и как раз в этот миг огромные часы, висевшие на стене в комнате напротив, начали громко звонить, словно превратились в траурный колокол.

4

Друзья Чонука, с которыми он учился в школе высшей ступени К., разделились на два крыла: одни присоединились к Демократическому студенческому союзу, к правым, а другие — к Лиге левых студентов. Увидев тела пастора и пресвитера церкви К., заколотых бамбуковым копьем и висевших на сосне при входе в деревню, взволнованные христиане встали на сторону правых. Но Чонук был на стороне левых.

Он и на собрания, которые открывались по ночам, ходил активно. На этих собраниях и учениц было немало. Сон Кымхи и ее подруги, члены группы «Семь цветков вьюна», почти все принимали участие в них из-за председателя школьного совета женской школы К. В то время среди учениц была мода выбирать в качестве подражания ученицу старших классов и сопровождать ее как объект любви, и председатель школьного совета женской школы К., сообразительная и храбрая, как мужчина, была любима всеми ученицами. Собрание называлось идеологическим, но кроме нескольких организаторов все чувствовали себя как на встрече друзей, и в действительности, среди учеников и учениц старших классов возникло немало любовных связей.

Но однажды случилось «настоящее дело». В школе шли занятия, когда от организаторов левого движения был тайно передан ученикам приказ собраться. Чтобы не вызвать подозрения у руководства школы, велено было разбиться на группы, первой из них собраться после второго урока и подняться в горы, а второй — покинуть школу после четвертого урока. Местом встречи было священное дерево. Чонук попал во вторую группу. Он дал торжественное обещание друзьям из первой группы скоро встретиться, и после их ухода стал с тревогой ждать условленного часа. Однако после третьего урока двери школы оказались под контролем. Руководству школы донесли о планах организаторов Лиги. Ученики, покинувшие школу после второго урока, поднялись в горы и стали партизанами, а те, кто оказался с Чонуком в другой группе, остались гражданскими людьми. Эта разница во времени изменила судьбы многих людей. Из всех друзей, поднявшихся в горы, погибших было больше, чем тех, кто выжил и вернулся. Люди, оказавшиеся во второй группе, всю дальнейшую жизнь должны были носить в душе тяжесть невыполненного долга. Председатель школьного совета женской школы К. вернулась живой, но обморозила пальцы ног, поэтому никогда не снимала носки перед другими людьми. Старший брат Чонука, Чеук, бывший одним из лидеров левого движения учеников, довольно неожиданно оказался в живых благодаря друзьям из союза правых. По настойчивой просьбе Чон Сониля они вооружились как отряд по розыску преступников и в результате многодневных поисков в горном ущелье нашли умирающего Чеука. Они рассказывали, что Чеук трясся всем телом, как наркоман, и не мог даже узнать друзей в лицо. Жители К., все как один, не сговариваясь, скрыли прошлое Чеука. Но защитить его от трагической судьбы не могла даже репутация Чон Сониля, которого все считали добродетельным человеком. Чеук утонул в море, а его жена — и года не прошло как ее выдали второй раз замуж — вошла в чулан, где висели лопаты и мотыги, и повесилась на балке. Когда племянница Мёнсон ушла из дома искать свою мать, Чонук чуть было не раскрыл одну из семейных тайн. Так и случилось бы, если бы в той деревне в сарае он не обнаружил Ёнчжуна и Мёнсон, лежащих в объятиях друг друга.

5

Когда на съемочной площадке беспорядок, актер не может сосредоточиться на игре. То, что актеры, ожидающие своей очереди, или сотрудники во время перерыва все вместе наблюдают за снимающейся сценой, входит в правила поведения при совместной работе. Перед началом съемки звучало: «Всё, всем быть внимательными!», и произносить эти слова было делом помощника. Но порой случалось и так, что ему, поглощенному Чури, сначала Ёнчжун должен был подать сигнал. Разгоревшийся во время съемки скандал с актрисой, пусть даже дебютанткой, оказался происшествием, которое вполне мог вызвать интерес к себе. Однако в желтой прессе не появилось ни одной строчки о нахождении Хан Чури за рулем в нетрезвом состоянии, и это благодаря тому, что помощник очень быстро смог договориться с журналистами. Банана язвила, спрашивая, не больше ли у него способностей к работе менеджера, чем к работе помощника режиссера. Еще она говорила, что ему можно поступить на службу в крупную фирму — в специальный отдел, занимающийся устранением скандалов в окружении олигархов. Но, несмотря на это, помощник все больше привязывался к Чури. Он даже ругал вечеринку в день рождения Бананы, считая, что Чури не села бы за руль пьяной, если бы в ту ночь Ёнчжун в офистеле ответил на ее звонок. Он даже вызвался быть ее водителем, вмешивался в дела девушки, связанные не только со съемкой фильма, но и касающиеся ее личной жизни.

И в движениях массовки, идущей по улице так, словно им все безразлично, есть видение плана, просчитанного режиссером. Если массовка расположится не там, где следует, то может пропасть правдоподобность всего действия, и каждый раз в таких ситуациях нервы Ёнчжуна напрягались еще больше. Случилось и такое дело: две съемки, запланированные в один день, оказались в разных местах на расстоянии в несколько часов езды друг от друга. Помощник, руководивший подготовкой площадок к съемкам, не мог не знать, что чем дальше расстояние, тем больше времени и денег потратится на перемещение немалого количества оборудования и всех занятых в фильме людей. А если говорить о хорошем, то Чури теперь во время съемок почти перестала сбиваться, произнося речь своей героини. «В жизни много мест, где произошел тектонический разрыв земли. Мы не сделали последнего шага, поэтому до сих пор не упали, вот и всё». Или «Иногда я тоже думала: хорошо бы моя жизнь оказалась сном, который видит какой-то незнакомый человек». Даже с таким сложным текстом сцены снимались за один дубль.

У Ёнчжуна был замысел в начале съемок использовать остроугольный объектив с голубым фильтром, а потом постепенно перейти к объективу с длинным фокусом и оранжевому тону. Чем ближе к концу фильма, тем более нежные тона: по мере того как растет самосознание героини, должен меняется цвет ее лица. Работа со светом была нелегкой. При сильном освещении изображение становится четким, но исчезает ощущение таинственности. Беспокоило, смогут ли в процессе монтажа сделать как следует кадры, снятые с наложением фильтров, поскольку на это требовалось много мастерства. А при перекрестной съемке особенно много нервов уходило на снимавшиеся без фильтра кадры с исполнителем главной мужской роли.

Банана была сценаристом, хорошо знавшим настроение Ёнчжуна, который хотел на съемках сделать все как можно лучше, не оттягивая все до процесса монтажа. Поскольку фильм складывается из соединений множества кадров, отснятых отдельно, то нужно очень тщательно следить, чтобы не изменилась одежда актеров или декорация по сравнению с тем, что было отснято ранее. Когда актер играл не так, как в предыдущей сцене, или его внешний вид чем-то отличался, Банана тут же давала знать Ёнчжуну.

— Господин режиссер, в тексте есть слова «Я не хочу, но выбора нет». Так вот, сейчас Чури, говоря «не хочу», взяла стакан с водой, а до этого подняла стакан после этих слов. В снятом перед этим дубле у нее на пальце не было того кольца. Правую ногу она держала на левой, а сейчас наоборот.

Когда Ёнчжун получал такие замечания, он делал еще один дубль.

Снимать актера в одной и той же сцене несколько раз под разным углом было делом обычным. Если где-то в середине фильма отснята не совпадающая с предыдущим дублем сцена, где бокал вина поднимается не в тот момент, и ее оставить как есть, вполне вероятно, что монтажер соединит кадры, независимо от того, хорошо или плохо сыграл актер, лишь бы прошла сцена, где поднимается бокал. Возможно, обошлись бы без пословицы «И на солнце есть пятна», но сказать, что выбран самый удачный дубль, будет нельзя. Благодаря скрупулезности Бананы удалось тут же исправить многие оплошности. Но она по малейшему поводу вставала на рельсы и преграждала путь двигающейся камере, чем часто доводила оператора до брани.

Поздняя летняя жара была невыносимой, деньги кончались, желанный дубль легко не получался. Вот уже несколько недель Ёнчжун почти не отвечал на телефонные звонки из внешнего мира. И Ёну он до сих пор так и не позвонил.

6

Машина подъезжает к одинокому безлюдному ресторану на берегу моря, и тут же Ёну открывает дверь и бежит к морю. Ёнчжун медленно выходит из машины и глядит, прищурившись, на далекий горизонт. Отец выходит самым последним. Должно быть, не смог выдержать августовской жары и вздремнул невзначай — на щеке отпечатался четкий след.

Ёну во всю прыть мчится через песчаный пляж, в один миг сбрасывает обувь и стягивает носки. В полнолуние, когда на Западном море начинают накатывать волны прилива, словно бросаясь в атаку, выкрикивая что-то, и по одному убегают назад, белая пена, висящая клоками в когтях вздыбившихся, как хищный зверь, волн, кипит и бурлит. От такой мощной волны тело Ёну, кажется, само собой устремляется вверх. Песчинки, застрявшие между покрасневшими пальцами ног, понемногу рассеиваются в воздухе при каждом прыжке. Море, увиденное им впервые, на огромном столе большое количество закусок к рису, так, что не хватает места расставить все тарелочки, а на них моллюски, крабы, всевозможные морепродукты, и шум волн, неистово ревущих за окном, пока они одно за другим пробуют все эти яства, жестяная вывеска одинокого ресторана, громыхающая на морском ветру, веселый хохот отца…

Память Ёнчжуна сохранила кое-что другое. В прибрежном ресторане находились посетители, ожидавшие отца. Чиновники в белых рубашках с открытым воротом, без галстука и синих брюках от костюма. И прислуживающая им женщина в национальном платье, ярко накрашенная, с уложенными в узел волосами. Женщина сидит вплотную к отцу и безо всякого стеснения руками кладет ему в рот очищенные от костей кусочки рыбы или мясо краба. На ней короткая кофточка, и каждый раз, когда она поднимает руку в сторону отца, в глаза Ёнчжуна, сидящего напротив, бросается полная грудь, придавленная тесьмой от юбки. Причина того, что отец притворно покашливает и отказывает женщине, ухаживающей за ним, кажется, в том, что он не хочет смущать приглашенных гостей, а не сына. Женщина и на Ёнчжуна бросает взгляд.

— Ой, какая прелесть этот маленький гость! И глаза такие умные!

Лицо Ёнчжуна, которого назвали гостем, становится пунцовым.

Опустошив миску с рисом, Ёну тут же снова убегает к морю. Ёнчжун, вышедший на террасу и усевшийся там, один слушает непристойные шутки пирующей компании, доносящиеся из открытого окна. Судя по всему, довольно опьяневшие отец и сытые гости собрались идти плавать в открытую купальню, расположенную неподалеку. Стол убирается, и мужчины, каждый встав лицом к стене, переодеваются в плавки, приготовленные хозяевами ресторана. Отец, вернувшийся из туалета, снимает трусы самым последним, и, надевая оставленные ему плавки, просовывает ногу в дырку. В этот момент в комнату неожиданно входит женщина. Она не только не смущается или теряется, но даже восклицает «Какой милый!», хлопает отца по голому заду и заливается смехом. Мужчины в комнате, включая отца, громко смеются. Ёнчжун отчаянно не отрывает взгляда от моря. Фигура Ёну выглядит маленькой рядом с далеким молом, на который волны, выгнув свои тела, набрасываются с грохотом, со страшной силой и неизменно разбиваются об него. Уже много раз он заходит глубоко в море, а когда набегает волна, изо всех сил мчится к берегу.

— Вот дурачок! — бормочет Ёнчжун, скривив лицо.

7

То, что называют взрослением, есть осознание своего места во времени и пространстве. Если понимаешь ничтожность своего положения, то можешь называться взрослым. Мальчики рано сами постигают свое Я, но до тех пор, пока не встретятся с окружающим их временем и пространством, они еще не взрослые. Одна из движущих сил, способствующих взрослению мальчиков, — разочарование.

На вводном уроке по общественным наукам в первый год учебы Ёнчжуна в средней школе учитель географии спросил, какой высоты самая высокая гора в мире. Никто не смог дать точного ответа.

— Самая высокая гора в мире равна восьми тысячам восьмистам сорока восьми метрам, самая высокая гора в Корее — двум тысячам семистам пятидесяти метрам, и в поселке К. — семистам тридцати четырем метрам. Одним словом, вы — неисправимая деревенщина, вот о чем речь. Смысл изучения географии в следующем: лишь зная, насколько велик мир, можно понять, насколько вы сами ничтожны. Вы просто червяки!

До конца учебного года насчитывалось всего несколько имен учеников, которых помнил учитель географии. В основном он называл их обобщенно «деревенскими выродками», после чего девять из десяти получали от учителя удары кулаком и пинки. Если Ёнчжун и чувствовал благодарность по отношению к учителю географии, то, конечно, не из-за того, что тот называл его по имени. Причина была в другом. Будучи сыном поселка, окруженного закрывающими кругозор горами, от силы достигающими шестисот-семисот метров, ему пришлось усвоить, что такое насмешка по отношению к себе.

Это случилось во время «слепого» свидания, когда Ёнчжун учился на первом курсе юридического факультета. Собеседницей оказалась столичная студентка, даже на первый взгляд выглядевшая состоятельной, утонченной и жизнерадостной, с разносторонними интересами, поэтому тем для разговора хватало. Она была откровенной и уверенной в себе настолько, что призналась в большом опыте этих встреч и о предпочтении студентам юридического факультета и курсантам военных заведений, скучным, но зато с хорошими перспективами. На предложение Ёнчжуна пойти поужинать вместе студентка непринужденно ответила, охотно кивнув головой:

— Кажется, сегодня у меня удачная встреча. А то целый месяц лишь «ладо»[39] попадались.

Ёнчжун подумал, что она имеет в виду марку часов. Студентка, сморщив мило носик и прищурившись, с таким видом, будто удивляется, почему он этого не знает, добавила:

— Я о провинции Чолладо.

Услышав это, Ёнчжуна, говоривший почти без интонации, присущей родному диалекту, замолчал. Ему стало неприятно. До этого случая он жил, не осознавая, что для него значит родина, а теперь вдруг смело заявлять о ней казалось ему ребячеством, а если бы он сделал вид, что ничего не заметил, то это выглядело бы так, будто он сам признаёт в себе слабое место и скрывает его. Конечно, он почувствовал себя оскорбленным, но по какой причине — не знал: то ли оттого, что он сам уроженец К., то ли оттого, что не был похож на такового. Если и следует чувствовать благодарность к той студентке, то из-за того же, что и к учителю географии. Ёнчжун никогда не мог избавиться от мысли, что он — деревенщина. Именно осознание этого помогло ему превратиться в анонимное существо, подходящее для городской жизни.

Когда помощник сказал, что ему надо посоветоваться, на его лице уже было написано то, о чем он хочет поговорить. Помощник, налил сам себе пива и с жадностью выпил. Выглядел он довольно серьезным.

— Проблемы с Чури?

— Да. Если говорить прямо, у нее будет мой ребенок. В последнее время не могу спать.

— Почему?

— Как почему?

В реакции помощника, задавшего встречный вопрос, чувствовалось скорей возбуждение, нежели переживание.

— Говорю же, она беременна от меня.

— И что ты собираешься делать?

— Придется жениться.

— Да, конечно.

Ёнчжун ответил спокойно, без удивления, и помощник, очевидно, подумав, что реакция на его важное решение слишком слабая, состроил еще более серьезную и решительную мину и налил себе еще раз.

Для актрисы замужество — нелегкое решение. Кроме того, в возрасте двадцати с небольшим лет рано было думать о браке. Искренно ли она хочет всю жизнь прожить с помощником — этот вопрос был самым важным, но Ёнчжун не мог этого узнать. Вместе с тем очевидно, что помощник, не имеющий регулярного дохода, тоже не был готов к созданию семьи. Он сам знал лучше других, что на самом деле жениться не может. Признание этого факта было мучительным, и, кроме того, ему казалось трусостью признаться в этом, поэтому оставалось только разыграть необходимый спектакль. Все, что мог сделать Ёнчжун — пить вместе с ним до тех пор, пока помощник сам не закончит свою игру. Настойчиво отговаривать его от женитьбы, одну за другой объясняя причины, казалось лучшим способом, и советы, которые помощник хотел от него услышать, делая вид, что не может к ним прислушаться, как раз могли быть таковыми, но Ёнчжуну совсем не было присуще действовать по сценарию.

— Господин режиссер, знаете ли вы, что я собой представлял, когда решил заняться кино? Тогда я был почти помешан на нем. Даже когда я работал самым младшим в отделе режиссуры, получая около четырехсот долларов, как чернорабочий, для меня важным было лишь то, что я могу жить, занимаясь любимым делом. Я до такой степени увлекся кино, что взял денег в долг и поехал в Голливуд.

— Впервые об этом слышу.

— Уже несколько лет прошло с того времени. Это даже экскурсией детсадовца не назовешь. Такая стыдоба, что никому об этом не рассказывал.

Киностудия «Юнивёрсал» открывалась в девять часов утра. Помощник стоял в толпе и ждал, когда откроется дверь, и тут из транслятора раздалось «Добро пожаловать в Голливуд!». Затем вместе со звуком хлопушки начался отсчет, как во время начала съемки. Прозвучало «Три, два, один, мотор!», и все посетители, повторявшие отсчет, издавая громкий возглас «Ва-а!», гурьбой направились внутрь здания. Уже тогда его душа трепетала. На объявлении, висевшем на стене, под словами «Расписание съемок на сегодня» был указан план съемок. Оказалось, в студии, до которой рукой подать, такие режиссеры, как Спилберг и Тим Бартон, снимают Джулию Робертс и Джека Николсона. Помощник не мог даже вздохнуть. Лишь кино властвовало над ним.

Он долго сетовал, что чистая любовь к кино исчезла без следа и осталась только страсть к одной женщине, и чем дальше, тем более несвязной становилась его речь. Время от времени он замолкал, вежливым тоном бормотал «Господин режиссер, извините меня» и пытался управлять собой, но это ему плохо удавалось. Ёнчжун тоже почувствовал себя пьяным, под глазами стало гореть и тело размякло.

— Господин режиссер, почему вы не женились? Не потому ли, что очень сильно обожглись? Не вас бросили, а вы, кажется, бросили ее, да?

— Ты бьешь, тебя бьют, оба шатаемся. Так не бывает, чтобы одна из сторон сама по себе бросала или ее бросали.

— Не надо красивых слов, господин режиссер. Мне кажется, Чури скоро меня бросит. Чури не может понять корейского мужчину. Особенно такого деревенщину, как я. Вы знаете, что самые трудные предметы для деревенщины — английский и познание самого себя? Деревенщина никогда не может заставить себя относиться объективно к собственной персоне. «Как я выгляжу в глазах того человека?» Из того, кто так думает, деревенщина не выйдет. Попробуйте привести головастиков к деревенщинам-лягушкам, которые добились успеха. Они, эти лягушки, ни за что не признают в головастиках себя, говорю вам. Вы же знаете, деревенщина будет упорствовать во всем, готовый даже жизнь отдать, но в одно мгновенье может отступиться от своих слов. По правде говоря, он должен так делать, потому что другого способа выжить у него нет. На самом деле, этих несчастных можно только пожалеть. На одном не зацикливаются, цепляются заранее и здесь и там, авось, хоть одно что-то да попадется. Но я так не могу себя вести, совсем не могу. Поэтому когда женщина говорит, что не любит меня, я не понимаю, из-за чего. Ною, цепляюсь за нее, прямо так и делаю. То, что им дано, говорю, есть лишь безмерная чистая любовь, и об этом даже кричу громко, будто этим стоит хвалиться. Господин режиссер, знаете ли вы, что женщины не любят деревенщин? А вообще, им всем нравятся такие крутые мужики, как вы.

Ёнчжун состроил такую же неопределенную мину, как и перед столичной студенткой, с которой был на «слепом» свидании. Тогда он вдруг сказал, что идет домой, сославшись на свое репетиторство — урок со школьником, и девушка, кажется, растерялась.

— На самом деле я не студент юридического факультета. Учусь в университете на вечернем.

Даже сейчас он краснеет, вспоминая об этом; это была реакция ребенка и свойственное деревенщине упрямство.

— Ты что, родился в К.? Вот бы никто не подумал!

Когда городские дети из элитных кругов узнавали, что Ёнчжун из деревни, причем из провинции Чолладо, они заключали, что Ёнчжун намеренно скрывает этот факт, и открыто насмехались над вызывающим жалость старанием прирожденного неудачника преобразиться. Правда, после восьмидесятого года[40] отношение к Чолладо немного усложнилось, но изменить устоявшиеся понятия, связанные с этой провинцией, было невозможно. Из-за того, что Ёнчжун не выглядел откровенной деревенщиной, он даже в среде подобных себе деревенщин изначально был изгоем, и в коллектив аутсайдеров не входил, и элитным кругам не принадлежал.

У Ёнчжуна было всего два способа защиты: опускать голову или сохранять дистанцию. И проблемы с женщинами имели ту же основу. Была бы уверенность в себе, он не позволил бы уйти женщине, не поверившей твердо в его любовь, и если бы он мог выносить беспокойство, то трусость, подготавливающая разрыв с помощью намеренного хладнокровия, не стала бы для него привычной. И обладай он выдающимся талантом или волей к борьбе настолько, чтобы можно было восстановить честь отца, не бросил бы он путь юриста. Отказ стать юристом был самым глупым способом, чтобы отомстить отцу. Деревенщина с имиджем горожанина, старший сын в семье, казавшийся круглой сиротой, изнеженный, непонятный кинорежиссер, не похожий на выпускника юридического факультета — в любом качестве у него не было уверенности в себе. В молодости имелась хотя бы движущая сила — отрицание, а сейчас он даже определенно не знал, что ему следует отрицать. Будучи человеком, «подражающим кому-то», ему оставалось только привыкать к тому, что его, уставшего, понимают неправильно. В результате раздумий Ёнчжуна выходило, что по сути своей он является существом, о котором нельзя сказать, что он крутой мужик.


— Говоря откровенно, я жалею, что работаю с вами. — Окончательно опьяневший помощник довольно дерзко посмотрел на Ёнчжуна. — Я не такой уж и простачок! Увидите, что дальше будет.

— Ты о чем?

Казалось, потерявший равновесие, шатающийся помощник сейчас свалится с ног.

— А это вы знаете? Когда снимались короткометражки, я был лучше всех, во всяком случае. И из однокурсников лишь я один получил премию, вот так-то. Остальные негодяи все на плаву оказались, а я у такого дилетанта, как вы, бегаю на побегушках, поэтому моя жизнь такова, как говорится, что я хоть и встал в очередь, но только не в ту, что надо было.

Ёнчжун был спокоен, но опрокинул бокал с холодным выражением. Обычно пьянела и бравировала, не успев выпить пару бокалов, Банана, а помощник впервые находился в таком состоянии. Однако Ёнчжун не мог не предполагать, что где-то в душе помощника, который всегда казался скромным, почтительным и трудолюбивым, должны сидеть простые желания и нетерпение. Помощник, демонстрируя свое несогласие, выставил средний палец и крутил им перед глазами Ёнчжуна.

— Одним словом, у вас слишком много мыслей. А вот то, что называют дилетантом, что это такое? Скажите мне. Неужели кино не развалится, если все так и будет продолжаться? А что, если я возьму Чури и попробую снять новый фильм? Что вы на это скажете, режиссер Чон Ёнчжун?

— Который сейчас час в Канаде?

На неожиданный вопрос помощник с трудом поднял веки. Заранее зная, что ответа не получит, Ёнчжун тут же достал из кармана мобильный телефон. Он вспомнил, что внес номер телефона Чон Мёнсон в записную книжку. Ёнчжун понимал, что опьянел, но это было к лучшему.

8

Как помнилось Ёну, в период жизни в К. кухарки, работавшие в доме, постоянно менялись. Кухарки из отдаленных убогих деревень, посланные ради того, чтобы в семье едоков оставалось хотя бы на один рот меньше, диву давались, впервые в жизни оказавшись на кухне с кафельным полом, с которого можно даже поднять и съесть упавшую вареную крупинку риса. В это время впервые стала появляться посуда из нержавеющей стали, на ней не образовывалась ржавчина как на латунных мисках, она не билась как фарфоровая, и выглядела благородно, как серебряная, в отличие от желтой никелевой посуды. А электрическая кастрюля, сделанная в Тайване, казалась волшебной: стоит лишь включить ее, сама варит чистый белый рис, и нет надобности разводить огонь, подбрасывать дрова, ни дыма нет, ни копоти. Одной кухарке больше всего нравился вентилятор: сидишь себе просто так, а от него по комнате идет прохладный ветерок на всех, и не надо до боли в руках размахивать веером. А другая кухарка говорила, что ей еще более удивительным кажется чистящее средство для кухни: стоит несколько капель уронить на мочалку, как поднимается копна пены, а раньше надо было мылить черным хозяйственным мылом и тереть изо всех сил. Но самой главной причиной, из-за которой кухарки могли привязаться к этому дому, оказался телевизор. Веселое роскошное шоу или печальный телеспектакль, задевающий душу до слез, позволяли им забывать усталость и грусть. Однако такой, как немая кухарка, которая служила долгое время в доме старшего дяди, став почти членом семьи, среди них не было.

В этот период в доме шла какая-то суета и часто менялись люди. Истории у кухарок были разные: одна девушка устроилась работницей на городскую фабрику и покинула дом, у другой девочки улучшилось положение в семье, и она пошла учиться дальше, была и молодая мать, сбежавшая вместе с рабочим, попадались даже девушки, которых увольняли по причине клептомании или эпилепсии. Кухарка Сунгым, выгнанная за то, что несколько раз попалась матери на глаза, когда поддерживала пьяного отца, вернувшегося поздно ночью, тем не менее задержалась в семье немного дольше остальных. Когда она с одной лишь котомкой в руках пришла в дом, отец представил ее матери как девушку, которая работала в трапезной на стройке в городе Т., и сказал, что родина ее — уезд К., и что она всегда отличалась приветливостью. Но мать не поверила. Факт дальнего родства Сунгым с родом Чхве, с которым сложились плохие отношения, стал известен лишь после ее ухода, но у матери и без этого имелся не один повод для подозрений. Сунгым опрятно вела хозяйство, относилась со вниманием и добротой к людям, была разумна, и, в конце концов, мать доверила ей вести все дела по дому, но до того, как это случилось, душевных страданий Сунгым испытала немало.

С тех пор прошло более двадцати лет, и Ёну вспомнил Сунгым благодаря звонку от сыщика Л. Разговор Л. сразу начал вызывающим тоном, сказал, что ему, занятому расследованием серьезного дела, было совсем не до проблем с домом.

— Так или иначе, что-то я до режиссера Чона в эти дни не могу дозвониться.

Ёну не ответил на этот вопрос, и голос Л. постепенно становился все выше.

— Я сказал ему откровенно, что цену на дом снижать не собираюсь, придравшись к чему-нибудь. Сказал и то, что выполняю волю покойного отца, а он даже на звонок не отвечает. Или, грубо говоря, он хочет продать дом этой кухарке, отказав первому владельцу, — так, что ли? А эта женщина, я смотрю, упряма как осел. Ладно, пусть она жила долго в этом доме, но с чего это ей захотелось хозяйничать в нем? Конечно, такие, как я, из чужих мест, точно не знают, но ходят слухи, что сейчас в этом районе те, кто приходятся родственниками семье Чхве, все головы приподняли, гордыми стали. Вот поэтому я говорю, что дом надо продать мне, без всяких там сплетен, чтоб чисто все было, — так нет, никак не хочет уразуметь. Передай режиссеру Чону: если он так будет себя вести, то ничего хорошего не выйдет.

Ёну не стал дальше слушать и положил трубку. Через несколько секунд телефон снова громко зазвонил, но каждый раз Ёну поднимал и тут же опускал трубку, и после четвертого или пятого раза звонки прекратились.

Лишь после работы, сев ужинать, Ёну из всех кухарок вспомнил имя Сунгым. Одно время мать при каждой ссоре с отцом напоминала ему о Сунгым, поэтому легко вспомнился и тот факт, что она доводится дальней родственницей семье Чхве. Возможно, Л. знает уже и имя Сунгым. Несомненно, сыщик хотел надавить на Ёнчжуна, исподволь намекая на прошлое, которое невозможно проверить. Он как будто расставлял коварные ловушки. Чем больше Ёну думал, тем неприятней ему становилась хитрость Л.

Ёну посмотрел на календарь. В следующем месяце можно взять отгул на пару дней. Конечно, ему не хотелось указывать старшему брату. В детстве на площадке перед классом, где проходил урок счета, Ёну получил удар кулаком от Чхве Ыгиля, и из носа потекла кровь. Он не был точно уверен, что Ёнчжун на его стороне, но, несмотря на это, поступил именно так, потому что не мог пройти мимо несправедливого дела, устроенного другими против брата. И что же Ёну получил за это? Вынесение обидного решения о своем бесполезном геройстве, упреки по поводу испорченной футболки и полное игнорирование его Ёнчжуном. Но и сейчас, случись похожее дело, ему останется действовать так же, как действовал тогдашний маленький мальчик.

Поужинав, Ёну вышел на темную веранду и закурил. Прислонившись к алюминиевой раме, он поглядывал вниз на пожарные машины. Как всегда, они были поставлены в ряд на свои места. Бывают случаи, когда человек ничего не делает, но при этом полностью выполняет работу. От сигареты Ёну, зажатой между пальцев, на пол полетел горящий пепел, разбиваясь на мельчайшие искорки. Вечерний воздух нежно касался щек. Какой смысл в том, что ты всегда находишься в одном месте? Может ли смысл жизни человека быть только в том, чтобы не покидать это пространство? И такое может быть. Назови это место рядом с любимым человеком или семьей, или даже тюрьмой. Как бы то ни было, для того, кто старается топтаться на одном месте, время течет слишком медленно. Так думал Ёну. В этом городе, выстроенном по стандартам и управляемом из одного центра, так и не наступила неожиданная ночь, когда пожарные машины помчались бы вперед, громко сигналя о тревоге.

9

— Садись, — говорит отец.

В комнате темно, и ничего не видно, поэтому Ёнчжун делает шаг в сторону, откуда раздался голос. Появляются смутные очертания отца, он сидит на низкой табуретке и завязывает тесемки внизу на брюках.

— Вы куда-то собрались?

— Нужно сходить в дом старшего брата на поминки.

Отец поднимается и надевает халат.

— А ты будь дома.

— Почему?

— Я иду с другим человеком.

Отец открывает дверь и выходит из комнаты. Ёнчжун следует за ним и хватает его за рукав.

— Отец, мне надо кое о чем спросить у вас.

Отец проходит по террасе, спускается по ступеням и уже выходит в ворота.

— Отец!

Ёнчжун зовет его, но он уже исчезает за воротами, и длинные тесемки его одежды резко летят за ним.

— Отец, мне надо кое о чем спросить у вас!

На каменных ступенях террасы нет ничего, и Ёнчжун, не находя свою обувь, лишь нервно топчется на краю деревянного настила.

В молодые годы отец на стройку всегда надевал куртку, но с возрастом стал ходить в европейском костюме. В национальной одежде появлялся редко. В памяти Ёнчжуна так было лишь в детстве на праздниках в поселке и на дедушкиных похоронах. Во сне та комната с напольными подушками и письменным столом была не маленькой комнатой в отцовском доме, а напоминала дедушкину гостиную. И то, что Ёнчжун без стеснения схватил отца за рукав, не соответствовало яви. Только лицо и голос отца были настолько близки и реальны, что, казалось, отец точно ответил бы на вопрос сына, если бы тот еще немного удерживал его.

Ёнчжун заснул, приняв лекарство от простуды, и, очевидно, хорошо пропотел. Он так и остался лежать на мокрой постели, равнодушно глядя в окно без занавесок. Теперь уже известно, кто такая Чон Мёнсон, и кто такая женщина, родившая отцу дочь. Почему отец выбрал именно эту женщину, он не хотел спрашивать. Почему отец велел во что бы то ни стало продать этот дом и вырученные от продажи деньги отдать Чон Мёнсон, с которой не было никакой связи, почему он возложил это дело на сыновей и сделал это так, чтобы раскрылась тайна, хранимая им всю жизнь? Об этом не стоило и спрашивать. Чем глубже человек проникает в истину, тем больше омерзительного обнаруживает. Если это так, то о чем с такой настойчивостью он хотел спросить? Может быть, ему хотелось узнать, с кем отец собирался пойти на поминки, оставив его, Ёнчжуна, дома?

Привыкая к предрассветному небу, которое незаметно начало проясняться, Ёнчжун медленно приходил в себя после сна. Приподнявшись, он потянулся за пачкой сигарет, лежавшей в изголовье, но рука застыла в воздухе. На ладони осталось пережитое во сне ощущение от прикосновения к холодной руке отца. Ёнчжун до сих пор думал, что у него нет ничего, о чем он хотел бы спросить отца. После похорон матери они не встречались, поэтому он не мог даже знать, как выглядел отец последние два года жизни. Но он не был рядом с отцом в его предсмертные часы, и это, возможно, означало, что он не смог навсегда расстаться с ним. Время расставания — миг, и дважды не дается. Как бы горячо не стремилась душа Ёнчжуна хотя бы на мгновенье удержать отца и произнести хотя бы одно слово, невозможно еще раз открыть окончательно закрывшуюся дверь времени. Сейчас уже нельзя сказать отцу никаких слов, будь то оправдание или осуждение, и из-за того, что сейчас уже ничего нельзя изменить или вернуть, Ёнчжун настолько реально ощутил разрыв с отцом, что даже задрожал, и это чувство, как боль, сдавило грудь.

Вместе с шумом машин просыпался город. Равнодушная тишина, окутав совершенно пустую стену без единой картинки, как всегда, находилась рядом с ним. Пронесся еще один очередной неправдоподобный утренний сон и разбудил его. Это было утро, знакомое одинокому человеку.

ИСЧЕЗНУВШЕЕ НАЧАЛО

1

Когда-то наведением порядка в окрестностях вдоль скоростных дорог называли полный снос хижин с соломенными крышами — символ бедности — и строительство цементных домов, крытых шифером. Но Ёнчжун предложил съехать со скоростной трассы не из-за унылого и однообразного вида. В отличие от помощника, Ёну за рулем почти все время молчал. Поразительно, но в голове Ёнчжуна безо всяких помех все время крутилась «Песня скоростных дорог». Во время учебы в начальной школе К. эту песню следовало исполнять хором, и на каждом утреннем собрании наравне с «Образовательным уставом граждан» ее заучивали наизусть. И хотя она ужасно надоела, иногда крутилась на языке.

В начальной школе Ёнчжун прочитал рассказ для детей под названием «Ноль баллов — сто баллов». Главный герой — староста класса, всегда первый по успеваемости, его хвалят учителя. Но все меняется с приходом нового ученика из другой школы, который учится отлично. Похвала учителя и зависть детей переходят к новому ученику, а встревоженный староста даже по ночам пробует заниматься, но перегнать новичка не может. В последний день экзаменов учитель просит старосту помочь ему выставить баллы, и тот незаметно исправляет записи в экзаменационных листах новичка, чтобы оценка соперника оказалась ниже, чем у него самого. И на следующих экзаменах новичок неправильно пишет ответы и получает ноль баллов. На стенах школы повсюду обнаруживаются надписи «Ноль баллов — сто баллов». Рассказ заканчивается тем, что староста, роняя слезы, раскаивается в содеянном. Староста, вынужденный с самого начала вести неравную борьбу, потерпел полное поражение не только в учебе, но и в изобретательности, и показал себя безнравственным учеником. Несмотря на это, он должен был осудить самого себя, а иначе и быть не могло. Ради того, чтобы сохранить место первого ученика, староста должен был мучиться и переживать, но это не могло вызвать сочувствия к нему. А все потому, что мир на стороне сильных. Есть люди, которым уже за сорок, но они до сих пор видят во сне, как их забирают в армию. Так и Ёнчжун порой мучается во сне, видя себя провалившимся на экзамене.

Автомобиль съехал со скоростной трассы и повернул на государственную магистраль, но вид окрестностей почти не изменился. Города и деревни повсюду выглядели одинаково. После того как прорыли тоннели в горах и дороги покрыли бетоном, здесь выстроились в ряд высотные элитные дома, словно маршем идущие на горные хребты, уничтожая зеленые леса, а сзади, как борцы, поднялись ввысь опоры высоковольтных линий, преисполненные гордости за собственную мощь. Пейзаж предстал неожиданным, как будто его создавали в спешке и совсем не так, как задумано. Больше нельзя было увидеть здесь нежных горных вершин к концу лета. Зелень, окрашивающая каждый лес в разные оттенки в зависимости от движения солнца, крыши домов, наклонившиеся в солнечную сторону и мирно прислонившиеся друг к другу, рисовые и суходольные поля, чувствующие руки добросердечных трудолюбивых людей, неизменные и приветливые русла рек, окружающие деревни, — такой простой, щедрой и гармоничной природы уже нет. Исчезла родная земля, осталась только беспорядочно застроенная часть городской окраины. Словно показывая, что «побеждает тот, у кого громче голос», за каждым поворотом в глаза бросались щиты размером с ворота с написанным на них меню ресторанов и плакаты, содержащие различные предложения. Даже такое радушное приветствие, как «Рады вашему приезду на родину!», воспринималось скорей как своего рода горделивая демонстрация, чем как пробуждение эмоций к национальному празднику урожая, до которого оставалось несколько дней.

Они съехали со скоростной трассы, поэтому пришлось ехать через перевал Комчхичже, который не удалось увидеть в прошлый приезд с помощником. Об этом не пришлось жалеть. Дорога через перевал была такой крутой, что на ней, как рассказывали, по ночам даже духи убиенных девушек, боясь оступиться, просятся в проезжающие машины. Дорогу покрыли асфальтом, но из-за ее узости и кривизны приходилось снижать скорость. Общий вид поселка К., раскинувшегося над крутым обрывом, открылся весь как на ладони. Конечно, это был уже не тот, прежний городок К. И все же, посмотрев вниз, Ёнчжун почувствовал легкую тошноту, будто в нем пробудились давние воспоминания.

Автобусная станция К. осталась позади, и междугородний автобус, поднимающий столбы пыли на грунтовой дороге, совсем выдохся перед перевалом. Водителю приходилось с силой давить на педаль газа. Пассажиры, битком набившиеся в автобус, кричали на каждом крутом повороте, валясь то в одну, то в другую сторону. Среди них были и Ёнчжун, и Ёну, они ехали на каникулы к тете в город. Ёнчжуна сильно укачивало, и этот перевал, который неизбежно возникал по дороге в город, был для него грозным препятствием, а на обратном пути — последним обрядом преодоления себя.

И Ёну от укачивания становился беспомощным. Как только он садился в автобус, от запаха машины, вдыхаемого не только носом, но и животом, слегка начинало подташнивать, под ложечкой закупоривалось, и тошнота подступала вместе с головной болью. Оставалось только одно: отчаянно, не отрываясь, смотреть в окно.

Как-то бледный Ёну, без сил смотревший в окно, заметил нечто знакомое в проносившейся мимо картине. Это был верстовой столб желтого цвета, устанавливаемый на обочине дорог государственного значения для определения территории провинций. Высотой доходящий до пояса, этот бетонный столб — дорожный указатель — на котором с четырех сторон черными буквами написано название провинции, был одним из многих сделанных фирмой отца. Ёну лучше других знал процесс их изготовления. Отлитые в одинаковых формах столбы, стоявшие, как солдаты на параде, выровняв строй, заполнили весь передний двор и площадку, а затем их один за другим одели в форму желтого цвета и сделали на них оттиски черных букв. Водитель культиватора Туман, когда-то ловко распылявший химические удобрения на полях, за полдня справился с покраской. Когда через несколько дней краска высохла, столбы заполнили грузовик, словно их отправляют на линию фронта, и уехали в неизвестном направлении. Увидев вдоль незнакомой дороги посреди поля дорожного «солдата», Ёну незаметно для себя вздохнул с облегчением. Он беспокоился, что слишком далеко уехал от дома, а оказалось, что и это место было владением отца. В побледневшие губы и осунувшиеся щеки Ёну понемногу вернулась кровь.

— Может, сначала поедим? — сказал Ёнчжун, когда перевал почти остался позади.

Перед глазами Ёну проехала вывеска «Лесной парк отдыха». Район, где находилась землянка шаманки по прозвищу Бамбуковая хижина, очистили, и на его месте насадили рощу. Это была лиственница, которой сплошь покрыли горы всей страны из-за ее быстрого роста, хотя ее древесину почти не используют. Из-за нее пострадали другие виды деревьев. Ёну посмотрел на часы. Уже наступило время обеда, но есть не хотелось.

— Сначала покончим с делом, чего там.

— Можно и так.

Оба говорили безразличным тоном.

2

Офис агентства недвижимости они смогли найти быстрей, чем ожидали. Точный адрес заранее узнали по телефону, но оно находилось в начале дороги, ведущей к центру поселка, поэтому нашли легко. Когда Ёнчжун и Ёну открыли дверь офиса и вошли, мужчина за сорок, раскладывавший карты, нерешительно поднялся со стула. Поведение мужчины, который представился владельцем агентства по фамилии Ким и протянул визитку, было излишне дружеским. Он выглядел скорей дальним родственником, который приветствует других гостей на свадьбе, нежели посредником в деле с недвижимостью.

Позвонив женщине, снимающей дом, и сообщив ей о приезде Ёнчжуна, мужчина достал из холодильника сок в пластиковых бутылках и уселся рядом с посетителями.

— Я, может быть… Не знаю, помните ли вы семью бухгалтера, работавшего на кирпичном заводе. В его доме учитель по счету Пан снимал комнату.

Ёнчжун ответил, что помнит, и лицо мужчины просветлело. А потом он сказал, что жил по соседству с домом бухгалтера, и что они с Ёнчжуном однокашники, и при этом неожиданно засмущался. По его словам, учитель Пан завел шашни с хозяйкой, это стало известно всему городку, и ему пришлось уехать в другой район. А на следующий год, кажется, и бухгалтер с семьей уехал в Сеул. Ёнчжуну такие новости были неинтересны, но мужчину, который спрашивал, помнит ли он кого-нибудь из однокашников, переполняло дружелюбие, и он, кажется, был готов рассказать все новости, и хорошие и плохие.

— Постойте, не знаю, помните ли вы управляющего делами Кима и плотника? У Кима, этого господина, после того как появилась автобусная станция семьи Чхве и он там стал заведовать бухгалтерией, довольно долго дела шли хорошо, но кончил он плохо. Потому что вел себя как скупердяй с водителями и напоролся на нож в переулке. И плотник тоже не очень хорошо кончил. Хвалился, что может выпить много крепкой водки на черной работе, и вот тебе — до шестидесяти даже не дожил, от рака желудка скончался.

Речь мужчины была не фамильярной, а как будто бы почтительной, но учтивости в ней не чувствовалось. Это была речь жителей городка К. Они не говорят, как отрезая, официальное вежливое окончание «сымнида», а используют часто неофициальное вежливое окончание «её», как дети. Задавая вопрос, они не делают четкого ударения на последнем слоге, а прибегают к другим вариантам, говоря «не знаю, так ли». Даже когда что-то происходит непосредственно с ними самими, вместо «Чуть беда не случилась!» они говорят как наблюдатели: «Я видел, как чуть беда не случилась!». И это тоже особенность речи людей городка К. Спросишь человека: «Что ты делал?», а он отвечает: «Я? Видимо, ел рис». О том, что в таких уклончиво составленных предложениях проглядывает то ли нерешительность, то ли желание сгладить высказывание, то ли горделивость, то ли затаенный смысл, Ёнчжуну стало известно лишь тогда, когда он приехал в город.

Мужчина начал разговор с того, что вспомнил о ровесниках, с которыми вместе рос в К., сказал, что на родине почти не осталось друзей, потом перешел к теме отсталости поселка, что, мол, люди не приезжают сюда вкладывать деньги, поэтому и недвижимостью не интересуются, и его бизнес не имеет перспектив. Когда он дошел до этого, Ёну прервал его.

— Извините, я бы хотел узнать, приходил ли смотреть дом кто-то еще, кроме женщины, живущей в нем.

— В мой офис никто не приходил. А что, есть еще желающие купить этот дом?

Судя по всему, мужчина не знал о Л.

— До того как наш отец построил дом, на том месте было поле, ведь так?

— Конечно. В то время все было полем.

— А дома наподобие крестьянской хижины не могло там быть?

Казалось, мужчина не мог знать таких подробностей, если учитывать его возраст, но он ответил спокойно и уверенно, как подобает коренному жителю:

— Во времена японцев, говорили, там был домик полицейского. А не приобрел ли ваш отец участок, отнесенный к категории земель, не имеющих владельца, через знакомого в управе, немного дешевле? Раньше такие дела иногда совершались. Да, к слову вспомнилось. Кажется, я слышал от двоюродного брата, работающего в административном отделе по вопросам земельного реестра, что кто-то приходил узнавать об этом участке.

Нельзя сказать, что владелец агентства совсем ничего не слышал о Л.

— Такие люди в агентства не обращаются. Он прямо к женщине, живущей в доме, наверное, пришел и узнал телефон владельца. Но как бы он ни старался, ничего не вышло. Как же! Кто чужаку даст информацию?

На губах мужчины появилась улыбка, и вид его был скорей горделивый, нежели смущенный.

Трагедия старика Л. не только в том, что он не мог вернуться на родину. Он был вечным изгоем и не мог снова стать жителем К. Однако, в отличие от Л., Ёнчжуна еще принимали за своего, за жителя поселка, отчего он почувствовал себя неловко.

— Из других агентств, кроме моего, не было звонков?

Мужчина нервничал не из-за Л. Должно быть, он думал, что семья Чхве могла предложить сделку через другое агентство. Через некоторое время после отъезда Чонука Чхве завладели всем двором и весь район превратили в торговый комплекс. Участок, на котором стоял хозяйский дом, так и остался нетронутым, и, поскольку в доме жила дальняя родственница семьи Чхве, Сунгым, жители К. считали, что и дом тоже принадлежит семье Чхве. То, что он остался в руках Чонука, стало известно лишь после того, как Сунгым решила купить его.

Семье Чхве очень хотелось завладеть домом Чонука по нескольким причинам. Мало того, что жилой дом, оказавшийся за торговым центром, мозолил глаза, как шишка на ровном месте, так еще и с точки зрения расширения бизнеса создавал проблему, которую следовало обязательно решить. Как и по всей стране, в уездном городке было немало автомобилей, но рядом со старыми зданиями не могло быть стоянок, к тому же и дороги были слишком узкими, поэтому у торгового центра всегда возникала проблема с парковкой. Чхве впервые в К. хотели около торгового центра построить четырехэтажную платную автостоянку, но этот план невозможно было осуществить без того участка земли, на котором стоял дом Чонука.

Мужчина намекнул, что семья Чхве действительно вложила много денег в развитие района К., но в результате только свои карманы набила, а местных жителей лишь использовали, ничего путного они не получили. По его словам, никто не может противостоять их власти. Был случай, когда председатель ротери-клуба, его друг, поднялся против Чхве, но проиграл выборы. Он — представитель когда-то богатой семьи с мыса Комсо, которая занималась добычей соли по старинному способу, но из-за государственной монополии у нее появились проблемы, стало невозможно добывать древесину, поскольку по закону лес рубить запретили, вот семья и разорилась. Причина в том, что он не был «своим человеком для уезда» как говорили, подчеркивая, жители К. Он баллотировался в местные органы власти, утверждал, что необходим приток свежей крови, но в результате чувство неприязни к пришлым людям заставило жителей поселка проголосовать за кандидата, которого проталкивало семейство Чхве.

Ёну, слушавший со сложенными на груди руками, спросил мужчину:

— А какой бизнес в К. сейчас принадлежит семье Чхве?

— Знаете их старшего внука? Ыгилем его зовут, он сын владельца угольного завода. Очень влиятельный человек в поселке. Владеет торговым комплексом, автобусной станцией, есть у него еще несколько заправок. Мотель и сауна есть, еще фирма, строящая жилые дома, имеется, — в общем, можно сказать, у них есть все, что делает деньги. Да, кстати, вы знаете, что район, где стоял дом старшего дяди, весь перестроен? Ведь на том месте Чхве построили боулинг-клуб.

По-видимому, Ёну было не очень приятно слышать об этом.

— Вы имеете в виду нашего дядю? Каким образом даже этот дом перешел к Чхве?

Мужчина хотел ответить, но вместе со звуком открываемой двери поспешно закрыл рот.

Напряжение женщины бросалось в глаза. Наряд ее был выходным, тщательно продуманным: к белому воротнику пестрой блузки с длинными рукавами — плиссированная юбка, доходящая до лодыжек, черные туфли на низком каблуке и белые носки. В морщинистой руке сложенный носовой платок. Благодаря тому, что Ёну заранее сказал о приходе Сунгым, Ёнчжуну с трудом, но удалось узнать ее в деревенской женщине, не существовавшей, казалось, ни в одном уголке его памяти, но он не мог не растеряться, когда из ее глаз полились слезы. Сунгым присела на стул, предложенный мужчиной, и тут же поднесла к глазам платочек. Она смотрела то на Ёнчжуна, то на Ёну, вертя шеей, и несколько раз с трудом сглотнула. Но эмоции скоро улеглись. Медленно поднявшись со стула, потеребив пару раз складки на юбке рукой, в которой был зажат платочек, Сунгым сказала, обращаясь к братьям:

— Вам же надо пообедать. Я накрыла стол дома.

Она произнесла это естественно и просто — как мать, встречающая вечером сыновей, ушедших утром из дома. Словно показывая, что и ответа не требуется, она поднялась и, первой подойдя к двери, уже открывала ее.

3

В К. каждый год в полнолуние первого месяца проводилась церемония жертвоприношения священному духу горы, тансанчже. Этот деревенский праздник, бывший под запретом во время японской колонизации, после освобождения возродился на какое-то время, но под девизом «движения за новую деревню»[41] отошел на второй план, и его перестали отмечать. Побуждая людей к желанию подняться и покончить с бедностью, Третья Республика использовала метод, которому научилась у японцев: заставляла человека принижать в самом себе черты национального характера. Причина упразднения тансанчже заключалась, по-видимому, в том, что власти, как и японцы, боялись массовых сборищ и праздников. Однако формально запрет объяснили тем, что традиционные нравы, обычаи народа или культура являются причиной невежества и нищеты, поэтому все это следует полностью уничтожить. Уже нельзя представить, как в старину проводилась церемония поклонения священному духу горы. В том месте, где начинается тропинка, ведущая в деревню, остались только два священных дерева, стоящих там как стражи. На востоке — дедушка, а на западе — бабушка.

В начале нового года по лунному календарю группа музыкантов, играя на национальных инструментах, ходила по домам и проводила обряд установления спокойствия в семье, направленный на изгнание злых сил и задабривание домашних духов. В это время рисом или деньгами люди вносили свою лепту в дело, связанное с проведением церемонии жертвоприношения священному духу горы. Распорядителями церемонии, выбранными на собрании всей деревни, были самые достойные люди. Они не должны были долгое время иметь половых сношений с женщиной, не должны были посещать дома, где хоронили покойника или поминали умершего, или где родился ребенок, им ни в коем случае нельзя было есть мясо, и даже видеть, как убивают животных, запрещалось. Им следовало каждый день совершать омовение и воздерживаться от выхода на улицу. Порядок был такой, что после закрытия собрания люди прежде всего опустошали колодцы внутри деревни, тщательно убирая каждый уголок в доме и во дворе. Все выходы из деревни перекрывались лентами, запрещая передвижение, поэтому никто из жителей не мог выйти или войти в нее. Если женщина была на сносях, ее заранее отправляли в другое место. Исключение делалось только для распорядителей церемонии, ходивших за покупками.

Ни одна женщина не должна была участвовать в подготовке тансанчже, начиная с закупки продуктов и заканчивая накрыванием на стол. Распорядителям ни в коем случае нельзя было оглядываться назад, когда они отправлялись что-то покупать, и во время приготовления жертвенной пищи они закрывали себе рот белой бумагой, чтобы ненароком не брызнула слюна и не было возможности попробовать еду. За два дня до открытия праздника даже в туалет запрещалось ходить, поэтому заранее надо было прекратить есть и быть наготове. Только в том случае, когда весь обряд церемонии соблюдается честно и от всей души, в деревне не будет никаких странных болезней и несчастий или катастроф, не будет и вреда от горного духа, которого изображали в виде тигра, и злодеев не будет, и люди, и скот — все будут здоровы, и год выдастся урожайным. В тансанчже был заложен смысл священных молитв, потому что получение благословения является серьезным и торжественным делом. Но как только наступал день праздника, люди освобождались от всех запретов.

Утром местные парни обходят каждый дом и получают по одному снопу рисовой соломы. Затем все собираются и вьют веревки, и пока из них делается толстый, шириной с ляжку взрослого человека, канат, рядом деревенские музыканты начинают свою игру. Селяне делятся на два лагеря: восточный, по имени священного дерева-дедушки их называют «скромниками из восточной деревни», и западный лагерь, с намеком на священное дерево-бабушку, названный «сударыней из западной деревни».

Когда всплывает полная луна, жители деревни собираются все вместе, и восточный лагерь начинает шествие с верхней тропы священной горы, а западный — с нижней тропы. Во главе процессии идет колонна людей, несущих более ста фонарей на шесте с зажженной свечой внутри, за ними движется строй крепких парней со сплетенным из веревок канатом на плечах, а также люди с множеством горящих факелов. На передних концах канатов находятся годари — горизонтальные брусья, соединяющие два каната в один, на которых сверху с обеих сторон сидят по силачу из разных лагерей. Вслед за их громким призывом все вместе начинают двигаться вперед, а рядом идут музыканты, поднимая настроение игрой на народных инструментах. Так они шествуют вперед, и в тот момент, когда два лагеря встречаются на срединной священной горе, раздаются крики, возгласы, и начинается сражение.

Когда сражение заканчивается, наступает черед хождения по натянутому канату. Мужского рода брусья восточного лагеря вставляют в женские западного лагеря и запирают засов. Обе стороны тянут изо всех сил, и чем сильней они напрягаются, тем прочнее становится сцепление мужского и женского соединения и увеличивается веселый настрой. Если побеждает лагерь восточников, значит, выдастся урожайный год на рисовых полях, а если западная сторона — хороший урожай соберут с суходольных полей, поэтому не столь важно, кто победит, лишь бы возрастало возбуждение. Размеренный ритм барабанов, сопровождавший процессию весь путь, сменяется на быстрый темп, и начинается церемония жертвоприношения. Она похожа на конфуцианский обряд кормления духов предков. По одному называются имена главы каждой семьи деревни, изгоняются несчастья и произносится молитва с просьбой дать счастье этому дому, а потом текст, написанный на бумаге, сжигается. По всей деревне загораются и гаснут огни факелов, народная музыка не прекращается, музыканты до утра играют на своих инструментах и просят счастья для каждого дома. Большая желтая луна первого месяца по лунному календарю, взошедшая высоко, все время следует за головами деревенских жителей то в одну сторону, то в другую.

В праздничную ночь люди переходят границы дозволенного. Запреты снимаются, нарушением правил наслаждаются. В том году, когда впервые после освобождения Кореи от японцев возобновился праздник, ствол на священном дереве-бабушке обнажился, стал белым из-за того, что забеременевшие девушки ободрали на ней всю кору. Одно время сплетничали, что обряд не был проведен чисто, но потихоньку слухи улеглись. Ким Пхансуль, бывший в том году самым молодым среди распорядителей церемонии, однажды ночью тайком перешел ленту, закрывавшую выход из деревни. И сделал он это ради того, чтобы отвести Чеука в соседнюю деревню. Это было непозволительным делом для распорядителя церемонии. Причина заключалась в том, что Чеуку требовалась срочная помощь, у него лицо стало мертвенно-бледного цвета, как у человека, проглотившего соду для стирки белья. Но важней было то, что Ким Пхансуль не мог отказать в просьбе главе уездной управы Чон Сонилю. Спустя несколько месяцев, побывав на свадьбе Чеука, он вдруг подумал, что никто не знает, пил ли тогда на самом деле Чеук соду или нет. Праздник того года не мог забыть не только старик Ким Пхансуль. Все девушки в праздничную ночь выглядят красивее. И Чонук, достигший возраста, когда мальчики становятся мужчинами, встретил самую прекрасную девушку на свете именно в эту ночь. Картина, на которой запечатлена стоящая в окружении старшеклассников улыбающаяся девушка, одетая в плащ, под которым виднеется розовый свитер, а над ней колышутся языки пламени костра, ежеминутно меняя выражение лица девушки, вспоминалась временами так, будто дело происходит во сне.

4

Родительский дом очень изменился, даже расположение его стало другим. Поскольку за домом проложили шоссе, двор совсем исчез, а ворота стояли на противоположной стороне. Дом ни разу не ремонтировали за двадцать с лишним лет, и оттого, наверное, казалось, что он может тут же развалиться — настолько был старым и сумрачным. Не стоило даже говорить, каким узким показалось его пространство Ёнчжуну и Ёну. Они не ожидали увидеть его таким. Возможно, прав был сыщик Л., когда говорил, что лучше разрушить его и построить новый, чем ремонтировать. Пройдя коридор и повернув, Ёнчжун и Ёну мельком увидели свою бывшую комнату, но войти и посмотреть на нее не захотели. Может быть, если во всем доме чувствуется уклад жизни нового хозяина, аккуратно следившего за порядком, то лучше воспринимать его как дом, ставший чужим. Но это, несомненно, был родительский дом, преданный забвению. В нем одновременно уничтожено и детство двух сыновей, и существование того, что называется родиной.

Судя по всему, Сунгым пользовалась лишь спальней, кухней и гостиной. Эти комнаты резко отличались от остальных мест. Деревянный пол в гостиной и кафель на кухне выглядели очень старыми, но блестели, а потолок и стены, покрытые новыми обоями, казались сравнительно чистыми. Стол стоял накрытым в гостиной. Это был стол на двоих, на нем скромно лежали, глядя друг на друга, две аккуратные серебряные ложки и палочки, совершенно точно заново начищенные.

В детстве Ёнчжун и Ёну всегда завтракали вдвоем. Отец и мать вставали поздно, а очередь кухарки наступала лишь после того, как поедят мальчики. Они не помнили, когда, став взрослыми, последний раз трапезничали вместе. Сев за стол, Ёнчжун без охоты неловким движением открыл крышку пиалы с рисом. Капли влаги, собравшиеся под крышкой, проторили дорожку и скатились вниз. Это была каша, в которой кое-где среди белых рисинок виднелись желтые зернышки пшена. Сунгым улыбнулась, глядя на Ёнчжуна, который до того, как поднести ложку к пиале с рисом, бессознательно перевернул ее и стал рассматривать ее внешнюю сторону.

— Тебя, Ёнчжун, чистота ложки волновала больше, чем вкус еды, а еще — не попал ли в суп волосок с головы. А вот Ёну по сравнению с тобой привередлив был в еде.

Как оказалось, у Ёну на пиале с рисом крышки не было. В памяти Сунгым Ёну не ел жидкого риса, прилипающего к ложке, и, нетерпеливый по характеру, горячей пищи — что бы ни подавали — не любил. Даже когда она остужала, заранее накладывая рис в пиалу, крышку не следовало закрывать, чтобы рисинки не слипались. И не только это. Прессованную морскую капусту он ел обжаренную только в кунжутном масле, а салат из баклажанов и скользких грибов терпеть не мог. К обжаренной в масле тыкве он даже не притрагивался, если кусочки получались толстыми, поэтому она мелко шинковала тыкву и жарила ему тонкие и хрустящие блинчики. А еще, если ему давали наваристый жирный бульон из куриных костей, тут же ставил тарелку под стол.

После отъезда из К. родственники навещали их редко, да и те из них, кто приходил в дом, в основном относились к кредиторам, поэтому обращаться с ними всегда следовало осмотрительно. Кроме того, не было никого, кто бы усадил Ёнчжуна, казавшегося замкнутым, и Ёну, проводившего все время на улице, и подробно рассказывал бы им случаи из их детства. Матери приходилось нелегко с Ёнчжуном, у них с детства не сложились доверительные отношения, а к Ёну она или была равнодушна, или сердилась на него. Рассказ Сунгым продолжался, и вслед за ним и в голове Ёну понемногу стали возникать события тех дней.

— Ты, Ёну, не очень много ел, хоть и не был худым. На отца был похож, вот и не отличался хорошим аппетитом. Даже мясо в супе вылавливал и откладывал, говорил, что оно пресное. В тот день, когда я впервые пришла к вам в дом, ты повел меня на кухню и велел приготовить яичницу, не помнишь? Говорили, каждый раз, когда появлялась новая кухарка, она сдавала такой экзамен. Нелегко было приготовить яичницу, какую хотел Ёну. Если желток не прожарился — плохо, но когда он совсем растекался по сковороде, тоже считалось, что экзамен не сдан. Нужно было в определенный момент легонько перевернуть, так, чтобы не повредить форму желтка, а сверху должен быть тонкий слой белка. С другой же стороны, белок следовало жарить в большом количестве масла, так, чтобы по окружности края стали хрустящими. Для Ёну яичница была основной едой каждый раз, когда он садился есть. Сын Ёну тоже любил яйца, но не так сильно. А то, что готовила жена из яиц, так это в основном вареные яйца, томленные в соевом соусе.

В отличие от Ёну, проявлявшего большой интерес к новым блюдам, любимая еда Ёнчжуна была определена. Слова Сунгым о том, что его устраивало, когда к вареному рису подавали кимчи и густой суп из соевой пасты, показались Ёнчжуну немного неожиданными. Он всегда посещал только опрятные заведения с хорошей кухней, из-за чего ему часто доводилось слышать о своей привередливости в еде. Ёнчжун не разбирался в том, что называют «кухней Чолладо». Если он что-то помнил, так только кимчи из редьки да соевую пасту — то, что однажды во время путешествия, когда проезжал мимо К., ел в ресторанчике вместе с друзьями. По словам Сунгым, кимчи из редьки и соевая паста не были такими уж и вкусными, просто оказались привычными ему, поскольку он ел их в детстве. В конце долгого лета Ёнчжун, страдая от жары, бывало, часто терял аппетит, но стоило Сунгым подать ему тушеное в соевой пасте прокисшее кимчи, предварительно слегка промытое и разрезанное вдоль волокон, как он тут же съедал все вместе со смешанным в холодной воде вареным рисом. Глядя, как над столом палочки Ёнчжуна двигаются в сторону кимчи, Сунгым покачала головой.

— Соль добыта не в Комсо, поэтому и вкуса кимчи нет. А всё потому что не осталось уже людей, кто хотел бы заниматься тяжелой добычей соли. Все только поля засаживают, получив компенсацию, и риса собирают больше чем надо, вот что беспокоит. Сейчас даже в деревнях вкус еды не тот, что был. Раньше нарезанную редьку смешаешь с красным перцем, так сок выделялся красный, а сейчас в редьке и сладости-то нет, и цвета такого она почти не дает.

По совету Сунгым Ёнчжун попробовал кимчи из редьки, но вкус ему не понравился. Он почувствовал неприятный запах рыбы, поскольку редька замачивалась вместе с мелкими пресноводными рачками. Ёну знал, что это блюдо любил отец. Он вспомнил, что в детстве видел на кухне рачков, только что пойманных, помытых и уложенных в корзину, и как они подпрыгивали, не желая усмирять свой нрав. Сунгым помогла, сказала, что отец редко ел дома, но каждый год во время заготовки кимчи на зиму сам отправлялся на берег моря и приносил моллюсков, а также он часто покупал то рыбу-меч, то вяленую желтую горбушу.

— Он любил делиться продуктами со всеми родственниками: когда в праздники появлялись говяжьи ребрышки, обязательно сначала относил в дома старшего брата и родителей вашей матушки. Водки-то как много пил, но по утрам никогда не просил бульона. Не хотел беспокоить домашних, вот почему. Ваш батюшка и с женщинами покладистым был. Матушка-то как женщина в роскоши жила. А как на этом свете много женщин, всю жизнь живущих без такого счастья.

Вдруг Сунгым глубоко вздохнула. Она вела себя непринуждённо с Ёнчжуном и Ёну, как и лет тридцать назад, когда накрывала стол мальчикам, пришедшим домой из школы, пусть они и позволяли себе вольничать с ней. И ласковое обращение к ним, как к малым детям, не знающим всех сторон жизни и несчастья, осталось таким же. Даже привычка глубоко вздыхать во время своей речи, словно она задумалась о чем-то, не изменилась.

Это были не все истории, рассказанные Сунгым, пока они обедали. Она вспомнила, как Ёнчжун каждые выходные, почти не пропуская, смотрел по телевизору спектакли, как по радио передавали постановку «Королевский тайный инспектор Пак Мунсу, путешествующий инкогнито», в которой герой одно за другим распутывал все дела, словно сыщик, а Ёнчжун, знавший содержание пьесы из прочитанной книжки, возьми да скажи, чем закончится все, и дальше слушать было уже неинтересно. Рассказала Сунгым и о том, как Ёну, игравший в конторе фирмы отца, приняв за огромную крысу прибор для проведения тушью линий, которую используют в плотницком деле, пнул ее ногой, потом выковырял из него шнур и с восторгом стал разбрызгивать везде тушь, в результате чего пришлось выбросить несколько пар кедов. Но именно в тот момент, когда Ёну спросил о хозяйке дома Чон Мёнсон, она до странности упорно лишь несколько раз повторила, что не знает ее. Ёнчжун прервал Ёну, намеревавшего спросить еще о чем-то.

— А почему вы решили купить этот дом?

Причина была в одном. Состарившись, она не хотела покидать дом, к которому привязалась всей душой. Была бы возможность и дальше жить здесь, не имело бы значения, что не она является хозяйкой дома. Сунгым слишком хорошо знала, что по сравнению с семьей Чон или Чхве у нее на этот дом нет никаких прав.

5

Пока Сунгым убирала со стола, Ёнчжун и Ёну вышли покурить. Ёну стоял, прислонившись к стене дома, и, постучав по ней, сказал как будто сам себе:

— Кто бы здесь ни жил, дом надо привести в порядок, пока не развалился. Неужели у отца денег не хватило? Опоры, кажется, сделаны из дешевого материала.

Ничего не говоря, Ёнчжун морщил лоб из-за солнечных лучей.

— Брат, ты думаешь, Чон Мёнсон можно найти?

— Не знаю.

Ответ Ёнчжуна был неопределенным.

— Ее и в Корее-то нет, и если несколько месяцев поисков ничего не дали, то, может, посчитать, что она не нашлась?

— И что? Что ты этим хочешь сказать?

Ёну погасил сигарету, примяв ее об забор, и потихоньку начал излагать свои мысли. Когда он обращался к Ёнчжуну, который сразу улавливал его слабые стороны и указывал на них, ему всегда требовалось внутренне подготовиться, чтобы чувствовать себя уверенно.

Ёну хотел сказать, что нет причины продавать отцовский дом, поскольку Чон Мёнсон не нашлась. Выходит, Сунгым и дальше может жить в этом доме, как хотела, и отцовский дом останется у них. Если продать его ей, то не исключена вероятность того, что он перейдет семье Чхве. Ёну считал, что ради отца нельзя этого допустить. Он упрямо не собирался забывать о противоборстве семей, поэтому, сообщив Ёнчжуну о звонке Чхве Ыгиля, решил зайти к нему в офис. Необходимость объяснить, почему он не хочет продавать дом семье Чхве, конечно, была. Но в любом случае все решал старший сын Ёнчжун.

— Когда он придет?

— Кто? Владелец агентства?

— Да.

— После обеда. Но, брат, я об отцовском доме. Ты продашь его?

— Не знаю.

Ёнчжун выпустил в сторону ворот сигаретный дым.

— Кажется, надо продавать.

Глядя, как посреди лба Ёнчжуна морщина становится все глубже, Ёну подумал с раздражением: «Опять ты все усложняешь».

Перед домом во дворе, уже исчезнувшем, отец посадил тридцать кустов роз. Пересадил три циннии, боящихся щекотки, хвойное дерево, чьи листья-чешуйки растопырены, как солнечные лучи на детских рисунках, и камелию. На одной стороне двора он установил колонку, присоединил длинный шланг и велел поливать едва ли не каждый день. Но за оградой лежала грунтовая дорога, по которой проезжали междугородние автобусы, поднимая пыль, а во время дождей она превращалась в грязное месиво. Розы усердно поливали, но на кустах завязывалось всего несколько бутонов. Королевство для сыновей, которое хотел построить отец, располагалось на бедной земле, где только непрочное строительное дело и могло существовать. В конце концов, ему суждено было исчезнуть. Ёнчжун думал, что у него не осталось никаких впечатлений от отцовского дома, и уже не имеет значения, кому он достанется. Получает этот дом именно дочь отца Чон Мёнсон. Но не сказать об этом Ёну он не мог. Если не знать, кем была женщина отца, родившая ему Мёнсон, возможно, легче было бы начать разговор об этом. Интересно, почему именно дочь Капулетти пришлась отцу по душе? Впрочем, ничего не может измениться от того, что он ненадолго отложит разговор. Все разрешится просто, если рассказать обо всем Ёну, потом продать дом и деньги послать Чон Мёнсон.

Прошло уже пятнадцать лет, как Ёнчжун стал считать себя сыном, у которого нет отца. Сейчас отца действительно уже нет, он умер. Любовь и ненависть или раскаяние, может быть, еще остались в душе, но время скоро развеет и эти чувства. Он полностью перестал чувствовать себя ущемленным из-за своего происхождения. Родина никогда не была для него чем-то важным. Детство он совсем не хотел вспоминать, и, в конце концов, этот свет для него теперь представлен в виде города скитальцев. Что до отношения его к Ёну, то оно было таким же, как и прежде до сегодняшнего дня, словно каждый взобрался на конвейерную ленту, именуемую жизнью, и едут они, безучастные друг к другу. Тем не менее, ему придется и дальше снимать фильмы и, как сказал гадальщик в кафе, как-то продолжать жить, скрывая огонь внутри себя. Порою, когда надоест быть одному, достаточно будет выпить солодового виски или посмотреть по DVD-проигрывателю «Однажды в Америке». Наверное, танцующая девочка в образе Мёнсон больше уже не появится. Но вместо этого можно посмотреть фильм «Бонни и Клайд», подаренный ему Бананой. От других по-прежнему придется выслушивать, что он эгоистичный человек, равнодушный ко всем, а также не избежать ему критики за то, что он заботится лишь о внешней стороне жизни. Но компенсировал он это тем, что нигде не пустил корней. В детстве Ёнчжун не любил отцовского дома. По планировке, сделанной отцом, комната мальчиков находилась на востоке, чтобы можно было лелеять мечту, глядя на солнце. В такой заботе Ёнчжун ни разу не почувствовал отцовской любви. Его воспитывали как старшего сына, но это заставляло его проявлять лишь чувство ответственности по отношению к своему положению и роли в семье. И о том, что намерения отца не осуществились, легко можно было узнать, посмотрев с того места, где сейчас стоял Ёнчжун, на восточную комнату, напоминающую запертую тюремную камеру, где совсем невозможно мечтать.

То ли хозяин агентства недвижимости выключил мобильный телефон, то ли по какой-то другой причине, но связаться с ним не удалось. Возможно, он где-то долго обедал. После третьей неудачной попытки дозвониться до него Ёну набрал номер офиса Чхве Ыгиля, хотя и знал, что Ёнчжуну это не по душе. Но и в офисе женский голос ответил, что Чхве нет на месте. Даже просто на авось не стоило ждать, поэтому они поднялись со своих мест, решив хотя бы осмотреть поселок, и Сунгым, выйдя вслед за ними, несколько раз напутствовала их, чтобы осторожно вели машину.

6

«Что за судьба у меня такая печальная? Больше тридцати лет приходится хранить чужую тайну», — время от времени думала Сунгым. Всю свою жизнь она испытывала признательность к Чонуку, это правда, но это не была цена за хранение тайны. То, что она, не сумев родить своих, собственными руками вырастила троих детей Чонука, воспринималось Сунгым как карма, как долг, который ей следовало отдать в этой жизни. Чонук, потом Ёнчжун, Ёну и Мёнсон — братья и сестра, Сон Кымхи, и даже мать Мёнсон — всем этим людям она своими руками готовила еду и кормила их.

Единственную дочь семьи Чхве Чонук знал еще до приезда в Т. Если говорить, как произошло в действительности, то он давно был очарован девочкой, и так случилось, что когда она стала уже взрослой, первый раз встретил ее случайно в Т. Этот город для нее, учительницы начальных классов, был местом нового назначения, и единственным человеком, с кем она в то время могла разделить свою тайну, оказалась кухарка Сунгым, которая жила с ней, приехав из деревни, где похоронены ее предки. После того как Чонук вернулся в городок К., именно Сунгым тайно от всех принимала роды, а потом и растила ребенка. Неожиданно услышав весть о рождении дочери, Чонук вместе с деньгами прислал придуманное для дочери имя, но в город Т. не приехал. Поскольку Мёнсон предстояло идти в начальную школу, после немалой шумихи ее записали в семью двоюродного брата матери. Потом она уехала в Сеул, на место новой маминой работы. По пути на родину Сунгым решилась заехать к Чонуку и передать эту новость. Но в тот момент, когда она увидела Ёнчжуна и Ёну, ей захотелось самой ухаживать если не за Мёнсон, то хотя бы за ее братьями. А дальше случилось то, — это карма и предначертание судьбы, как сказала шаманка Бамбуковая хижина, — что человеку и понять невозможно, и убежать от этого нельзя.

Сунгым хорошо знала, как семья Чхве отомстила Чонуку. Единственная дочь семьи Чхве не сдалась и не призналась, кто отец Мёнсон, несмотря на жестокие нападки и угрозы братьев, но когда из-за событий вокруг автобусной станции стали копаться в прошлом Чонука, открылась вся правда. Рядом с Чонуком находился еще один человек, догадавшийся о его связи с дочерью семьи Чхве. Управляющий делами Ким с самого начала бизнеса настолько был приближен к Чонуку, что последовал за ним на стройку в город Т. С точки зрения семьи Чхве сведениям, приносимым Кимом, стоило верить. Во время торгов Чхве свой гнев и чувство мести использовали как козыри. Требуя возмещения морального и материального ущерба от Чонука, они намеревались окончательно разбить его, довести до нищеты, и это был удобный случай выпроводить его из родных мест, чтобы он не смог вернуться назад. Торги, на которых гарантией было сохранение тайны, состоялись, в заложниках оказалась честь семьи. Чонук, продав по заниженной цене все, кроме хозяйского дома, получил лишь пачку денег, на которые в городе с трудом можно было найти одну комнату. Дом, который он отстоял, сопротивляясь до конца, был оставлен дочери. По условию Чон Мёнсон должна была быть вписана в семейные документы Чонука, и в качестве подтверждения этого ее записали владельцем дома. Чтобы в будущем никто не смог отменить или исправить это решение, дом и тайну Чонук передал в руки Сунгым.

Чонук не смог вписать имя Мёнсон в семейные документы. В это безжалостное для семьи время у него не хватило духу нанести ей еще один удар. Не удалось ему выполнить и другой пункт обязательства, указывающий, что по достижению совершеннолетия Мёнсон он должен передать ей свои права на дом. После замужества матери Мёнсон в тринадцать лет уехала в Соединенные Штаты, на родину отчима. Но он оставил мать, поэтому они переехали в Канаду и обосновались там. После этого дочь семьи Чхве только дважды через каждые десять лет давала знать о себе. Оба раза Чонук посылал им деньги.

Можно сказать, что характер семьи Чон совпадал с оппозиционным нравом людей городка К., идущих вразрез с мнением большинства в стране, но отличался от характера семейства Чхве, настойчивого и практичного. Такого расположения жителей К., какое было к семье Чон, семья Чхве не смогла завоевать. Но после того как Чонук в борьбе за строительство автобусной станции потерпел поражение от Чхве и покинул родину, среди его родственников, у которых постепенно ухудшалось материальное положение, из двоюродных братьев Ёнчжуна в городке не осталось никого. В основном они все уехали в город и там пустили корни. Через одно или два поколения в К., возможно, никто больше не вспомнит семью Чон.

Однажды шаманка Бамбуковая хижина провела обряд, чтобы вылечить больную Сунгым. Ворожея сказала, что вокруг дома Чонука бродят несколько душ обиженных при жизни людей, поэтому Сунгым постоянно болеет. Тогда же она сказала и о том, что Чонук, Ёнчжун и Ёну — все трое — в судьбе, определяющей по дате рождения, имеют знак одиночества, а также энергию почтовой лошади, которая предопределяет человеку скитание. Слова о том, что отцу и сыновьям выпала судьба жить в одиночестве, не имея даже собственной тени, Сунгым восприняла еще с большей печалью, нежели весть о том, что их судьба — стать духом человека, умершего на чужбине, и от этого предсказания, пока шел обряд, пролила много слез. «У всех троих одна и та же судьба. Скитаются, скитаются, а все равно одинокими останутся, встречаются, встречаются, и все равно расстанутся. Уходить-то уходят, а в результате столкнутся; говорят: ненавижу, ненавижу, а ветер подхватит их, словно пылинку, и понесет навстречу друг другу. Их судьбы — пыль, только что пролетевшая вдоль дороги и исчезнувшая».

Листы с магическими знаками, написанные шаманкой красной тушью для отпугивания злых духов, до сих пор висят в комнатах в разных местах. Дом Чонука был домом, на котором стояла печать в несколько слоев.

7

Тайна и ложь / Режиссер Чон Ёнчжун / Эпизод 34

— Вы всегда так часто плачете? — спрашивает мужчину женщина, спускаясь с ним по лестнице кинотеатра.

— Так ведь фильм печальный. Мне кажется, вы здесь были единственной женщиной, кто не плакал.

— Действительно.

Женщина кивает головой как будто в знак согласия.

— Я редко плачу. Когда мне грустно, глаза шире раскрываются, как это ни странно, а тело напрягается и холодеет.

— Почему?

— Просто так получается. А вы, наверное, с детства часто плачете?

Мужчина отвечает, что не часто.

— По словам матери, ребенком я никогда не плакал. Должно быть, я был крупного телосложения с детства. Мать говорила, что я побеждал в кулачных драках, что не очень вяжется со слезами. Да и профессия моя такова, и все вокруг меня рассказывают то же самое. Судя по всему, я — человек, далекий от слез. А сейчас, как видите, я почти плакса.

— Когда вы не смотрите печальное кино, и тогда часто плачете?

— Когда я один, такое случается. Стоит один раз заплакать, так не остановиться. Кажется, что я выплакиваю разом все слезы, накопленные с детства до сегодняшнего дня. Как поплачешь, так всегда настроение улучшается.

— А из-за чего вы плачете?

— Просто так. Плачется, и все. Однако, как это ни странно, перед матерью или перед сослуживцами, перед теми, кого я знал раньше, слезы не появляются. Мне кажется, человек, стоящий сейчас перед вами, — это новый я, не живший раньше.

Женщина тепло улыбается, и мужчина, встретившись с ней взглядом, расплывается в улыбке.

— А вы когда-нибудь чувствовали что-то похожее на желание начать жить заново как другой человек?

— Нет, такого я не чувствовала, но были мысли о том, как было бы хорошо стать другим человеком.

— Когда вы так думали?

— Когда приехала в город. Мне не хотелось показываться на глаза людям, а если все-таки нужно было куда-то идти, то хотелось появиться не в своем виде, а в образе другого человека.

Рука женщины, поправлявшая длинные волосы, задевает плечо человека, проходившего мимо. Она не успевает даже извиниться, как он уже удалился от нее. Бросив взгляд на уходящего, она снова начинает говорить.

— Все торопятся.

— Ведь сегодня выходной. Как вы проводили выходные дни до знакомства со мной?

— Никаких особых дел у меня не было. Ходила в сауну или читала книги. Да, я люблю детективы.

— Правда? Расскажите что-нибудь интересное.

Длинный шелковый шарфик женщины, взлетевший от ветра, касается плеча мужчины и возвращается на место.

Они сидят в чайном доме. В задумчивости, держа чашку двумя руками, женщина говорит.

— Не знаю, будет ли вам интересно, если главный герой — следователь. Это история о расследовании серии убийств, происшедших в отдаленной деревне в горах. Следствие тянется и заходит в тупик, и в конце концов следователь едет в деревню, где произошли убийства, чтобы еще раз осмотреть место преступления. Он приезжает туда, а там на широком поле гниет урожай. От гнили идет невыносимый смрад, такой, какой бывает при разложении трупа, и следователь, сам того не зная, в нервном припадке показывает свое жестокое и зверское нутро. Он доказывает, что в том месте человека обуревают звериные инстинкты, и это становится ключом к разгадке дела. Должно быть, это рассказ о том, что в каждом человеке есть нечто звериное — то, что сидит в убийце или насильнике, но пока момент не представился, это чувство затаивается, не проявляясь на поверхности. Как вы думаете, это на самом деле так?

— Может быть, и так.

— По вашим словам получается, что все преступления совершаются не только одним преступником.

Говорит женщина.

— С другой стороны, это значит, что, наоборот, каждый человек добрый лишь до тех пор, пока не возникли условия для преступления.

Глаза мужчины начинают увлажняться.

— Сейчас я вот о чем подумал: ведь вы хотите сказать мне, чтобы я не старался вернуть утраченную память, да?

Его лицо кривится неизвестно отчего: то ли он плачет, то ли негодует.

— Вы боитесь моей истинной сущности. Ведь так?

8

Ёну, как и Ёнчжун несколько месяцев назад, не мог найти дорогу в изменившемся поселке К. Старые дороги стали переулками рядом с новыми большими дорогами и вели к магазинчикам с кричащими вывесками, как в обычном маленьком уездном городке. Но улицы были узкими, и стоило отъехать немного в какую-нибудь сторону, как дома заканчивались.

«Как вообще в таких местах живут люди, и чем они занимаются?» — вспомнились Ёнчжуну слова помощника. Понятно и то, что жители К. больше всего недовольны тем, что их район отстает в развитии. За ржавыми жестяными заборами стоящих на берегу реки бедных домов, показывающих все, что есть внутри, на привязи сидят собаки, а в створках двери овощного магазина, что рядом с мостом, вместо стекол полиэтиленовая пленка.

Здание управы было новым, но доска объявлений уездной канцелярии с фотографией, на которой запечатлен отец, получающий награду как заслуженный лидер промышленности, висела все на том же месте. Совершенно точно и кофейня находилась на месте чайной, где отец считался постоянным клиентом. Будучи мелким предпринимателем, вынужденным за время строительства все расходы покрывать за счет кредитов, отец был очень рад, что на некоторое время освободился от долгов, когда Третья Республика[42] отсрочила погашение личных долгов указами от 3 августа. Возвращаясь из школы, Ёнчжун увидел радостное лицо родителя, вместе с другими предпринимателями выходившего из чайной, расположенной перед местной управой. Ёнчжун быстро отвел глаза, как и прошлый раз, когда увидел на том же месте отца, угодливо кланявшегося чиновникам.

Китайский ресторанчик, хозяин которого каждый раз выходил и приглашал поесть лапшу в темном соусе Ёнчжуна, проходившего мимо, переместился в сторону управы. В городке К. было всего два заведения, куда отец мог пригласить гостей — ресторан на берегу реки и этот китайский домик. Даже зная, что хозяин-китаец выражает свое расположение к нему из-за дружеских отношений с отцом, Ёнчжун почему-то чувствовал себя неловко и ускорял шаг, словно убегал. А Ёну вел себя иначе. Тут же входил и вместо лапши требовал себе дорогое блюдо из мяса, пугая хозяина, и потом выслушивал укоры отца, которому становилось известно об этом деле. Отец всегда относился с уважением к этому человеку из Китая, пустившему корни на земле чужой страны, причем именно в таком захолустном месте, как поселок К. Этот хозяин-китаец, приносивший в пятнадцатый день восьмого месяца по лунному календарю, в национальный праздник урожая чхусок в качестве подарка сладкие китайские пампушки разного цвета с экзотическим запахом и сушеные ананасы, давно уже умер. Мужчина с точно такой же внешностью, стоявший у вывески и здоровавшийся с прохожими, без сомнения, был его сыном.

Каждый раз перед праздниками Ёнчжуну и Ёну мать покупала новую одежду, и в основном это были вещи, привезенные из Сеула хозяйкой магазина, торгующего столичным товаром. Она уезжала на рассвете первым автобусом и возвращалась в К. лишь к ночи. Модницы городка, желающие первыми приобрести хорошую одежду, часто звонили и спрашивали, вернулась ли она. Но круг людей, имевших возможность самыми первыми выбрать отложенные хозяйкой магазина вещи, ограничивался несколькими персонами. И мать тоже всегда выбирала одежду из котомок, которые торговка приносила домой до того, как товар выставлялся в магазине.

Магазин столичных товаров исчез, на его месте находилось фотоателье. На вывешенной большой фотографии была запечатлена девочка в платье с кружевной лентой в волосах. Ёнчжун внимательно посмотрел на магазин рядом с фотоателье. В нем были опущены металлические ставни. Раньше там находился дом посуды, торговавший фарфором. Когда ставней не было, продавщицы каждое утро снимали оцинкованные дополнительные двери и ставили их в переулке, а поздно вечером, когда магазин закрывался, их вешали на место. На створках дверей были написаны номера, указывающие очередность, и двери вешались и снимались в соответствии с цифрами, но частенько бывало и так, что их вешали как попало. Зимним вечером, когда дул ветер, эти двери, не совпадавшие по размеру с проемом, очень сильно громыхали. Когда после занятий с репетитором Ёнчжун возвращался домой по совершенно пустой улице, он ускорял шаги как раз перед посудным магазином.

Рядом с ним находилась торговая фирма по отправке грузов, а дальше — табачная лавка. Торговала в нем бабушка, летом одетая в мужскую белую хлопчатобумажную рубаху, а зимой — в толстый свитер. Она целыми днями сидела скорчившись, глядя в стеклянное окошко размером с ладонь, и всегда казалась сердитой. Не верилось, что приветливая и красивая классная руководительница первого класса, где учился Ёнчжун, — дочь этой бабушки. Лишенный музыкального слуха, Ёнчжун не любил уроков музыки. Боясь, что учительница заставит его петь, Ёнчжун сидел весь в напряжении, и она, закончив отбивать ритм на фисгармонии, безо всякого умысла именно на него бросала первый взгляд. Ходили слухи, что красивая классная руководительница крутила любовь с коллегой по школе, но когда Ёнчжун учился в четвертом классе, она вышла замуж за городского богача и уехала, доверху загрузив грузовик приданым.

Ёнчжун по-настоящему увлекся кино в то время, когда второй старший брат отца стал хозяином кинотеатра. Детям одним запрещалось ходить смотреть кино, и лишь для Ёнчжуна делалось исключение. Потом появился кинотеатр С., возникла конкуренция, и дядя, освобожденный член местной оппозиционной партии, продал кинотеатр, решив сосредоточиться на политической работе, — но и после этого Ёнчжун безо всяких ограничений один ходил смотреть кино. Оба кинотеатра так до сих пор и остались в ужасно старых зданиях. Находившийся в обветшалом переулке кинотеатр К. с черной звукоизоляционной пластиковой дверью, из которой местами торчали куски ваты, превратился в кабаре. А кинотеатр С., в свое время неожиданно выросший среди поля благодаря строительству на том месте многоэтажных домов, стал спортивным клубом.

Вспомнилась огромная фотография известнейшей актрисы Ким Чими, висевшая на стене магазина, где продавали швейные машинки «Брат». На этой фотографии актриса позировала в вечернем платье без рукавов, в белых кружевных перчатках, и мило улыбалась, и было непонятно, то ли эта фотография — реклама швейных машинок, то ли просто снимок, вырванный из календаря. Хозяин сказал, что эта прекрасная женщина — главная героиня песни популярной певицы Ли Мичжа «Девушка с камелиями», и если бы фильм с названием «Травиата» действительно показывали, фотография вполне сошла бы за афишу.

Перед глазами Ёнчжуна промелькнули агентство по обслуживанию мобильных телефонов, магазин канцелярских товаров, магазин сети детской одежды, заменившие табачную лавку, дом посуды и магазин швейных машинок. Кроме того, на месте хирургической клиники, где две тети по материнской линии делали себе операции по созданию двойного века, бильярдного зала рядом с чайной и магазина по продаже ткани, заставленного пестрым товаром, виднелось двухэтажное здание, где находятся разного рода частные заведения. Хозяин магазина, продававшего велосипеды, часто носивший подтяжки, и сын владельца мясной лавки, которого дразнили плаксой, проходили по улице с таким же видом, что и раньше. Очевидно, дяденьки почти все стали покойниками, а ровесники Ёнчжуна должны были быть в зрелом возрасте, но, как это ни странно, в глаза все время бросались люди, похожие на них, прежних. Из-за обыденности время какого-то периода, закрываясь слой за слоем, наконец, исчезает. Несмотря на это, в памяти каждого человека есть место в определенном времени, куда всегда хочется вернуться.

Лишь больница К. осталась на прежнем месте. Стоявшие рядом дома сломали и расширили территорию, во дворе виднелись машины скорой помощи.

На вопрос Ёнчжуна, кто главней — прокурор, судья или адвокат, отец дал романтичный ответ:

— Самый главный — адвокат, который помогает слабому человеку, страдающему от несправедливости.

Но мать завидовала таким врачам, как заведующий больницей К. Она объяснила, что им не надо ездить в другие районы, как отцу, и время прихода и ухода с работы у них определено, и все относятся к ним с почтением, и к тому же не каждый сможет зарабатывать такие большие деньги. Стать юристом или врачом — это была обычная миссия, возлагаемая на старших сыновей городка К., которые еще мальчиками отправлялись в город.


В отличие от Ёнчжуна, взгляд Ёну подолгу задерживался на тех местах, где раньше были дальние переулки и тропинки. Ёну подумал, что Ёнчжун ни разу не прошел по «переулку хулиганов», где находился магазинчик, выдававший на прокат комиксы. Стоило только постоять в том месте — все принимали тебя за хулигана, поэтому там можно было вести себя вольно. В разгар зимы в переулке появилась двухколесная телега под тентом, где продавались жидкая рисовая каша, сваренная с красной фасолью, и восстанавливающий силы травяной чай, полезный при простуде. Среди девушек, тех, кто, помывшись, выходил из бани в конце переулка, находились и такие наглые девицы, кто входил под тент, показывая лодыжки, и ел кашу. Когда шел дождь или падал снег, земля становилась мокрой, и собачьих экскрементов виднелось много, но для влюбленных учеников средней школы этот переулок представлялся самым романтичным местом. От старого района, где находилось много домов, крытых соломой, не осталось и следа: он тоже стал зоной торговли.

Начальная Южная школа К. уже не была той новой школой, где с одной стороны школьного здания складывались кирпичи, а дорога к ней во время дождя превращалась в грязное месиво. Вокруг спортивной площадки уютно росли деревья, их было довольно много. Учителя, которые не церемонились с детьми из бедных районов, в любое время заставляли их работать и раздавали им удары кулаками, теперь, должно быть, все уже на пенсии. На их лицах всегда сохранялось такое страшное выражение, будто они злятся на что-то, но совершенно точно — не из-за учительских переживаний по поводу тупых учеников. Находясь в обществе таких жалких детей, он сам чувствовал себя неудачником и мог бы стать таким же садистом. Для Ёну, чрезвычайно не любившего коллективные дела, время утреннего построения в линейку на спортивной площадке было особенно ненавистным. Стоило ребенку хотя бы немного сгорбиться, как учитель подходил и давал пощечину за то, что не держится строй, и в разгар лета он оставлял на солнцепеке детей, один за другим валившихся с ног от элементарной дистрофии, считая, что они просто не умеют контролировать себя. Ёну часто прогуливал утренние сборы, перелезал через школьную ограду и, послонявшись у пригорков, к обеду возвращался в школу.

Дорогу, идущую по берегу реки вдоль дамбы, Ёну тоже любил. Правда однажды, когда он спустился под мост, кто-то из нищих, обитавших там в «домиках» из соломенных рисовых мешков, бросил в него камень. А если идти вниз следом за бегущим ручьем, то появлялась плоская каменная глыба, на которой девушки стирали белье, а рядом с ивой был ресторан, куда часто заходил отец. Сам дом во дворе был в корейском стиле, а флигель со стороны дороги представлял собой домик со множеством окон, оставшийся после японцев, и порой летними вечерами через открытые окна на втором этаже слышался громкий отцовский смех. Дорога вдоль реки, идущая немного в стороне от шоссе, также считалась местом, куда не ходили примерные ученики, такие как Ёнчжун, и женщины из приличных семей. Кажется, это произошло в один из осенних дней, когда кисэн пели народные песни, и аккомпанировал им, отбивая ритм на барабане, несомненно, отец. Чем ближе Ёну подходил, приглушая шаги, тем меньше сомневался в том, что и подбадривающие возгласы исходили от отца. Входная дверь оказалась открытой. Шагнув внутрь, Ёну вынужден был поспешно выскочить назад, испугавшись звука неожиданно открывающейся двери, и в этот момент в глаза ему бросился красный гранат, висевший на дереве. Как-то на встрече с земляками Ёну слышал о том, что этот ресторан не только существует до сих пор, но даже открыл филиал в Сеуле с таким же названием. Но где бы ни находился этот ресторан, идти туда не хотелось. Среди вещей, оставшихся от отца, было несколько картин. Увидев картину с изображением граната, висевшего на конце ветки, Ёну сразу вспомнил гранатовое дерево с красными плодами, что росло во дворе ресторана, где прислуживали кисэн.

И на площадке перед домом собраний он однажды видел отца, играющего на барабане. Уже довольно захмелевший, в национальном костюме с развязанными наполовину тесемками, отец размахивал барабанными палочками. Какой праздник отмечался, Ёну не помнил, но это был вечер, когда гуляния уже заканчивались, и оттого, должно быть, что у людей угасало возбуждение и в душе наступало спокойствие, повсюду ощущалась грусть. Играя на барабане, отец пел. «Твоя матушка танцует, а твой батюшка на буке играет, твоя матушка танцует, а твой батюшка на буке играет…». Чем дольше повторялись эти непонятные слова, тем грустней и тоскливее они звучали, да так, что наворачивались слезы. Люди поднимались и начинали танцевать. Время близилось к закату, поэтому их тени становились длинней и длинней.

9

Горная цепь Норёнсан добирается до юго-восточной части городка К. и образует гребень. Вершины, устремленные вверх, вдруг теряют высоту и вместе с тем на какое-то мгновение притворяются высокими, горбятся и снова залегают сопками. Затем горы расходятся на две гряды, но одна теряется, а другая в одиночку бежит на подъем, и там, где проходит перевал, выпрямляется, словно меняет направление, и, становясь ниже, мчится дальше. Среди этого множества горных вершин есть гора по имени Змеиная голова. Мало того что она напоминает змею, поднявшую голову, так еще примерно в тех местах, где должны быть глаза, с обеих сторон льются две струи водопада, придавая горе окончательное сходство со змеей. В К. сильно чувство неприязни к чужим людям, для них эта земля излучает плохую энергию, поэтому торговцам из других селений тяжело было приезжать сюда и устраивать базар. Вот почему жители К. ходили за товаром в деревню, отдаленную от городка на десятки ли[43], а место это как раз просматривалось с вершины Змеиной головы. Люди собирались и галдели на все голоса, а на них сверху поглядывала змея. В результате в базарный день возникали драки, и кто-то обязательно погибал. Однажды буддийский монах, пришедший в эти края за пожертвованием для монастыря, научил людей, как избавиться от этой напасти. По его указу срезали склоны сопок и завалили озера, бывшие глазами змеи, чтобы с вершины Змеиной головы нельзя было увидеть базарную площадь. В самом деле, драки прекратились, но из-за нарушения рельефа местности перестали рождаться дети, которым суждено было стать выдающимися людьми. Посадили дзелкву, чтобы эти деревья достигли высоты вершины Змеиной головы, внизу вырыли пруды для лягушек, обеспечив корм змеям, и после этого район стал процветать. И в городке К. есть несколько вершин с названием Змеиная голова, но о какой именно рассказывают древнюю легенду, узнать невозможно.


Проезжая по дороге между полями, они искали магазинчик в деревне, расположенной под горой. Дети, катавшиеся на велосипеде, показали на дом рядом со зданием, где селяни проводят собрания. Лишь после того, как Ёну позвал несколько раз, вышла хозяйка магазина, раздвинув створки двери, и пока доставала из холодильника две бутылки сочжу, все время зевала; должно быть, спала после обеда. Они спросили, есть ли сушеный минтай, не надеясь на положительный ответ, но женщина вдруг откинула полиэтиленовую пленку, сплошь покрытую пылью, и достала пакет с рыбой. И лишь после того, как протянула его Ёну, тщательно стряхнув, она впервые заговорила: «Вы идете навестить могилы?». Затем женщина сказала, что недавно появилась новая автомобильная дорога, поэтому если им нужно попасть на могилы под вершиной Змеиной головы, то незачем оставлять машину на обочине, можно доехать прямо до самого места. Сунгым была права: если спросить у людей, живущих у подножия горы, как проехать к Змеиной голове, то все знают. Ёнчжун сказал, что они идут на семейное кладбище Чон, и женщина даже вышла из магазина и показала, куда ехать.

Добираться в пыли до самой горы, где находилось место погребения предков, не хотелось. Ёнчжун и Ёну оставили машину рядом с лесом, растущим за водохранилищем, и стали подниматься пешком.

— Помню, там было много каштановых деревьев, — сказал Ёну. — Ничего кроме этого не помню.

У Ёнчжуна тоже не было уверенности. Оставалось только верить словам двоюродного брата, который сказал, что отец, приводя могилы в порядок, при входе сделал каменные ступени, поэтому найти место будет нетрудно. Но сколько они ни шли, захоронений их предков не было, лишь лесная дорога вела вперед. Местами встречались могилы, но по одной, и выглядели они заброшенными, без надгробных камней и стел, да и каштанового леса все не было.

— Знали бы, что так долго придется идти, на машине бы поехали, — пробурчал Ёну, и Ёнчжун тоже с сожалением подумал, что зря не послушались совета хозяйки магазина. Раз жители деревни сказали, что придется довольно долго идти вглубь леса, значит, до этого места далеко.

Они безуспешно блуждали почти час, поглядывая на солнце, постепенно склонявшееся на запад.

— Может, дальше вглубь пройдем?

— Не знаю, насколько помню, вроде бы раньше от автомобильной дороги не так далеко отходили.

Если подумать, что придется идти назад, то в глубь леса не стоило двигаться. Ёнчжун достал носовой платок и вытер пот, потом присел на край скалы у дороги.

— Посидим немного и пойдем назад.

— Если отдыхать, так надо найти место с красивым видом, раз уж пришли сюда.

Ёну начал подниматься по холму вглубь леса, поэтому Ёнчжуну ничего не оставалось, как встать и идти следом.

Найдя ровное место посреди холма, покрытого травой, Ёну уселся и тут же откупорил бутылку сочжу. За спиной как ограда, образуя круг, были посажены ряды камелий, под ними возвышалось несколько могильных холмов. Пройдя заплетающимися шагами между могил на другую сторону, Ёнчжун плюхнулся рядом с Ёну.

— Почему именно перед чужой могилой надо пить за упокой?

— А что? Вид хороший, да и прохладно здесь.

Принимая стакан, протянутый Ёну, и Ёнчжун смог почувствовать, как прохладный ветерок освежил лицо. Он посмотрел вниз, и ему показалось, что они не так уж далеко отошли от того места, где купили сочжу. Вдали виднелось водохранилище, еще дальше тянулись неровные вершины гор. А то, что высилось прямо перед ними, кажется, и было вершиной Змеиной головы.

Небу на западе пришло время краснеть. Птицы усердно махали крыльями, чтобы добраться до леса. Этот пейзаж вызывал такое чувство, будто ты ненадолго вернулся в далекое время, в котором уже когда-то бывал.

— Ну сходим мы туда, и что? Все равно ведь могилы отца там нет. Дедушку я почти не помню. Хотя обряд кормления духа старшего дяди я провожу не потому, что осталась какая-то память о нем, — сказал Ену, опрокинув стаканчик и разрывая сушеный минтай. — Однако тебе не кажется странным: как человек, ставший левым, мог готовиться к сдаче государственных экзаменов для получения статуса юриста? Я, конечно, не такой умный, но все равно, у истории старшего дяди начало не совпадает с концом. Как сказал сыщик Л., такая уж наша семья — много в ней тайн.

— Сейчас-то нам до этого какое дело? — ответил Ёнчжун с таким видом, что ему все надоело.

— Тем не менее, почему сыщик Л. лишь после смерти отца появился, чтобы купить дом? Впрочем, все, что связано с домом — это не мое дело.

В словах Ёну, сказанных холодным тоном, было заложено недовольство тем, что Ёнчжун так и не сходил в офис к Чхве Ыгилю.

Мало того что долго пришлось идти, так еще после выпитого сочжу все тело размякло. Ёнчжун смотрел, не отрываясь, сверху вниз на могилу человека, который останется ему неизвестным. За могилой давно не ухаживали, и в траве, выросшей как ей захотелось, сновали усердные муравьи. Из соснового леса доносился свежий запах хвои, и при каждом дуновении ветра звук падающей длинной сухой травы то усиливался, то утихал. Вокруг стояла тишина.

— Ты знаешь, что не простудишься, если спать на могиле? — Ёну залез на самую высокую могилу и лег на спину. — Мне приходилось спать на могиле, когда я один шатался по разным местам. Было теплей, чем думал.

Осенний лес при заходящем солнце был тихим и уютным. Шевельнулось несколько стеблей мискантуса. Настроение создалось такое, что будь рядом женщина, можно было бы признаться ей в любви, но история, которую сейчас Ёнчжуну следовало рассказать начистоту, очень отличалась от такого сентиментального или тривиального дела, как признание в любви.

Разговор Ёнчжуна с Чон Мёнсон не был таким уж длинным. Чон Мёнсон сказала, что была потрясена известием о смерти отца, но не может объяснить, что при этом чувствовала. Добавила она и то, что ей, кажется, для этого потребуется время. Ёнчжун сказал о доме, оставленном ей отцом, и она ответила, что этот вопрос нужно обсудить с матерью, но для нее это дело не представляется важным. Чон Мёнсон дважды повторила, что она ни разу не видела отца. О том, что у нее есть старшие братья, она знала, но думала до сих пор, что им придется умереть, так и не увидев друг друга. Ёнчжун вообще даже предположить не мог, что она попросит прислать его и Ёну фотографии.

— Если можно, пришлите, пожалуйста, и фотографию отца. Я хорошо знаю, что никогда не смогу встретиться с вами. Но обязательно хочу знать вас в лицо, для меня это очень важно. И если вы желаете, я вышлю свою фотографию.

Пока Ёнчжун не закончил свой рассказ, Ёну лишь смотрел, не отрываясь, на далекую вершину горы. Но это была лишь привычка прятать выражение беззащитности, которое появлялось на лице в минуты глубокого раздумья. Когда Ёну опускал глаза с длинными ресницами, спутанными между собой, в их тени зрачок наполовину прикрывался, и нельзя было понять, что выражает его лицо. Достав из пакета новую бутылку сочжу и медленно откупоривая ее, Ёну спросил:

— Она, наверное, сказала и о том, кто ее мать?

— Да.

— Ты об этом спросил?

— Да. Она живет одна в доме престарелых.

— Ты, брат, такую активность проявил в делах семьи, что я впервые воспринимаю тебя как старшего брата.

Прежде чем найти стакан, Ёну отпил прямо из бутылки и, даже не подумав поставить ее, так и держал в руке. Взгляд его по-прежнему был направлен вдаль.

— Мы ее знаем?

— Не знаем, но…

Ёнчжун замолчал. Он не мог найти слов, чтобы точнее выразиться, и в нем даже поднялось раздражение в ответ на иронию Ёну. Тот не мог не выразить бурно свои эмоции и высказать все, что думает по поводу того, что узнал, но выразить все это по-другому было бы просто капризом. По мнению Ёнчжуна, Ёну был слишком впечатлительным и простодушным для того, чтобы выдержать удар, узнав тайну отца. Молчание затянулось надолго.

— Ладно, — Ёну вскочил, — не говори! Знай только сам! И слышать не хочу!

— Не веди себя как ребенок.

Ёнчжун тоже поднялся следом, распрямив колени.

— Отношения между нашей семьей и семьей Чхве плохие, но были и дела, о которых мы не знаем.

— Ты хочешь сказать, что это женщина из семьи Чхве?!

Голос Ёну прозвучал тонко и резко, словно крик. Ёнчжун постарался ответить спокойно:

— На самом деле я не собираюсь посылать фотографии в Канаду, достаточно просто отправить деньги, продав дом. Пойдем, заключим договор и вернемся в Сеул.

— Ты хочешь дочери семьи Чхве отдать дом?!

— Она и отцу также приходится дочерью. Из столкновения отца с этими Чхве ничего хорошего не вышло. А мы только зря копаемся в личной жизни умершего человека.

— Ты, брат, наверное, забыл, как семья Чхве поступила с отцом, когда мы уехали оттуда. Я еще думал, что отец поплатился за какую-то свою непомерную вину. Думал, он совершил какое-то грандиозное мошенничество или даже убил кого-то. И что? Почему отец из-за этого должен был на коленях молить Чхве о пощаде? Что, отец один виноват в этом деле?

— Значит, ты считаешь, надо было сделать так, чтобы все люди поселка узнали и показывали на нас пальцем, чтобы отца вызвал старший дядя и избил, чтобы мать ушла из дома, — так надо было сделать? Если дело получило бы огласку, то и семье Чхве, чтобы защитить честь, не удалось бы отделаться так легко. Дело закончилось тем, что отец решил один отвечать за все.

— Ну а дом тогда почему он им отдал?

— Это его особый метод избавляться от проблем. А ты, оказывается, на самом деле не знаешь отца.

Вдруг голос Ёну стал высоким:

— Откуда я могу знать его?! Разве я его сын?! Для отца только ты был сыном!

Ёнчжун прикусил губу и почувствовал, как его терпению пришел конец.

— И что? Поэтому отец вот так всю жизнь бегал за тобой и прикрывал все, что ты вытворял? Ведь все твои проблемы за тебя решал отец. Я исполнял все, что приказывал отец, но добиваться своего всегда должен был сам. И разве только отец? Ты только и делал, что устраивал скандалы, а люди не меня — тебя любили. Мне никто не помогал.

— Да, ты старший сын в семье, умный, поэтому считал, что всё естественно должно принадлежать тебе, ведь так? Даже когда у меня появляются какие-то осколки, тебе и тогда кажется, что это у тебя отнято, и тебе становится жалко, да? Говоришь, все меня любили? Да ты же, брат, эгоист, который даже спасибо не говорит людям, когда они заботятся о тебе, а когда внимания к тебе хоть немного меньше, ты страдаешь, как будто лишь ты один безразличен всем. Выпендриваешься только, а знаешь ли ты на самом деле, что это такое — когда тебе одиноко и тяжело?

— Это ты, что ли, — действительно одинокий человек, которому тяжело? А не ты ли как раз выпендриваешься?! Шлялся где вздумается, жил как захочется и без надобности выступал вдоволь, как будто имелась серьезная причина для протеста. И учиться не надо было, и жить с оглядкой на отца не надо было. Пока я как проклятый дни и ночи просиживал штаны над уроками, боясь, что меня обойдут другие, ты только кулаками работал и шлялся где попало, а отец лишь о тебе беспокоился.

— До конца упрямо все свое твердишь. Да это именно ты делал все, что хотел! Что бы ты ни просил — все для тебя делали.

— Потому что я ни разу и слова не сказал того, что не нравилось отцу. Это я, что ли, попал в аварию и потом просил оплатить больничные расходы или это я выпрашивал себе мотоцикл? Я делал все как велел отец, а не так, как сам считал нужным.

— Думаешь, так только ты делал, брат? А я так не делал, да? Что я такого мог делать по своему желанию? Драться? Если можно было обойтись без драки, не дрался, — кому это нужно? Да что ты понимаешь?! Что может понимать равнодушный человек, всю жизнь думающий только о себе, которому все равно, страдают рядом с ним близкие или нет, который жил, делая все что душе угодно, а?! Наверное, во что бы то ни стало хочешь от меня услышать, на чьей стороне был отец? Ну хорошо, скажу! Вещи, оставленные в наследство, которые отец велел передать тебе, все я украл. Там и барабан был. Ты хоть знал, что отец играл на буке? Он всегда тебя ждал. Как только дома раздавался звонок в прихожей — смотреть было противно — так тут же оставлял свои дела и прислушивался. И в больничной палате: скрипнет дверь, и видно, как двигаются его зрачки, даже когда глаза были закрыты. Но ты ни разу не пришел. Ни разу! Могилы отца нет, а сейчас ты и дом отца продаешь. Ты, будучи старшим сыном, убил себя и говоришь, что жил ради отца? Я ни за что не отдам тебе отцовский барабан! Ничего из его наследства я не отдам тебе. Ты недостоин его! И вообще, ты никто! Тебя нельзя называть старшим сыном!

— Ты, щенок! Это была воля отца — продать дом! Что ты понимаешь вообще в жизни? Ты бестолочь, и за всю жизнь так и не поумнеешь!

Ёну с силой отшвырнул бутылку, которую держал в руке. Одновременно со звуком разбившегося стекла они бросились друг на друга, и в следующее мгновение вместе упали на могилу и покатились по земле. Началась ожесточенная драка, и сила, окрасившая их лица в красный цвет, очевидно, была соткана из алкоголя, вечерних лучей заходящего солнца и мысли убить друг друга. Их губы потрескались, волосы торчали во все стороны, одежда порвалась, колени были разбиты. Неожиданно силы их оказались равными.

Ёнчжун из последних сил сумел оттолкнуть схватившего его за ногу Ёну и побежал, запинаясь, с льющейся из носа кровью, наверх к вершине холма. Обнаружив каменную лестницу, ведущую в сторону леса, Ёнчжун как сумасшедший стал карабкаться наверх. Он увидел, как Ёну поднялся и побежал за ним, пробираясь сквозь ветки деревьев. У каменной лестницы было довольно много ступеней. Он поднялся наверх, наступая на каждую из них, и оказался рядом с ухоженными могилами. Виднелись могильные холмы и надгробные стелы. Было ясно, что на самом верху могилы прадеда и прабабушки, во втором ряду — дедушки и бабушки, а третий ряд могил принадлежал старшим дядям и их женам. Ёнчжун подошел и остановился у правой крайней могилы, на которой почти не было дёрна и поэтому проглядывала земля. Он почувствовал присутствие Ёну, — тот подошел, шатаясь, и остановился сзади. Пуговицы на его рубашке отлетели, одежда вся разорвалась. Они молча стояли некоторое время, читая надписи, высеченные на стелах. Слышалось только их тяжелое дыхание, то учащенное, то замедленное.

Первым заговорил Ёну.

— Брат, это кладбище отца.

И отца, и мать кремировали, но, очевидно, сначала решение о захоронении было другим, поскольку здесь рядом находились две заранее приготовленные пустые могилы. Оглянувшись назад, словно собираясь что-то сказать, Ёнчжун в уголке рта Ёну увидел прикушенную маленькую веточку. Брови его были густыми и крылья носа широкими. Ёнчжун смотрел на Ёну, не отрываясь, и тот, долго глядевший ему прямо в лицо, отвернулся в сторону и выплюнул веточку. За спиной Ёну гребни гор, привычные глазу, окрашивались в пепельный цвет.

Южная часть городка К. находится на возвышении, а северная — в низине, из-за такого рельефа земли вода течет вспять. Но место, куда в конце концов доходит вода — Западное море, потому что восток, юг и север закрыты горами, и только на западе есть выход. В наши дни дороги проложены во все стороны, и можно двигаться в любом направлении, но для этого прежде необходимо было добраться до всех отдаленных уголков, сокрушить неказистые гребни гор, невольно встающие перед глазами. Если говорить о том, кто молчаливо встречал и провожал кривые горные вершины, так это туристы. А если и были люди, чьи души захватили эти гребни гор, и они не могли просто пройти мимо них, то становилось ясно, что это не туристы, а сыновья К. Горные вершины — это суд времени, проверяющий сыновей городка, возвращающихся на родину. Со свидетельского места на суде встает убогий старец, расправляя сгорбленную спину, чтобы дать показания в пользу того, что К. — это городок, который никогда не может исчезнуть, и речь его начинается так: «Однажды утром я вдруг поднял глаза и еще раз посмотрел вокруг на наши старые горы. Они все также сидели на земле, словно забыли обо всем, оцепеневшие, как истуканы, и только полчища облаков на небе, добравшиеся и до этих мест, проплывали мимо, касаясь их своими телами, но, как и прежде, нельзя было узнать, почему они так стараются приблизиться к ним, нелюбимым…»

10

Режиссер Сидни Люмет, решив, что во второй части фильма «Собачий полдень» темп замедляется, вырезал кусок пленки. Но чтобы выделить главную тему, вставил его назад, несмотря на скучные кадры, занявшие две с половиной минуты. Как он говорил, нет такого монтажера, кто мог бы перенести на экран то, что не снято, но нет сомнений в том, что монтаж есть итоговый этап работы над фильмом. В процессе монтажа картины «Счастливый конец» отснятую сцену убийства, совершенного во сне, он заменил реальным событием. И для Ёнчжуна наступило время подвести итог и вынести окончательное решение, открывать или не открывать всему свету подлинный характер героев и их тайну. Со стороны создателя фильма было требование сделать ясную концовку, поскольку при неопределенном конце есть опасение показаться непрофессиональными. Аргументы такие: истина всегда обязательно должна открываться, и только когда извлекается такого рода здравомыслящий и положительный урок, зрители успокаиваются, и фильм может произвести на них впечатление. И группа рекламщиков думала так же. Но то, что главный герой — преступник, убивший свою семью, Ёнчжун хотел представить лишь намеком. Последняя сцена заканчивается монологом героя:

— Иногда у меня появляется такое ощущение, будто я по ошибке оказался во сне другого человека. Очень плохой кошмарный сон. А у вас так не бывает?

Ёнчжун хорошо знал, что не обладает ярким художественным темпераментом и силой воображения. Режиссер, на которого оказывают давление в таких делах, как создание структуры фильма, ограничен в своих возможностях. Никогда в жизни он не сможет создать шедевр, который рождается гениальными художниками, и, как шафер на свадьбе, он будет играть лишь второстепенную роль. У человека, легко живущего на свете, особая судьба и такая же логика. А у человека, не избранного судьбой, другая жизнь, и пусть говорят, что она обладает ценностью иного значения, принимать роль второстепенного человека для каждого — нелегкое дело. Так же, как слабому зрением всегда приходится щуриться под лучами солнца, мысль о том, что порой непреодолимые силы и условия, в которых ты родился, определяют твой характер, облегчает бремя жизни. В конце концов, время, называемое жизнью, начинаясь, потихоньку исчезает. Все дела, связанные с созданием фильма, зависевшие от Ёнчжуна, закончились. Если и все озвучание провести, включая музыкальное сопровождение, то работа завершится. В тот момент, когда режиссер передает копию фильма на киностудию, он должен забыть обо всем.

Банана ждала его в вестибюле на первом этаже.

— А где помощник?

— Он повез Чури. Его настырный характер не переломить. Кажется, у всех старших сыновей такой характер.

— Разве у младших не такой же?

— Почему?

— Потому что у него все должно быть не таким, как у старшего брата.

Ёнчжун вышел из здания и направился к автомобильной стоянке на крыше, и Банана поспешила за ним.

— Однако почему в последнее время помощник так сдержанно ведет себя с вами? Вы в чем-то провинились?

— Нет.

— Да, кстати, господин режиссер, чем закончилась история с домом в К.? Продали его?

— Нет.

— Барабан отца нашли?

— Нет.

— А как насчет фотографий в Канаду, послали?

— Нет.

— Выходит, ничего не изменилось?

— Нет.

— Так изменилось или нет?

Он завел машину, из радиоприемника послышалась музыка. «Мы живем, после себя ничего не оставляя. В нашей жизни не бывает горестных вестей. Просто живем, как пылинки. И бесследно уносимся за ветром». Пока Ёнчжун думал, что где-то слышал эту песню, Банана нажала на кнопку и выключила радио.

Когда машина проезжала мимо школы уездного городка, Ёнчжун вдруг почувствовал боль в груди. В тот момент, когда он увидел старую вывеску гостиницы К., где женщина, исполнительница классической народной музыки, отбирала танцующих девочек, он почувствовал непонятное возбуждение, которое быстро промелькнуло и исчезло. Ноги, мягко и изящно скользящие над поверхностью деревянного настила, едва уловимый взгляд, переводимый вслед за колыханием вытянутых рук и движением плеча, а две заплетенные косы вдруг разлетаются и разлетеются в разные стороны, будто столкнулись друг с другом в воздухе. Это был страстный танец Мёнсон. Она стояла босая в темноте почти на середине моста, не зная, что делать, и когда Ёнчжун принес ей туфли, посмотрела на него глазами, полными слез.

— Ёнчжун, я очень боюсь.

— И чего же ты боишься?

— Всего. Боюсь лиц людей, которые вечером идут на рынок, тиканья настенных часов в женской половине дома, висящего белья, когда оно колышется, тени от гор, когда заходит солнце, света, что проливается через щель в дверном проеме, скрипа полов, узора на воде в речке, когда она течет. Мне кажется, что все это вместе постоянно находится за моей спиной и трогает меня.

Сложив руки крест-накрест и с силой обхватив свои плечи, Мёнсон задрожала всем телом. Ёнчжун стоял, крепко держа ее за руки, и долго пристально смотрел вниз на черную воду речки К. Местами видневшиеся огни района представлялись далекими, и ему показалось, что собственное тело потихоньку всплыло на поверхность текущей воды и плывет куда-то в неизвестном направлении. Душа Ёнчжуна болела, готовая разорваться от грусти и чувства бессилия, и он не мог даже шевельнуться. Связанный и погруженный в черную воду, ты опускаешься в неизвестную темноту — может быть, это и есть жизнь человека? В этот момент пролетел брошенный кем-то камешек и тихо всколыхнул поблескивающую чернотой поверхность воды.

11

— Жил я и думал, что должен наступить тот день, когда разок доведется столкнуться с земляком.

Старик Л. смотрел в лицо Чонука, как будто хотел пронзить его взглядом.

— Да, вот оно как. И такими бывают встречи, — ответил Чонук, так и не сумев спрятать на лице растерянность.

Нечасто в самом центре Сеула можно случайно встретить знакомого человека, тем более того, с кем последний раз виделся много лет назад, во время учебы в средней школе. Как сказал старик Л., если бы Чонук не был как две капли воды похож на своего отца, Чон Сониля, его невозможно было бы узнать. Тем не менее, память старика Л. была удивительной. Встреча произошла в довольно оживленном ресторанчике. Чонук только что закончил обедать и собирался уходить, как вдруг старик, сидевший за столиком напротив, подошел к нему. Чонук был удручен, нервничал, поскольку все это время ему казалось, что за ним шпионят. Только когда старик, и сам державшийся нерешительно, словно был в сомнении, вслед за словом «поселок К.» назвал имя Чон Сониля, Чонук не мог не поздороваться. Старик представился другом Чеука, старшего брата Чонука, а потом исправился, назвавшись младшим братом жены Чеука. Только после этого и Чонук с трудом вспомнил о существовании старика Л.

— Значит, ты и есть младший сын Чонук.

Старик Л. пристально смотрел на него.

— Вы живете в этом районе?

— Нет. Здесь неподалеку работает сын, вот я и пришел повидать его.

— А, вот как.

Старик добавил, словно подчеркивая:

— В полиции он работает.

— Ну, тогда желаю вам спокойно пообедать. А я не один…

Старик Л. хотел, по-видимому, сказать что-то еще, но промолчал. Каждый раз, когда Чон Сониль приходил к ним, мать выпроваживала сына из дома. В тот день, когда на грядках ячменного поля зеленели ростки, и марево далекого леса то появлялось, то исчезало, очевидно, для гостя затопили печь: над трубой поднимался и рассеивался голубоватый дым. Старик Л., он же повзрослевший сын Л., ни разу не усомнился в своей догадке, что Чон Сониль имеет отношение к смерти его отца. Чонук вместе с товарищами вышел из ресторанчика и направился в чайный дом. Душу Чонука, сидевшего перед чашкой кофе, невольно бередило тревожное и сложное чувство. Старик Л. казался старым духом умершего человека, вызывающим воспоминания о трагической жизни и смерти семьи Чеука. Ипохондрия, болезненно угнетенное состояние жены Чеука, передалась Мёнсон. Чонук время от времени думал: на свете огромное множество тайн. Действительно ли все, что я знаю, есть правда? Может быть, правда, придуманная так, чтобы в нее поверили, более правдоподобна, чем настоящая правда, кто знает? Если верят многие, значит, настолько в этом есть необходимость.

12

Моробири — одно из пятидесяти четырех племенных сообществ, входивших в состав союза племен Махан[44], почитало короля Чина как своего предводителя. Говорят, что эти люди рыли землю, устанавливали столбы, после этого крыли травой крышу и жили в таких землянках. Но двери этих жилищ были расположены сверху, поэтому со стороны казалось, будто люди, входящие туда, спускаются в могилу. Будучи земледельческим обществом на начальной стадии развития, они пользовались металлическими орудиями труда и глиняной посудой без узоров, а различия между старшими и младшими, мужчинами и женщинами были не очень большими. Жили они просто, золото, серебро и шелк не воспринимались ими как нечто важное. По характеру они были смелыми и непреклонными, поэтому волосы завязывали торчком на макушке. Рассказывают, что в мае, после посевной, и в октябре, после окончания сбора урожая, днями и ночами с песнями и танцами проводились церемонии жертвоприношения и поклонения духам, во время которых люди выстраивались в ряд по нескольку десятков и танцевали, притопывая, под звуки гонга. Бывшему беспомощным королю протогосударства Пэкче, который впервые прибыл к ним, переправившись через реку, союз племен Махан выделил землю и относился к нему с радушием, но примерно во втором веке Пэкче, оформившись как государство, преследуя упорную политику поглощения юга, захватило Махан. Племя Моробири во времена Пэкче поменяло имя и стало называться Морянбури, от него городок К. получил еще одно имя — Моян. Географическое название поселка К., возникшее в период государства Объединенная Силла, дошло до наших дней. В древнем сочинении «Исторические записи трех государств» в разделе «Пэкче» можно обнаружить сведения, что союз племен Махан до последнего оказывал сопротивление Пэкче. Есть записи, в которых сообщается, что спустя даже семь лет после падения Махан тело старого маханского военачальника, покончившего собой, разрубили пополам, а жену и детей его убили. Известно также и об упорном движении за возрождение Пэкче. Вероятно, и Махан, и Пэкче ожесточенно сопротивлялись своему исчезновению.

Примечания

1

См. подробно: Курбанов С. О. Конфуцианский классический «Канон сыновней почтительности» в корейской трактовке. СПб., 2007.

2

Административное деление населенных пунктов в Южной Корее имеет свои особенности. Уездный городок можно соотнести с поселком городского типа.

3

В древности, используя учение о противоположных началах Инь и Ян (по-корейски Ым и Ян) и пяти стихиях — Фэншуй (по-корейски Пхунсу), определяли наилучшее местоположение дома, могилы и т. д. Эти учения использовали и в предсказаниях судьбы человека, в частности — в зависимости от рельефа местности, где он родился.

4

По традиционным представлениям, основанным на учении о пяти первоэлементах, эта отрицательная энергия предопределяет человеку несчастную судьбу странника, постоянно в спешке переходящего с места на место подобно почтовой лошади.

5

Мера длины, равная 0,393 км.

6

По преданию, души людей, умерших на чужбине, становятся злыми духами.

7

Здание, в котором находятся и офисы, и жилые квартиры.

8

Корейская водка.

9

В 1945 году Корея была освобождена от японского колониализма.

10

Чиновничья должность в средневековой Корее.

11

Этот обряд проводится по особым правилам с целью задобрить духа умершего предка, чтобы он помогал в жизни оставшимся родственникам.

12

Существует три вида государственных экзаменов: на должность чиновника высокого ранга, юриста и врача.

13

По закону вдова может выйти замуж второй раз, но ее ребенок остается в семье умершего мужа.

14

Американский боевик «Миссия невыполнима» с Томом Крузом в главной роли.

15

Фактически шестнадцать-семнадцать лет, поскольку отсчет жизни человека по корейской традиции начинается со времени зачатия.

16

Как правило, шаманы в деревнях жили в домах, построенных из бамбука.

17

В 1980 году в Южной Корее развернулось движение за демократию, которое началось с выступлений столичных студентов. Известны события, происшедшие в городе Кванчжу провинции Чолладо, названные народным восстанием, когда полицией жестоко была подавлена антиправительственная демонстрация, в результате чего погибло около двухсот человек.

18

Сравнение с голливудским фильмом «Прирожденные убийцы» («Natural born killers»).

19

В мае 1980 года в Сеуле проходили многочисленные студенческие выступления с требованием отменить чрезвычайное положение, введенное после гибели Пак Чонхи 27 октября 1979 года, и отправить в отставку старое республиканское правительство. 16 мая было созвано Всекорейское собрание студенческих организаций для принятия решения о прекращении массовых выступлений.

20

Вона — корейская национальная денежная единица, равная примерно 1200 долларам США (на ноябрь 2009).

21

«Once Upon A Time In America», фильм итальянского режиссера Серджо Леоне.

22

Слово «чури» означает одно из орудий пыток, которое применялось в древней Корее.

23

В переводе означает «Большие круглые колокольчики».

24

Имя главного героя повести «Рыжик», автобиографического произведения французского писателя Жюля Ренара (1864–1910).

25

Антияпонская подпольная организация «Отряд возрождения», переименованная в «Общество возрождения новой Кореи».

26

Дерево, охраняющее деревню от алых духов.

27

Праздник отмечается в пятнадцатый день восьмой луны по лунному календарю, после сбора урожая. Один из главных праздников Кореи, символизирующий единство семьи. В этот день принято посещать могилы предков, совершать обряд кормления духов предков.

28

Имеется в виду душа человека, умершего на чужбине.

29

Обращение к старшему университетскому товарищу.

30

Театральное представление с пением и речитативом в сопровождении национальных инструментов; возникло в период правления династии Ли (1392–1910), примерно в XVIII веке, среди простого народа.

31

Традиционные трехстрочные корейские стихи.

32

Поэтические сочинения, исполняющиеся в сопровождении народных инструментов.

33

Принято считать, что на юге Кореи больше красивых мужчин, а на севере — красивых женщин.

34

На этих выборах с небольшим перевесом победу одержал Пак Чонхи. В стране с новой силой начали разворачиваться антиправительственные демонстрации, например августовская демонстрация жителей Кванчжу.

35

Резиденция президента Республики Корея.

36

Желтое море в Корее называют Западным, а Японское — Восточным.

37

На русский язык название романа Видьядхара Найпола переведено как «Ненастоящие».

38

В корейских ресторанах посетители разуваются и сидят на полу за низкими столиками.

39

Два последних слога в слове Чолладо (провинция Чолла).

40

В 1980-е годы произошли кровавые события в городе Кванчжу (провинция Чолладо).

41

Движение началось в период индустриализации в 1971 году под контролем государства и было направлено на устранение отсталости деревни, на улучшение жизни сельского населения.

42

Третья Республика (1963–1967) — период президентства Пак Чонхи. В это время были заложены основы экономического роста Южной Кореи.

43

Мера длины, равная 0,393 км.

44

Союз племен Махан занимал территорию современных провинций Чхунчхондо и Чолладо.


на главную | моя полка | | Тайна и ложь |     цвет текста