Книга: Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику



Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Сергей Алексашенко

Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Купить книгу "Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику" Алексашенко Сергей

Главный редактор С. Турко

Руководитель проекта А. Василенко

Корректор Е. Аксёнова

Компьютерная верстка К. Свищёв

Дизайн обложки А. Бондаренко


© С. Алексашенко, 2019

© ООО «Альпина Паблишер», 2019


Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

* * *

Предисловие

Современная история – опасный предмет. Гаспаров в «Записях и выписках»[1] пишет: «В школьную программу ее ввели при Наполеоне III. “Угодничество сделано предметом школьного изучения” (Дневник Гонкуров, окт. 1863)». Нет сложнее материи для изложения, чем неостывшее, неуложившееся, не до конца известное прошлое – ибо, увы, число участников битвы при Аустерлице нам известно лучше, чем число участников митинга, прошедшего пять лет назад, ибо одни источники говорят одно, другие другое, все они пристрастны, а обилие данных и «свидетельств» не облегчает, но осложняет задачу.

Угодничество, которым возмущались братья Гонкур, – понятная угроза, безобразная Сцилла, которая всегда перед глазами. Образцов ее много, они более или менее хорошо оплачиваются в момент написания и немедленно забываются на следующем историческом повороте. Но ничем не симпатичнее сестра ее Харибда: назидательный памфлет, многословное осуждение исторического процесса, пошедшего не так, как автору хотелось бы, облитое горечью и злостью собственного производства, с непременно подразумевающимся «меня слушать надо было!» в качестве вывода.

Второй жанр по крайней мере имеет преимущество занимательности: официальные песнопения юстинианова историографа Прокопия не читает никто, а кой-какие пассажи из его жуткой Anekdota знакомы даже тем, кто не знает, где находилась Византия. Беда в том, что, судя по всему, развеселые истории про императора и его жену, которые госпропагандист записывал по ночам, еще меньше соответствовали исторической действительности, чем его дневной панегирик «О постройках».

Книга, которая лежит перед читателем, ставит целью описать политико-экономическую историю постсоветской России через призму череды решений, принимавшихся ее политическим руководством. Это столь же амбициозная, сколь и рискованная задача: кириллическое печатное пространство полно текстами разных объемов на эту тему, в жанрах от апологетики до апокалиптики – к сожалению, на этом алфавит возможностей обыкновенно и заканчивается.

«Контрреволюция» Сергея Алексашенко – не мемуары обиженного отставника, не перечень болей, бед и обид и не каталог катастрофических прогнозов, а добросовестный и детальный труд, плодами которого может пользоваться и тот читатель, который не разделяет ни выводов автора, ни его предпосылок.

То, что автор, не будучи ни летописцем режима по должности, ни, в строгом смысле, академическим исследователем, проделал эту масштабную работу по описанию в точных правовых и административных терминах, со ссылками на первоисточники и статистическими данными, всех основных политических и экономических событий последних 20 лет в их взаимосвязи и логической последовательности, не может не вызывать глубокого уважения. От консолидации нефтяных активов до сменяющихся волн партийных реформ, трансформаций судов и прокуратуры, взаимоотношений центра и регионов, изменений законодательства о медиа и интернете – события политической истории России описаны не в терминах газетных вырезок, публично сказанных слов и персональных историй (хотя это в книге тоже есть), а через призму политических решений, связанных внутренней логикой.

Но в этой самой внутренней логике лежит еще одна ловушка, легко поглощающая всякого, кто возьмет на себя смелость описывать недавний и незаконченный исторический период. Шопенгауэр писал, что подобно тому, как свет лампы превращает царапины на столе в концентрические круги, огонь нашего эгоизма стягивает все случайные события вокруг единого центра. Для человека вообще центром является он сам, а вот для интеллектуально амбициозного автора им обычно становится любимая концепция или верование, под которое подверстываются все явления бытия. Их выстраивают в стройные шеренги и поручают маршировать к победе коммунизма, второму пришествию, неминуемому краху или триумфу добродетели над пороком. Не навязываем ли мы истории задним числом либо повторяющуюся неизбежность, либо персонализированный злой умысел?

Существует полезный тест на деперсонализацию, которому можно подвергать любые политологические труды или публицистические тексты о политических процессах: мысленно уберите из них все фамилии. Если смысл сохраняется, значит, он и первоначально был. Если же нет – перед вами либо набор мнений автора о своих знакомых, либо каталог сплетен. «Контрреволюция» благодаря исследовательской объективности и объему привлеченного материала легко избегает притягательной пропасти, заполненной сочинениями на тему «Как пришел один плохой человек и сделал всё плохо». Притом, что описанию происхождения и жизненного опыта, влияющего на принятие решений, в книге уделено некоторое внимание, переходом на личности автор не занимается.

Смысл и содержание этого труда (определение «труд» книге подходит как никакое другое) – описание механизма принятия решений. За перечнем событий и объяснением их причин и следствий встает не чья-то сатанинская воля и не унылая «историческая колея», а очертания машины власти – политической системы, нацеленной на самосохранение, расширение своей ресурсной базы и концентрацию рычагов влияния на окружающую реальность. «Контрреволюция» – история успешной концентрации, история незаконченная, потому что историко-политические процессы по природе своей бесконечны. Что еще интереснее, они не знают логического завершения: так, концентрация власти никогда не остановится и никогда не дойдет до стадии монополизации (одно вытекает из другого). Идеальные типы политических систем – «полные» демократии или чистые диктатуры – потому и называются идеальными типами по Гегелю, что представляют собой полезные абстракции. Заслуга автора – в добросовестном и документально подтвержденном отображении многообразной реальности, даже тогда – особенно тогда, – когда она не укладывается в схему.

Екатерина Шульман,политолог, кандидат политических наук

От автора

Мне в жизни повезло – я был участником великой русской революции, когда тоталитарное государство с плановой экономикой трансформировалось в государство с рыночной экономикой, пытающееся двигаться в сторону развитой демократии. Я считал тогда (впрочем, так же считаю и сегодня), что Россия может быть процветающей, только двигаясь в этом направлении, и, как мог, способствовал этому. Почти 10 лет, с 1989 по 1998 г., я проработал в различных государственных структурах, и, безусловно, то, что было сделано в те годы, в какой-то мере является и результатом моего труда. Что-то удалось, что-то нет, где-то были успехи, а где-то провалы. Но к концу 1990-х у меня сложилось ощущение, что, несмотря на все трудности и проблемы, Россия уверенно движется к намеченной цели.

И вдруг ситуация начала меняться: одно за другим происходили события, которые показывали, что достижения реформ далеко не так прочны. Принимались законы, которые разворачивали нашу страну в прямо противоположную сторону – в сторону недемократических методов правления и восстановления доминирующей роли государства в экономике. Для меня эта смена вектора движения стала заметна достаточно быстро, и я последовательно говорил об этом в своих публикациях и в радио- и телеинтервью. Я давал достаточно пессимистические прогнозы относительно перспектив развития российской экономики, постоянно слыша упреки в том, что я «не вижу хорошего» и «рисую мир только черной краской».

К сожалению, я оказался прав. К 2013 г. развитие российской экономики практически остановилось, хотя цены на нефть устойчиво превышали $100 за баррель, а о войне с Украиной и об экономических санкциях Запада против России никто не мог и подумать. Винить в этом по привычке внешние условия было нельзя: вся мировая экономика уверенно росла, так же как и спрос на российское сырье. Причины случившегося нужно было искать внутри страны, и достаточно быстро эксперты назвали диагноз: неблагоприятный инвестиционный климат. В России сложилась институциональная среда, которая сильно увеличивала риски ведения бизнеса, делая их порой запредельными. Российский бизнес потерял желание расти.

Потеря стимулов к росту – явление для бизнеса ненормальное. Любой бизнесмен мечтает о развитии, об увеличении масштабов своей компании, о получении большей прибыли. Если у бизнеса пропадает такое стремление, значит, в стране случилось что-то из ряда вон выходящее. Попытка найти в России это «что-то» или установить тот момент, в который все радикально изменилось, обречена на неудачу: изменение инвестиционного климата в стране происходило постепенно на протяжении всех 18 лет правления Владимира Путина. Начиная с самого первого его дня в президентском кресле. Цель моей книги – рассказать о том, что, как и когда сделал Владимир Путин за эти годы.

В последнее время появилось большое количество книг, посвященных анализу российской истории последних двух десятилетий. И, конечно, многие авторы ставили Владимира Путина в центр внимания, хорошо понимая ту роль, которую он играл и играет в жизни современной России. Прекрасная биографическая работа Стивена Ли Майерса[2] проводит нас через многие эпизоды жизни российского президента, пытаясь проследить формирование его личности, взглядов, круга общения, показать, как и при каких обстоятельствах он познакомился с теми людьми, которые стали его ближайшим окружением в Кремле. Глубокое и в хорошем смысле дотошное исследование Карен Давиши[3] подробно рассказывает о переломном этапе в жизни Владимира Путина, о 1990-х гг., когда радикально менялась жизнь всей страны, а будущий президент оказался внутри государственной машины управления, где ему пришлось столкнуться с многочисленными искушениями и необходимостью погружаться во многие ранее незнакомые ему проблемы, принимая решения, которые для многих и сегодня остаются весьма спорными. Веселый и жизнерадостный рассказ Михаила Зыгаря[4] ведется от лица некоего обобщенного кремлевского инсайдера, который делится с читателем слухами и разговорами, наполняющими кремлевские коридоры, и объясняет логику и мотивы многих принимавшихся решений. Глубокий психологический портрет, нарисованный Фионой Хилл и Клифом Гадди[5], показывает, как формировалось мировоззрение человека, прослужившего полтора десятилетия в советской тайной полиции, которая постоянно занималась поисками угроз и врагов, и как личные взгляды человека, который никому и никогда полностью не доверяет, стали влиять на российскую внутреннюю и внешнюю политику. Эмоциональные зарисовки Маши Гессен[6] и Гарри Каспарова[7] о жизненных эпизодах с участием множества действующих лиц сливаются в масштабную наэлектризованную мозаику.

Каждая из этих книг вносит свой вклад в анализ российской истории и политической жизни. В чем-то взгляды авторов очень близки, а где-то они расходятся в трактовке событий и оценке мотивов. С ними можно соглашаться или спорить, но все они так или иначе строят разговор вокруг личности Владимира Путина, пытаясь понять его цели и интересы, ограничения и желания. Меня гораздо меньше интересует Владимир Путин как человек. В своей книге я стараюсь сконцентрировать внимание на том, что случилось с Россией; показать, как непрочна бывает политическая система в странах с неустоявшейся, а порою и устоявшейся демократией. Процессы в ряде стран Восточной Европы, где политические лидеры узурпируют власть, ограничивая права своих оппонентов, назначая некоторых из них врагами нации, сильно напоминают то, что происходило и происходит в России в эпоху Владимира Путина. Разрушение политических институтов, системы сдержек и противовесов не происходит обвально, но последовательное движение в эту сторону наводит на тревожные размышления о судьбе таких государств. Даже в стране с наиболее мощными демократическими институтами мы наблюдаем яростную борьбу президента Дональда Трампа с критикующими его СМИ, мы видим его стремление подчинить себе, сделать лояльными суды и правоохранительные органы, и все это сильно напоминает то, что делал и делает в России Владимир Путин.

В середине октября 2015 г. Майкл Макфол пригласил меня выступить с лекцией в его институте в Стэнфордском университете. Как всегда, меня попросили поговорить о российской экономике и о том, почему она находится в столь плачевном состоянии. Готовясь к ответу на эти достаточно простые вопросы, я понял, что мне придется больше говорить о политике, об институтах, о том, что случилось с Россией в XX в., во время президентства Владимира Путина. По окончании лекции Майкл спросил: «А почему бы тебе не написать книгу на эту тему?» Я ответил, что подумаю. И вот подумал и написал её, на что понадобилось три года.

Моя цель – показать, что случилось с Россией как с государством после развала СССР и особенно после того, как Владимир Путин стал президентом страны. Как наша страна из страны-надежды превратилась в страну-изгоя, несущую угрозы своим соседям. Мой рассказ о том, как раз за разом, порою из лучших побуждений, принимались решения, которые не были частью какого-то продуманного плана, написанного кем-то и где-то. Эти решения не складывались в логичную, четко выстроенную последовательность, но, став частями единого целого, смогли поменять курс движения России на прямо противоположный.

Как у многих политиков, приходящих к власти в нестабильной ситуации, у Владимира Путина постоянно возникало ощущение, что ему не хватает властных полномочий; что еще чуть-чуть больше власти и ему удастся навести в стране тот порядок, который ему представлялся желанным. Но для того, чтобы президент получил больше полномочий, нужно было отобрать их у других ветвей власти, изменить баланс сил в свою пользу. Так получилось, что в России начала 2000-х, в стране, которая только-только вышла из периода постсоветской трансформации и которая прошла через жесточайший, болезненный, но очистительный финансовый кризис, не нашлось политических или общественных сил, готовых противостоять стремлению Владимира Путина расширить свои полномочия. Регионы, партии, бизнесмены, судейское сообщество молчаливо наблюдали за тем, как президент, опираясь на силовые методы, одного за другим удалял с политической сцены своих противников, как он отбирал власть и/или права у кого-то из них, а иногда кто-то из них даже помогал ему в этом, если речь не шла об их собственных интересах. Достаточно быстро, уже к концу первого президентского срока, Владимир Путин оказался в ситуации, когда он смело и не кривя душой мог повторить фразу: «Государство – это я!»

Мы не знаем, какую Россию мечтал построить Владимир Путин, приходя в Кремль. Очень похоже, что у него вообще не было никакого стратегического плана или четкого видения будущего своей страны. Но у него были принципы и ценности, опираясь на которые, он принимал решения, каждое из которых неизменно приводило к укреплению его личной власти и ограничению прав и свобод граждан России. Как политику Владимиру Путину удалось добиться своей цели – он находится у власти в России уже 18 лет, и пока не понятно, что может помешать ему продлить свое правление и побить печальный рекорд Иосифа Сталина. Но как президент России Владимир Путин оказался неудачником – за последние 10 лет экономика страны выросла всего на 5 %, значит, не вырос и уровень жизни российских граждан.

Сегодня многие эксперты спорят о том, что должны сделать власти, чтобы российская экономика перешла к устойчивому росту. Я надеюсь, что эта книга станет моим вкладом в такую дискуссию. Нельзя лечить болезнь, не поставив правильный диагноз. А диагноз заключается в том, что тот импульс и вектор развития, которые задал России Борис Ельцин, Владимир Путин полностью погасил многочисленными решениями за время своего правления. За эти 18 лет траектория развития страны изменилась, и сегодня Россия идет по пути, который никак не может привести к процветанию и благополучию. Поэтому для названия своей книги, для описания того, что случилось с Россией в XXI в., я выбрал слово «контрреволюция».



Книга призвана ответить на вопрос, который мне часто задают: почему российская экономика после бурного роста в первые годы президентства Владимира Путина застряла в болоте стагнации, из которого пока не видно выхода? Уже в самом начале я пытаюсь показать, что бурный рост экономики нашей страны до кризиса 2008 г. в самой незначительной мере связан с той политикой, которую проводил российский президент.

В последний день 1999 г. малоизвестный в то время стране Владимир Путин стал исполняющим обязанности президента России, и многие его последующие решения проистекали из того опыта, который он получил в очень короткий период своего созревания как федерального политика. С этого – краткого описания политических событий второй половины 1990-х гг., когда в борьбе за власть в России столкнулись различные группы интересов, объединившиеся вокруг разных центров притяжения, – начинается мой анализ.

Хотя Владимир Путин очень легко выиграл президентские выборы 2000 г., он не смог выйти из состояния ожесточенной борьбы с несколькими противниками одновременно, которая была характерна для всего 1999 г. В четырех главах пойдет рассказ о том, как Владимир Путин в борьбе с реальными или вымышленными угрозами шаг за шагом разрушал неокрепшую российскую демократию, те системы сдержек и противовесов, которые с большим трудом приживались на российской политической почве. Я расскажу о том, как инициированная Владимиром Путиным атака на медиамагната Владимира Гусинского превратилась в последовательную борьбу со свободой слова в России, в которой достаточно быстро репрессии стали основным инструментом подавления инакомыслящих. Расскажу, как Владимир Путин подорвал строительство федеративного государства в России, лишив российские регионы всех реальных полномочий и финансовой устойчивости, отобрав у российских граждан право выбирать губернаторов и мэров. Речь также пойдет о том, как Владимир Путин поставил судебную систему России под личный контроль и создал такие суды, в которых государству или тем, кто присвоил себе право говорить от имени государства, гарантировано положительное решение по любому вопросу. Мы вспомним, как Владимир Путин ликвидировал политическую конкуренцию в России и получил контроль над российским парламентом и над региональными законодателями, создав партию, мало чем отличающуюся от КПСС. Мы поговорим о строительстве вертикали власти – системы иерархического управления, в которой вся государственная власть сконцентрирована в руках одного человека.

После этого я расскажу несколько историй о том, насколько рискованным бывает ведение бизнеса в России и как легко потерять собственность в нашей стране; о том, какое колоссальное давление на владельцев бизнеса может оказывать российское государство в различных его ипостасях, если оно заинтересовано в отъеме чьей-то собственности. Одни компании, о которых я буду рассказывать, были огромными, а другие – мелкими. Одни принадлежали российским гражданам, а другие – крупнейшим международным корпорациям. Одних преследовало государство, других – государственные компании, третьих – рядовые полицейские или чиновники. Во всех случаях российские суды, не моргнув глазом, удовлетворяли все запросы государства и поддерживали его требования, не давая спуска бизнесменам, а тюремное заключение являлось нормальной мерой давления на владельцев бизнеса. Все эти истории произошли во время правления Владимира Путина, и в некоторых из них он принимал непосредственное участие. Ничего подобного не случалось в России времен Бориса Ельцина.

Затем я попытаюсь объяснить, почему все политические перемены, случившиеся в России по инициативе Владимира Путина, оказались такими болезненными для бизнесменов, работающих в России, и почему сам Владимир Путин не пытается защитить бизнес тогда, когда он видит творящуюся по отношению к нему несправедливость.

В заключение будет дан краткий политический прогноз – ожидания того, что может случиться в России в ходе очередного президентского срока Владимира Путина и как на это будет реагировать российская экономика.

Важная оговорка. В книге не будет обсуждаться внешняя политика России, включая аннексию Крыма, военный конфликт в Донбассе и влияние западных санкций на российскую экономику. Это делается осознанно, но не потому, что тема не важна, а потому, что внешняя политика, на мой взгляд, является следствием, а не причиной того, что случилось в России. И включение анализа внешней политики может затуманить главное – рассказ о том, как Россия меняла курс своего движения.

* * *

Я хочу поблагодарить многих людей, кто прямо или косвенно помог мне написать эту книгу, чья поддержка помогала мне двигаться вперед. Безусловно, я должен начать с Михаила Сергеевича Горбачева и Бориса Николаевича Ельцина, которые вывели Россию из исторического тупика и благодаря которым мы знаем правильное направление движения. Я хочу поблагодарить своего учителя Евгения Григорьевича Ясина: он не только познакомил меня с основами экономической статистики, будучи профессором в Московском государственном университете, но и научил анализировать и делать выводы. Я бесконечно благодарен тем, кто не пожалел своего времени на разговоры со мной и рассказал многое из того, что помогало мне в написании этой книги, – Александру Волошину, Андрею Клепачу, Михаилу Ходорковскому, Вячеславу Брешту, Тамаре Морщаковой, Виктору Жуйкову, Екатерине Мишиной, Елене Новиковой, Владимиру Радченко, Валерию Когану, Дмитрию Ушакову, Петру Авену, Владимиру Гусинскому, Альфреду Коху, Анатолию Чубайсу, Сергею Дубинину, Михаилу Колпакову, Ирэне Лесневской, Дмитрию Зимину, Андрею Самодину, Лиз Вуд, Харви Бальцеру, Лилии Шевцовой, Фионе Хилл, Анджеле Стент, Дмитрию Саймсу, Владимиру Рыжкову, Борису Зимину, Алексею Венедиктову, Сергею Петрову, Александру Кыневу, Булату Столярову, Михаилу Бергеру, Кириллу Телину, Николаю Кондрашову.

Отдельно хочу поблагодарить издательский дом «Коммерсантъ» за бесплатный доступ к прекрасному архиву своих публикаций и хорошо устроенную поисковую систему, которые помогли мне восстановить многие факты и найти замечательные цитаты для книги; Сергея Васильева, Виктора Коломийца и «Видео Интернешнл» (Vi), Льва Гудкова и «Левада-Центр», Анатолия Карачинского и «Медиалогию», Сергея Шпилькина за предоставленную мне информацию.

Особая благодарность Марии Снеговой, помогавшей мне на ранней стадии написания книги, и Алëне Лавренюк, оказавшую мне неоценимую поддержку, без которой эта книга могла и не появиться.

И конечно, я не могу не поблагодарить свою семью, которая поддерживала меня не только на протяжении всего периода работы над книгой, но и задолго до этого, – моих родителей, Алевтину Сергеевну и Владимира Павловича, за то, что меня такого вырастили; мою жену Екатерину, которая освобождала меня от многих житейских хлопот и давала возможность сосредоточиваться на моей работе, какой бы она ни была; моих старших детей Артëма и Сергея, которые вежливо пинали меня, заставляя двигаться по выбранному пути; и моего младшего сына Алëшу, который стоически переносил мое длительное отсутствие во время работы над книгой.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Глава 1

Было ли русское чудо?

Что видим? Что делаем?

‹…› До чего мы дожили, о россиане?

Феофан Прокопович[8]

Владимиру Путину повезло как политику. Он стал премьер-министром России в августе 1999 г., когда российская экономика оправилась от последствий тяжелейшего финансового кризиса августа 1998 г. и вошла в длительный период быстрого роста. Как видно на графике 1.1, за 1999–2008 гг. российский ВВП вырос на 94 %, то есть средний темп роста в эти годы был чуть меньше 7 %. В долларовом выражении экономика России выросла в 8,5 раза, золотовалютные резервы страны увеличились с нескольких десятков миллиардов долларов до $600 млрд, бюджет сформировал резервные фонды, совокупный размер которых превышал $170 млрд. Если бы Россия смогла удержать такие темпы роста на протяжении еще 10–15 лет, то мир зафиксировал бы «российское экономическое чудо»: случаев, когда экономика страны росла со скоростью 7 % в год и выше на протяжении 25 лет (жизни целого поколения), в истории не очень много. Но этого не произошло. В 2008 г. разразился глобальный экономический кризис, после чего российская экономика потеряла динамику развития и за следующие 10 лет выросла всего на 5 % – по сути дела, застыла на месте.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Глядя на экономические достижения России 1999–2008 гг., многие приписывают их Владимиру Путину и той экономической политике, которую он проводил в первые годы своего правления. А «потерянное десятилетие» готовы объяснять набором неблагоприятных внешних факторов (глобальный экономический кризис, падение цен на нефть, западные финансовые санкции, замедление экономики Китая). Другие добавляют, что определенную роль сыграло изменение экономической политики Путина. Мне такие объяснения не кажутся достаточно убедительными, и уж точно они не помогают ответить на вопрос о том, что нужно сделать, чтобы перезапустить экономический рост в России. Если экономическая политика 1999–2008 гг. была правильной, а потом Владимир Путин отошел от нее, то, значит, просто вернувшись к старым проверенным рецептам, можно придать экономике России новый импульс. И пусть годовые темпы роста будут не 7 %, а 3–4 %, но это уже будет приличным достижением по сравнению с итогом последних 10 лет.

Но, начав анализировать экономическую политику всех лет правления Владимира Путина, приходится с удивлением констатировать, что никакой особенной разницы в наборе принципов и инструментов, которые использовали российские власти в экономике в разные периоды, не было. Точно так же, как в экономической политике 1999–2008 гг. не было никакого особого либерализма, который мог бы объяснить бурный рост того периода.

В свое первое президентство Владимир Путин поддержал принятие нескольких законов, которые изменили экономические правила игры. Был принят Налоговый кодекс, упростивший налоговую систему и установивший плоскую 13 %-ную шкалу подоходного налога (которая позднее стала эталоном для многих восточноевропейских стран). Однако по прошествии нескольких лет уверенность в том, что эта мера способствовала выходу зарплат «из тени», несколько уменьшилась, а, например, Евсей Гурвич и Александра Суслина[9] считают, что доля теневых зарплат даже выросла. Был принят Земельный кодекс, узаконивший частную собственность на землю, что, несомненно, стимулировало экономическую активность в сельском хозяйстве, которое с 1999 г. растет со средней скоростью около 3,5 % в год. Но удельный вес сельского хозяйства в российском ВВП не слишком велик (2,5–3,5 % в разные годы), и, следовательно, его ежегодный вклад в общий рост экономики ограничивается десятыми долями процента. Был принят новый Трудовой кодекс, снявший ряд архаичных ограничений, унаследованных от плановой экономики. Была проведена реформа электроэнергетики, которая привела к росту инвестиций в этом секторе. Была проведена монетизация социальных льгот. Осуществлена пенсионная реформа, давшая за счет создания накопительной компоненты на первом этапе существенную подпитку внутреннему рынку корпоративных облигаций[10].

Однако при всей важности этих решений они не составили согласованную повестку реформ и потому не были решающим фактором в экономических достижениях первых лет президентства Путина. Точно так же, как во второй половине правления Владимира Путина (2008–2018 гг.), ни в одном из направлений не были реализованы какие-либо контрреформы, оказавшие заметное тормозящее воздействие на экономику России.

Детальный анализ бурного роста российской экономики в 1999–2008 гг. показывает, что экономическая динамика в это время была совсем неоднородной: разброс между минимальными и максимальными темпами роста (квартал к кварталу со снятой сезонностью в годовом выражении) составлял около 10 % – от 2–3 % роста во второй половине 2000 г. до более чем 10 % годовых в отдельные моменты, а локомотивами роста в разные годы являлись разные сектора.

Внутри этого десятилетнего периода я выделяю три этапа: 1999–2001 гг., 2001–2005 гг., 2005–2008 гг., – различающихся между собой по факторам, которые обеспечивали рост экономики. Понятно, что любая периодизация подобного рода не является жесткой, действие тех или иных факторов крайне редко начинается или заканчивается мгновенно и зачастую различные «двигатели» действуют параллельно. Тем не менее в каждый момент времени можно выделить те из них, действие которых оказывается максимально сильным.

Первый этап, 1999–2001 гг., – классический период экспортного бума и бума импортозамещения под воздействием резкой девальвации национальной валюты. Хотя кризис 1998 г. нанес сильнейший удар по российской финансовой системе, резкая девальвация рубля заметно повысила ценовую конкурентоспособность многих отечественных товаров на внутреннем и, главным образом, на внешнем рынке. Не случайно именно те сектора российской промышленности, которые обладали запасом неиспользуемых мощностей (например, автомобильная промышленность), ориентировались на внешний спрос и смогли выиграть от снизившихся в долларовом выражении издержек (химическая промышленность, металлургия, производство удобрений), продемонстрировали в этот период наиболее высокие темпы роста. А сам рост экономики начался уже в ноябре 1998 г.

К 2001 г. эффект девальвации 1998 г. практически сошел на нет. Но уже с 2000 г. в российской экономике начинал прослеживаться новый фактор роста, который можно назвать «плоды приватизации». К этому времени период первоначального перераспределения собственности в России закончился, новые собственники пережили нелегкий период политических и экономических потрясений. При этом основы новой экономической системы не были сломаны, и бизнес смог воочию убедиться, что его правам собственности и интересам ничего не угрожает. Понимание этого привело к резкому повышению качества управления на приватизированных предприятиях, к формированию слоя «эффективных собственников». Наиболее сильно это проявилось в экспортно-сырьевом секторе. Самой яркой демонстрацией успехов стал 50 %-ный прирост добычи нефти в период 2000–2005 гг. – в это время более 80 % добычи нефти в России обеспечивалось частными компаниями; для сравнения можно сказать, что добыча газа в этот период, будучи сосредоточенной на 95 % в контролируемом государством «Газпроме», выросла менее чем на 10 %. Прирост производства угля, железной руды, стали, алюминия, меди составил от 17 до 29 % (1999–2005 гг.), производство никеля на «Норильском никеле» выросло на 35 % (2000–2007 гг.). При этом следует понимать, что для экономики драйвером роста была не только добыча сырья, но и тот дополнительный внутренний спрос, который генерировали сырьевые компании.

В отношении данного этапа существует достаточно очевидный момент окончания его доминирующего влияния на российскую экономическую динамику – «дело ЮКОСа». Арест акционеров крупнейшей нефтяной компании страны, ее искусственное банкротство и национализация активов разрушили доверие крупного бизнеса к политическим структурам, которое являлось основанием для долгосрочного прогнозирования и программ развития в первой половине 2000-х. К этому добавилось изменение правил налогообложения нефтяных доходов – после того как в 2003 г. мировые цены на нефть начали стремительно расти, российский Минфин с запозданием изменил налоговую политику: с 2006 г. подавляющая часть сверхдоходов от роста нефтяных цен (до 85 %) стала доставаться бюджету, что вряд ли могло сильно стимулировать бизнес. И начиная с 2005 г. вклад «сырьевого» сектора в экономический рост стал устойчиво снижаться, хотя сырьевые цены продолжали стремительно расти.

К счастью для российской экономики, в это время для нее широко открылись международные рынки капитала – инвесторы окончательно забыли о своих потерях от дефолта, российский бюджет, опираясь на растущие нефтяные цены стал профицитным, оценки странового риска резко упали. С начала 2005 г. до середины 2008 г. российский корпоративный внешний долг (вместе – финансового и реального секторов) вырос почти на $400 млрд. Даже если сделать скидку на то, что примерно половина прироста долга пошла на финансирование сделок по экспансии российских компаний на внешние рынки, то получается, что на финансирование текущего роста российская экономика ежегодно получала примерно $55–60 млрд (4,3 % ВВП в среднем за 2006–2008 гг.).

Как и следовало ожидать, исходя из опыта других стран, на фоне растущих сырьевых цен, спровоцировавших перегрев в российской экономике, внешнее финансирование шло главным образом в неторгуемые сектора – строительство, торговлю, финансовый сектор, рыночные услуги (без транспорта и связи), которые были основными драйверами роста на этом этапе. Однако вслед за началом мирового финансового кризиса с середины 2008 г. доступность внешнего финансирования для российских банков и компаний резко сократилась, более того, часть полученных ранее кредитов пришлось возвращать (особенно сильно это коснулось банков), что естественным образом остановило рост, который эти кредиты поддерживали.



Из сказанного можно сделать два вывода. Во-первых, десятилетие бурного роста российской экономики не было однородным по своей природе; длительные высокие темпы роста стали результатом последовательного действия ряда не связанных между собой факторов; следовательно, ни о какой «путинской модели роста» начала 2000-х говорить не приходится. Во-вторых, факторы, которые толкали российскую экономику между кризисами 1998 и 2008 гг., были уникальными и вряд ли можно надеяться на то, что их действие повторится.

Триггером кризиса 2008 г. в России стали настолько масштабные потрясения в мировой экономике и международной финансовой системе, что властям было очень легко списать все возникшие проблемы на внешние факторы. В этом есть существенная доля правды: мощнейшим двигателем кризиса в России стало резкое падение глобального спроса на сырьевые товары (экспорт нефти и газа в IV квартале 2008 г. снизился на 7 % и 20 % соответственно по сравнению с концом 2007 г.; а в I квартале 2009 г. экспорт газа снизился на 60 % (!) по сравнению с уровнем 2008 г.; объем железнодорожных перевозок к концу 2008 г. упал более чем на 20 % по сравнению с предыдущими месяцами). Однако этот спад оказался кратковременным, уже весной 2009 г. мировая банковская система ожила, что потянуло вверх всю глобальную экономику, и эти импульсы распространились на Россию, где экономика, пройдя нижнюю точку в апреле 2009 г., тоже начала потихоньку расти.

После кризиса 2008 г. восстанавление было медленным и неуверенным. Уровень докризисного максимума, достигнутого в середине 2008 г., был превышен только в начале 2012 г., через год после того, как нефтяные цены превысили 100-долларовую отметку; темпы роста, достигнув 4,5 % в 2010 г., начали снижаться и в 2013 г. составили всего 1,3 %, притом что мировые цены на нефть устойчиво превышали $100 за баррель, а о западных санкциях против России никто и не мог подумать. Начавшееся в середине 2014 г. падение нефтяных цен больно ударило по российской экономике. Экспортная выручка резко снизилась, что весьма существенно сократило доходы федерального бюджета, которые в то время более чем на половину формировались за счет поступлений от добычи и экспорта углеводородов. Падающие цены на нефть и западные санкции, закрывшие доступ российских банков и компаний на мировой рынок капитала, привели к двукратной девальвации рубля. Введенный президентом Путиным в ответ на санкции стран Запада запрет на импорт продовольствия в Россию больно ударил по российскому населению, инфляция подскочила до 18 % годовых.

В конце 2014 г. российская экономика оказалась в состоянии спада, который, правда, был гораздо менее глубоким, чем в кризис 2008 г.: падение от верхней докризисной точки (середина 2014 г.) до дна кризиса (середина 2016 г.) составило «всего» 3,6 % (10 % – в кризис 2008 г.), что объясняется рядом факторов. Во-первых, в отличие от кризиса 2008 г. мировая экономика продолжала расти, укрепляя спрос на российское сырье[11]; в результате российская добывающая промышленность ежегодно подрастала примерно на 1,5 %. Во-вторых, в отличие от 2008 г. Центральный банк России отказался от поддержки курса рубля путем продажи валютных резервов, что позволило экономике получать правильные рыночные сигналы и с меньшими потерями приспосабливаться к изменившимся условиям. В-третьих, с 2012 г. Россия начала реализовывать масштабную программу перевооружения армии, на финансирование которой по сути дела отправлялись накопленные фискальные резервы; в результате производство вооружений росло на 12–15 % ежегодно, что сильно тащило вверх всю российскую промышленность. В-четвертых, в 2015–2017 гг. в сельском хозяйстве были зафиксированы рекордные урожаи, что дало импульс росту пищевой промышленности и экспорту зерна. Однако, хотя спад в 2014–2016 гг. был менее глубоким, он продолжался гораздо дольше, чем в 2008–2009 гг., – восемь кварталов подряд, а с трудом обретенные во II полугодии 2016 г. положительные темпы роста остаются весьма скромными, и российской экономике понадобились еще восемь кварталов, чтобы вернуться на докризисный уровень середины 2014 г. А это означает, что действие тех сил, которые тормозили рост России в 2012–2014 гг., продолжается.

Сам по себе переход экономики от фазы спада к фазе роста не свидетельствует о ее выздоровлении – для любой экономики состояние роста является нормальным. Случаев, когда экономика какой-либо страны падала более двух лет подряд, если на нее не оказывалось воздействие сильных негативных внешних факторов (война, падение цен на основные экспортные товары, долговой кризис, потеря макроэкономической стабильности), в мире зафиксированы единицы. С учетом того, что российская экономика находится в догоняющей фазе развития, ее выздоровлением может считаться ситуация, когда темпы роста будут устойчиво превышать темпы роста мировой экономики в целом – но об этом сейчас могут говорить лишь самые безудержные оптимисты.

Для меня главная причина замедления роста российской экономики, которое начало отчетливо прослеживаться с 2012 г., очевидна: в это время в стране наблюдался спад инвестиционной активности. Инвестиции российского частного бизнеса с каждым годом становились все меньше, а общие показатели статистики поддерживались за счет реализации инфраструктурных мегапроектов, финансируемых за счет бюджета (саммит АТЭС во Владивостоке в 2012 г., Олимпиада в Сочи в 2014 г., чемпионат мира по футболу в 2018 г., крымская инфраструктура, включая Керченский мост, модернизация оборонных предприятий). Но, улучшая статистические показатели[12], эти инвестиции не расширяли потенциал экономики и, значит, не генерировали последующий рост.

Так же как рост – нормальное состояние экономики, инвестиции в развитие – нормальное явление для бизнеса. В ДНК частного бизнеса органически встроен ген роста – расширение деятельности, повышение эффективности, проникновение на новые рынки изначально вложены в бизнес-план любой компании. Для достижения этих целей бизнес должен инвестировать в развитие, поэтому ситуация, когда бизнес не хочет инвестировать, является ненормальной, но в случае России она вполне объяснима и логична.

Потерянное для российской экономики десятилетие – закономерный результат политического процесса, который шел в России с 2000 г. Движение в сторону демократии остановилось. Вместо системы сдержек и противовесов возникла президентская «вертикаль власти», где основные властные полномочия сконцентрированы в руках президента и его администрации. За это время в России оказались практически полностью разрушенными базовые институты государства – политическая конкуренция, система разделения властей, независимый суд, федеративное государство, независимые СМИ. Это привело к разрушению в России системы защиты прав собственности – основы всей экономической деятельности, результатом чего стало нежелание бизнеса инвестировать в развитие, торможение и вслед за этим стагнация экономики.

Принимая решение о развитии и инвестициях, любой бизнесмен хочет быть уверен в том, что результат инвестиций (прибыль и/или выросшая стоимость компании) достанется именно ему. Для защиты собственности бизнесмену нужен независимый суд, который готов защищать интересы любого гражданина страны, невзирая на его должность, делая всех равными перед законом. Для защиты своих интересов бизнесмену нужна политическая конкуренция, которая будет приводить к власти представителей интересов всех слоев населения, в том числе различных секторов бизнеса. Чтобы политическая конкуренция могла работать, бизнесмен должен иметь возможность безбоязненно поддерживать деятельность политиков, которые готовы защищать его интересы. Для всего этого бизнесмену нужна система политических сдержек и противовесов, которая не позволяет узурпировать власть узким группам лиц и обеспечивает использование ресурсов государства в интересах всего общества. Для этого бизнесмену нужны независимые СМИ, которые будут рассказывать о противоправных действиях чиновников и политиков и тем самым влиять на выбор избирателей.

Всего этого нет в сегодняшней России, хотя еще 20 лет назад казалось, что страна вырвалась из коммунистического тупика и начала успешно строить систему политических институтов, которые позволят ей со временем стать страной с устойчивой демократией и процветающей экономикой. Зато в России появилась всевластная тайная полиция, свобода действий которой намного превышает ту, что имели ее предшественники в Советском Союзе. Зато в России возникла политическая партия, до боли напоминающая КПСС, для которой президентская администрация играет роль Центрального комитета, а круг личных друзей Владимира Путина – Политбюро. Зато в России парламент – не место для дискуссии, а результаты выборов в него известны задолго до их проведения. Зато в России возникла параллельная система правосудия, готовая подтвердить обвинение любой степени абсурдности в адрес любого человека, если этого требует начальник. Зато в России сотни политзаключенных и уголовное наказание применяется за высказывание своего мнения.

Владимир Путин – автор и основной бенефициар той радикальной трансформации страны, которая произошла за последние 18 лет. На протяжении этого времени он (и/или его администрация), порою исходя из лучших намерений, принимал множество решений, каждое из которых отворачивало Россию все дальше от той цели, к которой вел страну его предшественник, президент Ельцин. В своих замечательных мемуарах Альберт Шпеер, главный архитектор гитлеровской Германии и позднее рейхсминистр вооружений, подробно рассказывая о своей личной трансформации, привел цитату британского физика сэра Джеймса Джинса: «Курс поезда через большинство точек маршрута с уникальной точностью задан рельсами. Однако в узловых пунктах открываются альтернативные пути, и поезд может повернуть в любом направлении благодаря весьма незначительному усилию, необходимому для перевода стрелки». Эта метафора очень хорошо описывает те развилки, которые прошла Россия при Владимире Путине: ни одно из решений не было настолько мощным и решительным, чтобы радикально изменить ход развития страны, но, будучи принятыми в большом количестве одно за другим, вместе они развернули «российский поезд» и направили его в противоположную сторону.

Эта книга рассказывает о пройденных железнодорожных стрелках, о тех решениях, которые изменили ход российской истории, подорвали экономический рост и затормозили структурные изменения в российской экономике.

Глава 2

Путь наверх

А тут какая-то невнятная ситуация с Москвой: то вроде зовут на работу, то не зовут.

Владимир Путин[13]

Неустойчивое равновесие

Первый российский президент Борис Ельцин был типичным представителем советской номенклатуры: он вырос и сделал карьеру в политической системе, где роль первого лица была крайне сильна и практически никогда не подвергалась сомнению. Такое прошлое, несомненно, сказывалось на поведении Ельцина, но он никогда не проявлял стремления построить автократический режим или суперпрезидентскую республику, хотя, казалось, Конституция 1993 г. создавала для этого подходящую стартовую площадку.

При всей внешней непредсказуемости и шараханьях в кадровых решениях все время своего президентства Борис Ельцин вел последовательное (хотя зачастую интуитивное и ситуационно обусловленное) строительство демократического, республиканского государства в новой России, которое опиралось на создаваемую систему политических сдержек и противовесов: регионы выступали в качестве противовеса федеральному центру, парламент (в котором никогда не было устойчивого пропрезидентского большинства) противостоял президенту и правительству, судебная система, получив свободу и независимость, оспаривала решения президента, правительства и парламента, свободные от государства медиа конкурировали между собой и поддерживали различные политические силы в стране.

Хотя Конституция давала президенту широкие полномочия, Борис Ельцин никогда не предпринимал попыток устранения со сцены своих политических оппонентов или передела властных полномочий в свою пользу за счет сужения возможностей других ветвей власти. Более того, как очень точно подметил Тимоти Колтон, в дезинтегрированном российском обществе Ельцин считал правильным поддерживать «фракционность» внутри политической системы, поощряя ее как в законодательной, так и в исполнительной власти. Сам Ельцин не являлся членом ни одной из политических партий, а на парламентских выборах 1995 г. он даже отказался поддержать партию, которую возглавлял его верный союзник, премьер-министр Виктор Черномырдин.

В правительствах, которые он формировал, странным образом соседствовали представители разных политических взглядов, защищавшие разные ценности и принципы. Во время президентства Ельцину приходилось постоянно строить различные ситуативные политические коалиции, с помощью которых он добивался принятия нужных решений, последовательно следуя курсом непростых преобразований. Будучи в значительной мере политиком, опиравшимся на интуицию, Ельцин никогда не терял цели своего движения, он спокойно принимал тактические поражения и часто шел на уступки оппонентам, если это позволяло ему продолжать стратегически правильное движение.

Эпоха Бориса Ельцина объективно делится на два этапа – до и после президентских выборов 1996 г. Хотя внешне это связано с президентскими циклами, различия между этими двумя этапами носят более глубокий и содержательный характер и обусловлены как состоянием здоровья первого российского президента, так и составом его ближайшего окружения.

Развал Советского Союза, случившийся после неудачной попытки государственного переворота, предпринятого верхушкой советского руководства в августе 1991 г., привел к формированию 15 независимых государств на его территории. Во всех из них к руководству пришли те группы и лидеры, которые возглавляли к этому моменту советские или партийные структуры. В этой связи Борис Ельцин, выигравший президентские выборы летом 1991 г., не стал исключением. Зато исключением стала та команда, которая пришла вместе с ним к руководству страной: если в большинстве бывших советских республик высшие органы власти формировались из представителей высшей республиканской номенклатуры, то в России вместе с Ельциным пришли к власти демократически ориентированные представители гражданского общества. С одной стороны, все они не имели никакого опыта государственного или хозяйственного управления, что зачастую создавало большое количество проблем. С другой стороны, они были в определенном смысле слова идеалистами – ими и их поступками двигала идея разрыва с коммунистическим прошлым и построения новой, демократической России.

Но постепенно члены его команды один за другим – Егор Гайдар, Эдуард Бурбулис, Сергей Филатов, Сергей Красавченко, Сергей Шахрай… – сходили с политической сцены и покидали ближний круг президента Ельцина. В результате к концу первого президентского срока никто из них уже не участвовал в формировании политического курса страны.

Президентские выборы 1996 г. оказались во всех смыслах тяжелым испытанием для Бориса Ельцина. К началу президентской кампании его рейтинг поддержки составлял около 4 %, и многие эксперты считали победу лидера коммунистов Геннадия Зюганова практически гарантированной. Опасения по поводу возможного прихода коммунистов к власти в России и радикальных контрреформ привели к созданию союза крупнейших российских бизнесменов, выступивших в поддержку переизбрания действующего президента и ставших спонсорами и организаторами его предвыборной кампании. К этой работе активно подключилась дочь Бориса Ельцина Татьяна Дьяченко и ее будущий муж Валентин Юмашев. Немного опередив своего конкурента, лидера КПРФ Геннадия Зюганова, в первом туре (35 % против 32 %), Борис Ельцин существенно увеличил отрыв во втором (54 % против 40 %) и был переизбран на второй срок.

Интенсивная выборная кампания, растянувшаяся на несколько месяцев, подорвала здоровье российского президента – он перенес несколько инфарктов, и осенью 1996 г. ему сделали операцию по шунтированию сердечных сосудов. После этого постепенно Борис Ельцин стал все больше и больше отходить от активного управления страной, передавая значительную часть ответственности в руки неформального объединения, получившего название «Семья», куда входили дочь Ельцина Татьяна, глава администрации президента Валентин Юмашев, бизнесмены Борис Березовский, Аркадий Абрамович и Александр Волошин.

Уже весной 1997 г., когда стало ясно, что Борис Ельцин не будет пытаться переизбраться на очередной срок в 2000 г.[14], основные политические игроки начали прицеливаться на главный пост в стране. Постепенно они сформировали четыре основные группы, которые доминировали в политическом пространстве:

1. Коммунисты со своими союзниками (Аграрной партией) контролировали половину мест в Государственной думе;

2. Губернаторы крупнейших и наиболее мощных в экономическом отношении российских регионов во главе с московским мэром Юрием Лужковым контролировали верхнюю палату российского парламента, Совет Федерации, и стремились получить больше полномочий в формирующемся государстве и бо́льшую долю «бюджетного пирога»;

3. Правительство во главе с премьер-министром Черномырдиным опиралось на поддержку и выражало интересы директоров крупнейших промышленных предприятий;

4. «Либералы» во главе с Анатолием Чубайсом и Борисом Немцовым, которые получили посты первых вице-премьеров в правительстве и могли в значительной мере определять его повестку дня.

В это время ни одна из групп не была настолько сильна, чтобы разгромить оппонентов и консолидировать всю власть в своих руках. Политическая власть оказалась распределенной между различными институтами, которые, с одной стороны, противодействовали друг другу, но, с другой стороны, должны были постоянно искать компромиссы. Одновременно с этим внутри самих конкурирующих институтов стали все более отчетливо проявляться интересы конкретных политиков, которые зачастую оказывались способными подчинить поведение институтов своим личным интересам. Это приводило к тому, что власть, постепенно уплывая из рук институтов в руки тех, кто вел переговоры от имени институтов, становилась все более персонализированной и, значит, все менее устойчивой. Демократия в России становилась все более хрупкой, а политики вместо работы по укреплению авторитета и работоспособности институтов фактически начали противодействовать общей линии развития страны.

Плохое решение Ельцина: Устранение союзников

Летом 1997 г. между российскими олигархами, еще недавно объединившимися в поддержку Ельцина, разгорелся конфликт, который стал поворотным моментом в развитии политического процесса. Правительство решило продать 25 % акций крупнейшего телекоммуникационного холдинга «Связьинвест» – одного из последних крупных активов, остававшихся в госсобственности. В ходе крупных приватизационных сделок 1994–1996 гг. российские олигархи зачастую предварительно договаривались о разделе «сфер влияния», что позволяло им избегать конкуренции между собой при подаче ценовых заявок. Правительство знало об этом, но курировавший приватизацию Анатолий Чубайс не считал нужным с этим бороться, утверждая, что это – та цена, которую власть должна заплатить за поддержку бизнеса в борьбе с «гидрой коммунизма».

Один из олигархов, Владимир Гусинский, активно участвовал в подготовке приватизации «Связьинвеста»: его сотрудники готовили нормативные документы, регулировавшие деятельность телекоммуникационных предприятий, он помогал военным обновлять технологическое оборудование для высвобождения частот, которые можно было бы использовать для гражданских нужд. Гусинский настолько сильно был увлечен этим проектом, что для участия в аукционе объединился с заклятым противником Борисом Березовским. Оба считали, что в ходе крупной приватизации середины 1990-х им не досталось никаких серьезных активов, и рассчитывали, что пакет акций «Связьинвеста» «по понятиям» должен был стать их собственностью. Формально, по настоянию Чубайса, который после выборов стал главой президентской администрации, олигархи согласились, что сделка должна быть честной и прозрачной – победить должен был тот, кто заплатит больше денег, и без использования административного ресурса и бюджетных денег, как это случалось во времена «залоговых аукционов».

Однако олигархи решили «в последний раз» договориться, тем более что все признавали вклад Гусинского в подготовку аукциона. Его «соперником» должен был стать Владимир Потанин, с которым Гусинский договорился о том, какой уровень цены каждый из них укажет в своей заявке, чтобы аукцион не вызвал подозрений у Чубайса, – в заявке Гусинского сумма должна была быть на $50 млн больше, чем у Потанина.

Но буквально накануне аукциона бизнес-партнер Потанина Борис Йордан принес ошеломляющую новость: Джордж Сорос согласился участвовать в консорциуме с Потаниным. Используя этот аргумент, Йордану удалось уговорить Потанина нарушить договоренности с Гусинским. Хотя, в отличие от Гусинского, Потанин совсем не понимал, что делать с этим активом в случае победы, он сделал заявку, благодаря которой вышел победителем.

Гусинский и Березовский были в ярости. Гусинский заявил, что нарушены условия неформального соглашения – Потанин, до марта 1997 г. занимавший пост вице-премьера, протолкнул решение о переводе счетов Таможенного комитета в подконтрольный ему «ОНЭКСИМ-банк», что позволило банку получить на счета более $2 млрд и за этот счет профинансировать покупку акций «Связьинвеста». Березовский апеллировал к Юмашеву и Дьяченко, уговаривая их надавить на Чубайса, чтобы тот отменил итоги аукциона. Но Чубайс был непреклонен, заявив, что с прежними правилами покончено[15].

Единство олигархов разрушилось, так же как был разрушен союз олигархов с Кремлем. Владимир Гусинский перешел на сторону московского мэра Юрия Лужкова, который все явственнее заявлял о своих президентских амбициях, а подконтрольный Гусинскому канал НТВ начал жестко критиковать Кремль. Осенью 1997 г. в российских СМИ появились финансовые документы, доказывающие, что высокопоставленные чиновники правительства, включая Чубайса, получили крупные гонорары за ненаписанную книгу об истории российской приватизации. Такая ситуация стала абсолютно неприемлемой для Бориса Ельцина, который уволил Чубайса с поста министра финансов, а остальных участников скандала – с их постов[16]. Хотя Ельцин по-прежнему держал Чубайса в своем ближайшем окружении, политические позиции последнего резко ослабели.

Как только Борис Ельцин решил не переизбираться в 2000 г., он начал поиски того, кто мог бы стать его политическим преемником. Хотя у Ельцина были хорошие и близкие отношения с премьер-министром Черномырдиным, он не видел его в таком качестве. К весне 1998 г. Ельцин стал все больше и больше сомневаться в том, что Черномырдину под силу изменить ситуацию к лучшему, считая, что тому не удалось создать в правительстве единую работоспособную команду. Возможно, к этому добавлялась политическая ревность к премьеру, быстро набиравшему «политический вес».

Дочь Бориса Ельцина Татьяна Юмашева так описывает случившееся в марте 1998 г.: «…И в конце концов он принял решение – разрубить этот узел. Сменить правительство. Полностью поменять всю картину. При этом папа сначала внутренне принял решение отправить в отставку Виктора Степановича. И только потом стал размышлять над тем, кого сделать премьер-министром»[17]. До этого момента Черномырдин воспринимался многими как наиболее естественный преемник Ельцина на посту президента, что обеспечивало России потенциальную политическую стабильность. С отставкой Черномырдина страна вступила в затяжной политический кризис.

Отправив в марте 1998 г. в отставку премьер-министра, Ельцин убрал с шахматной доски политического тяжеловеса, который был одним из центров власти. Одновременно с этим Ельцин отправил в отставку Чубайса и лишил Немцова значительной части полномочий в правительстве, после чего потенциальный кандидат от «либералов» перестал расцениваться как реальный претендент на власть в 2000 г. Так одним решением Борис Ельцин убрал с политической сцены две группы политиков, которые были его стратегическими союзниками и в значительной мере обеспечивали сохранение политического равновесия. В результате Ельцин создал очень опасный политический треугольник, где союз двух участников против президента неминуемо вел к политическому обострению. Финансовый кризис 1998 г. послужил мощным катализатором политических процессов.

На пост премьера в марте 1998 г. Ельцин предложил малоизвестного 34-летнего Сергея Кириенко, у которого не было ни харизмы, ни политического опыта, как у его предшественника, и за которым не стояла ни одна из политических сил. Левое большинство в Думе уже вступило в неприкрытую конфронтацию с президентом, принимая популистские законы, требовавшие колоссальных бюджетных расходов, на которые у правительства не было ресурсов, и одновременно блокируя законодательные инициативы правительства. Неудивительно, что Дума упорно сопротивлялась назначению нового премьера и согласилась с предложением президента только под угрозой роспуска – левое большинство не было уверено в своем успехе на досрочных выборах[18].

Тем временем российская экономика стремительно вплывала в настоящий шторм. Хотя ей удалось устоять осенью 1997 г. во время азиатского кризиса, когда один за другим рушились «азиатские тигры» (Южная Корея, Таиланд, Филиппины, Индонезия, Малайзия), начавшееся в январе 1998 г. быстрое снижение мировых цен на нефть стало сильным ударом по макроэкономической стабильности. Хронической болезнью российского правительства в то время была неспособность собирать налоги – весной 1998 г. за их счет финансировалась лишь половина расходов бюджета, остальное – за счет долговых заимствований. Конфликт исполнительной и законодательной властей, затянувшаяся смена правительства, состав которого оказался заметно более слабым, чем правительства Черномырдина, падение экспортной выручки от продажи нефти резко снизили веру инвесторов в устойчивость российской экономики. Стоимость обслуживания госдолга стала стремительно расти, в мае доходность госбумаг превысила 50 %, к середине июня объемы новых заимствований резко упали, и Минфин уже не мог рефинансировать старые долги за счет размещения новых облигаций.

Консолидация оппонентов

17 августа 1998 г. Россия объявила дефолт по внутреннему госдолгу[19], после чего правительство Кириенко ушло в отставку. После двух неудачных попыток получить поддержку Думы для назначения Виктора Черномырдина премьер-министром Борис Ельцин, не желая идти на обострение и на роспуск Думы, предложил на пост премьера Евгения Примакова, которого поддерживало левое большинство. Заместителем Примакова стал Юрий Маслюков, один из лидеров фракции коммунистов, бывший председатель советского Госплана. Отдав правительство под контроль левых сил, президент Ельцин не только лишился союзника в лице исполнительной власти, но и невольно способствовал формированию альянса между правительством и обеими палатами парламента.

Хотя правительство Примакова по принимаемым решениям напоминало правительство технократов, левое большинство Думы воспринимало его формирование как свою победу. Необходимость принятия серьезных решений в ежедневном режиме для преодоления последствий кризиса и снизившаяся активность президента Ельцина привели к тому, что Примаков становился все более сильным игроком. Он (вольно или невольно) притягивал к себе противников действующего президента и постепенно стал рассматриваться ими как возможная замена Борису Ельцину. В какой-то момент мысль о возможности стать президентом начала посещать и самого Примакова, и он принялся публично обсуждать это. По словам Валентина Юмашева, «договоренность [с Примаковым] была такая: они вместе с Ельциным работают до конца его президентского срока и вместе ищут следующего президента… Сначала Примаков эти договоренности выдерживал: давайте искать преемника. Но в какой-то момент сказал: “Я готов два года поработать президентом, а потом, может быть, Степашин меня сменит”. Борис Николаевич считал, что Примаков не может быть президентом…»[20]

К началу 1999 г. к союзу левого большинства в Думе и правительства присоединился Совет Федерации, который в то время формировался из губернаторов и руководителей региональных законодательных органов. В стране, где бюджеты большинства регионов зависели от трансфертов из Москвы, правило «кто платит деньги, тот заказывает музыку» работало очень четко. Как только сформировалось правительство Примакова, стало понятно, что возможности Кремля оказывать на него влияние в решении текущих вопросов крайне ограниченны. Главные решения, в том числе о том, кому и сколько дать денег, стали приниматься в здании правительства. Губернаторы стали все реже посещать Кремль и все чаще приходить к премьер-министру, с которым обсуждали свои проблемы и искали пути их решения.

Хотя до президентских выборов оставалось еще более полутора лет, Ельцин рассматривался многими политиками и экспертами как «хромая утка». У российского президента не было своей политической партии, а увольнение премьера Черномырдина лишило его очевидного «наследника». После тяжелейшего финансового кризиса казалось, что единственной целью Ельцина было тихо досидеть в Кремле до конца своего президентского срока. В этой ситуации прежние союзники от него отворачивались, а политические противники не переставали атаковать «слабеющего зверя». Стоило Ельцину заболеть, его немедленно призывали уйти в отставку по состоянию здоровья или провести конституционное перераспределение обязанностей от президента к правительству. Время от времени даже сотрудники кремлевской администрации признавались, что президент не полностью работоспособен и что в значительной мере от его имени решения принимает «Семья».

К началу 1999 г. стало очевидно, что экономика быстро выходит из кризиса: с одной стороны, принятые в августе 1998 г. тяжелые решения оказались правильным рецептом; с другой – правительство Примакова не стало ломать курс предшественников; более того, оно последовательно реализовывало самые болезненные меры, которые позволяли стабилизировать бюджет (замораживание зарплат и пенсий, сокращение бюджетных расходов). Шок от сурового кризиса прошел, и политики с обеих сторон начали играть на обострение.

Осенью 1998 г. генеральный прокурор Юрий Скуратов инициировал расследование по обвинению в коррупции в отношении руководителей Управления делами Президента РФ и дочери Бориса Ельцина, о чем знали лишь несколько человек. Основанием для расследования стали материалы, переданные швейцарской прокуратурой, говорившие о возможном получении взяток кремлевскими чиновниками на реконструкцию помещений Московского Кремля. Российская прокуратура в рамках международного сотрудничества обратилась в Швейцарию с просьбой о проведении обысков, после чего о расследовании стало известно СМИ. Напуганный активностью Скуратова, Кремль решил отправить генпрокурора в отставку[21], шантажируя того компрометирующими видеозаписями. Подписав заявление об отставке, Скуратов с сердечным приступом попал в госпиталь.

Совет Федерации отказался рассматривать предложение президента об отставке генпрокурора в отсутствие самого чиновника. Через месяц, когда Скуратов вышел из госпиталя, выступая в Совете Федерации, он сообщил о давлении Кремля на него и о вынужденном характере своего заявления. Голосование стало одним из самых крупных поражений Бориса Ельцина – лишь шесть голосов из 178 были поданы «за» при 142 – «против», но это лишь усилило желание Кремля убрать Скуратова. Скандальную видеозапись показали по государственному телеканалу, против генпрокурора было возбуждено уголовное дело[22], на основании чего президент Ельцин отстранил Скуратова от обязанностей.

Скуратов отправил в Совет Федерации новое заявление об отставке, в то же время продолжая публично атаковать президента. После выступления Скуратова в Думе нижняя палата парламента приняла не имеющее юридической силы постановление в его поддержку, за которое проголосовало 233 депутата из 450. Кремль не сидел сложа руки – перед очередным заседанием Совета Федерации, на котором планировалось рассмотреть заявление Скуратова об отставке, президент Ельцин попытался продемонстрировать губернаторам «кто в доме хозяин»: в ходе встречи средства резервного фонда президента были поделены между регионами, президент пообещал вернуть регионам право вводить свои налоги[23], а также согласился с требованием Совета Федерации отменить запрет на внешние заимствования для регионов, получающих трансферты из федерального бюджета. Однако и это не помогло.

Голосование в Совете Федерации 21 апреля (61 голос «за», 79 – «против») стало неожиданным для Кремля. Выступавший в Совете Федерации от имени президента Александр Волошин, ставший главой его администрации, оказался не готов к публичному выступлению, его речь была неубедительной, а ответы на вопросы невнятными[24],[25]. На следующий день он обвинил премьера Примакова, председателя Совета Федерации Строева и московского мэра Лужкова в поражении президента при голосовании об отставке Скуратова. Волошин сказал, что, по мнению Кремля, Примаков начал открытую борьбу за власть: «неотставка Скуратова – это усиление Примакова, который уже откровенно играет на себя самого». Волошин также пообещал «принять жесткие меры» против Думы и правительства, если они продолжат «раскачивать ситуацию».

Хотя Волошин публично обвинил Лужкова в оппозиции к линии Кремля, он еще относил московского мэра к своим союзникам, говоря, что тот совершает «шалости явно в тактических целях» и что Кремль «начал улавливать» внятные призывы от московской мэрии выстроить конструктивные отношения. Однако это была явно неадекватная оценка ситуации: московский мэр и большинство влиятельных российских губернаторов окончательно отвернулись от Бориса Ельцина, заявив на следующий день после голосования в Совете Федерации о создании своего политического объединения, куда вошли три ранее существовавших политических проекта («Вся Россия» во главе с президентом Татарии Минтимером Шаймиевым, «Голос России» во главе с самарским губернатором Константином Титовым и «Отечество» во главе с Юрием Лужковым)[26]. Губернаторы открыто продекларировали свои намерения – сформировать партию, способную выиграть выборы в Государственную думу в декабре 1999 г. «Мы хотим стать щитом, который обеспечил бы большинство в Госдуме, способное затем сформировать правительство», – заявил позднее президент Татарстана Шаймиев[27].

Взаимная ревность не позволила губернаторам выбрать первого среди равных – было объявлено о наличии у объединения 18 сопредседателей, – и, естественно, в поисках лидера они не могли пройти мимо действующего премьер-министра. Похоже, именно в ходе двухчасовой встречи Примакова и Лужкова, состоявшейся 22 апреля, был закреплен союз этих двух политиков, который на протяжении следующих месяцев стал представлять самую главную угрозу для Кремля. Но в этот день Кремль этого еще не осознавал – первый заместитель Волошина в администрации президента Олег Сысуев приветствовал создание нового политического блока[28].

Параллельно с формированием политического альянса Примаков – Лужков весной 1999 г. левое большинство в Думе начало решительную атаку на Бориса Ельцина, предприняв попытку импичмента. Согласно российской Конституции, первым шагом на пути к этому должна стать поддержка соответствующего решения конституционным большинством (2/3 от 450 депутатов) Государственной думы.

Процесс импичмента был начат в Думе еще в мае 1998 г., когда были сформулированы пять обвинений политического характера в адрес Бориса Ельцина[29]. Возможно, именно поэтому левое большинство долго не выносило вопрос на голосование, не будучи уверенным в том, что удастся получить необходимую поддержку. К апрелю 1999 г. такие сомнения стали исчезать. С одной стороны, общая политическая атмосфера в стране говорила о быстром снижении уровня поддержки Бориса Ельцина. С другой стороны, фракция либеральной партии «Яблоко» заявила о своей готовности голосовать «за» по вопросу об ответственности президента Ельцина за развязывание чеченской войны, что заметно повышало шансы сторонников импичмента на успех. 21 апреля Государственная дума преодолела сопротивление президентской администрации[30] и приняла поправки к своему регламенту, определив процедуру голосования. Тем самым был дан зеленый свет для вынесения вопроса об импичменте на официальное обсуждение Думы 13 мая 1999 г.

Политическая пружина сжалась до предела. Столкновение коалиции, объединившей обе палаты парламента, правительство и губернаторов, с президентом стало неизбежностью – подвешенное на политической сцене ружье должно было выстрелить.

Победителю достается всё

Первая декада мая 1999 г. – точка наивысшего напряжения в политической конфронтации. Обе стороны были готовы к решающему сражению, которое в итоге выиграл Кремль, чью тактику оппоненты не смогли предугадать. С этого момента сначала политическая инициатива, а потом и симпатии населения стали постепенно переходить к Кремлю.

За два дня до решающего голосования по импичменту[31] президент Ельцин отправил в отставку премьер-министра Примакова, назначив на его место Сергея Степашина. Так операция «Преемник» вышла на финишную прямую – Борис Ельцин и его ближайшее окружение окончательно определили свою цель: передать власть политическому преемнику действующего президента. Главная проблема состояла в том, что в ельцинском окружении не было очевидного претендента на эту роль, его только предстояло найти. По словам Татьяны Дьяченко, уже был цейтнот[32], а круг потенциальных кандидатов оставался невелик. Хотя экономика быстро восстанавливалась после кризиса 1998 г., сам кризис прочно ассоциировался с Ельциным и его политикой, популярность президента была немного выше нуля. Альянс Лужков – Примаков набирал силу. Многие политики и эксперты считали, что Ельцин потерял всякое желание бороться за власть и пределом его мечтаний было спокойно досидеть в Кремле до конца своего президентского срока. Никто из политиков не хотел становиться союзником действующего президента, считая его «гирей на ногах», и все, что оставалось Ельцину, – искать преемника среди тех, кто в силу своего положения был его подчиненным, – среди силовиков. Точнее, его выбор был ограничен двумя людьми, двумя силовиками: Сергеем Степашиным, бывшим до мая 1999 г. министром внутренних дел, и Владимиром Путиным, занимавшим должность директора ФСБ.

Последний в итоге стал победителем своеобразных праймериз и сменил Степашина на посту премьер-министра 9 августа 1999 г. В тот же день Борис Ельцин назвал его своим преемником[33]. И тогда же Владимир Путин заявил, что он принимает предложение Бориса Ельцина участвовать в президентских выборах 2000 г.

Встаньте на место Путина

Подробный исторический экскурс был необходим, чтобы понять, в какой среде оказался Владимир Путин, будущий президент России, за несколько недель до того момента, когда судьба вынесла его на совершенно неожиданную дорогу.

В очередной раз за 10 лет, начиная с середины 1990 г., противостояние между политическими оппонентами в России накалилось до предела. Возможно, это стало следствием неготовности политических лидеров идти на компромиссы и решать спорные вопросы за столом переговоров и их желания добиться «чистой победы» над оппонентом[34]. Возможно, это было связано с отсутствием исторического опыта у его участников – ведь до развала СССР политика была уделом узкого ареопага, стоявшего во главе КПСС, а публичной политики в Советском Союзе вообще не было. Отсутствие «отцов-основателей», которые могли бы обеспечить стабильность правил игры и не допустить ситуации, когда мнение меньшинства не учитывается, неспособность понять, какой ущерб интересам государства наносит сиюминутная победа над противником, преследующая лишь личную выгоду, сделали «войну на уничтожение» нормой российской политической жизни.

После сурового политического кризиса 1993 г. роль президента в России была усилена в новой Конституции, которая давала ему больше прав и меньше ограничивала его за счет сдержек и противовесов. В первую очередь это усиление было достигнуто за счет права президента назначать руководителей силовых структур, которые подчинялись ему в соответствии с законом, а также за счет права в любой момент менять структуру и состав правительства, назначая его членов без согласования в парламенте. Надо отдать должное первому российскому президенту – он не использовал свои полномочия для того, чтобы подавлять политических оппонентов, или для того, чтобы перераспределить в свою пользу властные полномочия за счет ослабления других институтов. Однако, как говорится, всему свое время.

К маю 1999 г. Борис Ельцин и его ближайшее окружение были загнаны в угол. Президент не имел поддержки ни в одной палате парламента, руководители российских регионов дружным хором выступали против него и его политики, премьер-министр объединился с губернаторами – политическими тяжеловесами для создания политической силы, поставившей своей целью победить на парламентских и президентских выборах. У Ельцина было два очевидных пути: или принять ход событий, согласившись с появлением сильного оппонента, который, скорее всего, пришел бы к власти после него, или попытаться во что бы то ни стало передать власть своему преемнику. Первый путь Ельцин воспринимал как свое политическое поражение, коммунистический реванш, который перечеркнул бы сделанное им на пути реформирования страны. Кроме того, резкие высказывания оппозиции в адрес президента и членов его семьи заставляли последних всерьез задумываться о своей физической безопасности. Не привыкший к поражениям Борис Ельцин выбрал второй путь, считая, что передача власти преемнику обеспечит продолжение начатой им трансформации России.

Этот выбор осложнялся тем, что преемник мог получить власть только в результате выборов, а ни один из имевшихся у Ельцина кандидатов на место будущего президента не имел значимого электорального рейтинга, в то время как позиции оппонентов продолжали усиливаться. Опыт победы Ельцина в 1996 г., когда перед началом кампании его электоральный рейтинг был близок к нулю, подсказывал, что для победы преемника необходимо не только сделать его популярным в обществе, но и подорвать доверие к противникам. Поскольку противники Ельцина и, следовательно, его преемника контролировали обе палаты парламента, то бороться с ними инструментами публичной политики было крайне проблематично.

Весной 1999 г. Владимир Путин был директором ФСБ – российской тайной полиции, вышедшей к этому времени из состояния грогги, в которое она попала после распада СССР. Будущий президент находился в самой гуще событий и, конечно, участвовал в жарких дискуссиях, проникнутых атмосферой вражды и ненависти к оппонентам[35], обсуждал реальные и мнимые опасности, строил планы противодействия оппонентам и принимал решения о методах борьбы с противниками. Находясь во главе могущественной структуры, которая имела богатый опыт слежки, сбора компрометирующей информации, запугивания, шантажа и давления, Путин был уверен, что цель оправдывает средства, и считал правильным использовать возможности ФСБ для борьбы с политическими противниками, которые атаковали со всех сторон. Кремль, не видя иных эффективных способов борьбы с оппонентами, счел это допустимым и решил строить стратегию победы на силовом подавлении своих оппонентов. Тем более что среди них были и готовые сражаться с ним с оружием в руках[36].

Сражаться проще, чем договариваться

Путин принял предложение президента Ельцина стать его преемником и, очевидно, начал задумываться над своей будущей работой. Он оказался на вершине российской политической пирамиды довольно случайно, благодаря стечению обстоятельств. Путин сам говорил, что никогда не был политиком, не участвовал в выборах и не стремился сделать политическую карьеру. Его маленький опыт участия в публичной политике был неудачным: в 1996 г. он возглавлял избирательный штаб своего босса, мэра Санкт-Петербурга Анатолия Собчака, который не смог переизбраться на второй срок. Окружавшие Путина политтехнологи, да и сам Борис Ельцин успокаивали его, говоря, что ему не нужно будет заниматься избирательной кампанией. Но это еще больше настораживало его: если президентом страны может стать никому не известный чиновник, то какими же возможностями должны обладать его оппоненты, которые собаку съели в политических баталиях, и как он сможет удержать власть, находясь в окружении врагов?

Так же, как и Борис Ельцин, Владимир Путин не любил поражений. Но если для Бориса Ельцина стратегической целью был вывод России из коммунистического тупика и превращение ее в нормальную демократическую страну, то для Владимира Путина стратегической целью стало удержание власти. Если Борис Ельцин ради стратегической победы был готов идти на уступки, компромиссы и даже мириться с тактическими поражениями, то для Владимира Путина все это было проявлениями слабости, которые рано или поздно приведут к поражению.

Хорошо понимая, кто являлся его политическими противниками и кто мог угрожать стабильности его президентства, Владимир Путин немедленно начал борьбу с ними, стремясь ослабить или кооптировать в свою орбиту противников и убирать со сцены бывших союзников, которые теперь стали представлять для него угрозу. В силу специфики своей первой профессии Владимир Путин не ограничивал себя какими-либо рамками, принимая решение об использовании силы против своих оппонентов. Более того, у него явно не хватало навыков и опыта ведения политических переговоров в поисках компромиссов, зато он хорошо был знаком с арсеналом, имевшимся в руках тайной полиции, который можно и, по его убеждению, нужно было использовать в борьбе с противниками.

Глава 3

Право молчать

У нас не было никогда свободы слова в России, так что я не очень понимаю, что можно попирать.

Владимир Путин[37]

И все-таки она была

Реформы в СССР не были бы возможны без свободы слова. Советская система с самого начала своего существования была изолирована от остального мира «железным занавесом». Граждане СССР не имели возможности свободно выезжать из страны, а иностранцы – посещать Советский Союз. Советская система тщательно ограничивала свободу граждан на получение информации о том, что происходило в стране и в мире, происходило сегодня, вчера, пять или 105 лет назад. Советские вожди хорошо понимали, что это важнейший инструмент сохранения стабильности системы и покорности населения. Не зря в СССР широкое распространение получила присказка: «Меньше знаешь, крепче спишь!»

В феврале 1986 г., когда еще ничто не предвещало будущих реформ, Михаил Горбачев сказал: «Принципиальным для нас является вопрос о расширении гласности. Это вопрос политический. Без гласности нет и не может быть демократизма, политического творчества масс, их участия в управлении». И хотя юридически цензура в СССР была отменена только 1 августа 1990 г., с весны 1986 г. начались очевидные перемены. Стали публиковаться ранее запрещенные литературные произведения, включая «Архипелаг ГУЛАГ» и «Доктора Живаго». На экраны кинотеатров выходили фильмы, которые пролежали на полках 5, 10, а то и 20 лет. Осенью того же года Советский Союз принял решение прекратить противодействие работе западных радиостанций («Голос Америки», «Свобода», ВВС, «Немецкая волна» и т. д.). К весне 1989 г. в СССР сформировалась полная свобода слова.

Свобода слова сыграла важнейшую роль в ключевых поворотах трансформации советской системы. Благодаря ей в ноябре 1987 г. вся страна узнала о кандидате в члены Политбюро ЦК КПСС Борисе Ельцине и его критике существовавших в стране порядков. Весной 1989 г. благодаря свободе слова в СССР прошли первые (и последние) конкурентные выборы депутатов Съезда народных депутатов СССР. В июне 1991 г. Борис Ельцин стал президентом РСФСР, получив поддержку многих независимых СМИ, которые подробно информировали избирателей о его предвыборной кампании. А когда 19 августа 1991 г. по государственному телевидению показали, как на пресс-конференции журналистка «Независимой газеты» Татьяна Малкина задала лидеру путчистов Геннадию Янаеву вопрос: «Скажите, пожалуйста, понимаете ли вы, что сегодня ночью совершили государственный переворот?» – стало понятно, что свобода слова в СССР прочно закрепилась.

Конечно, это было совпадение, но оно было весьма символичным: одним из первых законов России, принятых после прекращения существования СССР, стал закон «О средствах массовой информации». Он закреплял основные принципы функционирования СМИ и создавал, казалось, надежные основы для их независимости. Благодаря этому закону в 1990-е гг. в России возникло огромное число федеральных и местных газет, журналов, телекомпаний, которые выражали различные точки зрения, существовавшие в обществе. По данным Министерства печати и информации, в 1991 г., когда распался Советский Союз, в России выходило 3353 журнала и 4863 газеты. В 1996 г. в стране было зарегистрировано 27 тысяч печатных изданий[38].

Свобода слова пришла и на телевидение[39]. В СССР все телевизионные каналы находились в собственности государства, перестройка и гласность лишь слегка разрушили эту монополию – на телевидении появились независимые производители не только развлекательных, но и общественно-политических программ. Только в 1993 г. стали возникать региональные коммерческие телеканалы, работавшие в дециметровом диапазоне. В январе 1994 г. президент Ельцин после неформального тендера, в котором участвовали два конкурента, передал один из федеральных телеканалов в частную собственность – появилась телекомпания НТВ, сделавшая упор на новостное вещание и политическую аналитику. В конце 1994 г. Ельцин своим указом передал другой федеральный телеканал в собственность акционерного общества «Общественное российское телевидение» (ОРТ). Хотя в руках государства находился 51 % акций ОРТ, управление компанией было передано Борису Березовскому и сотрудничавшим с ним журналистам. В январе 1997 г. общенациональное вещание начал еще один частный телеканал с большим количеством информационно-политических программ (РЕН-ТВ). С середины 1990-х кабельное телевидение стало проводиться повсеместно при строительстве новых жилых домов в городах. В феврале 1999 г. возникла первая в России спутниковая система телевидения «НТВ+».

Так, несмотря на утверждение Владимира Путина, у нас есть все основания говорить о том, что свобода слова в России была.

Сейчас ситуация резко изменилась. В индексе свободы прессы международной организации «Репортеры без границ» Россия занимает 148-е место (из 180 стран)[40]. Движение от свободы слова к ситуации, когда наличие своей точки зрения может привести к тюремному заключению, стало результатом последовательной политики. Это стало очевидным доказательством того, что свобода слова является одной из главных опор демократического государства. И не случайно, что подавление свободы слова, встраивание СМИ в вертикаль власти и переход к государственной пропаганде стали одной из первых целей президента Путина.

Противник номер один – медиамагнат

В самом начале 1990-х гг. достаточно четко выявились две основные проблемы российских СМИ: политическая поляризация общества (за сохранение СССР или против, за рыночные реформы или против, за парламент или за президента) и отсутствие достаточных финансовых ресурсов (гиперинфляция съедала текущие доходы, а слабый и неустойчивый рекламный рынок не позволял получать кредиты в банках). В результате, с одной стороны, СМИ вынуждены были искать «покровителей», в роли которых выступали бюджеты (особенно на уровне регионов) и крупные бизнесмены. С другой стороны, появившиеся к середине 1990-х крупнейшие российские бизнесмены (олигархи) стали использовать принадлежащие им СМИ в качестве инструментов борьбы за собственность и для воздействия на формирование политики государства. Наиболее сильной персоной в российских медиа, несомненно, был Владимир Гусинский, для которого холдинг «Медиа-Мост» стал центром интересов, а входившая в его состав телекомпания НТВ – любимым детищем, которому он уделял много времени и внимания, порою занимаясь мельчайшими деталями.

С момента создания НТВ была пропрезидентской компанией, активно освещая его реформаторские намерения и поддерживая политиков, проводивших в жизнь линию президента. Это не означало, что НТВ постоянно хвалила чиновников, – ведущие не боялись затрагивать острые темы и критиковать власть, что привлекало зрителей, а появлявшаяся каждую неделю сатирическая передача «Куклы» высмеивала высших российских политиков, включая президента Ельцина, не прощая им малейших ошибок. Тем не менее ни у кого не возникало сомнений, на чьей стороне находятся симпатии телеканала. Ситуация радикально изменилась после того, как Гусинский проиграл аукцион по продаже акций «Связьинвеста»: НТВ перешла на сторону критиков правительства, после «Дела писателей» личные отношения Гусинского и Чубайса стали враждебными, а резкая и едкая критика действий другого реформатора, Бориса Немцова, обрушила рейтинг последнего, и тот перестал рассматриваться Борисом Ельциным в качестве возможного преемника.

Резкое изменение восприятия Кремлем Гусинского и его медиахолдинга произошло во второй половине 1998 г. Критическое отношение НТВ к правительству перекинулось на Кремль, где все отчетливее проявлялась растущая роль «Семьи» в принятии решений. В Кремле, в свою очередь, взрастали зерна сомнения в отношении лояльности Гусинского, которые обильно высевал Березовский, чьи отношения с Гусинским всегда были конкурентными и ревностными – успех одного не давал покоя другому. В ходе политического кризиса осени 1998 г. Гусинский посчитал, что президент Ельцин утратил реальную власть, и окончательно сделал ставку на усиливавшего позиции московского мэра Лужкова. После формирования союза между последним и премьер-министром Примаковым эти политики получили режим наибольшего благоприятствования со стороны НТВ и всего «Медиа-Моста».

Войну «на уничтожение» политических оппонентов Кремль начал весной 1999 г., когда операция «Преемник» перешла в решающую фазу. Основной мишенью Кремля, несомненно, был альянс Лужков – Примаков, который не скрывал своих политических амбиций. Хотя смещение Примакова с поста премьер-министра прошло легко и безболезненно, он оставался популярной политической фигурой, чьи шансы на победу на президентских выборах упали лишь слегка. Кремлю срочно нужно было разрушить эту популярность, которую изо всех сил поддерживали медиа, принадлежавшие Гусинскому.

Атаку на него администрация президента начала в мае 1999 г., когда Ельцин уже выбирал между Путиным и Степашиным. Для развития своей медиаимперии Гусинский активно привлекал кредиты – его бизнес-стратегия подразумевала продажу крупного пакета акций иностранным инвесторам, что позволило бы и кредиты погасить, и прибыль получить. Но эти планы были разрушены кризисом 1998 г.: после объявленного правительством дефолта привлечь партнеров в российские активы стало невозможно.

Основную часть кредитов «Медиа-Мост» получал от государственных банков и компаний, среди которых крупнейшим кредитором был «Газпром»[41]. Огромная задолженность делала положение Гусинского крайне неустойчивым, что он хорошо почувствовал, когда по приказу Кремля ВЭБ отказался пролонгировать предоставленный ранее кредит. Глава президентской администрации Александр Волошин заявил, что медиакомпания, получающая финансовые ресурсы от государства, не имеет права критиковать правительство и поддерживать его оппонентов[42]. Гусинский пытался урегулировать спор и погасить задолженность, передав ВЭБу государственные облигации, но это не принесло успеха: по решению суда банковские счета медиахолдинга были заморожены. Судя по всему, в это время Кремль, безусловно, хотел оказать давление на Гусинского с целью заставить его смягчить свою позицию, но был не готов идти до конца в противостоянии с ним: приближался важный момент – объявление имени преемника, и давление на «Медиа-Мост» ослабло.

Более того, после назначения Владимира Путина на пост премьер-министра у Гусинского возникло ощущение, что ситуация нормализовалась и что ему удастся помириться с Кремлем. Однако этим надеждам не было суждено сбыться. НТВ продолжала занимать независимую позицию в освещении многих сюжетов, но особенно неприемлемым для Кремля и для Путина лично стало критическое освещение телекомпанией второй чеченской войны, когда журналисты давали возможность высказать свою точку зрения обеим сторонам конфликта. Для Путина, лично возглавившего военную операцию, это было равносильно предательству: любая критика действий российских военных рассматривалась им как личное оскорбление и поддержка противника.

В отличие от первой чеченской войны российские военные операции были гораздо лучше спланированы и приводили к достижению поставленных целей. Кроме того, Кремль уделял гораздо большее внимание тому, чтобы привлечь общественное мнение на свою сторону. И это ему удавалось. Этому способствовали взрывы жилых домов в Москве, Буйнакске и Волгодонске – в такой ситуации никто не готов был выражать публичную поддержку чеченским боевикам. Но гораздо более важным для воздействия на общественное сознание стала активная информационная политика Кремля. Одной рукой российские власти поощряли журналистов, которые использовали официальную информацию о ходе боевых действий[43], другой оказывали возрастающее давление на тех журналистов, которые говорили не только о победах, но и о поражениях российских войск, не только о подвигах, но и о преступлениях российских военных. Таких журналистов убивали, подвергали избиениям и унижениям.

Во время работы руководителем ФСБ Владимир Путин получил информацию о том, что сотрудники ЦРУ поддерживали чеченских сепаратистов и исламских радикалов из Саудовской Аравии[44]. В связи с этим он воспринимал журналистов, которые пытались давать многомерное освещение событий в Чечне, как предателей национальных интересов, работающих в интересах военного противника. И неудивительно, что позицию телеканала НТВ, который часто критиковал действия российских военных, Путин воспринимал как антироссийскую и антипатриотичную.

Конфликт между НТВ и Кремлем еще больше обострился после того, как телеканал подробно рассказал о попытке взрыва жилого дома в Рязани и нашел следы сотрудников ФСБ в этом инциденте. Спецслужба выпустила официальное заявление о том, что случившееся было частью учений, однако журналисты не остановили свое расследование и продолжали задавать неудобные вопросы. Бывший сотрудник ФСБ и бывший руководитель этой организации воспринял желание журналистов разобраться в случившемся как атаку Гусинского на ФСБ и на себя лично.

Окончательный разрыв отношений между Путиным и Гусинским, после чего конфликт только нарастал, случился после их встречи в конце сентября 1999 г. Весной того года правительство выделило ОРТ $100 млн, и Гусинский попросил у Путина оказать такую же поддержку его компании НТВ, сказав, что это поможет лучшему освещению выборов в Думу, назначенных на декабрь 1999 г. По словам Гусинского, Путин не пообещал ничего конкретного, бросив мимоходом «Я подумаю над этим, потом разберемся», но на следующий день он позвонил Березовскому и сказал, что Гусинский пытался его шантажировать тем, что НТВ займет антикремлевскую позицию при освещении выборной кампании, если правительство не даст этой компании денег[45].

После случившегося Гусинский стал врагом номер один для «Семьи» и лично для Путина, который санкционировал использование силового давления на олигарха. Немедленно после случившегося госбанки закрыли кредитные линии на принадлежавший Гусинскому «Мост-банк», что резко осложнило его финансовое положение. А после того, как Центральный банк ввел ограничения на деятельность банка, Гусинскому ничего не оставалось, как согласиться на предложение руководителей Центробанка продать «Мост-банк» банку ВТБ за символический $1.

Потеря дружественного банка лишила «Медиа-Мост» текущей поддержки, сделав его финансовое положение крайне неустойчивым. Этим немедленно воспользовался Кремль: госбанки потребовали от медиахолдинга досрочного погашения кредитов, одновременно заблокировав через суды банковские счета всех компаний, входивших в империю Гусинского.

В ходе думских выборов 1999 г. Кремлю приходилось вести сражение на двух фронтах одновременно: с коммунистами, которые мечтали о сохранении доминирующих позиций в Думе, и с блоком «Отечество – Вся Россия» (ОВР), который создали и возглавили Лужков и Примаков. Итоги тех выборов четко отразили нестабильность политической ситуации в России. Хотя коммунисты одержали формальную победу, заняв первое место в голосовании по партийным спискам, они потеряли около трети депутатских мандатов в нижней палате парламента и лишились возможности создать даже ситуативное большинство. Блок ОВР, лидировавший в опросах с лета, в конце кампании утратил преимущество, получив лишь половину тех голосов, на которые рассчитывал за месяц до дня голосования[46]. Прокремлевский блок «Единство» занял второе место в голосовании по партийным спискам, уступив коммунистам всего один процентный пункт, но при этом получил всего девять мест из 225 в выборах по одномандатным округам, и его позиции в Думе оказались весьма умеренными, менее 20 % мест.

Неожиданно для многих Кремль привлек на свою сторону группу независимых депутатов и согласился на построение коалиции большинства с коммунистами, фракцией ЛДПР, которая разделила между собой все руководящие посты в Думе. Такой поворот событий оказался весьма неожиданным для блока ОВР, который не только вынужден был признать поражение, но и отказался от выдвижения своего кандидата на президентских выборах, перенесенных после ухода Бориса Ельцина в отставку на март 2000 г. Политические позиции московского мэра Лужкова резко ослабли, а его партнер, бывший премьер-министр Примаков, решил уйти из активной политической жизни. Вскоре Путин поддержит его кандидатуру при выборе председателя Торгово-промышленной палаты[47].

Столь масштабное поражение блока Лужков – Примаков, который Гусинский активно поддерживал, очевидно, лишало последнего политической защиты. Но тот продолжал атаковать Путина лично и его окружение, включая ФСБ, которая уже стала главным поставщиком кадров для нового президента. По словам Гусинского, он продолжал жить по инерции, не успев адекватно оценить глубину случившихся перемен[48]. Он по-прежнему верил, что обладание самой мощной медиаимперией в стране гарантирует его безопасность. Но к этому времени Путин уже принял решение о том, что Гусинского следует убрать с политической сцены, – он публично заявил, что того нужно «поставить на место», и санкционировал отъем у олигарха медиаактивов.

Через пять недель после инаугурации Путина Гусинский был арестован по сфабрикованному обвинению. В следственный изолятор к нему пришел министр печати Михаил Лесин и сформулировал простой и понятный выбор: тюремное заключение или продажа всех медиаактивов «Газпрому». Гусинский, решив, что свобода лучше, чем несвобода, выбрал продажу активов и подписал соответствующее соглашение[49]. Хотя борьба за НТВ продолжалась еще несколько месяцев, ее исход был предрешен: Кремль не гнушался использовать широкий арсенал средств – от выдуманных уголовных дел и ареста сотрудников до фальсификации судебных решений и силового захвата зданий и помещений. Эта схватка была закончена в апреле 2001 г., когда Кремль установил полный контроль над НТВ, а «Газпром» стал юридическим собственником медиаактивов.

В 2000 г. Владимир Гусинский покинул Россию и больше сюда не возвращался.

Поскольку идея тотального контроля над информационным пространством еще не проникла в Кремль, то НТВ сохраняла определенную независимость в информационной политике при условии отказа от какой-либо критики властей, которой обладала до осени 2002 г. Тогда, после захвата террористами здания Театрального центра на Дубровке, где 916 человек оказались в заложниках, из которых, по официальным данным, 130 погибли при штурме здания спецназом[50], Путин инициировал новую атаку на телекомпанию. Не предъявив никаких доказательств, он лично обвинил руководство НТВ и журналистов в том, что они вели прямой репортаж с места событий и тем самым информировали террористов о действиях спецназа, готовившегося штурмовать здание. По требованию Путина руководство компании было уволено, а информационное вещание НТВ было поставлено под прямой контроль Кремля.

С такими друзьями враги не нужны

Борис Березовский, l’enfant terrible российской политики, несомненно, был одним из ярких и сильных игроков на российской политической сцене во второй половине 1990-х. Его трудно оценивать однозначно. Он был талантливым авантюристом, которого привлекали бизнес и политика. Березовский умел генерировать нестандартные и неочевидные для многих идеи и убеждать других в своей правоте.

Именно таким образом в 1994 г. он получил контроль над крупнейшим российским телеканалом. Принадлежавший государству «Первый канал» терял популярность, рекламный рынок еще не сформировался и не позволял поддерживать существование телеканала с большой долей новостного вещания. Удерживать контроль одновременно за несколькими федеральными телеканалами, не имея средств в бюджете на их развитие, государство не могло. В этот момент было принято решение о передаче одной из частот вновь созданному каналу НТВ Владимира Гусинского. Приватизировать крупнейший телеканал государство не решалось, и ему на помощь пришел Борис Березовский. По его предложению на базе «Первого канала» было создано акционерное общество ОРТ, в котором группа бизнесменов во главе с Березовским получила 49 %, взяв на себя обязательство финансировать развитие компании[51]. Татьяна Юмашева так описала эту сделку: «В тот момент власть еще мало понимала, что такое телевидение, как оно может влиять на аудиторию. [Березовский] сообразил один из первых. Решение было принято. Коллеги-бизнесмены, каким-то образом согласившись на доводы Бориса Абрамовича, что он лучше всех разбирается в политике, доверили ему управление “Первым каналом”. Так у него возник мощнейший инструмент влияния…»[52]

Березовский, несомненно, был очень близок к Кремлю и много участвовал в обсуждении и подготовке планов политических действий, но одновременно он искал для себя самостоятельное место в истории, место ее творца. Он порою не боялся не только выступать против планов Кремля в ходе келейных дискуссий[53], но и открыто противостоять им. Так, весной 1998 г. Березовский уговорил харизматичного генерала Лебедя выдвинуть свою кандидатуру в ходе выборов губернатора Красноярского края, притом что Кремль открыто поддерживал шедшего на перевыборы действующего губернатора Зубова. Генерал Лебедь выиграл выборы с отрывом в 20 % голосов. «Березовскии торжествовал. Администрация президента, Белый дом… бесславно проиграли», – написала Юмашева[54].

Весной 1999 г. Березовский участвовал в обсуждении плана передачи власти преемнику Бориса Ельцина, и именно он стал первым человеком, кто сообщил Владимиру Путину, на ком остановился выбор Ельцина.

После назначения Путина премьер-министром в августе 1999 г. Березовский с трудом убедил Волошина в необходимости создания избирательного блока, на который новый лидер сможет опираться в Думе. Волошину эта идея не казалась первоочередной, но Березовский не успокаивался и, объехав десятки российских регионов, нашел несколько влиятельных губернаторов, которым не нравился союз московского мэра Лужкова и бывшего премьера Примакова. Эти губернаторы согласились присоединиться к усилиям Кремля по созданию «Единства», удачное выступление которого на думских выборах 1999 г. позволило Кремлю перевернуть в свою пользу соотношение сил в нижней палате парламента.

Помимо создания «Единства» Березовский, несомненно, сыграл решающую роль в информационном освещении предвыборной кампании, в которой контролируемый им канал ОРТ однозначно встал на сторону Кремля и развернул атаку на блок «Отчество – Вся Россия» и его лидеров Лужкова и Примакова. В своих передачах ОРТ использовал настолько грязные методы информационной борьбы, что против них категорически возражала Татьяна Юмашева, говорившая: «Я считала, недопустимо, чтобы власть пользовалась такими методами. Саша [Волошин] был неумолим, считал, что обязан сделать все, чтобы ни тот, ни другой не пришли к власти»[55].

После думских выборов расклад политических сил в России начал быстро меняться, но Березовский, так же как и Гусинский, не сумел адекватно оценить происходившие изменения. Кремль ограничил общение с Березовским, который оказался не в курсе идей Путина и его политических советников по строительству «вертикали власти» и считал, что у него есть возможности для продолжения активной политической игры. Игра была более чем опасной: Березовский решил максимально осложнить победу Путина в ходе президентских выборов и развернул на телеканале ОРТ агитацию за голосование «против всех»[56], что могло привести к признанию выборов несостоявшимися[57]. Этот шаг настолько разозлил Путина, что он яростно обрушился на идею Березовского в одном из своих публичных интервью: «Есть ряд политических деятелей, которые подталкивают общество, подталкивают население к тому, чтобы вообще сорвать выборы… Расчет на что? На то, что в стране будет хуже, что экономическая ситуация будет хуже… эта позиция вредная и неперспективная»[58].

Такой человек с обширными связями в российской политической и бизнес-элите, контролировавший один из главных российских телеканалов, несомненно, сыграл важную роль в прокладывании Владимиру Путину дороги в Кремль, но в то же время, с точки зрения нового российского президента, представлял для него огромную угрозу, обладая обширными возможностями, которые можно было направить на создание оппозиции.

Путин и Кремль начинали тяготиться Березовским, его постоянным желанием подтолкнуть события в нужную для себя сторону. Бурная активность и нежелание олигарха встроиться в уже созданную внутри Кремля вертикаль власти[59] привели к тому, что Кремль решил окончательно разорвать с ним отношения. Но Березовский еще был нужен – хотя бы для того, чтобы успешно завершить начатую кампанию по разгрому медиаимперии Владимира Гусинского. Хотя главной движущей силой атаки на Гусинского были Генпрокуратура и министр информации Лесин, Березовский не упускал шанса ослабить позиции конкурента, не сильно задумываясь о том, что сам может стать следующей жертвой. По словам Волошина, «Березовский месяца за два, за три до этих летних происшествий [ареста Гусинского] выступал публично и просил Генпрокуратуру, чтобы она расследовала связь Гусинского с чеченскими боевиками и с террористами»[60].

К середине 2000 г. по мере устранения от повседневной жизни Кремля и передачи управления всеми активами и финансовыми потоками Роману Абрамовичу единственным инструментом влияния Березовского оставалось телевидение. Телекомпания ОРТ, управление которой находилось в руках олигарха, была акционерной компанией, где 51 % акций принадлежал государству, поэтому лишение Березовского контроля над информационным ресурсом было технологически весьма простой задачей, нужно было лишь дождаться удобного момента.

Триггером для устранения Березовского стала катастрофа подводной лодки «Курск» в августе 2000 г., в ходе которой погибли все 118 моряков, находившихся на борту. Военные не полностью и неадекватно информировали президента Путина об аварии, и тот, будучи неопытным политиком, еще несколько дней продолжал свой отпуск в черноморской резиденции в Сочи, прежде чем вернуться в Москву[61]. Столь неадекватное поведение руководителя государства во время трагедии вызвало сильную критику в российском обществе, а канал ОРТ стал одним из лидеров давления на президента. Критика была обоснованной: военные постоянно врали о причинах катастрофы, были неспособны организовать спасательные работы силами российских специалистов, но при этом упорно отказывались от помощи иностранных компаний. Но для Путина это не имело никакого значения – вновь, как и в ситуации с НТВ, для него было неприемлемо, чтобы телекомпания, финансировавшаяся за счет бюджета, критиковала его, Верховного главнокомандующего, действия и решения. По словам Юмашевой, «Владимира Владимировича он [Березовский] в конце концов окончательно достал. И Александр Волошин, которого вывести из терпения практически невозможно, тоже озверел и готов был его съесть»[62].

Как потом это будет не раз, Путин не был готов терпеть критику в свой адрес и, восприняв ее как предательство человека, который претендовал на то, чтобы быть членом его окружения, потребовал остановить Березовского. Волошин так рассказал о логике Кремля: «…Всему когда-то приходит конец. Ситуация по поводу аварии на «Курске» была настолько драматична, а позиция управляемых Березовским журналистов была настолько одиозна, что стало очевидно: такое неформальное руководство Березовским каналом ОРТ должно быть прекращено… Моя цель… была одна – объяснить Березовскому, что управление им ОРТ закончилось. ‹…› Я ему об этом и объявил. ‹…› Лишь просьба – чтобы он прекратил управлять журналистами… Ничего большего нам не хотелось. Все, что захотели, в итоге сделали – Березовский лишился влияния и, собственно, не смог это влияние больше вернуть… Эрнсту [генеральному директору ОРТ] было сообщено, что он избавлен от какого-либо влияния. Эрнст, могу сказать, был счастлив. Ведь влияние Березовского было неформальным. Он звонил журналистам, он звонил Эрнсту. И эти его звонки не были как-то запротоколированы в уставе [компании]… Березовский так был расстроен потерей ОРТ, что хотел услышать это лично от президента и просил меня организовать встречу с господином Путиным. Я сказал, что обещать встречу не могу, но проинформирую Путина об этом. Я Путину сказал. К моему удивлению, он согласился: «Давай организуй. Скажу ему лично, что об этом думаю». Встреча прошла. Она была чрезвычайно краткой… Президент подтвердил, что Березовский больше не должен влиять на ОРТ и журналисты будут освобождены от его влияния»[63].

В то время как Волошин всячески подчеркивал, что и он (Волошин), и Путин говорили только о «прекращении влияния» Березовского на ОРТ, другой участник процесса, Роман Абрамович, прямо сказал: «Меня попросили эти акции [пакет акций ОРТ, которым владел Березовский] купить. ‹…› Если бы президент или господин Волошин сказали мне не покупать акции ОРТ или если бы я почувствовал, что они против, то я бы близко к этому не подошел»[64]. Через год ОРТ сменило название на «Первый канал», недвусмысленно отказавшись от слова «общественное».

Березовский не любил проигрывать и отказался признать свое поражение и на этот раз. Хотя в ноябре 2000 г. он эмигрировал из России, опасаясь ареста[65], он решил попробовать взять реванш, для чего использовал купленный им ранее телеканал ТВ-6. В апреле 2001 г. Березовский пригласил туда многих журналистов НТВ, потерявших работу после перехода компании под контроль «Газпрома», и весьма быстро трансформировал канал из развлекательного в политически-информационный. Популярность канала стала быстро расти, и его рейтинги удвоились – с 7,8 % в начале 2001 г. до более чем 16 % в конце. Для Кремля это явилось еще одним доказательством того, что Березовский окончательно стал политическим противником и что возникавший авторитарный режим должен стремиться к тотальному контролю над информационным пространством.

В сентябре 2001 г. миноритарный акционер телекомпании ТВ-6, пенсионный фонд «ЛУКОЙЛ-ГАРАНТ», которому принадлежало всего 15 % акций, направил в суд иск о ликвидации компании, хотя ни один акционер или контрагент компании не предъявляли к ней никаких финансовых требований[66]. В середине января 2002 г. ТВ-6 было ликвидировано по решению суда.

В середине 2002 г. Березовский предпринял еще одну попытку создать независимый от государства телеканал. По его инициативе крупные российские бизнесмены объединились вокруг канала ТВС, где никто из них не имел пакета акций более 10 %, но выделенные ими финансовые ресурсы оказались недостаточными для раскрутки нового телеканала с нуля. Конфликт между акционерами и ошибки менеджмента привели к тому, что уже черед год компания обанкротилась, хотя все время существования ее рейтинги повышались. Самый ценный ресурс – метровая частота и возможность организовать вещание на всей территории страны – отошел к государству, которое стало монополистом на этом сегменте телевизионного рынка. С этого момента информационное телевидение в России стало полностью контролироваться Кремлем (график 3.1).


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Борис Березовский так и не вернулся в Россию и умер в эмиграции в 2013 г. Хотя он из-за границы пытался участвовать в российской политической жизни, его авторитет стремительно ослабевал, и к середине 2000-х он перестал быть влиятельным игроком. Таким образом, Владимиру Путину удалось убрать со сцены одного из ближайших своих союзников времен восхождения к вершинам власти, который одним своим существованием мог напоминать ему о событиях прошлого и который своими связями и энергией, несомненно, представлял угрозу политической стабильности.

Новые страхи

К середине первого президентского срока Владимир Путин консолидировал власть в своих руках, но это не избавило его от ощущения нестабильности положения. Кремлевская администрация, привыкшая к постоянной борьбе, не могла и (возможно) не стала искать иную парадигму поведения, а продолжала выискивать новые угрозы.

Став президентом России, Путин стремился демонстрировать высокую активность: он много ездил по стране, проводил большое количество встреч – и его администрация вскоре заметила, что государственные СМИ не привыкли жить в таком ритме и не успевали полноценно информировать население о деятельности президента. Для преодоления этой проблемы глава президентской администрации начал проводить еженедельные встречи с главными редакторами государственных СМИ, на которых рассказывалось о планах президента, предстоящих поездках и возможных решениях, которые готовились в Кремле. Постепенно в первой половине 2003 г. характер этих встреч стал меняться. По словам Марины Литвинович, постоянного участника таких мероприятий, «появились уже политические задачи, кого-то стали мочить периодически. Считалось, что у нас есть враги, обсуждалось, как их будем информационно мочить… Трансформация произошла и для меня незаметно»[67].

Как показали дальнейшие события, изменения носили гораздо более глубокий характер и выходили далеко за пределы политики по освещению деятельности президента: на повестку дня была поставлена задача полного доминирования Кремля в информационном пространстве, что постепенно обрело форму борьбы со свободой слова.

Уже к началу второго президентского срока стало очевидно, что Путину не удается втянуть в орбиту своего влияния либеральных политиков во главе с уволенным в начале 2004 г. премьер-министром Михаилом Касьяновым и бывшим первым вице-премьером правительства 1997–1998 гг. Борисом Немцовым. Либералы, поддержавшие Путина во время прихода к власти и в начале его правления, резко изменили свое отношение после ареста Михаила Ходорковского и национализации ЮКОСа. После поражения на выборах в Думу в декабре 2003 г. – частично из-за провальной избирательной кампании, частично из-за фальсификации итогов выборов – либералы оказались вытеснены из официальной политической жизни, и единственным методом политической борьбы для них стали уличные акции протеста. Обе стороны повысили ставки: Кремль повесил на либералов ярлык «несистемная оппозиция», а либералы в ответ перешли к резкой критике Путина и его политики – что сделало невозможным содержательный диалог между ними.

«Революция роз» в Грузии осенью 2003 г., «оранжевая революция» на Украине в 2004–2005 гг. и «революция тюльпанов» в Киргизии весной 2005 г. настолько сильно шокировали Владимира Путина, что он с содроганием вспоминает об этих событиях и 10 лет спустя, хотя многие из начавшихся тогда изменений утратили свой потенциал или оказались выхолощенными[68]. Его картина мира была потрясена до самого основания: законные правительства оказывались низверженными под давлением уличных протестов. Обвиняя «руку Запада», Кремль в то же время не мог не обратить внимания на ту роль в консолидации политической оппозиции, которую сыграли независимые телеканалы. Страх перед грядущей «цветной революцией» в России подпитывался начавшимися регулярными «маршами несогласных», которые объединили разнообразные политические силы, не представленные в Думе. Опасаясь возможного роста протестной активности, Кремль сделал выбор не в пользу диалога, а в пользу силового давления на оппозицию и на СМИ, не контролировавшиеся государством.

У друзей тоже есть интересы

Как видно из графика 3.2, телевидение до сих пор является основным источником новостей для большинства жителей России, а для более чем половины россиян оно остается единственным источником информации. К середине 2000-х гг. начали набирать популярность телевизионные каналы второго уровня; освещение ими политических событий обеспечивало зрителям более широкий круг мнений, и, в отличие от контролируемых государством телеканалов, у них не было ограничений в предоставлении эфирного времени критическим точкам зрения. Именно поэтому получение контроля над вновь появившимися популярными независимыми телевизионными каналами стало приоритетом для Кремля, который считал, что тем самым предотвратит угрозу «цветной революции».


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Кремль хорошо понимал, что национализация новых информационных источников не лучшая идея. Это стало бы дорогим удовольствием для казны и усилило бы конкуренцию между государственными чиновниками, угрожая расколами в правящей элите. К середине 2000-х гг. российская экономика стремительно росла, и рынок рекламы наконец смог обеспечить достаточную базу доходов для телевидения. Как это случалось во многих других отраслях, один из личных друзей Путина решил взять медиа под свой контроль. Юрий Ковальчук получил в бенефициарное владение «Газпром-Медиа Холдинг», который поглотил медиаактивы Гусинского (в том числе компанию НТВ), и начал строить свою медиаимперию[69].

В середине 2000-х гг. самым активным частным каналом в плане освещения политических новостей было РЕН-ТВ, основным акционером которого была нефтяная компания «ЛУКОЙЛ». После прихода к власти Путина ЛУКОЙЛ захотел, чтобы канал прекратил вещание политических новостей, и это вызвало серьезный конфликт с менеджментом, который завершился согласием ЛУКОЙЛа продать свою 70 %-ную долю группе физических лиц, возглавляемой Анатолием Чубайсом. Однако на самом деле акции телекомпании были приобретены дочерними структурами энергетической монополии РАО «ЕЭС», в которой государству принадлежало более 50 % и во главе которой стоял Чубайс.

Будучи руководителем государственной монополии[70], Чубайс в то время активно сотрудничал с либералами и даже входил в тройку лидеров партии СПС на выборах в Думу в 2003 г. Канал РЕН-ТВ защищал демократические ценности и выделял много эфирного времени приверженцам либеральной точки зрения. Начав борьбу с угрозой «цветной революции» в России, Кремль выбрал либералов своей главной мишенью и начал давить на Чубайса с целью изменить позицию РЕН-ТВ. Постепенно это переросло в требование продажи телекомпании, а принятие специального закона, запрещавшего РАО «ЕЭС» владеть средствами массовой информации, сделало это давление необратимым. В октябре 2005 г. РЕН-ТВ было продано консорциуму инвесторов[71], а руководители канала, Ирэна и Дмитрий Лесневские, были вынуждены уйти. Сразу после этого ключевые сотрудники информационной службы были уволены, а количество развлекательных программ в расписании вещания резко возросло. К 2007 г. контрольный пакет акций РЕН-ТВ перешел к принадлежавшей Ковальчуку «Национальной Медиа Группе» (НМГ)[72].

Еще до окончания второго президентского срока Путина в управление НМГ перешел принадлежащий городским властям Санкт-Петербурга канал «Петербург – Пятый канал», который за три месяца до этого получил по указу президента национальный статус, то есть возможность распространять свое вещание по всей стране. С переходом на цифровое телевидение этот канал был включен в телевизионный пакет, предоставляемый бесплатно по всей России.

К 2008 г., когда президентом страны стал Дмитрий Медведев, все новостные телеканалы оказались под контролем Кремля либо напрямую через государственную собственность, как в случае с «Первым каналом» и каналом «Россия», или косвенно: через собственность госкомпаний, как НТВ, и собственность друзей Владимира Путина, как РЕН-ТВ и «5-й канал». Независимые телевизионные компании, получив от властей весьма внятный сигнал, решили отказаться от новостного вещания, сосредоточившись на местных проблемах. Это обеспечило Кремлю полный контроль над информационным пространством и, казалось, дало возможность немного расслабиться: в стране не было никаких серьезных проблем для поддержания телевизионной информационной блокады. Как сказал Владимир Путин, «не будет возврата к телевидению, которое было тогда, в то время [в 1990-е гг.]. Это время прошло. Его нет больше. Оно не вернется. Забудьте»[73].

Цензура? Нет, самоцензура!

Хотя традиционные средства массовой информации (радио, газеты и журналы) в России никогда не могли конкурировать с телевидением и не представляли значительной угрозы для пропагандистского доминирования Кремля, это не избавляло их от периодических атак со стороны властей, которые таким образом отвечали на критику, звучавшую в их адрес.

В сентябре 2002 г. по решению суда была закрыта газета «Лимонка», созданная лидером Национал-большевистской партии Эдуардом Лимоновым. Минпечати заявило, что газета злоупотребляла свободой слова и нарушала закон «О средствах массовой информации», поскольку в ее публикациях содержались призывы к насильственному захвату власти и изменению конституционного порядка.

В ноябре 2002 г. сотрудники ФСБ вошли в офис газеты «Версия» и изъяли редакционные компьютеры, что остановило выход газеты. По словам менеджеров «Версии», целью ФСБ было предотвратить публикацию о расследовании теракта в Театральном центре на Дубровке, в которой содержался подробный анализ действий и ошибок спецназа во время штурма здания.

В феврале 2003 г. против главного редактора газеты «Новые известия» (принадлежащей Березовскому) и его заместителя было возбуждено уголовное дело с обвинениями в растрате. Хотя уголовное дело только 18 месяцев спустя было передано в суд, который вернул его для дальнейшего расследования (так ничем и не закончившегося), руководители газеты были уволены со своих должностей.

В июле 2003 г. был смертельно отравлен депутат Государственной думы и заместитель главного редактора «Новой газеты» Юрий Щекочихин, который занимался расследованиями незаконной деятельности правоохранительных органов. Результаты вскрытия и детали болезни Щекочихина были засекречены и скрыты от его семьи.

В сентябре 2004 г. по приказу Кремля был уволен главный редактор газеты «Известия» Раф Шакиров. Причиной этого стал выпуск, полностью посвященный событиям в осетинском Беслане, где случился крупнейший террористический акт в истории России. Более 1100 человек, в основном дети, были захвачены в заложники в местной школе. В результате плохо спланированного штурма было убито 333 человека, в том числе 186 детей. Кремль всячески пытался скрыть масштабы трагедии, опасаясь массового возмущения. Публикация рассказа об истории нападения, в том числе фотографий, в одной из самых известных газет страны стала публичной пощечиной для властей, за которую журналистам пришлось дорого заплатить.

Во многих отношениях выявление диссидентствующих средств массовой информации и их наказание было эффективным способом контроля Кремля за информационным пространством. К этому времени российская судебная система полностью потеряла независимость и не желала защищать ни СМИ, ни отдельных журналистов. Предприниматели, которые владели медиаресурсами, не хотели повторять судьбу Михаила Ходорковского и были готовы увольнять менеджеров и журналистов при малейшем намеке на недовольство со стороны властей. Однако эта система носила реактивный характер: она могла реагировать только на состоявшиеся публикации. Кремлю же явно хотелось избежать их появления в принципе.

Возможно, идеальным решением этой проблемы было бы восстановление цензуры, но за два десятилетия российское общество привыкло к ее отсутствию, и воссоздать ее было вряд ли возможно. К тому же содержание огромного аппарата цензоров, на которых была бы возложена задача ликвидации инакомыслия, обходилось бы слишком дорого. Тотальная цензура вряд ли может быть жизнеспособной в современном открытом информационном мире, где все большую роль играют онлайновые СМИ и социальные сети. Более того, полная цензура могла привести к полному подавлению критических точек зрения, что устранило бы все предохранительные клапаны для контролируемого выплеска общественных разочарований. С учетом всего этого Кремль пошел по другому пути: в России стали приниматься многочисленные законы с нечетко сформулированными определениями и правовыми нормами, допускающими избирательное применение. Впоследствии такой подход – «власть над законом» – станет основным инструментом Кремля в наложении различных ограничений и организации преследований. Удерживая законодательный орган под полным контролем, Кремль мог добиться принятия любого закона в течение нескольких дней, что позволяло немедленно начать наказывать противников за нарушение закона. В случае со СМИ цель заключалась в том, чтобы распространять среди журналистов неопределенность и страх, заставить их самостоятельно ограничивать свою свободу слова, вводить самоцензуру.

Важнейшим шагом для подавления свободы слова в России стало принятие летом 2002 г. закона «О противодействии экстремистской деятельности», в котором содержалось широкое и расплывчатое определение «экстремистской деятельности», позволившее сделать его удобным инструментом давления на СМИ. Согласно закону, государственные ведомства получили право отзыва лицензии у любого издания, получившего в течение года два предупреждения за нарушение ограничений на распространение того, что суды соглашались трактовать как экстремистскую информацию. Одновременно с этим в Уголовный кодекс была введена специальная статья, предусматривавшая тюремное заключение за поддержку, финансирование или участие в экстремистской деятельности. Впоследствии эта печально известная 282-я статья УК станет одной из основных для наказания инакомыслящих.

Другой закон, принятый в июле 2003 г., дал государству право приостановить деятельность средств массовой информации, если они нарушали закон о выборах. При этом освещение в СМИ событий избирательной кампании может считаться нарушением закона, если избирательная комиссия сочтет, что журналист «пересек границу между журналистикой и прямым участием в избирательной кампании любого кандидата». Журналистские публикации также могут быть классифицированы как неоплаченные рекламные объявления от имени кандидата.

К середине 2007 г. Кремль полностью контролировал информационное пространство в стране. Во время президентства Дмитрия Медведева (май 2008 г. – май 2012 г.) в законодательство продолжали вноситься поправки, которые подталкивали СМИ к развитию самоцензуры. Еженедельные встречи в администрации президента с руководителями государственных СМИ стали обязательными для редакторов основных средств массовой информации. На этих встречах кремлевские чиновники перечисляли темы-табу и информировали об изменениях в «стоп-листе», который был составлен для российских телеканалов: это был список людей (в основном лидеров политической оппозиции и экспертов, критикующих нынешний режим), которых запрещалось приглашать на телевидение. В июне 2010 г. Роскомнадзор получил право требовать от онлайновых СМИ удаления или редактирования комментариев на их сайтах, если, по мнению агентства, в них содержится нечто незаконное. За отказ от выполнения таких требований редакторов изданий стало возможно привлекать к уголовной ответственности.

Атака на Рунет

Когда в августе 2008 г. финансовый кризис привел к резкому экономическому спаду в российской экономике, Кремлю пришлось переориентировать свою повестку дня в медиа, сделав упор на экономических вопросах. Вслед за этим в 2010–2011 гг. президент Медведев попытался провести ряд мягких политических реформ, что привело к созданию таких общественных форумов, как Открытое правительство и Экспертный совет, чья деятельность широко освещалась в СМИ и к работе которых привлекались представители оппозиции. Постепенно в России начали открыто обсуждаться основные проблемы, стоявшие перед страной. В результате к окончанию президентского срока Медведева жесткая хватка Кремля, удерживавшего под своим контролем все информационное пространство, немного ослабла, что стало проявляться даже в информационной политике федеральных телеканалов.

В декабре 2011 г. в России прошли парламентские выборы, к участию в которых были допущены только семь политических партий, заранее согласившихся не критиковать существующий в стране политический режим. Хотя прокремлевская партия «Единая Россия» имела в своем распоряжении все информационные ресурсы государства, она не смогла обеспечить себе большинство голосов. Более того, наблюдатели выявили многочисленные случаи вопиющего мошенничества при подсчете голосов избирателей, что спровоцировало массовые протесты оппозиции в Москве и регионах. В декабре 2011 г. 120 тысяч человек вышли на улицы в Москве – больше, чем когда-либо после 1991 г. Кремль был удивлен и испуган. Президент Медведев отказался от встречи с лидерами протестных акций, однако объявил о некоторых шагах по либерализации политической жизни в стране, связанных с федеральными и региональными выборами. Весной 2012 г. импульс протестов стал резко ослабевать, и Владимир Путин комфортно переизбрался на пост президента, но страх перед приходом «цветной революции» в Россию вновь воцарился в коридорах Кремля. Следствием этого стало ужесточение информационной политики государственных СМИ, новая серия атак против независимых источников информации.

Полный контроль Кремля над информационным телевидением позволил мгновенно ограничить свободу слова: перечень обсуждаемых тем утверждался Кремлем, а к участию в телевизионных дискуссиях допускались только абсолютно лояльные власти эксперты. Казалось, старая и испытанная временем практика – что не показали по телевизору, того не происходило – должна была вновь сработать. Но нельзя войти дважды в одну реку. Технологические новации и изменение предпочтений населения привели к тому, что телевизионная аудитория стала стареть, а молодое поколение находило себе альтернативы (см. график 3.2). Более половины телезрителей в возрасте от 18 до 55 лет стали смотреть исключительно развлекательные каналы, в то время как более 70 % зрителей в возрасте старше 55 лет предпочитали смотреть государственные телеканалы с огромной долей информационно-пропагандистского вещания.

Быстрое распространение доступа в интернет на всей территории России с середины 2000-х гг. еще более ускорилось во время президентства Дмитрия Медведева[74]. В результате в стране появились популярные общественно-политические онлайновые ресурсы, игравшие все более значимую роль в распространении информации. В целом телевидение по-прежнему оставалось главным источником новостей в стране, но в крупнейших городах для молодой и образованной аудитории онлайновые СМИ приобрели не менее важное значение (график 3.2). Поскольку в стране существовал тотальный запрет на допуск оппозиционных политиков на телевидение, то последние стали активно расширять свое присутствие в интернете, чего не мог не замечать Кремль. Точно так же он не мог не обратить внимания на то, что социальные сети стали ключевым инструментом для координации протестов в странах Ближнего Востока, получивших название «арабская весна», и в России зимой 2011–2012 гг. Все это привело к тому, что Рунет постепенно стал самой серьезной угрозой для контроля Кремля за информационным пространством и, следовательно, главной мишенью нового наступления Кремля на свободу слова.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Главным инструментом Кремля в борьбе с онлайновыми СМИ стала практика «управление через закон»: новые законы, вводившие новые ограничения или наказания за нарушение ранее введенных ограничений, принимались в 2012–2014 гг. настолько часто, что казалось, регулирование свободы слова являлось главным направлением деятельности российских законодателей.

Вслед за ужесточением закона об организации митингов и демонстраций летом 2012 г. была введена административная ответственность СМИ и их редакторов за публикацию информации о проведении несогласованных мероприятий; кроме того, публикации на эту тему отдельных пользователей в социальных сетях стало возможно приравнивать к нарушению норм закона. Через год Генеральная прокуратура получила право без суда ограничивать доступ к источникам информации, содержащим призывы к участию в не согласованных с властями массовых мероприятиях, а немного позднее право требовать от Роскомнадзора внесудебной блокировки сайтов, содержащих такую информацию.

Закон, направленный на «защиту детей от информации, причиняющей вред их здоровью и развитию», фактически разрешил цензуру в Рунете: Роскомнадзор получил право составлять по своему усмотрению «черные списки» сайтов, содержащих «вредную» информацию, и принимать решения об их блокировке.

Стремясь еще больше ограничить свободу распространения информации, Кремль пошел на принятие «закона о блогерах», который приравнял популярных авторов в социальных сетях к СМИ с точки зрения их ответственности за проверку информации и нарушение законодательства о СМИ. Под действие закона попадали все блогеры, у которых количество посетителей ежедневно превышало три тысячи человек; Роскомнадзор должен был вести их реестр, а блогеры были обязаны предоставлять агентству персональную информацию о себе. Закон принимался в такой спешке, что за его нарушения не было предусмотрено никакой ответственности, а установленный предел – три тысячи посетителей в сутки – был настолько низким, что в реестр нужно было бы включать десятки тысяч человек, притом что подавляющее их число не имело никакого отношения к оппозиции, а их записи не представляли никакой угрозы для Кремля. С самого начала стало очевидно, что закон не будет работать, но, когда в Думе появилось предложение об его отмене, правительство категорически воспротивилось этому. Отменить неработающий закон удалось только со второй попытки летом 2017 г.

Взрыв протестных настроений на рубеже 2011–2012 гг. возродил старые страхи Владимира Путина относительно желания США осуществить смену политического режима в России, он даже открыто обвинил американского госсекретаря Хилари Клинтон в поощрении и поддержке российской оппозиции[75],[76]. Кремль, убежденный в том, что протесты в России финансируются Западом, увидел в этом серьезную угрозу стабильности режима, с которой начал немедленно бороться.

В середине 2012 г. Дума приняла поправки к закону о некоммерческих организациях (НКО), в соответствии с которыми организации, занимающиеся политической деятельностью и получающие (в любом объеме) финансирование из иностранных источников, стали именоваться «иностранные агенты». Понятие «политическая деятельность» было сформулировано в законе настолько широко и расплывчато, что под него можно было подвести деятельность любой организации. Помимо оскорбительного названия, которое такие НКО должны были указывать во всех своих публикациях, на них возлагалась обязанность предоставления колоссальной отчетности в российский Минюст, что требовало кратно увеличивать административные расходы. В 2014 г. Конституционный суд России постановил, что квалификация как политической деятельности, «направленной на оказание влияния на принятие решений и политику органов власти», включая воздействие на общественное мнение, не противоречит Основному Закону страны. В результате более 170 НКО были внесены Минюстом в реестр «иностранных агентов», включая такие влиятельные организации, занимавшиеся сбором и распространением информации, как ассоциация по контролю за выборами «Голос», центр по изучению общественного мнения «Левада-Центр», международное общество «Мемориал», занимавшееся сбором информации о политических репрессиях в СССР в 1920–1950-х гг., «Центр антикоррупционных исследований и инициатив “Трансперенси Интернешнл – Р”», многие региональные правозащитные организации[77].

Скорость появления информации в Рунете, децентрализованный характер ее источников, легкость ее распространения делали малоэффективными традиционные методы борьбы со свободой слова, которые хорошо были освоены Кремлем в предыдущие годы. Поэтому на первом этапе борьбы основным инструментом властей стали внесудебные методы: угрозы и административное давление на владельцев сайтов и их авторов, упрощенные методы блокировки источников информации.

В декабре 2013 г. в России был принят «закон Лугового», по которому Генеральная прокуратура получила право внесудебной блокировки интернет-ресурсов, содержащих «призывы к массовым беспорядкам, осуществлению экстремистской деятельности, разжиганию межнациональной и (или) межконфессиональной розни, участию в террористической деятельности, участию в публичных массовых мероприятиях, проводимых с нарушением установленного порядка». Столь размытые нормы открыли дорогу к крайне широкому применению ограничительных мер, которое пошло, как видно из таблицы 3.1, с заметным ускорением, особенно усилившимся в 2015 г. после присоединения Крыма к России и начала войны на востоке Украины. К этому времени властями были сформулированы «стандартные» претензии к онлайновым источникам информации. Это позволило перейти к конвейерному методу принятия ограничительных судебных решений, количество которых в 2016 г. увеличилось почти в 40 раз по сравнению с 2013 г.

Под запреты властей попадали как сайты, ставшие популярными платформами для оппозиционных политиков и критически настроенных журналистов, которые посещали десятки и сотни тысяч человек в день[78], так и странички рядовых пользователей в социальных сетях, число подписчиков которых исчислялось единицами. За лайки и репосты в России сажали в тюрьму.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

В мае 2015 г. был принят закон, давший правительству право внесудебного закрытия работающих на территории России международных и иностранных неправительственных организаций, деятельность которых представляет «угрозу основам конституционного строя Российской Федерации, обороноспособности страны или безопасности государства». В 2015–2018 гг. 14 организаций были признаны нежелательными, среди которых фонд «Открытое общество» Джорджа Сороса, «Открытая Россия» Михаила Ходорковского, ведущие фонды США, занимающиеся распространением информации о практике работы демократических институтов и процедур в США (NED, NRI, NDI)[79].

В ноябре 2017 г. сфера действия «закона Лугового» была расширена, и прокуратуре было предоставлено право без суда блокировать сайты, содержащие не только призывы к экстремистской деятельности, массовым беспорядкам, участию в несогласованных акциях, как это предусматривал старый закон, но еще и материалы «нежелательных организаций», а также «сведения, позволяющие получить доступ» ко всему перечисленному. После этого гиперссылки на сайты, любые публикации материалов «нежелательных организаций», независимо от того, когда они были опубликованы, или неудаленные очень старые призывы к участию в несогласованных акциях, имеющиеся на множестве сайтов, стали основанием для закрытия интернет-ресурсов. Хотя нормы закона о нежелательных организациях касались только международных или иностранных организаций, в ноябре 2017 г. на его основании были закрыты сразу несколько сайтов российских организаций, которые прокуратура бездоказательно связала с «Открытой Россией» Ходорковского[80].

Поправки к закону о персональных данных, принятые в июле 2014 г., потребовали от интернет-компаний хранить персональные данные российских пользователей исключительно на серверах, расположенных на территории России. Очевидно, основной удар был направлен против международных социальных сетей, и впервые он был применен на практике против портала LinkedIn, деятельность которого была заблокирована на территории России в ноябре 2016 г. В мае 2017 г. блокировке подверглись еще три мессенджера (BlackBerry Messenger, Line, аудиовизуальный Vchat)[81]. После этого давление властей направилось в сторону более крупных компаний – Facebook, Twitter, Amazon, которые стали получать регулярные напоминания о необходимости соблюдать российские законы, сопровождаемые угрозами о возможной блокировке.

В апреле 2018 г. в России по решению суда была заблокирована деятельность мессенджера Telegram, владельцы которого отказались передавать ФСБ глобальные ключи, позволяющие тайной полиции читать все сообщения пользователей без исключения[82].

Старое, но верное средство

Когда сопровождающий Владимира Путина на всех мероприятиях журналист Андрей Колесников «поплакался» на то, что утратил ощущение «жизни в свободной стране», российский президент заявил, что он «может быть, такого эффекта и стремился достичь: чтобы одно состояние [ощущение абсолютной свободы] пропало, а другое [ощущение страха] не появилось»[83]. Такой «баланс» сохранялся длительное время, но оказался неустойчивым.

Достаточно быстро стало понятно, что административные ограничения не очень хорошо работают в отношении онлайновых СМИ: владельцы заблокированных сайтов создавали их «зеркала», расположенные вне российской юрисдикции, пользователи социальных сетей объясняли, как можно обойти введенные запреты с использованием имеющихся технологических решений. В такой ситуации перед Кремлем встал выбор: или признать неэффективность борьбы с онлайн-медиа и отказаться от нее, или пойти на ужесточение своей политики, начав использование силовых методов давления. Выбор первого варианта ознаменовал бы решительное изменение в политике Кремля в отношении свободы слова и, несомненно, потребовал бы существенной либерализации политической жизни в стране, что было неприемлемо. Поэтому переход к применению репрессий в отношении политических противников и их сторонников стал вполне понятным и логичным с точки зрения развития авторитарных режимов.

Политические репрессии в России использовались и до возвращения Владимира Путина в Кремль в 2012 г., но главным образом это были административные аресты участников демонстраций и митингов на срок от 5 до 15 суток. Теперь практика изменилась: Кремль взял на вооружение уголовные наказания и стал активно применять их за высказывание мнений, то есть за использование гражданами России конституционного права на свободу слова[84].

Безусловно, масштаб политических репрессий в современной России несопоставимо мал по сравнению со временем сталинской «Большой чистки», но они носят системный характер и играют ту же самую роль запугивания населения, являясь важной институциональной составляющей политического режима. И тогда, и сейчас целями репрессивной машины были ограничение свободы слова и распространения информации, подавление политической оппозиции и сохранение стабильности политического режима. И тогда, и сейчас под репрессии попадали лидеры оппозиции и большое количество обычных людей. Несомненно, случившиеся за 80 лет изменения в политической культуре привели к тому, что инструментарий репрессий заметно смягчился, но их суть осталась неизменной.

В сталинские времена в Советском Союзе была высокая степень концентрации рабочей силы в крупных городах и на крупных предприятиях, но при этом у государства еще не было возможностей электронного слежения за гражданами и не было инструментов массированной пропаганды, особенно в сельской местности, где проживала большая часть населения. Для того чтобы ограничить свободу слова и предотвратить потенциальные выступления против своего режима в стране, Сталин использовал массовые репрессии, которые должны были пугать и предостерегать всех. Списки жертв составлялись по количественному принципу, и в них попадали (зачастую) случайно выбранные представители различных социальных, профессиональных или национальных групп.

В сегодняшней России Кремль видит угрозу массовых политических протестов, исходящую от тех россиян, кто активно участвует в митингах и демонстрациях, от тех, кто активно распространяет информацию о событиях в стране и за ее пределами, не соответствующую той картине мира, которую рисует государственное телевидение, от тех, кто активно критикует действия властей. Эти люди не работают вместе, и поэтому сталинские методы запугивания в сегодняшней России неприменимы. Для борьбы с такой угрозой Кремль использует методы точечных легальных репрессий: многочисленными изменениями законодательства и размытыми нормами законов он сделал возможным применение мер административного и уголовного наказания за конкретные виды политических действий. Под каток таких репрессий, как правило, попадают малоизвестные люди, но именно в этом состоит цель точечных репрессий – сделать их непредсказуемыми, посеять страх у всех, кто занимается тем, что Кремль считает нежелательным.

Переход к активному применению репрессий наложился на бурные события первой половины 2014 г. В конце февраля на Украине под напором уличных протестов президент Янукович бежал из страны и был отстранен от власти. Для Путина не было сомнений в том, что протесты в украинской столице были инспирированы странами Запада, которые в очередной раз предприняли попытку дестабилизировать ситуацию вокруг его страны в надежде на то, что протесты перекинутся на Россию. В Кремле заговорили о начале новой волны давления на Россию, о геополитическом противостоянии с Америкой, о применении Западом методов «гибридной войны», среди которых выделялись экономические санкции и информационная агрессия.

«Некоторые западные политики уже стращают нас не только санкциями, но и перспективой обострения внутренних проблем. Хотелось бы знать, что они имеют в виду: действия некоей пятой колонны – разного рода “национал-предателей” – или рассчитывают, что смогут ухудшить социально-экономическое положение России и тем самым спровоцировать недовольство людей? Рассматриваем подобные заявления как безответственные и явно агрессивные…» – заявил Владимир Путин в Кремле, объявляя о присоединении Крыма к России[85]. Тезис об использовании Америкой информационного оружия был взят на вооружение и постоянно повторялся российским президентом. «Мы видим, что отдельные страны пытаются использовать свое доминирующее положение в глобальном информационном пространстве для достижения не только экономических, но и военно-политических целей. Активно применяют информационные системы в качестве инструмента так называемой мягкой силы для достижения своих интересов»[86], – заявил он на обсуждении в Кремле Стратегии информационной безопасности в октябре 2014 г. В этом документе было прямо сказано, что одну из основных угроз для России представляло «использование информационных и коммуникационных технологий… в качестве информационного оружия в военно-политических целях… направленных на дискредитацию суверенитета [и]… для вмешательства во внутренние дела суверенных государств, нарушения общественного порядка…»[87]

Вскоре после того, как Путин объявил о наличии в России «пятой колонны» и «национал-предателей», имена российских политиков и названия СМИ, которые отражали нежелательные для Кремля взгляды, стали регулярно звучать в стенах российского парламента[88], на экранах государственных каналов телевидения, на улицах Москвы и других российских городов стали появляться плакаты, призывающие к расправе с ними. После начала инициированной Кремлем истерии запустить репрессивную машину было несложно – многие нормы российского законодательства прописаны настолько размыто, что позволяют привлекать к уголовной ответственности не только за размещение своих записей, но и за перепост чужих записей или фотографий и кадров из фильмов[89]. Как правило, уголовное наказание применялось в отношении тех, кто критически отзывался о российской политике и о Владимире Путине лично; особенно жестоко власть относилась к тем, кто не поддерживал аннексию Крыма и выступал в поддержку действий украинских властей в ходе военного конфликта на востоке Украины. Однако порой репрессивная машина наказывала и тех, кто поддерживал действия российских властей[90].

На графике 3.4 хорошо видно, что уровень репрессий после 2014 г. поднялся до беспрецедентно высокого для постсоветской России уровня. Хотя внешне количество подвергшихся политическим репрессиям кажется весьма незначительным (около 100 человек в год), их число сопоставимо с тем, что было зафиксировано в позднесоветский период (после 1970 г.)[91]. В середине октября 2018 г. в России 50 человек отбывал наказание по приговору суда по политическим обвинениям и 271 находилcя в СИЗО, 12 – под домашним арестом, 26 – под подпиской о невыезде[92].


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Просто бизнес

Преследуя политических противников и борясь со свободой слова, Кремль не забывал, что медиа – это не только инструмент воздействия на общественное мнение, но и привлекательный бизнес. Поэтому порою власти, добиваясь ликвидации независимых СМИ, оказывали неприкрытое давление на владельцев медиаресурсов. Так, в марте 2014 г. Кремль потребовал от Александра Мамута, владельца Lenta.ru, одного из наиболее популярных в то время российских информационных порталов, уволить главного редактора и ведущих журналистов за то, что они резко критиковали аннексию Крыма.

В конце 2013 г. ФСБ затребовала у самой популярной в России социальной сети «ВКонтакте» личные данные авторов и администраторов двух десятков групп украинских пользователей. Генеральный директор и основатель «ВКонтакте» Павел Дуров отказался выполнить это требование, заявив, что юрисдикция России не распространяется на украинских граждан. Публично рассказав о давлении ФСБ на него лично, Дуров принял решение продать принадлежавшие ему акции компании: «Но я ни о чем не жалею – защита личных данных людей стоит этого и намного большего»[93].

Вскоре после этого Дуров получил требование прокуратуры заблокировать в своей социальной сети сотни сообществ пользователей, включая сообщество Алексея Навального. Предприниматель категорически отказался выполнять такое требование: «…Ни я, ни моя команда не собираемся осуществлять политическую цензуру… Свобода распространения информации – неотъемлемое право постиндустриального общества. Это право, без которого существование “ВКонтакте” не имеет смысла»[94], написал заявление об увольнении и вскоре покинул Россию. «Я не в России и не планирую возвращаться. К сожалению, страна несовместима с ведением интернет-бизнеса в настоящее время. Я боюсь, пути назад нет, – отметил Дуров, говоря о «ВКонтакте». – Не после того, как я публично отказался сотрудничать с властями. Они не могут терпеть меня»[95].

Через полгода единственным акционером «ВКонтакте» стала компания Mail.Ru (нынешнее название – MRG), принадлежащая миллиардеру Алишеру Усманову, после чего у российских силовых структур не возникало проблем ни с блокировкой сообществ, ни с получением личных данных пользователей социальной сети. В большинстве случаев уголовному наказанию за публикации в социальных сетях подвергались участники, зарегистрированные во «ВКонтакте». И это неудивительно: в компании MRG создана специальная должность заместителя генерального директора, в обязанности которого входит передача персональных данных пользователей силовикам по их запросам даже без решения суда[96]. При этом передаются данные не только тех пользователей, в отношении которых поступил запрос, но и всех тех, кто с ними контактировал[97].

В конце 2015 г. Михаил Прохоров, один из богатейших российских бизнесменов, владевший в то время медиахолдингом РБК, признался: «Я читаю РБК каждое утро и думаю “От кого я сегодня получу разгневанные звонки?”» Это было неудивительно: РБК опубликовал несколько громких расследований, связанных с Владимиром Путиным и его ближайшим окружением, включая членов его семьи. Через несколько недель сотрудники ФСБ провели обыски в штаб-квартире Прохорова и офисах принадлежащих ему компаний. Никакого «разгневанного звонка» бизнесмен ждать не стал и уволил главного редактора своего медиахолдинга, а еще через год продал РБК Григорию Березкину, который никогда не был замечен в политических проектах и о котором чиновники говорят, что он «хорошо понимает правила. Если ему надо их нарушить, он сначала пойдет и получит разрешение у кого надо»[98].

В октябре 2014 г. президент Путин подписал закон, ограничивающий право иностранцев владеть пакетами акций в российских СМИ, превышающими 20 %, который вступил в силу с начала 2017 г. Этот закон стал одним из ответов Кремля на введение странами Запада санкций в отношении России и резкую критику российской агрессии против Украины. Кремль опасался, что правительства западных стран могут заставить бизнесменов, владевших российскими СМИ, активно критиковать внешнюю политику Путина и его лично, превратив свои издания в орудие политической пропаганды, как сам Владимир Путин поступил с информационным агентством «РИА Новости» и телеканалом Russia Today.

Под действие закона, по данным Роскомнадзора, попало около тысячи различных СМИ, из которых лишь единицы можно было заподозрить в распространении политической информации. Однако многие из них были весьма привлекательны с точки зрения бизнеса, что стало поводом для массового передела собственности на медиарынке. Попытки иностранных владельцев СМИ найти другие пути выполнения требований закона, кроме продажи своих активов, оказались неудачными.

Самые «лакомые куски» бизнеса достались бизнесменам не просто лояльным к Кремлю, но весьма близким к Владимиру Путину и Дмитрию Медведеву. Так, акционеры торговавшегося на бирже NASDAQ телехолдинга «СТС Медиа», специализировавшегося на развлекательном контенте, были вынуждены продать свои акции в декабре 2015 г. Алишеру Усманову всего за 5 % от той цены, которая была зафиксирована в середине 2013 г.[99] Личный друг президента Путина Ковальчук приобрел российские активы сети Discovery, включавшей 11 телеканалов, среди которых Discovery Channel, Animal Planet и Eurosport.

Кремль рассчитывал, что покупателям менее привлекательных в финансовом плане медиаактивов, ориентировавшихся на освещение политических событий или на проведение расследований в отношении высших российских чиновников или руководителей госкомпаний, без каких-либо дополнительных сигналов должно было быть понятно, что от них требуется в редакционной политике. Некоторые из покупателей оказались достаточно сообразительными. Так, Александр Федотов, купивший у Axel Springer права на издание в России журнала Forbes и сайт Forbes.ru[100], немедленно заявил, что «в ближайшее время мы… уменьшим политизированность журнала. ‹…› Я уверен, что политика их [читателей] интересует в меньшей степени… Мы просто постараемся не заходить на политическую территорию… я искренне считаю, что люди, которые читают Forbes, не интересуются зарплатами чиновников… я считаю, что про это писать необязательно»[101].

Но другие покупатели, похоже, недостаточно хорошо осознавали, на какое минное поле они вступали. Семья Демьяна Кудрявцева[102] приобрела ведущую российскую бизнес-газету «Ведомости», которая на паритетных правах принадлежала финской Sanoma[103], Financial Times и The Wall Street Journal и которая традиционно отличалась острыми и глубокими журналистскими расследованиями. После смены собственника публикация расследований в «Ведомостях» не прекратилась: под прицел журналистов попали сын российского министра внутренних дел и влиятельнейший руководитель государственной компании «Роснефть» Игорь Сечин. Через полтора года после приобретения Кудрявцевым газеты «Ведомости», летом 2017 г., суд лишил его российского гражданства – миграционная служба заявила, что при подаче документов на получение гражданства он сообщил о себе недостоверные сведения.

Суверенный интернет

Развитие и распространение информационных технологий существенно затрудняют применение традиционных методов ограничения свободы слова, в чем убедились российские власти. Сегодня онлайновые СМИ не привязаны к определенному месту, куда ФСБ может прийти с обыском и заблокировать всю работу, вынеся компьютеры и носители информации. Оппозиционные политики и критически настроенные журналисты могут обращаться к своим сторонникам, используя YouTube, который многим заменяет традиционное телевидение. Для того чтобы узнать последние новости и обсудить их с друзьями, достаточно иметь в кармане смартфон. Попытки блокирования властями нежелательных онлайн-медиа и пользовательских страниц в социальных сетях не приносят большого успеха в силу сетевого принципа обмена информацией в интернете. Точечные репрессии создавали для Кремля очевидные имиджевые проблемы, но не приводили к желаемой цели – количество неприятных для власти публикаций не сокращается.

Понимание ограниченности своих возможностей привело Кремль к обсуждению более жестких вариантов своей политики, в частности подготовки изоляции Рунета от Всемирной паутины. В 2014 г. Совет безопасности поручил правительству «озаботиться безопасностью интернета», а вскоре Министерство связи приоткрыло завесу тайны над тем, о чем говорили в Кремле. В Думу был внесен законопроект, запрещающий использовать линии связи, принадлежащие иностранным компаниям, при трансграничной передаче данных – таким образом весь входящий в Россию и исходящий из страны интернет-трафик должен будет идти через каналы связи, принадлежащие российским компаниям, которые никогда не отказывают российским спецслужбам в доступе к проходящей через них информации. Кроме того, была поставлена цель – к 2020 г. перевести 99 % российского интернет-трафика на информационные каналы, проходящие внутри страны и принадлежащие российским операторам связи, а также «продублировать в России 99 % критической инфраструктуры интернета». В 2014 г. этот показатель равнялся нулю, а в 2018 г. должен достичь 40 %, как следует из документов Министерства связи.

Хотя правительственные чиновники утверждают, что принятые решения направлены на повышение устойчивости Рунета в случае «агрессивных действий против России», которые могут привести к отключению страны от Всемирной паутины, по мнению многих экспертов, речь идет о построении системы государственного контроля за Рунетом, которая может привести к изменению архитектуры всей телекоммуникационной сети в России, в результате чего весь интернет-трафик будет проходить через государственные фильтры. Созданный механизм, с одной стороны, сможет выполнять функции Великого китайского файрвола, а с другой – может позволять российским властям при желании осуществлять подмену контента.

* * *

Владимир Путин достаточно быстро осознал роль медиа в современном обществе, убедившись в этом на собственном примере еще в 1999 г., когда малоизвестный чиновник, который ничем не проявил себя, не мог изложить своих целей и принципов, стал самым популярным российским политиком и был с огромным преимуществом избран президентом страны. Владимир Путин наблюдал, как его администрация научилась использовать принцип «хвост виляет собакой», когда телевизионные ведущие, с одной стороны, уничтожали положительный облик его оппонентов в общественном сознании, а с другой – приукрашивали его поступки и преувеличивали его достижения. Владимиру Путину стало очевидно, что медиа в России были мощным инструментом политической борьбы, и с самого начала своего президентства он решил, что его противники должны быть лишены свободы доступа к наиболее популярному типу медиа – телевидению.

Беспрецедентно высокий уровень свободы слова в начале 1990-х гг. не привел к появлению независимых СМИ. Главной проблемой российского медиапространства стало подчинение основных медиа небольшому числу конкурирующих частных финансовых групп. Это обусловило принципиальную слабость российских СМИ: после начала консолидации власти Владимиру Путину было весьма легко бороться с отдельными индивидуумами.

Использовав силовой ресурс для национализации медиахолдинга Владимира Гусинского, Кремль одновременно с этим устранил и другого опасного игрока в российских медиа – Бориса Березовского. Эти два решительных шага радикально изменили пейзаж российских СМИ: на телевидении фактически было запрещено критиковать Владимира Путина и его политику. Попытки создания и развития независимых телевизионных каналов, ориентированных на новостное вещание, быстро пресекались Кремлем. Президент Путин не нуждался в критическом анализе своих действий, считая, что это усиливает его оппонентов и создает для него угрозу потери власти.

Постепенно политика информационного благоприятствования, проводившаяся в течение первого президентского срока Путина, сменилась политикой ограничения свободы слова: в повседневную практику Кремля вошли запреты на появление на телеэкранах оппозиционных политиков, руководители ведущих медиа стали получать списки тем, которые им не рекомендовалось затрагивать. Индивидуальные репрессии в отношении журналистов и медиа за нарушение размытых норм законодательства привели к формированию практики самоцензуры: под угрозой лишения лицензий руководители медиа стали устанавливать внутренние системы контроля за деятельностью журналистов.

С развитием интернета и ростом роли онлайн-СМИ и социальных сетей в распространении информации борьба со свободой слова стала более ожесточенной. Широкое распространение получила практика внесудебных запретов и ограничений, которая после всплеска уличного протестного движения в России на рубеже 2011–2012 гг. и радикального изменения российской внешней политики весной 2014 г. переросла в репрессии, уголовные наказания за высказывание своего мнения стали в России привычным событием.

Доминирование государства в информационных СМИ ожидаемо привело к созданию пропагандистской машины, которая впервые проявила себя после «цветных революций» на постсоветском пространстве в 2003–2005 гг. Тенденциозное освещение происходившего в соседних странах приводило к тому, что отношение к ним в российском общественном мнении в течение нескольких месяцев радикально менялось: еще вчера бывшие друзьями страны становились врагами. Активность государственной пропаганды многократно усилилась в 2014 г. – Кремль стал интенсивно рисовать картину России, окруженной внешними врагами, которых поддерживали спрятавшиеся внутри страны «национал-предатели». Печальным следствием потоков ненависти, лившихся с экранов государственного телевидения, стало убийство в феврале 2015 г. одного из лидеров российской оппозиции – Бориса Немцова.

Кремль не особенно скрывает свое намерение продолжать бороться со свободой слова и свободой распространения информации в России. В мае 2017 г. Владимир Путин утвердил Стратегию развития информационного общества в России, где зафиксировал, что власти намерены «совершенствовать механизмы ограничения доступа к информации, распространение которой в Российской Федерации запрещено федеральным законом, и ее удаления», «совершенствовать механизмы законодательного регулирования деятельности средств массовой информации, а также средств обеспечения доступа к информации, которые по многим признакам могут быть отнесены к средствам массовой информации».

Таким образом, «план Путина» не предусматривает смены курса и предполагает дальнейшее наступление на права российских граждан на получение информации и свободу слова. Реализация этого плана идет полным ходом: в сентябре 2017 г. крымские суды приговорили к тюремному заключению двух журналистов[104]. В обоих случаях приговор предусматривал юридическую новацию – трехлетний запрет «на занятие публичной деятельностью». Поскольку российское законодательство не предусматривает подобного наказания, то можно только предполагать, что журналистам будет запрещено выступать перед аудиторией, вести блоги и публиковать статьи в печатных и онлайновых изданиях, появляться на радио или телевидении. Таким образом, суды в России начали прямо ограничивать конституционное право российских граждан на свободу слова и вводить запреты на профессию.

Глава 4

Всем стройся!

Наша страна уникальна и требует соответствующей системы управления.

Владислав Сурков[105]

С нуля

Российская Федерация – официальное название нашей страны. И слово «Федерация», по замыслу авторов Конституции 1993 г., должно было нести вполне понятную смысловую нагрузку.

Будучи в составе СССР, Россия также называлась «Российская Федерация», но в советское время никто не придавал особого значения второму слову в этом сочетании. Все области, края и республики, входившие в состав РСФСР, обладали равными правами, а вернее, полным их отсутствием. Сам Советский Союз управлялся как унитарное государство, хотя внешние признаки федеративного устройства в нем присутствовали. В союзных республиках были свои парламенты, свои правительства и даже временами свои законы. Но все это не отменяло той практики, когда управление строилось через вертикаль власти того времени, через структуры КПСС, которые пронизывали всю страну. В Советском Союзе не существовало никакого законодательного разделения прав и ответственности между центром и республиками, не говоря уже о таком же разделении между Россией и входившими в ее состав областями (республиками); в Советском Союзе (и в РСФСР) не существовало системы бюджетного федерализма, которая подразумевает установленное законом распределение бюджетных доходов и расходных обязательств между различными уровнями власти.

Накануне распада СССР ситуация начала быстро меняться. 26 апреля 1990 г. был принят закон «О разграничении полномочий между Союзом ССР и субъектами Федерации», который, с одной стороны, зафиксировал разделение полномочий между центром и республиками, а с другой – еще больше запутал ситуацию, так как в нем устанавливались общие принципы взаимоотношений союзных республик и входивших в их состав автономных образований (республик, областей, округов), но при этом никак не определялся статус краев и областей, не являвшихся автономными (национальными) образованиями[106].

С августа по октябрь 1990 г. в РСФСР пошел процесс, получивший название «парад суверенитетов» автономных республик, начало которому положила известная фраза, произнесенная 6 августа 1990 г. в Казани Борисом Ельциным, который в конце мая того же года стал председателем Верховного Совета РСФСР: «Берите суверенитета столько, сколько сможете проглотить». Ельцин, уже начавший борьбу за власть с союзным центром, и его окружение воспринимали принятый в СССР закон как покушение на территориальную целостность России – на основе этого закона 16 российских автономий могли стать независимыми от РСФСР. Поэтому стремление Ельцина перетащить автономные республики на свою сторону было понятным. Но последствия сказанного оказались гораздо более серьезными, чем можно было ожидать.

Одна за другой республики, входившие в РСФСР, стали провозглашать свои декларации о суверенитете[107], хотя и не ставили напрямую вопрос о полной государственной независимости. Однако в декларации о суверенитете Татарии, принятой в конце августа, уже отсутствовало упоминание о том, что республика входит в состав РСФСР, зато было сказано, что она является субъектом международного права[108]. В конце октября аналогичную декларацию приняла Иркутская область, вынеся на повестку дня вопрос об асимметричности федеративного устройства России, о неравенстве прав субъектов Федерации.

После распада СССР необходимость урегулирования федеративных отношений в России стала очевидной. 31 марта 1992 г. в Москве был подписан Федеративный договор, который зафиксировал разделение полномочий между Федерацией и регионами[109]. Принятая в декабре 1993 г. новая Конституция России закрепила конституционный характер федерации: в ней содержалась отдельная глава о федеративном устройстве страны. Но в отличие, например, от Конституции США, которая перечисляет все полномочия федеральных властей, отдавая все остальные на уровень штатов, российская Конституция содержала весьма спорную конструкцию, в которой, помимо компетенции федерального центра, содержалось перечисление сфер совместного ведения центра и регионов. И только те вопросы, которые не входили в эти два перечня, были в полном ведении регионов. Конституция России, помимо этого, ничего не говорит о компетенциях местного самоуправления, кроме упоминания о том, что им остаются все полномочия, за исключением отнесенных к ведению федерального центра, регионов или их совместному ведению.

Сдержки и противовесы

Понятно, что переход от унитарного государства к федеративному не мог случиться одномоментно. Выстраивание отношений между центром и регионами в России шло зачастую методом проб и ошибок. Гигантский масштаб многосторонних преобразований при переходе от унитарного государства с тоталитарной идеологией и плановой экономикой к федерации, построенной на республиканских и демократических принципах, с рыночной экономикой требовал колоссальных усилий и мгновенного поиска решений при возникновении порою весьма острых проблем.

Центром выстраивания отношений внутри федеративного государства постепенно стала верхняя палата российского парламента (Совет Федерации) которая формировалась из представителей регионов. После принятия в конце 1995 г. соответствующего закона в Совет Федерации стали входить руководители регионов и региональных законодательных собраний. Интересы Совета Федерации зачастую не совпадали с интересами нижней палаты парламента, или исполнительной власти, что привело к возникновению работающих противовесов. Различные взгляды Совета Федерации и Государственной думы на принимаемые законы часто приводили к созданию согласительных комиссий на различных этапах законодательного процесса. Совет Федерации неоднократно голосовал против принятия законопроектов, поддержанных нижней палатой, или, напротив, объединял свои усилия с ней для преодоления президентских вето на те или иные законопроекты[110]. И то и другое воспринималось как нормальная составная часть политической жизни, хотя порою вокруг «конфликтных» законов разворачивалась нешуточная борьба.

От Советского Союза Российская Федерация не унаследовала сколь-либо значимый объем законодательства, что требовало создания нового правового пространства. Принятие новых законов шло как на уровне Федерации, так и на региональном уровне. А поскольку Конституцией многие вопросы были отнесены к совместному ведению, то все чаще и чаще стали возникать ситуации, при которых Федерация и регионы принимали свое законодательство по одной теме, но при этом каждый пытался перетащить одеяло на себя. В итоге появлялись многочисленные законодательные нормы, которые противоречили друг другу, что не могло быть нормальным. Хотя Конституция России четко фиксировала, что в случае противоречий между законами, принятыми разными уровнями законодательной власти, действует тот, что принят на более высоком уровне, добиться на практике реализации этой нормы было совсем непросто. В условиях постоянного бюджетного кризиса федеральный бюджет не всегда был способен вовремя выполнять свои обязательства по финансированию правоохранительных органов и судебной системы, чем пользовались региональные власти, «покупая» за счет своих бюджетов лояльность прокуроров и судей.

Главная угроза

31 декабря 1999 г. Владимир Путин занял главный кабинет в Кремле и практически немедленно стал проводить политику, которая весьма быстро привела к уничтожению федерации и восстановлению унитарного государства. Первоначальные замыслы и мотивы нового лидера были весьма благородны. Через месяц, когда Путин принял участие в коллегии Министерства юстиции, куда были приглашены руководители МВД и ФСБ, председатели высших судебных органов страны, он заявил, что пришло время объединить усилия для установления в стране «диктатуры закона» и что «это единственная форма диктатуры, которой мы обязаны подчиниться»[111]. При этом основной пафос выступления Путина оказался направленным против регионального законодательного волюнтаризма: «в настоящий момент механизм государственной власти сильно запущен, расхлябан и разболтан», «по данным самого же Минюста, около 20 % принимаемых в регионах законодательных актов и других нормативных документов противоречат законодательству, а подчас и грубо нарушают права человека», «постепенное накопление подобных нормативно-правовых актов может достигнуть критической массы, способной взорвать единое правовое поле страны»[112].

Объявленная цель – устранить конфликты законодательства на территории страны – была рациональна и звучала привлекательно. Однако на самом деле уже тогда, в начале 2000 г., в Кремле шла активная работа по подготовке пакета законов, которые должны будут, как сказал позднее В. Сурков, «всерьез изменить политический баланс в стране». Путин и его окружение считали, что «пора наконец наводить власть, что регионы чересчур самостоятельные, что законодательство не исполняется на местах… что надо как-то баланс изменить в сторону центра. Ведь центр стал реально существовать только благодаря некоему неформальному соглашению наших 88 уважаемых региональных лидеров»[113]. Сотрудники президентской администрации, пользуясь известным правилом – во всех бедах винить своих предшественников, – внушили Путину мысль о том, что сложившаяся ситуация, «безусловно, это следствие той политики, которая проводилась все последние годы. Причем на определенном этапе такая политика была прогрессивной. Но любая технология через какое-то время устаревает, становится контрпродуктивной. Сегодня пришло время модернизировать нашу технологию управления страной». Хотя вслух утверждалось, что «речь, безусловно, не идет о возврате назад, об унитарном государстве, о попытке подмять все местные вопросы под себя… это всего лишь аккуратная, деликатная попытка немного изменить баланс», в своей среде они неприкрыто говорили о том, что Россия – никакая не федерация, ею никогда не была и должна оставаться унитарным государством[114].

Не стоит забывать, что в тот момент доминирование Кремля в политической жизни страны еще не было очевидным. Хотя в декабре 1999 г. на выборах в Госдуму ОВР потерпела серьезное поражение, набрав по партийным спискам лишь 13 % голосов против ожидавшихся как минимум 25 %[115], а кандидат ОВР на пост президента Евгений Примаков отказался от выдвижения своей кандидатуры, позиции «губернаторской партии» оставались весьма сильными. ОВР смогла создать третью по величине фракцию в Госдуме. Ее кандидат на выборах мэра Москвы Юрий Лужков одержал убедительную победу (набрав чуть менее 70 % голосов). Кандидат ОВР на выборах губернатора Московской области генерал Борис Громов в упорной борьбе во втором туре (46 % против 44 %) победил кандидата КПРФ Геннадия Селезнева, которого открыто поддержал Путин. Попытка Кремля и Путина протолкнуть Валентину Матвиенко на пост губернатора Санкт-Петербурга обернулась провалом – поддержка ее в городе была значительно ниже, чем поддержка действующего губернатора, одного из лидеров ОВР, Владимира Яковлева[116], который заявил Путину, что выдвижение Валентины Матвиенко в губернаторы Санкт-Петербурга было «большой ошибкой, которая может помешать решить главную задачу – добиться максимальной явки избирателей на президентских выборах 26 марта»[117]. Предавший гласности этот разговор Борис Грызлов сказал, что Яковлев попытался устроить «политический торг» с Владимиром Путиным. Очевидно, что именно так воспринял эту ситуацию сам Путин.

Напряжение в отношениях федеративного центра и губернаторов сохранялось, хотя к весне 2000 г. оно уже не было столь острым, как за год до этого, – убедительная победа Путина на президентских выборах в марте 2000 г. показала, что шансов на приход к власти у объединенной коалиции левых и губернаторов больше не осталось. Успех прокремлевского «Единства» на декабрьских выборах в Думу и его неожиданный союз с коммунистами при формировании руководства Думы привели к тому, что нижняя палата парламента стала поддерживать президентскую позицию. Это разрушило союз левых фракций в Думе с губернаторами в Совете Федерации. Одновременно значительная часть депутатов нижней палаты стала открыто выступать за ограничение полномочий верхней палаты парламента и губернаторского корпуса, который фактически контролировал позицию Совета Федерации. Мотивы депутатов Думы, очевидно, были разные. Кому-то не нравилось, что Совет Федерации при обсуждении законопроектов часто занимал противоположные позиции, претендуя на свою долю «лоббистского пирога». Кому-то, как, например, правой партии СПС, хотелось стать пусть младшим, но полноправным участником правящей коалиции[118]. В результате в Госдуме начали появляться законопроекты, которые, как стало понятно позднее, удивительным образом повторяли идеи, через короткое время выдвинутые Владимиром Путиным[119].

Убраны со сцены

Ко дню инаугурации, 7 мая 2000 г., общий план подавления губернаторской партии был готов, но Владимир Путин не считал нужным его раскрывать и, напротив, заявил о позиции, которую дезавуировал через несколько дней. Накануне инаугурации, участвуя в совещании руководителей избирательных комиссий, Путин объявил, что «в настоящее время рассматриваются различные предложения, касающиеся совершенствования структуры и работы Совета Федерации», что «вертикаль власти должна быть усилена и может выстраиваться несколько иначе, но отнимать у людей право избирать своих руководителей было бы ошибкой. Выборность губернаторов означает их ответственность перед людьми, которые за них проголосовали»[120].

В этом выступлении содержались два важных тезиса. Во-первых, говоря о «вертикали власти», Путин в неявной форме апеллировал к неудачно сформулированной статье 77.2 российской Конституции, которая создала основания для последующего разрушения самостоятельности российских регионов. Эта статья гласит: «В пределах ведения Российской Федерации и полномочий Российской Федерации по предметам совместного ведения Российской Федерации и субъектов Российской Федерации федеральные органы исполнительной власти и органы исполнительной власти субъектов Российской Федерации образуют единую систему исполнительной власти в Российской Федерации». Кремлевская трактовка была проста: значительная часть полномочий внутри Российской Федерации отнесена к «совместному ведению» Федерации и ее субъектов, а значит, во всех этих вопросах необходимо выстроить «вертикаль власти», то есть систему беспрекословного подчинения губернаторов Москве. Хотя тремя неделями позже Путин сказал: «…Все действия центральных властей и мои действия как президента страны не направлены на ослабление такого важнейшего звена в управлении государством, как региональная власть. Имеется в виду и губернаторский уровень, и уровень представительного органа местной власти»[121], все, что будет делаться отныне в части реформирования федеративных отношений, будет вести к ограничению полномочий региональной и местной власти, к воссозданию в России фактически унитарного государства. Вместо того чтобы обсуждать модернизацию законодательства с российскими регионами, Кремль решил реализовать свою концепцию силовыми методами.

Во-вторых, уже хорошо зная, что предложение о праве президента об отзыве губернаторов оформлено в виде законопроекта и подготовлено к отправке в Думу, Путин подчеркнул необходимость сохранения выборности губернаторов. По словам А. Волошина, в ходе обсуждения законопроектов, когда Путина достаточно быстро убедили, что право отзыва губернаторов ему необходимо для «нормального управления страной», которая никогда не имела традиций управления ею как федерацией и должна сохранять административную вертикаль власти, он (Путин) несколько раз задавал вопрос о том, а почему бы не отказаться от выборности губернаторов вообще. Участники дискуссий объяснили президенту, что такой шаг был бы неправильным, поскольку он противоречит Конституции и демократическому характеру управления, и президент отказался от своего предложения[122],[123]. Но, как станет видно позднее, не забыл о нем. И вернулся к этой идее через четыре года.

Через несколько дней после инаугурации Путин продемонстрировал, что его слова об установлении «диктатуры закона» и «уничтожении регионального законодательного волюнтаризма» были произнесены не случайно. Своими указами он отменил действие ряда решений, принятых руководителями Ингушетии[124], Амурской[125] и Смоленской[126] областей, а также предложил Госсобранию Башкортостана привести положения республиканской Конституции в соответствие с Конституцией Российской Федерации[127].

Через неделю после инаугурации, 13 мая 2000 г., Путин подписал указ о создании федеральных округов и введении должности полномочного представителя президента. Этим решением Кремль показал, что никакого диалога с регионами о принципах федеративного устройства государства он вести не намерен. До этого времени, поскольку существенная часть вопросов, согласно Конституции, была отнесена к совместному ведению Федерации и ее субъектов, в России существовала законодательно закрепленная практика согласования региональными властями руководителей региональных подразделений органов федеральной власти. Это означало, например, что назначение руководителей правоохранительных органов в регионах или руководителей региональных судов было невозможно без получения согласия органов власти регионов. В большинстве случаев это приводило к тому, что такие должности занимали люди в большей мере лояльные к региональным властям, нежели к Москве, и которые в случае конфликтов отказывались защищать интересы федерации, в том числе соблюдать федеральное законодательство.

Само правило согласования руководителей территориальных структур федеральных органов власти не было прописано в Конституции, а существовало на основании договоренностей, достигнутых в 1992 г. при подготовке Федеративного договора. В этой связи решение Кремля предоставить представителям президента в федеральных округах право согласовывать кандидатуры для назначения на должности федеральных государственных служащих фактически разрушало устоявшуюся практику.

Помимо этого, представители президента получили право анализировать эффективность деятельности и состояние кадров правоохранительных органов, то есть также получили право контроля за деятельностью милиции и прокуратуры в регионах. Сразу же после подписания президентского указа в Генеральной прокуратуре были созданы структурные подразделения для каждого из округов, которым были подчинены региональные прокуратуры.

Еще одним важным шагом на пути подчинения губернаторов Кремлю стало введение правила о том, что представители президента получили право согласовывать проекты решений федеральных органов государственной власти, затрагивающих интересы федерального округа или субъекта Российской Федерации, находящегося в пределах этого округа, то есть Кремль заставил губернаторов «ходить на поклон» к своим представителям при обсуждении любых вопросов, которые раньше губернаторы достаточно успешно решали в министерствах в Москве, используя свой статус членов Совета Федерации.

Наступление Кремля на губернаторов уже шло полным ходом, но они не успевали это осознавать. Губернаторы наивно предполагали, что у них есть переговорный ресурс, и предложили Путину создать совместную комиссию для подготовки реформ законодательства[128]. При этом многие губернаторы стремились продемонстрировать резкое смягчение своего несогласия с Кремлем: прозвучали предложения о введении в России поста «генерал-губернатор»; руководители Татарии и Башкирии, традиционно выступавшие во главе губернаторского движения и постоянно требовавшие уступок от Кремля, заявили о своей лояльности новому президенту. 16 мая 2000 г. комитет Совета Федерации по своей инициативе, не дожидаясь обращения от президента, опираясь на слухи, обсудил кандидатуру Дмитрия Козака на пост генпрокурора и утвердил ее, сообщив об этом Путину[129]. Но было уже поздно – кремлевский меч был занесен, и ничто не могло его остановить.

На следующий день Путин выступил с телеобращением, в котором рассказал о сути своей реформы государственного устройства, отметив, что главная цель состоит в том, чтобы «наполнить конституционные принципы разделения властей и единства исполнительной вертикали абсолютно реальным содержанием[130]. В законопроектах, внесенных в парламент, Путин предложил радикально изменить баланс политических сил в стране и сломать созданную систему сдержек и противовесов, неплохо работавшую в части регулирования отношений внутри федерации. Законопроекты значительно урезали полномочия региональных властей: губернаторы и руководители региональных парламентов должны были потерять свои места в Совете Федерации, на смену им должны были прийти их представители. Одновременно с этим президент захотел получить право увольнения губернаторов и роспуска региональных парламентов, дав губернаторам аналогичные полномочия по отношению к местным органам власти.

Несколькими днями позднее, объясняя суть предстоящих изменений, Путин восстановил в российской политической жизни советский лозунг «Кто не с нами, тот против нас!» – и приравнял своих оппонентов к противникам, которые мешают нормальной жизни страны. «…Это делается специально теми, кто хочет сорвать наши с вами совместные действия. Вот эти, на мой взгляд, провокационные элементы нацелены на то, чтобы внести раскол в нашу общую позицию и подорвать то единство, которое до сих пор наблюдается и помогает нам двигаться вперед по пути укрепления нашей государственности», – продекларировал он[131].

С одной стороны, позиция Кремля отражала хорошо понятную логику. Объясняя предложенные правила формирования Совета Федерации, Путин говорил: «Сегодня губернаторы и руководители республик сами являются институтами исполнительной власти, а, будучи членами Совета Федерации, одновременно и парламентариями, то есть соавторами законов, которые сами же и должны исполнять. Это… фактически нарушение принципа разделения властей»[132]. Точно так же трудно спорить с тем, что должна исполняться норма Конституции о верховенстве федерального законодательства над региональным (и регионального над местным) в случае противоречий. Но, с другой стороны, главным мотивом отнятия у губернаторов права быть членами верхней палаты парламента было то, что они лишались депутатской неприкосновенности. К этому времени правоохранительные органы по приказу Кремля уже готовы были возбуждать уголовные дела против любого неугодного, что хорошо показала история с генпрокурором Скуратовым (а еще через четыре недели последовал арест Владимира Гусинского). На это во время обсуждения законопроектов в Думе недвусмысленно намекнул представитель президента Александр Котенков, заявивший, что «минимум 16 губернаторов сядут на скамью подсудимых [сразу после принятия законов], а многие – чуть позже»[133]. Четверо из семи президентских полпредов в федеральных округах были выходцами из МВД или ФСБ, что позволяло им использовать свои связи для преследования губернаторов, реши они проявить нелояльность Кремлю.

Что же касается верховенства федерального законодательства, то подписанные сразу после инаугурации президентские указы, приостанавливавшие действие решений региональных властей, были вполне адекватным инструментом в сложившейся ситуации. Более того, в июне 2000 г. Конституционный суд после рассмотрения исков Республики Алтай и группы депутатов Государственной думы принял два постановления, подтверждавших норму Конституции о верховенстве федерального законодательства, отменив ряд положений конституций национальных республик[134] и решений, принятых в Республике Алтай[135]. Судья Конституционного суда Михаил Митюков прямо сказал после оглашения этих решений: судьи покончили с «расхлябанностью федерализма»[136].

Хорошо видно, что и без изменения законодательства федеральный центр обладал достаточным набором инструментов для внедрения принципа верховенства федерального законодательства, которыми он по каким-то причинам не хотел пользоваться ранее. Стало очевидно, что целью Кремля было иное, а именно: изменение баланса сил в стране и резкое ослабление регионов. Как выразился Путин, «губернаторам пора удалиться с политической сцены страны»[137]. И это не была случайная оговорка – новый российский президент хотел превратить губернаторов-политиков в губернаторов-бюрократов, заменить ответственность губернаторов перед избирателями на их ответственность перед Кремлем. Свою позицию Путин объяснил в своей предвыборной книге: «Когда региональный лидер ставит перед собой такую задачу [реализацию собственных политических амбиций], на мой взгляд, это разрушает страну»[138].

Региональные лидеры сопротивлялись прохождению президентских законопроектов до последнего. Или почти до последнего, заблокировав принятый Думой законопроект. Но силы были неравны: нижняя палата парламента встала на сторону президента и конституционным большинством преодолела вето Совета Федерации. У региональных лидеров был шанс обратиться в Конституционный суд, но в полном соответствии с «дилеммой заключенного» большинство из них решили не испытывать судьбу и отказались от проверки конституционности предоставленных президенту полномочий[139]. «Худой мир лучше доброй ссоры» – гласит русская пословица. Вот и решили губернаторы, что для собственного политического выживания правильнее будет согласиться с новым президентом[140].

Выборные кампании на федеральном уровне завершились, следующие должны были состояться только через три с половиной года, и губернаторская партия отчетливо осознала, что шансов на приход к власти у нее уже нет. Более того, большинство российских регионов имели дефицитные бюджеты и могли сводить концы с концами только за счет получения дотаций и субвенций из Москвы. Руководители таких регионов быстро поняли, что нельзя одновременно критиковать нового президента и просить у него денег. Наиболее упорные в противостоянии с Кремлем регионы – Москва, Татария, Башкирия – имели устойчивые бюджеты и могли позволить себе фронду еще какое-то время, но их поддержка среди губернаторов быстро сходила на нет.

Помимо бюджетной зависимости, на компромисс с Кремлем губернаторов толкали хорошо понятные человеческие страсти. В 1999 г. был принят закон, который ограничивал губернаторам возможность занимать свое место двумя сроками. На основании этого закона большинство российских губернаторов, избранных в начале 1990-х, должны были покинуть свои посты в течение следующих двух-трех лет, чего многим из них откровенно не хотелось. Понимая это, Кремль «купил» поддержку своих инициатив Советом Федерации, предложив изменить закон таким образом, чтобы введенное ограничение начинало работать только с момента вступления закона в действие. В результате 69 из 89 губернаторов получали право избраться в третий раз, а 17 – в четвертый[141]. Неудивительно, что предложенная компенсация за политическое поражение устроила большинство региональных лидеров.

7 августа 2000 г., ровно через два месяца после своей инаугурации, Владимир Путин решительно разгромил того, кого за полгода до этого считал своим главным политическим соперником, – «губернаторскую партию». Основы федеративного устройства страны, которые сильно пострадали в этом сражении, стали побочной жертвой, по поводу которой Кремль не переживал, ведь, по мнению тех людей, кто готовил борьбу с «губернаторской партией», Россия не была настоящей федерацией. И стоило ли переживать о разрушении того, чего не было?

Через 16 месяцев, 1 декабря 2001 г., губернаторский политический блок «Отечество – Вся Россия» объединится с прокремлевским движением «Единство», в результате чего образуется партия власти, «Единая Россия».

Суд говорит «Стоп!»

Среди губернаторов нашелся лишь один, имевший смелость обратиться в Конституционный суд с запросом о проверке конституционности предложенных президентом изменений в законодательство, касающихся прав последнего на отстранение губернаторов от должности и роспуск региональных законодательных собраний, а также прав губернаторов распускать местные законодательные органы. Этим человеком стал в тот момент 42-летний президент Республики Чувашия Николай Федоров, который в 1990–1993 гг. был министром юстиции в российском правительстве, в том числе в первом постсоветском правительстве Ельцина – Гайдара. Он отправил свой запрос в Конституционный суд 2 ноября 2000 г., где тот лежал без движения больше года. Неожиданно 27 декабря 2001 г. Федоров отозвал свои претензии, сказав, что «раз президент еще никого по этому закону не уволил, то и рассматривать нечего»[142]. Однако за это время за аналогичными разъяснениями в КС обратились члены законодательных органов двух национальных республик (Адыгеи и Якутии).

Решение КС в апреле 2002 г. было, что называется, и нашим, и вашим[143]. С одной стороны, суд не мог не подтвердить позицию о верховенстве федерального законодательства и не был готов противостоять президенту. Поэтому он подтвердил право президента отстранять от должности губернаторов, которые не соблюдают федеральное законодательство, и разрешил Федеральному собранию на тех же основаниях распускать региональные законодательные органы. Но, с другой стороны, судьи КС хорошо понимали, что закрепленные в законах по настоянию Кремля нормы разрушали независимость региональных и местных органов власти и ставили их в подчиненное положение по отношению к вышестоящим органам. И для того, чтобы преодолеть такую угрозу, суд существенно усложнил закрепленные в законе процедуры, установив, в частности, что указу президента об отстранении губернатора от должности должны предшествовать как минимум решения трех судов различного уровня. «Процедура отстранения сложная, и права субъектов защищены» – так прокомментировал решение председатель Конституционного суда Марат Баглай[144]. Однако Владимир Путин запомнил этот эпизод и через некоторое время «вернул должок» Конституционному суду.

Судя по всему, Кремль и сам был до конца не уверен в прочности своей юридической позиции в отношении права на увольнение действующих губернаторов. Поэтому ни до решения Конституционного суда, ни тем более после Кремль не попытался им воспользоваться. Но это не означает, что Путин отказался от этой идеи. Как и положено человеку, любимым спортом которого является дзюдо, он выжидал удобного момента для того, чтобы добиться «чистой победы», после чего у противника не должно остаться никаких шансов на победу.

Точки над i

Таким моментом неожиданно для многих стал сентябрь 2004 г. 1 сентября, в день начала учебного года, чеченские террористы захватили школу в североосетинском городе Беслане, где три дня удерживали более 1100 заложников, в основном детей. В результате штурма здания школы через три дня погибло 333 человека, заложники и спасатели.

Несомненно, этот террористический акт, так же как и большое количество жертв при освобождении захваченного здания школы, стали следствием провалов в работе силовых структур. В своем телеобращении 4 сентября Путин, во многом справедливо, говорит: «Мы перестали уделять должное внимание вопросам обороны и безопасности, позволили коррупции поразить судебную и правоохранительную сферы»[145]. Однако в силу корпоративной солидарности (операцией по освобождению заложников занималась ФСБ) президент отказался возложить на силовиков какую-либо ответственность за трагедию и гибель людей, заявив даже, что силовая акция по освобождению заложников не рассматривалась[146]. Путин пообещал отреагировать на случившееся и подготовить «комплекс мер, направленных на укрепление единства страны», подчеркнув, что «все эти меры будут проводиться в полном соответствии с Конституцией страны».

Через неделю, 13 сентября, Путин приехал на расширенное заседание правительства, куда были приглашены все российские губернаторы. Формально в повестке дня значились вопросы борьбы с терроризмом, однако никакого обсуждения случившегося, анализа причин трагедии или ошибок в действиях правоохранительных органов не было. Вместо этого президент представил свой план политического переустройства страны, вернее, рассказал о том, как он намерен развивать идею «вертикали власти». Путин снова взял 77-ю статью Конституции и заявил: «…Важнейшим фактором укрепления государства считаю единство системы исполнительной власти в стране… органы исполнительной власти в центре и в субъектах Федерации образуют единую систему власти и соответственно должны работать как целостный соподчиненный единый организм». Несмотря на то, что для решения этой задачи четыре года назад Кремль уже изменил российское законодательство, Путин продолжил: «Нужно признать, что такой системы власти в стране до сих пор не создано» – и в итоге озвучил свое предложение: «…Высшие должностные лица субъектов Российской Федерации должны избираться законодательными собраниями территорий по представлению главы государства»[147],[148]. Александр Волошин, в то время глава президентской администрации, утверждал, что это предложение ни разу не обсуждалось после реформы законодательства в 2000 г. и оказалось неожиданным даже для него – в тексте обращения, который он передал Путину, ничего подобного не содержалось. Через несколько лет Владимир Путин признал, что предложенная тогда «действующая система приведения к власти губернаторов лично мной и была предложена. Это не кто-то там мне предложил из администрации или какие-то специалисты, я сам лично ее придумал»[149].

Этот момент, осень 2004 г., стал одним из переломных в истории преобразований Путина, которые в конечном итоге привели к формированию авторитарного режима в России. Казалось, в это время – меньше чем через год после думских выборов, по итогам которых «Единая Россия» получила 223 места в нижней палате парламента (из 450), и всего через полгода после президентских выборов, на которых у Владимира Путина не оказалось ни одного серьезного соперника, – ничто не угрожало стабильности политической власти внутри России, а в руках Кремля находилось достаточно рычагов, позволявших управлять страной.

Но в это время российского президента обуяли страхи, связанные с внешними угрозами. Он признался в этом в ходе своего телеобращения после бесланской трагедии, заявив: «Мы не проявили понимания сложности и опасности процессов, происходящих в своей собственной стране и в мире… Во всяком случае не смогли на них адекватно среагировать. Проявили слабость. А слабых – бьют. Одни хотят оторвать от нас кусок “пожирнее”, другие им помогают. Помогают, полагая, что Россия – как одна из крупнейших ядерных держав мира – еще представляет для кого-то угрозу. Поэтому эту угрозу надо устранить… Это – нападение на нашу страну»[150].

Главный стратег Кремля по вопросам внутренней политики Владислав Сурков, объясняя предложения Путина, более откровенно высказался по этому вопросу: «…В Америке, Европе и на Востоке среди людей, принимающих решение… [есть группа] деятелей, рассматривающих нашу страну как потенциального противника… Их цель – разрушение России и заполнение ее огромного пространства многочисленными недееспособными квазигосударственными образованиями». ‹…› Единство власти – необходимое условие единства нации. Конечно, выборы руководителей субъектов Федерации законодательными собраниями по представлению президента не обеспечат сами по себе скорой победы над врагом. Но позволят значительно увеличить запас прочности нашей политической системы, адаптировать государственный механизм к экстремальным условиям необъявленной войны»[151].

Столь прямое и четкое описание внешней угрозы, использованное для объяснения политических изменений в России, с тех пор будет неоднократно использоваться Путиным и его окружением. Эта внешняя угроза стала следствием виртуальной реальностью, в которую Кремль загнал себя после произошедшей в ноябре 2003 г. «революции роз» в Грузии, первой в череде «цветных революций» на постсоветском пространстве. Тогда под давлением уличных протестов действующий президент страны Эдуард Шеварднадзе ушел в отставку, а в результате выборов на его место пришел не скрывавший своих прозападных взглядов Михаил Саакашвили. Смена власти в Грузии привела к изменениям политики в отношении России администрации президента США Дж. Буша, которая отказалась от прагматичного сотрудничества в пользу «продвижения демократии» и стала постоянно критиковать Кремль за нарушения свободы слова и прав человека в стране.

Все вместе это вызвало серьезнейшие перемены в политических взглядах Владимира Путина. До этого он в целом продолжал внешнюю политику Бориса Ельцина, направленную на укрепление отношений со странами Запада, усиление сотрудничества в рамках «восьмерки», встраивания России в сообщество западных стран[152]. Открытая поддержка нового грузинского президента со стороны США и нарастающая критика внутренней политики Кремля сформировали у Путина ощущение, что главной целью внешней политики Запада стало его отстранение от власти. А поскольку смена власти в Грузии произошла под давлением легальной политической оппозиции, то любые успехи российской оппозиции в ходе выборов становились для Кремля главной угрозой стабильности режима.

Внутренний политический ландшафт откровенно не нравился российскому президенту. Сказанная после Беслана фраза о том, что «единая система власти еще не создана», не была случайной, она явно отражала его страхи и угрозы, которые ему виделись. Путина серьезно беспокоил тот факт, что Кремлю приходилось постоянно идти на существенные уступки в ходе губернаторских выборов и делиться властью с оппозицией или независимыми губернаторами, которые продолжали удерживать власть в регионах.

Большинство «политических тяжеловесов» ельцинской эпохи еще оставались на своих местах. Чтобы добиться их ухода, Кремлю приходилось платить огромные отступные. Губернатор Приморского края Наздратенко после согласия уйти из региональной политики[153] получил назначение на пост руководителя Госкомрыболовства. Старый знакомый Путина питерский губернатор Яковлев в обмен на досрочный уход в отставку в 2003 г. – который открыл дорогу к должности губернатора для Валентины Матвиенко, о чем Путин мечтал еще в 2000-м, – получил сначала (на восемь месяцев) пост вице-премьера российского правительства, потом (еще на полгода) пост представителя президента в Южном федеральном округе, а потом еще три года до ухода на пенсию был министром.

К власти в регионах продолжали приходить независимые политики, а выдвиженцы «Единой России» не добивались особых успехов. За четыре года, в 2001–2004 гг., в России прошло 69 кампаний по выборам руководителей регионов, при этом в 40 из них выиграли действующие губернаторы, а открытые сторонники «Единой России»[154] победили лишь в девяти регионах. В ряде регионов губернаторами становились представители бизнеса, зачастую связанные с крупными олигархическими группами, что не могло не настораживать Кремль, всерьез рассматривавший возможность «олигархического мятежа» в России[155]. Одним словом, Кремль хорошо видел, что региональная власть в значительной мере оставалась ему неподконтрольной, что под рукой у губернаторов имеются значительные ресурсы и что шансы ставленников Кремля на победу в губернаторских выборах невысоки, и, значит, желанную «вертикаль власти» быстро построить не удается.

Предельно честно о сложившейся ситуации высказался в июне 2002 г. А. Волошин (названный «источником»): «…Генетика власти подталкивает нас к тому, чтобы использовать административные рычаги больше, чем требуется». При этом, по его словам, «далеко не всегда при помощи центра избирается наиболее эффективный менеджер». «Да и Москва не всегда может привести достаточные аргументы, что человек, которого мы ведем, лучше, чем тот, кого мы ушли». И на выборы, по его мнению, по-прежнему влияет масса субъективных причин, в том числе личные интересы разных группировок, «имеющих естественный выход на федеральный уровень». Такие избирательные кампании, продолжает он, ставят под сомнение легитимность самих выборов. И если выборы будут и впредь такими, когда можно «избрать даже обезьяну, не показывая ее населению», если мы демонстрируем населению такие кампании, может быть, их вообще не стоит проводить?[156]

Время от времени регионы делегировали в Совет Федерации абсолютно неприемлемых для Кремля политиков, например бывшего генпрокурора Скуратова, одного из крупных акционеров ЮКОСа Шахновского, бывшего вице-премьера Коха. Хотя во всех этих случаях грозного окрика из Москвы было достаточно, чтобы регионы изменили свои решения, Кремль воочию убеждался, что региональные политики не были полностью лояльны ему. А следовательно, как говорили в Кремле, существовала угроза потенциального реванша «губернаторской партии».

Всех под контроль

Законопроекты сентября 2004 г. ставили губернаторов и в определенной мере законодательные собрания регионов под прямой контроль Кремля. Отныне президент фактически получал право назначения губернаторов. Согласно закону, прямые выборы губернаторов заменялись процедурой их утверждения законодательными собраниями регионов, при этом право вносить кандидатуру для утверждения имел только президент России. При этом ни Владимир Путин, ни Дмитрий Медведев, будучи президентами, ни разу не вносили более одной кандидатуры. Но этого всегда было достаточно: закон предусматривал право президента на роспуск регионального парламента в случае троекратного неутверждения внесенной им кандидатуры[157]. Намек был сформулирован достаточно прозрачно, и ни один региональный парламент за все восемь лет существования этой практики ни разу не осмелился проголосовать против предложенного кандидата.

Устраняя решение Конституционного суда по закону 2000 г., которое обуславливало право президента на увольнение губернаторов, наличием трех судебных решений, новый закон предоставлял президенту ничем не ограниченное право отстранить губернатора от должности своим указом. Конечно, в законе было прописано, что решение об отставке президент должен официально мотивировать. Но достаточными причинами для отстранения неугодного руководителя региона являлись такие размытые основания, как утрата доверия президента и ненадлежащее исполнение служебных обязанностей[158].

Доминирование Кремля в Думе было более чем очевидным – президентский законопроект поддержали четыре пятых депутатов. Впрочем, и губернаторы уже хорошо понимали новые правила игры и даже не пытались сопротивляться Кремлю. Лишь один из них, глава Ненецкого автономного округа Владимир Бутов, открыто заявил, что «население регионов должно самостоятельно выбирать, кто ими будет руководить. Это право им предоставлено Конституцией России. Схема выборов глав регионов через законодательные собрания будет неэффективной»[159]. Вскоре против Бутова возбудили уголовное дело, и суд приговорил его к трем годам заключения условно, хотя заявленный пострадавший отказался от своих показаний и претензий[160].

Более того, губернаторы быстро нашли «сладкую пилюлю» в новом законе. Если до этого момента их пребывание в должности было ограничено двумя сроками, то новый закон убирал это ограничение – президент мог неоднократно назначить губернатора на должность. Поняв новые реалии, губернаторы не стали терять время: сразу после вступления закона в силу половина губернаторов подала президенту заявления об отставке, рассчитывая на переназначение. При этом никто из них не обращал внимания на такую мелочь, как срок истечения их полномочий. Как показала практика, большинство сделали правильный выбор: из подавших в отставку 44 губернаторов лишь 7 не были переназначены на свою должность[161].

Тогда же, в 2004 г., были введены новые правила выборов в региональные парламенты, согласно которым как минимум половина депутатов должна была избираться по партийным спискам, при этом только федеральные партии могли выставлять своих кандидатов. До этого времени партии играли крайне незначительную роль в регионах, поскольку содержание региональной сети требовало колоссальных организационных и финансовых ресурсов. Поэтому сильные региональные политики понимали, что принадлежность к партии ничего им не добавляла, и не видели смысла вешать на себя партийные ярлыки. Если в ходе губернаторских выборов между летом 1995 г. и весной 1997 г. каждый пятый кандидат заявлял о своей принадлежности к какой-либо партии, то на выборах между летом 1997 г. и концом 1999 г. это делал только каждый седьмой, а в 2000–2002 гг. – лишь каждый пятнадцатый. Одним словом, на региональных выборах между собой конкурировали политики, а не партии.

Согласно новому законодательству партии получали монопольное право на выдвижение кандидатов на выборах. Теперь даже те губернаторы, которые позиционировали себя как независимые, должны были договариваться с партиями, рискуя в противном случае получить оппозиционный парламент, что резко осложняло жизнь.

Введение практики фактического назначения губернаторов решениями президента поставило в начале 2005 г. региональных лидеров перед циничным выбором, внятно сформулированным Кремлем, – или стать членами «Единой России», или потерять должность. Подавляющее большинство не колебалось с выбором и вступило в прокремлевскую партию, заодно возглавив списки «Единой России» на выборах в региональные парламенты. Таким образом, Кремль возложил на губернаторов ответственность за результаты голосования в регионах и стал направлять им свои прогнозы результатов голосования, которые воспринимались в регионах как приказы. Невыполнение приказа каралось увольнением.

Новые правила были хорошо понятны и Кремлю, и губернаторам. Владимир Путин так сформулировал их: «…Может ли результат [ «Единой России»] на выборах… отразиться на их [губернаторов] служебном положении либо быть критерием оценки их деятельности [?]… там, где напрямую губернаторы участвовали в выборах и не добились положительного результата, все-таки это говорит об уровне поддержки или об отсутствии такой поддержки со стороны граждан, проживающих в той или другой территории. И в некоторых случаях я бы на месте руководителей регионов подумал, не подать ли президенту прошение об отставке»[162].

Оппозиция президентским инициативам на этот раз сформировалась в нижней палате парламента, однако ее силы были явно недостаточны – противникам президентских инициатив не удалось получить поддержку большинства Думы для обращения в Конституционный суд на предмет толкования статьи Основного Закона относительно самостоятельности регионов при образовании своих органов власти[163], а также о праве граждан на свободные выборы. Чуть позднее стал понятен реальный уровень поддержки Кремля в Думе – в первом чтении за президентский законопроект проголосовало 80 % депутатов. Федеративное устройство России было ликвидировано – отныне назначения на губернаторские должности исходили только из Кремля, российские граждане были лишены возможности избирать руководителей регионов[164], которые стали теперь гораздо больше заинтересованы в благосклонности Кремля, нежели в поддержке и одобрении населения. Одновременно с этим граждане России потеряли право влиять на расклад голосов в региональных парламентах, большинство в которых заведомо получали те партии, лидеры которых присягали на верность Кремлю и чьи списки допускались до выборов. Таким образом, выстроенная вертикаль власти была, по мнению Владимира Путина, единственным способом управления страной.

Обманчивые уступки

В декабре 2011 г. в Москве прошли многочисленные акции протеста, вызванные массовыми фальсификациями при подсчете голосов на выборах в Думу. Среди выдвинутых протестующими лозунгов требование возврата прямых выборов губернаторов занимало одно из первых мест. Хотя формально президент Медведев отказался от встречи с протестующими, он фактически согласился с их требованиями и предложил отказаться от практики назначения губернаторов, вернувшись к прямым выборам.

Но премьер-министр Владимир Путин, который к тому времени уже объявил о своем решении вернуться на пост президента в мае 2012 г., вспоминая застарелые страхи, никоим образом не хотел потерять контроль над губернаторами. 15 декабря, видимо, уже зная, что Медведев готов пойти на уступки, отвечая на вопрос о возможности возвращения прямых выборов губернаторов, он буквально на ходу импровизирует и пытается сконструировать новую концепцию, заявляя, что «обязательно нужно сохранить вот этот фильтр на уровне президента, чтобы отсекать приход во власть людей, которые будут опираться на какие-то полукриминальные или, не дай Бог, сепаратистские силы». «…Можно, чтобы все партии, которые приходят в региональный парламент, предлагали президенту своих кандидатов на должность губернатора. Вот эти предложения проходят через президентский фильтр, и он вносит эти кандидатуры уже не на депутатов Заксобрания, а на прямое тайное голосование всего населения, проживающего в регионе». Категорически возражая против прямых выборов губернаторов, Путин не менее категорично заявляет, что право президента на увольнение губернаторов должно оставаться в законе. «И, конечно, за президентом нужно будет оставить негативный контроль, то есть право отстранения от должности в случае совершения каких-то действий, связанных с осуществлением властных полномочий губернатором»[165].

Когда «медведевский» законопроект был внесен в Государственную думу в январе 2012 г., в нем не было никаких фильтров, упомянутых Путиным. Возможно, это свидетельствовало о различии позиций президента и премьера, но скорее просто говорило о том, что кремлевская администрация не успела сконструировать новые правила. Через месяц Путин повторил свое требование сохранения контроля за назначением губернаторов, используя немного расширенную аргументацию: «Да, общество сейчас подошло к [прямым выборам]… Но мы проходили период, когда вот эти прямые выборы к чему свелись? За спиной кандидатов сразу встают местные олигархические структуры, а подчас и криминал, которые оказывают прямое давление на этот процесс… поэтому нужен какой-то фильтр, нужны какие-то элементы сдержек и противовесов»[166].

В начале апреля 2012 г., после принятия законопроекта в первом чтении, что означало утверждение его концепции, Дмитрий Медведев, который досиживал последние дни в президентском кресле и уже лишился возможности продвигать свои новации, объявил о внесении поправки в законопроект, установившей «муниципальный фильтр» для кандидатов на пост губернатора[167]. Этот фильтр требует от всех кандидатов на пост губернатора собирать в свою поддержку подписи от 5 до 10 % от общего числа муниципальных депутатов в регионе[168], причем эти депутаты должны представлять не менее трех четвертых всех муниципальных образований[169]. Хотя внешне эта схема исключала прямое участие президента в отборе кандидатов, в действительности она оказалась намного более изуверской, чем та, о которой говорил Путин. На протяжении предшествующих 10 лет Кремль последовательно лишал муниципалитеты прав и финансовых ресурсов, передавая их на уровень регионов. В результате муниципальные депутаты были практически отстранены от принятия каких-либо решений, даже начинающие политики не проявляли интереса к участию в муниципальных выборах, а большинство мест в муниципальных собраниях занимали работники бюджетных учреждений, которых номинировала туда прокремлевская «Единая Россия». Кроме нее, ни одна другая партия не могла собрать достаточное количество подписей в поддержку своих кандидатов на губернаторских выборах, что фактически перечеркнуло формально зафиксированную в законе идею прямых и свободных выборов. Конечно, не удивило то, что Конституционный суд России в декабре 2012 г. признал такое надругательство над конституционными нормами соответствующим Основному Закону?[170]

Возвращение якобы прямых выборов губернаторов, очевидно, не привело к росту политической активности и конкуренции в регионах, а их результаты, по сути, мало чем отличались от практики назначения губернаторов президентом. Так, в ходе прямых выборов губернаторов в период 2000–2004 гг. только в одном случае из трех разрыв между победителем и вторым кандидатом превышал 50 %, более чем в половине случаев для выявления победителей требовался второй тур голосования, а почти в 30 % случаев действующий губернатор проигрывал выборы. После введения новой схемы выборов их результаты стали практически всегда предсказуемыми. На графике. 4.1 хорошо видно, что из 87 проведенных в 2012–2017 гг. выборных кампаний лишь в одном случае понадобился второй тур и лишь один действующий руководитель региона не смог переизбраться.

Убедившись, что придуманная конструкция хорошо работает и гарантирует избрание лишь одобренных кандидатов, Кремль решил пойти дальше и начал разрывать связи между губернаторами и местными элитами, направляя в качестве своих кандидатов выходцев из других регионов. Для этого на вооружение был взят нехитрый технологический прием: губернатора, переизбрания которого Кремль не хотел, вынуждали подать заявление о добровольной отставке за несколько месяцев до истечения полномочий[171], а на его место назначался избранный Кремлем исполняющий обязанности, который получал возможность расставить лояльных себе чиновников на руководящие посты в регионе и тем самым гарантировать 100 %-ное использование в своих интересах административного ресурса на выборах.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Результаты выборов губернаторов в сентябре 2018 г., на первый взгляд, могут создать впечатление того, что ситуация резко изменилась – в 4 из 22 регионах, где прошли прямые выборы, в первом туре действующие губернаторы, представлявшие «Единую Россию», не смогли победить, а во втором туре двое (Владимирская область и Хабаровский край) из них с разгромным счетом проиграли, один (Хакассия) отказался от участия в повторном голосовании, а еще в одном регионе (Приморский край) фальсификации итогов голосования достигли такого масштаба, что результаты выборов были отменены. Кроме того, в трех из 16 регионов, где проходили выборы парламентов, «Единая Россия» заняла второе место в голосовании по партийным спискам. Однако в интерпретации этих результатов нужно быть крайне осторожным: в июне 2018 г. правительство внесло в Государственную думу законопроект о повышении с 1 января 2019 г. пенсионного возраста с 60 до 65 лет для мужчин и с 55 до 63 лет для женщин, который встретил решительное неприятие в общественном мнении, более 90 % россиян выступили против такого решения. Несмотря на это в июле законопроект был принят Государственной думой в первом чтении, за него голосовали только депутаты от «Единой России». Внесение этого законопроекта вызвало резкое падение рейтингов поддержки президента Путина и премьера Медведева и вылилось в протестное голосование в ряде российских регионов, где избиратели готовы были голосовать за малоизвестных кандидатов. Очевидно, что «пенсионный фактор» сыграл огромную роль в изменении политической позиции многих россиян, но неизвестно, насколько устойчивыми окажутся такие настроения и смогут ли они сохраниться до следующего раунда региональных выборов (сентябрь 2019 г.), не говоря уже о выборах в Государственную думу (сентябрь 2021 г.).

Финансовый поводок

Одним из важнейших элементов государственной власти является возможность управления государственными финансами, бюджетом. Любое федеративное государство предусматривает систему фискального федерализма, которая устанавливает правила распределения бюджетных доходов и расходов между различными уровнями государственной власти, а также правила (принципы) оказания финансовой помощи от вышестоящего уровня власти нижестоящему.

Как и во многих элементах государственного устройства, Россия не унаследовала от Советского Союза не только системы фискального федерализма, но и какой-либо основы для нее. Практически до конца существования СССР в государстве не имелось налоговой системы, которая была введена в России в первой половине 1992 г.

Если вспомнить «парад суверенитетов» российских регионов 1990–1991 гг., то будет неудивительно, что бюджетные отношения Федерации и ее субъектов в первые годы после развала СССР строились хаотически, на основе индивидуальных соглашений о распределении налоговых доходов между федеральным и региональными бюджетами. При этом у федерального правительства не было единой концепции выстраивания фискальных взаимоотношений с регионами, и в силу разного политического веса региональных руководителей им удавалось или не удавалось добиться для своих регионов каких-либо преимуществ по сравнению с «конкурентами».

Начиная с 1994 г. правительство стало постепенно выстраивать единообразную систему фискальных взаимоотношений с регионами, которые получили определенную налоговую самостоятельность, в частности право самим определять ставку налога на прибыль в части, поступающей в региональные бюджеты (при этом был ограничен максимальный размер ставки); региональные и местные власти получили право вводить собственные – региональные и местные – налоги, не предусмотренные федеральным законодательством[172]. В рамках закона о федеральном бюджете стали предприниматься попытки фиксировать нормативы распределения налоговых поступлений между бюджетами различных уровней; внутри федерального бюджета был создан Фонд финансовой поддержки регионов (ФФПР), средства которого на основе единой формулы распределялись между регионами в виде финансовой помощи. Конечно, этот процесс не был гладким и спокойным, и правильнее будет сказать, что многие из условий формирования и использования этого фонда определялись в результате длительных итеративных переговоров при обсуждении закона о бюджете как в Государственной думе, так и в Совете Федерации. Тем не менее налицо было общее движение от индивидуальных договоренностей с региональными властями к регулированию фискальных отношений Федерации и регионов с помощью системы объявленных критериев. Сокращение субъективизма в сфере распределения федеральной финансовой помощи проявилось, в частности, в росте средств федерального бюджета, перераспределяемых через ФФПР – к 1998 г. в рамках ФФПР удалось сконцентрировать 80 % средств, которые федеральный бюджет перераспределял в пользу регионов (против 10 % в 1994 г. и 49 % в 1997 г.)[173].

В первые годы президентства Путина формирование системы фискального федерализма в России продолжилось. С одной стороны, был принят Налоговый кодекс, в рамках которого в период 2001–2005 гг. был зафиксирован закрытый перечень налогов, существовавших в России, а также их закрепление за разными уровнями бюджетов с правилами установления ставок. С другой стороны, была проведена ревизия законодательства в сфере разграничения расходных полномочий между уровнями бюджетной системы; правительство попыталось усовершенствовать принципы перераспределения бюджетных доходов между уровнями власти и в дополнение к ФФПР приняло решение о создании внутри федерального бюджета еще трех целевых фондов для финансовой поддержки регионов[174]. Замысел создания этих фондов был хорошо понятен: в 2000 г. подушевой валовой региональный продукт пяти самых «богатых» российских регионов в 10 раз превышал аналогичный показатель пяти самых «бедных»[175].

Однако весьма скоро выяснилось, что после реформы Совета Федерации федеральный центр потерял партнера по переговорам: губернаторов, раньше отстаивавших интересы своих регионов, в верхней палате парламента сменили региональные лоббисты, задачей которых стало выбивание денег из федеральных министерств, или представители бизнеса, которые быстро поняли, какие возможности открывает им удостоверение сенатора, или ушедшие со своих должностей федеральные чиновники, которым по тем или иным причинам Кремль хотел выдать «золотой парашют». В результате сформировалась своеобразная улица с односторонним движением – любые инициативы Минфина по реформированию межбюджетных отношений не встречали противодействия ни со стороны парламента, ни со стороны регионов[176].

Постепенная замена губернаторов на полностью лояльных Кремлю чиновников и отсутствие работающих сдержек в Совете Федерации позволили Министерству финансов, которое в то время возглавлял Алексей Кудрин, создать новую бюджетную конструкцию, в которой регионы полностью потеряли свою финансовую независимость.

С одной стороны, федеральный бюджет стал забирать себе все большую долю бюджетных доходов: на графике 4.2 видно, как постепенно доля регионов в бюджетных доходах сократилась с 55 % в 1998 г. до менее чем 37 % в 2005 г. В определенной мере такой сдвиг в распределении доходов был связан с внешней конъюнктурой и быстрым экономическим ростом – поступления налогов, которые направлялись в федеральный бюджет (экспортные и импортные пошлины, НДС на импорт), росли быстрее, чем доходы бюджета в целом. Но Минфин не только не перераспределял доходы в пользу регионов, но и, напротив, постепенно отбирал у последних те налоговые поступления, которые они получали раньше. Постепенно федеральный бюджет отказался от передачи части НДС в региональные бюджеты, потом он начал отбирать у регионов часть налога на прибыль и акцизов, которые ранее целиком шли в региональные бюджеты. Одновременно с этим регионы лишились права вводить собственные налоги и хоть как-то влиять на свои доходы.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

С другой стороны, Минфин начал последовательно ограничивать самостоятельность регионов в использовании бюджетных средств, вводя разнообразные лимиты и стандарты. Постепенно базовые идеи бюджетного федерализма, которые содержались в концепции 2001 г., отбрасывались в сторону и заменялись новыми реалиями[177]. Так, на смену четырем фондам региональной поддержки в 2005 г. пришли 18 типов субсидий, грантов и трансфертов, которые федеральный бюджет мог передавать в регионы[178]. К 2012 г. их число выросло до 36, а к 2016 г. – до 100[179],[180]. В конце концов федеральное Министерство финансов даже перестало скрывать намерение полностью контролировать расходы региональных бюджетов, объясняя свою позицию тем, что регионы готовы направлять деньги на закупку дорогих автомобилей для чиновников и супердорогие отделочные материалы для своих офисов, вместо того чтобы финансировать школы и больницы. Простая мысль о том, что такое поведение чиновников связано с отсутствием у них ответственности перед избирателями, в голову московским бюрократам не приходит. Зато они абсолютно уверены в том, что им из Москвы гораздо лучше видно, на какие цели должны тратиться бюджетные деньги в регионах.

Ситуация еще больше ухудшилась в 2012 г., когда Владимир Путин вернулся в президентское кресло и подписал так называемые майские указы, которые заставили региональные бюджеты резко увеличить зарплаты работникам образования и здравоохранения. С одной стороны, губернаторы не могли отказаться от выполнения президентских приказов – в этом случае их ждала отставка. С другой стороны, в бюджетах подавляющего числа регионов не было денег на финансирование таких расходов. В результате из двух зол губернаторы выбирали меньшее и начали сокращать инвестиции, одновременно интенсивно наращивая бюджетные долги. Опасаясь, что рост задолженности регионов может, как это бывало раньше, привести к дефолту, Минфин еще сильнее ужесточил контроль за расходами региональных бюджетов, сделав его практически всеобъемлющим: к 2017 г. 97 % расходов регионов регулировались из Москвы. Назначенные Кремлем губернаторы не сопротивлялись растущей подконтрольности московским чиновникам и, приняв новые правила, немедленно нашли «противоядие». В такой ситуации, подумали они, стоит ли заниматься стимулированием бизнес-активности в регионе, поиском путей наращивания налоговых доходов, если на следующий год Москва сократит свои субсидии на сумму дополнительно полученных доходов? В результате 73 из 85 российских регионов не могут сбалансировать свои бюджеты без подачек из федерального бюджета, а те, кому это удается сделать, постоянно приезжают в Москву с протянутой рукой в надежде получить деньги для финансирования инвестиционных программ.

В конце своего президентства Дмитрий Медведев анонсировал план перераспределения бюджетных доходов и расходных прав на уровень регионов, пообещав увеличить доходы регионов на 15 % в течение следующего президентского цикла. Но это не было обещанием Владимира Путина, который хорошо понимал, что рост финансовой независимости регионов неизменно приведет к росту политической независимости региональных лидеров. И он пошел прямо противоположным путем: за время его очередного президентства (2012–2018 гг.) доходы региональных бюджетов снизились с 13,7 до 12 % ВВП, а общая сумма дотаций регионам из федерального бюджета сократилась с 3 до 2 % ВВП.

Посадив региональные бюджеты на короткий поводок, Алексей Кудрин помог Кремлю добиться главного в региональной политике: о какой-либо самостоятельности субъектов Федерации можно было забыть, даже если бы законодательство совсем не менялось. Губернаторы полностью утратили желание бороться за свои права; отсутствие финансовой самостоятельности, так же как и ответственности перед своими избирателями, заставляет их быть лояльными Кремлю[181].

* * *

Когда в августе 1999 г. Владимир Путин стал премьер-министром России и заявил о своих планах пойти на президентские выборы, его главным политическим оппонентом был «губернаторский блок». Контролируя Совет Федерации, губернаторы были серьезными политическими игроками, поскольку могли торпедировать законодательные инициативы правительства и многие важные политические назначения. На самом деле противоречия между центром и регионами – нормальное явление политической жизни в любой федерации, особенно в момент ее становления. Конфликты и поиски путей их решения заставляют обе стороны лучше понимать интересы друг друга. Опыт России в начале 1990-х гг. показал, что путем переговоров федеральное правительство смогло добиться консенсуса в отношении базовых принципов трансформации страны, а гибкая федеративная политика в государстве со сложным устройством помогла избежать гораздо более сильных политических потрясений.

Опасаясь победы «губернаторского блока» на парламентских и президентских выборах, Владимир Путин и его команда решили сделать ставку не на переговоры, а на подавление своих политических оппонентов и одновременно с этим начали разрушать базовые принципы федерации. Память о сильном сопернике, с которым он столкнулся в начале политической карьеры, не покинула Владимира Путина даже после того, как соперник полностью признал свое поражение и отказался от продолжения борьбы. Угроза, которую представляли для него независимые губернаторы в 1999 г., стала фантомной, но продолжала преследовать Владимира Путина все последующие годы, в течение которых он последовательно уничтожал любую возможность для регионов не только иметь право участия в принятии решений, но и даже право сидеть за политическим столом.

Представляя Сергея Кириенко в мае 2000 г. в качестве своего полномочного представителя в Приволжском федеральном округе, Путин говорил: «…Принципы, изложенные в Конституции, принципы федерализма, являются абсолютным приоритетом. Мы ни в коем случае не будем и не должны выстраивать наши действия таким образом, чтобы нарушить эти принципы». После этих слов могло показаться, что президент достаточно хорошо понимает ту грань, которую нельзя переходить, но последующие слова показали иное – «…наша с вами цель заключается в том, чтобы не просто выстроить вертикаль власти (вертикаль сама по себе не самоцель), нам нужно создать условия для сохранения единства государства и в то же время сделать это государство более эффективно управляемым»[182]. Такое сочетание – федерализм и вертикальное управление всеми уровнями власти – могло весьма странным образом сочетаться в сознании президента, но оно не могло существовать на практике. Что-то одно должно было исчезнуть…

Еще до окончания своего второго президентского срока в 2008 г. Владимир Путин трансформировал Россию фактически в унитарное государство, в котором граждане лишились возможности доносить до власти свои проблемы и прáва защищать свои интересы через механизмы политического представительства. Государство, в котором лучшей стратегией поведения для губернаторов и членов региональных парламентов стало раболепное послушание чиновника, не смеющего иметь свои политические амбиции. Владимир Путин смог построить ту вертикаль власти, о которой он говорил с первых дней своего президентства, но он не смог сделать ее эффективно функционирующей: отсутствие системы обратной связи с избирателями, которые лишены права влиять на принятие решений и тем самым выражать поддержку или неприятие действий своего губернатора, заставляет Кремль усиливать бюрократические скрепы унитарного государства. И сам Владимир Путин, и его окружение не скрывают, что в президентской администрации создана система оценки деятельности губернаторов, на основе которой принимаются решения о замене или сохранении действующего губернатора на должности. И что только Кремль имеет право голоса по данному вопросу.

Глава 5

Мечта: послушный суд

Нам, гражданам, независимость [суда] ничего не гарантирует.

Дмитрий Козак[183]

Независимый суд, третья власть в демократическом государстве, играет исключительно важную, возможно, решающую роль в защите интересов граждан. Интересов политических, экономических, конституционных, фундаментальных, зафиксированных в Декларации прав человека. Принцип верховенства права предоставляет судебной системе уникальную возможность проверять любое решение властей, любое действие гражданина или компании на соответствие закону. Независимость судебной власти от власти исполнительной и законодательной является гарантией сохранения верховенства права. Как все просто и понятно. На бумаге…

Просто не было нужно

Так же как и во многих других случаях, к моменту обретения независимости Россия не могла похвастаться ни наличием независимого суда, ни даже признанием за судом статуса третьей власти. Как и прочие институты тоталитарного государства, суд в Советском Союзе был встроен в единую систему исполнительной власти, находясь под полным контролем партийного аппарата. При этом в ежедневном режиме за деятельностью судов наблюдала прокуратура, что неизбежно порождало тот самый «обвинительный уклон», который до сих пор остается отличительной чертой российского суда. В СССР при рассмотрении половины дел прокуроры в суды не приходили, и функции обвинителя судьи брали на себя[184].

Компетенция суда в Советском Союзе была крайне узкой. Так, рядовой гражданин не мог спорить с государством. Государство было собственником всех предприятий, которые не могли вести между собой хозяйственные споры в судах. И уж, конечно, нечего и говорить о функции суда по проверке законов и решений органов власти на соответствие Конституции.

Неудивительно, что после развала СССР речь пошла не о реформировании доставшейся от Советского Союза судебной системы, а о строительстве ее с нуля. Судебную власть предстояло сформировать как независимый институт, которая могла бы возражать против решений законодательной и исполнительной властей и противостоять им. Пока у суда не было права на отмену актов исполнительной власти, его нельзя было признать самостоятельной властью.

Началом становления судебной власти в современной России стала Концепция судебной реформы в Российской Федерации, одобренная Верховным Советом РСФСР 24 октября 1991 г. В июне 1992 г. был принят закон «О статусе судей», который сформулировал гарантии независимости и провозгласил принципы независимости и неприкосновенности судей, сделав статус судьи пожизненным[185]. В апреле 1993 г. принят закон «Об обжаловании действий и решений, нарушающих права и свободы граждан», разрешающий обжаловать решения органов власти и управления. Российский суд стал арбитром между гражданином и властью[186]. Конституция Российской Федерации, принятая в декабре 1993 г., закрепила основные принципы осуществления государственной власти на основе разделения властей на законодательную, исполнительную и судебную. После длительных дискуссий в конце 1996 г. принят закон «О судебной системе», который зафиксировал устройство и принципы организации судебной власти на территории страны[187].

…И сразу назад

Однако постепенно темп воплощения Концепции 1991 г. начал падать, многие зафиксированные в ней положения не были реализованы, а многие ее принципы стали de facto или de jure пересматриваться. Так, на долгое время было отложено введение в России суда присяжных. Не была реализована идея о создании судебных округов в судах общей юрисдикции, которые не привязаны к административному делению страны, что позволяло местным властям использовать различные формы давления на судей[188]. Не было выполнено требование концепции об образовании кассационных и апелляционных инстанций в окружных судах и в Верховном суде (ВС).

Недолго продержался и базовый принцип несменяемости судей. Уже весной 1993 г. пожизненное назначение на должность было отменено и введена норма о том, что срок полномочий судей может ограничиваться законом. Одновременно введена норма о том, что изначально судьи нижних судов (городских, районных, гарнизонных) назначаются на свою должность лишь на пять лет и только потом могут назначаться пожизненно. В 1995 г. пятилетний срок был заменен на трехлетний и распространен на судей областных (краевых) судов. В 1999 г. вопрос о несоответствии этой нормы закона конституционному принципу несменяемости судей рассматривал Конституционный суд (КС), который сказал, что данная норма не противоречит принципу несменяемости, только если три года рассматриваются как испытательный срок, по истечении которого либо судье должны быть предъявлены претензии, либо он должен автоматически назначаться пожизненно. Но на практике произошло другое: нежелательных судей по истечении трех лет стали освобождать от должности с формулировкой «в связи с истечением срока полномочий», не предъявляя при этом никаких претензий. Попытки уволенных судей требовать исполнения решения КС в судах не приводили к успеху.

В том же 1995 г. была принята норма о том, что назначение судей всех судов вплоть до областных (краевых) осуществляется президентом «с учетом мнения» законодательного органа субъекта Федерации[189]. Тогда же существенным образом были расширены основания для досрочного прекращения полномочий судьи. Это стало возможным, например, в результате «совершения поступка, умаляющего авторитет судебной власти». На практике такая формулировка привела к тому, что любое критическое высказывание судьи о положении дел в судебной системе трактовалось как умаляющее авторитет судебной власти и могло повлечь за собой прекращение его полномочий[190].

Почему так случилось? Так, эксперты, работавшие над вопросами судебной реформы в команде Бориса Ельцина, прямо признали, что после принятия Конституции судебная реформа перестала быть приоритетом властей, и давали этому три объяснения[191]. Во-первых, медленный и тяжелый ход экономических преобразований привел к тому, что экономические проблемы стали довлеть над блоком государственного строительства. Во-вторых, чрезвычайно низкий уровень финансирования судебной системы, унаследованный от Советского Союза, где судьи были одной из наиболее низко оплачиваемых категорий государственных чиновников, отвратительная материально-техническая база и чрезвычайно высокая нагрузка на судей (среднее количество дел, ежемесячно рассматриваемых судьей, превышало 45[192]) препятствовали привлечению в судебную систему сильных специалистов. Хотя федеральный бюджет взял на себя финансирование судебной системы, он был не в состоянии выполнять все обещания. В результате очень часто председатели судов были вынуждены выпрашивать дополнительное финансирование у местных и региональных властей и даже у частных спонсоров. Предоставление местными властями жилья судьям стало повсеместной практикой, что делало судейское сообщество если не послушным, то, безусловно, внимательным к поступавшим просьбам. В-третьих, у судебной власти не нашлось серьезного лоббистского ресурса, а общество, решая материальные проблемы, не посылало власти сигналов по этому поводу. Если в 1991–1993 гг. работа над Концепцией судебной реформы велась в Комитете по законодательству Верховного совета РСФСР с активным привлечением ученых, которые отстаивали идеологические, концептуальные позиции, то после выборов в Государственную думу 1993 г. руководство Комитета по законодательству сменилось, и инициатива по реализации концепции перешла к руководителям высших судов и судейского сообщества, чьи интересы сосредоточились в основном на вопросах финансирования и выхода из-под курирования судебной системы со стороны Министерства юстиции[193].

Судейская вертикаль

Созданная в соответствии с идеей Верховного суда федеральная судебная система должна была по замыслу привести к образованию единого правового поля в стране и препятствовать растаскиванию судебной власти на региональные куски и кусочки, что в головах людей, которые хорошо помнили «парад суверенитетов», грозило вылиться в резкое ослабление единства государства, которое только-только удалось консолидировать в рамках федеративной конструкции, закрепленной в новой Конституции. Но, сказав «А», судебная система не сказала «Б». И тот же самый Верховный суд России, который ратовал за единую систему федеральных судов, отказался выстраивать единую трактовку законодательства и не стал настаивать на том, чтобы его решения и толкования являлись обязательными для применения в региональных и местных судах[194]. Понятно, что на пути реализации такого подхода Верховному суду пришлось бы преодолевать ожесточенное сопротивление судейского сообщества, которое поддерживали региональные и местные власти. Но без этого невозможно было обеспечить то самое единство правового пространства, за которое ратовал Верховный суд. Поняв это, он попытался реализовать свою идею более простым способом – через выстраивание административной иерархии судов.

Российская система судов превратилась в бюрократическую пирамиду, где вышестоящая судебная инстанция обладала правовым верховенством по отношению к нижестоящим, а являлась для них административно-бюрократическим начальником. В 1995 г. в законодательство была введена норма о том, что все назначения судей в Российской Федерации осуществляются президентом по представлению председателей высших судов – Верховного суда и Высшего арбитражного суда (ВАС), – что окончательно закрепило иерархическую систему судебной системы.

Важным элементом такой иерархической системы стали председатели судов, которые получили в России чрезвычайно широкие полномочия[195]. Председатель суда в России распоряжается всеми административными ресурсами своего суда (использование бюджета, выделение служебных помещений и помощников, распределение дел, выплата премий, предоставление квартир) и, самое главное, решает многие внутренние вопросы судейской жизни. Он имеет право не соглашаться с решением квалификационной коллегии судей (ККС) о рекомендации кандидата на пост судьи, рекомендует перевод судей на другую должность, в том числе рекомендует переназначать судью пожизненно по истечении трехлетнего срока или нет, предлагает перевод судьи на другое место работы, инициирует присвоение квалификационных классов (судейских разрядов). Таким образом, председатель суда является для судей административным начальником, который может сильно повлиять на карьеру, и в силу этого он получает в свое распоряжение возможности по ограничению судейской независимости. Судья не прислушивается к мнению председателя относительно «правильной» трактовки рассматриваемого дела? Результатом может стать дополнительная нагрузка или получение таких дел, в которых судья не чувствует себя достаточно уверенно, что приводит к нарастанию риска ошибок или к изменению места судьи в очереди на получение квартиры. Понятно, что в такой ситуации количество судей, готовых сопротивляться ограничению своей независимости и противостоять председателю, сводится к минимуму, а возможности председателей судов влиять на принятие судьями решений становятся почти неограниченными. Иерархическое подчинение судей в каждом суде своему председателю дополнилось системой назначения судей на должности председателей судов, в которой решения принимались на основании рекомендаций председателей вышестоящих судов.

В результате единство правового поля в России не возникло, зато получилось создать систему иерархического подчинения судей и сделать их зависимыми от начальства. Таким образом вертикаль власти в судейском сообществе была создана еще до того, как об этом сказал президент Путин. Но в то время противовесом этой вертикали служила норма закона, которая требовала согласования с региональными властями всех кандидатов на должности судей и председателей судов. С одной стороны, это вело к зависимости судов от региональных властей, с другой – не позволяло сконцентрировать все полномочия по назначению судей в одних руках. После решения Владимира Путина построить в России вертикаль власти, все, что ему нужно было сделать, – подчинить существовавшую в стране судейскую вертикаль себе. Чем он и занялся в 2001 г.

Отвлекающие маневры

Конечно, нельзя говорить, что к моменту прихода Владимира Путина к власти российская судебная система прекрасно функционировала, а в стране царило верховенство права. Нет, ситуация была далека от идеальной, и надежды авторов Концепции 1991 г. на то, что «стоит обеспечить институциональную самостоятельность судебной власти, превратить судейское сообщество в самоуправляемую систему, как “лягушка” превратится в прекрасную царевну», не оправдались. Российские судьи, получив в обществе новый статус, подкрепленный зафиксированными в законе гарантиями, «оказались подвержены тем же соблазнам, которым оказалось подвержено все российское постсоветское общество»[196]. Безусловно, одной из наиболее серьезных проблем того времени стала коррумпированность судей, и борьба с коррупцией в судах была объявлена негласной целью судебной реформы 2001 г. А инструментом этой борьбы было решено сделать контроль над судьями со стороны президентской власти.

Подготовка судебной реформы была поручена заместителю руководителя администрации президента Дмитрию Козаку, который не только не стал привлекать к своей работе ни представителей судейского сообщества, ни серьезных научных специалистов, но и всячески скрывал от общественности обсуждавшиеся идеи и концептуальные подходы. Хотя подготовка реформы уже шла полным ходом, в ноябре 2000 г., выступая на съезде судей, президент Путин говорил: «…Самостоятельная судебная власть в России… все-таки состоялась. ‹…› В базовых параметрах концепция судебной реформы реализована. ‹…› Я согласен… необходимо ускорение судебной реформы. Более того, мы должны наконец ее завершить. Но только в тех параметрах, в которых она была изложена ранее. Думаю, неправильно говорить о том, что мы должны сейчас… начать снова коренную перестройку»[197],[198].

Однако вскоре стало понятно, что дела обстояли прямо противоположным образом и что Кремль задумал решительное наступление на и без того не очень устойчивую независимость российского суда. Выдвинутый группой Дмитрия Козака лозунг «Реформировать правосудие через главную его фигуру – судью» был настолько привлекателен сам по себе и так хорошо разрекламирован, что даже многие представители судейского корпуса далеко не сразу распознали негодность избранных средств[199]. Тем более что красивых и правильных слов было сказано предостаточно. Рассказывая о замыслах, Козак говорил: «…Суд, как и другие ветви власти, должен стать гарантом политических, экономических, социальных прав и свобод граждан, инструментом обеспечения равенства всех перед законом… Очень важно сохранить независимость судей от других ветвей власти… [предлагается] установить в законе четкий и понятный перечень оснований, по которым полномочия судьи могут быть прекращены досрочно… чтобы… защитить судью от произвола»[200].

Однако одновременно с этим прозвучали слова, которые не могли не настораживать и которые отчетливо показывали, что Кремль не рассматривал суд в качестве института поиска справедливого решения: «…Суды и правоохранительные органы являются главными звеньями механизма государственного принуждения… этот механизм – карающая рука государства – обеспечивает защиту большинства граждан» – и что реформа предусматривала существенное ограничение независимости судей: «…[предлагается] снять существующий полный запрет на оперативно-розыскную деятельность[201] в отношении судьи и запрет на возбуждение уголовного дела и осуществление следственных действий в отношении судьи без согласия квалификационной коллегии судей»[202]. Впрочем, эта угроза была видна далеко не всем. Так, лидер фракции СПС в Думе Борис Немцов активно поддержал предлагавшуюся реформу и говорил, что ее проведению «будет достаточно жесткое сопротивление со стороны бюрократии [видимо, судейской]», а для ее успеха президенту необходимо проявить политическую волю[203].

У медали всегда две стороны

Нельзя рисовать «реформу Козака» только черными красками, в ней было много правильных идей. Так, принятие бюджетной программы «Развитие судебной системы на 2002–2006 гг.» позволило резко увеличить финансирование и уровень технической оснащенности[204] российских судов, увеличить количество судей[205] и снизить нагрузку на них[206], поднять зарплаты судей[207], показало резкое изменение отношения власти к проблемам судей и не могло не вызвать благодарность судейского сообщества.

Однако увеличение бюджетного финансирования стало своеобразным «троянским конем» для судейского сообщества, которое, воспользовавшись полученными благами, незаметно попало в административную ловушку. Дело в том, что суды не получили права самостоятельно принимать решения об использовании выделенных из бюджета средств. Дополнительное бюджетное финансирование – как текущие расходы, так и капиталовложения – планировалось Минфином, который, как и в других бюджетных программах, ставил целевые показатели для получающих бюджетные деньги ведомств. В самих по себе целевых показателях нет ничего плохого, и это может (и должно) быть нормальным инструментом управления государственными расходами. Вопрос в том, что эти показатели должны быть адекватны задачам, которые решают получающие бюджетные деньги ведомства. В случае с судебной системой это явно не так. Хотя, по словам первого заместителя руководителя Судебного департамента Владимира Максимова, бюджетная программа дала «хорошие возможности для внедрения ориентированного на результат бюджетирования»[208], во главу угла были поставлены формальные показатели (например, количество поступивших и рассмотренных в установленные сроки дел), часть которых входила в явное противоречие с принципом независимости судей.

Одним из важнейших для бюрократической системы показателей деятельности судов первой инстанции стало количество их решений, отмененных вышестоящими судами. Исходя из этого показателя руководители судов получали продвижение по иерархической лестнице, в зависимости от него суды могли получить от Судебного департамента большее или меньшее финансирование на развитие своей материальной базы, большее или меньшее количество квартир для судей и сотрудников аппаратов судов.

Внешне вполне адекватный способ оценки качества работы в российских реалиях привел к тому, что практически в любой момент вышестоящий судья мог позвонить председателю суда первой инстанции и высказать свое мнение об исходе рассмотрения того или иного дела. Председатель суда, зная позицию вышестоящего судьи, транслировал полученную установку судье, рассматривающему данное дело, который очень хорошо понимал, что отмена вынесенного им приговора создаст различного рода проблемы и для него, и для его коллег.

Разрушая основы

Но наш разговор сосредоточен вокруг главного вопроса – как эта реформа повлияла на укрепление или ослабление независимости суда, способствовала она или нет становлению в России верховенства права. И здесь важно подчеркнуть, что основные новации, содержавшиеся в поправках к закону «О статусе судей», внесенных президентом в Думу, были направлены на качественное изменение положения судей в России, резкое снижение гарантий их независимости. Согласно концептуальным основам построения судебной системы верховенство права гарантируется независимостью судей от исполнительной власти, их неприкосновенностью и несменяемостью. Судебная реформа 2001 г. повела наступление по всем этим направлениям.

Самым первым решением Кремля было проведение чистки судейского сообщества: пожизненное назначение судей заменено возрастным пределом – судей, достигших 65 лет, заставили уходить в отставку, сделав введенную поправку нормой обратного действия[209]. Это позволило Кремлю вывести из состава Верховного суда и Высшего арбитражного суда многих опытных судей, которые играли важную роль в процессе создания судебной системы в 1990-е гг. Кроме того, были «зачищены» составы областных судов, а также смещены со своих позиций многие председатели судов. Неудивительно, что на место уволенных судей приходили более молодые, но абсолютно лояльные президентской администрации, которая стала играть решающую роль в судейских назначениях.

Важным элементом кремлевской стратегии была замена председателей судов – их роль не только не уменьшилась, но, наоборот, полномочия председателей были расширены: они получили право вето на рекомендации квалификационных коллегий, и их слово стало решающим при выборе судей в составы возглавляемых судов по результатам конкурсов. Одной из очевидных целей «зачистки» состава председателей судов было желание Кремля получить судей лояльных только ему, и для этого нужно было покончить с зависимостью судов от региональных властей. До этого времени председатели судов назначались по представлению руководителей ВС и ВАС, но их кандидатуры в обязательном порядке должны были быть предварительно одобрены региональными парламентами. Изменения в законе, отменяющие эту норму, прошли обе палаты парламента без сучка без задоринки, попытки регионов оспорить новации в Конституционном суде не принесли успеха.

После этого обеспечить лояльность председателей судов стало совсем просто: несомненно, каждый начальник (и председатели судов в этом плане не исключение) хочет оставаться в своем кресле как можно дольше. Кремль отчетливо показал, от кого зависит, исполнится или не исполнится такое желание: закон вводил шестилетний срок пребывания на должности председателя суда, но предоставлял президенту возможность переназначения на второй срок. Очевидно, что после этого любой председатель суда, желавший не потерять должность, становился абсолютно лояльным как вышестоящему суду, так и президентской администрации[210].

Сочетание трехлетнего испытательного срока и отказа от пожизненного назначения судей с одновременным увеличением количества судей в стране позволили Кремлю осуществить фактическую чистку судейского сообщества. К 2012 г. почти 60 % российских судей получили свои полномочия после 2002 г., то есть пройдя через процедуры отбора по новым правилам, ключевую роль в которых играли председатели судов – именно они организовывали конкурсы и представляли отобранного кандидата на утверждение ККС и вышестоящего суда. Внедренная система оценки деятельности судей, в которой ключевыми оказались показатели соблюдения сроков рассмотрения дел и количество решений, отмененных вышестоящими судами, привела к тому, что судьи стали внимательно прислушиваться к мнению представителей вышестоящих судов – принятие решения, не учитывающего рекомендации сверху, с большой степенью вероятности означало отмену приговора в вышестоящем суде и, следовательно, вело к снижению оценки деятельности и судьи, и всего суда, в котором этот судья работает. В результате, рассматривая кандидатов на должность судей, председатели судов отдавали предпочтение сотрудникам, которые проработали в офисе 5–7 лет, хорошо освоили правила работы и продемонстрировали полную лояльность председателю.

«В помощь» председателям судов при отборе кандидатов были выделены ресурсы российских спецслужб, которые таким образом получили возможность влиять на позиции судей. После прохождения судебной реформы 2001 г. через парламент в практику вошло неформальное согласование всех кандидатов (как на стадии первичного назначения на три года, так и при повторном назначении) на должность судьи российскими спецслужбами, которые стали проводить детальное изучение всех сторон их жизни, включая политические взгляды и предпочтения. Кроме пакета документов, кандидатам теперь необходимо получить целый ряд справок из прокуратуры, полиции, службы безопасности и других правоохранительных органов и таким образом пройти процедуру неофициального одобрения своей кандидатуры, прежде чем получить назначение. Плохие взаимоотношения с силовиками могут легко помешать кандидату. Именно на основании таких справок принимается решение о назначении на должность судьи.

Под контроль Кремля

Взяв курс на построение вертикали власти, Кремль не мог допустить, чтобы его решения оспаривались и тем более отменялись кем-то. Предложенный набор шагов был сформулирован таким образом, что независимая позиция судьи и его попытки справедливого разбирательства ставили его под удар административной вертикали, которая стала главным союзником Кремля в борьбе с независимостью судей.

Чтобы Кремль мог получить полный контроль над судьями, в закон была введена норма о решающем голосе президентской администрации в назначении судей. По предложению президента Путина были изменены правила формирования ККС: если раньше в их состав могли входить только судьи, то согласно внесенным поправкам одна треть мест отныне отдавалась представителям общественности, как правило, региональным чиновникам, а одно место в каждой ККС закреплялось за представителем президента. Последнее решение фактически отдавало президентской администрации контроль за принятием решений внутри ККС – все российские судьи хорошо знали, что их карьера зависит от Кремля, и мало кто из них был готов вступать в спор с представителями президента.

И в старой редакции закона решение о назначении судей на должность являлось одним из полномочий президента, который принимал свое решение на основании представления руководителя высшего суда. Однако отказ президента назначить предложенного кандидата должен был мотивироваться, а квалификационная коллегия судей имела право повторного внесения кандидата. Теперь отказ президента становился окончательным, он не должен был мотивироваться[211], и, самое главное, закон не установил никаких оснований для отрицательного решения президента. То есть решение о назначении судей в России стало ничем не ограниченной функцией президента или, вернее, его администрации, для которой также не было установлено никаких четких норм и критериев, а также сроков для рассмотрения представленных кандидатур, которые могли рассматриваться годами.

Неприкосновенных нет!

Серьезные изменения были предложены и в отношении неприкосновенности судей. Неприкосновенность судьи не означает его безнаказанности. Судей во всех странах можно преследовать за нарушение закона, но вина судьи всегда подлежит доказыванию в особом порядке. По закону «О статусе судей» 1992 г. только генеральный прокурор мог возбудить против судьи уголовное дело, если получал на это согласие органов судейского сообщества (ККС), избранных самими судьями и состоящих из одних судей (при этом председатели судов не могли входить в органы судейского сообщества). Квалификационные коллегии решали, есть ли у генерального прокурора достаточные основания утверждать, что в действиях судьи присутствуют признаки преступления. Однако эта хорошая теоретическая норма закона работала плохо.

Зампред КС в отставке Тамара Морщакова так описывала сложившуюся ситуацию: «У судейского сообщества была только одна задача – ответить на вопрос, не является ли возбуждаемое преследование способом повлиять на судью, на его будущие решения или наказать судью за вынесенное решение.

Если эти обстоятельства не просматривались, а в действиях судьи действительно содержались признаки состава преступления, орган судейского сообщества не имел права отказать в возбуждении уголовного дела. Но органы судейского сообщества повели себя не лучшим образом. Они решили, что их задача – не давать своих в обиду»[212]. Такой же позиции придерживается и зампред Верховного суда в отставке Виктор Жуйков[213].

Поправки в законодательство, предложенные группой Козака, предусматривали лишение ККС[214] права рассмотрения вопроса о наличии в действиях судьи признаков преступления и передачу этой функции коллегии, состоящей из трех судей Верховного суда. В результате возникала конструкция, в которой судьи Верховного суда стали принимать решение о наличии в действиях судьи под подозрением состава преступления, а после этого ККС должна была ответить на вопрос, привлекать или не привлекать судью к ответственности. Понятно, что решение судей Верховного суда о наличии состава преступления стало фактически предопределять решение ККС. При этом никакой проверки достоверности фактов обвинения, обязательного исследования возможных мотивов мести или наказания судьи за «неправильное» решение не предполагалось.

В соответствии с президентским законопроектом серьезной угрозой для судьи становилась возможность привлечения его к дисциплинарной ответственности по совершенно неконкретным и размытым основаниям, например за «нарушение норм судейской этики», что никак не конкретизировалось законом. Хотя такая ответственность не влекла за собой угрозы немедленной потери статуса, но несколько дисциплинарных взысканий вполне могли стать основанием для вынесения председателем суда вопроса о прекращении статуса судьи. Кроме того, наличие дисциплинарных взысканий являлось основанием для лишения судьи премии или изменения его места в очереди на получение жилья или для перевода в нижестоящий суд или отдаленный регион. Зампред Верховного суда в отставке Виктор Жуйков так характеризовал предлагавшиеся изменения: «…Звучат предложения досрочно прекращать полномочия судей в том случае, если служитель Фемиды неоднократно привлекался к дисциплинарной ответственности. В результате возникает такая цепочка… председатель суда становится очень зависим от тех, кто через какое-то время будет решать вопрос о его повторном назначении… получает возможность поднимать вопрос о дисциплинарной ответственности судей, а квалификационные коллегии… отрешать их от должности. Иными словами, появится механизм воздействия на судей и расправы над ними»[215].

Помимо этого, законопроект вводил административную ответственность судей. В то время, по оценке зампреда Верховного суда в отставке Владимира Радченко, в России было 80 ведомств, которые имели право привлекать граждан к административной ответственности, и новая норма закона приравнивала судей к рядовым гражданам. Хотя процедура привлечения к ответственности в ходе обсуждения законопроекта в Думе была крайне усложнена – для этого нужно представление генерального прокурора, – угроза для судей оставалась.

Вся надежда на парламент

Основная борьба вокруг прохождения президентских законопроектов развернулась в Государственной думе. Судейское сообщество активно выступало против тех идей, которые со всей очевидностью лишали судей независимости и несменяемости. Руководители Верховного суда и Высшего арбитражного суда проводили целые дни на заседаниях думских комитетов, объясняя суть предлагаемых изменений и их неприемлемость для судейского сообщества. Основной аргумент – предлагаемые поправки создавали колоссальные возможности для исполнительной власти оказывать давление на суд. Эта работа, казалось, дала плоды: Комитет по государственному строительству, который возглавлял работу над законопроектами, встал на сторону судей и по многим позициям начал отбрасывать или пересматривать предложения группы Козака.

Судьи высших судов вступили в открытую полемику относительно обсуждаемых законопроектов, вынося все разногласия в публичную плоскость и прямо называя своих оппонентов, которые намеревались ограничить независимость судей. Первый зампред Верховного суда Виктор Жуйков дал газете «Коммерсантъ» интервью, в котором ставил честный диагноз: «С прокуратурой мы объединяться не пробовали, поскольку их проблемы не имеют ничего общего со статусом судей. Я думаю, что там с удовольствием поддержат все предложения, направленные на снижение гарантий нашей неприкосновенности. Разве прокурору будет плохо от того, что судья станет более управляемым?» Но на этом он не остановился и пошел дальше, практически прямо обвинив администрацию президента в желании поставить судейскую систему под свой контроль: «Я полагаю, что в этой части судебная реформа превращается в контрреформу. Либо ее авторы этого не понимают, либо осознанно хотят сделать судей зависимыми. Я, конечно, не могу утверждать, что администрация президента заинтересована в подконтрольной судебной власти. Но то, что в итоге получится именно такой результат, я уверен»[216].

Это обвинение вызвало озлобленность в Кремле[217], и Дмитрий Козак немедленно ответил: «Судьи говорят о недопустимости ущемления их прав. ‹…› В стране сложилась очень опасная ситуация: у нас появилась каста из 20 тысяч неприкасаемых, которые работают сами на себя. ‹…› Судебная система превратилась в бюро по трудоустройству граждан; там стабильно и не капает… У нас самые неприкасаемые судьи в мире. Они 10 лет строили себе дом, а теперь кто-то пришел и пытается его разрушить. Мы хотим сделать судей максимально независимыми. Однако призывы оставить их в покое и просто дать денег неприемлемы»[218]. На одном из заседаний думского комитета Дмитрий Козак в ярости произнес фразу, которая, несомненно, достойна занять место среди принципов авторитарных лидеров: «Независимость стала для судей самоцелью. Нам, гражданам, независимость ничего не гарантирует». Гражданам нужна «беспристрастность» судей, которая и «есть цель» судебной реформы[219].

Против президентских новаций выступила зампред Конституционного суда Тамара Морщакова: «…Председатель (суда) возбуждает дисциплинарное производство в отношении судьи (сейчас такого производства нет). Причем в законе четко не определены проступки, за которые можно привлечь к дисциплинарной ответственности. То есть если судья первой инстанции вынес приговор, неугодный вышестоящему суду, то этот приговор не только отменяют, но и судья может за это пострадать. Должен судья бояться? Должен»[220]. К ней присоединяется другой судья КС, Владимир Ярославцев: «Если ряд нововведений в законодательство, предложенных группой во главе с Дмитрием Козаком, будет утвержден, то судебному корпусу грозит лишение самостоятельности и независимости»[221].

Но это не остановило Кремль. Президентская команда, проиграв сражение в думском комитете, преодолела сопротивление на пленарном заседании, получив поддержку лидеров основных думских фракций, которые выступили с совместным заявлением, призвав голосовать за президентские новации вопреки позиции профильного комитета.

Представляя законопроект, Дмитрий Козак пошел на прямой обман, заявив, что он согласован с Советом судей, хотя прекрасно знал, что никакого согласия не было и судейское сообщество выступало резко против предлагаемых поправок[222]. Голосование в Думе шло с нарушениями процедурных и юридических норм, о чем прямо говорила Тамара Морщакова: «…Нельзя было вносить такие поправки [в УПК, первое чтение которого было четыре года назад], которые грубо противоречат действующим законам “О статусе судей”, “О судебной системе” и “О Конституционном суде”. В этом видится определенный тактический ход: глава об ограничении судейского иммунитета была внесена как дополнительная и принималась во втором чтении наряду с массой других поправок…[223] Следующим этапом после принятия УПК стало принятие в первом чтении закона “О статусе судей”. При его обсуждении, чтобы снять все сомнения, депутатов убеждали: поскольку вы приняли во втором чтении нормы УПК, упрощающие порядок привлечения судей к уголовной ответственности, то нельзя не одобрить и аналогичные положения закона о статусе. Не может же Госдума сама себе противоречить? По такому же принципу автоматически приняты и основные поправки к федеральным конституционным законам “О судебной системе” и “О Конституционном суде”. Между тем для изменения конституционных законов требуется более 300 голосов»[224].

К концу ноября сопротивление судей было сломлено, и закон со всеми президентскими поправками прошел через обе палаты парламента. Судейское сообщество не смогло получить политической поддержки, никто из парламентариев не стал высказываться против кремлевских реформ и никто не стал обращаться по этому поводу в Конституционный суд. Осознав свое одиночество, высшие суды (ВС и ВАС) также отказались от попыток оспаривать конституционность новых законов, хорошо понимая, что при новом политическом раскладе для Кремля не составит труда провести «тонкую настройку» законодательства и уволить всех недовольных, как это случилось в начале 2001 г., когда из состава Конституционного суда были выведены судьи, занимавшие слишком независимую позицию.

Телефонное право

К каким результатам привела путинская судебная реформа?

Через три года после ее начала Дмитрий Козак, ее автор, признал ее провал и назвал сложившуюся в судебной системе ситуацию «катастрофической и угрожающей»: «Так же, как и другие, эта система поражена коррупцией, и правды там найти невозможно»[225]. Конечно, три года для судебной реформы – слишком маленький срок, чтобы подводить итоги, как и в любой другой реформе, где многое связано с изменением поведения людей. Однако этого времени оказалось достаточно, чтобы подтвердить главные опасения – по независимости российской судебной системы был нанесен сильнейший удар и она вновь стала подчинена исполнительной власти.

Весной 2003 г. практикующий юрист Эдуард Ребгун, который три года спустя был назначен внешним управляющим при банкротстве ЮКОСа, сказал: «…Шагов, сделанных на пути модернизации судебно-правовой системы, даже теоретически недостаточно, чтобы защитить ее от проникновения коррупции. На практике, по моему мнению, судебная система поражена этой страшной болезнью, как раковой опухолью, дающей метастазы… многие бизнесмены сейчас уже не хотят рисковать и платят суду по экономическим спорам даже за принятие законного решения… Все это гнусно, но стало практически повсеместным, потому что большинство судей подвергаются атаке административными органами и пакетами вознаграждений за “правильное”, а точнее, “нужное” решение. И большинство, подчеркиваю, не некоторые, а большинство судей готовы принять “нужное” решение»[226]. Это касается не только рядовых судей, но и высших российских судов. В 2006 г. заместитель председателя ВАС Василий Витрянский публично заявил: «На нас оказывается давление, проводятся всевозможные совещания в рамках исполнительной власти, где пытаются навязать нам отмену нашего постановления»[227].

В конце 2007 г. на съезде Совета судей состоялся резкий диалог между руководителями высших судов. Когда председатель ВАС Антон Иванов заявил «Скажу прямо, в последнее время независимость судей не выросла. И это еще очень дипломатично сказано», председатель Верховного суда Вячеслав Лебедев немедленно отреагировал: «Независимость судей – это извечная тема… гарантии [независимости] уже обеспечены, их надо только соблюдать. А если у какого-то судьи не хватает “стержня” и он начинает под кого-то подлаживаться, то гарантии тут ни при чем. Такому судье надо бежать из судебной системы, ему в ней не место»[228]. Что происходит с судьями, у которых есть «стержень», все увидели через полгода.

В мае 2008 г. в Москве состоялся, казалось бы, рядовой суд: чиновник подал иск к журналисту о защите чести и достоинства. Чиновник был совсем непубличный человек – генерал ФСБ, референт управления президента по кадровым вопросам Валерий Боев. Ответчик – тогда еще не подписавший свой «контракт с Мефистофелем» телеведущий Владимир Соловьев, который в одной из своих радиопередач сказал, что «нет независимых судов в России. Есть суды, зависимые от Боева» и что именно этот чиновник «командует Высшим арбитражным судом». Но этот суд оказался совсем необычным: в качестве свидетеля со стороны журналиста согласилась выступить заместитель председателя ВАС Елена Валявина[229]. Отвечая на вопрос адвокатов, она заявила, что в ходе рассмотрения ею одного из дел чиновник пришел на прием и сказал, что она «неоднозначно правильно понимает государственные интересы» и попросил отменить ранее вынесенные определения по рассматриваемому делу. Когда Валявина заметила, что никто не вправе давать ей какие-либо указания, кремлевский чиновник прямо сказал: «Вам же еще переназначаться нужно»[230], добавив, что при рассмотрении вопроса о переназначении у нее «возникнут проблемы». Также Валявина заявила, что Боев обращался с такой же просьбой к другому судье по другому делу. На вопрос, какую роль мог играть данный чиновник в назначении судей, Елена Валявина ответила: «Он как представитель администрации президента присутствует на заседаниях Высшей квалификационной коллегии судей, где может обнародовать определенные материалы [и высказаться против назначения судьи]. От него также зависит скорость назначения судей на должность»[231].

После этих показаний и просьбы адвоката журналиста вызвать в качестве свидетелей трех других высокопоставленных судей из разных регионов России Валерий Боев отозвал свой иск. Хотя Генеральная прокуратура обязана была рассмотреть данное заявление и возбудить уголовное дело по факту вмешательства в деятельность суда, этого не было сделано. Что, конечно, никого не удивило.

В 2009 г. тот же Антон Иванов снова вынес на обсуждение судейского сообщества проблему продолжающегося давления на судей и подчеркнул нежелание силовиков с этим бороться. На очередном съезде судей он предложил пойти на крайние меры: «Когда мы пишем [в правоохранительные органы] заявления о фактах оказания на нас давления, нам присылают ответы с отказами. В итоге судьи не знают, куда им обращаться. Считаю целесообразным предоставить судам право возбуждать уголовные дела по фактам воспрепятствования осуществлению правосудия»[232]. Нужно ли говорить о том, что коллеги Иванова не поддержали это предложение и даже не стали его обсуждать. Мы не знаем, имел ли в виду Антон Иванов дело Валявиной, но сам он через три года на своей шкуре убедился в том, что давление Кремля не ослабевает: будучи председателем ВАС, он не осмелился предложить кандидатуру Елены Валявиной еще на один срок, когда срок ее полномочий на должности заместителя председателя ВАС истек. А через три года, после объединения ВАС и Верховного суда, Елена Валявина не вошла в состав объединенного Верховного суда России.

В 2011 г. Конституционный суд России получил возможность поддержать российских судей и хоть немного укрепить их независимость: к нему на рассмотрение попал запрос о практике применения норм закона, позволяющих лишать судей их статуса. Хотя судья-докладчик Михаил Клеандров заявил, что «оспариваемые нормы следовало признать неконституционными», поскольку их «чрезмерная неопределенность» позволяет «наказывать или не наказывать судью за одно и то же деяние», КС не решился сломать или ослабить систему страха, в которую были помещены все российские судьи. Своим решением КС оставил квалификационным коллегиям, члены которых находятся в полной зависимости от председателей судов и представителей президента в коллегиях, право по своему усмотрению казнить или миловать судей, опираясь на нечеткие и порою противоречащие друг другу нормы закона[233].


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Хотя базовые принципы судебной реформы были закреплены в законах, принятых к концу 2001 г., подгонка законодательства под нужды Кремля продолжалась все последующие годы. На графике 5.1 хорошо видно, что не было ни одного года, когда бы тот или иной закон не подвергался корректировке. Тем самым Кремль посылал судейскому сообществу достаточно внятные сигналы о том, что любые нормы закона, регулирующие статус судей, могут быть в любой момент изменены в любом направлении.

Среди всех изменений законодательства два были наиболее важными: набор поправок, регулирующих деятельность Конституционного суда, который в самом начале президентства Владимира Путина играл существенную сдерживающую роль, и решение о ликвидации Высшего арбитражного суда.

Унижение суда

Слишком активный судья

Конституционный суд в России появился в ноябре 1991 г., за полтора месяца до исчезновения Советского Союза. Первым председателем высшей судебной инстанции стал амбициозный 48-летний юрист Валерий Зорькин. С самого начала Конституционный суд заявил о себе как о независимом органе власти, не побоявшемся вступить в прямую конфронтацию с президентом Ельциным и с общественным мнением. В середине января 1992 г. КС признал не соответствующим Конституции указ президента о создании объединенного министерства внутренних дел и безопасности, который ликвидировал в России КГБ как самостоятельную структуру. В ноябре 1992 г. КС признал не соответствующим Конституции указ Бориса Ельцина о запрете компартии, что позволило коммунистам воссоздать свои партийные структуры по всей стране. Эти решения не соответствовали общему духу перемен и не позволили России осуществить окончательный разрыв с советским прошлым, с двумя наиболее одиозными структурами, которые обеспечивали удержание власти в стране на протяжении 75 лет. Невзирая на это, судьи не побоялись принять такие решения, руководствуясь буквой закона.

Отношения Конституционного суда и президента Ельцина резко обострились во время драматического политического кризиса 1993 г. Конституция России, принятая во времена Советского Союза, создавала серьезные противоречия во взаимоотношениях законодательной и исполнительной власти, решить которые путем компромиссов и переговоров не удавалось. Неожиданно для многих Конституционный суд и его председатель решили сыграть активную роль в этом противостоянии, по собственной инициативе вынося отдельные вопросы на рассмотрение суда, принимая решения, которые еще больше накаляли обстановку. В марте по инициативе Валерия Зорькина КС принял решение о неконституционности телевизионного обращения президента. В апреле КС заблокировал попытку Ельцина выйти из конфликта путем проведения референдума. В ответ на это Ельцин заявил, что «авторитет Конституционного суда в его глазах сильно упал» и что он больше не намерен обращаться в суд, который прочно занял пропарламентскую позицию.

21 сентября президент Ельцин решил разрубить гордиев узел, подписав указ о роспуске парламента и о проведении новых выборов с одновременным референдумом о принятии новой Конституции страны. Уже на следующий день, собравшись в неполном составе, КС по своей инициативе рассмотрел это решение и постановил, что действия президента Ельцина нарушают нормы Конституции и служат основанием для отрешения его от должности. Попытки ряда судей КС смягчить ситуацию и обсудить действия другой стороны конфликта не привели к успеху – большинство судей поддержали позицию председателя, который представил заключение на заседании парламента, и приостановили полномочия судей, выступавших против принятого решения. Хотя через несколько дней Зорькин смягчил свою позицию и предложил «нулевой вариант» – одновременные перевыборы президента и парламента, – было уже поздно; президент и его окружение считали, что председатель КС попытался стать участником политической борьбы, выйдя далеко за пределы своих полномочий.

Политический конфликт перешел в вооруженное столкновение, закончившееся победой президента. Сторонники парламента с оружием в руках захватили помещения московской мэрии и телевизионного центра, после чего президент Ельцин отдал приказ использовать армейские подразделения для штурма здания парламента и подавления мятежа. Установив полный контроль над ситуацией и подавив сопротивление оппонентов, Кремль добился отставки Валерия Зорькина с поста председателя КС – глава президентской администрации звонил судьям и ставил их перед выбором: или они оказывают давление на своего председателя и добиваются его отставки, или все судьи будут лишены своих полномочий. Самому Зорькину пообещали возбудить против него уголовное дело по поводу «правового обеспечения конституционного переворота». Уйдя в отставку, Зорькин остался судьей КС, продолжал свою работу, но внутренне не смирился с таким исходом. Почти через 20 лет после тех событий он выплеснул свои эмоции, публично обрушившись на первого российского президента, ушедшего из жизни за четыре с половиной года до этого: «Ельцин наломал дров… [из-за него] страна была брошена в пучину криминальных разборок, межнациональных конфликтов, в пучину деструкции, разрушительства, в какой-то момент оказалась буквально на грани небытия»[234].


Второе пришествие

В феврале 2003 г. истекли полномочия председателя КС Марата Баглая[235], но он не смог избраться на новый срок, хотя его изо всех сил поддерживал Кремль[236]. Баглай был удобен Кремлю: после прихода Путина к власти КС не принял ни одного решения, не устраивавшего Кремль, а в 2001 г. Баглай отказался встать на сторону многих своих коллег и молчаливо поддержал действия президента по ограничению полномочий судей и введению упрощенной процедуры привлечения их к ответственности. Но лояльность Кремлю привела к тому, что Баглай испортил отношения со многими судьями и лишился поддержки большинства в КС. Новым председателем КС неожиданно стал Валерий Зорькин, чье избрание в тот момент стало очевидной пощечиной Кремлю – судьи решили поставить во главе человека, который не боялся противостоять власти и который служил живым напоминанием о силе независимого суда в России. Очевидно, большинство судей КС рассчитывали, что новый председатель станет менее зависимым от Кремля. Но… о прошлом помнили не только голосовавшие судьи, но и сам Зорькин, который сказал, что «из тех событий разумные люди должны извлекать уроки»[237].

Новый председатель КС трезво смотрел на мир и не боялся говорить вслух о тех проблемах, с которыми сталкивалось судейское сообщество. Осенью 2004 г. в прессе развернулась горячая полемика между ним и руководством Верховного суда, причиной которой стали нелестная оценка Зорькиным положения дел в российских судах. Он заявил что «[судебная] реформа не изменила в целом негативного взгляда большинства населения на российскую судебную систему… граждане продолжают считать: суд в России неэффективен, несправедлив либо вообще – коррумпирован… Мздоимство в судах стало одним из самых мощных коррупционных рынков в России. Судебная коррупция встроена в различные коррупционные сети, действующие на разных уровнях власти: например, в сети по развалу уголовных дел и по перехвату чуждого бизнеса»[238].

Так же трезво Валерий Зорькин смотрел и на изменившийся политический баланс в России, прекрасно осознавая, что реальная власть в стране резко сместилась в сторону президента. Ведь именно к президенту Путину пошли руководители трех высших судов, когда осенью 2003 г. они увидели, что требуется законодательное урегулирование нечетко проведенных границ между их полномочиями. Хотя принятие законов в России являлось функцией парламента, руководителям судов было понятно, что там нет политиков, готовых обсуждать эту проблему и тем более принимать решения[239]. Но президент решал не только вопросы изменения законодательства, его администрация обеспечивала решение текущих вопросов обеспечения деятельности КС и судей – от ремонта помещений до приобретения автомобилей и обеспечения судей жильем. При этом Зорькин быстро понял, какова реально степень его зависимости от Кремля: «Разве могут быть независимы судьи при таком материальном обеспечении… я сам выколачиваю квартиры для новых судей, некоторые из которых по два года не могли получить жилплощадь в Москве»[240].


Унижение

В конце 2006 г. Кремль подверг КС публичному унижению, а смирение, с которым это было принято, зафиксировало подчиненное место суда в системе российской власти.

Владимир Путин родился и вырос в Петербурге. После переноса столицы в Москву в 1918 г. город потерял динамику развития и постепенно превратился в очень большой, но провинциальный город. Став президентом, Путин уделил много внимания повышению статуса Петербурга, и весьма скоро город стали называть второй столицей России. По указанию Кремля крупнейшие государственные компании и банки переводили свои штаб-квартиры в Петербург, чтобы наполнить казну города своими налоговыми платежами. Перед празднованием в 2003 г. 300-летия города правительство по указанию Путина приняло программу, которая была профинансирована из федерального бюджета и предусматривала массовые инвестиции в городскую инфраструктуру.

В 2003 г. Валентина Матвиенко в рамках своей предвыборной программы на пост губернатора Санкт-Петербурга пообещала добиться перевода трех российских высших судов в Петербург. Когда в начале 2004 г. правительство стало обсуждать эту идею, судейское сообщество выступило резко против, и этот план был отложен в сторону. Однако о нем не забыли, и в декабре 2005 г., за день до вынесения Конституционным судом решения по поводу отмены выборов губернаторов, Матвиенко выступила в Госдуме и предложила законодательно закрепить перевод КС в Петербург. Хотя своим решением по поводу отмены выборов губернаторов КС полностью поддержал президентские инициативы, через три дня Владимир Путин заставил Валерия Зорькина публично одобрить перевод суда в Петербург[241].

Эта позиция вызвала возражения со стороны судей КС – без объяснения причин и вопреки их мнению их поставили перед необходимостью менять сложившийся образ жизни. Работа в отрыве от других органов власти, необходимость регулярных поездок в Москву, очевидные бытовые проблемы – все эти аргументы были отвергнуты Кремлем, и законопроект стал быстро двигаться через парламентские процедуры. В середине декабря 2006 г., после того как закон был принят Думой, Зорькин неожиданно выступил с громким публичным обращением к президенту и обеим палатам парламента, в котором обвинял законодателей в подрыве независимости, самостоятельности и престижа Конституционного суда[242]. Однако его возмущение касалось формы, а не содержания закона – на последнем этапе из его текста исчезли положения о праве суда проводить выездные заседания и иметь свое представительство в Москве. Короткой встречи с президентом, в ходе которой Владимир Путин пообещал вернуть удаленные положения закона в обмен на то, что КС не будет злоупотреблять правом проведения выездных заседаний в Москве и его переезд в Петербург будет полноценным, оказалось достаточно, чтобы Зорькин снял свои возражения к закону. Еще через несколько дней Совет Федерации наложил вето на закон, принятый Госдумой, после чего в него были внесены все обещанные президентом поправки.


Креативный судья

Внимание Владимира Путина к позиции председателя КС и готовность идти с ним на компромисс (в непринципиальных вопросах) не было случайным. К этому времени Валерий Зорькин стал важным элементом выстроенной Кремлем системы управления – председатель КС с энтузиазмом воспринял позицию о примате интересов государства в России над интересами и свободами личности и стал активно проводить эту линию в деятельности суда. Решения КС, объясняющие отсутствие противоречий между Конституцией и политическими реформами Кремля, стали аргументироваться тем, что положения Конституции могут трактоваться с учетом «развивающегося социально-исторического контекста», а решения самого КС могут пересматриваться «с учетом конкретных социально-правовых условий их реализации, в том числе с учетом изменений в системе правового регулирования»[243].

Такое вольное обращение с нормами российской Конституции априори признавало право Кремля на любые изменения законодательства и исключало возможность оспаривания принимавшихся законов. Летом 2003 г. КС признал конституционным запрет на проведение референдумов в год президентских и парламентских выборов. Зимой 2005 г. в суде не удалось оспорить резкое повышение обязательной численности для политических партий и запрет на создание региональных партий, что (как мы увидим в следующей главе) стало поворотным моментом в реформе системы политического представительства в России. В декабре 2005 г. КС признал конституционным порядок назначения губернаторов по предложению президента и отказался рассматривать запрос о конституционности права президента на увольнение губернаторов «за утрату доверия» и его права на роспуск региональных парламентов. Неожиданно для Кремля оказалось, что тот, кто противился усилению президентской власти в начале 1990-х, через 10 лет стал сторонником такой политики, то есть безо всякого нажима на него согласился кооптироваться в вертикаль власти, видимо, хорошо помня, что это значит – быть низвергнутым с вершины пирамиды.

И снова зачистка

После того как Владимир Путин стал президентом в 2000 г., качественный состав КС стал быстро меняться. Согласно российскому законодательству полномочия президента по выдвижению кандидатов в судьи КС ничем не ограничены – хотя закон дает право выдвижения кандидатов многим субъектам политической жизни и гражданского общества, президент не обязан рассматривать эти кандидатуры или объяснять свой выбор. По мере ухода в отставку судей, до своего назначения имевших опыт работы в высших судах или бывших депутатами парламента, приходили не имевшие опыта работы на государственном уровне, но готовые во всем поддерживать Кремль, а в силу очевидной низкой квалификации большинство из них безоговорочно поддерживало позицию председателя КС[244]. Утверждение новых судей КС через Совет Федерации не приносило сюрпризов, все кандидатуры одобрялись без промедления. О принципиальности верхней палаты парламента, которая в 1995–1997 гг. четыре раза отвергала кандидатуры судей КС, вносившихся президентом Ельциным, можно было не вспоминать. Последующие события показали, что Кремль выбирал правильных кандидатов – ни одна из президентских инициатив после этого не была торпедирована.

А тех судей, кто пытался занять независимую позицию, подвергали давлению и гонениям.

В апреле 2008 г. ФСБ запретила въезд в Россию проработавшей несколько лет в Москве журналистке Наталье Морарь, заявив, что ее деятельность создает угрозу национальной безопасности страны. Попытка оспорить это решение в суде не увенчалась успехом – суды заявили, что у них нет полномочий оспаривать решения российской тайной полиции. Через год это дело пришло на рассмотрение в Конституционный суд России, который отказался признать нарушение конституционных прав и свобод. Это решение не было поддержано двумя судьями, которые выступили с особыми мнениями. Через три месяца один из них, Владимир Ярославцев, дал громкое интервью, в котором достаточно откровенно обрисовал ситуацию в России: «Усиление авторитаризма приводит ко все большей зависимости судей… центр принятия решений находится в администрации президента. Авторитарный режим хочет удержаться у власти как можно дольше. ‹…› Органы безопасности могут делать, что хотят, а судам остается только утверждать их решения. Органы безопасности – вот кто правит…»[245].

Вскоре впервые в истории на закрытом пленуме КС Зорькин обвинил судью Ярославцева в нарушении Кодекса судейской этики и закона «О статусе судей», предписывающих судьям «избегать всего, что может умалить авторитет судебной власти», а также «вне рамок профессиональной деятельности подвергать сомнению постановления судов, вступивших в законную силу, и критиковать профессиональные действия своих коллег». Однако предложение признать случившееся «дисциплинарным проступком», что могло повлечь прекращение полномочий судьи КС, не было поддержано большинством судей. Владимиру Ярославцеву лишь рекомендовали выйти из состава Совета судей, где он работал как представитель КС.

После этого судья Алексей Кононов, который также выступил против произвола ФСБ[246], сказал, что «Ярославцева в лучших традициях уже “высекли” на нашем пленуме» и что законодательство в стране меняется таким образом, «чтобы у исполнительной власти была возможность руководить и судебной системой»[247]. Кононову не простили того, что он решил вынести сор из избы. «Выносить критические выступления на страницы газет недопустимо… в особых мнениях можно излагать собственное видение, но не критиковать вступившие в силу решения суда», – заявил один из его коллег[248]. Кононову предложили добровольно уйти в отставку, чтобы избежать рассмотрения дела о дисциплинарной ответственности. «…Мы не прибегали к репрессалиям, связанным с основаниями ухода. Судьи рекомендовали…» – так сказал об этом Валерий Зорькин[249].

Ухудшение качественного состава Конституционного суда и его переезд в Петербург повлекли за собой резкое падение его престижа, что стало проявляться в отношении к нему представителей исполнительной власти: на заседания суда перестали приходить не только федеральные министры и руководители палат парламента, но и их заместители. «Крупные чиновники предпочитают не ездить сюда… уровень представительства всех центральных органов власти сразу снизился до уровня чиновников Северо-Западных управлений, явка в суд жалобщиков уменьшилась, и это плохо», – сказал заместитель председателя КС Владимир Стрекозов[250].

КС всячески демонстрировал свою лояльность Кремлю. В тех нечастых случаях, когда Конституционный суд просто не мог не признать неконституционность принятых законов, он никогда не отваживался объявлять нормы таких законов не имеющими юридической силы, предпочитая давать свое видение относительно того, как их следует трактовать и применять[251]. Но КС зря рассчитывал на хотя бы внешнее уважение к своим решениям, рекомендуя парламенту изменить законы так, чтобы они не противоречили Конституции. Хотя отдельные положения законов о митингах, о прокурорском надзоре за некоммерческими организациями (НКО), об отмене выборов мэров объявлялись неконституционными, российские суды игнорировали эти решения КС, а парламент отказывался отменять оспоренные нормы законов. К настоящему времени Дума отказалась рассматривать поправки как минимум к трем десяткам законов, по которым КС вынес отрицательные заключения и предложил изменить[252].


Бессменный судья

Но понижение статуса Конституционного суда на судьбе Валерия Зорькина отразилось «с обратным знаком».

В 2009 г. Кремль лишил судей Конституционного суда закрепленного в законе права на избрание своего председателя. Было объявлено, что поскольку председатели ВС и ВАС назначаются Советом Федерации по представлению президента, то и председатель КС должен назначаться таким же образом. Гадис Гаджиев, один из «долгожителей» Конституционного суда, получивший свои полномочия одновременно с Зорькиным в момент формирования первого состава суда осенью 1991 г., резко отреагировал на новый порядок, сказав, что он «противоречит принципу самостоятельности судебной власти», свидетельствует о «непонимании конституционного судопроизводства» и является косвенной попыткой «давления на суд»[253], что не могло вызвать ничего, кроме улыбки, у сотрудников президентской администрации. Одновременно с этим срок полномочий председателя КС был увеличен с трех лет до шести.

Такие изменения в закон были внесены в период президентства Дмитрия Медведева. Это наталкивает на мысль, что таким образом Кремль готовился к возможному рассмотрению в Конституционном суде вопроса о третьем президентском сроке Владимира Путина. Такая угроза существовала в связи с определением Конституционного суда РФ от 5 ноября 1998 г. № 134-О о трактовке положения ст. 81.3 Конституции России, говорящей об ограничении возможностей для избрания на пост президента, и председателю КС, чьи полномочия истекали в 2012 г., был продемонстрирован весьма привлекательный приз. Но этот страх оказался напрасным: никто из тех, кто имел право оспорить в Конституционном суде решение Владимира Путина пойти на президентские выборы в 2012 г., этим правом не воспользовался.

В 2011 г. незыблемая позиция председателя КС еще больше укрепилась из-за изъятия из закона нормы, которая ограничивала срок его пребывания в КС общим для судей возрастом (70 лет), и нормы, которая давала право пятерым судьям КС ставить вопрос о недобросовестном исполнении председателем КС своих обязанностей, после чего судьбу председателя КС решало тайное голосование судей КС. Одновременно с этим председатель получил новые полномочия: из закона была изъята норма о наличии в составе КС двух независимых друг от друга палат, которые имели равные права по рассмотрению вопросов и принятию решений; отныне все заседания КС должны проходить в полном составе, а председательствовать на заседаниях мог только председатель суда или (в его отсутствие) заместитель (ранее на заседаниях КС и его палат председательствовали все судьи по очереди).

Накануне того момента, когда президент Медведев должен был внести в Совет Федерации свои предложения по кандидатуре председателя КС, Зорькин посчитал необходимым еще раз публично подтвердить свою лояльность. В конце 2011 г., когда в России после массовых фальсификаций при подсчете голосов на выборах начались протестные митинги, он заявил, что «митинговые страсти активно подогревались из-за рубежа». Неудивительно, что после этого КС признал конституционность законов, принятых летом 2012 г., которые резко ограничили свободу публичных мероприятий в России и ужесточили ответственность за нарушение правил их организации, вплоть до тюремного заключения.

В феврале 2012 г. президент Медведев внес кандидатуру Зорькина на пост председателя КС, и через два дня Совет Федерации утвердил его полномочия еще на шесть лет. Такой выбор нельзя было назвать неожиданным: Валерий Зорькин не только не огорчил Кремль ни одним решением, но и громогласно заявил: утверждение о том, что «судебная система находится под пятой Кремля… к Конституционному суду… не имеет никакого отношения… [это утверждение] одиозное и злопыхательское… такого вмешательства нет, не было и, я надеюсь, не будет никогда». И когда ровно через минуту президент Медведев произнес фразу «У меня есть предложение просто обсудить текущую ситуацию, правовые конструкции, которые, может быть, действительно могли бы улучшить работу Конституционного суда», председатель Конституционного суда не услышал в этом ничего нового и непривычного[254].

Точно так же, как не было ничего неожиданного в том, что в декабре 2012 г. КС не увидел нарушений Конституции во введении «муниципального фильтра» при выборах губернаторов или в том, что с подачи председателя КС в конце 2015 г. в России принял решение о необязательности исполнения в России решений ЕСПЧ по запросу госорганов[255]. «Жизнь заставляет нас принимать новые решения… Не то, что черное называть белым!.. А просто жизнь меняется, и это надо учитывать!» – сказал Валерий Зорькин, который хорошо освоил политические реалии современной России.

31 января 2018 г. 75-летний Валерий Зорькин был назначен председателем Конституционного суда на очередной шестилетний срок.

Ненужный институт

На первый взгляд

Вторым важным шагом на пути реформирования судебной системы после 2001 г. стало упразднение Высшего арбитражного суда. Это предложение было высказано Владимиром Путиным в июне 2013 г. и изначально не отличалось особой конкретностью, при желании в нем можно было даже найти прогрессивные намерения: «Мы также немало сделали для того, чтобы искоренить обвинительный уклон в работе правоохранительной и судебной систем, чтобы исключить поводы для перевода хозяйственных споров в уголовное преследование… В целях обеспечения единых подходов к разрешению споров с участием как граждан, так и организаций, а также споров с органами государственной власти и органами местного самоуправления предлагаю объединить Верховный суд Российской Федерации и Высший арбитражный суд…»[256].

Замысел Кремля стал понятен не сразу. Возможно, думалось некоторым, речь идет о том, чтобы взять лучшее из практики деятельности обоих судов и действительно преодолеть существовавшие противоречия между высшими судами, которые порою принимали противоречащие друг другу решения по одним и тем же вопросам. «Речь идет именно об объединении двух высших судов… Затем идет формирование, и шансы у действующих судей ВС и ВАС РФ стать судьями Верховного суда, на мой взгляд, совершенно одинаковые», – заявил советник президента, бывший председатель ВАС Вениамин Яковлев[257]. Основные причины, по которым планируется объединение двух высших судов России, продолжил он, это трудности в разграничении подведомственности и обеспечении единства правоприменения. «Конечно, эти проблемы будут решаться проще, но они останутся. Они неизбежны»[258].

В начале октября 2013 г. Владимир Путин заявил: «У нас нет планов полного слияния судов общей юрисдикции и арбитражных судов»[259]. Но, как подобное часто случалось и в других случаях, это было не более чем отвлекающим маневром: когда через несколько дней набор соответствующих законопроектов, включая изменения в Конституцию, был внесен в Думу[260], сразу стало понятно, что «проект не обсуждался с судьями»[261] и, по словам заместителя председателя ВАС Татьяны Андреевой, в законопроекте «говорится не об объединении высших судов, а фактически о ликвидации ВАС»[262].

Законопроект вызвал жесткое неприятие со стороны судей арбитражного суда. Возможно, уже зная о планах Владимира Путина, за день до объявления президентской инициативы об объединении высших судов, председатель ВАС Антон Иванов дал большое интервью, где, рассказывая о работе системы арбитражных судов, мимоходом обозначил свою позицию: «…Единый высший суд вряд ли будет эффективным»[263].

ВАС направил в Госдуму резко негативный отзыв на законопроект, отмечая его юридические и содержательные проблемы. Критике был подвергнут как текст законопроекта, так и общий порядок проведения реформы. «Все изменения судебной системы РФ должны носить комплексный характер, корректировка законодательства должна осуществляться единовременно», – говорилось в документе[264].

Но это сопротивление не поддержали ни политики (только фракция коммунистов голосовала в Думе против принятия президентских предложений), ни общественность. В начале февраля 2014 г. законы были подписаны и вступили в силу. 6 августа 2014 г. Высший арбитражный суд России прекратил свое существование.

Не вызывает удивления то, что Конституционный суд фактически не стал рассматривать запрос депутатов Госдумы о конституционности президентских инициатив по существу, сославшись на отсутствие полномочий: «Проверка вносимых таким правовым актом поправок в Конституцию Российской Федерации по содержанию норм, будучи фактически проверкой положений самой Конституции Российской Федерации, непосредственно не входит в компетенцию Конституционного суда Российской Федерации…»[265]. Таким образом, Конституционный суд априори признал конституционными любые поправки, которые могут быть внесены в российскую Конституцию в будущем.


Зачем это было нужно?

В чем причина такой немилости к арбитражным судам? Почему Кремль не побоялся практически остановить хорошо работавшую машину, что не могло не создать дополнительных проблем для экономической жизни? Вряд ли это сводилось только к личности председателя ВАС Антона Иванова, который являлся одним из наиболее сильных членов немногочисленной «команды Медведева» и который временами позволял себе делать весьма резкие публичные заявления. Так, например, в декабре 2012 г. на Всероссийском съезде судей он сказал: «…Государство, в котором у граждан не останется права на судебную защиту, – это уже не цивилизованное демократическое государство, это тирания. И не так уж важно, что к этому привело: нехватка денег в бюджете, нежелание что-то менять или иные факторы… Мы стоим перед лицом серьезнейшего кризиса – кризиса доверия к судебной системе…»[266] Неудивительно, что после таких высказываний он не получил никаких предложений по дальнейшему трудоустройству и не вошел в состав обновленного Верховного суда.

Скорее всего, озабоченность Кремля вызывал тот вектор развития, который за последние годы обрела система арбитражных судов. Вектор на повышение независимости суда и на обеспечение верховенства права. Например, нарезка судейских округов в системе арбитражных судов не совпадала с административными границами, что резко снижало возможности региональных и местных властей оказывать давление на судей. В системе арбитражных судов была введена официальная аудиозапись судебных заседаний, которая не позволяла судьям манипулировать позициями сторон и высказанными аргументами при составлении протоколов и вынесении решений[267]. Постановления президиума и пленума были обязательны для арбитражных судов в силу прямого указания закона (в том числе позволяли пересматривать решения, идущие вразрез с разъяснениями таких постановлений) и работали как эффективный инструмент упорядочения практики судов, приведения ее к единообразию. Информационные письма формально имели рекомендательный характер, но по факту также применялись судами, поскольку отражали позицию высшей судебной инстанции. Ни та, ни другая норма не работали в системе судов общей юрисдикции.

Все это привело к тому, что при рассмотрении в арбитраже споров предпринимателей с государственными органами обе стороны имели равные шансы на выигрыш[268], в то время как в уголовных процессах шансы обвиняемых на оправдание в среднем по России по итогам 2016 г., согласно данным Судебного департамента, не превышают 0,37 %[269]. Практика взыскания судебных издержек, поддерживавшаяся ВАС, обеспечивала, например, полное погашение ущерба налогоплательщикам, причиненного налоговыми органами. А в судах общей юрисдикции добиться от государства реальных компенсаций практически невозможно.

Очевидно, что на такую «безответственную» судебную систему, которая была создана в арбитражных судах, Кремль не мог полагаться, поскольку независимый суд представляет слишком серьезную угрозу для сохранения существующей системы власти. Изменить эту систему Кремль не мог, поэтому оставалось одно возможное решение – уничтожить ее.


Зачистка наверху

Помимо уничтожения относительно независимого судебного органа Путин решил провести еще одну чистку на самом верху судебной системы. Закон, практически не претерпевший никаких изменений при прохождении в Государственной думе, перечеркивал принцип несменяемости судей[270] и предусматривал формирование заново полного состава Верховного суда России. И делаться это должно было под полным контролем исполнительной власти, под контролем Кремля.

Притом что в России существует Высшая квалификационная коллегия судей, закон предусматривал создание временного органа, Специальной квалификационной коллегии (СКК), наделенного полномочиями по отбору кандидатов на должности судей Верховного суда страны. Необходимость создания такого органа никак не объяснялась, а позднее выяснилось, что тем самым Кремль закрепил свое право вето на назначение любого из кандидатов, одобренного СКК. Таким образом, главным содержанием задуманных преобразований стала проверка на лояльность и чистка высшей судебной инстанции России.

Зачистка руководства российской судебной системы была тщательной, что лишний раз указывало на важность задачи, поставленной Кремлем. За отведенные законом на ее работу полгода Специальная квалификационная комиссия отвергла более половины кандидатов, утвердив лишь 91 судью Верховного суда из 170, которые должны входить в его состав. Для того, чтобы верховная судебная инстанция могла начать работу в такой ситуации, понадобилось принятие специального закона, который снижал кворум, необходимый для принятия решений[271].

Основным объектом кадровой чистки стал состав Высшего арбитражного суда. Еще до окончательной ликвидации ВАС семеро его судей (из 53 работавших в то время) подали в отставку[272], хорошо понимая, что шансы на переназначение у них минимальные, поскольку все они пришли в ВАС вместе с его председателем Ивановым, которому не нашлось места в объединенном суде. В итоге две трети состава ВАС не прошли процедуру переназначения и лишились судейского статуса; да и в целом к середине лета 2018 г. шестая часть из 30 мест в Коллегии Верховного суда по экономическим спорам (куда перешло рассмотрение дел, ранее попадавших под юрисдикцию ВАС) не была заполнена, что сильно снизило работоспособность этого органа[273]. Даже те эксперты, которые положительно оценили ход процедуры слияния высших судов, отмечали, что высшая надзорная инстанция стала фактически бездействующей: «…Президиумом ВС в проанализированный период (с 6 августа 2014 г. по 31 декабря 2015 г.) были рассмотрены лишь четыре арбитражных экономических дела. Соответственно, его надзорная активность в части разрешения экономических споров близка к “нулевой”».

* * *

Начиная судебную реформу в 2001 г., Кремль публично провозгласил ее целью повышение общественного доверия к судебной системе. Десять лет спустя, выступая в декабре 2012 г. на VIII Всероссийском съезде судей, Владимир Путин говорил об этом как о достигнутом результате (не забыв преподнести «по привычке» судьям очередной подарок[274]). На первый взгляд, это подтверждалось социологами: если в 2002 г. доля доверяющих судам составляла 25 %, то к концу 2010 г. она выросла до 53 %[275]. Однако одновременно с этим продолжала расти доля тех, кто не доверял судебной системе: правительство рассчитывало прийти к 6 %-ному уровню недоверия, но на практике этот показатель вырос до 43 % к концу 2010 г. В последующие годы оба показателя оставались на этом же уровне, что говорило об отсутствии какого-либо прогресса, а в общих рейтингах доверия суды оказывались существенно ниже президентской администрации, прокуратуры и ФСБ. Стоит ли удивляться тому, что в обновленной версии программы «Развитие российского правосудия» (2013–2020 гг.) показатель доверия к судам не был включен в критерии оценки ее эффективности?[276]

В 2010 г. Международная комиссия юристов проводила комплексное обследование российской судебной системы, по результатам которого выпустила свой доклад. Хотя с того времени прошло уже несколько лет, отдельные выдержки из него весьма точно характеризуют положение дел в российских судах:

«Несмотря на некоторые успехи в реформировании судебной системы, в частности в начале 1990-х, а также повышение размера заработной платы судей и улучшение материальных условий их существования, проводились и контрреформы, имевшие весьма пагубные последствия. Поэтому сейчас совсем не очевидно, что исполнительная и законодательная ветви власти всерьез предприняли последовательные попытки по созданию независимой судебной системы. Отсутствие четкой политической воли и консенсуса, несомненно, является далеко не последней причиной замедленного и неравномерного темпа осуществления судебной реформы… Существующее законодательство и административная практика, совершенно очевидно, только усугубляют неудовлетворительное состояние с независимостью судебной системы, так как не могут защитить судей от неправомерного влияния со стороны государства и частных лиц… Система требует от судей проявления лояльности по отношению к государственным органам и определенным должностным лицам»[277].

Тотальный контроль Кремля за назначениями и карьерами судей, его постоянное давление на суды и судебную систему привели к формированию в России двух различных типов правосудия – «общего» и «специального».

В рамках «общего» правосудия, по выражению Владимира Путина, «принятие судьей и судом решения – это венец деятельности всей правоохранительной системы: МВД, либо ФСБ, либо других правоохранительных органов, следственных структур»[278]. Это означает, что, обладая самостоятельностью в принятии решений, российские судьи практически всегда предпочитают соглашаться с позицией прокуратуры и следствия. Судьи, не моргнув глазом, удовлетворяют запросы следователей на прослушивание телефонных разговоров[279] и на заключение подозреваемых под стражу на время проведения следствия независимо от тяжести преступления; во время процессов судьи отказываются рассматривать доказательства защиты, допрашивать представленных защитой свидетелей или рассматривать в качестве доказательств защиты видео- и аудиозаписи. Поэтому слово «невиновен» в российских судах звучит менее чем в одном приговоре из ста, а более чем в двух третях судебных разбирательств обвиняемые предпочитают идти на сделку с правосудием, понимая бессмысленность защиты и признавая вину даже при отсутствии доказательств в надежде на смягчение наказания[280].

В рамках «специального» правосудия российские судьи безропотно признают наличие «государственных интересов», рассмотрение таких случаев осуществляется «специализирующимися» на этом судьями, которые беспрекословно следуют получаемым указаниям. Само понятие «государственных интересов» трактуется весьма широко: в одном случае это может быть прямое указание из Кремля, в другом – намек от руководителя местной полиции. В одном случае оппозиционный политик может признаваться виновным, хотя в ходе процесса обвинение оказывается неспособным предъявить сколь-либо убедительные доказательства его вины. В другом – бизнесмен может потерять принадлежащую ему компанию, поскольку суд благожелательно отнесся к просьбе полиции о замораживании банковских счетов организации. Во всех подобных случаях решения судей предопределяются кем-то, кто имеет возможность сделать судье предложение, от которого тот не сможет отказаться.

Реализовав судебную реформу, Владимир Путин добился желанного результата: полную подчиненность каждого судьи в отдельности и всей судебной системы целиком. Хотя такая судебная система не может защищать интересы российских граждан, она отлично справляется с защитой политических интересов самого Путина, а также имущественных интересов его друзей.

В начале 2018 г. Кремль внес в Думу набор технократических поправок в законодательство, большинство из которых было подготовлено рабочей группой Алексея Кудрина[281]. Предложения экспертов были достаточно широкими и комплексными и были направлены на реальное повышение независимости судей, однако Кремль выхолостил самые радикальные из них, сделав главной целью ускорение судебного процесса. Согласно предложенным поправкам председатели судов утратят часть своих полномочий (например, контроль над административными вопросами в судах, распределением материальных благ, назначением судей для рассмотрения конкретных дел и т. д.), а во всех судах будет введена обязательная аудиозапись заседаний. Но главный элемент системы подчинения судей президентской администрации – управление всеми назначениями и продвижениями по карьерной лестнице со стороны Кремля – остался нетронутым, хотя эксперты Кудрина называли отказ от этого самым важным элементом своих предложений.

Глава 6

Убирая конкуренцию

Программа нашей партии простая: мы хотим править Италией.

Бенито Муссолини

Всего через 10 дней после своей инаугурации в мае 2000 г. Владимир Путин сообщил о намерении построить в России «вертикаль власти» и предложил существенным образом изменить принципы отношений федерального центра с регионами. В ходе бурных политических сражений лета 2000 г. региональные элиты смирились со значительным ущемлением своих прав и возможностей, сумев, однако, отстоять при этом свою самостоятельность: при поддержке Конституционного суда губернаторам фактически удалось торпедировать путинскую инициативу о праве президента на снятие губернаторов с должности. Однако «губернаторской партии» пришлось расстаться со всеми помыслами о приходе к власти. После удаления региональных лидеров из Совета Федерации казалось, цель президента Путина достигнута.

Но вскоре выяснилось, что он понимал вертикаль власти гораздо шире. Без предупреждения Кремль начал последовательный процесс трансформации политической системы страны, результатом которого стало полное подавление политической конкуренции в России. Часть оппозиционных политиков предпочла синицу в руках и согласилась сотрудничать с Кремлем в жестко очерченных рамках; другие, отказавшиеся быть лояльными, были названы «несистемной оппозицией» и вытеснены из политической жизни. Уже в середине первого президентского срока Путина Кремль получил полный контроль над высшим законодательным органом власти страны, а сам президент – возможность распоряжаться законодательным ресурсом государства в своих интересах, преследуя свои цели.

Триумф демократии

Хотя на президентских выборах в июне 1991 г. Борис Ельцин был избран уже в первом туре, получив более 57 % голосов, он никогда не имел устойчивой поддержки большинства российского парламента и постоянно сталкивался с необходимостью строительства ситуативных коалиций. За год до своего избрания Борис Ельцин лишь в третьем туре смог стать победителем выборов на пост председателя Верховного совета РСФСР. Хотя в целом тот состав российского парламента поддерживал многие реформаторские идеи и планы, столкновения между президентом и парламентом не были редкостью.

Эти трения начали нарастать после распада СССР, когда Верховный совет России превратился в полноценный высший законодательный орган нового государства. С одной стороны, неудачное начало экономических реформ серьезно ухудшило ситуацию в стране и парламент стал центром критики правительства. С другой стороны, в силу своего амбициозного характера Руслан Хасбулатов, председатель Верховного совета, хотел доминировать на политической арене. Он добивался верховенства парламента над президентом, часто срывая достижение компромисса и переводя многие противоречия в личностную плоскость[282]. Конфликт между президентом и Верховным советом постепенно нарастал и, в конце концов, в октябре 1993 г. перерос в вооруженное противостояние, в котором победителем вышел Борис Ельцин.

В ходе состоявшихся через два месяца выборов в Государственную думу Ельцин не стал поддерживать ни одну из политических партий, заявив о намерении оставаться «президентом всех россиян». В голосовании по партийным спискам победила ЛДПР во главе с националистически-популистским лидером Владимиром Жириновским, набравшая 22,5 % голосов. На втором месте оказалась реформаторская партия во главе с Егором Гайдаром, которая набрала 15,5 % голосов, но благодаря более успешному результату в мажоритарных округах смогла создать количественно равную с ЛДПР фракцию. Наличие в нижней палате парламента восьми партий, преодолевших 5 %-ный барьер, и 130 (из 450) независимых кандидатов относительно легко позволяло президенту строить ситуативное большинство, но полномочия первого состава Государственной думы сохранялись всего два года. На следующих выборах, в декабре 1995 г., ситуация радикальным образом изменилась.

Если в выборах 1993 г. участвовало 13 партий, восемь из которых, набрав в совокупности 80 % голосов, прошли в Думу, то количество участников на выборах 1995 г. резко выросло – 43 партии и избирательных блока. Это привело к распылению половины голосов между 39 участниками, которые не смогли преодолеть установленный ограничительный барьер; четыре партии, которые набрали более 5 %, получили неожиданную премию в виде гораздо большего количества мест в парламенте, чем могли бы ожидать. Несомненная победа досталась коммунистам, которые вместе со своими союзниками получили 40 % мест в Государственной думе. На выборах 1995 г. президент Ельцин снова решил остаться «над схваткой», не поддержав даже партию, созданную его ближайшим соратником – премьер-министром Черномырдиным. В результате эта партия выступила крайне неудачно, набрав в целом по стране немногим более 10 % голосов.

В целом выборы 1993 и 1995 гг. показали, что Борис Ельцин не противился свободным выборам в Государственную думу и как президент не боялся оппозиционно настроенного парламента. Более того, у него и у его администрации не было в руках необходимых инструментов, чтобы повлиять на результаты выборов неэлекторальным образом, используя то, что потом получило название «административный ресурс». Яркий пример: партия премьера Черномырдина на выборах 1995 г. смогла набрать больше 15 % голосов лишь в 10 регионах России из 83 (партия Жириновского преодолела эту планку в 23 регионах, а коммунисты – в 61)[283].

От ненависти до дружбы

Выборы в Думу в 1999 г. оказались серьезным испытанием для Кремля, которому пришлось сражаться одновременно на нескольких фронтах. С одной стороны, Борис Ельцин назвал имя своего преемника, Владимира Путина, и назначил его премьер-министром. Политический рейтинг Путина к концу лета 1999 г. был крайне невысок, и задачей Кремля было нарастить его с прицелом на президентские выборы 2000 г. – политтехнологи, работавшие с премьером, не имели права на ошибку. С другой стороны, Государственная дума контролировалась левым большинством, и Кремль опасался повторения победы коммунистов на думских выборах, понимая, что аппетит приходит во время еды – если бы коммунисты смогли сохранить свое 40 %-ное представительство в нижней палате парламента, то их кандидат становился бы явным лидером в президентской гонке. Нельзя было сбрасывать со счетов и то, что объединение многих губернаторов вокруг бывшего премьера Примакова и московского мэра Лужкова раскалывало политическую элиту: реальной угрозой для Кремля могла стать поддержка этого альянса бюрократией по всей стране и формирование устойчивого большинства в Думе на основе союза коммунистов и губернаторов.

Александр Волошин, в то время руководитель администрации Кремля, позднее признавался, что «на стерильно честных выборах, без административного ресурса, без ничего… была серьезная вероятность возврата назад, то есть победы коммунистов. Я бы считал, что вероятность 50 на 50 как минимум в 2000 г.»[284] Эта угроза заставляла Кремль напрягать все силы и использовать все инструменты, которые были доступны в тот момент.

С такой нелегкой задачей Кремль справился[285], сражаясь как загнанный в угол раненый медведь. Цель, по мнению команды Ельцина – Путина, оправдывала средства; желание победить любой ценой вело к тому, что все существовавшие формальные и нравственные ограничения отбрасывались в сторону. Контролируемые государством телеканалы активно распространяли домыслы о плохом здоровье Евгения Примакова и подробно рассказывали об обысках, которые проводила ФСБ в офисах жены Юрия Лужкова, обвиняя ее в нарушениях валютного законодательства. В то же самое время Кремль запустил новую волну атак на телекомпанию НТВ, которая поддерживала его главных оппонентов.

Хотя коммунисты вышли победителем, их результат (24,3 % голосов по партийным спискам) оказался практически идентичным результату, полученному на предыдущих выборах. Это говорило об отсутствии серьезного потенциала у кандидата от коммунистов на президентских выборах. Помимо этого коммунисты потеряли треть мест, полученных четыре года назад в мажоритарных округах. Хотя Компартия оставалась крупнейшей фракцией в Думе, она теперь контролировала менее 30 % мест.

Столь слабый результат коммунистов не давал им шансов снова стать доминирующей силой в парламенте, и, когда Кремль сделал им неожиданное предложение вступить в альянс для получения контроля, коммунисты с радостью приняли его. Логика Кремля была понятна: с одной стороны, нужно было получить неоппозиционную Думу, на что коммунисты де-факто согласились, приняв предложение Кремля, поскольку для них участие в строительстве коалиции большинства было несомненной имиджевой победой; с другой – главным соперником Кремля оставался губернаторский блок «Отечество – Вся Россия», который соглашался на коалицию с «Единством», только если спикером Думы стал бы бывший премьер Примаков, что резко обостряло бы президентскую кампанию. Из двух плохих вариантов Кремль выбрал меньшее, хорошо знакомое «зло» – на президентских выборах конкурент-коммунист представлялся Путину меньшей угрозой по сравнению с бывшим премьером.

Получив поддержку еще трех депутатских групп, «Единство» поделило с коммунистами почти все руководящие посты в Думе, отдав последним пост спикера нижней палаты. Губернаторская партия «Отечество» получила в свои руки малозначимый пост председателя Комитета по делам СНГ, после чего стала стремительно терять влияние в стране.

Однако такая конструкция не была устойчивой. С одной стороны, союз с коммунистами вряд ли был симпатичен Кремлю с точки зрения общественного восприятия. С другой стороны, время от времени коммунисты отказывались поддерживать законодательные инициативы, исходившие от президентской администрации, заставляя ее искать поддержку у других фракций. К тому времени конфронтация между регионами и федеральным центром уже перестала беспокоить Кремль: финансовая зависимость большинства российских регионов от дотаций из федерального бюджета и лишение губернаторов возможности влиять на принятие решений на федеральном уровне после их изгнания из Совета Федерации заставили последних демонстрировать полную лояльность новому президенту. К концу лета 2001 г. стало очевидно, что никаких существенных разногласий между прокремлевским «Единством» и губернаторским блоком ОВР не осталось, и их объединение во второй половине того же года в новую партию выглядело вполне естественным. Новая партия получила название «Единая Россия».

После этого в Думе прошло новое перераспределение руководящих постов, на этот раз своего места «за праздничным столом» лишились коммунисты.

Бюрократия рулит

Подготовка Кремля к парламентским выборам 2003 г. началась за два с половиной года до этого, в середине 2001 г., когда в России был принят закон о политических партиях. Кремль хорошо помнил результаты выборов 1995 г., когда половина голосов избирателей досталась партиям, не прошедшим 5 %-ный барьер, и сосредоточил свои усилия на борьбе с малыми партиями. Первым шагом на этом пути стало введение государственного контроля за созданием и функционированием политических партий.

Закон, принятый в 2001 г., дал в руки государства инструменты административного давления на партии на всех стадиях их существования. Согласно закону, отныне только партии могли выдвигать списки на выборах в Государственную думу по федеральному округу (ранее это право было и у общероссийских общественных объединений, и у избирательных блоков). Кроме того, была введена норма о том, что избирательные блоки могли создаваться при обязательном участии хотя бы одной политической партии.

Закон устанавливал разрешительный, а не заявительный, как ранее, порядок создания и государственной регистрации партий, а также давал исполнительной власти право ликвидировать существующие партии на достаточно размытых основаниях. В процессе создания партии должны были проходить через множество бюрократических процедур на федеральном и региональном уровнях и на каждом этапе могли столкнуться с отказом в регистрации из-за малейших ошибок или неточностей при оформлении документов. Закон установил минимальную численность партий (10 тысяч человек) и требование о наличии региональных отделений не менее чем в половине регионов страны, запретив одновременно с этим создание региональных и межрегиональных партий[286]. Введенные требования о численности и региональных отделениях распространились на уже действующие партии, которые должны были представить в государственные органы доказательства наличия своих отделений[287].

Практика применения нового закона немедленно показала, что исполнительная власть получила неограниченные возможности, чтобы препятствовать созданию и регистрации новых партий, а также добиваться ликвидации неудобных или неугодных. Перед выборами в Государственную думу в 1999 г. в России существовало 139 политических общественных объединений, имеющих право участвовать в парламентских выборах, из которых две трети воспользовались этим правом. К выборам 2003 г. осталось 44 зарегистрированные партии. «После перерегистрации… останется не более 10 партий. Это прежде всего те, которые представлены в Госдуме», – внятно озвучил перспективу замминистра юстиции Евгений Сидоренко[288].

Важнейшим шагом на пути установления контроля Кремля над избирательным процессом стало создание в 2002–2003 гг. вертикали избирательных комиссий: они были выстроены в иерархическом порядке и подчинены Центральной избирательной комиссии (ЦИК). Руководители региональных избиркомов стали избираться по предложению ЦИК или назначаться ЦИК; состав нижестоящих избиркомов в значительной части начал формироваться путем назначения их членов вышестоящими комиссиями. В марте 2003 г. информационная система ГАС «Выборы» была передана в ведение Федеральной службы охраны (ФСО)[289] – отныне вся информация о результатах голосований контролировалась наиболее приближенной к президенту спецслужбой. Избирательные комиссии, включая ЦИК, стали получать эту информацию только из рук Кремля.

Контроль над Думой

В отличие от Бориса Ельцина, никогда не демонстрировавшего своих пристрастий ни к одной партии, новый российский президент и его администрация не скрывали того, что «Единая Россия» является партией власти. «Мы поддерживали и будем поддерживать “Единую Россию”»[290], – публично заявлял Владислав Сурков, хорошо понимая, что может не опасаться нарушения закона, прямо запрещающего чиновникам использовать свои возможности в интересах политических партий. Сотрудники кремлевской администрации в повседневном режиме руководили деятельностью «Единой России», создавая ей ощутимые конкурентные преимущества в политической жизни, главным образом обеспечивая неограниченный доступ к финансовым ресурсам и СМИ.

Это не замедлило сказаться на ходе и результатах избирательной кампании 2003 г.: «Единая Россия» доминировала в СМИ. Хотя коммунисты были второй партией по количеству упоминаний, это были в значительной мере негативные публикации. Представители «Единой России», занимавшие официальные позиции, получали доступ на федеральные телеканалы практически без ограничений, поскольку заявлялось, что это не относится к предвыборной гонке; а большинство из 23 партий, зарегистрировавшихся для участия в выборах, могли получить лишь минимальный доступ на контролируемые государством телеканалы. Созданная Кремлем вертикаль избирательных комиссий не дала сбоев: примерно две трети членов этих комиссий оказались представителями исполнительной власти или работниками бюджетных организаций, а члены «Единой России» заняли большинство мест, предназначенных для политических партий. В результате на этапе регистрации кандидатов многие неугодные властям политики не были допущены до участия в выборах (бывший вице-президент Александр Руцкой, бывший генеральный прокурор Юрий Скуратов, несколько депутатов Государственной думы).

Важным фактором, повлиявшим на ход выборов, стал арест за восемь недель до дня голосования Михаила Ходорковского, одного из основных спонсоров либеральных партий (СПС и «Яблоко»), – после этого финансирование их избирательных кампаний сильно сократилось. Кроме того, по Москве пошли разговоры о том, что поводом для ареста Ходорковского явилось финансирование им предвыборной кампании коммунистов[291], которые по-прежнему воспринимались Кремлем как наиболее серьезный противник и на борьбу с которым были направлены основные силы. «Разгром [коммунистов] закладывался нами в предвыборную стратегию»[292], – раскрыл позднее планы Кремля Глеб Павловский, работавший в то время консультантом в президентской администрации.

Борясь с коммунистами, Кремль поддержал регистрацию нескольких партий и избирательных блоков, занимавших по многим вопросам позиции близкие к компартии, с целью забрать у нее голоса. Эта тактика сработала: неожиданно высокого результата (9 %) добился блок «Родина», возникший лишь за три с половиной месяца до выборов, а коммунисты вместо ожидавшихся всеми 20 с небольшим процентов голосов получили на треть меньше. Вкупе с тем, что коммунисты в мажоритарных округах получили в четыре раза меньше мест, чем на прошлых выборах, это означало сокрушительное поражение Компартии. С этого момента она перестала быть политической силой, которая могла претендовать на власть и влиять на принятие решений в стране. Амбиции коммунистов сошли на нет – они поняли, что сохранить свое место на политической сцене можно, только став полностью лояльными Кремлю.

На выборах 2003 г. впервые в российской истории Кремль обвинили в массовой фальсификации результатов голосования: три партии (КПРФ, «Яблоко» и СПС) организовали наблюдение на всех 95 тысячах избирательных участках и на основании полученных копий протоколов участковых избиркомов заявили, что к результатам голосования было добавлено около 3,5 млн голосов людей, которые не принимали участия в выборах (при официально объявленной явке 60,7 млн человек). Российские и международные наблюдатели признали огромное количество процедурных нарушений на выборах; Комитет по мониторингу Парламентской ассамблеи Совета Европы заявил, что состоявшиеся выборы нельзя считать справедливыми, но все это не помешало российскому Центризбиркому признать их результаты.

По оценкам Сергея Шпилькина, в ходе фальсификаций итогов голосования «Единая Россия» получила дополнительно 4,5 млн голосов (график 6.1), что заметно увеличило ее итоговый результат[293]. Для сравнения на графике 6.2 показано, насколько незначительными были фальсификации итогов голосования на президентских выборах 2000 г., когда областные избирательные комиссии формировались по решению губернаторов, многие из которых еще продолжали оппонировать Путину.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

«Единая Россия» получила 37,57 % голосов по пропорциональной системе, но за счет успеха ее кандидатов в мажоритарных округах заняла половину мест в Думе (223 из 447). Однако Кремль решил на этом не останавливаться. В течение короткого времени к «партии власти» присоединились десятки независимых депутатов и малые депутатские группы, после чего фракция «Единой России» стала насчитывать 304 человека, то есть получила квалифицированное большинство, позволяющее принимать любые законы (включая поправки в Конституцию) без поддержки других партий, а также преодолевать вето Совета Федерации.

Представители «Единой России» заняли в новой Думе большинство руководящих постов: председатель, два его первых заместителя, пять из восьми заместителей, руководители всех 29 комитетов и 23 первых заместителя руководителей комитетов – так была создана административная вертикаль управления в высшем законодательном органе страны. Поскольку все назначения осуществлялись руководством фракции «Единой России», то малейшее неповиновение административным указаниям каралось потерей должности. Храбрецов, решившихся на это, в Думе не нашлось.

Президентские выборы 2004 г. стали, пожалуй, самыми комфортными и для Владимира Путина лично, и для его администрации. Главные оппозиционные партии, представленные в парламенте (коммунисты и ЛДПР), выдвинули неизвестных широкой публике кандидатов; либеральные партии (СПС и «Яблоко») вообще отказались выдвигать своих кандидатов. Но даже в таких условиях Кремль препятствовал честным и свободным выборам.

Был изменен закон о выборах президента: отныне для выдвижения кандидата нужно было собирать два миллиона подписей избирателей (от сбора подписей освобождались кандидаты политических партий, представленных в Думе). Центризбирком категорически отказывался зарегистрировать в качестве кандидата от парламентской партии «Родина» бывшего председателя Центрального банка харизматичного Виктора Геращенко. Очевидно, Кремль боялся, что Геращенко может получить достаточно большое количество голосов, что сделает победу Путина не столь впечатляющей. В ходе избирательной кампании главные телевизионные каналы, подконтрольные государству, часами рассказывали о действующем президенте, при этом не говоря ничего о кампаниях других кандидатов, которые все вместе получили лишь 22 % от того телевизионного времени, которое было уделено Владимиру Путину.

Неофициальная цель Кремля звучала так: Путин должен получить половину голосов всех российских избирателей[294]. Голосование 2004 г. оказалось плебисцитным по своему исходу – Владимир Путин получил более 71 % голосов (кандидат от Компартии Николай Харитонов, ставший вторым, набрал менее 14 %), но поставленной Кремлем цели достичь не удалось[295].

Хотя перед выборами ни у кого не возникало сомнений в победе действующего президента, во многих регионах страны итоги голосования снова были фальсифицированы – по оценке Сергея Шпилькина, Владимир Путин получил около девяти миллионов добавленных голосов.

Страхи прошлого

Выборы 2003–2004 гг. привели к желаемым для Кремля результатам и показали Владимиру Путину, что в стране нет не только никакой реальной угрозы потери власти, но и даже оппозиции, способной противостоять ему. Однако еще не успели высохнуть чернила на избирательных протоколах, как Кремль озаботился проблемой следующих выборов и начал последовательное наступление на политические права россиян, ограничивая их участие в политической жизни – в первую очередь право избирать и быть избранным.

За полгода до ареста Михаила Ходорковского в Кремле активно обсуждался экспертный доклад, который красочно рассказывал о том, что угрожает политической стабильности в стране. Хотя доклад носил эмоциональный характер и не был подкреплен фактами и доказательствами, содержащиеся в нем фразы должны были напугать Владимира Путина и его окружение. «Страна оказалась на пороге ползучего олигархического переворота», «[олигархи] пришли к выводу о необходимости обеспечения личной унии власти и сверхкрупного бизнеса. То есть прямого продвижения олигархов на ключевые государственные посты» и приняли решение «ограничить полномочия президента РФ и трансформировать Россию из президентской республики в президентско-парламентскую». Хотя в докладе говорилось, что «основным идеологом подобной трансформации выступает… Михаил Ходорковский, [который] может преследовать достаточно амбициозные долгосрочные [политические] задачи», авторы доклада не забывали постоянно говорить о том, что его поддерживают и другие олигархи[296].

Всего через четыре месяца после второй инаугурации Владимира Путина началась новая волна серьезного изменения законодательства, регулирующего политическую жизнь в стране. Хотя формальным поводом для этого стали события в Беслане – именно вскоре после них российский президент сообщил о своих инициативах, – реальная причина состояла в другом. Кремль опутывали фобии – со всех сторон виделась угроза потери власти.

Это неудивительно. К началу 2004 г. расклад сил в ближайшем окружении Путина сильно изменился: сначала в знак несогласия с арестом Ходорковского, узнав о нем постфактум, ушел в отставку глава администрации Кремля Александр Волошин, затем в отставку был отправлен премьер-министр Михаил Касьянов, который публично критиковал арест олигарха. В результате и в Кремле, и в правительстве резко усилилось влияние группы, получившей название «силовики», – выходцы из силовых структур, которые мало что знали о политической борьбе, зато очень хорошо умели использовать силовые методы для подавления своих противников.

Силовики, используя близость к президенту, постепенно обрели монополию на формирование картины мира Путина, в котором его окружали враги. Путин воспринял эту парадигму, и она устойчиво закрепилась в его сознании на все последующие годы. Глеб Павловский так описывал происходившее тогда в Кремле: «Группа [Сергей Пугачев, Игорь Сечин, Виктор Иванов] превратилась в одного из ключевых игроков российской политики, действующего агрессивно как в бизнесе, так и в политике и пытающегося по-своему отредактировать Конституцию и политический курс президента… на место разрушенной олигархической системы приходит новая “силовая” олигархия… ориентированная на использование государственных рычагов и административного ресурса для достижения своих целей»[297].

Похоже, Путин всерьез опасался «олигархического реванша» после ареста Ходорковского. Хотя после первой эмоциональной реакции крупнейшие российские бизнесмены забыли о корпоративной солидарности и позволили Кремлю растерзать Ходорковского и его компанию, Путин не был до конца уверен в том, что они не захотят ему отомстить. Об этом страхе, витавшем в Кремле, вслух говорил Сурков: «У нас есть политическая сила, которая предлагает нам сделать шаг назад. Я бы назвал ее партией олигархического реванша… Есть и потенциальные политические лидеры у этого направления политической мысли. И зарубежные спонсоры. Безусловно, мы не можем допустить реставрации олигархического режима… потенциальная опасность их возвращения существует, не надо ее сбрасывать со счетов»[298].

Но помимо внутренних врагов Кремль неожиданно обнаружил врагов внешних.

Для оппозиции Его Величеству места нет

В ноябре 2003 г. в Грузии прошла первая «цветная революция», которая привела к смещению со своего поста президента Эдуарда Шеварднадзе и внеочередным выборам, на которых победил молодой прозападный политик Михаил Саакашвили. Этот эпизод немедленно породил в Кремле разговоры о «вторжении США» на постсоветское пространство с целью смены лояльных России политических лидеров. «В Америке, Европе и на Востоке среди людей, принимающих решение… есть группа людей, которая состоит из деятелей, рассматривающих нашу страну как потенциального противника… Их цель – разрушение России и заполнение ее огромного пространства многочисленными недееспособными квазигосударственными образованиями» – так описывал ситуацию Владислав Сурков. Более того, продолжал он, у внешнего врага есть мощная поддержка внутри России: «Фактически в осажденной стране возникла пятая колонна левых и правых радикалов. Лимоны и некоторые яблоки[299] растут теперь на одной ветке. У фальшивых либералов и настоящих нацистов все больше общего. Общие спонсоры зарубежного происхождения»[300].

«Оранжевая революция» на Украине (ноябрь – декабрь 2004 г.) и «революция тюльпанов» в Киргизии (весна 2005 г.) стали для Кремля лишним доказательством того, что он не зря опасается внешнего врага[301]. «Что угрожает суверенитету [России]? …Мягкое поглощение по современным “оранжевым технологиям” …не могу сказать, что вопрос этот снят с повестки дня, потому что, если у них это получилось в четырех странах, почему бы это не сделать и в пятой? Думаю, что эти попытки не ограничатся 2007–2008 гг. Наши иноземные друзья могут и в будущем как-то пытаться их повторить», – прямо говорил Сурков в феврале 2006 г.[302]

Кремль не мог не заметить, что главную роль в смещении действующего президента в Грузии сыграла парламентская оппозиция (чуть позже события на Украине и в Киргизии подтвердят правильность этих наблюдений), из чего был сделан однозначный вывод: в российском парламенте может быть «оппозиция Его Величества, но не оппозиция Его Величеству»[303].

Когда в сентябре 2004 г., через 10 дней после трагедии в Беслане Владимир Путин объявил о своих законодательных инициативах, которые разрушали федеративные отношения в стране, одновременно с этим он предложил серьезнейшим образом изменить правила политического представительства на федеральном уровне, заявив: «Одним из… механизмов, обеспечивающих реальный диалог и взаимодействие общества и власти в борьбе с террором, должны стать общенациональные партии. И в интересах укрепления политической системы страны считаю необходимым введение пропорциональной системы выборов в Государственную думу»[304]. Путин никогда не отвечал на вопрос, каким образом выборы депутатов Думы по мажоритарным округам мешают борьбе с террором, за него это крайне неуклюже сделал Владислав Сурков. «“А чем это поможет в борьбе с терроризмом?” А ровно тем, что не будет так же, как в 1990-е гг., когда был триллион партий диванного типа, как их называют, полный хаос, партикуляризация и атомизация общества. И в эту кашу, естественно, влезли любые микробы, любая зараза шла в этот разлагающийся организм. ‹…› Выборы по партийным спискам… снизят коррумпированность депутатского корпуса»[305].

Четко идентифицировав угрозы, Путин максимально ограничил возможности участия тех, кого он считает своими врагами, в политической жизни. Провозглашая повышение роли партий в избирательном процессе, Кремль решительно сворачивал реальную многопартийность. Были резко повышены требования к количественным параметрам (обязательное наличие в партии не менее 50 тысяч членов против 10 тысяч ранее), существующие партии были обязаны пройти перерегистрацию с соблюдением всех процедур, установленных для первичной регистрации. Проходной барьер в Государственную думу повышался с 5 до 7 %[306], и, что сильнее всего било по интересам избирателей, запрещалось создание избирательных блоков для участия в выборах.

Практика создания избирательных блоков была важной составной частью политической жизни России. Возникавшие политические партии не имели устойчивой поддержки в обществе и различались между собой главным образом не идеологически, а именами своих амбициозных лидеров. Политикам было сложно строить долгосрочные договоренности между собой в быстро меняющихся условиях, когда большинство альянсов и союзов были ситуационными, но накануне выборов многие предпочитали объединяться в избирательные блоки, хорошо понимая, насколько низки их шансы на прохождение ограничительного барьера.

Повышение барьера для прохождения в Думу до 7 % еще больше снизило шансы многих партий, и казалось, создание избирательных блоков могло бы постепенно привести к консолидации партийной жизни. Но это не соответствовало интересам Кремля, который нацелился на формирование лояльного парламентского большинства и не хотел расширения политического представительства в Думе. Попытка обойти введенное ограничение и договариваться о выдвижении кандидатов нескольких партий в одном партийном списке была немедленно пресечена: в июле 2006 г. закон запретил партиям выдвигать в качестве своих кандидатов членов других партий.

Чтобы облегчить прохождение законопроекта в Думе, в него внесли норму об увеличении в 10 раз бюджетного финансирования партий, представленных в Государственной думе. Так Кремль вознаградил парламентскую оппозицию за лояльность.

Помимо финансовой поддержки, в 2006 г. парламентские партии получили еще один подарок из рук Кремля: гарантированное освещение их деятельности на федеральных телеканалах. И опять неудивительно, что не представленные в Думе партии такого права не получили. Хотя с юридической точки зрения все парламентские партии имели равные права на доступ к СМИ, в реальной жизни все обстояло совсем не так: если телевидение не говорило о принадлежности показываемого политика к конкретной партии, а только называло его должность, то этот эпизод не учитывался при определении общего времени, полученного партией. Понятно, что пользоваться такой «льготой» удавалось главным образом представителям «Единой России», которые занимали большинство руководящих постов в федеральном и региональных парламентах. В результате правящая партия получала как минимум в два раза больше времени на федеральных телеканалах, чем любая другая.

Серьезность намерений Кремля взять российскую политическую систему под полный контроль вскоре стала очевидной всем. Из 44 существовавших в конце 2004 г. политических партий к выборам 2007 г. в стране осталось всего 15. Действующие партии, если их лидеры были неугодны Кремлю, ликвидировались под надуманными предлогами; ни одной из ликвидированных партий не удалось отстоять свою правоту в российских судах[307]. Все это делало крайне проблематичным прохождение в Думу политиков, которые не желали идти на сотрудничество с Кремлем и кооптироваться в созданную Путиным политическую конструкцию.

После таких реформ для «несистемной» оппозиции оставался лишь один метод ведения политической деятельности – демонстрации и митинги, которым категорически противился Кремль. По словам Александра Волошина, Владимир Путин всегда считал публичные акции недопустимым методом политической борьбы[308]. Он хорошо видел, что «цветные революции» на постсоветском пространстве стали результатом сочетания давления парламентской оппозиции и уличных протестов и дал свое «добро» на решительное ограничение публичных акций.

Принятый в июне 2004 г. закон установил режим согласования митингов с местными органами власти, чем фактически изменил российскую Конституцию, гарантирующую свободу митингов и демонстраций. Используя принятый закон, власти стали регулярно отказывать оппозиционным политикам в проведении публичных акций или выдавали разрешение на их проведение в удаленных районах. Такая практика привела к тому, что большое количество публичных акций политической оппозиции в России стало проходить без получения разрешения, что в глазах Кремля делало их незаконными. Ответом стали начавшиеся репрессии в отношении лидеров протестов, которых заносили в «черные списки», регулярно задерживали и которых суды приговаривали к административным арестам[309].

Про сенат никто не забыл

После изгнания губернаторов из Совета Федерации верхняя палата российского парламента превратилась из органа представительства и защиты интересов регионов в собрание лоббистов. На смену публичным политикам – за 10 лет все губернаторы в России прошли, а некоторые и по два раза, через прямые выборы – стали приходить люди, главным достоинством которых было умение заходить в нужные кабинеты и договариваться с чиновниками. Хотя в таком виде Совет Федерации не представлял никакой угрозы, он, несомненно, не встраивался в новую вертикаль власти, а это было неприемлемо для Кремля.

К решению этой проблемы Кремль подошел комплексно, отказавшись от мысли просто еще раз изменить правила формирования Совета Федерации. Анализ показывал, что персональный состав Совета Федерации – это вершина айсберга. А реальной проблемой являлась неподконтрольность Кремлю политической жизни в регионах. Многие губернаторы и большинство членов региональных парламентов избирались как независимые кандидаты, за которыми стояли разнообразные группы интересов. Разобраться во всех хитросплетениях местной политики, сидя в кремлевских кабинетах, было невозможно, а назначенные в федеральные округа представители президента не отличались политической гибкостью, умением вести диалоги и строить коалиции, предпочитая опираться на силовые методы решения возникавших проблем. Получалось, что Кремлю нужно было найти способы резко ослабить самостоятельность региональных элит, лишив их возможности защищать свои интересы на политическом уровне. Первая часть этой «двухходовки» была стремительно решена осенью 2004 г. путем перехода к фактическому назначению губернаторов; вторая часть – получение контроля над региональными парламентами – потребовала больше сил и времени.

Нужное для этого решение было упаковано в тот пакет радикальных изменений в избирательном законодательстве, который был одобрен еще в 2002–2003 гг., – в России в принудительном порядке вводилась пропорциональная система выборов в региональные парламенты[310]. Хотя регионам было дано право самостоятельно определять соотношение числа депутатов, избираемых по партийным спискам и по мажоритарным округам, первых не могло быть меньше половины. Если вспомнить, что в 2005–2006 гг. было существенным образом ужесточено законодательство о политических партиях – переход к регистрационному порядку создания партий, повышение требований к численности, запрет на функционирование региональных партий и на создание избирательных блоков, – то становилось очевидно, что введение нормы о праве выдвижения кандидатов только для партий и установление ограничительных барьеров для получения партиями мест в региональных парламентах (от 3 до 10 % по решению регионов) открывали Кремлю дорогу к получению контроля над региональными законодателями.

Поскольку выборы в регионах проходили в разное время, процесс встраивания региональных парламентов в вертикаль власти занял несколько лет. Выборы по новым правилам быстро показали, что главным бенефициаром изменений стала «Единая Россия» – из 32 избирательных кампаний в регионах в 2003–2005 гг. лишь в трех случаях кремлевская партия заняла второе место, во всех остальных она стала победителем в выборах по пропорциональной системе. После перехода с начала 2005 г. к практике назначения губернаторов электоральные успехи «Единой России» стремительно улучшались: из 25 избирательных кампаний в период с осени 2005 г. по весну 2007 г. партия власти лишь в одном регионе заняла второе место, а в 12 получила абсолютное большинство мест. С осени 2009 г. «Единая Россия» неизменно показывала лучший результат на выборах по пропорциональной системе, а ее кандидаты крайне редко проигрывали в мажоритарных округах – губернаторы не давали оснований усомниться в своих способностях обеспечить нужный результат выборов. После этого Кремль мог расслабиться: в условиях назначения половины членов Совета Федерации региональными парламентами ни одна нежелательная фигура не могла проникнуть в состав верхней палаты парламента.

Снижение уровня электоральной поддержки «Единой России», которое наблюдалось в 2009–2011 гг. (график 6.3), подтолкнуло Кремль к тому, чтобы дать губернаторам большую гибкость. Был принят закон, который позволил регионам увеличивать долю депутатов, избираемых по мажоритарным округам, чем воспользовались некоторые регионы. Хотя внешне это был шаг, сделанный в пользу оппонентов «Единой России», на самом деле это привело к усилению административного давления на неугодных кандидатов – случаи побед в мажоритарных округах представителей иных партий, кроме «Единой России», или независимых кандидатов стали единичными.

К середине 2018 г. ни в одном региональном парламенте «Единая Россия» не имела меньше 60 % мест, а в 50 из 85 регионов она контролировала 75 % мест или более. Только в одном российском регионе другая партия контролировала более 20 % мест в региональном парламенте. Из 3994 депутатов региональных парламентов 3099 были членами фракций «Единой России». Поскольку сама «Единая Россия» выстроена как жесткая вертикальная структура, где центр контролирует все решения региональных отделений, то сомневаться в том, что региональными депутатами от «Единой России» становятся только люди полностью лояльные Кремлю, не приходится. И, конечно, эта ситуация с тех пор позволяет Кремлю определять, кто будет представлять региональные парламенты в Совете Федерации.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Учитывая, что вторая половина состава Совета Федерации назначалась губернаторами, которые, в свою очередь, назначались президентом, становилось очевидно, что верхняя палата российского парламента не только попала под полный контроль Кремля, но и фактически утратила какую-либо роль в российской политической системе, что резко ослабило систему конституционных сдержек и противовесов.

Нескромная мечта

После повторного избрания на пост президента в 2004 г. Владимир Путин сформулировал для своей администрации задачу долгосрочного сохранения созданной политической конструкции. В то время российский президент часто говорил, что он не пойдет на нарушение или изменение Конституции и не будет избираться на третий срок. Но, судя по последующим событиям, он думал над тем, как продолжать удерживать власть и после окончания президентских полномочий в 2008 г. В начале 2006 г. Владислав Сурков, не скрывая, поставил задачу: «…Надо набрать больше голосов, чем все остальные избирательные списки вместе взятые. ‹…› Задача у партии «Единая Россия» не просто победить в 2007 г., а думать о том и делать все, чтобы обеспечить доминирование партии в течение минимум 10–15 предстоящих лет». В качестве примера для подражания Сурков привел Японию и Швецию, где правящие партии без перерыва находились у власти более 40 лет. «Ничего, нормально», – сказал он[311].

Переход к выборам в Думу только по пропорциональной системе сломал вертикальные лифты в российской политике для независимых политиков – отныне подъем наверх по политической лестнице был возможен только в рамках зарегистрированной политической партии. За несколько месяцев до выборов в Думу 2007 г. Кремль начал процедуру согласования партийных списков с парламентскими партиями и выдвинул свои требования к кандидатам: они не должны были участвовать в публичных митингах и не должны были сотрудничать с «несистемной» оппозицией. Кроме того, кремлевская администрация имела персональный список политиков, которых воспринимала как недоговороспособных и/или не желающих кооптироваться в выстроенную систему и потому нежелательных. Среди тех, кого по просьбе Кремля исключили из партийных списков, оказались популярные среди избирателей депутаты Госдумы Владимир Рыжков, Дмитрий Рогозин, Александр Лебедев, Сергей Глазьев, Евгений Ройзман, каждый из которых мог принести немало дополнительных голосов своей партии на выборах[312]. Каждый из них впоследствии выбрал свой путь. Рыжков возглавил одну из оппозиционных партий, которую Кремль ликвидировал, но которая была восстановлена после решения ЕСПЧ; как независимый кандидат пошел на думские выборы в сентябре 2016 г., которые проиграл. Рогозин стал сначала представителем России в НАТО, а потом шесть лет был вице-премьером российского правительства, перейдя в кресло главы «Роскосмоса» весной 2018 г. Лебедев попал под наезд силовиков, в результате чего лишился почти всех бизнес-активов; написал увлекательную книгу[313]. Глазьев стал советником президента Путина, одним из идеологов российской агрессии против Украины. Ройзман был избран мэром Екатеринбурга, утратив этот пост весной 2018 г. после отмены выборов мэра города региональным парламентом.

Кремль не только резко ограничил оппонентам возможности общения с избирателями, но и ввел для оппозиции запреты на донесение своей точки зрения до избирателей. Незадолго до выборов были изменены правила предвыборной агитации: закон запретил использовать телевидение для распространения негативной информации об оппонентах или о последствиях реализации предлагаемых ими идей. Одновременно было отменено зафиксированное в законе требование к высшим чиновникам (министрам, губернаторам) уходить в отпуск на время избирательной кампании, в которой они участвовали в качестве кандидатов. После этого все действия чиновников перед выборами освещались государственными СМИ как рассказ об их текущей работе, и ни суды, ни Центризбирком не видели в этом нарушений избирательного законодательства.

Поведение Кремля было вполне понятно. В 2008 г. заканчивался второй президентский срок Владимира Путина, и страна входила в полосу потенциальной повышенной политической волатильности, которая в глазах Путина могла стать питательной средой для «цветной революции» в России. Поэтому результаты выборов не должны были принести никаких сюрпризов для Кремля. Хотя Владимир Путин четко заявлял, что не будет избираться в 2008 г., очевидно, он уже принял решение не выпускать власть из своих рук. Вопрос был только в том, какой пост ему занять после ухода из Кремля. Поэтому его решение единолично возглавить избирательный список «Единой России» на думских выборах было вполне ясным сигналом для политической элиты: в стране нет политиков, которых можно поставить рядом с Путиным, а победа «Единой России» на выборах нужна для его сохранения у власти.

Это публично прозвучало из уст Путина за 10 дней до выборов: «…Партия “Единая Россия”… должна завоевать в Государственной думе большинство… [чтобы] Дума не превратилась в сборище популистов, парализованное коррупцией и демагогией»; «нам нужна только победа… главная задача [состоит] в том, что необходимо сохранить преемственность курса на стабильное, устойчивое развитие страны. И гарантировать от политических рисков рост благосостояния и безопасность Отечества».

Риски, которые виделись Путину, не были новыми – внешние и внутренние враги, «те, кто противостоит нам, не хотят осуществления нашего плана. Потому что у них совсем другие задачи и другие виды на Россию. Им нужно слабое, больное государство. Им нужно дезорганизованное и дезориентированное общество, разделенное общество – чтобы за его спиной обделывать свои делишки, чтобы получать коврижки за наш с вами счет. ‹…› Все эти люди не сошли с политической сцены. Их имена вы найдете среди кандидатов и спонсоров некоторых партий. Они хотят взять реванш, вернуться во власть, в сферы влияния. И постепенно реставрировать олигархический режим…»[314].

Прямолинейно озвученная Путиным цель была воспринята чиновниками как приказ, который нужно не обсуждать, а выполнять. Во всех регионах страны местные власти стали самыми активными агитаторами за «Единую Россию» и ее лидера. Волгоградский губернатор Николай Максюта на совещании с руководителями муниципалитетов прямо указал, какое голосование на выборах считает правильным: «Я не буду хитрить – я работаю в госструктуре, мой прямой начальник президент Владимир Путин, как я могу голосовать за кого-нибудь другого?! Как вы можете голосовать за кого-то другого, когда работаете в моей структуре?»[315] Чиновники, которые не поняли задачи, поставленной краснодарским губернатором Александром Ткачевым: «В истории России еще не было случая, чтобы глава государства так открыто ставил вопрос о доверии себе и тому, что он делает. ‹…› 2 декабря… это настоящий референдум в поддержку Путина»[316] – поплатились за это. Через две недели после выборов «за плохую организацию работы во время выборов» были уволены 14 глав муниципальных образований и их заместителей, а еще 17 – были объявлены выговоры.

Итоги оказались впечатляющими: «Единая Россия» получила 64,3 % голосов и 70 % мест в Государственной думе (315 из 450). Механизм подчинения российского парламента Кремлю без малейших проблем прошел испытание; система контроля за проведением выборов работала безотказно. Телевидение уделяло «Единой России» больше времени, чем всем остальным партиям вместе взятым. И, конечно, никто не задавал вопроса, на какие деньги «Единая Россия» и ее лидер вели избирательную кампанию. Центризбирком и суды не обращали никакого внимания на нарушения законодательства о выборах. Масштабы фальсификации итогов голосования поставили новый рекорд – более 13 млн добавленных «Единой России» голосов, по оценке Сергея Шпилькина.

Через неделю после думских выборов Путин раскрыл секрет, каким образом он намерен остаться у власти. Сначала в качестве своего преемника на посту президента он выбрал слабохарактерного и не имевшего существенной поддержки в элитах Дмитрия Медведева[317]. В первой половине 1990-х в Петербурге Медведев работал помощником Путина, которому был обязан всей последующей карьерой. Затем Медведев объявил, что в случае его победы на выборах Путин станет премьер-министром. Поскольку силовые ведомства в России подчинены президенту, правительство занимается вопросами экономической и социальной политики и управляет планированием и исполнением бюджета. Очевидно, что контроль за использованием финансовых ресурсов был для Путина гораздо важнее, чем контроль над Думой[318], где мало что угрожало доминирующим позициям «Единой России». К 2008 г. реальная роль российского парламента в системе власти стала настолько незначительной, что работа в нем не представляла интереса для уходящего президента. Доминирование в Думе одной партии привело к тому, что, по выражению Бориса Грызлова, в то время председателя Думы, она не являлась местом для дискуссий. Основные решения относительно законов, выносившихся на обсуждение, принимались в кремлевской администрации.

Политическая конструкция, в которой Медведев стал президентом, а Путин – премьер-министром, была вынужденным решением с огромными рисками для Владимира Путина, который стал «заложником» своего обещания не выдвигаться на третий срок. Согласно российскому законодательству, президент может отправить премьер-министра в отставку в любой момент, без объяснения причин и без получения согласия парламента, которое требуется при назначении руководителя правительства. Пойдя на такой шаг, Путин отказался изменять соотношение сил между двумя фигурами, заявив, что будет работать «без изменения властных полномочий между институтом президента и самим правительством». Однако на практике был создан оригинальный механизм, получивший название «тандем», в котором силы двух политиков были уравнены, а в общественном сознании они воспринимались как дуумвират. Работа тандема опиралась на максимально четкое соблюдение установленного законом разделения полномочий правительства и президента, однако у каждого из политиков было неформальное «право вето» на решения партнера. Таким образом, для принятия решения одним, второй не должен был возражать[319]. Очевидно, что механизм мог работать только в том случае, если президент был заведомо более слабым политиком. Собственно говоря, поэтому, выбирая преемника, Владимир Путин остановился на Дмитрии Медведеве.

Легкость, с которой Кремль получил нужные результаты на думских выборах в декабре 2007 г., не стала для Кремля основанием ослабить железную хватку, которой он держал за горло российского избирателя в ходе президентских выборов 2008 г. Цена ошибки на них была велика, и Кремль не был намерен ее допустить.

Партия СПС выдвинула в качестве кандидата в президенты бывшего вице-премьера Бориса Немцова. Поскольку эта партия не была представлена в Думе, то Немцову пришлось собирать подписи в свою поддержку. Однако уже через несколько дней стало понятно, что Немцову не удается собрать финансирование для работы штаба, и он выбыл из гонки. Хотя бывшему премьер-министру Михаилу Касьянову удалось сделать невозможное и за четыре недели собрать требуемые по закону два миллиона подписей для выдвижения своей кандидатуры, ему не удалось зарегистрироваться кандидатом на выборы. По итогам проверки собранных подписей Центризбирком отказался признать действительными почти 14 % из них, что заметно превышало допустимый предел брака (5 %). Однако из 380 тысяч подписей, признанных недействительными, лишь 231 оказалась недостоверной по мнению графологов, остальные подписи были забракованы Центризбиркомом из-за претензий к оформлению подписных листов. Попытка Касьянова оспорить это решение в Верховном суде оказалась ожидаемо неудачной. Более того, в ходе заседания представитель Центризбиркома сообщил, что «по фактам подделки подписей в поддержку Касьянова в ряде регионов возбуждают уголовные дела»[320].

Не допустив до выборов двух самых потенциально опасных конкурентов, Кремль столкнулся с массовыми призывами к бойкоту выборов. Для того чтобы выборы не состоялись, требовалось немного – от участия в них должны были отказаться два кандидата, выдвинутых парламентскими партиями: Зюганов и Жириновский. Хотя на протяжении многих лет оба политика не давали Кремлю повода сомневаться в своей кооптированности и уже давно отказались от каких-либо претензий на власть, страх перед вероятностью такого сценария заставил Кремль зарегистрировать для участия в выборах заведомого аутсайдера, Андрея Богданова.

Результат выборов был вполне предсказуем: Дмитрий Медведев получил более 70 % голосов. По оценкам Сергея Шпилькина, в результате приписок и фальсификаций он получил более 14,5 млн дополнительных голосов (график 6.4). Первым важным решением нового президента стало начало войны с Грузией в августе 2008 г., вторым – внесение в декабре того же года поправок в Конституцию об увеличении срока президентских полномочий до шести лет.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Комета Прохорова

Развернувшийся в России осенью 2008 г. экономический кризис оказался полной неожиданностью для властей. Даже в октябре, когда вся мировая финансовая система была на грани полной остановки, российские власти не верили в то, что экономические реалии изменились, – вице-премьер и министр финансов Алексей Кудрин при рассмотрении закона о бюджете в Думе утверждал, что в стране нет причин для кризиса, экономический рост сохранится, а рубль останется стабильной валютой. Но жизнь показала другое: спрос на российское сырье на мировом рынке резко упал, падение цен на нефть обрушило национальную валюту, падение экономики превысило 10 %. На преодоление кризиса были брошены огромные ресурсы: Центральный банк потратил на поддержку курса рубля более трети своих валютных резервов, программа фискального стимулирования превысила 4,5 % ВВП, для спасения банковской системы правительство и Центральный банк потратили еще больше – 5,4 % ВВП.

Восстановление российской экономики после кризиса шло медленно, следуя за нефтяными ценами: мировые цены на нефть в феврале 2011 г. снова превысили отметку $100 за баррель, и к концу 2011 г. российская экономика преодолела уровень второго квартала 2008 г. (докризисный максимум). В такой ситуации у властей в целом и у Владимира Путина лично как премьер-министра экономические проблемы съедали гораздо больше времени. Более либеральная риторика президента Медведева привела к некоторому ослаблению цензуры на государственном телевидении, куда временами стали даже приглашать оппозиционных политиков. Выдвинутый им лозунг модернизации экономики стал зачастую трактоваться как желание повернуть развитие страны в направлении демократических ценностей. «Пора сменить… парадигму развития. Мы действительно должны… заниматься развитием всего общества и экономики. И в этом смысле никакой альтернативы большой модернизации экономики и социальной сферы в нашей стране не существует»[321].

На этом фоне Кремль не стал ужесточать избирательное законодательство перед выборами в Думу 2011 г. – полностью управляемый парламент устраивал исполнительную власть, никаких новых серьезных угроз не возникало. Сокращение количества партий, которые имели право выдвигать своих кандидатов, до семи и контроль «Единой России» над органами власти практически во всех регионах страны должны были обеспечить беспроблемные выборы в конце года.

Однако в начале 2011 г. на Ближнем Востоке началась волна массовых политических протестов, получившая название «арабская весна», которая привела к свержению лидеров Туниса и Египта, правивших в своих странах более 30 лет. Хотя эти события не оказали заметного влияния на политическую ситуацию в России, Кремль, никогда не забывавший об «оранжевой» угрозе, решил сыграть на опережение. В мае 2011 г. по инициативе Кремля миллиардер Михаил Прохоров стал лидером партии «Правое дело» и согласился возглавить ее список на выборах в Думу[322]. Потерпев неудачу с кооптацией лидеров демократической оппозиции ельцинской эпохи, но понимая, что в обществе существует достаточно широкая поддержка демократических идей, Кремль решил «выпустить пар» и создать управляемую партию на этом фланге. Расчет был на то, что Михаил Прохоров, один из богатейших людей России, никогда не критиковавший Владимира Путина и не выступавший против проводимой им политики, сможет стать центром притяжения для тех, кто готов признавать доминирование Владимира Путина в российской политике и согласится кооптироваться в его систему.

Однако эта затея провалилась. Более того, Прохоров вступил в публичный конфликт с Владиславом Сурковым, так сказав о роли, которую последний играл в российской политике: «Я на своей шкуре ощутил, что такое политическая монополия, когда каждый день звонят с какими-то указаниями… В стране есть кукловод, который давно приватизировал политическую систему, дезинформирует руководство страны, давит на СМИ, зовут его Владислав Юрьевич Сурков»[323]. Повод для конфликта внешне был не очень серьезным: Прохоров отказался исключить из партийного списка для участия в выборах своего друга, харизматичного уральского политика Евгения Ройзмана, которого Кремль воспринимал как нежелательного и в 2007 г. добился его исключения из списка «Справедливой России». Казалось, в Думе, в которой 450 депутатов, один человек, тем более в составе небольшой фракции, мало что может сделать – ради появления лояльной Кремлю партии на демократическом фланге кремлевская администрация могла бы и отступить от своих требований.

Но этого не случилось – для Кремля вопрос был не в том, станет или не станет Ройзман депутатом Думы, а в том, будет или не будет Прохоров и его партия настолько же послушны Кремлю, как и другие российские партии. Убедившись, что Прохоров к этому не готов, Кремль решил, что лучше провалившийся, чем неуправляемый проект, который может стать заразительным примером для других, и выкинул Прохорова из партии, которую тот возглавлял. Это случилось в сентябре: на съезде партии, который должен был утвердить список для участия в выборах в Думу, произошел раскол, большинство депутатов съезда по рекомендации Кремля ушли от Прохорова и провели съезд без участия его самого и его сторонников. На съезде избрали нового лидера партии – Андрея Богданова, который был техническим кандидатом на президентских выборах 2008 г.[324], – и утвердили список для выборов, полностью одобренный Кремлем.

После случившегося разъяренный Прохоров рассказал о методах работы кремлевской администрации с политическими партиями, о механизмах согласования кандидатов, сказав, что на встречах ему прямо говорили «вот эти люди нам кажутся достойными» или «нам не нравится такой-то человек, исключи его из списков», следующим образом подведя итог: «Для администрации удивительно, когда партия не принимает их рекомендации».

Михаил Прохоров рассказал о роли Владислава Суркова в работе с партиями и о том, что тот лично занимался расколом съезда «Правого дела», встречаясь с делегатами съезда и организовывая на них давление через региональные администрации по месту их жительства. «Владислав Юрьевич Сурков привык, чтобы все партии были марионеточными и плясали под его дудку. Партия “Правое дело” не плясала под его дудку» – так миллиардер объяснил причину конфликта[325].

Неопытный политик, Прохоров не сразу понял, что решение о его исключении из выборов в Думу принято на самом высоком уровне. Он рассчитывал на поддержку Владимира Путина и Дмитрия Медведева, идя в лобовую атаку на Суркова и делая одно громкое заявление за другим: «…Я переговорю с руководством страны…»[326], «Я очень надеюсь, что за действиями Суркова не стоят Путин и Медведев», «Пока такие люди [как Сурков] управляют политическим процессом, никакая настоящая политика в стране невозможна. Я буду делать все, что возможно, чтобы отправить Суркова в отставку»[327]. Но ему быстро дали понять, кто прав в этом споре. Пресс-секретарь Владимира Путина Дмитрий Песков заявил, что тот в курсе «раскола», произошедшего в партии «Правое дело», но встреча с господином Прохоровым у него «не запланирована».

Кремль не простил Прохорову случившегося демарша: когда весной 2013 г. бизнесмен захотел участвовать в выборах московского мэра, в спешном порядке был принят закон, фактически запретивший Прохорову участие в них. Этот закон стал еще одним в череде ограничений, которые Кремль последовательно налагал на пассивное избирательное право россиян, на их право избираться.

Избираться не имеешь права!

Ограничения на право быть избранными начали вводиться в России с лета 2006 г., когда под запрет попали российские граждане, имевшие двойное гражданство или вид на жительство в других странах. Еще через полгода был введен многолетний запрет на избрание на любые должности для россиян, осужденных за тяжкие и особо тяжкие преступления[328],[329].

Фактически для осужденных во внесудебном порядке было введено еще одно наказание за совершенное преступление, и при вступлении в силу этой норме закона была придана обратная сила – под новое ограничение попадали все осужденные до принятия закона[330]. Введение этой нормы прошло настолько незаметно, что многие избирательные комиссии принимали документы для регистрации у кандидатов, которые уже потеряли право на участие в выборах. Их регистрацию приходилось позднее отменять в судебном порядке.

Хотя Конституция России прямо говорит о том, что не имеют права избирать и быть избранными только «граждане, признанные судом недееспособными, а также содержащиеся в местах лишения свободы по приговору суда», попытки оспорить введенные ограничения в Конституционном суде не увенчались успехом. В декабре 2007 г. Конституционный суд признал правомочность ограничений на избрание для россиян, имеющих двойное гражданство, а в октябре 2013 г. КС подтвердил конституционность ограничения избирательных прав для россиян, отбывших наказание, но чья судимость не снята или не погашена, оговорив лишь, что такой запрет не может быть пожизненным. Решение Конституционного суда формально было выполнено, но фактический запрет на избрание остался и стал гораздо более жестким, чем изначально: ограничение на право быть избранным действует 10 и 15 лет после погашения судимости для осужденных по тяжким и особо тяжким преступлениям, соответственно.

Хотя при введении этих ограничений Кремль говорил о необходимости предотвращения проникновения криминала во власть, все понимали, что закон носил адресный характер: под его действие попадали Михаил Ходорковский и его партнеры, осужденные по делу ЮКОСа, а также российские политические эмигранты, которые находили убежище в других странах. Чуть позднее под это ограничение попали Алексей Навальный, Сергей Удальцов.

Точно так же адресными стали ограничения, стремительно введенные весной 2013 г., ограничившие права россиян, имеющих банковские счета в иностранных банках или «пользующихся иностранными финансовыми инструментами»[331]. К кандидатам в депутаты были предъявлены сверхжесткие требования по предоставлению финансовых документов, связанных с наличием у них активов за границей (ценных бумаг, недвижимости, транспортных средств). Они должны предоставлять сведения о своих иностранных активах, а также об источниках средств, за счет которых эти активы приобретались, по каждой сделке, связанной с приобретением земельного участка, другой недвижимости, транспортного средства, ценных бумаг. Очевидной жертвой этого закона стал Михаил Прохоров, который в 2012 г. получил в Москве более 20 % голосов на президентских выборах и собирался выдвинуть свою кандидатуру на выборах мэра Москвы в сентябре 2013 г. Когда он попытался получить разъяснения Центризбиркома о порядке исполнения требований нового закона, получил ответ, в котором говорилось, что «мы будем вырабатывать правила применения этого закона по мере его применения»[332]. Одним словом, закон что дышло…

И тут…

Изгнание Прохорова из «Правого дела» лишило эту партию каких-либо шансов на успешное выступление на выборах, хотя благодаря миллиардеру партийный кошелек был самым большим в России. Не было шансов преодолеть 7 %-ный барьер для прохождения в Думу еще у двух партий («Яблоко» и «Патриоты России»). Более того, незадолго до начала предвыборной кампании Кремль лишил лидера «Справедливой России» Сергея Миронова должности председателя Совета Федерации – Законодательное собрание Петербурга, чьим представителем он являлся, неожиданно отозвало его из верхней палаты парламента. Казалось, все было подготовлено для очередного триумфа «Единой России» и ничто не могло помешать Кремлю сохранить полный контроль над Государственной думой.

Однако в плавный ход политического процесса вмешался Владимир Путин. Хотя до президентских выборов 2012 г. оставалось еще семь месяцев, а до истечения президентских полномочий Дмитрия Медведева – девять месяцев, 24 сентября 2011 г. Владимир Путин на съезде «Единой России», который должен был утвердить партийный список для участия в парламентских выборах, объявил о проведении политической «рокировки», заявив, что он намерен вернуться в Кремль. Точнее говоря, Путин заставил сделать это Медведева, сообщившего, кроме того, что он перейдет в кресло премьер-министра.

Очевидно, Кремль рассчитывал на то, что личная популярность Путина поддержит позиции «Единой России» на выборах[333]. Это было важно: как видно из графика 6.3, начиная с 2009 г. под воздействием ухудшающейся экономической ситуации электоральный рейтинг кремлевской партии неуклонно снижался, возникала реальная угроза того, что она потеряет большинство в Думе. Однако замысел Кремля не сработал, случилось прямо противоположное: «закулисные» договоренности тандема о разделе власти были крайне негативно восприняты активной частью российского населения. Избиратели посчитали, что, приняв решение о «рокировке», Путин и Медведев лишили их выбора. К «Единой России» приклеилось запущенное Алексеем Навальным выражение «партия жуликов и воров». Но как оказалось, у российских избирателей было крайне мало возможностей повлиять на ситуацию: список политических партий, допущенных до выборов в Думу, был ограничен, и в нем отсутствовали политики, выдвигавшие альтернативы политическому курсу Кремля. Хотя никто из политиков не работал над объединением протестного электората; более того, избирателям были предложены несколько вариантов поведения, которые на самом деле размывали протест, постепенно в активном слое общества сформировалась доминирующая позиция: принять участие в выборах и проголосовать за любую партию, кроме «Единой России».

Фальсификации с голосами избирателей приобрели фантастический размах. Сотни наблюдателей на участках фиксировали нарушения закона. По оценкам Сергея Шпилькина, на этот раз «Единая Россия» получила более 15 млн дополнительных голосов (график 6.5), но даже это не спасло ее от формального поражения – согласно официальным данным, партия власти получила менее половины голосов избирателей (49,32 %). Это привело к тому, что количество депутатов от «Единой России» в Думе сократилось, но тем не менее Кремль сохранил контроль за абсолютным большинством мест в нижней палате парламента (238 из 450).


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Размах электорального мошенничества был настолько вопиющим, что уже вечером дня выборов в Москве собрался многочисленный митинг, участники которого протестовали против случившегося. В течение следующих трех недель политический протест стал главным в жизни столицы. На двух митингах в Москве, 10 и 24 декабря, где собралось по 100–120 тысяч человек, представлявших разные взгляды, были выдвинуты политические требования об изменении избирательного законодательства и о повышении уровня демократизации России: отмена результатов выборов в Думу, либерализация режима регистрации партий, снижение барьера для прохождения в Думу, прямые выборы губернаторов в регионах и отставка председателя Центризбиркома.

Случившееся стало полной неожиданностью для Кремля и сильно напугало его. Особенную тревогу вызывал союз уличного протеста и парламентской оппозиции – две из четырех партий, прошедших в Думу по результатам выборов, КПРФ и «Справедливая Россия», несколько дней воздерживались от получения мандатов. Кремль стал судорожно искать ответ на требования оппозиции. Понятно, что согласиться на непризнание результатов выборов было невозможно, и нужно было во что бы то ни стало расколоть намечавшийся союз. Достаточно быстро Кремль нашел решение, как воздействовать на лидеров обеих партий: через 10 дней после голосования на встрече с президентом Медведевым они отказались от требований пересмотра результатов выборов по всей стране, заявив, что могут оспаривать их итоги в отдельных регионах. Еще через неделю все избранные депутаты собрались в зале заседаний.

Угроза объединения оппозиции миновала, что не могло не обрадовать Путина. «…Эти выборы были у нас объективными, честными… результат этих выборов, безусловно, отражает реальный расклад сил в стране», «…насчет фальсификации, насчет того, что оппозиция недовольна результатами выборов, – здесь нет никакой новизны, это было всегда, всегда есть и всегда будет»[334], «…выборы в Государственную думу закончились. Все парламентские фракции начали работу – избрали спикера, Дума функционирует. Никаких разговоров о каких-то пересмотрах невозможно вести, кроме одного пути, который законом прописан, – обращения в суд», – заявил он[335]. При этом Путин не скрывал, что его гораздо больше волновали мартовские выборы следующего года, к которым он уже начал готовиться. «…Атаки по этому направлению на выборы, которые состоялись, они имеют второстепенный характер. Главная цель – это следующие выборы, выборы Президента Российской Федерации. [Оппоненты хотят иметь] возможность указывать на то, что эти выборы или будущие будут нечестными, [они хотят] делегитимизировать власть в стране вообще»[336].

Кремль судорожно искал ответы на требования протестующих. Совсем не принять их – означало обострить ситуацию, чего всеми силами хотелось избежать накануне президентских выборов. Очевидно, что пойти на отмену результатов выборов в Думу было невозможно – это толкало ситуацию в сторону «цветной революции»; самым малоопасным с точки зрения последствий было требование о прямых выборах губернаторов: срок их полномочий составлял пять лет. Даже при самом ужасном сценарии, когда на всех выборах кандидаты Кремля проиграли бы, на замену всех губернаторов потребовалось бы пять лет.

Меньше чем через три недели после выборов президент Медведев в своем послании к Федеральному собранию объявил о намерении провести «комплексную реформу… политической системы»[337]. Внесенный вскоре после этого в Думу законопроект помимо возвращения к прямым выборам губернаторов предусматривал облегчение процесса создания политических партий – минимальное число членов партии, требовавшееся для регистрации, уменьшалось в 100 раз, до 500 человек. Кроме того, партии, представленные в Думе или хотя бы в одном региональном парламенте, освобождались от необходимости сбора подписей для участия в думских выборах[338], а для выдвижения своих кандидатов на президентские выборы партиям, не представленным в Думе, теперь нужно было собирать 100 тысяч подписей[339].

В России заговорили о новой «оттепели». Но это были иллюзии.

Оттепель закончилась, забудьте!

Длинные новогодние праздники и нежелание парламентской оппозиции объединиться с уличным протестом привели к тому, что давление митингующих стало постепенно ослабевать. Хотя протестные акции еще продолжались и в них участвовали десятки тысяч россиян, никто из оппозиционных политиков не смог предложить план действий. В силу законодательных ограничений оппозиция не имела возможности выдвинуть своего кандидата для участия в президентских выборах. А неожиданно объявивший о своем участии в них Михаил Прохоров отказался открыто критиковать Владимира Путина и не стал делать ставку на протестное движение.

На президентских выборах 2012 г. Владимир Путин снова не встретил серьезного сопротивления и, по официальным данным, набрал 63,6 % голосов. Хотя фальсификации вновь носили колоссальный характер (согласно расчетам по методике Сергея Шпилькина, Путину было добавлено 11 млн голосов), отрыв действующего президента от занявшего второе место лидера коммунистов Зюганова (17,2 %) был настолько велик, что никто из участников не захотел оспаривать итоги выборов.

Накануне инаугурации Владимира Путина, 6 мая 2012 г., на Болотной площади в Москве в непосредственной близости от Кремля в результате провокации властей случились жесткие столкновения участников согласованного протестного шествия с полицией. В итоге прошли массовые задержания полицейскими участников демонстрации с явно избыточным применением силы, переходящим в жестокое насилие, и избиением задерживаемых. Более 30 участников тех событий, которые пытались оказывать сопротивление полиции или сдерживать ее агрессию, позднее оказались на скамье подсудимых в рамках «Болотного дела», 14 из них были приговорены к различным срокам тюремного заключения.

Неизвестно, знал ли Владимир Путин о том, что случившееся стало результатом провокации, или эта ситуация была преподнесена ему как демонстрация реальной «оранжевой» угрозы в России[340], но события 6 мая послужили толчком к усилению репрессий в отношении оппозиции. Помимо уголовного преследования рядовых участников демонстрации 6 мая Кремль инициировал уголовное преследование двух лидеров протестного движения – Алексея Навального и Сергея Удальцова. Против первого было возбуждено несколько уголовных дел, по двум из них суды приговорили политика к условному наказанию[341],[342] за «организацию хищения», хотя все материалы, представленные обвинением, говорили об обычной коммерческой деятельности компаний[343]. Удальцова обвинили в организации беспорядков 6 мая 2012 г. и приговорили к 4,5 года тюремного заключения.

Через 10 дней после столкновений в Москве Государственная дума приняла в первом чтении закон, который резко ужесточил правила организации и проведения митингов и демонстраций в России. Размытые формулировки позволяли трактовать встречу двух и более людей как публичное мероприятие, попадающее под действие закона, и возлагали на организаторов мероприятий ответственность за поведение всех участников. Закон резко усиливал возможные формы административного наказания (штрафы, общественные работы, краткосрочный арест)[344]. Через три недели закон был подписан президентом Путиным и на следующий день вступил в силу. В апреле 2014 г. закон был еще более ужесточен путем введения уголовной ответственности, вплоть до пятилетнего тюремного заключения, для организаторов несанкционированных публичных мероприятий, включая пикетирование.

Абсолютное доминирование

Либерализация законодательства, регулирующего деятельность политических партий в России, привела к появлению десятков новых партий. А смягчение требований для участия партий в выборах и неудачное выступление «Единой России» на выборах 2011 г. подтолкнули Кремль к новому изменению правил выборов в Думу. В середине 2013 г. закон восстановил старую схему формирования нижней палаты российского парламента: половина депутатов должна избираться по федеральному округу (партийным спискам), вторая половина – по мажоритарным округам[345].

Логика Кремля была вполне понятна: возвращение Владимира Путина в Кремль немного подняло рейтинг «Единой России», но было очевидно, что все новые партии, которые будут участвовать в выборах, скорее всего, будут растаскивать ее электорат. В то же время жесткие ограничения на деятельность политической оппозиции и невозможность роста независимых политиков в условиях полного контроля Кремля за формированием региональных парламентов привели к тому, что на региональном уровне перестали появляться яркие самостоятельные политики, а новые фигуры на федеральном уровне выдвигались Кремлем. И только они имели возможность общаться с избирателями, имея доступ на федеральные телевизионные каналы.

Жесткий контроль за финансовыми потоками партий поставил заградительные барьеры на пути финансирования кампаний политиков, которых Кремль воспринимал как неприемлемых. Ни один бизнесмен не мог себе позволить в открытую финансировать деятельность оппонентов Путина: немедленным следствием этого становились административные проверки бизнеса, которые в случае упорства бизнесмена в защите своих политических взглядов приводили к закрытию банковских счетов и введению запретов на продолжение бизнес-деятельности.

Предельный размер избирательного фонда партии на федеральном уровне составлял 700 млн рублей, а на региональном – от 15 до 100 млн рублей (в зависимости от численности населения). Такие ограничения позволили «Единой России» сформировать на выборах 2016 г. избирательные фонды в размере 2,4 млрд рублей, в то время как три остальные парламентские партии вместе взятые смогли собрать лишь 80 % от этой суммы. Для непарламентских партий возможности получения финансирования были еще более ограничены. «Яблоку», которое получало финансирование из бюджета по итогам выборов 2011 г., и «Партии роста», которую возглавил бизнес-омбудсмен Борис Титов, удалось собрать соответственно 40 и 30 % от предельного размера избирательного фонда на федеральном уровне. Ни одна другая партия не смогла собрать для финансирования своей кампании больше 5 % от установленного предела.

Но помимо финансирования выборов по партийным спискам партии должны были помогать финансировать выборы своих кандидатов в мажоритарных округах. По экспертным оценкам, избирательная кампания одного кандидата могла потребовать 40–50 млн рублей в среднем по стране, и понятно, что такие расходы были неподъемными для всех партий, кроме «Единой России».

Первая половина 2014 г., несомненно, стала переломным моментом в российской истории: аннексия Крыма радикально изменила не только положение России в мире, но и внутриполитический расклад. Поднятый в стране патриотический угар не был удивительным: маленькая победоносная война всегда укрепляла позиции авторитарных лидеров. Владимир Путин, взявший на себя всю ответственность за принятое решение, получил несомненные политические дивиденды: его личная популярность резко возросла, а любой политик, не поддержавший агрессию, объявлялся «врагом России». Фактически после этого российское общество вновь раскололось на «красных» и «белых», и ни одна крупная политическая партия не решалась выступить против крымской авантюры.

В российской политике сформировался так называемый «крымский консенсус», построенный на основе путинских лозунгов: Россия – единственная страна в мире, решившая противостоять гегемонизму США и стремящаяся сохранить свою культурно-цивилизационную идентичность. В такой конструкции украинский «Евромайдан», случившийся в начале 2014 г. и приведший к отстранению президента Виктора Януковича от власти, был объявлен замаскированной агрессией США против России, а все последующие события (аннексия Крыма и война в Донбассе) стали называться попытками России защитить себя. Эта позиция активно поддерживалась государственным телевидением, к ней присоединились все парламентские партии. Убийство в конце февраля 2015 г. одного из лидеров антивоенного движения – Бориса Немцова не только лишило оппозицию яркого лидера, но и стало очевидным предупреждением политикам, не согласным присоединиться к «крымскому консенсусу». Поскольку автором этой концепции был непосредственно Владимир Путин, то он стал центром консолидации таких настроений, а поддерживаемая им «Единая Россия», шедшая на думские выборы 2016 г. как «партия Путина», собирала голоса его сторонников.

Все это поставило непреодолимый барьер на пути в парламент для политиков, которые не получали поддержку Кремля. Даже у абсолютно лояльной Кремлю парламентской оппозиции шансы на успешное выступление на выборах резко упали – помимо финансовых ограничений все партии столкнулись с нежеланием известных персон идти на выборы кандидатами от оппозиции. Кремль, увидев это задолго до выборов, решил «отблагодарить» своих сателлитов и предложил парламентским партиям договориться о разделе 40 округов – предлагалось выделить каждой партии по 10 округов, в которых другие партии не стали бы выдвигать своих кандидатов. Хотя официально такое соглашение не было достигнуто, в 17 округах «Единая Россия» не стала выставлять своих кандидатов, дав возможность парламентской оппозиции разыграть между собой «утешительный приз».

На этот раз Кремль вынужден был более сдержанно использовать традиционные инструменты фальсификации при подсчете голосов – в тех регионах, где зимой 2011/12 г. протестные выступления были наиболее активными, приписки голосов были минимальными или не отмечались вообще, но их итоговый масштаб был лишь немногим меньше, чем в рекордном 2011 г. (12,1 млн приписанных голосов) (график 6.6).

В тех регионах, где население не протестовало против кражи голосов, региональные власти не сдерживали себя, что хорошо видно на графике 6.7. По сути, все избирательные округа разделились на две части: в 80 % округов явка избирателей составляла от 30 до 55 %, «Единая Россия» получила там от 30 до 50 % голосов, и между явкой и уровнем поддержки партии власти не наблюдалось никакой зависимости. В остальных 20 % избирательных округов, где официально сообщили о более чем 50 %-ной явке избирателей, результаты «Единой России» росли прямо пропорционально росту показателей явки, что дает все основания предполагать наличие там избирательного мошенничества.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

В силу более низкой, чем на предыдущих выборах, явки «Единая Россия» получила по итогам выборов 54,2 % голосов в федеральном округе, а ее представители выиграли выборы в 203 округах из 207, в которых партия власти выставила своих кандидатов. В итоге под контролем Кремля оказалось внушительное большинство в нижней палате парламента – 75 % мест.

В марте 2018 г. Владимир Путин в четвертый раз стал президентом России, набрав 76,7 % голосов. Хотя в избирательных бюллетенях не было ни одного кандидата, способного составить конкуренцию действующему президенту (Павел Грудинин, занявший второе место, получил в 6,5 раза меньше голосов), кремлевская машина фальсификации итогов голосования работала почти на полную мощь, добавив победителю немногим менее 10 млн голосов.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

Случайностям здесь не место

Дав летом 1999 г. согласие Борису Ельцину стать премьер-министром России и его политическим преемником, Владимир Путин не чувствовал себя готовым к этой роли. Тем более что для достижения поставленной цели ему нужно было пройти через две избирательные кампании подряд: сначала в Государственную думу, затем на пост президента. Хотя к этому времени Путин уже поднялся на самую вершину российской политической пирамиды, он не имел никакого опыта публичной политической деятельности. Его участие в выборах ограничивалось руководством избирательным штабом Анатолия Собчака на выборах мэра Петербурга в 1996 г., которые Собчак проиграл[346]. Путин боялся выборов, о чем прямо сказал президенту Ельцину, получив его предложение. И этот страх проиграть оставался с ним все годы.

Когда Владимир Путин стал премьер-министром России, он был практически неизвестен российскому обществу: за ним не числилось никаких достижений или побед, он никак не проявил себя в публичной политике, чувствуя себя крайне неуверенно в открытых дебатах (поэтому в ходе всех 18 лет правления он будет избегать каких-либо прений со своими политическими оппонентами даже в рамках предвыборных кампаний, заявляя, что у него есть дела поважнее на его рабочем месте).

Осенью 1999 г. Владимир Путин на собственном примере смог убедиться, как быстро можно сделать популярным политика, о котором вчера еще никто не знал. На примере «Единства» он увидел, как можно привести к победе партию, созданную за пару недель до начала избирательной кампании. Но если это удалось сделать ему и «Единству», значит, подобная история могла повториться с кем-то другим. То, что сам Путин оказался на вершине политического олимпа, не было его заслугой, не было результатом его целенаправленных усилий. С точки зрения Путина, это все стало результатом цепочки случайностей и использования политтехнологами тех возможностей, которые предоставляли либеральное избирательное законодательство и свобода СМИ.

Внешне победа Путина на президентских выборах 2000 г. была достаточно легкой. Но сам он вряд ли так считал: враждебный Совет Федерации, Дума, в которой ему пришлось договариваться о коалиции с коммунистами, альянс Лужкова и Примакова, пользовавшийся поддержкой многих влиятельных губернаторов, резкая критика в СМИ – все это заставляло Кремль сражаться на нескольких фронтах одновременно. Путину победа явно не казалась легкой, и, возможно, он считал ее не совсем заслуженной. Позднее, став президентом и пробыв в этом кресле несколько лет, он прямо сказал об этом: «Я не политик. Я гражданин России, который бах – и стал президентом. Я к этому не готовился»[347].

Когда в августе 1999 г. Владимир Путин стал российским премьер-министром, о его политических взглядах было мало что известно. Борис Ельцин и его ближайшее окружение искренне верили в то, что преемник продолжит политический курс, начатый Ельциным в 1991 г., который должен был привести Россию к устойчивой демократии. Мнение Ельцина о Путине, несомненно, складывалось в ходе личного общения, когда Путин вряд ли стремился рассказать своему патрону, что он действительно думал и какой видел систему управления в России. В силу своего опыта работы в разведке, где значительная часть времени уходила на вербовку потенциальных агентов, Путин хорошо научился так вести беседу, чтобы собеседник был убежден – напротив сидит соратник и единомышленник. Кроме того, часто встречаясь с Борисом Ельциным в последние месяцы его пребывания у власти, Путин не мог не видеть, что президент был не склонен к длинным философским беседам, а скорее искал поддержки у своих собеседников – политических союзников у него практически не осталось.

Нужно, кроме того, вспомнить, что в то время многие политики, ориентированные на демократические ценности, открыто поддерживали Путина. Партия СПС шла на выборы в Думу в декабре 1999 г. под лозунгом «Путина – в президенты, Кириенко – в Государственную думу». Алексей Улюкаев, один из ближайших соратников Егора Гайдара в то время, признавался позднее: «В этом [приходе Путина в Кремль] я увидел… реализацию лозунга “Свободный рынок и сильная полиция”. Вот ровно это нам и нужно! Нам нужно исполнение законов и порядок в структурах»[348]. Как это выглядит на практике, Алексей Улюкаев смог убедиться через много лет. Он сделал отличную карьеру в путинской России, работал первым замминистра финансов, а потом первым зампредом Центрального банка, в ноябре 2017 г., будучи в то время министром экономики, был арестован по обвинению в коррупции. Обвинение и предъявленные доказательства выглядели неубедительно, суд шел с многочисленными процессуальными нарушениями, но оглашенный через 13 месяцев приговор был суров – восемь лет заключения. Настоящие причины наказания Улюкаева пока неизвестны, но многие предлагают искать их истоки в конфликте с одним из ближайших соратников Владимира Путина, руководителем «Роснефти» Игорем Сечиным.

Став исполняющим обязанности президента и даже выиграв выборы в марте 2000 г., Владимир Путин продолжил хранить молчание, не раскрывая публично своих планов. Возможно, потому, что эти планы только формировались в ходе дискуссий с его окружением; а возможно, потому, что до момента инаугурации Путин не чувствовал себя полноправным президентом и опасался случайностей, которые могут помешать ему сесть в кремлевский кабинет. Но, когда это ожидание осталось позади, Путин немедленно огласил свой план переустройства России: вместо того чтобы заниматься настройкой и балансированием системы сдержек и противовесов, заложенной в российской Конституции, он начал строительство вертикали власти, которая со временем ликвидирует все сдержки и противовесы.

С одной стороны, вместо дискуссий и поиска компромиссов Путин сделал ставку на применение силы и, используя подконтрольную ему одному тайную полицию, начал убирать с политической сцены своих противников. Кого-то он заставил уехать из России под страхом уголовного преследования (Гусинский, Березовский). Кого-то смог кооптировать в свою систему власти, искусно используя кнут и пряник. Коммунисты с радостью приняли предложение о разделе постов в Думе в январе 2000 г., после чего их критика власти резко пошла на спад. Губернаторы, лишившиеся парламентской неприкосновенности в ходе реформы Совета Федерации и зависевшие от потока бюджетных трансфертов из Москвы, приняли решение о присоединении своей партии «Отечество» к прокремлевскому «Единству». Установленное законом 2001 г. бюджетное финансирование политических партий стало важным инструментом кооптации многих политиков, особенно после того, как в 2006 г. его объем увеличился в 10 раз. После этого ни одна партия, представленная в Думе, всерьез не заявляла о своих претензиях на власть, соглашаясь на роль декоративной оппозиции. В целом к 2015 г. бюджетное финансирование партий увеличилось в 220 раз по сравнению с 2003 г., когда оно начало впервые выплачиваться.

С другой стороны, с первых месяцев своего президентства Путин начал последовательно изменять российское законодательство таким образом, чтобы шансы его политических противников на победу резко снижались. Создавались бюрократические фильтры, которые позволяли в принципе не допускать нежелательных политиков до выборов. Избирательное законодательство изменялось таким образом, чтобы на федеральном и региональном уровнях лояльные Кремлю партии получали огромное неконкурентное преимущество. Находившаяся под контролем Кремля судебная система признавала все изменения конституционными, а правоприменительную практику, делавшую выборы несправедливыми и нечестными, законной.

Избирательная реформа 2006 г. стала важным шагом на пути ликвидации политической конкуренции на федеральном уровне. Отмена выборов по одномандатным округам с одновременной «зачисткой» политических партий, запретом на создание избирательных блоков и повышением проходного барьера до 7 % резко ограничила права россиян на политическое представительство в нижней палате парламента. С учетом ставших нормальными массовых фальсификаций при подсчете голосов на выборах это гарантировало Кремлю сохранение полного контроля над Государственной думой и возможность беспрепятственного изменения законодательства в любую сторону. Если вспомнить, что с 2001 г. верхняя палата российского парламента, Совет Федерации, формируется методом назначений, а с 2005 г. губернаторов, которые составляли половину Совета Федерации, назначает президент, то именно этот момент следует признать точкой, в которой исполнительная власть окончательно подчинила себе законодательную и сломала важнейший элемент политических сдержек и противовесов.

Постепенное исчезновение политической конкуренции в России наглядно демонстрируется данными таблицы 6.1. С одной стороны, видно, как в 2003–2011 гг. Кремль, ограничивая выбор избирателей, добивался снижения числа партий, допущенных к участию в выборах; с другой – насколько с 2003 г. устойчивым и доминирующим являлось представительство «Единой России» в парламенте, что фактически превратило Россию в страну с однопартийной системой.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

К критически важному для устойчивости построенной Путиным вертикали власти моменту, когда он принял решение не нарушать и не изменять Конституцию, чтобы пойти на президентские выборы третий раз подряд в 2008 г., свободные выборы на федеральном уровне в России фактически исчезли. Парламентская оппозиция была полностью кооптирована в выстроенную систему власти. На думских выборах 2007 и 2011 гг. парламентские партии стали согласовывать свои электоральные списки с Кремлем, и в результате российские избиратели могли голосовать только за кандидатов, предварительно одобренных президентской администрацией.

Освоенные Кремлем методы фальсификации итогов голосования с нарастающей силой использовались на выборах в Государственную думу начиная с 2003 г., что гарантировало «Единой России» получение устойчивого большинства в Думе. Кремль не оставлял никакого места для случайностей, которых опасался Владимир Путин: в Государственной думе и в Совете Федерации заседали только те, кто еще до выборов присягнул на лояльность Кремлю. Такой состав российского парламента без сопротивления увеличил срок президентских полномочий до шести лет и не стал ставить под сомнение право Владимира Путина в третий раз идти на президентские выборы в 2012 г. Такой состав парламента поддержал Владимира Путина в его борьбе с теми политиками, которые взяли на вооружение методы публичного действия (демонстрации и митинги).

Согласие парламентской оппозиции кооптироваться в конструкцию, выстроенную Кремлем, привело к тому, что ее роль стала абсолютно декоративной: занимая все вместе 25–35 % мест в нижней палате парламента, оппозиционные партии не имеют никакой возможности блокировать законодательные инициативы Кремля. Ограничения в деятельности и преследования несистемной оппозиции, последовательная деформация избирательного процесса в России привели к тому, что значительная часть избирателей, особенно проживающих в крупных городах, настолько утратила доверие к выборам, что перестала участвовать в голосовании (таблица 6.2).

В результате решающую роль в выборах стали играть регионы, в которых власти способны максимально фальсифицировать итоги голосования. Если взять 33 избирательных округа на выборах в Государственную думу 2016 г. с самой низкой явкой (менее 35 %) и 36 округов с самой высокой явкой (свыше 61 %), то в них зарегистрировано примерно равное количество избирателей, составляющее 15 % от общего числа российских избирателей. В первой группе округов «Единая Россия» получила чуть больше 40 % голосов, а во второй – немногим меньше 75 %. При этом в первой группе округов «Единая Россия» получила всего 7,6 % голосов от общего числа избирателей, проголосовавших за эту партию; во второй группе – 34,4 % голосов.


Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику

За счет злоупотреблений в ходе выборов и использования административного ресурса Кремль обеспечивает сохранение за «Единой Россией» доминирующих позиций в Государственной думе и региональных парламентах. А доминирование в законодательных органах позволяет Кремлю в любой момент изменить законодательство таким образом, чтобы его соблюдение было максимально сложным для оппозиции[349] и делало невозможными равные и честные выборы. Количество изменений законодательства, регулирующего избирательный процесс и политические свободы, исчисляется десятками.

Конечно, Владимир Путин не признает, что он противник политической конкуренции. Но Владислав Сурков, будучи более откровенным, говорил о том, что российской политической системе участники, не контролируемые Кремлем, не нужны: «Четыре парламентские партии выражают, передают весь спектр значимых мнений общества»[350]. Когда Оливер Стоун спросил Владимира Путина о возможности смены власти в России, Путин ответил, что «она, безусловно, должна быть. Безусловно, в этих процессах должна наблюдаться здоровая конкуренция, но она должна идти между национально ориентированными людьми, ориентированными на интересы российского народа»[351]. Политическая жизнь в современной России устроена таким образом, что только Владимир Путин и его ближайшее окружение имеют право решать, кто из политиков является «национально ориентированным», а кто нет. Вся политическая конкуренция в современной России сосредоточена в кремлевских кабинетах, а российское население лишено права на политическое представительство и на защиту своих прав и интересов в законодательных органах власти.

Глава 7

Риски бизнеса

Частная собственность в России не совсем частная и не совсем собственность.

Анатолий Чубайс

Очень часто обсуждение взаимоотношений власти и бизнеса в России начинается и заканчивается «делом ЮКОСа», когда в 2003–2006 гг. государство всей своей мощью набросилось на крупнейшую российскую нефтяную компанию и ее акционеров. Компании были предъявлены обвинения в уклонении от уплаты налогов, хотя в расчете на тонну добытой нефти ЮКОС платил существенно больше, чем любая другая нефтяная компания России[352]. Претензии российских налоговиков заключались в том, что ЮКОС злоупотреблял налоговыми льготами, но аналогичные схемы снижения налоговой нагрузки использовали все остальные российские нефтяные компании, и ни одна из них не получила сравнимых по размеру претензий.

Размер доначисленных налогов и штрафов превысил годовую выручку ЮКОСа, единственным способом расплатиться была продажа активов компании, но российское государство не позволило акционерам осуществлять или контролировать процедуры продажи активов, а само начало этот процесс. Сначала в декабре 2004 г. судебные приставы во исполнение решения суда продали «Юганскнефтегаз», крупнейшее добывающее подразделение ЮКОСа, а еще через полтора года инициировали процедуру банкротства компании, в ходе которой акционеры потеряли какие-либо возможности защиты своих интересов.

Помимо того, что была разгромлена компания (а почти все ее активы приобрели «Роснефть» и «Газпром»), основных акционеров ЮКОСа – Михаила Ходорковского и Платона Лебедева – приговорили к длительным срокам тюремного заключения по уголовному делу. Несколькими годами позже, до истечения срока наказания по первому делу, Ходорковский и Лебедев были еще раз обвинены российским государством, на этот раз в хищении нефти, добытой дочерними компаниями ЮКОСа за несколько лет. Хотя абсурдность обвинения была очевидна, это не помешало российскому суду вынести обвинительный приговор. После 10 лет тюремного заключения, в конце 2013 г. Ходорковский был помилован, а еще через месяц решением Верховного суда был освобожден Лебедев.

Помимо Ходорковского и Лебедева российское государство предъявило уголовные обвинения 30 сотрудникам ЮКОСа, из которых 12 были приговорены судами к различным срокам заключения и отбыли наказание в российских колониях, а 10 человек, эмигрировавших из России, были осуждены заочно.

«Дело ЮКОСа» беспрецедентно – и по масштабам компании, подвергшейся давлению со стороны государства, и по жесткости наказания, с которым столкнулись собственники и менеджеры компании. Но «дело ЮКОСа» не было ни первым, ни последним в том процессе, который можно назвать «государственным рейдерством». Аналогичные по сути истории случались в России и до, и после «дела ЮКОСа», о наиболее крупных из них пойдет рассказ ниже.

Выполняя приказ президента

Советская экономика базировалась на централизованном планировании. Где и что производить, кто и у кого будет закупать, какие цены устанавливать на те или иные товары, какую зарплату платить сотрудникам – все это решали министерства и ведомства. Точно так же они решали, где какие предприятия строить, а поскольку конкуренции в Советском Союзе не было, очень часто возникали ситуации, когда существовал один-единственный производитель чего-то и один-единственный потребитель. Во времена плановой экономики такие производственные цепочки воспринимались само собой разумеющимися, но после развала СССР и прошедшей приватизации ситуация начала быстро меняться. Все директора стали заинтересованы в прибыли. Многие кооперационные связи рушились из-за того, что предприятия производили отрицательную добавленную стоимость, то есть в условиях рынка цена продажи произведенной продукции оказывалась ниже того, что было потрачено при ее производстве. В такой ситуации для многих стало гораздо выгоднее продавать свою продукцию не традиционным потребителям, а на экспорт. Особенно активно такая практика распространялась на предприятиях, связанных с производством и первичной обработкой сырьевых ресурсов – их продажа на внешнем рынке приносила гораздо большие доходы, чем переработка на следующем этапе технологической цепочки внутри страны.

Разрыв производственной кооперации усилился после проведенной в России приватизации – предприятия приватизировались по отдельности, их взаимные обязательства по поставкам продукции никак не фиксировались. Одна из таких разрушенных цепочек была связана с переработкой углеводородов на нефте- и газохимических предприятиях, которые были расположены в разных регионах страны.

В середине 1990-х группа бизнесменов во главе с Яковом Голдовским решила сконцентрировать усилия на консолидации предприятий в этом сегменте. Особого секрета никто не делал: Голдовский пытался воссоздать вертикально интегрированную группу предприятий, охватывающую весь производственный цикл – от углубленной переработки сырья до выпуска конечной продукции. Эта концепция была разработана и начала реализовываться во времена Советского Союза, но если предприятия по переработке сырья были построены, то до производства конечной продукции, что называется, руки не дошли[353].

Главная особенность бизнеса по переработке углеводородов – стоимость получаемой продукции сильно возрастает с каждой следующей стадией переработки. Но унаследованные от СССР предприятия находились в самом начале технологической цепочки, так что их прибыльность была невысокой. Кроме того, резкое сокращение военной промышленности привело к сжатию спроса, а в силу удаленности центров добычи нефти и газа от российской границы экспорт был невыгодным из-за колоссальных транспортных расходов. Устойчивость бизнеса зависела от того, удастся ли консолидировать разрозненные предприятия в единую группу, и от того, как будут выстроены отношения с «Газпромом», который был одним из главных поставщиков сырья.

Голдовский объяснил руководству газовой монополии свою бизнес-идею и убедил, что в долгосрочной перспективе сотрудничество неизбежно принесет позитивные результаты для обеих сторон. Руководивший в то время «Газпромом» Рэм Вяхирев отказался от создания совместного бизнеса, но согласился, чтобы «Газпром» кредитовал Голдовского на выкуп акций перерабатывающих предприятий. В 1998 г. компания Голдовского в ходе приватизации выкупила у государства 71 % акций «Сибирско-Уральской нефтегазохимической компании», которой принадлежали крупные, но не контрольные, пакеты акций этих предприятий (поэтому холдинг, который строил Голдовский, назвали «Сибур»). Вскоре «Газпром» вместо предоставления «Сибуру» кредитов в денежной форме стал передавать тому долги перерабатывающих предприятий, что облегчало «Сибуру» получение контроля над ними под угрозой инициирования процедуры банкротства в судах. Взамен на свои кредиты и переданные холдингу долги «Газпром» получал долговые обязательства «Сибура» на эквивалентную сумму.

Процесс консолидации предприятий ускорился после кризиса 1998 г. С одной стороны, резкое падение цен на нефть и газ привело к тому, что даже самые устойчивые предприятия стали испытывать недостаток средств для расчетов с «Газпромом» за поставленную продукцию и все больше залезали в долги. С другой стороны, в результате кризиса многие крупные российские банки обанкротились, а предприятия потеряли хранившиеся в них средства. И то и другое заметно облегчало «Сибуру» переговоры с их собственниками.

К концу 2000 г. консолидация предприятий была практически завершена. Она обошлась «Сибуру» недешево – баланс компании был отягощен долгом почти в 50 млрд рублей, две трети из которого приходилось на долю «Газпрома», а оставшиеся суммы были получены в кредит от российских и иностранных банков. И без того сложная структура собственности группы запуталась еще больше: из-за условий полученных кредитов и опасности столкнуться с противодействием антимонопольной службы часть активов была оформлена не на «Сибур», а на компании, принадлежащие лично Голдовскому или контролируемые им. Однако в целом между «Газпромом» и «Сибуром» была зафиксирована договоренность о том, что в ограниченные сроки все приобретенные активы будут юридически оформлены в собственность «Сибура», а долги перед «Газпромом» или реструктурированы, или конвертированы в акции «Сибура». Между компаниями начались переговоры о реализации договоренностей, которые не прервались даже после того, как летом 2001 г. Рэма Вяхирева на посту руководителя «Газпрома» сменил старый знакомый Владимира Путина по Санкт-Петербургу Алексей Миллер. Постепенно стороны пришли к согласию и относительно контура тех активов, которые должны быть собраны в «Сибуре», и относительно того, сколько «Сибур» задолжал «Газпрому», и относительно возможных путей дальнейшего развития компании.

Для реализации согласованной схемы консолидации холдинга необходимо было проведение «Сибуром» новой эмиссии акций, в которой «Газпром» должен был получить свою долю путем конвертации в акции накопленного «Сибуром» долга перед монополией, а группа Голдовского – акциями предприятий, которые принадлежали компаниям, не входившим в «Сибур». Группа Голдовского внесла свои активы раньше и одновременно с этим продала предприятия, связанные с переработкой попутного нефтяного газа, – дело в том, что правительство резко повысило регулируемые цены на него, что сделало его переработку неэффективной. Выручка от продажи этих компаний была направлена на частичное погашение долгов «Сибура» перед банками. Однако все эти тонкости прошли мимо нового руководства «Газпрома», которое говорило о растаскивании активов и обмане.

Ситуация резко изменилась в ноябре 2001 г. Хотя в соответствии с российским законодательством эмиссия акций «Сибура» еще не завершилась (для этого необходимо, чтобы все акционеры сделали свои взносы или должно пройти определенное время) два заместителя Алексея Миллера, Александр Рязанов и Виталий Савельев, начинали бить во все колокола, говоря об угрозе снижения доли «Газпрома» в «Сибуре» до 4 %[354]. Один из них написал алармистское письмо на имя Путина, который через короткое время во время поездки в Новый Уренгой мимоходом сказал Алексею Миллеру известную фразу: «Необходимо серьезно относиться к вопросам собственности, а то рот разинете, и не будет у вас не только “Сибура”, но и других предприятий»[355].

После этого «Газпром» отказался от достигнутых ранее договоренностей и стал настаивать на том, чтобы получить в «Сибуре» не менее 51 % акций[356] и безусловное большинство мест в совете директоров. Одновременно менеджеры «Газпрома» потребовали изменить норму устава «Сибура», согласно которой генеральный директор этой компании назначался и снимался с должности только решением акционерного собрания, поддержанным не менее 75 % акционеров[357]. Вслед за этим Голдовскому прямо предложили уйти из «Сибура», отдав текущее управление представителям газовой монополии.

Голдовский решил не сдаваться и начал борьбу. Неожиданно он получил поддержку Дмитрия Медведева, который в то время был первым заместителем руководителя администрации президента и заместителем председателя совета директоров «Газпрома». Медведев провел совещание, на котором было принято решение о гарантиях по сохранению акционерного контроля «Газпрома» в «Сибуре» и о компромиссном составе совета директоров компании. Его поддержали премьер-министр Михаил Касьянов и министр экономики Герман Греф, которые, как и сам Дмитрий Медведев, несомненно, знали позицию Владимира Путина по вопросу «Сибура» и вряд ли бы согласились принять решение, прямо противоречащее взглядам президента. Это решение было закреплено решением правительства 4 января 2002 г. Кажется, мир? Не тут-то было! Путин получил информацию о принятом Медведевым решении и… дал отмашку на использование против Голдовского силовых методов.

На 8 января 2002 г. было назначено акционерное собрание «Сибура». Накануне Голдовский приехал в офис Алексея Миллера для обсуждения вопросов, связанных с собранием и будущим компании. В папке Голдовского лежали три варианта, из которых он хотел предложить Миллеру выбрать тот, который в наибольшей степени бы устраивал «Газпром»: 1) одна из сторон выкупает активы другой; 2) стороны договариваются о долях в совместном бизнесе; 3) стороны продают все активы и после погашения долгов делят полученную прибыль.

Время начала встречи давно прошло, но руководитель «Газпрома» все еще не приглашал Голдовского к себе в кабинет. Вместо этого в приемную вошли представители Генеральной прокуратуры и арестовали бизнесмена. В этот же день был арестован главный юрист «Сибура» Евгений Кощиц и член правления «Газпрома» Вячеслав Шеремет, который среди прочего курировал финансовые отношения с «Сибуром»[358]. В офисе «Сибура» прошел обыск и выемка документов. Оказывается, накануне один из заместителей Миллера послал заявление в прокуратуру, в котором обвинил Голдовского в превышении должностных полномочий и нанесении ущерба «Сибуру».

Голдовского и Кощица 10 дней продержали в следственном изоляторе без предъявления обвинения. По словам Голдовского, ему сразу же сделали «предложение, от которого невозможно отказаться»: передать «Газпрому» право голосования на собрании акционеров акциями, принадлежащими компаниям Голдовского, и продать газовой монополии принадлежащие ему активы. Через 10 дней обоим бизнесменам предъявили официальные обвинения, и требование о продаже активов звучит более жестко. К концу января Голдовский согласился на сделку, понадеявшись быстро выйти из СИЗО. Он подписал все необходимые документы, дававшие представителям «Газпрома» право голосования на собрании, а также передававшие в залог «Газпрому» все активы, принадлежащие компаниям бизнесмена.

Однако, как гласит русская пословица, аппетит приходит во время еды. От Голдовского потребовали продажи не только активов, которые предполагалось консолидировать в «Сибуре», но и принадлежащей ему недвижимости. Голдовский отказался, и ситуация заморозилась на два месяца. В мае требование о продаже недвижимости было снято, и стороны быстро подписали все документы о сделке[359]. Тем не менее уголовное дело против Голдовского и Кощица не было прекращено, и в конце июля началось рассмотрение обвинения в суде, которое продолжалось два месяца. В августе обоих обвиняемых суд выпустил под залог. В конце сентября Голдовского и Кощица признали виновными в превышении полномочий (в июле «Газпром» и «Сибур» отозвали заявления о нанесении им имущественного ущерба) и приговорили к семи месяцам заключения, ровно к тому сроку, какой оба бизнесмена уже провели в тюрьме к моменту оглашения приговора. Яков Голдовский немедленно уехал из России, куда не приезжал потом несколько лет.

Судьба самого «Сибура» сложилась непросто. Изначально менеджеры «Газпрома» не считали целесообразным сохранение консолидированной компании и готовы были пойти на распродажу активов. Однако вскоре они поняли правильность бизнес-идеи Голдовского и продолжили реализовывать разработанный его командой план развития «Сибура». Но переработка сырья и конкурентные рынки не привлекали менеджеров «Газпрома» – в 2007 г. газовая монополия заявила, что нефте- и газохимия не являются сферой интересов компании, и в рамках обмена активами передала по заниженной цене акции «Сибура» дочернему «Газпромбанку»[360], которым управлял банк «Россия», принадлежащий другу президента Путина Юрию Ковальчуку. Еще через год «Газпромбанк» подписал соглашение о продаже 50 % плюс одной акции «Сибура» топ-менеджерам компании, однако в сентябре того же года было объявлено о прекращении переговоров по причине резкого изменения «ситуации на фондовом и кредитном рынке».

В июле 2010 г. государство сделало неожиданный «подарок» «Сибуру»: «Банк развития» (Внешэкономбанк) выделил компании кредит почти на $1,5 млрд для строительства завода по производству полипропилена[361]. В сентябре этого же года нашелся инвестор, заинтересованный в развитии «Сибура», – главный акционер быстро растущей газовой компании «Новатэк» Леонид Михельсон, который выкупил сначала 50 % акций «Сибура» у «Газпромбанка», а потом и оставшиеся акции[362]. В октябре 2011 г. друг президента Путина Геннадий Тимченко купил у Михельсона немногим более трети акций «Сибура»[363]. В ноябре 2014 г. Тимченко продал примерно 40 % от своей доли в «Сибуре» одному из топ-менеджеров компании – Кириллу Шамалову, которого называли мужем младшей дочери президента Путина. Деньги на покупку (чуть более $1,7 млрд) молодому менеджеру одолжил «Газпромбанк»[364]. В июне 2015 г. государство сделало еще один подарок «Сибуру»: по решению президента Путина компании был предоставлен долгосрочный кредит в сумме $1,75 млрд за счет средств Фонда национального благосостояния для реализации крупнейшего проекта – строительства предприятия по пиролизу, – совокупный объем инвестиций в котором оценивается чуть менее чем в $20 млрд[365]. В декабре того же года 10 % акций «Сибура» купила китайская Sinopec, а еще через год такой же пакет акций совместно купили Silk Road Fund и China Development Bank[366].

Летом 2018 г. пошли разговоры о возможном превращении «Сибура» в публичную компанию и продаже акционерами части своих акций. В ходе подготовки размещения акций на бирже инвестиционные консультанты оценили капитализацию «Сибура» примерно в половину от капитализации «Газпрома». Вот такую компанию задумал в свое время создать Яков Голдовский.

Серых китов надо любить

Еще в 1980-е советские геологи открыли огромные месторождения нефти и газа в районе острова Сахалин (более 7 млрд тонн нефтяного эквивалента). Однако отсутствие необходимого опыта у отечественных нефтяников не позволяло взяться за их освоение. В конце 1980-х начались переговоры с крупнейшими западными компаниями о возможности реализации проектов на условиях соглашения о разделе продукции (СРП). В 1994 г. такое соглашение было подписано в отношении лицензионного участка «Сахалин-2». Акционерами созданной для этого проекта компании Sakhalin Energy стали Shell, Mitsui и Mithsubishi, которые после принятия в 1996 г. российского закона, регламентирующего соглашения о разделе продукции, начали работы по освоению месторождения.

В 2000-е «Газпром» задумался о диверсификации бизнеса и помимо традиционных для себя европейских рынков стал присматриваться к быстрорастущим рынкам в Азии, а также проявлять интерес к рынкам сжиженного газа (СПГ). Естественно, что в первую очередь «Газпром» обращал внимание на те проекты, которые реализовывались в России, и, конечно, не мог пройти мимо Sakhalin Energy. Желание войти в этот проект у «Газпрома» было настолько велико, что уже к июлю 2005 г. он договорился с Shell об обмене активами: в обмен на 25 % плюс одну акцию Sakhalin Energy «Газпром» был готов передать Shell 50 % в компании «Заполярное-Неоком», которая готовилась разрабатывать нижние слои крупнейшего газового месторождения России «Заполярное», находящегося на Ямале. Объявляя о своем соглашении, «Газпром» и Shell сообщили, что обмен активами будет неэквивалентным и по результатам оценки проектов одной из сторон нужно будет доплатить разницу[367].

Можно только гадать, что двигало менеджерами Shell, но через неделю после подписания соглашения об обмене активами они заявили, что смета расходов в рамках проекта «Сахалин-2» увеличивается с $12 млрд до $20 млрд. Это требовало бы от «Газпрома» как участника проекта увеличить вложения в его реализацию. Кроме того, увеличение расходов по проекту отодвигало на длительный срок момент получения дивидендов, а также создавало угрозу резкого снижения будущих доходов государства в связи со снижением рентабельности проекта. Кремль и руководители «Газпрома» восприняли такое поведение партнеров как желание их обмануть.

Попытки российских властей договориться об уменьшении объема инвестиций не привели к успеху, и тогда Кремль решил, что Sakhalin Energy должна быть показательно наказана, чтобы остальные иностранные компании, работающие в нефтегазовом секторе, были более сговорчивы.

На компанию обрушился вал экологических проверок; за короткий срок были выявлены десятки нарушений природоохранного законодательства: несанкционированные вырубки лесов, загрязнения рек, в которых нерестится лосось, создание препятствий на пути миграции серых китов и т. д. В июле 2006 г. Минприроды начало комплексную экологическую проверку компании Sakhalin Energy[368],[369], а еще через три дня Сахалинский областной суд признал недействительным положительное заключение государственной экологической экспертизы, выданное Sakhalin Energy на проект строительства временного причала в заливе Анива[370], после чего компания была вынуждена приостановить строительство трубопроводов.

31 августа Минприроды заявило о фактах загрязнения окружающей среды морскими объектами «Сахалина-2» и пригрозило лишить компанию лицензии на водопользование, если факты загрязнения подтвердятся в ходе более детального исследования. Угроза экологических штрафов, которые по законодательству того времени были весьма скромными, не сильно испугала западных участников проекта, и тогда российские власти нажали «ядерную кнопку», заявив о возможности отзыва лицензий на разработку месторождений.

В конце августа российский министр природных ресурсов и экологии Юрий Трутнев заявил о «варварских» методах разработки месторождения и меньше чем через три недели подписал приказ об отмене положительного заключения государственной экологической экспертизы[371]. Однако стало очевидно, что Кремль к тому времени не принял решения, что делать дальше, – приказу Минприроды не присвоили номер, ситуация оставалась «подвешенной», российские власти продолжали наращивать свое давление.

В начале октября Счетная палата сообщила о завершении проверки проектов «Сахалин-1» и «Сахалин-2»[372] и заявила о том, что проект «Сахалин-2» «продолжает реализовываться на невыгодных условиях для России», которая получит не более 10 % добываемой продукции.

В конце октября министр Трутнев заявил, что нарушения по проекту «Сахалин-2» подпадают как минимум под пять статей Уголовного кодекса РФ, и дал поручение передать материалы проверок в Генпрокуратуру[373].

В середине ноября заместитель руководителя Росприроднадзора Олег Митволь заявил о намерении России обратиться в стокгольмский арбитраж c требованием взыскать с оператора проекта Sakhalin Energy до $30 млрд за нанесение экологического ущерба. Одновременно чиновник направил письмо в Федеральное агентство водных ресурсов, в котором сообщил о нарушении компанией Sakhalin Energy условий 19 лицензий на водопользование, и ходатайствовал об их отзыве[374]. Очевидно, что, лишившись лицензий на водопользование, Sakhalin Energy не могла продолжать работы по проекту и завершить строительство инфраструктуры в намеченные сроки, к 2008 г. 5 декабря действие 12 лицензий было приостановлено[375]. Учитывая, что вся будущая добыча углеводородов уже была законтрактована с покупателями, Sakhalin Energy грозили многомиллиардные неустойки за срыв поставок[376].

8 декабря президент Владимир Путин провел заседание Совета безопасности по вопросу освоения шельфа. В этот же день руководители Shell Йерун ван дер Веер и «Газпрома» Алексей Миллер провели напряженные переговоры. 11 декабря компания Shell, поняв, что у нее нет никаких шансов на противостояние государственной машине, приняла решение продать «Газпрому» контрольный пакет (50 % плюс одна акция) в компании Sakhalin Energy[377]. Переговоры по сделке заняли менее недели, все акционеры отдали «Газпрому» по половине принадлежавших им акций суммарно за $7,45 млрд[378], что оказалось заметно ниже ожидавшихся аналитиками $9–10 млрд[379].

Еще через неделю Путин в Кремле встретился с акционерами Sakhalin Energy и сообщил: «Экологические ведомства России и наши инвесторы договорились о порядке решения возникших вопросов. Я знаю, что у вас еще предстоят встречи в Министерстве природных ресурсов, но, насколько меня проинформировали, принципиально вопрос можно считать решенным, а подходы к решению проблем согласованными». Одновременно Путин подвел черту под обсуждением вопроса о смете расходов, заявляя, что найдено «решение проблемы рисков, связанных с увеличением расходов на реализацию проекта. Российская сторона удовлетворена серьезным, обстоятельным и деловым подходом наших партнеров, которые берут эти риски на себя»[380]. На этой же встрече российский министр промышленности Виктор Христенко подтвердил, что «удорожание (проекта) никак не скажется на доходах Российской Федерации».

Таким образом, Shell потеряла акционерный контроль над проектом, согласилась на ухудшение финансовых условий своего участия в нем и не получила обещанной доли в «Заполярном».

В конце марта 2007 г. Sakhalin Energy передала в Минприроды план по устранению экологических замечаний, «подготовленный при участии специалистов «Газпрома» и научной общественности»[381], большая часть которого должна была быть реализована до конца 2008 г. При этом выяснилось, что основную часть этих мероприятий в любом случае предполагалось реализовать при осуществлении проекта, так что это не вело к дополнительным затратам.

Проект «Сахалин-2» продолжился без каких-либо препятствий. В декабре 2008 г. Sakhalin Energy стал лауреатом премии Минприроды России «Лучший экологический проект года», получив специальный диплом «Защита западной популяции серых китов»[382].

Выдавили по-дружески

Хорошо известно, что нефтегазовый сектор является опорой российской экономики. Основные запасы российских углеводородов и основные центры их добычи расположены в Западной Сибири, месторождения которой активно осваиваются с 1970-х гг. Во времена Советского Союза открытых месторождений и их запасов было более чем достаточно для бесперебойной работы нефтегазового сектора на протяжении 25–30 лет, но советская плановая система смотрела дальше, и уже с 1980-х гг. советские геологи начали активное изучение Восточной Сибири.

В 1987 г. на севере Иркутской области, в труднодоступной ненаселенной тайге, было открыто гигантское газоконденсатное Ковыктинское месторождение, запасы газа на котором тогда оценивались в 1,9 трлн куб. м[383]. Помимо того, что месторождение находилось в удаленном районе (450 км от Иркутска), его потенциальная разработка осложнялась тем, что в Иркутской области отсутствовала система газоснабжения (регион получал дешевую электроэнергию от гидроэлектростанций, построенных на реке Ангаре), а сам газ был насыщен гелием, для которого не существовало рынка сбыта. По этим причинам разработка Ковыкты в Советском Союзе была отложена на будущее.

После развала СССР на базе Ковыктинского месторождения была создана компания «РУСИА Петролеум», которая постепенно начала бурить разведочные скважины для уточнения размеров и структуры месторождения. Работы шли не спеша – рынки сбыта газа были неочевидны: потребности Иркутской области невелики, экспорт газа в Китай в то время не считался возможным (экономика Китая только 10 лет спустя стала крупнейшим в мире потребителем природных ресурсов), до ближайшего газопровода, принадлежащего российскому монополисту «Газпрому», более 1000 км, а сам «Газпром» не испытывал недостатка более дешевого газа для снабжения России и для экспорта.

Работа «РУСИА Петролеум» в 1990-е помимо этого осложнялась непростой общей экономической ситуацией – привлечь долгосрочное финансирование для столь неочевидного коммерческого проекта было невозможно, акции компании были разделены между несколькими игроками, которые не могли предоставить ей необходимые ресурсы.

К концу 1990-х структура акционеров изменилась, но не стала от этого проще: появились три акционера с блокирующими пакетами, размер которых составлял 25–30 % («Интеррос», ТНК и ВР), а еще 14 % акций принадлежало администрации Иркутской области. Отношения между акционерами были весьма напряженными – ТНК и «Интеррос» вели корпоративную войну вокруг нефтяной компании «Сиданко, в которой «Интерросу» с партнерами принадлежал 51 % акций, еще 10 % акций принадлежали английской компании ВР. Однако отсутствие квалифицированного менеджмента, слабый контроль за дочерними компаниями и резкое ухудшение финансовых показателей из-за падения цен на нефть привели к тому, что компанию не удалось удержать в консолидированном виде. В 1998 г. ТНК инициировала процесс банкротства «Сиданко» и впоследствии взяла под свой контроль ключевые добывающие подразделения этой компании – «Удмуртнефть», «Черногорнефть» и «Кондпетролеум». В 1999 г. «Сиданко» потеряла Ангарский нефтехимический комбинат и Хабаровский НПЗ. Хотя финансовое положение «Сиданко» после этого улучшилось, «Интерросу» стало очевидно, что компания лишилась перспектив развития, и в 2001 г. «Интеррос» продал ТНК свой пакет акций в «Сиданко».

Конфликт между «Интерросом» и ТНК получил продолжение и в «РУСИА Петролеум»: летом 2001 г. на основании исков физических лиц суды Курска и Ханты-Мансийска запретили представителям «Интерроса» участвовать в акционерном собрании, проходившем в Иркутске, на котором пакет «Интерроса» был размыт за счет выпуска дополнительных акций «РУСИА Петролеум», переданных ТНК в обмен на 100 % акций нефтяной компании «Верхнечонскнефтегаз». Хотя английская ВР в тот момент формально была партнером «Интерроса», она не заблокировала решение акционерного собрания – ВР уже очевидно стала наводить мосты и выстраивать отношения с ТНК, более сильным игроком, что в 2003 г. закончилось созданием компании «ТНК-ВР».

Через некоторое время корпоративная война утихла, и отношения между ее участниками перешли в состояние напряженного нейтралитета. В какой-то мере этому способствовало завершение конфликта вокруг «Сиданко», а также то, что к этому времени быстро выросшая китайская экономика начала активно наращивать потребление газа, а многочисленные российские и китайские компании – вести прямые переговоры о поставках природных ресурсов. «РУСИА Петролеум» стала активным участником таких переговоров, ее представители участвовали в официальных визитах российских руководителей в Китай, что позволяло надеяться на относительно радужные перспективы развития компании.

Строящийся альянс ТНК и ВР привел к тому, что представители этих компаний получили большинство в совете директоров, что было достаточно для принятия многих текущих решений, однако блокирующий пакет «Интерроса» позволял ему играть решающую роль в вопросах выбора схем, методов и объемов финансирования работы компании. Не имея возможности участвовать в управлении компанией, «Интеррос» категорически блокировал любые решения о привлечении дополнительного акционерного капитала; все финансирование деятельности компании шло за счет займов ТНК и ВР.

В самом начале 2000-х работа в Восточной Сибири в целом и китайское направление для поставок газа в частности не являлись сферой интересов «Газпрома»: у российского монополиста практически не было никаких месторождений в этом регионе. В своих стратегических документах того времени газовая монополия прямо писала, что китайский рынок не является для нее привлекательным. Главным желанием «Газпрома» было сохранение монополии на экспорт газа, поэтому представители компании присутствовали на всех переговорах «РУСИА Петролеум» с китайскими делегациями, и их главными тезисами было согласованное с «Газпромом» ценообразование и контроль монополии за экспортом.

Постепенно, после прихода в «Газпром» новой команды менеджеров, позиция монополии стала ужесточаться. К 2003 г. переговоры с китайцами медленно, но последовательно продвигались вперед, многие коммерческие вопросы были решены. Уже становилось понятно, что строительство газопровода, его маршрут и схема финансирования становятся главными ограничениями для начала поставок с 2008 г. российского газа в Китай – одним словом, «РУСИА Петролеум» была готова перейти из стадии геологоразведочных работ в стадию начала разработки месторождения. Такой поворот стал неожиданностью для «Газпрома», монополист понял, что недооценка им потенциала китайского рынка была серьезной ошибкой, и резко ужесточил позицию на переговорах с «РУСИА Петролеум» относительно условий продажи газа с Ковыктинского месторождения.

«Газпром» опирался на норму законодательства, согласно которой только монополия могла строить магистральные газопроводы и продавать российский газ за пределы СНГ. Никаких изменений в этой позиции не происходило[384], акционерам «РУСИА Петролеум» приходилось искать непрямые варианты продаж газа, и в середине 2003 г. при посредничестве министра энергетики Игоря Юсуфова было достигнуто соглашение о том, что «РУСИА Петролеум» будет продавать «Газпрому» весь добываемый газ «на скважине», а монополист в обмен обязался построить к концу 2007 г. газопровод от месторождения до китайской границы и завершить переговоры с Китаем о поставках газа.

Такое соглашение, с одной стороны, не было оптимальным для «РУСИА Петролеум», но, с другой, позволяло строить устойчивый бизнес и начать получать прибыль. Вопрос о заключении договора с «Газпромом» был вынесен на совет директоров «РУСИА Петролеум», где произошла неожиданность: представители ВР заявили, что не считают все возможности для переговоров и улучшения позиций «РУСИА Петролеум» исчерпанными и отказались поддержать соглашение. Такое решение вызвало взрывную, крайне негативную реакцию в «Газпроме», руководители которого заявили, что на этом переговоры с «РУСИА Петролеум» закончились и никакого контракта с этой компанией монополия никогда не будет подписывать.

Случившееся поставило «РУСИА Петролеум» и ее акционеров в крайне тяжелое положение. Дело в том, что лицензия на разработку месторождения предусматривала начало его эксплуатации и добычу газа в промышленных масштабах начиная с 2006 г. После того как «Газпром» прервал все отношения с компанией, стало понятно, что не только экспорт в Китай, но и даже продажа газа в Иркутской области (например, поставка на Ангарский нефтехимический комбинат) становится невозможной – «Газпром» отказывался строить какие-либо газопроводы сам и не согласовывал выдачу разрешения на строительство менее мощного газопровода силами акционеров «РУСИА Петролеум».

Попытки акционеров компании (а к этому моменту ТНК-ВР контролировала почти две трети акций) изменить условия лицензионного соглашения ни к чему не приводили – государственные ведомства отказывали во всех просьбах и обращениях; было понятно, что ни о какой разработке месторождения не может быть и речи, если «Газпром» не изменит своей позиции. А сам «Газпром» к этому времени уже полностью пересмотрел свою позицию в отношении китайского рынка – все политические трения между Россией и Китаем были урегулированы, лидеры двух стран всячески поддерживали взаимную торговлю и подписали соглашение о поставках российского газа в Китай. Стало очевидно, что для долгосрочных поставок в Китай запасы Ковыктинского месторождения критически важны – без них гарантировать поставки газа в течение 30 лет было просто невозможно. И «Газпром» решил, что Ковыкта должна достаться ему.

Позиция государства в отношении выполнения лицензионного соглашения ужесточилась, от «РУСИА Петролеум» потребовали невозможного: начать добычу газа на месторождении при отсутствии возможностей его транспортировки! К середине июня 2007 г. ситуация обострилась до предела: министр природных ресурсов Юрий Трутнев заявил, что его министерство получило представление об отзыве лицензии у «РУСИА Петролеум» и что это вопрос нескольких дней[385]. Ситуация практически воспроизводит «Сахалин-2» с тем же результатом: через несколько дней ТНК-ВР приняла решение о прекращении борьбы и подписала соглашение с «Газпромом» о продаже ему всей своей доли в «РУСИА Петролеум»[386]; одновременно «в компенсацию»[387] ТНК-ВР получила опцион на выкуп 25 % акций в «РУСИА Петролеум», по всей видимости, в расчете на то, что «Газпром» договорится с «Интерросом» о выкупе его доли в компании. Одновременно «Газпром» подписал с ТНК-ВР соглашение о создании совместного газодобывающего предприятия, куда пообещал внести достаточно привлекательные активы.

Переговоры по сделке шли неспешно, но через год начавшийся финансовый кризис практически полностью их остановил – и у «Газпрома», и у ТНК-ВР были более серьезные проблемы, связанные с падением цен на нефть и газ, со спадом спроса на углеводороды, с обрушением финансовых рынков. В середине декабря 2008 г. заместитель председателя правления «Газпрома» Александр Медведев прямо сказал: «Новая рыночная ситуация заставила посмотреть на эту сделку открытыми глазами»[388] – и потребовал существенного снижения стоимости пакета акций «РУСИА Петролеум». В начале февраля 2009 г. переговоры прекратились, руководитель BP Тони Хейворд заявил: «Этот вопрос не отложен на более позднее время, а скорее заморожен. Мы посмотрим, можем ли мы возобновить эти переговоры, но я бы не питал особой надежды»[389].

С весны 2009 г. нефтяные цены начали восстанавливаться, но переговоры по продаже «РУСИА Петролеум» не возобновились. Тем временем переговоры о поставках газа с Китаем медленно двигались вперед; в апреле 2008 г. «Газпром» получил лицензию на Чаяндинское газовое месторождение, расположенное в еще более удаленном районе, в Якутии, которое он решил использовать в качестве базового источника газа для будущих поставок в Китай. С экономической точки зрения решение было более чем странным: подготовка этого месторождения к началу добычи газа требовала гораздо больше денег и времени, чем подготовка Ковыкты; себестоимость добычи газа оказывалась заметно выше, чем на Ковыкте, но это мало кого удивляло – в конце концов, расходы «Газпрома» – это всегда чьи-то доходы.

Но о Ковыкте «Газпром» не забыл, хотя во всех публичных документах и выступлениях говорилось о том, что монополия не заинтересована в ней, а добыча газа на этом месторождении не должна начаться раньше чем через 10 лет. В начале 2010 г. давление государства на «РУСИА Петролеум» возобновилось. Компании вновь были предъявлены претензии за невыполнение условий лицензионного соглашения. Акционеры ТНК-ВР поняли, что никаких шансов на сохранение «РУСИА Петролеум» в качестве работающей компании нет, и начали переговоры о продаже компании напрямую с правительством. Вице-премьер Игорь Сечин предложил в качестве покупателя компанию «Роснефтегаз»[390], после чего один из акционеров ТНК-ВР, Виктор Вексельберг, стал говорить о сделке как о свершившемся факте, утверждая, что она будет закрыта до конца года[391].

В июне 2010 г. «РУСИА Петролеум» инициировала свое банкротство, будучи не в состоянии выполнить требование ТНК-ВР о погашении ранее выданных кредитов. Схема банкротства была выбрана для минимизации затрат покупателя – если бы акции «РУСИА Петролеум» выкупались у ТНК-ВР, то согласно российскому законодательству покупатель должен был сделать оферту о выкупе акций у всех остальных акционеров по той же цене; в то время как в процессе банкротства активы «РУСИА Петролеум» подлежали продаже с аукциона, а покупатель получал право на переоформление лицензии на разработку Ковыктинского месторождения.

Аукцион по продаже активов «РУСИА Петролеум» был назначен на 1 марта 2011 г., стартовая цена – 15 млрд рублей – соответствовала сумме кредитов, которые ТНК-ВР предоставила компании. Все были уверены, что покупателем станет «Роснефтегаз», за которым стоял всемогущий Игорь Сечин. Однако этот план сорвался – неожиданно для всех в конце февраля на заседании совета директоров менеджмент «Газпрома» заявил о своем интересе к активам «РУСИА Петролеум» и получил согласие на участие в аукционе. Цена, предложенная газовой монополией, на 40 % превысила ту, что была указана в заявке «Роснефтегаза», и «Газпром» стал победителем. Основной причиной «щедрости» «Газпрома» было очевидное нежелание лишаться монополии на экспорт газа, что становилось весьма вероятным в случае приобретения Ковыкты «Роснефтегазом». В начале октября 2011 г. «Газпром» получил вожделенную лицензию. Понятно, что все условия, которые выдвигались государством к «РУСИА Петролеум» по началу добычи газа на месторождении, были сняты.

ТНК-ВР получила даже небольшую прибыль от своих инвестиций в проект, но лишилась перспектив развития газового бизнеса[392]. Судьба остальных акционеров сложилась по-разному. «Интеррос» еще в 2008 г. продал за $576 млн свой 25 %-ный пакет акций «РУСИА Петролеум» электрогенерирующей компании ОГК-3, которую «Интеррос» контролировал через «Норильский никель». Сама ОГК-3 не смогла получить ничего в ходе банкротства «РУСИА Петролеум», и ей пришлось списать сумму, уплаченную «Интерросу» на убытки, то есть акционеры этой компании и «Норильского никеля» оплатили выход «Интерроса» из «РУСИА Петролеум». Также ничего не получила после банкротства «РУСИА Петролеум» и администрация Иркутской области, которая была там акционером. Разработка Ковыкты не началась до сих пор.

История со счастливым концом

В отличие от гигантов российской нефтяной промышленности, созданных на основе крупных добывающих предприятий, унаследованных от Советского Союза, «РуссНефть» – необычная компания. Она возникла с нуля: ее активы по крохам собирались на протяжении 2002–2005 гг. владельцами, основным из которых был Михаил Гуцериев, бывший руководитель компании «Славнефть».

Поработав в нефтяной промышленности, Гуцериев хорошо понимал стратегию работы крупных нефтяных компаний, которые были заинтересованы в разработке гигантских месторождений и у которых не хватало менеджеров для работы на малых и средних месторождениях. В мировой практике это известная ситуация, именно поэтому крупные игроки не стремятся покупать мелкие месторождения, отдавая их разработку малому и среднему бизнесу. Такая стратегия приносит очевидные плоды: так, например, в США существует более 16 тысяч нефтедобывающих компаний и около половины всей нефти добывается мелкими компаниями, объем производства которых не превышает 2,5 млн тонн нефти в год. В России такая практика не нашла применения – крупные компании не хотят отдавать мелкие месторождения, так как считают, что это будет восприниматься государственными структурами как неспособность выполнять условия лицензионных соглашений и препятствовать получению лицензий на новые месторождения. В итоге в России существует менее 200 нефтедобывающих компаний, а на долю малых (с добычей до 2 млн тонн в год) приходится менее 3 % добываемой нефти.

Михаил Гуцериев решил пойти по «западному пути» и, уйдя из «Славнефти», начал заниматься скупкой мелких месторождений. В определенной мере ему сильно повезло – он начал свой проект в тот момент, когда цены на нефть «пробили» уровень $30 и начали стремительный рост. Кроме того, для построения новой компании ему удалось привлечь крупный кредит ($2,3 млрд) от международного сырьевого трейдера Glencore. К 2007 г. «РуссНефть» сильно выросла: по сравнению с 2002 г. ее объемы добычи увеличились в восемь раз. Но в масштабах отрасли она оставалась «малышом» – на ее долю приходилось лишь 3,2 % добычи российской нефти.

И в этот момент совершенно неожиданно государство начало преследовать Михаила Гуцериева и его бизнес. На «РуссНефть» обрушились многочисленные налоговые проверки, под микроскопом стала изучаться вся история сделок с акциями купленных компаний. «РуссНефти» было предъявлено смешное обвинение в нарушении условий лицензионных соглашений: она добыла на 60 тысяч тонн нефти (0,4 % от общего объема добычи) больше, чем ей разрешалось[393]. В ноябре 2006 г. против руководителей нескольких дочерних компаний были возбуждены уголовные дела, хотя претензии относились к тому времени, когда они не входили в состав «РуссНефти». В мае 2007 г. было возбуждено уголовное дело против Михаила Гуцериева[394], он дал подписку о невыезде, однако вскоре, опасаясь разделить судьбу Михаила Ходорковского, нарушил свое обязательство и бежал за границу. В июне 2007 г. Федеральная налоговая служба подала восемь исков к компаниям Михаила Гуцериева, обвиняя их в совершении сделок, «противоречащих основам морали и нравственности». Государство потребовало признать сделки с акциями «РуссНефти», совершенные между этими компаниями, ничтожными и передать акции «РуссНефти» в доход государства. Арбитражный суд Москвы в качестве обеспечительной меры наложил арест на акции «РуссНефти»[395],[396].

Причины атаки государства на бизнесмена до конца не ясны. Понятно одно: это не ЮКОС, «РуссНефть» – слишком сложная для управления компания (32 добывающие компании, 170 месторождений)[397], и ее активы не представляют особого интереса для государства. Ни одна из двух государственных компаний – «Роснефть» и «Газпромнефть» – не была заинтересована в ее поглощении.

В прессе звучали две версии. С одной стороны, Михаил Гуцериев мог попасть на заметку еще в 2002 г., когда Кремль выдвинул для участия в выборах на пост президента Республики Ингушетия[398] генерала ФСБ Мурата Зязикова. Однако Михаил Гуцериев на тех выборах поддержал своего брата, Хамзата Гуцериева, одновременно реализуя крупные благотворительные проекты на территории республики за счет средств «Славнефти». Хамзат Гуцериев был министром внутренних дел Ингушетии, пользовался поддержкой бывшего президента Ингушетии Руслана Аушева и был очевидным фаворитом предвыборной гонки. За два дня до первого тура голосования Верховный суд России, забрав дело по иску о нарушении Хамзатом Гуцериевым правил предвыборной агитации, которое еще не было рассмотрено Верховным судом Ингушетии, пользуясь нечеткостью норм законодательства, снял того с выборов. Это помогло Зязикову в первом туре: набрав лишь 19 % голосов, он вышел во второй тур, где при весьма сомнительных обстоятельствах получил 53 % голосов и был объявлен победителем[399].

Противостояние Кремлю на тех выборах стало причиной увольнения Михаила Гуцериева с поста руководителя «Славнефти»[400], и оно, несомненно, запомнилось Владимиру Путину, который уже строил свою вертикаль власти и не мог не обратить внимания на то, что, по его мнению, являлось недопустимым, – приход самостоятельных и независимых от Кремля представителей крупного капитала во власть.

Вторая история, которая могла стать триггером для атаки на Михаила Гуцериева, связана с тем, что «РуссНефть» вмешалась в организованный Кремлем раздел активов ЮКОСа, которые должны были достаться государственным «Роснефти» и «Газпрому». Сначала «РуссНефть» купила долю ЮКОСа в совместной с венгерской компанией MOL – небольшой нефтяной компании со скромными запасами (немногим более 20 млн тонн) и добычей (2–2,4 млн тонн в год). Затем была выкуплена 49 %-ная доля в словацком нефтепроводе Transpetrol[401]. И в одном, и в другом случае активы покупались у зарубежных структур опального ЮКОСа, до которых российские власти не могли дотянуться.

Гуцериев понял, к чему может привести преследование со стороны государства, и решил продать свои активы. Интерес к покупке «РуссНефти» проявил лишь Олег Дерипаска, давно мечтавший о получении своей доли в «нефтяном пироге». Переговоры дошли до обсуждения цены – продавец публично оценил свою компанию в $7–8 млрд, покупатель говорил о $6 млрд и в этот момент налоговая служба предъявила претензии к «РуссНефти» в сумме 20 млрд рублей (примерно $900 млн по курсу того времени). Гуцериев вспомнил ленинские слова о том, что промедление смерти подобно, согласился на предложенную сумму[402] и продал компанию.

Неизвестно, играл ли Дерипаска против Гуцериева в одной команде с Кремлем и мог ли он выступать инициатором и бенефициаром атаки на бизнесмена. С одной стороны, Дерипаска всегда был лоялен к Кремлю и пользовался благорасположением Владимира Путина. С другой стороны, заключив сделку с Гуцериевым и заплатив ему всю оговоренную сумму, Дерипаска так и не смог довести ее до конца – правительственная комиссия во главе с Путиным, который был тогда премьер-министром, неоднократно рассматривая сделку, так и не дала разрешения на ее завершение под предлогом того, что со стороны Дерипаски покупателями выступали несколько офшорных компаний. Основным противником выдачи разрешения на завершение сделки был вице-премьер Игорь Сечин, который требовал, чтобы покупателем активов выступала компания, зарегистрированная в России[403].

Впрочем, даже без учета этого момента покупка «РуссНефти» не принесла удачи Олегу Дерипаске. В 2008 г. разразился финансовый кризис, который привел к стремительному обрушению мировых цен на нефть. «РУСАЛ» и многие другие бизнес-проекты Дерипаски привлекали громадные кредиты, в том числе и под залог акций различных компаний. Падение финансовых рынков привело к тому, что кредиторы стали требовать досрочного погашения кредитов или увеличения залогов. Для этого Дерипаска решил привлечь дополнительные кредиты в российских банках, а единственным устойчивым заемщиком в тот момент могла выступать лишь «РуссНефть». Отяготив свой баланс долгами, компания стала стремительно терять стоимость, а низкие нефтяные цены и сложность управления не позволяли получать быструю прибыль.

Финансовый кризис 2008–2009 гг. стал тяжелым испытанием для российской экономики. Тратить в этой ситуации силы и ресурсы на преследование бежавшего за границу бизнесмена у государства не было желания, тем более что «РуссНефть» оплатила все налоговые претензии. К маю 2010 г. уголовные дела против Михаила Гуцериева были прекращены, он смог вернуться в Россию; еще раньше, в январе того же года, Олег Дерипаска, отчаявшись получить правительственное разрешение, договорился с Михаилом Гуцериевым о возврате последнему акций «РуссНефти»[404] за символическую цену.

…И тут позвонил Путин

В Советском Союзе существовала мощная авиационная промышленность, ежегодно выпускавшая большое количество военных и гражданских самолетов. Авиационные заводы были размещены в разных уголках страны: от Комсомольска-на-Амуре на Дальнем Востоке и Иркутска в Сибири до Ташкента в Средней Азии, Казани на Волге и даже в Москве. Для самолетов, естественно, требовались двигатели. В силу закрытости и изолированности советской экономики разработка авиационных двигателей осуществлялась без какого-либо интеллектуального или производственного сотрудничества с иностранными компаниями. Нормальной конкуренции между советскими предприятиями не было, и решения о выпуске новых видов продукции принимались, исходя из требований плановой экономики. Когда в конце 1970-х в Госплане СССР обсуждались новые типы пассажирских самолетов, было решено, что двигатели для них будут разрабатываться и производиться в Перми. Расположенный там промышленный комплекс выпускал авиационные двигатели для самолетов типа Ту-134, которые уже были сняты с производства, и предприятию требовались новые производственные заказы.

Разработка нового пермского двигателя ПС-90 сильно затянулась, а когда в конце 1980-х стали проводить его летные испытания, советская экономика уже начала разрушаться и серийный выпуск новых самолетов наладить не успели. Хотя новый двигатель был не очень надежным и его показатели эффективности не достигали поставленных уровней, «Пермский моторостроительный комплекс» в момент приватизации привлек интерес американской компании Pratt & Whitney, которая приобрела блокирующий пакет акций (25 %). Дело было в том, что по своей мощности российский двигатель удачно заполнял нишу в продуктовой линейке Pratt & Whitney, и, выбирая между инвестициями в доработку российского двигателя и разработкой собственного, американская компания сделала выбор в пользу первого решения. После тщательной диагностики выявили слабые места нового двигателя, к началу 2000-х разработали план их устранения, и вместе с российским холдингом «Интеррос» (который был владельцем примерно 30 % акций) был подготовлен инвестиционный план.

Дело оставалось за малым: нужно было заключить с российским правительством соглашение об использовании интеллектуальной собственности. Но здесь дело застопорилось. Сначала российские власти вместо традиционного соглашения о выплате роялти предложили Pratt & Whitney выкупить интеллектуальную собственность примерно за миллиард долларов, что делало бессмысленным весь проект для американской компании. А вскоре Кремль категорически запретил «Интерросу» продолжать сотрудничество с американцами. После этого «Интеррос» продал свои акции государственному банку ВТБ, тот через пару лет продал их АФК «Система», а та еще через год – «Оборонпрому». Пермское предприятие продолжает прозябать, не имея надежного продукта в своем арсенале.

Судьба другого предприятия по производству авиационных двигателей, расположенного в Рыбинске, в момент развала СССР сложилась удачнее. Этот завод выпускал двигатели для транспортных самолетов «Ил-76», для истребителей марки «Су» и для самых массовых советских пассажирских самолетов «Ту-154» и «Ил-62». К началу 1990-х они уже не производились, но огромный парк построенных ранее самолетов обеспечивал предприятие заказами на ремонт и техническое обслуживание двигателей. Это позволяло не только поддерживать существование, но и вкладывать ресурсы в создание новой продукции. Одним из удачных решений стала разработка в кооперации с украинскими компаниями газовой турбины большой мощности для электростанций, которая никогда не производилась в СССР. После выпуска первого образца российская компания выкупила техническую документацию, что оказалось весьма кстати – в начале 2000-х с подъемом российской экономики резко возрос спрос на генерирующие мощности, и у рыбинских турбин просто не было конкурентов внутри страны, а импортные аналоги стоили слишком дорого.

В 1997 г. директором «Рыбинских моторов» стал Юрий Ласточкин, который, как и многие другие директора по всей стране, постепенно наращивал свою долю акций в компании, вскоре став ее контролирующим акционером.

Устойчиво стоящее на ногах предприятие решительно взялось за освоение новой продукции. В конце 2000 г. на предприятие приехал новый российский президент Владимир Путин, и с его благословения Министерство обороны России назначило «Рыбинские моторы» головным предприятием по разработке, серийному производству и ремонту всех корабельных газотурбинных двигателей для нужд российского военного флота (до этого они разрабатывались и производились на Украине). Кроме того, компания начала работы по модификации двигателей для истребителей «Су», которые перешли в разработку двигателя для истребителя пятого поколения.

В 2001 г. «Рыбинские моторы» объединились с конструкторским бюро, которое традиционно разрабатывало двигатели для предприятия, объединенная компания получила название НПО «Сатурн»[405]. Тогда же было подписано долгосрочное соглашение с «Газпромом» о поставке двигателей для компрессорных установок. В 2003 г., когда российские власти решили поддержать разработку и производство нового пассажирского самолета, получившего название «Сухой Суперджет» (SSJ-100), «Сатурн» вместе с французской компанией Snecma выиграл тендер на производство двигателей для него.

Кооперация с французской компанией позволила «Сатурну» получить доступ к современным технологическим решениям, наладить полномасштабную производственную кооперацию с западными производителями и дала шанс на вывод продукции на внешние рынки. По оценкам Юрия Ласточкина, без такого сотрудничества новый двигатель просто не получилось бы создать – российский вклад ни на стадии разработки, ни на стадии производства не превышал 40 % в общем объеме работ.

Компания успешно развивалась: объемы продаж и прибыль устойчиво росли, акции начали торговаться на бирже, капитализация стремительно повышалась. Но именно это сделало ее привлекательной для нового «хищника» – создаваемой государством «Объединенной двигателестроительной корпорации». В середине 2000-х Владимир Путин решил сделать ставку на южнокорейскую модель развития, основанную на крупных чеболях (производственно-финансовых холдингах, тесно переплетенных с государством). В России возникли крупные государственные корпорации[406], статус которых был настолько удивительным, что он не вписывался в рамки существующего законодательства, и для создания каждой госкорпорации принимался отдельный закон.

В конце 1999 г. тогда еще премьер-министр Владимир Путин назначил своего старого знакомого по работе в ГДР Сергея Чемезова директором некрупного государственного предприятия «Промэкспорт», занимавшегося экспортными поставками продукции двойного назначения[407]. Став президентом, Путин забрал экспорт вооружений под личный контроль и принял решение об объединении «Росвооружений» и «Промэскпорта», назначив Чемезова заместителем руководителя объединенной компании «Рособоронэкспорт», которая постепенно подобрала под себя почти весь экспорт российских вооружений. После переизбрания на пост президента в 2004 г. Путин назначил Чемезова директором «Рособоронэкспорта».

Вскоре простая продажа оружия стала малоинтересной Чемезову, который предложил Путину создать государственную корпорацию, объединяющую все российские оборонные предприятия. По словам Чемезова, это должно было привести к повышению эффективности и росту экспорта российского оружия. В первоначальном списке Сергея Чемезова находилось 250 оборонных предприятий, акции которых оставались в государственной собственности. Но по мере прохождения идеи через бюрократические коридоры этот список разрастался, в него были включены весьма прибыльные предприятия, выпускавшие исключительно гражданскую продукцию. На каком-то этапе под предлогом «обеспечения биологической безопасности государства» в список Чемезова вошли десятки ведущих фармацевтических предприятий и НИИ. Общее число включенных в список Чемезова предприятий приближалось к 600[408]. Против такой всеядности выступили многие члены правительства. Министр экономики Эльвира Набиуллина требовала отказаться от передачи «Ростехнологиям» акций гражданских предприятий и неконтрольных пакетов акций, которые она предлагала продавать в ходе приватизации[409]. Вице-премьер и министр финансов Алексей Кудрин выступил против предоставления корпорации полной самостоятельности и права продажи переданных ей акций: «Реализация данного предложения является скрытой формой приватизации, а также предполагает как непрозрачность механизмов продажи данных активов, так и отсутствие контроля над использованием этих доходов самой госкорпорацией». Такая практика «направлена на увод доходов от продажи госактивов из федерального бюджета, куда данные средства должны поступать», – написал он премьер-министру Путину[410]. Но эти усилия были тщетными. Гораздо более успешным в ограничении аппетитов Чемезова стал другой, не менее близкий к Владимиру Путину человек – Сергей Иванов, добившийся исключения из списка ряда оборонных предприятий, которые были переданы в капитал другой государственной компании «Алмаз-Антей», создававшейся под его патронажем[411].

Хотя госкорпорация «Ростехнологии» была создана на основе «Рособоронэкспорта» только в ноябре 2007 г., захват промышленных активов Сергей Чемезов начал задолго до этого. Еще в ноябре 2004 г. президент Путин отдал принадлежащие Российской Федерации и Республике Татарстан пакеты акций предприятий, разрабатывающих и производящих вертолеты Миля, «Оборонпрому», дочерней компании «Рособоронэкспорта». В августе 2007 г. другим своим указом президент Путин передал «Оборонпрому» акции предприятий, выпускающих вертолеты Камова.

В 2006 г. руководитель «Оборонпрома» Денис Мантуров предложил Сергею Чемезову консолидировать в один холдинг предприятия, производящие авиационные двигатели. В августе 2007 г. на реализацию этой идеи получено одобрение Владимира Путина, и согласно резолюции президента «Сатурн» должен был войти в состав создаваемого холдинга[412]. Интерес госкомпании к «Сатурну» был понятен: единственное развивающееся предприятие в своем сегменте, имевшее устойчивый портфель военных и гражданских заказов, получившее доступ к современным западным технологиям и, самое главное, приносившее устойчивую прибыль. В Рыбинск к Ласточкину начали приезжать многочисленные гости, говорившие одно и то же: есть решение президента отдать акции «Сатурна» государству «в подарок», бесплатно. Ласточкин отказывался, говоря, что не видит в этом особого смысла – у других компаний, которые хотел объединить «Оборонпром», нет ни человеческого, ни технологического, ни производственного потенциала. Более того, в декабре 2007 г. Юрий Ласточкин начал контригру, инициировав процесс слияния с «Уфимским моторостроительным производственным объединением» (на которое также претендовал «Оборонпром»), купив почти 20 % его акций и подписав соглашение о партнерстве с менеджментом уфимской компании, который владел примерно 30 % акций.

«Оборонпром» попытался подсластить пилюлю и предложил Ласточкину конвертировать принадлежащие ему акции «Сатурна» в акции «Оборонпрома», «однако отношение руководителя НПО “Сатурн” к этому предложению также было деструктивно», – заявил директор госкомпании Андрей Реус[413]. Позицию Ласточкина можно понять: ему предлагали миноритарную долю в компании, акции которой не торговались на бирже и единственным акционером которой являлись «Ростехнологии».

Встретив неожиданное сопротивление, госкорпорация подключила весь имеющийся административный ресурс, и в апрельском (2008 г.) указе президента Путина о создании «Объединенной двигателестроительной компании» (ОДК) появилось прямое поручение правительству «предусмотреть проведение необходимых мероприятий» по увеличению доли ОДК в капитале «Сатурна» «до размера не менее 50 % акций плюс одна акция»[414]. Через три недели после подписания этого указа Владимир Путин стал премьер-министром России и лично взялся за выполнение своего поручения о национализации «Сатурна». Юрий Ласточкин не выдержал давления и согласился на продажу акций, настаивая, однако, на рыночной оценке[415].

Через полгода, в начале октября 2008 г. премьер-министр Путин подписал специальное распоряжение о выполнении требования своего апрельского указа об увеличении пакета акций в «Сатурне». На следующий день Денис Мантуров, который к тому времени стал заместителем министра промышленности, послал письмо в МВД с просьбой возбудить уголовное дело по материалам проверки, проведенной его министерством. Еще через день МВД прислало в Рыбинск 10 старших офицеров, которые возбудили четыре уголовных дела и начали вызывать на допросы руководителей и сотрудников «Сатурна». Одновременно в город прибыла бригада налоговиков в составе 45 человек, которые мгновенно выявили налоговую недоимку в размере около миллиарда рублей[416].

Точно так же, как рыбинскому заводу повезло в период развала СССР, ему не повезло в тот момент, когда государство решило его национализировать. Летом 2008 г. до России докатился глобальный финансовый кризис, который нанес серьезный удар по российской финансовой системе. «Сатурну» были остро нужны кредиты для завершения инвестиционной программы и на финансирование текущей деятельности. Но государственные банки закрыли открытые ранее кредитные линии; частные банки, с которыми сотрудничал «Сатурн», сами попали в тяжелое положение и не могли кредитовать компанию. Внешэкономбанк, получивший из бюджета деньги для поддержки предприятий во время кризиса, выдвинул жесткое условие для предоставления кредита – передать 13 % акций «Оборонпрому», чтобы сделать того владельцем контрольного пакета акций[417]. «Сатурн», несмотря на кризис, готов был разместить на бирже свои облигации, но Федеральная комиссия по ценным бумагам своим решением остановила эмиссию. Это случилось за два дня до даты выплаты «Сатурном» купона по ранее выпущенным облигациям – в итоге «Сатурн» допустил дефолт, и банки прекратили вести с ним переговоры о выдаче кредитов. Одновременно Минфин во главе с Алексеем Кудриным заявил, что он откладывает предоставление «Сатурну» 5 млрд рублей, предусмотренных законом о бюджете, для завершения работ по сертификации двигателя для SSJ-100, а Министерство обороны заморозило заключение контракта на поставку новых двигателей для российских ВВС. Ласточкина загнали в угол, он понял, что предприятие стоит на грани полного банкротства, и объявил об увольнении почти 20 % из 19 тысяч человек, работавших на предприятии.

1 декабря 2008 г. Юрию Ласточкину позвонили из Москвы, на другом конце провода оказался премьер-министр Владимир Путин, с которым, по словам Ласточкина, они «откровенно поговорили». Дальнейшее сопротивление было бесполезно. На следующий день Путин прилетел в Рыбинск, окруженный большим количеством министров и руководителей государственных банков и компаний. На совещании в присутствии прессы премьер-министр твердым голосом заявил, что не может допустить остановки предприятия и что без расширения участия государства в капитале предприятия эти проблемы решить будет очень сложно или невозможно вообще. Он объявил, что «с собственниками достигнута договоренность о приобретении у них государственной компанией “Оборонпром” практически всего пакета акций предприятия. Пакеты акций у частных владельцев будут приобретаться на рыночной основе и по рыночной стоимости»[418],[419]. После этого Путин сообщил, что государственный банк ВТБ предоставит «Сатурну» кредит на рефинансирование всех долгов, госкорпорация «РОСНАНО» разместит заказ на 1 млрд рублей и бюджет немедленно предоставит 5 млрд рублей на сертификацию двигателя для SSJ-100. Выступившие после премьер-министра представители Министерства обороны и «Газпрома» заявили о готовности подписать с «Сатурном» новые долгосрочные контракты на 10 млрд рублей.

После совещания премьер-министр Путин вышел довольный и поехал на находящийся неподалеку ярославский завод «Автодизель», принадлежащий Олегу Дерипаске, столкнувшийся с такими же финансовыми проблемами, что и «Сатурн». Там Владимир Путин произнес совсем другие слова: «Государственные институты развития, конечно, должны помочь заводу: заместить источники финансирования, которые стали недоступны в связи с развитием глобального экономического кризиса»[420]. И уже через несколько дней Внешэкономбанк без каких-либо дополнительных условий предоставил «Автодизелю» кредит на 10 млрд рублей.

Хотя на совещании в Рыбинске Владимир Путин заявил, что Юрий Ласточкин останется директором «Сатурна», последний не смог смириться с новыми порядками и через девять месяцев ушел с этой должности, победив на выборах мэра Рыбинска. В ноябре 2013 г. Ласточкина арестовали по весьма сомнительному обвинению, и в сентябре 2015 г. суд приговорил его к 8,5 года заключения. В настоящее время Юрий Ласточкин находится в колонии, давая время от времени интервью, в которых рассказывает о том, как у него отбирали завод, о том, какие огромные средства вложило в «Сатурн» государство после того, как стало его собственником (по его оценке, около 50 млрд рублей), и какие незначительные результаты от этого получило, а также крайне критически высказывается о правительственных планах импортозамещения, говоря, что без технологического сотрудничества с передовыми глобальными компаниями у российского двигателестроения нет будущего. Точно так же открыто он обвиняет Сергея Чемезова и Дениса Мантурова в организации своего уголовного преследования[421].

Когда в товарищах согласья нет…

Советская экономика была сильно милитаризованной. Гонка вооружений требовала постоянного наращивания военного потенциала, а общая неэффективность экономической системы приводила к тому, что страна должна была производить колоссальное количество первичных ресурсов для удовлетворения аппетита военно-промышленного комплекса. Среди прочих материалов, которые требовались для производства вооружений, был титан, который использовался при производстве подводных лодок, ракет и самолетов. Крупнейшим производителем титановых сплавов в СССР было ВСМПО – предприятие, находившееся в городе Верхняя Салда, на Урале, примерно в 150 км к северу от Екатеринбурга (Свердловска).

В 1956 г. в Верхнюю Салду из Москвы приехал Владислав Тетюхин, молодой инженер, только что окончивший Институт стали и сплавов. Активное развитие советской космической программы и военного ракетостроения привели к бурному росту спроса на продукцию предприятия и на научные разработки, связанные с созданием новых сплавов. Тетюхин стремительно рос как специалист. Всего через четыре года после окончания института он (вместе с рядом других работников предприятия) стал лауреатом Ленинской премии – высшей государственной награды за достижения в области науки и техники. Работая на предприятии, он занимался научными исследованиями и защитил кандидатскую, а потом и докторскую диссертации. К первой половине 1970-х гг. его назначили заместителем главного металлурга предприятия по титановым сплавам, но вскоре по семейным обстоятельствам Тетюхин уехал в Москву, где продолжил свою научную деятельность.

Хотя во второй половине 1980-х гг. Михаил Горбачев признал невозможность дальнейшего наращивания военных расходов и начал вести активные переговоры с США об ограничении вооружений, на ВСМПО была реализована крупномасштабная инвестиционная программа, после чего предприятие стало производить титановых сплавов больше, чем США, Европа и Япония вместе взятые. Развал Советского Союза и резкое сокращение военных расходов привели к тому, что спрос на титан резко упал, а государство бросило предприятие на произвол судьбы. Точнее, позволило сотрудникам взять судьбу предприятия в свои руки – закон разрешал работникам избирать директора прямым голосованием, а чуть позднее государство согласилось отдать 80 % акций ВСМПО в собственность трудовому коллективу. Память о Владиславе Тетюхине как о человеке, с которым были связаны славные страницы истории предприятия, была жива в Верхней Салде, и, когда вопрос о выживании ВСМПО встал во весь рост, именно его пригласили возглавить предприятие.

Согласившись на это предложение и вернувшись в Верхнюю Салду, Тетюхин столкнулся не только с новыми реалиями – рыночной экономикой, упавшим в 30 раз спросом оборонных предприятий на титан, но и с незнакомыми ему корпоративными проблемами. ВСМПО стало акционерным обществом, акции которого принадлежали 20 тысячам его работников, многие из которых готовы были продать их по любой цене, так как реальные зарплаты на предприятии резко упали. По счастливому стечению обстоятельств Тетюхин в это время познакомился с юристами, которые помогли ему выстроить защиту от недружественного поглощения. Он уговорил работников обменять принадлежавшие им акции ВСМПО на акции новой компании «Союз – Верхняя Салда», которая, собрав более 51 % акций, стала контролирующим акционером предприятия.

В конце 1980-х Владислав Тетюхин встретился с Вячеславом Брештом, который был почти на 20 лет моложе и имел опыт работы в Германии, где познакомился с рыночной экономикой на практике. Между ними сразу возникло взаимопонимание. Тетюхин, вернувшись на Урал, пригласил Брешта к себе на работу, и вскоре тот стал главным советником и помощником, а потом и деловым партнером директора. Обсуждение проблем ВСМПО показывало: единственное спасение – выход на западный рынок. Предприятие начало перестраиваться: с одной стороны, шла работа по получению западных сертификатов качества и приспособлению качества титановых сплавов к требованиям западных потребителей, с другой – активный поиск посредников, которые могли бы помочь найти потребителей. Низкие цены на энергоносители в России и низкая заработная плата работников позволили ВСМПО активно демпинговать, предлагая цены на 15–20 % ниже, чем у конкурентов. Постепенно объемы экспортных поставок начали расти. Вскоре американские и европейские потребители убедились в качестве российского титана, и необходимость в посредниках отпала. В 1998 г. Boeing заключил прямой контракт с ВСМПО, после чего его примеру последовали Airbus, Embraer и др.

Финансовый кризис 1998 г. ВСМПО пережило относительно легко: у компании не было долгов, а девальвация рубля сделала текущие поставки на экспорт еще более выгодными. Более того, накануне кризиса ВСМПО смогло решить одну из болезненных проблем: поглотила своего главного поставщика – компанию «АВИСМА», которая производила титановую губку. Контролирующим акционером «АВИСМА» в то время являлась группа «МЕНАТЕП» Михаила Ходорковского, которая не была сильно заинтересована в долгосрочном партнерстве с ВСМПО, предпочитая продавать свою продукцию на экспорт. Брешт договорился с тремя западными инвестиционными фондами о том, что сначала они купят 60 % акций «АВИСМА», а потом обменяют их на 17 % акций ВСМПО. Для Тетюхина эта сделка выглядела странно: ВСМПО получила контроль над своим поставщиком, не заплатив ни копейки. Для типичного советского директора главным был производственный процесс, количество и качество металла, а акции и корпоративные отношения оставались тайной за семью печатями. Он их боялся и только надеялся, что созданная система защиты от недружественного поглощения будет работать вечно.

Постепенно Тетюхин и Брешт начали выкупать у работников акции компании «Союз – Верхняя Салда». Однако вскоре к ним присоединились и другие претенденты на получение контроля над ВСМПО. Предприятие, вставшее на ноги, успешно продвинувшее свою продукцию на западные рынки, привлекло внимание Виктора Вексельберга, инвестиционные интересы которого в значительной мере были сконцентрированы в Уральском регионе. Его компании стали активно скупать акции ВСМПО, их агенты приезжали в Верхнюю Салду и открыто предлагали работникам выкупить у них акции.

Казалось бы, именно в это время, когда предприятие находилось под угрозой недружественных действий внешнего игрока, партнерство двух топ-менеджеров должно стать намного прочнее, но… между ними пробежала черная кошка. Трудно понять, что стало причиной[422], но этой ситуацией искусно воспользовался Вексельберг, который при каждом удобном случае вбивал клин между Тетюхиным и Брештом, усиливая их взаимные подозрения. В конечном итоге, обладая всего 14 % акций ВСМПО, он уговорил обоих менеджеров, которым принадлежало более 60 % акций компании, сыграть с ним в «русскую рулетку»[423]. В начале апреля 2004 г. участники соглашения поместили все принадлежащие им акции в траст, обязавшись не увеличивать свои пакеты акций и договорившись, что любой из них[424] может запустить механизм «русской рулетки», но не ранее чем через год.

Надежды Вексельберга были связаны с тем, что у Тетюхина и Брешта нет денег, а трастовое соглашение запрещало им использовать акции ВСМПО в качестве залога для получения кредитов на выкуп акций. Понимая это, Тетюхин и Брешт построили свою линию защиты, основанную на максимальном росте капитализации компании, что должно было бы сделать выкуп у них акций сверхдорогим. Компания упростила свою корпоративную структуру, что позволило публиковать прозрачную финансовую отчетность; объявила о создании новых сплавов и о подписании долгосрочных контрактов с крупнейшими иностранными потребителями; начала разговоры о размещении акций на западных биржах, а менеджеры стали встречаться с потенциальными инвесторами. Стоимость акций ВСМПО стремительно росла: если в момент подписания соглашения о «русской рулетке» она составляла $35, то через год выросла втрое. В итоге стоимость пакета акций, принадлежавших Тетюхину и Брешту, превысила миллиард долларов, что, казалось, являлось хорошей защитой от враждебного поглощения.

Но неожиданно в январе 2005 г. «рыночная стратегия» защиты привела к расколу между двумя менеджерами. На заседании совета директоров Тетюхин и Брешт столкнулись при обсуждении финансового плана и бюджета на очередной год. Хотя производственные планы компании предусматривали 40 %-ный рост объемов продаж, Тетюхин предложил резко снизить финансовые показатели и отказаться от выплаты дивидендов, направив ресурсы на исследовательские проекты и инвестиции; Брешт резко раскритиковал планы Тетюхина, выразив сомнения в экономической эффективности инвестиций, и настаивал на выплате дивидендов, о чем было объявлено за полгода до этого. Неожиданно Тетюхина поддержали представители Вексельберга в совете директоров – тому был невыгоден рост капитализации компании, так как он уже готовился к выкупу акций. На сторону Брешта встали два независимых члена совета директоров, что перевесило чашу весов в его пользу. После многочасового обсуждения совет директоров поддержал Брешта.

В ответ Тетюхин сделал неожиданное заявление о том, что он намерен отдать управление корпорацией государству и размышляет, как это сделать. «Это может быть механизм “золотой” акции (право решающего голоса при принятии важных решений) или какой-нибудь другой, ведь мы работаем со стратегическими для государства секторами – космос, авиация, подводный флот», – заявил он[425]. Хотя эту идею никто не поддержал, Тетюхин начал писать письма в Кремль, рассказывая об угрозе «захвата стратегического предприятия» олигархом Вексельбергом, что ставило под угрозу обороноспособность страны. Сначала на эти письма, казалось, никто не обращал внимания, но, как говорит русская присказка «Всякому овощу – свое время».

Рост капитализации ВСМПО подтолкнул Вексельберга к скорейшей развязке – хотя его активы позволяли ему привлекать существенные кредиты, сумма, превышающая миллиард долларов, в то время была колоссальной даже для него. Ровно через год после подписания соглашения, в конце апреля 2005 г., он запустил «русскую рулетку»[426]. И проиграл…

Инвестиционная привлекательность ВСМПО к тому времени резко выросла, и для компании не стало большим трудом найти дружественно настроенных инвесторов[427]. Партнером Тетюхина и Брешта выступил банк «Ренессанс Капитал», который собрал пул инвесторов и структурировал сделку, которая позволяла выкупить акции у Вексельберга[428]. Казалось бы, хеппи-энд для всех. Тетюхин и Брешт сохраняли контроль над компанией, получая дружественных инвесторов вместо Вексельберга, стремившегося к враждебному поглощению. Вексельберг, хотя и не смог реализовать свой план, заработал бы более 300 % прибыли на этой сделке. Однако ситуация начала развиваться по неожиданному для всех участников сценарию.

Владислав Тетюхин в очередной раз послал письмо президенту Путину с предложением передать государству «золотую акцию» и предоставить место в совете директоров для представителя государства. «Парламентская газета», орган Федерального собрания, опубликовала большую статью о планах ВСМПО провести IPO на западных биржах, в которой содержались, на первый взгляд, параноидальные заявления, но которые всегда всерьез воспринимались внимательными читателями в кремлевской администрации. В статье говорилось о том, что «российский титан уплывает за океан», что западные акционеры «теперь смогут знать о российском титане практически все: сколько его производится, кому и по каким ценам этот стратегический металл продается». «Уже завтра может случиться так, что некий биржевой спекулянт из Нью-Йорка на правах владельца блокирующего пакета акций холдинга выступит против поставок титана российскому авиапрому и вместо этого предложит продавать его по контрактам с НАТО. Фантастика? Ничуть»[429], – писала газета.

Виктор Вексельберг не захотел мириться с поражением и развязал корпоративную войну с использованием административного ресурса. Он обвинил Вячеслава Брешта и Владислава Тетюхина в нарушении трастового соглашения, подал против них судебные иски в России, Великобритании, США и получил судебное решение Свердловского арбитражного суда об аресте 73,4 % акций ВСПМО, участвовавших в «русской рулетке». Это поставило под удар возможности двух партнеров сохранять контроль над компанией, поскольку суд запретил голосовать на акционерных собраниях арестованными акциями. Это означало, что оставшиеся 26 % акционеров в любой момент могли заменить совет директоров и менеджмент ВСМПО. Тетюхин посылал новые письма в Кремль, прося поддержки государства. И эта поддержка пришла.

23 сентября 2005 г. в город Березники, где находится «АВИСМА», неожиданно прилетел премьер-министр Михаил Фрадков и провел закрытое совещание, официально посвященное поставкам титана на внутреннем рынке. «Нам надо обеспечить потребности развивающихся высокотехнологичных производств. Внутреннее потребление титана и магния должно вырасти», – сказал он на пресс-конференции и похвалил менеджеров компании, которые смогли «сохранить производство на плаву». Но смысл приезда премьера состоял совсем в другом: на встрече с Тетюхиным и Брештом он сообщил, что президент Путин принял принципиальное решение о выкупе у них акций ВСМПО «по рыночной цене» и что идет обсуждение, кто именно будет выкупать их. Скорее всего, заявил премьер, это будет какой-то госбанк. Тетюхин попытался возражать, говоря, что национализация может поставить под угрозу контракт с Boeing, на что получил от премьера вполне прямой ответ: «Решение принято, мы не собираемся его обсуждать. Нам все равно, что будет делать Boeing». Фрадков объявил, что Кремль не собирается менять менеджмент, и попросил Тетюхина и Брешта оставаться на своих местах[430]. Тетюхин успокоился, думая, что реальный контроль над предприятием останется у него.

Акционеры даже не пытались сопротивляться, понимая мизерность своих возможностей, и терпеливо ждали решения своей участи[431]. Через месяц после приезда премьер-министра Вячеслава Брешта пригласили в Москву, где его встретил Сергей Чемезов. Он сообщил Брешту, что ему поручено осуществить выкуп акций в пользу государства, что «решение принято на самом верху и его надо исполнять». Одновременно с этим государство начало игру на понижение, пытаясь максимально снизить цены акций ВСМПО, чтобы удешевить выкуп. В середине октября 2005 г. торги акциями ВСМПО на биржах были остановлены со ссылкой на арест контролирующего пакета. В ноябре 2005 г. в Верхнюю Салду приехала бригада Генеральной прокуратуры, которая при поддержке ОМОНа провела демонстративный штурм административного здания, и вскоре компании были предъявлены налоговые претензии на сумму свыше 2,6 млрд рублей[432].

«Рособоронэкспорт» вел переговоры с каждым из акционеров отдельно ни шатко ни валко. Руководителю «Ренессанс Капитала» новозеландцу Стивену Дженнингсу сразу сказали, что у банка акции будут выкуплены по рыночной цене и что иностранным инвесторам – участникам консорциума не стоит волноваться. Дженнингс поблагодарил и благоразумно умолчал о своем соглашении с Брештом. Брешту сказали, что денежные ресурсы на выкуп акций ограничены, что у «Рособоронэкспорта» есть всего $700 млн и что он должен «войти в положение» и согласиться на продажу акций с существенной скидкой. Тетюхину сказали, что ему не стоит волноваться, что «его не обидят» и что, самое главное, он останется во главе компании.

27 февраля 2006 г. Брешта снова пригласили в Москву, на этот раз в штаб-квартиру ФСБ, где вместе с Чемезовым его встретил заместитель руководителя ФСБ Александр Бортников, директор департамента экономической безопасности МВД Сергей Мещеряков и один из сотрудников администрации президента. Улыбнувшись, Чемезов сказал Брешту: «Вот, здесь все собрались, чтобы тебе жаловаться некуда было ходить». Брешту объявили, что «пришло время» передать акции государству и что это должно быть сделано в течение двух недель[433]. Неожиданно для собравшихся Брешт не стал вступать в споры, хорошо понимая, насколько серьезна ситуация. Однако ему удалось вывернуться: немедленно согласившись на продажу акций, он предложил организовать встречу юристов для подготовки необходимых документов, а на следующий день рано утром улетел в Германию, куда уже уехали его жена и дети. Оттуда он позвонил Чемезову и заявил, что категорически отказывается прилетать в Москву, требуя проведения переговоров в Израиле или Германии.

В середине марта обсуждать условия сделки во Франкфурт прилетели представители «Росборонэкспорта», которые настаивали на практически бесплатной передаче акций. Брешт категорически возражал и требовал предоставления ему гарантий от последующих уголовных преследований. Переговоры шли нервно, со взаимными угрозами. Неожиданно Брешт сообщил о своем соглашении с «Ренессанс Капиталом» и заявил, что делегировал банку все права на обсуждение деталей сделки. Государство пыталось давить на Дженнингса – в помещении банка прошли обыски, – но тот не сдался: иски западных инвесторов в лондонском суде для него опаснее испорченных отношений с московскими чиновниками. В конце концов «Рособоронэкспорт» согласился на выкуп акций по рыночной цене. Защищая себя, Брешт добился принятия специального соглашения между советом директоров ВСМПО, «Рособоронэкспортом» и Вексельбергом, которое освобождало его от ответственности за любые действия, совершенные во время работы в компании. Сразу после этого 1 сентября 2006 г. сделка по продаже акций была закрыта.

Владислав Тетюхин не стал проявлять такого упорства и, сказав «считаю, что это пойдет на благо корпорации»[434], согласился продать свои акции «Рособоронэкспорту» примерно за четверть их стоимости, оговорив в соглашении сохранение за собой должности директора предприятия. Через два года совет директоров ВСМПО разорвал контракт с ним.

В апреле 2012 г. «Ростех» (возникший на основе «Рособоронэкспорта» и поглотивший его) осуществил сделку, которая может показаться странной наблюдателю, не очень хорошо знакомому с особенностями российского крони-капитализма: госкорпорация продала 45,4 % акций ВСМПО (оставив себе 25 % акций) группе менеджеров среднего звена, хотя всего за несколько месяцев до этого Сергей Чемезов заявлял, что «Ростех» не намерен расставаться с акциями ВСМПО. К этому времени компания заключила долгосрочные контракты с основными авиастроительными корпорациями мира: Boeing получал от компании более трети всего титана, Airbus – около 60 %, Embraer – все 100 %. Эти контракты до сих пор приносят акционерам хорошую прибыль.

Вячеслав Брешт какое-то время пытался получить гарантии личной безопасности от «Рособоронэкспорта», но Чемезов, обидевшись на его упорство в переговорах, отказался от общения с ним. Не получив искомого, Брешт с 2006 г. воздерживается от приезда в Россию, не забывая пословицу «От сумы и от тюрьмы не зарекайся».

Владислав Тетюхин, потеряв должность директора ВСМПО, переключился на новый проект: он построил медицинский центр в Нижнем Тагиле, в который вложил все полученные от продажи акций деньги.

Просто возвращаем то, что было приватизировано

Советская экономика не была ориентирована на нужды населения. Основной задачей являлось поддержание и наращивание военной мощи в рамках глобального противостояния с США. Советские граждане привыкли жить в условиях постоянного дефицита – не хватало всего: от одежды и обуви до мебели и квартир. Население СССР в 1990 г. составляло 290 млн человек, а США – 250 млн. При этом ежегодное производство легковых автомобилей в Советском Союзе в 1985–1990 гг. составляло 1,2–1,3 млн, а в США – 6–8 млн, то есть в шесть раз больше на каждого жителя страны.

Половину легковых автомобилей в СССР производил один завод – АвтоВАЗ, построенный в городе Тольятти на Волге во второй половине 1960-х по проекту, разработанному Fiat. Не только завод был спроектирован итальянской компанией, но и выпускавшийся им автомобиль был клоном Fiat 124. Качество «Жигулей» было существенно выше, чем любых других советских автомобилей. В условиях дефицита советские граждане готовы были покупать любые машины, но тольяттинские ценились особенно высоко. Неудивительно, что, когда в конце 1980-х гг. директора предприятий получили некоторую свободу действий, директор АвтоВАЗа стал владельцем «курицы, несущей золотые яйца» – продукция его предприятия покупалась всеми и без ограничений принималась к обмену в рамках бартерных схем, получивших распространение в то время. Точно так же неудивительно, что АвтоВАЗ и его продукция стали привлекать многочисленных предприимчивых бизнесменов, которые стремились заработать на перепродаже машин.

Директором АвтоВАЗа в конце 1988 г. стал Владимир Каданников, работавший на заводе с момента его строительства, а одним из бизнесменов, который смог установить с ним доверительные и партнерские отношения, оказался Борис Березовский. Каданников был типичным «красным директором», которого заботили производственные проблемы, но который очень плохо понимал финансовые реалии рыночной экономики. Березовского, напротив, интересовал финансовый результат, и все его схемы были направлены на то, чтобы максимизировать доход от продажи автомобилей, даже если АвтоВАЗу от этого становилось хуже.

Когда в начале 1993 г. АвтоВАЗ преобразовался в акционерное общество, Березовский инициировал создание «перекрестной схемы» контроля собственности – более 60 % акций АвтоВАЗа принадлежали дочерним компаниям, и Каданников, как генеральный директор, голосовал ими на акционерных собраниях. Эта схема позволяла удовлетворить интересы обоих партнеров: Каданникову гарантировалось сохранение руководящего кресла, а Березовскому – возможность извлекать прибыль.

АвтоВАЗ был одним из крупнейших промышленных предприятий страны, на его основной площадке работало более 120 тысяч человек[435], а несколько тысяч предприятий, разбросанных по всей стране, поставляли ему комплектующие; по некоторым оценкам, всего в орбите АвтоВАЗа работало более миллиона человек. Автомобильное производство само по себе сложное, а с учетом унаследованной от СССР системы кооперации, ставшей нерациональной в условиях рыночной экономики, разобраться в нем могли только люди, проработавшие на предприятии долгие годы. Каданников, безусловно, был таким, и его основные усилия в первой половине 1990-х были направлены на поддержание производства, которое могло остановиться в любой момент из-за проблем у какого-нибудь поставщика. Березовский, в свою очередь, был сильно увлекающимся человеком, для которого автомобильный гигант был интересен лишь как «дойная корова». Вскоре интересы последнего привлекла большая политика, и ситуация на АвтоВАЗе в значительной мере была пущена на самотек, чем воспользовались многочисленные криминальные структуры, взявшие под контроль продажи автомобилей и ставшие, таким образом, третьим партнером в очень странном союзе[436].

Постепенно завод погряз в долгах, его неплатежи поставщикам и задолженность по уплате налогов стали предметом публичного обсуждения, но Каданников не мог навести порядок, Березовский и криминалитет не были в этом заинтересованы, а у правительства не хватало политической воли для того, чтобы вмешаться в ситуацию. В 1996 г. Каданников на несколько месяцев стал вице-премьером и использовал свое положение для того, чтобы защищать АвтоВАЗ от претензий налоговиков. В конце того же года он вернулся на АвтоВАЗ, и правительству удалось заставить его вступить в переговоры о привлечении корейской Daewoo в качестве контролирующего акционера[437], подписать соглашение об уплате налоговой задолженности и получить в залог контрольный пакет акций АвтоВАЗа. Но все это не помогло улучшить финансовое положение автомобильного гиганта. Более того, растущие доходы россиян и либерализация импорта легковых автомобилей привели к тому, что российские автомобили перестали выдерживать конкуренцию. Прекратилось производство «Москвичей» на АЗЛК; газовские «Волги» покупались только региональными чиновниками. Весной 1998 г. долларовая цена «Жигулей» сравнялась с ценой импортных корейских автомобилей, и потребитель отвернулся от отечественных машин. Склады были переполнены непродававшимися автомобилями, производство на АвтоВАЗе сократилось наполовину, завод был близок к полной остановке.

Спасение пришло с неожиданной стороны. Финансовый кризис августа 1998 г. привел к кратной девальвации рубля, что резко повысило рублевую стоимость импортных машин и, как следствие, спрос на продукцию АвтоВАЗа. Запасы быстро распродались, и уже в ноябре 1998 г. предприятие вновь работало на полную мощность. Запаса, полученного от девальвации рубля в 1998 г., хватило на несколько лет – АвтоВАЗ находился на плаву, хотя постоянно обращался за государственной поддержкой для финансирования своей инвестиционной программы.

Потеря влияния в Кремле и отъезд Бориса Березовского из России в 2000 г. привели к тому, что Каданников лишился политической защиты. АвтоВАЗ перестал рассматриваться как неприкосновенный. С конца 2000 г. инвестиционная компания «Атон» стала потихоньку скупать на рынке его акции и постепенно нарастила свой пакет до 4 %. В 2005 г. из «Атона» ушел банкир, придумавший эту сделку, а руководство компании, заметив, что государственный Внешэкономбанк также начал скупку акций, заключив, что «существует некая государственная программа по АвтоВАЗу», решило продать свой пакет акций ВЭБу, в руках которого после этого оказалось чуть менее 9 % компании.

Однако, как это часто бывает, идея, посетившая одного инвестбанкира, обязательно придет в голову другому. Другим оказался Рубен Варданян, основатель и руководитель «Тройки Диалог», который решил не бороться с государством, а объединить с ним усилия. Естественно, ради своей выгоды. Он обратился к Сергею Чемезову, тогда руководителю «Рособоронэкспорта», и объяснил, что АвтоВАЗ – это неограненный алмаз российской промышленности: объем продаж автомобильного гиганта был около $5,5 млрд в год, что ставило его на первое место среди несырьевых компаний, а слабые финансовые результаты объяснялись низкой квалификацией менеджеров и тем, что сбыт продукции АвтоВАЗа не контролировался самой компанией[438].

Идея, предложенная Чемезову, звучала до банального просто: «Тройка» разрушит схему перекрестного владения, в результате которой «Тройка» и «Рособоронэкспорт» получат по 25 % акций, а еще 25 % акций станут общей собственностью и будут проданы другим инвесторам (или стратегическому партнеру или размещены на бирже). При этом от госкомпании не требовались финансовые затраты, а акции ей достались бы бесплатно. Все, что требовалось от Чемезова, – организовать звонок из Кремля Владимиру Каданникову с предложением уйти в отставку и проголосовать на акционерном собрании за такой состав совета директоров, который позволил бы партнерам назначить своего представителя на должность генерального директора, взяв, таким образом под контроль акции, принадлежавшие дочерним компаниям АвтоВАЗа[439].

Можно ли обвинять инвестиционного банкира в том, что он согласился подписать контракт с Мефистофелем? Партнер Варданяна по «Тройке», сейчас работающий у Сергея Чемезова в «Ростехе» (нынешнее название «Ростехнологий»), Сергей Скворцов достаточно цинично описывал содержание этой сделки: «Мы просто возвращали то, что было приватизировано»[440].

Надо ли говорить, что столь привлекательное предложение было принято госкорпорацией, которая решила взять под контроль крупнейшее предприятие, не очень понимая, что и как с ним можно делать, зато уже включив в свои доходы десятки, если не сотни, миллионов долларов прибыли. Осенью 2005 г. Владимира Каданникова пригласили в Кремль, где ему достаточно внятно предложили уйти с должности руководителя АвтоВАЗа. Каданников не спорил и сразу согласился[441]. В декабре 2005 г. в Тольятти прибыли более 200 высокопоставленных сотрудников МВД, которые вытеснили с рабочих мест сотрудников охраны АвтоВАЗа и блокировали территорию предприятия. В ходе акционерного собрания не случилось ничего неожиданного, подавляющее большинство мест в совете директоров получили представители «Рособоронэкспорта» и банка ВТБ. Так контроль за АвтоВАЗом перешел к госкомпаниям.

Сразу же после этого «Рособоронэкспорт» уведомил группу «СОК» о желании разорвать подписанные ранее соглашения о поставке комплектующих без уплаты оговоренных штрафных санкций. Чтобы у бизнесменов не возникало желания отказаться от этого предложения, к ним в офис пришли сотрудники МВД, ФСБ и Генпрокуратуры, которые провели обыски и выемки документов на основании двух уголовных дел, возбужденных днем раньше. Чуть позднее от группы «СОК» потребовали продать принадлежащие ей предприятия, на которых производилась часть комплектующих.

Хотя при поддержке силовых структур с АвтоВАЗа были вытеснены все посредники, а группа «СОК» согласилась со всеми предъявленными ей требованиями, существенных изменений на АвтоВАЗе не произошло. И это неудивительно: ни у «Тройки», ни у «Рособоронэкспорта», ни у правительства не было никаких внятных планов развития компании. За три последующих года на АвтоВАЗе сменилось три генеральных директора, что еще больше запутывало ситуацию, так как ни одному из них не удавалось даже приступить к реализации своих планов. Летом 2007 г. Чемезов говорил о том, что стратегическим инвестором для АвтоВАЗа может стать российская металлургическая компания «Северсталь»[442]. В сентябре того же года новый директор АвтоВАЗа Борис Алешин говорил о необходимости технологического партнерства ВАЗа с ГАЗом и КамАЗом[443]. Только стремительный рост доходов населения, приведший к быстрому росту продаж новых автомобилей, позволял удерживать АвтоВАЗ в относительно устойчивом состоянии.

Тем временем реализовалась вторая (или основная) часть плана инвестбанкиров. «Тройке» на ликвидацию схемы перекрестного владения акциями понадобилось два с половиной года. Вопреки слухам и ожиданиям банкиры не стали выкупать акции АвтоВАЗа у его дочерних компаний (что могло бы обойтись им в $700–800 млн, а пошли по более дешевому пути и выкупили акции дочерних компаний у миноритарных акционеров, которые были рады их продать, так как на протяжении многих лет не получали никаких доходов от своей собственности. По оценкам, такая операция могла обойтись «Тройке» примерно в $300–350 млн, к которым нужно добавить не более $150 млн, которые, возможно, были заплачены ВЭБу за его пакет акций[444]. В результате к началу 2008 г. «Тройка» и «Рособоронэкспорт»[445] стали владельцами пакетов по 25 % акций ВАЗа[446], а еще 25 % принадлежали консорциуму, в который, помимо «Тройки» и госкорпорации, входил старый приятель Сергея Чемезова бизнесмен Виталий Мащицкий, предоставивший кредит на скупку акций. В феврале 2008 г. консорциум продал 25 % акций ВАЗа французской Renault за $1 млрд[447].

Устойчивость ВАЗа рухнула с наступлением кризиса в 2008 г.: объем продаж автомобилей в России резко упал, и ВАЗ немедленно погряз в убытках, которые составили в том году около тысячи долларов на каждый произведенный автомобиль. Произвести их завод смог, а продать – нет. В 2009 г. после девальвации рубля резко выросла цена на многие комплектующие, и расходы на амортизацию импортного оборудования – убытки на каждый произведенный автомобиль – выросли в пять раз. Предприятие фактически стало банкротом. Многие члены российского правительства были готовы поддержать закрытие предприятия, уже не веря в то, что его можно спасти. Но своим личным решением премьер-министр Владимир Путин выделил из бюджета более 80 млрд рублей на спасение АвтоВАЗа, который после этого реализовал программу санации, очень похожую на ту, что была реализована General Motors[448].

В рамках спасения компании «Ростех» согласился отдать Renault сначала полный управленческий, а потом и акционерный контроль на АвтоВАЗе. Впрочем, госкорпорация остается владельцем 25 % акций АвтоВАЗа и, возможно, мечтает о том дне, когда и этот пакет можно будет продать французской компании.

Попытка жить по закону

Знаменитая фраза «В этом мире ни в чем нельзя быть полностью уверенным, кроме налогов и смерти» была написана Бенджамином Франклином в одном из писем в 1789 г. Однако это правило далеко не всегда было применимо в России в 1990-е – начале 2000-х. С одной стороны, значительная часть мелкого и среднего бизнеса работала в «серой зоне», занимаясь легальной деятельностью, зачастую рассчитываясь наличными. С другой стороны, налоговые органы были слабыми, а их сотрудники не обладали высокой квалификацией; основные усилия налоговиков концентрировались на крупных компаниях, а отношения с малым и средним бизнесом зачастую строились на «взаимовыгодной» коррупционной основе: компании соглашались делать минимальные платежи в бюджеты, доплачивая какие-то суммы работникам налоговых или правоохранительных органов, а порою и бандитам; те в свою очередь гарантировали спокойную жизнь и отсутствие проверок и претензий со стороны налоговых органов. Еще более широкое распространение такая коррупционная схема получила при оформлении импортных грузов на таможне: законодательство предоставляло сотрудникам таможенных органов весьма широкие полномочия в определении размера таможенных взносов, нечетко определяя товарные группы и устанавливая широкие диапазоны таможенных платежей. Кроме того, Таможенный комитет ввел специфические правила, требовавшие использования услуг посредников при импорте грузов в Россию, и только те из них, кто соглашался на участие в коррупционных схемах, получал возможность быстрого оформления документов. В такой ситуации мелкий и средний бизнес был лишен выбора: с одной стороны, сумма платежей, которые шли в бюджет при оформлении импорта с использованием коррупционных схем, вместе с суммами взяток были заметно меньше официальных; в результате те бизнесмены, которые честно платили налоги и таможенные платежи в полном объеме, оказывались в проигрышном положении, их расходы были существенно выше. С другой стороны, отказ от использования услуг тех таможенных посредников, которые участвовали в коррупционных схемах, приводил к тому, что оформление импорта на границе могло занимать недели и месяцы, что подрывало нормальный бизнес.

Когда в конце 1990-х в России стала развиваться мобильная связь, компании-операторы уделяли основное внимание построению сетей и поиску клиентов, продажи телефонных аппаратов их не интересовали, и на этом сегменте рынка начали появляться самостоятельные компании. Одной из них была «Евросеть», которая вела агрессивную эпатажную рекламную кампанию, главным действующим лицом которой был ее совладелец Евгений Чичваркин. Компания стремительно наращивала количество своих магазинов по всей стране. В период 2000–2006 гг. ее темпы роста превышали 100 % ежегодно, и к 2004 г. компания стала очевидным лидером на рынке. Но, как и все остальные розничные торговцы, «Евросеть» использовала коррупционные схемы таможенного оформления импорта.

Российская экономика бурно росла, росло и благосостояние россиян, которые быстро осваивали мобильную связь. Вследствие этого стремительно рос импорт мобильных телефонов. Масштаб коррупционных доходов привлекал внимание[449]: с одной стороны, многие представители силовых структур были не прочь взять их под свой контроль, с другой – временами российская власть начинала борьбу с «серой экономикой» и нелегальными схемами таможенного оформления импорта. Иногда самым причудливым образом эти два процесса сплетались воедино.

Силовики хорошо знали о незаконных схемах ввоза мобильных устройств в Россию и время от времени арестовывали партии ввозимых телефонов под видом борьбы с нарушением закона. Но вскоре арестованные аппараты появлялись на прилавках магазинов: действующее законодательство разрешало сотрудникам милиции без участия суда принимать решения о прекращении хранения вещественных доказательств (телефонов) на складах и об их продаже через специально организованные аукционы. Стоит ли говорить, что в этих аукционах могли участвовать только те компании, которые были связаны с силовиками специфическими отношениями. В ходе торгов арестованная техника продавалась за 5–10 % от реальной цены, после чего покупатели перепродавали эти же телефоны за 25–30 % от реальной цены тем компаниям, у которых телефоны были арестованы на границе[450].

Поскольку такая схема работала безотказно, среди силовых структур началась борьба за контроль над этим потоком доходов. Весной 2005 г. в подразделение таможни, расположенное в московском аэропорту Шереметьево (через который ввозилось примерно две трети всех аппаратов сотовой связи), приехал человек из Управления «К» МВД России. Это подразделение официально занималось преступлениями в области компьютерной и информационной безопасности и обеспечивало организацию прослушивания телефонных разговоров и компьютерных сообщений. Неожиданно для участников рынка именно это подразделение в тот момент стало активно и демонстративно бороться с контрабандой бытовой техники, включая мобильные телефоны, – репортажи о милицейских акциях достаточно регулярно появлялись на экранах телевизоров и на страницах газет.

Этот человек сделал таможенным посредникам и компаниям – импортерам мобильных телефонов очень простое и доходчивое предложение: «$1 с каждого телефона». Отказ одного из крупных импортеров пойти на такое соглашение привел к тому, что сотрудники прокуратуры развернули полномасштабное следствие и в конечном итоге довели до суда дело о коррупции на таможне[451]. В ответ на это в августе 2005 г. силовики арестовали на таможне крупные партии импортных телефонов (более 1,2 млн штук) на общую сумму около $100 млн – примерно половина месячного объема продаж на российском рынке. Одновременно стали возбуждаться уголовные дела против руководителей торговых компаний, которых обвиняли в контрабанде.

Это поставило рынок сотовой связи на грань коллапса, и президент Путин поручил заняться этой проблемой министру экономики Герману Грефу. Греф, помимо того, что считался представителем либералов в российском правительстве, был старым знакомым и очень близким к президенту Путину человеком. Воспринимая Грефа личным представителем президента, руководители торговых компаний согласились на предложенную им «сделку»: они отказываются от услуг всех посредников, честно платят на границе все налоги и сборы, а Греф им лично гарантирует оформление грузов на таможне четко и в срок. «Если будет задержка хоть на два дня, сразу звоните мне в приемную», – сказал он на прощание[452].

«Евросеть» одной из первых перешла на «белую» схему. Хотя сделка, предложенная министром, вдвое увеличивала размеры платежей, связанных с таможенным оформлением телефонов[453], торговые компании вскоре поняли, что они не проиграли. Их бизнес становился прозрачным, и банки начинали давать более дешевые кредиты, что позволяло расти еще агрессивнее. Доходы становились более прогнозируемыми и прозрачными, с точки зрения инвесторов, компании начали задумываться о выходе со своими акциями на биржу. И главное, переход к честному бизнесу существенным образом повышал уровень личной безопасности и убирал риски уголовного преследования.

Примерно через полгода после встречи у Грефа случилось чрезвычайное происшествие. После прохождения всех таможенных процедур в Шереметьево сотрудники Управления «К» МВД России арестовали 167,5 тысячи мобильных телефонов, ввезенных в Россию «Евросетью» на основании прямого контракта с производителем, компанией Motorolla. Покупка телефонов была оформлена по всем правилам, были уплачены все необходимые таможенные взносы. При этом милиционеры отказывались предоставить сотрудникам «Евросети» документы, объясняющие причины изъятия телефонов. Изначально МВД выпустило заявление о том, что телефоны ввезены без таможенного оформления, потом утверждало: «Подавляющее большинство аппаратов не предназначалось для использования на территории России. Партия телефонов была произведена в Бразилии, Китае и Сингапуре для их внутреннего использования, то есть адаптированная для конкретной страны и оператора связи, не отвечающая российским требованиям»[454].

Однако на защиту «Евросети» и своей репутации немедленно встала Motorolla, официально заявившая, что «поставленные телефоны предназначались именно для России» и что их в Россию доставил самолет, арендованный Motorolla, которая оплатила страхование риска во время транспортировки до Москвы. По совокупности «это является доказательством легального происхождения продукции»[455]. МВД отозвало свое заявление, однако отказалось признать неправомерными свои действия[456] и отправило арестованные телефоны на склад хранения вещественных доказательств. «Евросеть» поняла, что телефоны вскоре могут быть или уничтожены, или проданы с торгов за долю своей цены, и начала громкую публичную кампанию по обвинению милиционеров, выпустив заявление с подробным описанием случившегося с указанием имен милиционеров, принимавших участие в операции по изъятию телефонов[457].

В конце апреля МВД сообщило, что согласно проведенной экспертизе конфискованные телефоны представляют опасность для здоровья. На этом основании 30 % конфискованных у «Евросети» телефонов (50 тысяч штук) были уничтожены, хотя никаких доказательств того, что, как утверждали чиновники, в этих аппаратах было зафиксировано превышение нормы электромагнитного излучения передатчика в 2,5 раза, не было предоставлено, и суд не принимал решения по данному вопросу[458]. На процедуру уничтожения телефонов были приглашены журналисты, однако уже через короткое время «уничтоженные» телефоны появились в продаже в мелких магазинах.

Тем временем «Евросеть» продолжила борьбу с милицией за возврат арестованного имущества, что было весьма необычно для России того времени[459]. Компания заявила страховщику о понесенном ущербе и привлекла его на свою сторону. «Евросеть» доказала, что конфискованные телефоны правильно прошли таможенную очистку и что сама «Евросеть» не имела отношения к телефонам из конфискованной партии, появившимся в продаже в Москве. Неожиданно в защиту Motorolla и, значит, «Евросети» выступил президент США Джордж Буш, который, беседуя с Путиным перед встречей G8 в Петербурге, рассказал российскому президенту эту историю. Разъяренный Путин потребовал объяснений от министра МВД Рашида Нургалиева и Германа Грефа. Получив их доклад, российский президент встал на сторону «Евросети» и дал указание провести полномасштабное расследование, в ходе которого выяснилось, что акт экспертизы, утверждающий, что телефоны наносят вред здоровью, фальшивый, а никакого уничтожения телефонов не произошло. На этом основании «Евросеть» доказала страховщику, что телефоны были украдены. «Евросеть» получила от милиции оставшиеся 117,5 тысячи телефонов, а от страховщика – возмещение убытков.

«Евросеть» подала заявление в прокуратуру, и против сотрудников Управления «К» было возбуждено уголовное дело. Один из высокопоставленных милиционеров, руководивших арестом телефонов в 2005 г., был обвинен в их краже и приговорен к тюремному заключению[460]; некоторые отделались уплатой незначительных штрафов, некоторых уволили с работы. Следователь прокуратуры, отдававший приказ об уничтожении телефонов, был осужден в 2010 г.[461] Казалось бы, сказка со счастливым концом! Так думали многие, но не милиционеры, для которых «Евросеть» и лично вице-президент компании по вопросам безопасности Борис Левин стали злейшими врагами. Вскоре началось преследование бизнесменов, единственным мотивом которого являлась месть за их желание соблюдать закон[462].

«Я могу отчитаться за каждый заработанный мною миллион, кроме первого», – сказал Джон Рокфеллер. Подписаться под этой фразой могут многие российские бизнесмены, и у многих из них есть свои «скелеты в шкафах», связанные с теми временами, когда строительство их бизнеса только начиналось, а российское государство было слабым и не могло (даже если хотело) обеспечить защиту прав и соблюдение закона. Был такой «скелет» и у «Евросети» – эта история случилась в 2003 г.

В то время, когда импорт телефонов в Россию осуществлялся по «серым» схемам, у торговых компаний были специальные сотрудники – экспедиторы, задачей которых был вывоз крупных партий товаров со складов после прохождения таможенных процедур. Один из таких экспедиторов, Андрей Власкин, украл у «Евросети» телефонов на общую сумму более миллиона долларов. Когда служба внутреннего аудита обнаружила это, компания обратилась за помощью к милиции. Через несколько месяцев милиционеры нашли Власкина и арестовали его. После допросов его официально отпустили под подписку о невыезде, но фактически передали службе безопасности «Евросети». На Власкина надели наручники и увезли за город. Сотрудники службы безопасности «Евросети», применив меры физического воздействия, добились обещания вернуть украденное, но, воспользовавшись случаем, Власкин убежал. «Евросеть» снова отправила заявление в милицию, вскоре беглеца нашли, и он переоформил свой строящийся дом и несколько автомобилей (приобретенных на средства, полученные от продажи ворованных телефонов) на одного из сотрудников «Евросети» – общая стоимость «компенсации» превысила половину ущерба, полученного компанией. После этого «Евросеть» отказалась от своих претензий к экспедитору, уголовное дело против Власкина закрыли. «Мы тогда договорились, что он возвращает украденное, а мы не инициируем уголовное преследование, и обе стороны выполняли эти условия, пока спустя пять лет сотрудники МВД не заставили Власкина написать на нас заявление», – сказал позднее руководитель службы безопасности компании Борис Левин[463].

Это дело неожиданно всплыло осенью 2008 г. К тому времени «Евросеть» превратилась в огромную компанию с годовой выручкой более $5 млрд. Но она была перегружена долгами: быстрое развитие требовало существенных финансовых ресурсов, а рентабельность бизнеса была не очень высокой. Акционеры «Евросети» еще в 2007 г. обратили внимание на начавшийся в США ипотечный кризис и стали задумываться о продаже акций компании сторонним инвесторам. Но, получив в тот момент предложение о продаже 10 % акций инвестиционным фондам, посчитали, что компания недооценена, и начали переговоры с крупнейшим российским мобильным оператором МТС о продаже ему всей компании. В июне 2008 г. стороны согласовывали основные условия сделки, и МТС взяла трехмесячную паузу для принятия окончательного решения.

В начале сентября 2008 г. в «Евросети» прошел неожиданный обыск, в ходе которого в кабинете Левина нашли документы, связанные с делом Власкина. Левину и его заместителю предъявили обвинение в «похищении человека, вымогательстве и самоуправстве» и задержали. 4 сентября Басманный суд Москвы санкционировал их арест. 8 сентября по этому делу в качестве свидетеля допросили совладельца компании Евгения Чичваркина. 27 сентября в аэропорту Домодедово был задержан другой заместитель Левина, также арестованный по решению суда.

...

Купить книгу "Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику" Алексашенко Сергей



на главную | моя полка | | Контрреволюция. Как строилась вертикаль власти в современной России и как это влияет на экономику |     цвет текста