Только ознакомительный фрагмент
доступ ограничен по требованию правообладателя
Купить книгу "До и после" Миллс Эмма

Книга: До и после



О переводе

Оригинальное название: First and then by Emma mills

Эмма Миллс "Здесь и сейчас"

Переводчки: Лиза Козинцева, Мария Максимова, Кристина Плиткина, Аннара Темирханова

Обложка: Врединка Тм

Совместный проект групп:

Bookish addicted: Переводы книг, рецензии


FASHIONABLE LIBRARY | М.Маби



Переведено для бесплатного домашнего ознакомления.

Релиз не для продажи!

Купить книгу "До и после" Миллс Эмма

Аннотация

Девон Теннисон не желает перемен. Она вполне довольна жизнью, наблюдает с трибун за пятничными матчами, молча любит своего лучшего друга Кэса и блаженно игнорирует будущее после окончания школы. Но у вселенной другие планы. Она приводит двоюродного брата Дев, Фостера, — упрямого и не похожего на других подростка, у которого обнаруживается неожиданный футбольный талант — и вызывающе высокомерного и раздражающе привлекательного раннинбека Эзру прямо туда, куда Девон меньше всего хотелось бы: сначала на уроки физкультуры, а потом и в остальные сферы ее жизни.

«Гордость и предубеждение» и «Огни ночной пятницы» встречаются на страницах этого современного романа о зарождении любви к неожиданному мальчику, к новому брату и к самой себе.

1

Мое эссе для колледжа называлось «Я и школьные обеды в Темпл-Стерлинге» и было именно таким ужасным, как вы думаете.

Пока миссис Уэнтворт его читала, я разглядывала плакат на стене у нее за спиной. Фото львиного прайда в саванне, как будто сделанное специально для National Geographic. Лев на первом плане выглядел особенно величаво. Золотистое солнце освещало его гриву, и если львы на заднем плане смотрели в разные стороны, то темные глаза этого были направлены прямо на меня. Под снимком большими буквами типографским шрифтом было напечатано слово «УСПЕХ».

Ясно, что плакат должен был меня на что-то воодушевить. Не знаю точно, на что. Бегать быстрее. Убивать больше газелей. Стать лучше, чем львиная гопота, зависающая на заднем плане.

Наконец миссис Уэнтворт прочистила горло и произнесла только:

— Школьные обеды.

Фраза подразумевала незаданный вопрос «почему?».

— В приглашении предлагалось описать эпизод из своей жизни. За всю жизнь люди съедают огромное количество школьных обедов, верно?

— И еда из столовой имела для тебя какое-то... важное значение?

— Врать не буду, меня очень впечатлило картофельное пюре.

С губами миссис Уэнтворт творилось что-то непонятное, они как-то странно кривились. Думаю, это сошлись в смертельной битве неодобрение и улыбка.

— Девон, мне очень нужно, чтобы ты отнеслась к этому серьезно.

Под «серьезно» имелось в виду: иди домой и напиши эссе об умершем родственнике, или о больной птичке, которую вылечила, когда была маленькой, или о миссионерской поездке в Гвадалахару для постройки домов. Я просто не могла собраться с духом и сделать это. Я никогда не была в Мексике.

Но тут она меня удивила:

— Не пойми меня неправильно. Дело не в теме. Дело в исполнении. Такая тема вполне подошла бы. Ее можно раскрыть остроумно, оригинально и очень занимательно. Но выглядит так, будто ты написала это во время рекламной паузы.

Я даже обиделась. Мне потребовалось целых четыре рекламных паузы.

— Насколько сильно ты на самом деле думала над этим?

Не то чтобы я совсем об этом не задумывалась. Я даже составила в уме эссе, написанное в стиле Джейн Остин. Джейн мой бесспорно любимый автор, и я знаю, что настоящая история моей жизни была бы написана в ее стиле.

Джейн не чуралась правды о людях. Мне казалось, что я знаю ее по ее книгам, знаю, каким человеком она была, и этот человек мне очень нравился. Она видела людей такими, какие они есть, и умела невообразимо элегантно описать все, что угодно. Джейн сказала бы, как есть.

К сожалению, «как есть» в моей ситуации не лучший вариант эссе для колледжа. Мисс Девон Теннисон просит зачислить ее в ваше учебное заведение несмотря на то, что она сама посредственность.

Ничего этого я не могла сказать миссис Уэнтворт. Не думаю, что она поняла бы, что я успокаиваюсь, глядя на все глазами Джейн. Ей, вероятно, не понять удовлетворения, которое я получаю, представляя себя «ничем не выдающейся мисс Девон Теннисон» в противоположность просто скучной Девон Теннисон.

Не дождавшись ответа, миссис Уэнтворт отложила мое эссе.

— Девон, настал решающий момент. В этом семестре тебе придется много сделать, если ты хочешь, чтобы твои заявления были конкурентоспособными. У тебя неплохой средний балл, но тебе явно не хватает внеурочной занятости. Хотя бы это ты понимаешь?

Одна короткая встреча в качестве руководителя команды девочек по кроссу. Одна провальная попытка стать королевой бала выпускников. Одна роль без слов в ежегодном надругательстве театрального кружка над «Красавицей и Чудовищем». Определенно, я это понимала.

Я могла бы указать, что присоединилась к кружку самой миссис Уэнтворт, «Дорога к колледжу», но вряд ли это можно назвать добровольным, и на данный момент я являлась его единственным членом. Так что я просто кивнула и попыталась выглядеть серьезно.

— У тебя еще есть время. Сейчас только август, но не успеешь оглянуться, как сроки начнут поджимать. Ты выразила некоторую заинтересованность в Ридинге. Давай займемся им. Но мы должны изучить все варианты. Если у тебя на уме есть другие колледжи, давай посетим их.

— Посетим?

На секунду я вообразила, как во время поездки мы с миссис Уэнтворт спорим по поводу бесплатных шапочек для душа в номере какого-нибудь дешевого мотеля.

— Нельзя принять взвешенное решение, не зная, во что ввязываешься, — сказала миссис Уэнтворт. — Ты же не станешь покупать платье без примерки?

Я проглотила ответ: «Может, я купила его через интернет» — и просто покачала головой. Меня пугала не идея посетить колледжи, а вообще само понятие «кружок «Дорога к колледжу». «Я думаю, это будет тебе полезно», — сказала мама, держа присланный по почте рекламный листок, официально приравняв «Дорогу к колледжу» к брокколи и солнцезащитному крему. Может, оно и полезно, но это не значит, что я обязана этим наслаждаться.

— Тебе интересны какие-нибудь профильные предметы?

— Не особенно.

Плотный завтрак и просмотр программ для подростков по кабельному телевидению наверняка вызовет эпичную битву, в которой улыбка миссис Уэнтворт просто обречена на поражение.

— Что ж, тебе есть над чем подумать. Я хочу, чтобы на этой неделе ты занялась внеурочной деятельностью. Присоединись к какому-нибудь кружку. Организуй свой. Еще не поздно выползти из дома и включиться в жизнь.

Бр-р. Словно слоган из рекламного буклета. Я подавила желание закатить глаза и выбрала ни к чему не обязывающий кивок.

С минуту стояла тишина. Я думала, что миссис Уэнтворт меня отпустит, но, когда я подняла голову, она изучала меня прищуренными глазами.

Ее звали Изобель. Она не была старой, по большому счету, но с точки зрения школьников считалась таковой. Она носила свитера с узорами и длинные бесформенные юбки с цветами. Однако у миссис Уэнтворт были очень красивые глаза с густыми темными ресницами. Такими же зелеными и выразительными они, наверное, были, и когда она была моего возраста. Мне нравилось думать, что тогда она была невероятно популярна. Все парни ходили за ней следом, предлагали подвезти до дома и говорили, что она похожа на девушку с обложки. А она смеялась, откинув волосы, и понятия не имела, что придет время, когда она станет миссис Уэнтворт и будет беспокоиться о том, что надо написать несносной девчонке, чтобы поступить в Университет Ридинг.

— Девон, — сказала она, и мне почему-то показалось, что в ее голосе прозвучала больше Изобель и меньше мисссис Уэнтворт. — Ты хочешь поступить в колледж?

Никто никогда не спрашивал меня об этом. Колледж был в порядке вещей. Согласно моим родителям, между рождением и смертью обязательно должен стоять колледж.

— Я не знаю, что еще делать, — сказала я.

— Пойди в армию, — просто ответила она.

Я скорчила рожу.

— Ненавижу, когда на меня орут.

— Тогда в «Корпус мира».

Из моего горла вырвался придушенный звук, словно кто-то придавил кошку.

— Ненавижу быть бескорыстной.

— Хорошо. — Губы миссис Уэнтворт снова дернулись. — Иди работать.

— Работать? Вот так просто?

— Многие это делают. Некоторые очень успешные люди никогда не учились в колледже.

— Ага, посмотрите на Голливуд.

— Еще один вариант. Отправляйся в Голливуд. Стань звездой.

— Но я не умею играть. Я даже никогда не разговаривала в пьесе.

— Так вступи в театральный кружок.

— О да, хористка номер двенадцать станет моим билетом к славе.

— Почему нет?

— Во-первых, это должно нравиться, а мне не нравится, и во-вторых, нужно хорошо уметь это делать, а я не умею.

— А что ты умеешь?

— Не знаю. На самом деле ничего.

— Как ты можешь так говорить?

Я не могла правильно сформулировать ответ, не прибегая к помощи Джейн. Без тех ее оборотов, которые придавали элегантность даже неприятным вещам. Она бы сказала, что мне не достает своеобразия. Я твердая посредственность. В подобных ситуациях исключительно... неспособная. Перед лицом напечатанного заглавными буквами успеха. Что, если в тебе этого нет? Что, если глубоко в душе ты просто один из тех львов на заднем плане?

— Каждый человек что-то умеет, — сказала миссис Уэнтворт, понаблюдав за мной. — Ты найдешь свою нишу. А знаешь подходящее для этого место?

— Колледж?

— Видишь, ты умеешь угадывать. Это уже кое-что.

Я слабо улыбнулась.

— Я считаю, что ты прекрасный кандидат для колледжа. Не думай, что я пытаюсь тебя отговорить. Я просто хочу знать, почему ты хочешь продолжать образование.

— Из-за родителей, — сказала я. Она могла бы сразу просто спросить.

— Чтобы уйти от них?

— Чтобы они меня не убили.

Ее губы дернулись непривычно сильно.

— Я хочу, чтобы ты сама принимала в этом участие, — сказала она, убирая эссе в мое дело. Кроме него в папке была только помятая открытка из Университета Ридинг, которую я показала ей на нашей первой встрече. — И попытайся написать эссе еще раз. Черт, напиши историю всей жизни.

Я опять скривилась.

— Хорошо, хорошо, я не буду забегать вперед. Хорошего дня, Девон.

— И вам, — сказала я и вышла из кабинета.


* * *

Я шла к футбольному полю и думала о том, что сказала миссис Уэнтворт. В основном я думала про эссе — страницу моей жизни. Я представляла, как написала бы о том, что состою в «Корпусе мира»: благотворительница Девон, разъезжающая по джунглям и пустыням, полная желания пожертвовать собой ради блага других. Именно этого и хотят те люди из колледжа: некую эффектную, решительно оригинальную историю между листами с оценками. Сколько часов вы работали волонтером; расскажите нам, когда именно случилась ваша ошеломляющая победа над невзгодами.

Мне казалось, что я никогда ничего не делала. Я никогда не страдала. Я никогда не побеждала. Я обычный ребенок из семьи среднего класса, живущей в пригороде, который все семнадцать лет сумел оставаться весьма невпечатляющим. Победа над заурядностью — вот что мне нужно.

— Кружок по колледжу закончился раньше?

Где бы я ни была, Фостер умел меня найти.

До этого лета он был двоюродным братом из тех, с которым встречаешься примерно раз в четыре года на Рождество. Его семья жила в Калифорнии, а мы во Флориде, и это было как нельзя лучше, идеальная допустимая доза Фостера. Но все изменилось, и новая доза Фостера в моей жизни иногда становилась весьма труднопереносимой.

Он бросил свою сумку на траву и плюхнулся рядом со мной на трибуну.

— Кружок придурков закончился раньше? — спросила я.

Секунду он смотрел на меня, а потом сказал:

— Я понял, что ты сделала. Я сказал «колледж» про твой кружок, а ты сказала «придурки» про мой. Умно.

Я смотрела на поле, отчасти, чтобы избежать необходимости отвечать, отчасти потому, что начиналась тренировка, а это моя любимая часть. Все игроки встают в круг для разминки. Больше всего мне нравятся прыжки, то, как парни считают хором. Трудно разглядеть лица, когда все в форме, но Кэса Кинкейда я найду где угодно. Он всегда прыгает лениво.

Фостеру Кэс не нравился, но мне не нравился Фостер. Мне, наверное, следовало бы ему посочувствовать, но Фостер обладал такой особенностью, как неспособность сказать или сделать хоть что-то по-человечески. Иногда я думала, что, если земля разверзнется и поглотит наш дом, он просто будет стоять на тротуаре, выбирая песню на айподе.

— Чему ты научилась на кружке по колледжу?

— Перестань называть его кружком по колледжу.

Как будто «Кружок «Дорога к колледжу» звучит намного лучше.

— Перестань называть мой кружком придурков, — парировал Фостер.

Ирония в том, что если какой кружок и заслуживал названия «кружок по колледжу», то это его. На профориентации в девятом классе Фостер записался в кружок «Будущие революционеры американской науки». Каждые две недели там собирались эти гениальные детишки, которые любят строить роботов и запоминать бесконечные цифры числа пи. Большинство из них, наверное, могли бы поступить в большее количество колледжей, учась в девятом классе, чем я, учась в выпускном.

Скандирование прекратилось, и парни приступили к новому упражнению. Фостер проследил за моим взглядом, направленным на поле, а точнее, на Кэса.

— Тебе не кажется, что это тупо — все время таскаться за ним следом?

Я не ответила, но на самом деле я и не прислушивалась.

— Ты не чувствуешь себя тупой, зависая поблизости в ожидании него? — повторил Фостер, слегка подпрыгивая на скамейке, как резника, которую то и дело растягивают.

— С чего мне чувствовать себя тупой?

— Потому что он не зависает поблизости и не ждет тебя. Неужели ты не хочешь такого парня, который будет тебя ждать?

— Он мне не парень. Мы просто друзья.

— Так зачем ты закрываешь дверь в комнату всякий раз, когда он приходит?

— Чтобы ты не вошел.

— Сексом вы там не занимаетесь?

— Нет! — Я оглянулась на Фостера, почти наверняка, самого костлявого, самого незрелого четырнадцатилетнего мальчишку во Флориде, а может, даже и во всем мире. — Нет. Никто не занимается сексом где попало.

— Уверен, что есть люди, которые занимаются сексом прямо сейчас. По всему миру. Уверен, что сейчас миллионы людей занимаются сексом. В Европе сейчас ночь. Разве люди в большинстве своем не занимаются сексом ночью?

— Прекрати говорить о сексе, Фостер.

— Почему? Тебе неприятно? Кэс заставляет тебя нервничать? Знаешь, я могу его стукнуть. Я знаю, как бить.

— Никакого битья. Никаких разговоров. Давай просто помолчим, ладно? Давай поиграем в «рот на замок».

— Хорошо.

Фостеру нравилось думать, что он лучший в этой игре. Я была достаточно взрослой, чтобы понимать, что моя мама затевала ее, только чтобы я помолчала, когда была маленькая. Он тоже достаточно взрослый, чтобы это понять.

— Подожди-ка. Нас забирает твой папа? Потому что я не поеду с Кэсом. Он воняет.

— Сам ты воняешь.

Пауза.

— Я понимаю, что ты сделала.

Я вздохнула.

— Рот на замок, Фостер.

— Ты первая.

Я провела сомкнутыми пальцами по губам. Фостер сделал то же самое, и наступило временное затишье.

Затишье длилось всю дорогу домой, даже после того как я, по сути, проиграла, поприветствовав папу.

— Как в школе? — спросила мама вечером, положив одну руку на бедро, а в другой держа деревянную ложку и помешивая соус для пасты. Фостер торчал перед телевизором, а папа был в своем кабинете. В доме было тихо, не считая чуть слышного бульканья соуса и приглушенного гула телевизора Фостера.

— Хорошо.

Я принялась накрывать на стол, потому что знала, что мама все равно попросит меня этим заняться.

— Как Фостер?

Ненавижу такие вопросы. Что тут ответишь? Как будто он погодные условия. Фостер был облачным с восьмидесятипроцентной вероятностью выпадения осадков.

— Кажется, хорошо, — сказала я, доставая из шкафчика салфетки. Я еще не совсем привыкла брать четыре вместо трех.

— Думаешь... — Она так явно старалась говорить непринужденно. — Думаешь, он хорошо вписывается?

— Прошло всего лишь три дня.

— Но как ты думаешь, он заводит друзей?

— Не знаю. — Это ложь. — Я не много его вижу. — Это тоже ложь. Я знаю, что он не заводит друзей, иначе не таскался бы постоянно за мной.

— Что насчет физкультуры?

Когда я училась в десятом классе, физкльтуру сделали обязательным предметом для девятиклассников, а поскольку я слишком долго оттягивала, то была обречена провести два семестра единственной выпускницей среди целого класса переполненных гормонами девятиклассников.

— У нас был только один урок, — сказала я.

— И?

— И мистер Селлерс говорил нам о форме и спортивном расписании, и все. — Мама открыла было рот, но я продолжила: — Насколько я знаю, никто не впечатывал его в шкафчики, не обзывал и не обращался с ним иначе, чем с любым другим новичком.

Это, кажется, ее успокоило, но я знала, что, скорее всего, только на время, так что я бросила приборы на стол и поторопилась уйти в свою комнату, пока она не спросила еще что-нибудь.

Вечером, перед тем как лечь спать, я позвонила Кэсу. Это одна из моих любимых вещей: свернуться под одеялом, прижав к уху телефон, зная, что засну, как только нажму отбой.



— Номер четыре, — услышала я приглушенный голос Кэса, — с пепси и... Привет, Дев, напомни мне, чтобы я рассказал тебе про тренировку... и бургер без маринованных огурцов, но добавьте кетчуп.

Кэс практически не способен сосредоточить внимание только на одном разговоре. Но сложно даже упрекать его за это; он просто получал удовольствие от постоянной занятости, интересовался всем и вся. Но когда он действительно был нужен как друг, он сдерживался.

— Что случилось на тренировке?

— Тренер устроил разнос Марберри... — Потом в окошко: — Спасибо, чувак, можно мне пару салфеток? — И снова мне: — ...потому что тот едва не убился, пытаясь свалить Эзру.

— Зачем он это сделал?

— Потому что он долбаный идиот, — неразборчиво сказал Кэс, потому что теперь он одновременно ел, разговаривал и вел машину. — Нет, ну серьезно, он злится, что его переставили на позицию сэйфти  [1], а Эзра только начинающий раннинбек [2]. — В его голосе обозначилась лишь легкая мрачность, которую я уловила только потому, что знала его много лет. — И, знаешь, из-за Кубка.

Все знали. Вдобавок к тому, что еженедельник «Парад» назвал его в числе лучших игроков Америки, Эзра Линли был выбран в команду Восточного побережья для участия в Армейском кубке страны. Весь город поднял по этому поводу такой шум, что невозможно было зайти в туалет и не наткнуться на плакат «Темпл-Стерлинг гордится своим лучшим игроком Америки», глядящий на тебя с двери кабинки.

— Да, — сказала я. — Какая захватывающая и неожиданная возможность для него.

Кэс засмеялся. На плакате под заголовком «Темпл-Стерлинг гордится своим лучшим игроком Америки» была написана еще одна строчка: «Захватывающая и неожиданная возможность для ученика нашей школы Эзры Линли».

Последовала пауза, во время которой, я уверена, Кэс сунул в рот еще картошку фри, потом он спросил:

— Как твой новый брат?

— Не называй его так.

— Но ведь так и есть.

— Плохо, что я не хочу подходить к нему в школе? В смысле, я все время вижу его дома, но делает ли это меня, ну, плохой?

— Почему это делает тебя плохой?

— Не знаю. — Конечно, я знала. — Его только что бросила мать.

— Да? Джо Перри тоже бросила мама, а когда я в последний раз проверял, ты говорила, что он самый отвратительный в мире.

— Я не...

— Так и было, два раза. А дважды — это как «отвратительный» в квадрате.

— Это, наверное, самая ботанская вещь, которую ты когда-либо говорил.

— Не меняй тему. Ты ненавидишь брошенных детей.

— Я никого не ненавижу! — Я знала, что он меня дразнит, но я всегда подыгрывала ему. — И мама Джо уехала, когда он был во втором классе. Это другое.

— Неважно, как давно это было, брошенный ребенок есть брошенный ребенок.

— Перестань говорить «брошенный ребенок»!

— Ты тоже это сказала. — Я слышала усмешку в голосе Кэса. — Эй, из-за этого разговора где-то бросили ребенка.

— Не говори так.

— Не запрещай мне! Я имею право на свободу слова, которое не может быть нарушено!

— Заткнись, — сказала я, смеясь. — Ты съедешь с дороги.

— Я уже почти дома.

— И будет большой трагедией умереть в одном квартале от дома, а?

— И это говорит девушка, которая не хочет произносить «брошенный ребенок».

— На самом деле Фостера не бросали, — сказала я. Улыбка сползла с моего лица. — Его просто типа... отослали.

— От этого не легче, верно?

— Может, и легче. Она вернется за ним.

— М-да, — ровно сказал Кэс, и я не была уверена, насколько каждый из нас в это поверил.

2

По моему мнению, уроки физкультуры — зло.

Берут кучку подростков, заставляют их раздеваться друг перед другом в раздевалке, велят надевать ужасную одинаковую форму, а затем определяют их способности на основании умения бросать мяч в сетку, в кольцо или друг другу. Это зло.

На третьем уроке я притащилась в раздевалку, бросила спортивную сумку на пол и постаралась не обращать внимания ни на чьи взгляды. Честно говоря, некоторые девочки меня по-настоящему пугали.

Когда я училась в девятом классе, я носила брекеты и у меня было угрей больше, чем я могла сосчитать. Я не красилась. Я не носила короткие шорты. Я никогда не пробовала спиртное и уж конечно не знала, как или зачем людям приходит в голову курить хоть что-то.

На этом уроке я чувствовала себя, как типичный старикашка из дешевых фильмов, который сидит с костылем перед продуктовым магазином и повторяет: «В мое время...» Газировка стоила пять центов. Дети уважали старших. Девятиклассницы не оголяли декольте. И не носили тонги. И — я вытаращила глаза, но держала рот на замке — не загорали так, чтобы на ягодицах осталась надпись «укуси меня».

Мне не с кем было разделить недоумение, так что я держала свое мнение при себе, мысленно сделав заметку, что, возможно, мне стоит поступить так, как сказано в заявлении в Ридинг, и написать об этом в рассказе о моей жизни. Глава первая. О том, что в раздевалке девятиклассниц Темпл-Стерлинга больше бюстгальтеров пуш-ап, чем на распродаже в Victoria’s Secret.

Большинство парней тоже были не лучше. Они вели себя, как подростки из сериалов, прихорашивались и рисовались. Насколько близки были выпускники к колледжу, настолько недалеко эти мальчишки ушли от средней школы. Звать их девятиклассниками просто смешно. Они скорее походили на пятиклассников.

Если мне придется провести с этими детьми два семестра, мне бы хотелось окружить себя более спокойными, теми, которые выглядели и вели себя соответственно возрасту. Обыкновенными. Но таких было очень мало. Думаю, нормальными считаются эти девицы и мальчишки.

Что касается Фостера, то он и близко не подходил под определение нормального. К сожалению, на этом уроке я была его единственной знакомой.

— Эй, Девон! Дев!

Он запрыгал, размахивая руками, когда я вышла из раздевалки. Я глубоко вдохнула и направилась к нему.

На нем была та же физкультурная форма Темпл-Стерлинга, как и на остальных, но даже она сидела не так, как надо. Все мальчики заказали себе шорты побольше, чтобы они закрывали колени или были еще ниже. Шорты Фостера были гораздо выше колен, а он еще и футболку в них заправил, к тому же неровно. Его носки были натянуты как можно выше, а шнурки на кроссовках, на покупке которых настояла моя мама, были завязаны большими бантиками.

Я поняла — какой-то школьной интуицией, чутьем ученицы выпускного класса — поняла, что никто не будет третировать Фостера. Никто не станет бросать его учебники на землю после уроков. Никто не будет выдергивать из-под него стул в столовой.

— Эй, Фостер!

Парочка девиц поблизости махали Фостеру. Фостер, немного смущенный, помахал им в ответ. Они захихикали, но наверняка не потому, что считали Фостера милым.

Что эти дети будут делать, так это смеяться над ним, и почему-то мне тоже это было неприятно. Как сделать так, чтобы люди не смеялись над тобой? Как заставить их воспринимать тебя серьезно?

Вести себя круто. Быть как все. ...Подружиться с Фонзи [3]. Черт его знает.

Я бросила Фостеру раздраженное «привет», а затем подошла и встала под баскетбольное кольцо, пытаясь незаметно отгородиться от него. Мне хотелось сохранить свою взрослую загадочность, но довольно трудно казаться взрослой и искушенной, когда оказываешься в хлопковых трусах в раздевалке, полной девушек с девизом «укуси меня» на попе.

Фостер, все так же подпрыгивая, подошел ко мне.

— Эй, Дев, ты уже всех видела? Со всеми познакомилась?

Я поняла, что он имеет в виду других девятиклассников.

— Ох... нет.

— Ты не разговариваешь с девчонками в раздевалке?

— Нет.

— Даже с Грейси Хольтцер? Ты не видела Грейси Хольтцер?

Он указал на ту, которая, должно быть, считалась местной королевой: девушку, чьи волосы были так старательно выпрямлены, что ни один завиток не смел выбиться из каштановой гривы. Она перебросила эти шелковистые волосы через плечо и застенчиво улыбнулась группе мальчишек, стоявших рядом.

— Даже с Грейси Хольтцер, — ответила я, поглядывая на Фостера. Он смотрел на Грейси Хольтцер не так, как другие парни. Они разве что не поджигали себя, лишь бы привлечь ее внимание. Фостер, однако, поглядывал на нее, как смотрел на осиное гнездо на карнизе нашего сарая. В его взгляде любопытство мешалось со страхом.

— Давайте-ка все в круг! — крикнул, появляясь из своего кабинета, мистер Селлерс и, хлопая в ладоши, отправился в центр зала. Остальные ученики подошли туда и образовали вокруг него большой круг, к которому я покорно примкнула, таща на буксире Фостера.

Девушки громко шептались друг с другом, в то время как мистер Селлерс начал рассказывать план занятий на осенний семестр. Я пыталась прислушиваться к нему, лишь бы не слушать о последних советах из «Космо», но мое внимание, по иронии судьбы, было нарушено, когда весь шепот резко стих. Я посмотрела на ребят в кругу и поняла, что все взгляды устремлены на дверь.

Там стояла очень знакомая фигура. Любой ученик Темпл-Стерлинга, вероятно, мог бы узнать его в очереди, даже без украшающего грудь ярко-красного номера 25.

Я вернулась мыслями к туалетным кабинкам — там, под словами «Темпл-Стерлинг гордится своим лучшим игроком Америки», под строчкой «захватывающая и неожиданная возможность», находилось черно-белое изображение этого лица.

Я никогда не видела Эзру Линли вблизи. У нас не было общих уроков. Я всегда находилась на трибунах, а он на поле.

Он не был толстошеим и краснолицым, как некоторые футболисты, но не был и худым. Довольно сильный, чтобы противостоять тэклу [4], но достаточно легкий, чтобы бежать так, как он это умел. И моя мама сказала бы, что у него хорошие кости. Красиво очерченный подбородок и великолепная линия носа, но в целом, беззастенчиво оценивая его вместе с остальным классом, я чувствовала, что в его лице чего-то не хватает. Правильные черты присутствовали, но в глазах не было блеска, а уголки губ, где у Кэса, казалось, всегда таилась улыбка, у Эзры были как-то опущены.

После неловкой паузы мистер Селлерс ожил.

— Эзра! Тренер сказал, что ты нам присоединишься! Переодевайся быстрее. Мы только начали.

Эзра посмотрел на мистера Селлерса взглядом, который говорил, что ни для кого он торопиться не собирается. Двадцать пять пар глаз следили, как он прогулочным шагом идет к раздевалке. Когда я перевела взгляд обратно на мистера Селлерса, он ничуть не выглядел раздраженным поведением Эзры. На самом деле, когда он поймал мой взгляд, то робко улыбнулся мне, словно говоря: «Мальчишки всегда остаются мальчишками!»

Я закатила глаза.

Сегодняшнее занятие, как сообщил мистер Селлерс, начнется с разминки. Первым блоком шел футбол. Так что, после обучения тому, как правильно держать мяч (некоторые из парней обменялись понимающими взглядами), мы должны были выбрать напарника и тренироваться делать передачи.

Была сумасшедшая борьба за партнеров. Большинство девушек расхватали их ближайшие друзья, но лишь немногие разделились в пару мальчик-девочка и хихикали, общаясь с некоторыми новичками.

Я осмотрелась вокруг. Ученики быстро поделились на пары. Я завидела вышедшего из раздевалки Эзру и зашагала к нему.

— Привет, — сказала я, подойдя. — Я Девон.

Я протянула ему руку. Секунду он смотрел на нее, прежде чем кратко пожать.

Он не представился. Конечно, я уже знала его, но это было отталкивающим. Тем не менее это лучше, чем оказаться в паре с Фостером, который был моим единственным другом, — выбор, который, как я ясно видела, мог закончиться тем, что Фостер засветит мне в лицо футбольным мячом и сломает нос в стиле Марсии Брэди [5].

— Хочешь быть моей парой? — спросила я, придавая немного оживленности голосу. — Выпускникам надо… держаться вместе?

Эзра уставился на меня:

— Ты учишься в двенадцатом классе?

Хотелось думать, что я выгляжу немного более взрослой, чем остальные девушки в зале. Но с другой стороны, на фоне большинства этих девиц я, вероятно, выглядела максимум лет на четырнадцать.

— Да. Я учусь в двенадцатом классе.

Секунду он оценивал меня, а затем сказал:

— Сходи за мячом.

— Сам сходи, — ответила я. Кем он себя возомнил? И кем посчитал меня, если уж на то пошло, — какой-то футбольной фанаткой, желающей погреться в лучах его славы?

Эзра смотрел на меня без всякого выражения, и я почувствовала, что меня проверяют, а я не знаю критерия.

Видимо, проверку я прошла, потому что он повернулся и пересек зал, направившись к корзине с мячами рядом с кабинетом мистера Селлерса. Он развернулся с мячом в руке и бросил его прямо с того места, где стоял, одним плавным взмахом отправив мяч через зал. И разумеется, я его не поймала. Мяч пролетел над пальцами моих вытянутых рук и отскочил в сторону баскетбольного кольца.

А Эзра просто стоял.

Стиснув зубы, я развернулась и подняла мяч, а затем сильно кинула его обратно, наполовину потому, что разозлилась, наполовину потому, что не умела хорошо бросать.

Это был безумный пас, мяч полетел слишком высоко и слишком сильно отклонился влево, но Эзра, без усилий сделав несколько больших шагов, протянул руки и легко обхватил его пальцами.

Некоторые из девиц ахнули от восхищения, но Эзра не выглядел довольным. Он просто послал мне несильный медленный пас. Я неохотно поймала мяч и отправила его обратно.

После показавшихся мне слишком долгими минут мистер Селлерс велел нам объединиться в группы по три человека для нового упражнения. Я оглядела помещение, ища свободную пару девочек, чтобы присоединиться к ним, но Эзра стоял рядом, и, прежде чем я успела схватить пару девятиклассников — любых девятиклассников, — к нам вприпрыжку подбежал Фостер.

— Ребята, можно с вами?

Я взглянула на Эзру; он смотрел на стену, как будто стена смотрела на него в ответ.

— Да, конечно, — ответила я и попыталась заглушить в голове навязчивую мысль о сломанном носе.

Мистер Селлерс объяснил нам упражнение – запутанную комбинацию, которую мы должны были выполнить, пробежав по всей длине зала, по одной группе.

Он велел нам сформировать три линии под баскетбольным кольцом, и, так как Эзра, Фостер и я оказались ближе всех к этой точке, остальные встали в очередь позади нас.

Я выругалась про себя. Каким образом я должна понять, как это делается, если иду первой?

— Что мы должны сделать? — прошипела я Эзре. Но он не ответил.

— Хорошо! — Мистер Селлерс хлопнул в ладоши. — Первая группа, вперед!

Мне ничего не оставалось, кроме как побежать вперед. Эзра спасовал мне мяч, а затем побежал за мной. Я не поймала мяч, и мне пришлось возвращаться за ним. Потом я бросила мяч Фостеру, который, похоже, разделял мою пригодность к спорту. Мистер Селелрс говорил что-то насчет поменяться местами, так что я вернулась туда, где до этого находился Эзра, и успела схватить только кончик мяча, когда Фостер бросил его обратно мне.

— Ты должен был отдать его вбок, — сказал Эзра, замедляясь и останавливаясь позади нас.

— А ты... — Он указал на меня. — ...должна быть там.

Он ткнул пальцем в то место, где стоял Фостер.

Я остановилась, по-прежнему держа мяч в руках.

— Ну, я бы знала, если бы ты объяснил мне это раньше.

— Мистер Селлерс отлично объяснил.

— Может, я не понимаю с первого раза.

Его лицо не изменилось.

— Может, тебе следовало слушать внимательнее.

Я открыла рот, чтобы сказать кое-что не очень вежливое, но вмешался мистер Селлерс.

— Ах, ладно, — сказал он и добродушно улыбнулся. — Не всем же быть лучшими игроками Америки, так, Эзра? Почему бы тебе не присоединиться к Риверсу и Кеньону, а Грейси с Теннисонами попробуют еще раз? И присмотрись к Кеньону, Эзра, он наш новый многообещающий игрок защиты!

Кеньон был особенно толстым мальчиком с темными жесткими волосами. Если кого в этом помещении и можно было бы принять за многообещающий бульдозер, то именно этого парня.

Эзра поплелся в конец одной из шеренг, а Грейси Хольтцер вышла вперед, преувеличенно выпятив нижнюю губу. Однако, как только она достигла главной линии, выражение ее лица сменилось ужасом.

— Ой-й-й! — пропела она, указывая на что-то позади меня.

Я обернулась. Там стоял Фостер, кровь капала вниз на его серую Темпл-Стерлинговскую спортивную футболку.

— Дев, — гнусаво сказал он, двумя пальцами зажимая ноздри. — Дев, кажется, у меня кровь из носа.

Я вздохнула.


* * *

— Так что, в спортзале было не весело? — спросил Кэс в обед, улыбаясь мне, а затем переходя к рыбным палочкам.

Я все еще была взбешена произошедшим.

— Я не выдержу год в этом классе. Я не могу. Это выше человеческих сил.

— Ты вроде как сама виновата, что так долго откладывала, не так ли?

Я сердито зыркнула на него:

— Я держу тебя рядом не для того, чтобы выслушивать это.

— Это остальные виноваты, а ты идеальна?

— Так-то лучше. — Я принялась открывать пакетик шоколадного молока. — Я вообще не понимаю, что там делает Эзра. Звездному игроку логичнее было бы выбрать физкультуру, не дожидаясь последнего года.

— Ему нужен был предмет на выбор, — ответил Кэс между укусами, — так что ему разрешили взять ее еще раз. Я слышал, как он говорил об этом с тренером на тренировке.

— Логично. Мне нужна легкая пятерка, но никто не разрешит мне снова пройти английский за девятый класс.



— Ты не спортсмен. Мы более значимы.

— Я тебя ненавижу.

— Ты любишь меня. Ты любишь меня настолько сильно, что отдашь мне свое шоколадное молоко.

— Мы единственные двенадцатиклассники, которые по-прежнему едят в столовой. Ты понимаешь это, верно?

— Я люблю еду в столовой. Она жирная и, что более важно, дешевая. Нет, главное, жирная. Ну, давай, гони молоко.

Я сделала длинный, демонстративный глоток из коробочки.

— Ты никогда не упоминал, что Эзра большая, огромная, гигантская задница, — ответила я, оставив шоколадное молоко и принимаясь за макаронный салат.

Кэс засмеялся, едва не подавившись рыбной палочкой.

— Я думал, это общеизвестно.

— Звездный футболист должен быть очаровательным, и героическим, и прочее. Точно не угрюмым и подлым.

— Талантливые обычно именно такие.

— А я-то думала, что они должны быть благодарны за талант. Это действительно бездарные люди ведут себя как козлы. По крайней мере, у них есть причина злиться на мир.

— Ну, думаю, Эзре тоже нелегко со всеми этими захватывающими и неожиданными возможностями, развешанными повсюду. Типа он идет отлить, и вдруг из-за занавески для душа выскакивает захватывающая и неожиданная возможность и пугает его до усрачки.

— По крайней мере он в ванной, — сказала я.

— Когда доходит до усрачки?

— Именно, — усмехнулась я.

Кэс усмехнулся в ответ и посмотрел мне за спину.

— Привет, Марабель.

Обернувшись, я увидела в нескольких футах от нашего столика Марабель Финч. Она казалась глубоко задумавшейся, но для Марабель это обычное состояние.

— Ой, — сказала Марабель, рассеянно глядя на Кэса. — Привет.

— Как дела? — спросила я.

Она приподняла плечи в легком пожатии.

— Я не могу вспомнить, что собиралась делать.

— Пообедать? — предположил Кэс.

— Малыш не голоден, — сказала она.

— А Марабель голодна?

Его лицо оставалось невозмутимым, но глаза смеялись. Он считал Марабель забавной.

— Нет. — Она замерла на секунду, а потом вдруг подняла руки и схватилась за грудь, словно проверяя, на месте ли она. — У меня теперь есть груди. Вы видели?

— Да, — кивнул Кэс, не удержавшись от усмешки. — Да, они хорошенькие.

Я пнула его под столом, пока Марабель садилась.

— Мне они не нравятся, — сказала она.

— Они нравятся папочке малыша? — спросил Кэс.

Марабель просто смотрела на него. Я же, наоборот, размахнулась посильнее и врезала по ноге Кэса под столом. Мы с Марабель не были такими уж подругами, но я к ней вроде как привязалась.

Впервые я встретила ее в городской библиотеке в нескольких кварталах от школы. Я ходила туда довольно часто и всегда видела Марабель среди стеллажей. Она листала периодические издания или толкала тележку и расставляла книги на полки. Она была на два года младше, и у нас не было никаких уроков вместе, но мы сосуществовали в библиотеке довольно гармонично. Я говорила «привет», а она кивала в ответ, или она выдавала мне книги и комментировала мой выбор.

— Тебе нравится здесь работать? — спросила я однажды, когда она вела меня за экземпляром «Гамлета», который был нужен для урока.

— Ну, технически я здесь не работаю, — ответила она. — Но они разрешают мне помогать.

И она быстро нашла мне четыре разных издания «Гамлета».

— Хотя это тебе не подойдет. Они попытались перевести его на современный язык и совершенно испортили. А в этом лучше комментарии.

Я усвоила, что, когда дело касается информации, Марабель лучше Гугла.

Она также была необычайно странной. Думаю, она напоминала мне Фостера, в некотором отношении. Они оба словно жили на собственной волне. Но если Фостер привлекал внимание, то Марабель была просто... спокойно эксцентричной. Я не уверена: порой она просто не понимает некоторые вещи — например, подшучивание Кэса — или ей просто все равно.

— Марабель, как учеба? — спросила я. Кэс вернулся к своему обеду.

Она сморщила носик:

— Тригонометрия — это ужас.

— О да. Тригонометрия отстой. Извини.

Она моргнула.

— За что?

— Я люблю эту девушку, — сказал Кэс, когда мы шли в класс после обеда. Марабель удалилась в сторону кабинетов иностранных языков, одной рукой она придерживала выпуклый животик под своим кукольным платьем. — Я серьезно люблю ее. Она самый смешной человек, которого я когда-либо встречал.

— Ты же знаешь, что она не специально.

— Поэтому она и прикольная.

— Она несовершеннолетняя мама. Имей сочувствие.

— О, значит, ты сочувствуешь несовершеннолетним мамам, но не брошенным детям?

Я пихнула его.

— Ты большая, огромная, гигантская задница, знаешь это?

— Как Эзра Линли?

— Хуже. Ты не такой симпатичный.

Кэс схватился за грудь:

— Это ужасная, чудовищная ложь.

— Идем. — Я посмотрела на часы. — Мы опоздаем на урок.

Он снова хлопнул ладонью по груди и остановился как вкопанный посреди коридора.

— Ой, перестань, ты же знаешь, я считаю тебя симпатичным.

Кэс покачал головой, растирая грудь, как будто там нарастала боль.

— Дело не в этом.

— А в чем?

Он поморщился:

— Воспаление хитрости.

Я стукнула его по руке.

— Иди в класс.

— Неплохая попытка, а?

Я не удержалась от улыбки.

— Иди уже.

3

Каждый день Фостер просыпался в половине шестого утра. Школа начиналась только в восемь, и я все еще не избавилась от летней привычки долго спать, поэтому его утренний шум меня совсем не радовал.

Обычно через несколько минут я проваливалась обратно в сон, но этим утром мои глаза отказывались закрываться. Голова не могла найти удобное положение на подушке. Под одеялом было слишком жарко.

Я отбросила его и перевернулась. В окно дул легкий ветерок, шевеля шторы. Снаружи послышалось шарканье кроссовок по тротуару и легкое дыхание бегуна, миновавшего наш дом. Где-то неподалеку хлопнула дверь автомобиля. Зажужжал блендер.

Фостер делал смузи.

Я застонала. Теперь я точно проснулась.

Я никогда не видела Фостера в пижаме. Он всегда ложился последним, а утром вставал первым и выглядел точно так же, как и предыдущим вечером. Я знаю, что у него должно было быть больше одежды из дома, чем мне казалось, но дело в том, что вся она выглядела одинаково. Все свежие новые футболки, рубашки, джинсы с идеальными складками, которые купила для него моя мама, лежали ненадетыми в ящиках его комода. Меня расстраивало, что он отказывался избавиться от вещей из дома, но еще больше мне было жаль маму, которая — хотя они ни за что не признается — досконально изучила, какую одежду носят дети в телеке и в журналах, чтобы у Фостера было именно то, что нужно. Когда он отказался это носить, она сказала, что это было глупо с ее стороны, ведь конечно же ему хочется самому выбрать свой стиль. Но еще одна поездка в магазин, закончившаяся пустыми руками, сказала сама за себя: у Фостера есть свой стиль, и он потрепанный.

— Хочешь смузи? — спросил Фостер, когда я притащилась на кухню.

— Фостер, сейчас слишком рано включать блендер.

— Знаешь, на Западном побережье только половина четвертого.

— Ты просыпался в половину четвертого, когда жил на Западном побережье?

— Иногда, — сказал он. — Как по-твоему, если встать пораньше, день будет казаться длиннее?

По-моему, в сутках двадцать четыре часа, и никакое раннее пробуждение этого не изменит.

Не дождавшись от меня ответа, Фостер спросил:

— Ты знаешь, какой сегодня день?

— Пятница?

— Ага. А угадай, что происходит по пятницам?

«Будущие революционеры американской науки» объединяют свою умственную энергию, чтобы сдвинуть машину директора на один дюйм влево? Стоп, нет, это было вчера.

— Не знаю.

Фостер вытаращил глаза:

— Ты не знаешь?

— Что происходит по пятницам, Фостер?

Я начала терять терпение. Потом до меня дошло. Но ни за что на свете нечто настолько нормальное не могло исходить от Фостера. Он не мог иметь в виду...

— Футбол!

Я вылупилась на него. Прошло всего три месяца. Я еще столько о нем не знаю.

— Ты любишь футбол?

— Не знаю. Я никогда не был на настоящей игре.

Это больше похоже на правду.

— Тетя Кэти сказала, что ты возьмешь меня с собой.

У мамы есть привычка назначать меня сопровождающим Фостера без моего ведома. Судя по выражению лица Фостера, мое собственное выдало эти мысли.

— Ты возьмешь меня? — спросил он.

— Конечно, — сказала я. А что еще тут скажешь? Теперь все по-другому.


* * *

В Темпл-Стерлинге футбол не является грандиозным событием, как в некоторых городах в Техасе или даже в других районах Флориды, о которых вы могли слышать, где стадионы на двадцать тысяч мест и в день игры жизнь полностью останавливается. Но тем не менее он, несомненно, очень важен. Преданные футбольные болельщики: родители, братья и сестры, тети и дяди мальчиков из команды. Дети вроде меня, не имеющие отношения к футболу, но все же желающие быть частью чего-то. Мужчины, от служащих банка до семидесятилетнего Фреда из «Автосервиса Фреда», которые в прошлом играли за команду, знали ощущение стадиона в пятницу вечером и ходили туда каждую пятницу, чтобы попытаться вернуть частичку прошлого. Футбол — это нечто общее, как общая религия. Мы все верили в тачдауны и филд голы. Всех нас крестили в лучах прожекторов.

Этим вечером я пробиралась через толпу, таща Фостера на буксире. Он цеплялся за мою футболку, пока мы прокладывали путь к пустым местам в дальнем углу трибуны перед очковой зоной.

— Они выглядят как армия, — пробормотал Фостер, и я проследила за его взглядом на трибуны гостей, море синего и золотого.

После того как мы заняли наши места, я осмотрела толпу вокруг. Впереди сидела шумная группа девятиклассников, а за нами разместилась большая компания выпускников, которых я узнала, но ни с кем из них не была особенно дружна. Во времена Джейн между знакомыми и друзьями существовала огромная разница. Друзьям ты можешь раскрыть свои сокровенные чувства и проводить вместе много времени. Знакомому нанесешь визит в течение четверти часа, потому что так положено по этикету.

В наши дни эквивалентом такого пятнадцатиминутного визита было несколько улыбок, взмах рукой и «как дела?», что я и получила от двенадцатиклассников и с готовностью ответила с тем количеством дружелюбия, которое соответствовало случаю, прежде чем вернуться к дальнейшему обозреванию толпы.

Фостер сидел рядом с парочкой готов, которые так тесно переплелись, что было сложно сказать, где чьи конечности, а справа от меня расположился Эмир Зуривич с сигаретой в руках и слегка скучающим выражением лица.

— А я все думал, когда же ты меня заметишь, — сказал он.

Я не много знала об Эмире, только то, что он переехал в Америку всего пару лет назад и уже выучил более крутой сленг и больше ругательств, чем я за свои семнадцать лет.

— Готов к игре? — спросила я, потому что не знала, что еще сказать, но чувствовала, что надо поддержать беседу.

— Готов срубить немного бабла. Я поставил сотню на то, что мы выиграем больше тридцати очков.

— Больше тридцати? Это пять тачдаунов.

Он пожал плечами:

— У Флэт-Лейк команда — дерьмо, а этот парнишка, Эзра, хорош.

— Хорош на пять тачдаунов?

— Ты видела, как он играет?

Все видели, как играет Эзра, и все знали, что он хорош — хорош на пять тачдаунов. Он никогда не упускал передачу. Там, где обычный парень мог пробежать пять ярдов, он пробегал двадцать. Но я вспомнила, как он вел себя в спортзале, его ленивую походку, его «Ты должен был отдать его вбок», и поэтому сказала:

— Он неплох. Ничего особенного.

— Мне нравятся девушки с невозможно высокими стандартами, — улыбнулся Эмир.

Я снова взглянула на поле. От улыбок Эмира мне становилось слегка не по себе. Почему-то хмурый вид казался более естественным для него.

Я и представить не могла, каким для него был переезд в Темпл-Стерлинг. По школе ходило много слухов об Эмире, в основном насчет его жизни до провинциальной Флориды. Я считала большинство из них нелепыми, но, когда Эмир стал осматривать поле, не удержалась и принялась рассматривать его лицо в поисках каких-либо указаний на его прошлое. Как будто там могла оказаться какая-то метка, которую носят люди, которым пришлось повидать трагедию в жизни. Следы вокруг глаз, опустившиеся губы. Но на его лице не было ничего особенного, кроме слегка кривоватого стержня в левой брови.

Мне не удалось дальше поразмышлять над прошлым Эмира, потому что на поле началось действие. Когда на поле вышли игроки, толпа вокруг нас вскочила на ноги, пустив от края стадиона красно-белую волну цветов Темпл-Стерлинга. Группа поддержки растянула бумажный плакат, через который с легкостью прорвались первые несколько парней. С другой стороны поля показались игроки в синем с золотом, и трибуны Флэт-Лейк взорвались криками. Электронное табло засветилось, как кончик сигареты Эмира, и игра началась.

Она не стала какой-то особенной. Не слишком волнительной, я хочу сказать, потому что в первой же половине мы взяли отрыв в три тачдауна и сохраняли его всю игру. В последние пятнадцать минут он увеличился до пяти тачдаунов. Эмир практически сиял, предвкушая свой выигрыш.

Большую часть игры я думала о своем. Я перечитывала «Чувство и чувствительность» и называла ее своей любимой книгой, но каждая книга Джейн Остин была моей любимой, когда я ее перечитывала. Единственной книгой, которую я не могла полностью принять, была «Мэнсфилд-Парк», потому что — внимание, спойлер — главный герой сильно влюблен в свою кузину. Я знаю, что в то время все было по-другому и, возможно, в их глазах это было полностью приемлемо, но от идеи о влюбленных друг в друга двоюродных брате и сестре меня немного подташнивало, особенно после того, как в нашей жизни появился Фостер.

И еще одна жалоба имелась у меня на книги Джейн, кроме любви между кузенами. Это часть о воссоединении влюбленных. Ведь это истории о такой непреодолимой любви, о таких сильных чувствах. Вы следуете за героями в их взлетах и падениях на американских горках эмоций, когда дух захватывает от этих «будут они вместе или не будут». Так разве будет слишком попросить, чтобы части про «Я люблю тебя и хочу быть с тобой» уделялось чуть больше времени? Это же самая лучшая часть, и мне хочется ее растянуть. Я хочу поцелуев — хороших, долгих, страстных. Джейн никогда о них не пишет.

Она также не писала и о школьном футболе, так что я задумалась о том, как бы это сделала я: как описала бы гордость, которую испытала мисс Теннисон, когда мистер Кинкейд пробежал десять ярдов. Темно-красные шлемы Темпл-Стерлинга, блестящие в свете прожекторов. Легкий запах марихуаны, окутывающий Эмира. Посмел бы кто-нибудь в те времена писать о травке? Джейн, наверное, была бы шокирована.

Фостер молчал всю игру. Я время от времени поглядывала на него, чтобы удостовериться, что он еще дышит, и каждый раз его взгляд был прикован к полю.

— Тебе было весело? — спросила я, когда мы присоединились к толпе, после игры повалившей на стоянку.

Он ответил в своей обычной манере, то есть вопросом на вопрос.

— Как ты думаешь, как они учатся калечить совершенно незнакомых людей?

— Не знаю... Это ведь не настоящая драка? Просто блокирование.

— Но как можно наброситься на кого-то, если не ненавидишь его?

— Тебе не нужно их ненавидеть. Нужно просто хотеть, чтобы они не выиграли.

Он некоторое время обдумывал мои слова и заговорил, только когда мы уже ехали домой в машине.

— Этот Эзра хорош, — сказал он, совсем как Эмир. — Он был словно... магнит для мяча.

Я не удержалась и фыркнула:

— Что?

— Магнит для мяча. Как будто он магнит, а мяч — металл. Он просто летел к нему и прилипал каждый раз.

Лучший игрок Америки. Четыре года играющий за школьную команду. Магнит для мяча. Интересно, что почувствовал бы великий и могучий Эзра Линли, узнав, что удостоился подобного титула.

— Кэс упустил мяч, — сказал Фостер через минуту. Это правда: в третьей четверти Кэс выронил мяч. — Он безрукий.

Я даже не смогла возмутиться, просто еще раз фыркнула.

4

Этим вечером Фостер, должно быть, погрузился глубоко в свои мысли; он даже не подумал попроситься на послематчевую вечеринку и вспомнил о ней, когда я уже подъехала к дому и он наполовину вылез из машины.

— Ты уверена, что я не могу пойти? Я буду вести себя тихо, не буду лезть в твои дела, и, если ты захочешь напиться, я даже не расскажу тете Кэти.

Я бросила взгляд на дом, чтобы убедиться, что окна закрыты.

— Я не напиваюсь, — ответила я. — Никто не напивается. И твой комендантский час уже начался, иди в дом.

Комендантский час Фостера был точно таким же, как у меня в его возрасте, — десять часов. В семнадцать лет мне разрешили гулять до половины двенадцатого. Для разницы в три года полтора часа казались едва ли справедливыми, но я не собиралась требовать слишком много.

— Я даже не устал, — утверждал Фостер, все еще стоя с наполовину открытой дверью.

— Комендантский час не означает, что ты устал, он означает, что в это время ты должен быть дома.

— Но тебе необходим мой присмотр.

Я засмеялась вслух. Ничего не могла с собой поделать.

— Иди в дом, — сказала я. Он послушно закрыл дверь и смотрел, как я выехала с подъездной дорожки.

Я не люблю домашние вечеринки, но так как эта была первой в году, я чувствовала себя обязанной пойти. По дороге к дому Мартина Лаи я думала, как хорошо было бы, если бы все происходило как во времена Джейн: приказываешь подать карету, надеваешь великолепное платье, а когда ты заходишь в комнату, твое имя громко объявляют. Настоящие танцы под настоящую музыку. Хорошие манеры. Короче говоря, никто не блюет в кустах. Никто не дурачится. В фильмах и сериалах любят приукрасить: поп-рок саундтрек, слишком мало людей и слишком много освещения, но самое основное соответствует реальной жизни. Вечеринки старшеклассников — место размножения идиотов со множеством проблем и недостатком здравого смысла. Входя в дом Мартина (разумеется, мое имя никто не объявлял), я вспомнила одну вещь, которая никогда не упоминается в фильмах и сериалах и которую я уже успела позабыть за лето: если ты не один из этих людей, эти вечеринки чертовски скучные.

Я нашла Кэса на кухне с несколькими ребятами из команды, большинство из них пили что-то из классических красных пластиковых стаканчиков. Руки Кэса были пусты, и он обнял меня за плечи, как только я подошла к нему. Он сказал что-то, чего я не расслышала из-за музыки, и я получила несколько «привет», на которые ответила слабым взмахом руки. Эти вечеринки всегда были такими громкими?

Главным в разговоре, кажется, был Стэнтон Перкинс, огромный парень с квадратной головой, игравший в оборонительной линии. Его стаканчик был почти пуст, и он единственный, кого я отчетливо слышала за грохотом включенной на полную громкость стереоситемы Лаи.

— Как я уже сказал, это была хорошая игра, — начал он снова. — Не лучшая наша работа, но можно подумать, теперь это имеет хоть какое-то значение.

Он бросил многозначительный взгляд на Кэса.

— Я бы хотел играть поактивнее, — ответил Кэс.

— Сочувствую вам, парни, — сказал Стэнтон. Мне показалось, что музыку прибавили, и его голос тоже стал громче. — Пока Линли на поле, все нападение сидит без дела.

Один из парней сказал что-то о перехвате, который осуществил Джексон, и о пятнадцати ярдах, которые пробежал Смит перед четвертым тачдауном. Но Стэнтон отмахнулся своей огромной ручищей:

— Единственные парни, которые прикасаются к мячу, это Уилкокс и Линли, и то Уилкокс только потому, что он гребанный квотербек! Все остальное простая случайность!

Он допил свой стаканчик и продолжил:

— Без Линли мы все играли бы лучше. Получили бы слаженную команду, как и должно быть. Чтобы впереди был Кэс, а не какой-то отщепенец из Шонесси, который всеми распоряжается.

Стэнтон Перкинс был от природы неприятным. Можно с уверенностью сказать, что он из тех людей, которые в детстве дергали котов за хвост и бросали камни в машины.

Я посмотрела на Кэса, ожидая его ответа. Но он только улыбнулся и сжал мое плечо, уводя меня от компании и говоря что-то о напитках. Только когда мы вышли из кухни, он сказал мне на ухо:

— Этот парень пугает меня до чертиков.

Я кивнула.

— Будущий взрыватель почтовых ящиков.

Кэс засмеялся, но не успел ответить, потому что, как только мы добрались до гостиной, нам помахал Джордан Хантер.

Джордан не только состоял в школьной команде и учился на одни пятерки, но и, в соответствии с клише, считался самым крутым парнем в школе. И сейчас он сидел в окружении своих почитателей на забитом секционном диване Лаи, натянув капюшон своей кофты поверх бейсболки. Огромные зеркальные солнечные очки отражали окруживших его поклонников. Под капюшоном скрывались фирменные дреды Джордана, а из-за очков фирменно блестели глаза. Это признак истинной крутизны — роскошь скрывать свои лучшие черты.

Не то чтобы в остальном Джордан не был выдающимся. Он был задним нападающим, широкоплечим и чертовски хорошо сложенным. У него была идеальная кожа и зубы белые, как в рекламе зубной пасты.

Я была в него влюблена, как и все остальные. Это было не мучительное чувство неразделенной любви, а хорошая, здоровая симпатия. Просто в присутствии Джордана было так легко улыбаться, но так трудно говорить, не выставляясь полным идиотом.

— Кэссиди, чувак.

Джордан дал пять Кэсу со своего трона с откидывающейся спинкой. Справа от него сидела девушка по имени Лорен Макфи, с которой я в прошлом году ходила на английский, а слева со скучающим видом Эзра Линли. Остальная часть дивана была переполнена людьми, которые плавно перетекали на пол, все они держали в руках пластиковые стаканчики и купались в лучах славы Джордана.

— Привет, — сказала я, когда взгляд Эзры остановился на мне. Кэс и Джордан завели разговор об игре.

Эзра не ответил, вместо этого пристально глядя на меня, и я почувствовала ту же смесь смущения и негодования, что и в спортзале, встретившись с его насмешливым «Ты учишься в двенадцатом классе?».

— Мы вместе ходим на физкультуру, — ровно сказала я.

На лице Эзры мелькнуло что-то вроде удивления.

— Я знаю.

— Неужели это Девон Теннисон? — тут же перехватил мое внимание Джордан. Он снял свои очки, словно ему требовалось визуальное подтверждение, а затем вскочил на ноги.

На моем лице появилась глупая улыбка, такая, которую способны вызвать только люди вроде Джордана.

— Привет.

Он обнял меня одной рукой. Самое непринужденное, клевое, приятно пахнущее объятие в моей жизни.

— Где ты пропадала, Чемпион? Я не видел тебя все лето. Чем занималась?

Надо признать, что обычно так подкалывают друг друга парни, но Джордан утверждал, что это сокращение от «Чемпион моего сердца», и я волей-неволей таяла каждый раз, когда он это говорил.

— Э-э... мы некоторое время были в Калифорнии, — сказала я, когда мы оторвались друг от друга.

— Калифорния, — кивнул он. — Я влюбился в ее пляжи. Нет ничего лучше, чем немного солнца на Западном побережье, я прав? — Он вернулся на свое место. — Ребята, хотите выпить? Где Мартин?

Я не видела Мартина Лаи весь вечер — это обычно для домашних вечеринок. В большинстве случаев совсем не имеет значения, кто хозяин.

Не получив ответа о местонахождении Мартина, Джордан продолжил:

— Ты видела, как наш Эзра поработал в первой половине? Отрыв в три тачдауна, и я прикрывал его задницу.

Он ударил Эзру по руке:

— Не я ли всегда говорю, что прикрою твою спину?

Эзра едва кивнул.

— Заткнись, чувак, — сказал Джордан и снова ударил его. — Ты слишком много болтаешь. Пусть кто-то еще получит слово.

Даже крошечная улыбка не нарушила невозмутимости на лице Эзры. Никто не мог устоять перед обаянием Джордана, но этот парень оказался невосприимчивым.

— Вот это чувство юмора, — продолжал Джордан. — Вот за что я люблю этого парня. Что за юморист. Серьезно, Эзра, заткнись и дай сказать другим.

Мы с Кэсом еще немного посидели с Джорданом, но постепенно толпа становилась все больше (по мере того как рассказы Джордана становились более оживленными), и мы решили уйти.

Мы пошли в прихожую, где шум толпы перекрыл громкий крик:

— Кэс!

Внезапно от людской массы отделилась фигура с блестящими волосами и бросилась на Кэса. Его ладонь выскользнула из моей, и он обнял девушку обеими руками. Линдси Реншоу.

Она отпустила Кэса и обняла меня.

— Ребята, вы где были? — спросила она и сжала меня гораздо сильнее и гораздо искреннее, чем большинство людей. — Я ни разу не видела вас в школе на этой неделе!

Она отстранилась, и я впервые хорошенько рассмотрела ее после лета, проведенного врозь.

Линдси обладала красотой, от которой захватывало дух. Ее щеки постоянно розовели, словно она только что закончила хорошую быструю утреннюю пробежку. Из ее хвостика все время выбивались отдельные пряди, и она, казалось, всегда находилась в радостном нетерпении, как будто слишком занята и слишком востребована, чтобы постоять спокойно дольше одной секунды.

И она не была похожа на тех дрянных популярных девушек в телевизоре, которые сталкивают других девочек с вершины пирамиды группы поддержки и строят козни, чтобы увести чужих парней. Была в ней какая-то врожденная прелесть, что невозможно было не захотеть стать ее другом. Вот что я чувствовала, несмотря на то, что с ее появлением Кэс стал держаться несколько ровнее, а ее глаза светились несколько ярче, когда она смотрела в его сторону.

У Джейн был бы чертовски занимательный день.

— Как прошло твое лето? — спросила я, пытаясь отвлечь их внимание друг от друга.

— Просто потрясающе! Я со своей приходской группой работала для «Среды обитания для человечества».

Конечно она работала.

— Что насчет вас, ребята? — спросила она, улыбнувшись Кэсу. — Как прошло ваше лето?

— Отлично. — Голос Кэса вдруг прозвучал глубже. — Просто отлично. Куча работы. Но отлично.

«Скажи «отлично» еще раз, — подумала я. — Давай, скажи это».

— И тренировки дважды в день, — продолжил Кэс. — Куча тренировок. Но в этом году команда играет просто отлично.

Линдси, кажется, не заметила нехватки синонимов у Кэса.

— Я знаю, игра была невероятной, да? И Девон, — просияла она в мою сторону, — я слышала, что твой кузен живет с вами. Это так здорово.

Я удивленно подняла брови:

— Ты встречала его?

— Еще нет. Ты должна привести его с собой на следующую вечеринку. Я уверена, он клевый.

— Фостер не любитель вечеринок. И я на самом деле тоже. — Я была хороша в быстром отступлении. — Я, наверное, пойду.

— Я тебя провожу, — сказал Кэс.

— Все хорошо. Со мной все будет в порядке.

Но Линдси уже просияла от галантности Кэса, и я поняла, что отказаться мне не удастся.

— Но ты вернешься, да, Кэс?

— Конечно. При условии, что ты оставишь для меня танец.

Я открыла свою сумочку, чтобы достать ключи, и постаралась не поперхнуться.

— Идем.

Кэс потянулся к моей руке, но я сунула ее в сумочку и шумно копалась в поисках ключей, хотя мои пальцы уже добрых четыре или пять раз нащупали цепочку с брелоком-машинкой. В таком виде я и направилась к входной двери, а Кэс, несомненно, послав Линдси обезоруживающую улыбку, последовал за мной.

— Где ты припарковалась? — спросил он, когда за нами закрылась входная дверь, несколько приглушив звуки шумной вечеринки. Еще несколько минут, и здесь, наверное, появится полиция.

— Дальше по улице. Ты правда не обязан...

— Единственный раз, когда меня не окажется рядом, тебя схватят, и ты будешь умирать в каком-нибудь переулке, проклиная мое имя, а меня всю оставшуюся жизнь будет преследовать всепоглощающая вина.

— Это был действительно хорошо продуманный ответ.

— Спасибо. Я старался.

Когда я посмотрела на Кэса, он улыбнулся. Именно в моменты вроде этого Джейн написала бы о моих чувствах к нему. Я была привязана к Кэсу — вот как она выразилась бы. И это было правдой уже так давно, что я даже представить не могу, что было по-другому.

Чувства — один из моих любимых аспектов в книгах Джейн. Она понимала, что такое безответная любовь, каково это — томиться и надеяться. Но самая лучшая часть состоит в том, что иногда чувства становятся взаимными, и это несомненно привлекало меня еще больше. Героини осмеливаются полюбить, надеяться, их надежды разбиваются, но потом... все меняется! И в финале выясняется, что человек отвечает взаимностью. Они оба чувствуют то, что все это время испытывала главная героиня.

Кэс подобных чувств не испытывал. По крайней мере ко мне. Я была почти уверена в этом. Он заботился обо мне, но это была братская привязанность, он постоянно обнимал меня за плечи одной рукой, словно показывая «это мой приятель». И большую часть времени меня это устраивало. Это было хорошо. Но иногда...

Иногда мне так сильно хотелось его поцеловать.

В последний учебный день в восьмом классе я пришла домой в слезах, потому что после уроков наткнулась на Кэса, целующегося с Молли Макдауэл в кабинете домоводства. У Молли Макдауэл были длинные вьющиеся волосы, как у диснеевской принцессы, она играла в волейбольной команде и всегда носила вещи, которые вы умоляли маму купить. Эта ситуация не должна была меня удивить — очевидно, что кто-то настолько клевый, как Молли, и настолько клевый, как Кэс, притянулись бы друг к другу, — но она все же удивила и обидела меня.

Мама налила мне стакан молока, выдавила туда большую порцию шоколадного сиропа и сказала, что это просто не та вселенная, где мы с Кэсом созданы друг для друга. Может быть, в другой раз или в другом месте, может быть, если бы он был другим или если бы я была другой.

— Но ты не захочешь измениться ради мальчика, — сказала она. — Ты не захочешь меняться ради кого-то.

Моим ответом было нечто среднее между рыданиями и фразой «Ты не понимаешь». Но мама настаивала.

— Когда-нибудь кто-нибудь полюбит тебя ради тебя, такую, какая ты есть. И как бы сильно тебе ни нравился Кэс, этот человек будет для тебя намного лучше.

Тогда это не помогло. Рыдая, я выпила стакан молока, пошла наверх, врубила на полную громкость радио и спряталась под одеялом, ненавидя и Кэса, и Молли, и весь мир.

Глупо, но даже сейчас, даже на тупых послематчевых вечеринках, даже зная, что в отношениях с девушками Кэс уже зашел намного дальше, чем французский поцелуй с Молли Макдауэл в кабинете домоводства, воспоминание о них двоих периодически отдавалось спазмом у меня в животе. Просто короткий небольшой спазм где-то под грудной клеткой, который заставлял меня почувствовать, будто я снова в средней школе, заставлял тосковать по той вселенной, где мы с Кэсом вместе, и ненавидеть ту, в которой я не с ним.

Но я бы никогда не призналась в этом. Я просто улыбнулась, и мы поспешили по тротуару к моей машине, Кэс, засунув руки в карманы, и я, подняв глаза к небу. Это был прекрасный вечер.

Мы дошли до моей машины, которая стола на позорном расстоянии от бордюра и торчала на проезжую часть под неудобным углом. Я не могла параллельно припарковаться даже под угрозой смерти.

— Веди осторожно, ладно? — сказал Кэс, забирая у меня ключи и открывая дверь.

— Ой, а я-то собиралась вести безбашенно.

Кэс прижал руку к груди.

— Воспаление хитрости? — спросила я с усмешкой.

— Просто представляю мир без Девон Теннисон. Небо все черное и в клочьях, деревья высыхают и умирают, и все группы из Топ-40 развалились.

— Ты заметил, что мы никогда не говорим о реальных вещах?

Он усмехнулся:

— Я люблю тебя.

Я села в машину, наполовину желая приказать ему не говорить подобных вещей, а наполовину желая ответить тем же.

— На самом деле, веди осторожно, ладно? — сказал он, прежде чем я успела ответить.

— Ну, я собиралась попробовать ехать с завязанными глазами, но думаю, что смогу это отложить. Ради тебя.

Я знала, что прозвучало так же глупо, как «При условии, что ты оставишь для меня танец» Кэса. И я знала, что иногда в присутствии Кэса мой голос становится странным, каким-то хриплым, когда я пытаюсь говорить круто, сексуально и непринужденно, а получается так же по-идиотски, как когда Кэс разговаривает с Линдси. Но я ничего не могу с этим поделать.

Он постучал по крыше автомобиля.

— Спокойной ночи, Девон.

А потом закрыл дверь, шагнул на тротуар и стал смотреть, как я уезжаю.

5

Вторая неделя учебы, определенно, хуже, чем первая, особенно в выпускном классе. В первой неделе есть своя новизна: кто-то изменил цвет волос, кто-то потолстел за лето. Нужно запоминать новые лица. Привыкать к новым привилегиям.

Но ко второй неделе новизна исчезает. Теперь ты просто вернулся в школу, ни больше ни меньше, еще один год, такой же унылый, как и предыдущие три, несмотря на новое телосложение Джоша такого-то и возможность парковаться на стоянке для выпускников.

Единственное отличие, по-моему, состояло в том, что теперь, когда окончание было так близко, оно казалось еще дальше, чем когда-либо. Сейчас будущее после школы смутно маячило где-то вдалеке.

В понедельник я начала вялые поиски внеурочных занятий, надеясь найти что-нибудь до своей следующей встречи с миссис Уэнтворт. Не знаю, смогу ли я вынести холодный неодобрительный взгляд «успешного» льва, если вернусь с пустыми руками.

Между уроками я изучала школьную доску объявлений. Там числился осенний сбор яблок «Пепин». Отбор в волейбольную команду. Кружок рисования. Команда по эко-марафону. «Будущие революционеры американской науки» искали кого-нибудь с автомобилем, чтобы поехать в музей науки. Школьному оркестру требовался еще один ударник.

Я не соответствовала почти никаким требованиям. Большую часть времени у меня была машина (когда, как все древние машины, она соглашалась сотрудничать), но я не видела себя революционеркой любого рода, и последнее, что мне было нужно, — это проводить больше времени с Фостером. Я была слишком неуклюжей для спорта и совершенно лишена вдохновения, чтобы заниматься рисованием. Эко-марафон имел потенциал, но одна только мысль о том, что придется проводить дни, анализируя экосистемы и разговаривая о слоях атмосферы, нагоняла на меня сонливость.

К тому времени как раздался звонок, у меня было столько же внеурочных занятий, как и до похода к доске с объявлениями, — ноль.


* * *

Во вторник, ни свет ни заря, Фостер снова загромыхал на кухне. Я только со стоном перевернулась в постели. Вторник означал урок физкультуры.

На третьем уроке мистер Селлерс повел свой отряд одетых в форму девятиклассников (и двух одетых в форму двенадцатиклассников) к школьному полю, таща за собой гигантскую сетку полную мячей. Как только мы встали на линию, отмечающую пятьдесят ярдов, он начал бросать нам мячи.

— Разбиваемся на пары! — крикнул он, бросая мяч в мою сторону. Я вскинула руки, чтобы поймать его, и смотрела, как он пролетел прямо у меня над головой. — Будем отрабатывать передачу. Помните, как должны стоять ваши пальцы, и давайте попробуем немного закрутить мяч!

Я стояла достаточно близко к Эзре Линли, чтобы бросить на него взгляд, но понимала, что в ближайшее время мы не будем партнерами; он не выберет меня, потому что слишком высокомерен, а я не выберу его, потому что, ну, считаю его высокомерным.

Вокруг него уже образовался рой девиц с общим криком: «Будь моей парой, Эзра! Будь моей парой!»

Он быстро огляделся вокруг и показал на особенно грудастую девицу. Та завязала свою темно-бордовую форменную футболку сзади, превратив ее в открывающий живот топ.

— Ты, — сказал Эзра.

Я закатила глаза. Девицы разочаровано разошлись и начали разбиваться на пары. Эзра пошел тоже, но, к моему удивлению, девушка в завязанной футболке к нему не присоединилась. Я проследила путь Эзры к точке за ее спиной.

Фостер пытался удержать мяч на лбу — так в зоопарке тюлени держат мячи на носах. Его футболка была так неравномерно заправлена, что сбилась под шортами, создавая впечатление, будто он запихнул туда рулон ваты.

Эзра потянулся и снял мяч с лица Фостера.

— Стой там, — показал он на точку примерно в десяти ярдах. Фостер улыбнулся и понесся прочь.

— Готов! — сказал он, повернувшись к Эзре и подпрыгивая на месте, как идиот.

— Девон! — рявкнул мистер Селлерс. — Найди пару!

Я осмотрелась вокруг. Неуправляемая на вид девица, отбившаяся от стада, стояла в одиночестве. Я подошла к ней.

— Давай. Будем парой.

Она выглядела опешившей, как будто я предложила порезать ладони и совершить клятву на крови, но тем не менее подбежала к месту напротив меня и повернулась, чтобы поймать мяч.

На ней был весьма толстый слой косметики: темная подводка для глаз, тени с блестками, перламутровый блеск для губ. Ее футболка тоже была завязана сзади, но в отличие от грудастой девицы у этой было видно резинку для волос, державшую узел.

Пока она бегала за пропущенным мячом, я глянула на Эзру и Фостера, как раз вовремя, чтобы увидеть, как Фостер размахнулся и бросил неуправляемый мяч. Он взлетел по спирали вверх и назад и приземлился прямо позади скамейки для гостей у него за спиной.

— Ой!

Фостер пустился за мячом, а я внутренне поморщилась. Конечно, Эзра Линли был козлом, но он все-таки был главным футбольным дарованием Темпл-Стерлинга, а Фостер сейчас оскорбил его ремесло.

— Это твой брат? — спросила девица, проследив за моим взглядом.

— Нет, он мой кузен.

— Правда? Просто он сказал, что он твой брат.

— Зачем мне лгать?

Она непоколебимо смотрела на меня из-под блестящих век.

— А зачем ему?

Я пререкаюсь с малолеткой.

Я снова посмотрела на своего «брата». Он добежал до мяча и наклонился за ним.

«Не бросай его обратно, Фостер, — внушала я. — Не бросай его обратно».

Выпрямившись, Фостер отвел ногу назад, подбросил мяч и ударил по нему. Со стороны это выглядело простым и очень непринужденным движением.

Мяч полетел по большой дуге над нашими головами и приземлился где-то на трибунах на другой стороне поля.

Мы все стояли ошеломленные, но моя девица выбрала именно этот момент, чтобы бросить мне мяч. Он глухо врезался мне в плечо. Я даже не заметила.

Фостер нарушил молчание первым, закричав: «Извините!» — и трусцой побежал через поле. Он вышел из-под трибуны, подбежал к Эзре и вручил ему мяч.

— Извини, — сказал Фостер, застенчиво улыбаясь.

Эзра посмотрел на мяч, как будто Фостер только что дал ему картофелину, а затем на Фостера, как будто он был... Я не знаю, тем, кто только что дал ему картофелину.

— Кикер, — сказал Эзра.

— Фостер, — ответил он. — Но близко!

— Он может бить. — Эзра повернулся к мистеру Селлерсу. — Вы видели?

Я впервые видела, чтобы лицо Эзры выражало что-то большее, чем ленивое безразличие. Мистер Селлерс не спеша шел к ним, явно готовясь предложить свое экспертное мнение. Фостер выглядел просто смущенным.

Удар был хороший, вынуждена согласиться, но это, скорее всего, случайность. Ветер и угол ступни, вес мяча — все совпало для этого удара. А может, в кроссовках, купленных ему моей мамой, была специальная резина.

Эзра махнул Фостеру подойти, встал на колени и поставил мяч на землю.

— Ты когда-нибудь выбивал мяч? — спросил он.

Фостер покачал головой. Я наблюдала, как Эзра объясняет Фостеру, что делать, и мою грудь пронзило беспокойство. Это неправильно.

Фостер отошел на несколько шагов и приготовился. До меня дошло, что здесь произойдет: Эзра уберет мяч, и Фостер потеряет равновесие и шлепнется на спину, как в старых комиксах про Чарли Брауна [6]. Это, несомненно, было бы забавно, но также и просто жестоко, так что я двинулась в их сторону.

— Подожди, Фостер...

Но тут Фостер ударил.

На этот раз мяч пролетел криво, переворачиваясь в воздухе, и приземлился, не пролетев и двадцати футов, намного левее ворот.

Итак, это была случайность. Фостер выглядел слегка заинтересованным, но не слишком обеспокоенным. Эзра же, наоборот, был сама целеустремленность.

— Еще раз, — сказал он. — Давай еще раз.

Мистер Селлерс трусцой побежал за сеткой с мячами, пока Эзра тихо говорил Фостеру, показывая на поле, а потом на стойки ворот.

— Я хочу видеть передачи! — взревел мистер Селлерс, проходя мимо разбившихся на пары учеников обратно к Эзре и Фостеру.

Я засекла свой футбольный мяч в нескольких футах и подобрала его, но моя девица смылась и присоединилась к другой группе. Они не делали передачи, а просто передавали друг другу мяч, безостановочно болтая, наверное, о любимой марке носков Эзры Линли или о чем-нибудь еще таком же незначительном.

Я решила остаться одной, чем оказаться во власти подобного разговора. Я держала мяч так, чтобы хотя бы направить его в сторону одной из групп, если мистер Селлерс посмотрит на меня, одновременно обходя другие пары, чтобы подобраться поближе к месту, где стояли Фостер и Эзра.

Эзра опустился на колени с новым мячом и жестом показал Фостеру вперед.

— Попробуй снова.

На этот раз мяч зацепил левую стойку ворот и отскочил к боковой линии.

— Ближе. — Эзра посмотрел на Фостера. — Еще раз.

Он поставил еще один мяч. И этот попал в цель.

Такой же случайный удар с мощностью товарного состава, как из пушки, запустил этот мяч точно между стойками.

— Блин, — услышала я бормотание девятиклассника рядом. Он стукнул руку парня рядом с собой — Кеньона, которого мистер Селлерс назвал многообещающим. Кеньон, шире, чем два Эзры или три Фостера, стоял с широко открытым ртом.

— Блин, ты это видел? — снова спросил девятиклассник.

Фостер сделал еще четыре удара: два мимо и два в цель. Потом Эзра показал правильный удар. Фостер повторил его движения, и его мяч приземлился на десять ярдов дальше, чем мяч Эзры.

Я бессовестно глазела всю оставшуюся часть урока. Это странным образом приводило в замешательство... как будто узнать, что твоя собака умеет бить чечетку. Отпустив нас, мистер Селлерс принялся совещаться с Эзрой и Фостером.

— Что он сказал? — набросилась я на Фостера после урока. Он вышел из раздевалки последним. Даже Эзра со своей спортивной сумкой через плечо вышел через десять минут после того, как разошлись девятиклассники, и через пять минут после начала четвертого урока. Он даже не взглянул на меня.

Фостер наклонился подтянуть свои носки. Его рюкзак скользнул вперед над головой, насколько позволяли лямки, сделав его похожим на черепаху, спрятавшуюся в панцире.

— Он сказал, что, если я попрактикуюсь, у меня есть шанс попасть в школьную команду.

Потрясение и удивление — слишком слабые слова, чтобы описать это.

— В школьную команду? Он сказал «в школьную команду»?

— Ага.

— Но мистер Селлерс даже не тренирует школьную команду.

— Не мистер Селлерс. Эзра.

— Эзра? Почему Эзра так сказал?

Фостер пожал плечами:

— Может, я хорош.

Он сказал это без малейшего возмущения, и я почувствовала небольшой укол совести, зная, что я бы разозлилась, если бы кто-нибудь так скептически отозвался обо мне.

— Я не имела ввиду... просто девятиклассников обычно не берут в школьную команду.

— Мистер Селлерс сказал после школы прийти на поле команды девятиклассников, и он поговорит с тренерами насчет моей игры.

Команда девятиклассников. Это имеет смысл. Ну, насколько во всем этом может быть смысл.

— Ты рад? — спросила я единственное, до чего додумалась.

— Дома никого не волновало, что я могу бить по мячу.

Я нахмурилась:

— Но папа с мамой даже не...

Фостер смотрел в стену. Я замолчала, а когда заговорила снова, мой голос был слишком веселым.

— Где ты научился так бить?

Фостер снова повернулся ко мне, и неловкий момент прошел.

— У меня был футбольный мяч. Иногда я пробовал перекинуть его через гараж. Получалось не каждый раз. Эзра сказал, что если я буду тренироваться, то стану стабильнее.

— Что ж... у тебя хорошо получается.

— Похоже на то, — улыбнулся Фостер.

6

Один за другим игроки бросались на тренировочные чучела, врезаясь плечом и толкая изо всех сил. Никаких сомнений, эти были старшеклассниками.

Фостер смотрел на это круглыми глазами.

— Думаю, для начала они возьмут тебя одним из этих, — сказала я, показывая на чучело, просто дурачась. Он не улыбнулся.

Команда девятиклассников Темпл-Стерлинга играла на поле позади здания средней школы, через улицу от здания старшей школы. Фостер не просил меня пойти с ним после уроков, но, когда после восьмого урока он появился возле моего класса естествознания, я поняла, что приглашение подразумевается само собой.

Команду девятиклассников тренировали два человека: мистер Джонс, преподаватель математики, и мистер Эверетт, волонтер.

Фостер перевел взгляд с тренировочных чучел на мистера Эверетта, который наблюдал за игрой команды нападения. Странно: эти парни казались такими большими по сравнению с Фостером, но их действия выглядели неловкими и замедленными по сравнению с тренировками школьной сборной.

Фостер пихнул меня.

— Что?

— Иди поговори с ним, — сказал он.

— Я? С чего мне с ним разговаривать?

— Я не знаю.

Фостер попятился. Я не могла понять выражение его лица, но на его месте я, скорее всего, пожелала бы быть хоть немного выше или сильнее или чтобы мои шнурки не были завязаны такими большими бантиками. Было ли нечто настолько естественное возможно, когда дело касалось Фостера? Если да, то он этого не показывал. Он просто стоял и с подозрением разглядывал мистера Эверетта, пока тот не повернулся и не посмотрел прямо на нас.

На его лице появилась улыбка.

— Ты, должно быть, Фостер! — крикнул он, взмахом руки подзывая нас к себе. — Мистер Селлерс сказал, что ты подойдешь.

Когда мы подошли он заговорил тише, но улыбка не исчезла. Мистер Эверетт был, наверное, лет на двадцать старше моего папы, но находился в намного лучшей форме.

— Я слышал, у тебя отличный удар, Фостер, — сказал он. — Мистер Селлерс надеялся, что ты сможешь прийти и поиграть за нас.

— У меня просмотр?

Я поморщилась. Это не бродвейский мюзикл. Но мистер Эверетт и глазом не моргнул.

— Если не возражаешь. Обычно мы не принимаем ребят после начала сезона, но мистер Селлерс был просто в восторге, и я слышал, что тебя учит Эзра Линли.

Это было новостью для меня. Фостер торжественно кивнул.

— Он сказал, что поможет мне тренироваться. Я еще совсем зеленый.

— Я знаю профессионалов, которых можно назвать зелеными по сравнению с Эзрой Линли, — хохотнул мистер Эверетт.

С еще одной ослепительной улыбкой мистер Эверетт спросил Фостера, не возражает ли он подождать, пока тренировка продолжится, и мы пошли к боковой линии. Фостер бросил на меня взгляд, в котором ясно читалось «останься», так что мы устроились на скамейке. Я открыла книгу, а Фостер наблюдал за происходящим на поле, пока мистер Эверетт не пришел и не забрал его.

Потом снова повторились удары по мячу. На этот раз у него получилось лучше, чем на уроке физкультуры. Он сумел забить довольно много мячей прямо между стойками ворот.

После этого к ним подошел мистер Джонсон и заставил Фостера бросить и поймать несколько длинных передач другому игроку. Он сумел поймать несколько передач, но его броски были такими же жалкими, как мои. Как ни крути, в семье Теннисонов не водились квотербеки.

Я слышала, как мистер Эверетт и мистер Джонс тихо переговаривались насчет «специальных команд» и «игры на поле», и к тому времени, как они подошли к Фостеру с окончательным решением, я потеряла то место в «Чувстве и чувствительности», которое читала, и жалела, что не сижу достаточно близко, чтобы слышать, что они говорят.

Что бы они не сказали, выражение лица Фостера не поменялось. Он просто кивнул и подошел к скамейке, чтобы собрать свои вещи.

— Ну?

— Они сказали, что их лучший кикер [7] не может бить на такое расстояние.

— Ты прошел?

Он пожал плечами:

— Я должен тренироваться две недели, прежде чем смогу играть.


* * *

Вечером за ужином моя мама издала счастливый вопль:

— Ты шутишь. Ты совершенно точно меня дурачишь.

— Так держать, приятель! — провозгласил папа. — У нас в семье появился спортсмен, настоящий спортсмен!

— Мне нужно пройти медосмотр, — сказал Фостер, а потом сунул в рот огромный кусок мясного рулета и принялся бесцеремонно жевать.

— Ты же недавно проходил, — сказала мама. — Я позвоню врачу и попрошу переслать бумаги.

— Мне нужны шиповки, — сказал Фостер, не отрываясь от мяса.

— После ужина съездим в торговый центр, — сказала мама.

— Они дорогие, — настороженно сказал Фостер.

— Не волнуйся об этом, — сказал папа. — Если обещаешь, что твои ноги останутся такого же размера, пока ты не войдешь в сборную школы.

Фостер не улыбнулся.

В этом не было ничего необычного, и если уж я это заметила, то и мои родители, наверняка, тоже. Фостеру нравилась «тетя Кэти», и он был счастлив ездить ей по ушам так же часто, как и мне, но он не питал теплых чувство к моему папе. Я думала, может, это потому, что папа напоминал ему его собственного отца. Конечно, старше, но, может быть, у них были похожие голоса или они выглядели похоже, а может это просто... больно или еще что. Я не знала и не собиралась спрашивать.

— Эзра Линли будет помогать Фостеру тренироваться, — сказала я, только чтобы нарушить неловкое молчание. Я подумала, что это произведет впечатление на моих родителей, которые знали, что он вошел в список лучших игроков Америки.

— Не может быть! — сказал папа. — Как это вышло?

Фостер просто пожал плечами, так что я прочистила горло и сказала:

— Помните, что у нас общий урок физкультуры?

— Конечно. Вы — единственные выпускники.

— Да. Что ж, думаю, Эзра предложил Фостеру помощь во время урока физкультуры. Верно? — Я посмотрела на Фостера. — Так?

Фостер счищал кожуру с запеченной картошки.

— Угу, — сказал он и запихнул длинную полоску кожуры в рот. Я взглянула на маму. Она никогда не разрешала мне есть кожуру, когда я была младше, поэтому по привычке я и сейчас этого не делала.

Кажется, она не заметила.

— Что он сказал?

— У нас секрет.

— Какой?

К моему удивлению, вопрос сорвался с моих губ.

— Если я тебе скажу, — ответил Фостер, — то это уже не будет секретом.

Мама с папой улыбнулись друг другу, как будто у них был свой собственный секрет.

— Что ж, тогда оставим это между тобой и Эзрой, — сказала мама.

Фостер просто продолжил жевать.

7

«У нас секрет». В среду после встречи с миссис Уэнтворт я наблюдала за тренировкой школьной команды и размышляла о секретах. У меня не было настоящих секретов, кроме долгой влюбленности в Кэса, которая все равно была не таким уж секретом. Тайные влюбленности вышли из моды в седьмом классе.

У Фостера было много секретов, и, учитывая, сколько он болтал, он умел их хранить. Раз в неделю он ходил на терапию, и о чем он там разговаривал было секретом. Его мама так и не оправилась после смерти дяди Чарли, и все, что с ней происходило, он тоже держал в секрете. Это одна из вещей, которые беспокоили меня в Фостере. Не терапия — это личное дело. Но с того момента, как мы покинули их дом в Калифорнии, он ни слова не сказал о маме. Как будто у него совсем никогда не было мамы. Он никогда не говорил о ней, никогда не плакал, никогда не жаловался, а это, насколько я знаю, не нормально.

Может быть, все его нормальные эмоции оставались за дверью кабинета терапевта. Может быть, в течение часа один раз в неделю он плакал и кричал, бил подушку, как обычный человек. Или, может быть, то, что случилось с его мамой, выбило из него все нормальное.

— Пахнет сырными начо.

Я подняла глаза. По ступенькам трибун ко мне поднималась Марабель Финч, как всегда, одной рукой обнимая живот. Она делала это начиная с двухмесячного срока, когда еще не было видно ничего, кроме плоского живота.

До того как ребенок начал действительно расти, я бы назвала Марабель изящно прелестной, хрупкой, как сахарная вата или стеклянная фигурка. Но сейчас она была на шестом месяце и набрала вес. Ее лицо стало круглее, а тело полнее, и она больше походила на настоящего человека — очень прелестного настоящего человека.

Пока она садилась рядом, я понюхала свои подмышки.

— Не ты, — сказала она. — Воздух.

Тогда я на пробу понюхала воздух. Как по мне, так пахло полуденной жарой и, еле уловимо, сорока школьниками, занимающимися где-то внизу.

— Как ты? — спросила я.

— Хорошо. Только голова болит.

— Ты, наверное, не должна находиться на улице. Тут очень жарко.

— Они же здесь.

Она показала на поле.

— Это другое.

Марабель нахмурилась в слабом негодовании:

— Потому что они мальчики?

Я вздохнула:

— Давай зайдем внутрь.

— Хочешь газировку или что-нибудь? — спросила я, когда мы зашли обратно в школу.

— Малыш ненавидит газировку.

Теперь у Марабель почти не было собственного мнения. Малыш был на первом месте независимо ни от чего, и существовало довольно много вещей, которые он не выносил.

Прошлой весной я просматривала раздел фантастики в библиотеке. Завернув в следующий ряд, я увидела Марабель, сидящую на табурете-стремянке. У нее на коленях лежала стопка книг, рядом стояла пустая тележка.

Она сидела, выпрямив спину и аккуратно сложив руки на верхней книге стопки, и не отрываясь смотрела на одну из верхних полок напротив.

— Привет, — сказала я, но она не шевельнулась. — Все в порядке?

Марабель моргнула раз, потом другой и перевела взгляд на меня.

— Да, — ответила она наконец. — Мне просто нужно кое-что проверить.

— Книгу? — спросила я, и она рассмеялась. На самом деле она смеялась, пока ее глаза не заблестели от слез.

— Нет, не книгу, — сказала она.

Мы пошли в ближайший супермаркет. Пока я искала нужный ряд, она стояла у прилавка с закусками и глубоко дышала, закрыв глаза. На секунду я подумала, что она в панике, но потом ее лицо расслабилось, а губы растянулись в улыбке.

— Что ты делаешь?

— Самый лучший запах в мире, — ответила она.

— Прости?

— Хот-доги на раскаленной решетке.

Я даже не знала, что на это ответить.

— Идем. Нам надо... просто идем.

Она взяла тест в туалет и уговорила меня войти и подождать вместе с ней. Я стояла у раковины, а она сидела на сиденье унитаза, глядя на полоску.

Та не была синей. Тогда я знала, что они меняют цвет, но на этом тесте просто появлялась надпись «Вы беременны» или «Вы не беременны». Буквы были маленькими, но очень четкими.

— Ох.

Я вспомнила, как сильно удивилась, во-первых, тому, что Марабель занималась сексом раньше меня, а во-вторых, тому, как она может сидеть, держа кусочек пластика, который изменит ее жизнь, и выглядеть лишь слегка... взволнованной. Не грустной, не расстроенной или испуганной. Просто взволнованной.

— Я помочилась на него, — произнесла она после длительного молчания. — Можешь поверить, что я держу что-то, на что помочилась?

Я взяла у Марабель тест — хотя она была права: она действительно на него помочилась — и несколько раз встряхнула его, как будто от этого результат изенился бы, словно в магическом шаре.

— Может, это ошибка.

Марабель ничего не сказала. Это было очень странно. Почти смешно. Она не выглядела расстроенной. Более того, она не выглядела удивленной.

— Что будешь делать?

Я не хотела спрашивать, но не смогла удержаться.

Марабель посмотрела на меня:

— К чему ты клонишь?

— Ты... ну, я не знаю. Ты ставишь это?

— Его, а не это. — Марабель забрала у меня полоску и выкинула ее в мусорку, после чего принялась мыть руки. — Он ребенок, а я его мама, и не знаю, что еще ты собиралась мне предложить, кроме как родить его.

— Но тебе не обязательно оставлять его, — вырвалось у меня. Я не могла промолчать. Ей пятнадцать лет, и, ради всего святого, она носит розовые пластмассовые украшения. И она должна стать чьей-то мамой?

Марабель повернулась ко мне — с ее рук стекала вода — и посмотрела прямо в глаза. Я была выше, ей пришлось задрать голову, чтобы смотреть мне в лицо.

— Я скорее избавлюсь от тебя, — сказала она и вышла.

Никогда до этого, да и после тоже, я не слышала от Марабель такой убежденности. Я не понимала, как она может быть такой уверенной, без колебаний. Не думаю, что когда-либо была хоть в чем-то так уверена.

А теперь она стояла рядом со мной перед автоматом с соками в школе Темпл-Стерлинга и обеспокоенно переводила взгляд с кнопки «манго-папайя» на кнопку «клубника-киви».

Я вставила в автомат доллар.

— Просто выбери.

Она погладила живот и нажала «манго-папайя».

— Как ты оказалась здесь после уроков? — спросила Марабель, пока мы с соком в руках неторопливо шли по коридору.

— Я встречалась с миссис Уэнтворт.

— С той леди-консультантом?

— Ага.

— Она дала мне буклеты про специальные школы. Она добрая. Добрее, чем моя мама.

— Ты не захотела идти в одну из тех школ?

— Малыш никогда не будет нормальным без общества.

Я слабо улыбнулась.

— Почему ты тут так поздно? — спросила я, когда мы завернули в главный коридор.

— У меня нет водительских прав, — сказала Марабель. — Другим людям приходится возить нас.

— Хочешь я отвезу тебя домой?

На этой неделе моя машинка сотрудничала и сейчас счастливо стояла на боковой стоянке рядом с машиной Кэса.

— Нет, я не против подождать.

Я толкнула двери школы и вышла на сентябрьское солнце. Первая тренировка Фостера с командой девятиклассников вот-вот закончится.

А вот и он сам вприпрыжку вывернул из-за здания средней школы, закинув на плечо огромную спортивную сумку. Вчера вечером мой папа оторвался в спортивном магазине.

Заметив меня, Фостер помахал рукой и ускорился, перейдя на неровный бег.

Марабель присоединилась ко мне на крыльце школы и пошла следом за мной вниз по ступенькам.

— Я пробил, Дев! — сказал Фостер, почти задыхаясь. — Я бил, и бегал спринт, и ловил мяч... — Я еще никогда не видела его таким потным, раскрасневшимся и улыбающимся. — Это кто?

— Это Марабель. Марабель, это мой двоюродный брат Фостер.

Марабель слабо улыбнулась Фостеру. Его улыбка померкла, а взгляд опустился на ее живот.

— Нам нужно ехать, — сказала я. — До встречи, Марабель.

— Ага. — Она махнула рукой и опустилась на ступеньки.

Я начала спускаться, но Фостер не сдвинулся с места.

— Ты собираешься просто сидеть здесь? — спросил он.

— Нет. — Марабель подняла сок. — Еще я буду пить сок.

— Совсем одна? — Фостер выглядел обеспокоенным.

Она похлопала свой живот:

— Я никогда не бываю одна.

Фостер беспомощно обернулся ко мне, и я прочистила горло.

— Марабель, ты уверена, что не хочешь, чтобы мы тебя подвезли?

— Нет, я в порядке.

Я не стала настаивать. Во-первых, потому что она казалась вполне умиротворенной, а во-вторых, потому что не считала Марабель способной солгать. Но Фостер все еще выглядел взволнованным.

— Давай, — сказала я, потянув за ремень его сумки. — Идем же.

— Пока, — сказал Фостер, оглянувшись на Марабель, и тут же споткнулся.

Только когда мы дошли до машины, он снова заговорил.

— Как получилось, что у нее есть ребенок?

— Ну, пока его нет, верно?

— В смысле, как вышло, что она забеременела?

— Откуда я знаю? Есть много способов забеременеть.

— Как думаешь, она хотела?

— Фостер, никто не хочет забеременеть в старшей школе.

Пока мы выезжали на дорогу, Фостер, вывернув шею, смотрел назад, на крыльцо школы

— А где отец?

— Что?

— Отец ребенка.

Марабель никогда не говорила о нем, а я не решалась спрашивать.

— Не знаю.

— У нее есть парень?

Когда бы я ни увидела ее, она всегда была одна, не считая малыша.

— Не думаю.

— Она хорошенькая, — сказал Фостер, помолчав.

Я взглянула на него. Это правда, но тем не менее я меньше всего ожидала услышать подобное.

— Да, хорошенькая.

Фостер не ответил.

8

На следующее утро я проснулась от обычного бряканья в кухне. Сложно сказать, Фостер так гремел оттого, что не считался с остальными, или попытки делать все бесшумно превращали его в еще более неуклюжего, чем обычно. На самом деле я не думала, что Фостер нарочно был невнимателен к нам, просто он слишком давно привык делать то, что хочет. Например, есть кожуру запеченной картошки. Никто никогда не говорил ему этого не делать.

Я поворочалась в кровати и уставилась в окно через щель между шторами и стеной, слушая собственное дыхание. Я уже проснулась, но еще не была готова это признать, когда услышала, как хлопнула входная дверь. Это на самом деле узнаваемый звук — звук открывающейся и закрывающейся входной двери. Наша звучала как щелчок по дереву. И этот щелчок поднял меня с кровати.

Я накинула одеяло на плечи. Во рту стояло то вяжущее ощущение, которое бывает по утрам, когда ты только что проснулся и еще не разговаривал. Я вышла за дверь на свет раннего утра и увидела Фостера в полной спортивной форме Темпл-Стерлинга. Он нарезал большие петляющие круги на лужайке перед домом.

— Что ты делаешь?

Он не остановился. Повернувшись и побежав через двор, он сказал:

— Эзра пробежит мимо в любую минуту. Я хочу разогреться, но не хочу его пропустить.

— Откуда ты знаешь, что он пробежит мимо?

— Он пробегает мимо нашего дома каждый день в шесть пятнадцать.

— Не пробегает.

Это было по-детски. Но я не могла поверить, что кто-то еще нашего возраста добровольно просыпается так же рано, как Фостер.

— Пробегает. Я вижу его каждое утро. И он сказал, если я не сплю... — Фостер развернулся и побежал обратно. — ...то могу пробежать дистанцию вместе с ним.

— Дистанцию?

Я опустилась на ступеньку и плотнее завернулась в одеяло.

— Угу. Дистанцию четыре мили.

— Он каждый день пробегает четыре мили перед школой?

Фостер бросил на меня испепеляющий взгляд.

— Ничего не делая, не станешь отличным игроком.

Я не знала, что ответить на это, поэтому просто провела языком по внутренней стороне губ (вяжущее ощущение еще не ушло) и стала смотреть, как Фостер развернулся и начал еще один неровный круг по лужайке. Неожиданно меня осенило, что прошло ровно три месяца с его приезда. До этого лета я не видела Фостера пять лет. А теперь он уже три месяца, день в день, живет как... ну, почти как мой брат. Это слово вызвало странное чувство, как в тот раз, когда одна из девиц произнесла его в спортзале. «Это твой брат?» Я семнадцать лет была единственным ребенком.

Утреннюю тишину нарушил звук других шагов, и, как и предсказывал Фостер, показался бегущий Эзра Линли. Его шаги были длинными, размеренными и четкими. Он был похож на заводную игрушку или что-то такое, совершенно бесперебойный.

Приблизившись к дому, он не остановился. Даже не взглянул, когда Фостер начал махать рукой как сумасшедший. Он просто продолжал бежать.

Фостер мгновение смотрел на меня, потом пожал плечами и рванул за ним. Я слышала разносившееся по улице «Подожди, Эзра, подожди меня!» — пока Эзра не завернул за угол, и Фостер, немного отставший, тоже исчез из вида.


* * *

Настало время школы, и во время обеда я отправилась выяснить насчет того, что миссис Уэнтворт во время нашей вчерашней встречи назвала «внеурочной возможностью». Эта возможность приняла вид школьной газеты — они вроде искали фотографов, и миссис Уэнтворт ясно дала понять, что навыки не являлись обязательным требованием.

Я отыскала ученицу, отвечающую за выпуск «Темпл-Стерлинг Геральд», в редакции. Широкий стол перед Рэйчел Вудсон был завален бумагами, книгами, старыми выпусками «Геральд» и номерами ежемесячного литературного журнала Темпл-Стерлинга (в создании которого Рэйчел тоже принимала участие). Сидя среди всего этого, она выглядела немного затравленной и довольно сильно обеспокоенной, но Рэйчел всегда так выглядела.

Мы знали друг друга с детского сада. Не помню, когда именно она заявила о своем намерении поступить в каждый из десяти лучших университетов, но должно быть, она решила это довольно рано, потому что даже тогда очень следила за тем, чтобы цвет в раскраске не выходил за линии.

Она назвала свой план относительно колледжа «Беспроигрышная серия». Ей мало было просто хотеть попасть в Принстон, быть зачисленной в Принстон и учиться в Принстоне. Рэйчел хотела быть зачисленной всюду: Гарвард, Йель, Стэнфорд — во все лучшие школы. Полагаю, просто чтобы иметь роскошь отказаться от мест, ради которых дети по всей стране работают не покладая рук, только чтобы получить отказ.

Это было странно. Рэйчел была исключительно гениальна. Она посещала почти все внеурочные занятия, которые только можно придумать. У нее было много друзей, и она была лучшей практически во всем. Нелогично, что кто-то настолько умный мог казаться хоть чуточку жалким, но иногда я испытывала необъяснимую жалость по отношению к Рэйчел.

— Ты не занята после школы? — спросила она, яростно печатая на своем ноутбуке. Она едва подняла глаза, когда я зашла.

— Да.

— Хорошо. Можешь взять мужской футбол или женскую легкую атлетику. Что хочешь?

— А?

— Нам нужны фотографии со спортивных соревнований. Мы поместим их в раздел о спорте, но они также подойдут для ежегодного альбома.

Я уже говорила, что Рэйчел участвовала в создании ежегодного альбома выпускников?

— Ладно, хорошо…

Я никогда не видела, чтобы кто-нибудь так быстро печатал. Я понятия не имела, над чем она работает, но это меня не касалось. Способность Рэйчел делать несколько дел одновременно немного устрашала.

— Футбол или легкая атлетика?

— Эм… Можно мне американский футбол?

Ее пальцы застыли в воздухе.

— Ты хочешь американский футбол? Все хотят американский футбол.

— Я хочу сказать, что, полагаю, могу помогать с чем-то другим, но…

— Что такого в этом американском футболе? — Рэйчел смотрела на меня, прищурившись. – Я имею ввиду, что в нем такого выдающегося?

— Это… традиция?

Рэйчел выглядела недовольной.

— Это состязание в популярности, замаскированное под насилие, замаскированное под активный вид спорта. — Она снова начала печатать. — Знаешь, кто-нибудь должен написать историю про школьный футбол — не про команду или счет, а факты. Он становится таким расчетливым.

— Расчетливым?

— Спорт сам по себе — традиция — уже вряд ли имеет значение. Ребята играют в футбол в старшей школе, чтобы получить деньги на колледж. Это просто игра чисел.

Я подумала о Кэсе.

— Люди играют, потому что любят это. Потому что их отцы играли, и отцы их отцов… и все такое.

Рэйчел коротко взглянула на меня, и, когда она заговорила, я не смогла понять, то ли это снисходительный тон, то ли ее прямота была такой же резкой, как ее характер.

— Милое мнение, Девон.

— Но…

Я знала, что ей не терпится продолжить.

— Но я хочу сказать — посмотри на Эзру Линли.

— А что с ним?

— Ты не видишь ничего подозрительного в том, что игрок, два года выходивший в стартовом составе школьной команды Шонесси, которая за последние пять лет три раза становилась чемпионом штата, вдруг переходит в незначительную команду Темпл-Стерлинга в свой выпускной год — единственный самый важный год в школьном футболе?

— Ну… Да, я думаю, что это немного странно, но...

— Ты знаешь, как попадают в сборную лучших игроков? — Я не знала, но Рэйчел не дала мне возможности ответить. — Статистика. В Шонесси Эзра набрал неимоверное количество очков, тут нет никаких сомнений, но его прошлогодняя статистика в Темпл-Стерлинге затмила все. Сорок пять тачдаунов за один сезон. Ни одной потери мяча. Ноль.

— Он хороший игрок.

Даже я была вынуждена это признать.

— Да, но Темпл-Стерлинг — команда третьего класса. Мы не идем ни в какое сравнение со школьными командами класса шесть — они просто огромны. Здесь Эзра участвует в каждом розыгрыше. Он несет ответственность за каждый шаг, тогда как в Шонесси ему пришлось бы делиться славой.

— Так ты думаешь, Эзра пришел сюда…

— Чтобы улучшить свою статистику. Получить признание. Войти в команду лучших игроков, сыграть за Кубок и обеспечить свое будущее.

— Ничего себе, — сказала я, но это относилось не к разоблачению Эзры. — Для того, кто ненавидит футбол, ты много о нем знаешь.

— Ну, нельзя выступать против чего-то, пока тщательно не исследуешь это, ведь так?

Она снова вернулась к своему компьютеру и некоторое время молчала. В итоге мне пришлось прочистить горло.

— Так что... насчет фото...

Рэйчел моргнула и посмотрела на меня, как будто забыла о моем присутствии.

— Да. Ну, команды средней школы и девятиклассников уже заняты, но думаю, что смогу придумать для тебя что-нибудь со старшей командой. Встретимся завтра на обеде, и я дам тебе пропуск на боковую линию.

— Серьезно?

Пропуска на боковую линию не выдавали никому, кроме обслуживающих техников и им подобных.

— Ага.

— Круто. Спасибо.

Рэйчел уже снова печатала, как будто меня там никогда и не было.

9

Игра девятиклассников была запланирована на четверг, но как новичок Фостер не имел права играть в первые две недели своих тренировок. Глядя на разминку команды Фрипорта, я решила, что чем дольше его будут держать подальше от этих ребят, тем лучше.

Мама умоляла меня пойти на игру, так как ни она, ни папа не могли отпроситься с работы. Я не стала говорить ей, что пошла бы в любом случае. Мне хотелось посмотреть, делают ли такую маленькую форму, чтобы подходила Фостеру.

Судя по всему, делают. Девятиклассникам не полагались именные свитера, но я узнала бы Фостера где угодно. Он подпрыгивал на месте возле боковой линии, разогреваясь вместе со всей командой.

Команды вышли на поле и сформировали два круга, начав прыжки и растяжку, и я обвела взглядом толпу. На игры команд «С» приходило гораздо меньше болельщиков, чем на игры старшеклассников, но было забавно думать, что всего через несколько лет большинство этих ребят будут играть под знаменитыми «Огнями ночной пятницы», а не под ярким полуденным солнцем в четверг.

Я начала жалеть, что не купила газировки или чего-нибудь еще, когда на сиденье рядом со мной кто-то плюхнулся. Линдси Реншоу протянула мне бутылку воды.

— Хочешь пить?

Она действительно совершенство.

— О, спасибо, но…

— У нас их полно. — Она указала на место на несколько рядов позади нас, где сидели женщина и две девочки младшего школьного возраста с зонтиками в руках и прохладительными напитками в большом кулере. – Ух, жарко здесь.

Линдси даже не вспотела.

— Да. — Я повернула крышку на бутылке и сделала большой глоток. — У тебя, эм, брат в команде?

— Ага. Двенадцатый номер, Паркер.

— На какой позиции он играет?

Внизу на поле команда закончила разминку и сгрудилась вокруг тренеров.

— Они пробуют его на позиции сэйфти, но он, конечно, хочет быть квотербеком. Больше славы. Как насчет тебя? — Ее глаза расширились. – Твой двоюродный брат здесь? Он играет?

— Эм, да. Номер двадцать.

— Оу-у-у, он восхитительный!

Ха. Я поискала в Фостере что-нибудь, что можно было бы посчитать милым. Он был не столько ниже других ребят, сколько тщедушнее; даже у маленьких худых ресиверов было больше мышц.

И все-таки, несмотря на это, сложно было выглядеть плохо в футбольной форме, так что, полагаю, он был похож на любого другого игрока команды «С» — уменьшенная версия ребят из сборной школы, которые были весьма восхитительны.

— Он только начал. — Я чувствовала себя обязанной сказать это. — Поэтому он не может сегодня играть.

— На какой позиции он играет?

— Он кикер, в основном. Правда довольно хороший.

— Да неужели? Вау, здорово. Мой папа говорит, что школьного кикера очень трудно найти. Он тоже играл, но не за Темпл-Стерлинг. Моя мама отсюда, а он играл за Шонесси.

Я вспомнила слова Рэйчел: «…игрок, два года выходивший в стартовом составе школьной команды Шонесси».

— Это ведь оттуда Эзра Линли, верно?

— Ага. Боже, они хороши в этом году. Папа до сих пор иногда ездит туда, чтобы посмотреть их игры. Он видел, как играет Эзра, задолго до того, как о нем услышали здесь.

— До того, как он стал гордостью Темпл-Стерлинга?

Линдси рассмеялась:

— Эзра лакомый кусочек, но эти плакаты в туалетах повсюду довольно жуткие, не так ли? Я с трудом могу пописать, когда он так на меня смотрит.

Я не смогла сдержать улыбку.


* * *

На следующее утро после того, как команда девятиклассников «Кавалеристы Темпл-Стерлинга» сумела с небольшим перевесом победить «Бульдогов Фрипорта», Рэйчел выдала мне пропуск на боковую линию. Перед обедом, проходя мимо по коридору, она вложила мне в руку длинный прямоугольный пропуск и сказала, чтобы я нашла мистера Харпера, преподавателя, курирующего «Геральд», на поле в половине седьмого. После чего унеслась прочь в ворохе бумаг и портативной электроники.

Этим вечером я гордо носила пропуск. Он был ламинированным и все такое. Я почувствовала себя очень важной, после того как рассталась с Фостером у трибун и, показав пропуск у ограждения, прошествовала дальше на поле. Фостер планировал смотреть игру с некоторыми ребятами из «Будущих революционеров американской науки». Я решила, что они собираются рассчитывать траектории мяча или что-то вроде. Если не это, уверена, они найдут какой-нибудь другой способ заставить сидящих рядом почувствовать себя умственно неполноценными.

Я осмотрела бровку поля в поисках мистера Харпера и увидела его на тридцатиярдовой линии. В руках он держал штатив, а на плече у него висела огромная черная сумка с фотокамерой.

Представившись, я ожидала, как любой нормальный человек, что он даст мне фотоаппарат. Но вместо этого мистер Харпер всучил мне сумку.

Молча он поднял фотоаппарат и сделал несколько снимков поля. На мгновение я подумала, что он показывает мне, как нужно снимать, но потом он повернулся и пошел вдоль поля, все так же держа фотоаппарат в руках.

Что именно сказала Рэйчел? «Думаю, что смогу придумать для тебя что-нибудь»? Когда игроки вышли на поле и началась игра, я поняла, что оказалась чуть большим, чем разрекламированная стойка для багажа.

По крайней мере мне достался хороший вид на игру.

У боковой линии стояли и другие фотографы, но они определенно были не из «Геральд». Настоящие фотографы из настоящих газет. В конце прошлого сезона это было привычным явлением — команда вышла в чемпионат класса 3, — но сегодня же обычная игра. Мне стало интересно, в чем дело, но как только мы подошли ближе, все стало ясно.

— Двадцать пятый, — сказал один парень другому, когда начался новый розыгрыш. — Это он. Смотри на двадцать пятого.

И словно зная, что за ним наблюдают, из толпы игроков вырвался Эзра и на полной скорости рванул к линии гола. Держа мяч под мышкой и наклонив голову, он плечом сбил особенно крупного лайнмена Фрипорта и вильнул влево, когда еще один защитник бросился ему в ноги. Защита провалилась, и последние несколько ярдов оказались свободны. Тачдаун был у Эзры в кармане.


* * *

— А во второй половине? Когда парень из Фрипорта поймал мяч, а Эзра отнял его и резко развернулся, ты видела? Когда он только побежал в противоположном направлении, а Джордан сбил того парня за две секунды до того, как он бросился на Эзру? Ты видела, Дев?

Фостер болтал всю дорогу до дома. Он прервался на вопрос, только когда мы подъехали к дому.

— Ты собираешься сегодня на вечеринку?

— Нет.

Я не знала хозяина дома и была не в настроении. Плечо болело, оттого что я таскала ту дурацкую сумку для фотокамеры.

— Почему нет?

— Мне не хочется.

— Тебе нравятся эти вечеринки? Эзра сказал, что ему не нравятся. Он сказал, что это просто кучка людей, которые напиваются и ведут себя как идиоты.

Я посмотрела на Фостера, когда мы подошли к задней двери.

— Когда ты разговаривал с Эзрой?

— На физкультуре. Когда мы бежали милю.

Когда я бежала милю, то была слишком сосредоточена, чтобы обращать внимание на что-либо, не говоря уже о том, чтобы вести беседу.

— В воскресенье мы начинаем тренироваться по-настоящему. Не завтра, потому что на завтра у него планы, а в воскресенье.

Я подумала, что же Фостер расскажет мне следующим: размер обуви Эзры или предпочитает ли он боксеры плавкам? Может быть, мнение Эзры о внешней политике на Ближнем Востоке или что он ел на ужин вчера вечером?

— Спокойной ночи, — сказала я, направляясь в свою комнату, прежде чем он смог продолжить. Я знала, что мама будет счастлива послушать рассуждения Фостера по поводу множества талантов и взглядов Эзры Линли. Думаю, она была бы счастлива слушать, как Фостер читает сведения о пищевой ценности с коробки хлопьев, лишь бы он с ней разговаривал.

Это было мило, иногда даже болезненно, как мои родители хотели, чтобы Фостеру было хорошо. И я думаю, даже больше, чем этого хотела я, они хотели, чтобы Фостер был нормальным. Для меня нормальный значило не выделяющийся. Для них, как мне кажется, это просто значило счастливый.


* * *

Каждую субботу Кэс загонял свою машину на мойку самообслуживания — нечто вроде послематчевого ритуала. Он купил свою старенькую черную купешку у выпускника, когда учился в десятом классе, и абсолютно поклонялся ей.

Все операции на монетной автомойке ограничены по времени: чем больше четвертаков вы опустите, тем больше времени у вас будет. Кэс разработал целую систему, как успеть максимально отмыть машину за минимальные деньги, но эта система требовала участия двух человек. Поэтому в большинстве случаев в субботу днем я оказывалась на мойке самообслуживания. Я не возражала, заодно я брала и свою машину, и мы тоже ее мыли. Но в отличие от Кэса я понимала, что никакое количество полировки не заставит мою «Тойоту» выглядеть более сияющей и менее старой.

Закончив с салоном, Кэс поставил свою машину в маленький открытый гараж, а я встала около металлической коробки на стене. С помощью поворота ручки можно было выбрать моющее средство, ополаскивание или ультраблеск. Первоначально нужно заплатить доллар, после чего добавлять по четверти доллара каждые тридцать секунд. Кэс считал, что все можно успеть за доллар семьдесят пять центов. Такое редко удавалось, но мечтать не вредно.

— Время?

На смывании Кэс всегда спотыкался.

— Двадцать секунд.

— Черт. Переключай.

Ультраблеск был моим любимым. Потрясающий запах. Я повернула ручку, и Кэс отскочил прочь. С шин по-прежнему стекала пена.

— Опустить еще четвертак?

— Нет. Я успею.

— Ты же не хочешь снова платить доллар?

— Время?

— Девять секунд.

Он обошел только половину машины.

— Опустить еще четвертак?

— Нет!

Я опустила еще четверть доллара.

Кэс закончил с ультраблеском, и шланг автоматически выключился, когда время вышло.

— Я мог успеть, — сказал он, вставляя шланг обратно в держатель. — У нас пропало десять секунд в конце.

— В следующий раз.

Он задним ходом отъехал на парковку. Моя машина уже стояла там, помытая и высушенная, и блестела на солнышке. Я опустила окна и включила радио, когда Кэс припарковался и вышел.

— Я буду вытирать первым, а ты вытирай насухо, — сказал он мне и бросил полотенце. Я всегда вытирала насухо.

Я начала обходить машину вслед за ним, вытирая разводы, оставленные его полотенцем. Радио в моей машине болтало само, рекламируя лазерную эпиляцию и сэконд-хэнды. Время от времени я поглядывала на Кэса. Мне нравились его выцветшие футболки. Сегодняшнюю он носил еще с восьмого класса. Тогда она была слишком свободна, но теперь облегала именно так, как надо. Логотип с экраном давно облез, ткань выцвела до идеального оттенка синего. Многие футболки из тех, что моя мама купила для Фостера в торговом центре, пытались подражать этому цвету, но его нельзя купить за смешные деньги в торговом центре, да и за любые деньги, если уж на то пошло. Кэс заработал этот цвет со временем.

— Что? — спросил он, после того как мы перешли на окна.

— А?

Его лицо расплылось в улыбке:

— Почему ты так странно смотришь на меня?

— Я просто думала.

— О чем?

Пришлось быстро придумать.

— О вчерашней вечеринке. Было весело?

Он пожал плечами и начал вытирать стекло широкими кругами.

— Все как обычно. Но без тебя скучно.

Временами я ненавидела, когда он так говорил, потому что это было именно то, что я хотела услышать, но не несло того смысла, которого хотелось мне.

— Ничего необычного не произошло?

— На самом деле нет. Некоторые довольно сильно напились.

Я фыркнула:

— Стэнтон Перкинс.

— Да. Джордан и Эзра ушли довольно рано, большинство ушли с ними. И хорошо, иначе мне пришлось бы сказать Эзре, чтобы он убирался оттуда. Стэнтон достаточно злобный, даже когда трезвый.

— Почему он так ненавидит Эзру?

— По тому же, что и все, полагаю. Просто сильнее, чем остальные.

В некотором смысле Эзра был настоящей знаменитостью и вызывал столько же неудовольствия, сколько и восхищения. Половина школы почитала его за то, что в этом году он стал капитаном школьной команды, а другая половина негодовала по этой же причине. Кэсу не нравилось это признавать, но до тех пор, пока не пришел Эзра, звание капитана было за ним. Эзра явно был лучшим игроком, но люди любили Кэса — вот в чем проблема. Не всегда люди хотят лучшего. Иногда вы просто хотите что-то знакомое, надежное, доступное. В Эзре Линли не было ничего доступного.

Когда Кэс заговорил снова, его голос звучал странно.

— Сорок пять тачдаунов за один сезон. Это нелепо.

— Ты думаешь, Стэнтон прав насчет него?

— Нет. Нет, конечно же нет. Просто… — Он замолчал, положив полотенце на заднее стекло напротив моего. — Иногда я не могу избавиться от мысли, что это должен быть я, понимаешь?

Я не знала, что сказать, поэтому просто выдала сочувственный звук.

— Это чертова классика, — сказал он. — Сюжет, как в гребанном кино. Харизматичный слабак и угрюмый вундеркинд, которого ему никогда не догнать, как бы он ни старался.

— Харизматичный, наверное, несколько преувеличенно.

— Заткнись. Я очень харизматичный. — Кэс в последний раз провел по стеклу. — Он, конечно, козел, но играет лучше меня. Я не могу ненавидеть его за это, верно? Все та же старая история, значит, что нужно делать?

Я пожала плечами:

— Дать ей другую концовку?

— Ты имеешь в виду типа бросить Эзру в бассейн с лазерными акулами?

— Да. Именно это я и имела в виду. — Я бросила в него полотенцем. — Или ты можешь просто… быть хорошим парнем. Быть тем, за кого болеет каждый.

— Так что, я должен тысячц раз пробежать вверх-вниз по трибуне, бросать мяч через старую покрышку, а потом, когда наступит день важного чемпионата, Эзра облажается, а я всех спасу? Завоюю сердца Темпл-Стерлинга? Получу девушку?

— Да. И девушка, возможно, даже позволит тебе оставить лазерных акул.

Кэс усмехнулся.

10

В воскресенье после победы Темпл-Стерлинга над старшей школой Фрипорта я отвезла Фостера на тренировку с Эзрой. Я не хотела ехать, зная, что и мама, и Фостер ждут, что я останусь на все время, но я старалась увидеть в этом возможность почитать, подышать свежим воздухом и наслаждаться последними солнечными деньками затянувшегося лета.

Подойдя к пустынному школьному полю, мы увидели Эзру. Я свернула к скамейке у боковой линии, не желая заводить с ним разговор, а Фостер пошел дальше к середине поля, где стоял Эзра, держа в руке мяч.

Я открыла «Чувство и чувствительность» на том месте, где Марианна, младшая сестра главной героини Элинор, заболевает. Лучше и быть не могло. Мистер Уиллоби, обезумевший от известия о внезапной болезни Марианны, появляется в их доме и умоляет о встрече с ней. Ситуация была напряженной, драматичной и каким-то образом, несмотря на то, что прошло двести лет, по-прежнему актуальной. Это было похоже на пьяные смс-ки от бывшего парня, если бы подобное существовало двести лет назад.

Я считала мистера Уиллоби одним из самых интересных персонажей в книгах Джейн. Сначала вы думаете, что он замечательный: он появляется из ниоткуда и закручивает бурный роман с Марианной, но потом он отворачивается от нее и покидает Марианну, и вам кажется, что он действительно ужасный человек. Но потом каким-то образом, в сцене, где он появляется в их доме, отчаянно желая узнать, все ли в порядке с Марианной, его почти жалко. Вам кажется, что ему можно в чем-то посочувствовать, и вы начинаете думать, что, возможно, он не такой уж плохой и низкий, а просто обычный человек, который принял глупые решения. Он мог иметь все, чего хотел, но лишился всего из-за своего выбора. Нельзя по-настоящему ненавидеть кого-то вроде него. Его можно пожалеть, это да, но не ненавидеть.

Сцена с мистером Уиллоби была, как всегда, захватывающей, но я никак не могла сосредоточиться. Я часто отрывалась от страницы и смотрела на Фостера и Эзру. Фостер несколько раз пропустил мяч, который бросал ему Эзра, но потом, кажется, приноровился. Эзра давал советы слишком тихим голосом, чтобы я могла расслышать со своего места, но голос Фостера был громким и четким, он спрашивал, что сделал не так и как это исправить. Это странным образом располагало к себе. Фостер, кажется, действительно хотел учиться.

Через некоторое время они пришли передохнуть. Эзра выпил бутылку воды, а Фостер в своем обычном бессвязном стиле озвучил все, что они успели сделать.

— …и Эзра сказал, что именно так он научился, что они делают то же самое! А дальше мы будем делать… что мы будем делать дальше, Эзра?

— Борьба за мяч.

Фостер побледнел:

— Но… Я думал, я не буду участвовать в борьбе за мяч.

— Сбить с ног могут любого.

Фостер не ответил.

Эзра поставил свою воду и придвинулся ближе к тому месту, где сидели мы. На меня он не смотрел. Кажется, это обычное поведение для Эзры — отрицать существование любого, кто для него не важен.

— Чего ты боишься? — спросил он.

— Будет больно.

— Да, возможно, будет больно. И что?

Фостер просто моргнул.

— Ты когда-нибудь играл в настольные игры?

Фостер практически поклонялся «Parker Brothers».

— Да.

— Какая твоя любимая?

Он состроил задумчивое лицо:

— «Монополия».

— Хорошо. Допустим, «Монополия» была бы контактной игрой и тебе давали бы подзатыльник каждый раз, когда проходишь «Старт». Ты будешь играть дальше?

— Зачем подзатыльник? В этом нет смысла.

— Почему нет?

— Потому что это не имеет отношения к игре. Это ничего не дает. По крайней мере в футболе… — Фостер замолчал.

Эзра кивнул:

— Ты получаешь удар ради чего-то. Если тебя собьют, но твоя команда выиграет первый даун или тачдаун, то это не зря, не так ли?

— Да.

Эзра выглядел удовлетворенным, но я знала Фостера. На его лице все еще отражалось беспокойство. Это будет нелегко.

— Но… я имею в виду, от знания того, что это не зря, не станет менее больно.

— Да, но разве тебе не будет лучше от осознания, что твоя боль помогла команде достичь результата? Смотри. Ты можешь забивать, и это здорово, но тренеры должны знать, что могут поставить тебя на поле и им не придется волноваться о том, где ты и что делаешь, собьют тебя или нет.

Это была самая длинная фраза, которую я слышала от Эзры. Я поняла, что уставилась на него, когда его глаза встретились с моими на долю секунды. Я вернулась к своей книге.

— Может, если я буду очень хорошо бить, им будет все равно? — сказал Фостер.

Эзра вздохнул:

— Давай просто закончим на сегодня, ладно? Иди возьми мяч.

Фостер побежал туда, где чуть поодаль в траве лежал мяч.

Неожиданно Эзра сорвался с места. Не успела я закричать, окликнуть или предупредить Фостера, как Эзра бросился на него и повалил на землю.

Мгновением позже с моих губ сорвался крик.

Я вскочила на ноги и побежала. Эзра поднялся с земли. Фостер все еще лежал, он выглядел немного ошеломленным.

— Да что с тобой такое? Ты мог сделать ему больно!

— И лайнмен может сделать ему больно, вот так они и делают.

— Он маленький, ты не можешь просто сделать это!

— Эй, Дев, у тебя есть «Клинекс»?

— Я пытаюсь помочь. Он должен знать, как это делается.

Фостер дернул меня за рукав.

Я посмотрела вниз. Из носа у него лилась кровь.

— Елки-палки.

Я знала, что Фостер склонен к носовым кровотечениям. Уверена, что сильный ветер или косой взгляд могли спровоцировать нос Фостера. Но я все равно сердито зыркнула на Эзру.

— Посмотри, что ты наделал.

— Он в порядке. — Эзра поставил Фостера на ноги. — Ты в порядке.

Было в его взгляде нечто такое, что делало это больше вопросом, чем утверждением.

Фостер зажал нос измазанными кровью ладонями и с умным видом кивнул.

Я схватила его за локоть и потащила через поле.

— Мы уходим.

— Ты видела это, Дев? Видела, как он меня повалил?

— Да, видела, я сидела прямо там.

— Меня повалил Эзра Линли. Когда мы вырастем и Эзра станет профессионалом, я буду смотреть телевизор со своими детьми и говорить, что вот этот парень меня повалил.

Я посмотрела на Фостера, только чтобы увидеть, как губы под его окровавленными руками сложились в широкю улыбку.

— Брось, Фостер. Он придурок, и ты не должен позволять ему так шпынять себя.

— Он не шпынял меня, он меня учил.

Когда мы подошли к машине, я дернула свою дверь и захлопнула ее за собой с такой же силой.

И только когда мы подъехали к дому, я поняла, что забыла на поле «Чувство и чувствительность». К тому времени как я высадила Фостера и вернулась обратно, книги, как и Эзры Линли, уже не было.

11

День труда [8] — по-настоящему последний сладкий вкус уходящего лета. Последнее «прощай» перед тем, как все понедельники снова станут рабочими буднями. Я попыталась выжать максимум из выходных, последовавших за тренировкой Эзры и Фостера.

Но они закончились, и на перемене Рэйчел Вудсон загнала меня в угол в коридоре.

— Ты сердишься? — спросила она без предисловий.

— Ч-что?

— Из-за сумки для фотокамеры. Слушай, все не так плохо, как кажется. Ты просто укажешь в заявлении «помощник фотографа» или «технический администратор «Геральд». Ты, возможно, могла бы даже притянуть спортивные внеклассные занятия, типа «помощник по спортивной документалистике» или что-то вроде. Так что это не так уж плохо, видишь?

«Помощник по спортивной документалистике» звучало намного лучше, чем «девчонка с камерой».

— Я не сержусь.

— Хорошо. Ведь если бы я тебе все рассказала, ты бы не согласилась, потому что никто не соглашается, даже девятиклассники. Так что все к лучшему.

— Ох, верно.

— Но что я действительно хотела обсудить с тобой, так это твою идею о спортивной статье.

— Какую идею?

— О том, как школьный футбол стал таким расчетливым.

Насколько я помню, это была идея Рэйчел, но она не дала мне времени возразить.

— Понимаешь, я очень хочу написать об этом, но я так загружена. Я подумала, может, ты могла бы провести для меня подготовительную работу, взять несколько интервью и все такое? Я распечатаю список вопросов, а ты потом сможешь добавить это к своему резюме. Я даже укажу тебя как соавтора. — Последнюю фразу Рэйчел произнесла с таким выражением, будто предлагала мне одну их своих почек.

— О-о... ну, я думаю...

— Я хочу, чтобы основой статьи стал вопрос о том, насколько будущая карьера в студенческом футболе зависит от школьной статистики игрока. Я уже отправила кучу электронных писем разным спортивным рекрутерам и руководителям программ в колледжах по всему штату, но мне нужна точка зрения ученика, поэтому я хочу, чтобы ты взяла интервью у Эзры Линли, хорошо?

— Почему...

— Ни у кого нет таких показателей, и никого так не осаждают рекрутеры. Он заткнет за пояс всю команду. Я распечатала тебе список вопросов, поскольку у меня нет твоей электронной почты. — Она сунула мне пачку бумаг, и я озадаченно взяла ее. — К слову, мне понадобятся твои контакты. Так что буду очень признательна, если ты как-нибудь сообщишь их мне.

Я открыла рот, чтобы заговорить.

— Спасибо, Девон, ты лучшая.

И она ушла.

Я пошла дальше по коридору и, завернув за угол, увидела, как из своего кабинета вышла миссис Уэнтворт с большим рекламным листом.

— О, Девон! — просияла она. — Ты-то мне и нужна.

Она продемонстрировала мне плакат. На нем большими веселыми буквами шрифта «Comic Sans» описывалась предстоящая поездка в Университет Ридинг. Под описанием было восемь строчек для имен, и на верхней уже было отпечатано мое.

— Я связалась с представителем Ридинга и все устроила, — проговорила миссис Уэнтворт, прикрепляя рекламный плакат к информационной доске, которая висела рядом с ее кабинетом. — Мы поедем в четверг и останемся там на ночь. Ты можешь спать в студенческом общежитии, сидеть на уроках, все.

— Здорово.

Я не знала, как к этому относиться. Полагаю, мне следовало быть благодарной миссис Уэнтворт за такую заботу, но все это слегка подавляло. Сейчас сентябрь, до колледжа еще миллион световых лет, и мне, по-видимому, нужно работать над статьей для газеты.

— А самое главное, что игра состоится в субботу, так что тебе даже не придется пропускать свои внеурочные занятия.

— О, круто.

И под «круто» я имела в виду «бр-р-р».

— Увидимся в среду!

И так же, как до этого Рэйчел, миссис Уэнтворт удалилась.

— Девон.

Это становилось нелепым.

— Что? — Я резко обернулась.

Позади меня стоял Эзра Линли, выглядевший немного сбитым с толку. В руках он держал мою книгу «Чувство и чувствительность».

— Ты забыла, — сказал он.

Я моргнула.

— Да, знаю. Я возвращалась за ней, но ее не было.

— Это потому, что я забрал ее для тебя.

— Я могла бы взять ее, когда вернулась, если бы ты просто оставил ее.

У меня не было никаких причин отчитывать Эзру, но я уже завелась.

— Я не знал, что ты вернешься. Я просто... пытался помочь.

Я взяла книгу, и на мгновенье мы замерли.

— Спасибо, — поспешно сказала я и затолкала книгу в рюкзак.

Подняв глаза обратно, я увидела, что он пристально смотрит на меня.

— Что-нибудь еще?

— Да, эм... о том, что случилось в воскресенье...

— Ты имеешь в виду то, как ты сбил Фостера на землю?

— Да... извини.

— Почему ты просишь прощения у меня?

— Ты казалась более расстроенной, чем он.

— На самом деле он был почти в восторге, — пришлось признать мне.

Наступила пауза.

— Я просто решил... ну, он, кажется, испугался. И я просто подумал, что лучше покончить с этим, чтобы он понял, что это не так уж страшно. И внезапное нападение лучше, чем если бы ему пришлось стоять перед кем-то, ожидая этого, понимаешь?

В этом был определенный смысл. Но почему-то я пыталась цепляться за свой гнев. Ради Фостера. Верно?

Не успела я заговорить, как Эзра, нахмурившись, спросил:

— Почему у тебя лист с моим именем?

Я поняла, что все еще держу в руках вопросы от Рэйчел. «Мнение звезды Темпл-Стерлинга Эзры Линли» было написано наверху первой страницы.

Это было неловко во многих отношениях.

— Ой. Эм, Рэйчел только что дала мне это. Ты знаешь Рэйчел Вудсон?

Он только одарил меня бессмысленным взглядом.

— Она хотела, чтобы я взяла у тебя интервью о...

Первый вопрос гласил: «Будучи футболистом школьной команды, ты ценишь личную статистику больше, чем командные победы?» А следующий: «Не кажется ли тебе, что в школьном футболе фокус сместился с команды на отдельного человека?»

Боже, это было похоже на написание эссе.

— О футболе, — закончила я.

— Хорошо.

Это был не тот ответ, которого я ожидала.

— Правда?

— Да. В любое время.

— Эм... круто. Здорово.

Он утвердительно кивнул, а затем отправился дальше по коридору.


* * *

Днем после занятий к моему шкафчику подскочил Фостер с широкой улыбкой на лице.

— Угадай, куда я собираюсь?

Он уже был в своем футбольном шлеме.

— Хм-м. Дай мне три попытки.

Фостер сделал большие глаза:

— На тренировку школьной команды.

— Почему?

— Не знаю. Мистер Селлерс сказал мне в обед.

— Погоди, типа, ты на самом деле будешь тренироваться?

— А чего еще мне там делать? — сказал Фостер. — Ты собираешься идти, верно?

Конечно, собираюсь и, конечно, пойду, но не раньше, чем поймаю Кэса. Я нашла его около шкафчика болтающим с парой девушек, которые ходили с нами на математику.

— Можно тебя на секунду? — не слишком вежливо прервала я их разговор.

— Да, конечно. Девушки, увидимся завтра.

Девушки ушли, и Кэс повернулся назад к своему шкафчику, чтобы вытащить спортивную сумку.

— Спасибо, — сказал он, потянув ремень. Сумка весьма плотно засела в шкафчике. — Похоже, у тебя радар или что-то вроде. Ты точно знаешь, когда меня надо спасать. Эшли без умолку болтала о том, каким лаком накрасить ногти на бал выпускников. До него же еще сто лет.

— Возможно, она готовилась пригласить тебя. — Я стала тянуть ремень сумки вместе с Кэсом, и нам удалось ее выдернуть. — Так почему Фостер будет тренироваться со школьной командой?

— Реджи говорил об этом на обеде. Я думал, это просто слухи.

— Только что подтвердилось. От самого Фостера.

Кэс закинул сумку на плечо.

— Должно быть, ошибка.

— Почему? Я имею в виду, он хорошо бьет. Может, они хотят его попробовать?

— Ни за что.

— Почему нет?

Мы пошли по коридору.

— Во-первых, сезон уже начался, и вообще, никто не попадает в школьную команду в девятом классе. Они, наверное, хотят, чтобы Уиттьер его немного потренировал, так как у него больше опыта и все такое.

Маркус Уиттьер был нынешним кикером. Поскольку мы играли не в главном дивизионе, в нашей команде было не много специализированных игроков. Маркус выполнял практически все удары, если возникала необходимость.

После того как мы с Кэсом разошлись, я устроилась на трибунах и смотрела, как Фостер вместе с остальными парнями вышел на поле, чтобы делать прыжки. Я положила на колени открытую книгу, чтобы выглядеть менее похожей на этих жутких футбольных преследовательниц и больше похожей на незаинтересованного сопровождающего одного из игроков, но продолжала следить за полем.

Это была обычная тренировка, за исключением того, что к ней подключился Фостер. Он бегал спринт. Он делал упражнения. Он вместе с Маркусом тренировался бить, пока команда отрабатывала комбинации. Может, Кэс прав. Может, они просто хотели, чтобы он получил немного дополнительной помощи.

После тренировки я ждала Фостера около раздевалки, но первым вышел Джордан Хантер.

— Чемпион! Как дела? — с готовностью улыбнулся он.

Этот голос. Своим голосом Джордан Хантер мог бы заклинать змей. Я глупо улыбнулась в его зеркальные очки, когда он встал рядом.

— Хорошо. Замечательно. А у тебя?

— Хорошо. Теперь, когда у меня есть компания, еще лучше. Проводишь меня до машины?

Наверное, я даже приняла бы приглашение проводить Джордана через Сахару.

— Конечно.

Мы пошли к стоянке.

— Что ж... это было необычно, верно? Что Фостер играл с вами, ребята.

— Нет, парень одарен. И не знаю наверняка, но весьма надежный источник сообщил мне... — Он огляделся вокруг и затем понизил голос. — Твоему парню собираются предложить присоединиться к школьной команде.

— Что?

— Только то, что я слышал.

— Но он только что присоединился к команде «С»!

— Он хорош. Быстро учится. У Уиттьера в прошлом году было растяжение, и он уже не тот. Фостер лучше.

— Но Фостер... это Фостер. А что насчет Маркуса? Что будет с ним?

— Он все равно будет пробивать панты [9] и начальные удары. Фостер будет забивать филд-голы [10] и зарабатывать дополнительные очки.

— Но почему Фостер? Я имею ввиду... даже если Маркус не может это делать, должен быть опытный кикер из младшей спортивной команды.

— Не такой, как он.

Я подумала о том, что сказала Линдси во время игры: «Школьного кикера очень трудно найти».

— Но девятиклассники не играют в команде.

— Эзра играл, в Шонесси. А мы все знаем, что Шонесси могут раздавить нашу небольшую команду.

— Да, но это Эзра. Он, наверное, и когда родился, сразу рванул спринтом из своей матери и атаковал медсестру.

Джордан засмеялся.

— Удивительно, как его не задрафтовали [11] прямо из яслей.

12

Я не стала говорить Фостеру, о чем рассказал Джордан, — вдруг это неправда. Но нам не пришлось долго ждать, чтобы выяснить. В среду Фостера забрали с физкультуры, и все официально подтвердилось. Тем вечером он принес домой тренировочную толстовку школьной команды, чтобы показать моим родителям.

Я думала, что у них щеки треснут от улыбок. Одна из ситуаций «будьте осторожны, иначе ваше лицо навсегда останется таким».

Фостер казался счастливым, но немного ошарашенным всем случившимся. Он просто продолжал спрашивать:

— Но мне же дадут поиграть, верно?

— Если тренер тебя поставит, — ответила я.

— Но ведь он не пригласил бы меня, если бы не собирался ставить, верно?

— В любом случае, лучше быть запасным в школьной сборной, чем звездным игроком команды «С».

— Нет, если ты не играешь. Я хочу помочь команде достичь высоких целей. Как говорит Эзра.

— Просто будь благодарен. Такое случается не часто. Наверное, никогда. Ты счастливчик.

Я мысленно побледнела, как только произнесла это. Если не считать футбола, Фостер был весьма неподходящим кандидатом в счастливчики.

Но он просто спокойно посмотрел на меня и сказал:

— Должно быть.

Без всякого намека на иронию, или сарказм, или что-нибудь еще.

Новости о переводе Фостера распространились по школе довольно быстро. Кэс пожал плечами, и я не стала дразнить его из-за того, что он ошибся насчет всего.

— Это круто, — сказал он в четверг, когда мы стояли в очереди за обедом. — Получим немного молодой крови в команду.

— Молодая кровь? Да, а вы ребята уже старички.

— Реджи почти девятнадцать.

Реджи Уилкокс был квотербеком, приятный парень с довольно хорошей рукой, которому, к сожалению, не хватало навыков, чтобы сдать тригонометрию.

Обычно квотербек является источником жизненной силы команды, и почти всегда он капитан. Но я не думаю, что у Реджи когда-либо были мотивационные навыки, необходимые для того, чтобы быть капитаном. Он был просто невозмутимым парнем, который хорошо бросал мяч и в силу старшинства оказался квотербеком. Иногда я задавалась вопросом, повезет ли мне когда-нибудь вот так же обнаружить какой-нибудь талант у себя?


* * *

Не успела я опомниться, как наступил вечер пятницы. Я стояла у боковой линии с сумкой от фотоаппарата мистера Харпера на спине, и впервые Фостер был там со мной.

Ну, не со мной, а с командой. Вышел под огни прожекторов в красно-белых цветах Темпл-Стерлинга.

Большинство других парней затмевали его. Он выглядел маленьким даже рядом с Джорданом, который был далеко не огромным. Я наблюдала, как Джордан похлопал Фостера по спине и сказал что-то несомненно убийственно обаятельное. Я была слишком далеко, чтобы услышать, так что просто закинула на плечо сумку мистера Харпера и вытянула шею, чтобы лучше видеть.

Фостер вышел на разминку вместе с остальной командой. Они, кажется, принимали его довольно хорошо. Думаю, это потому, что Фостер был именно таким безобидным, каким выглядел; он был маленьким, он был неопытным, и он не собирался отнимать у кого-либо время на поле. За исключением, может быть, Маркуса Уиттьера, конечно, но не то чтобы его совсем отстраняли. От Кэса я достаточно слышала о динамике команды, чтобы знать, что всегда надо думать о будущем команды. Звездный старший состав — это здорово, но вы всегда должны приглядывать за следующим поколением, чтобы видеть, с чем останетесь после того, как это поколение уйдет.

После обычного перечисления стартовых составов игра началась. Рев толпы и жеребьевка. Маркус исполнил начальный удар, как и говорил Джордан, и после того, как в первой четверти Темпл-Стерлинг забил, он также вышел забивать дополнительное очко. Я решила, что тренеры не собирались сразу же натравливать Фостера на команду Хэнкока — или скорее, команду Хэнкока на Фостера.

У Хэнкока была довольно хорошая команда, и Темпл-Стерлингу не удавалось сделать второй тачдаун до конца первой половины. Эзра принял передачу и эффектно пробежал по полю, ворвавшись в очковую зону и увеличив разрыв в счете до 13:6.

А потом пришло время для дополнительных очков. Конечно, они должны были отправить Маркуса. Но тренер показал прямо на Фостера.

Фостер рысцой вышел на поле и встал на свое место. Игра началась. Маршалл Сэмфорд отбросил мяч назад. Элиот Прайс поймал его и поставил вертикально на землю, и Фостер, разбежавшись, ударил. Мяч взлетел в воздух, пролетел по изящной дуге и приземлился прямо между стойками ворот.

Толпа разразилась криками и аплодисментами, и я поняла, что все это время стояла, затаив дыхание.

Этим вечером команда заработала еще три дополнительных очка. Два из них реализовал Маркус, а Фостеру достался последний, и он пробил его. Он официально стал хитом.

— Фантастика! — Мой папа хлопнул Фостера по спине на стоянке. — Ты был невероятен. Действительно показал им, на что способен.

Фостер смотрел мимо моих родителей.

— Можно я пойду на вечеринку вместе с Дев?

Не поймите меня неправильно, я была рада за Фостера. Но это последнее, что я хотела услышать. Нет, ладно, предпоследнее. Последнее, что я хотела услышать, как родители говорят «да».

— Это нечестно, — сказала я после того, как мама огласила приговор.

— Послушай. — Мама понизила голос, пока папа пытался поговорить с Фостером об игре. — Это много значит для Фостера. Только в этот раз, пожалуйста, возьми его и не спускай с него глаз.

— Если бы я попросила отпустить меня на одну из этих вечеринок, когда училась в девятом классе, ты бы сказала, что это не обсуждается.

— У тебя не было старшего брата, который бы заботился о тебе.

— Я не его сестра.

— Девон. — Мамин голос стал ледяным. — Ты ведешь себя неразумно.

Она была права, и я прекрасно знала это, так что просто нахмурилась и ответила:

— Ладно.

И не разговаривала с Фостером всю дорогу до дома Фрэнка Ферриса, потому что легче было сорвать злость на нем, чем на родителях.

— Ты даже не заметишь, что я здесь, Дев, — сказал Фостер, прежде чем мы вышли из машины. — Обещаю, что не попаду в передрягу.

Я поморщилась и ответила:

— Уверена, что все будет в порядке.

— Знаешь, это не первая моя вечеринка. Я постоянно ходил на такие.

— Правда? — Мы шли по дорожке к дому Фрэнка. Судя по машинам на улице и силуэтам в окнах, там было полно народа.

— Ну… они были немного не такими. Но все же. — Мы протиснулись во входную дверь, и перед нами оказалось море людей. Фостер улыбнулся. — Увидимся позже.

— Я должна присматривать за... — начала я, но он смешался с толпой развлекающихся и исчез.

Это была не самая клевая вечеринка. Я не могла найти Кэса целых двадцать минут или около того, а когда наконец увидела его, он сидел на веранде с Линдси Реншоу, слишком уютно устроившись на плетеном диванчике.

— Эй, Девон! — помахала мне Линдси. — Вот это игра, да?

— Да, было классно.

— Садись с нами, — сказал Кэс, но не подвинулся, потому что, очевидно, двигаться было некуда.

Ближайшее свободное место было на полпути через комнату.

— Все нормально. Мне все равно нужно найти Фостера.

— О Боже мой! Твой кузен! — Лицо Линдси просветлело. — Он такой милый, Девон, и очень талантливый! Мой папа тоже так считает. По его словам, удар Фостера был невероятным для такого молодого парня.

— Потрясающе… Я, эм, расскажу ему.

— Мы будем на танцполе, — сказал Кэс. — Приходите.

Во-первых, здесь не было танцпола, только расчищенное пространство посреди гостиной. Во-вторых, способности к танцам у меня примерно такие же, как к спорту. В-третьих, у меня не было никакого желания смотреть, как Кэс и Линдси трутся друг о друга под дрянные попсовые песни.

— Спасибо, но, думаю, я пойду поболтаю кое с кем.

Современная версия быстрого побега.

Обойдя первый этаж, обменявшись несколькими приветствиями и поболтав со знакомыми, я осталась одна. История моей жизни. Глава вторая. О том, что никого не красит неловкое топтание на вечеринке.

Я топталась в прихожей, когда заметила поблизости Эзру Линли. Он стоял с группой старшеклассников, которые отчаянно пытались вовлечь его в разговор, но он выглядел не расположенным к беседе. На самом деле при ближайшем рассмотрении оказалось, что он тоже не знает, чем заняться. Прошло несколько минут, прежде чем я поняла, что он сдвигается все ближе и ближе ко мне.

— Привет, — сказала я наконец, когда он оказался слишком близко, чтобы его игнорировать. — Как дела?

Я не разговаривала с Эзрой с того дня, как он вернул мне книгу. Нельзя сказать, что интервью для Рэйчел стояло первым в списке моих дел. Но раз он был готов отвечать на вопросы в коридоре, то я решила, что, возможно, согласится сделать это и на вечеринке.

Эта мысль вылетела у меня из головы, когда Эзра повернулся и посмотрел на меня, как будто не знал, кто я такая. Я уже готова была закатить глаза, когда он ответил:

— Неплохо. А у тебя?

Ответ. Не слишком распространенный, но по крайней мере вежливый.

— Хорошо. Не видел Фостера?

Я подумывала уйти домой.

— Нет. Я даже не знал, что он здесь.

— Да. Он сказал, что будет незаметным.

К шуму в гостиной добавилось больше басов, так как звуковую систему врубили по полной. «Танцпол» затопило волной людей.

— На самом деле я это не люблю, — сказал Эзра после небольшой паузы.

— Не любишь?

— Нет.

Молчание.

— Напоминает танцы в средней школе, — сказал я. — Знаешь, когда завуч ходит с линейкой, проверяя, чтобы было «место для Святого Духа»?

— Я никогда не ходил на них.

Море танцоров немного расступилось, и я увидела посреди комнаты Кэса с Линдси. Они кружились в такт музыке. И между ними не было места для Святого Духа.

Тупая боль резанула по животу. Не поймите меня неправильно. Кэс встречался с девушками и раньше, но, как бы ужасно это ни звучало, меня всегда утешал тот факт, что эти отношения длились недолго.

Но ведь это Линдси Рэншоу. Линдси Рэншоу не относилась к тем девушкам, с которыми встречаешься две недели, а потом становится скучно.

Я знала, что наступит день, когда Кэс влюбится, и тогда все закончится, а мне останется только плакать. Кто-то другой станет по субботам вытирать насухо его машину, и у меня станет на одного лучшего друга меньше.

Я и не заметила, что Эзра внимательно смотрит на меня.

— А ты... вообще... танцуешь?..

— Извини, — выговорила я и улизнула.

Я прошла через комнату, взяла чашку, поставила, два раза обошла диван, а затем как можно быстрее помчалась в ванную.

Холодная вода. Маленькое затишье. Плеснув на лицо водой из-под крана, я на мгновение склонилась над раковиной, позволяя капелькам катиться по щекам и падать вниз.

— Ты пьяна? — раздался голос.

Похоже, затишье оказалось недолгим.

Я резко обернулась и отдернула занавеску. В пустой ванне сидел полностью одетый Фостер.

— Какого черта ты здесь делаешь?

Он аккуратно удерживал на голове резиновую утку.

— Просто сижу, — произнес он, не двигаясь.

Это была одна из тех чудинок. Чудинок Фостера. Как смузи рано утром и тому подобное. Я зажмурилась изо всех сил.

— Почему у тебя мокрое лицо? — спросил он.

Я схватила полотенце.

— Ты плачешь из-за Кэса? Я его ударю.

Я не плакала.

— Никто никого не будет бить.

— Я уверен, что где-то кто-то кого-то бьет. Например, в тюрьме, или в баре, или на войне, или еще где.

— Фостер. — Я устала от этого. — Вылезай из ванны.

— До этого тут были девушка и парень. Они болтали о презервативах и прочем.

Это было чересчур. Я отвернулась к раковине, швырнув полотенце обратно на держатель.

— Фостер, ты не должен сидеть здесь. Нельзя так подслушивать чужие разговоры.

— Они ж не все время болтали. Думаю, они занимались кое-чем другим.

— Ты должен научиться не совать свой нос в чужие дела и держать рот на замке. Люди обычно не говорят о таком.

В зеркале я видела выражение лица Фостера, и оно совсем не изменилось. А резиновая утка не сдвинулась ни на миллиметр.

— Я говорю.

— А нормальные люди — нет.

— Я просто честный.

— Так не будь, Фостер. Не будь честным. Будь нормальным.

Он и резиновая утка непоколебимо смотрели на меня.

— Ты пьяна?

Я вышла, хлопнув дверью.

13

Утром по субботам мама возила Фостера к психотерапевту. Обычно эти занятия длились час, но утром после игры с Хэнкоком они задержались. Я задумалась, не появились ли у Фостера дополнительные темы для обсуждения. Какова вероятность того, что он войдет в дверь с опухшими глазами и карманами, полными бумажных салфеток? Может, он рассказывал психологу, как гадко я повела себя вчера вечером. Может, у него случился прорыв или что-то подобное.

Это слово — прорыв — вызвало в воображении образы стены страданий, крепости переживаний, сносимых бульдозером. Было ли это похоже? Была ли вообще у Фостера стена, чтобы снести ее? Он не казался подавленным или страдающим. Никакого подавленного гнева. Никакого крика. Что они там вообще обсуждают?

До этого лета, я видела Фостера пять лет назад, на похоронах дяди. Дядя Чарли и мой папа родились с разницей в десять лет, папа был старше, и мы не часто виделись с тех пор, как Чарли с Элизабет переехали в Калифорнию незадолго до рождения Фостера. Они пару раз приезжали на Рождество, когда я была ребенком — я смутно помню маленького Фостера, — но потом перестали. Дядя Чарли был слишком болен, чтобы путешествовать, и мне кажется, они были слишком бедны, чтобы позволить себе билеты. Папа летал туда, чтобы побыть с ним перед смертью, а мы с мамой приехали на похороны.

Фостеру было девять, а мне двенадцать. Мы были единственными детьми там. Единственной семьей Элизабет была ее мама, бабушка Фостера, которая, как мне сказали потом, умерла через пару лет.

Я была достаточно взрослой, чтобы понимать, что это действительно мрачное событие; мой папа потерял брата, единственного родного брата. Но я не знала о дяде столько же, чтобы прочувствовать это лично. Они жили так далеко и приезжали так редко, что я помнила его только таким, каким увидела в гробу.

...

Купить книгу "До и после" Миллс Эмма


Только ознакомительный фрагмент
доступ ограничен по требованию правообладателя
Купить книгу "До и после" Миллс Эмма

на главную | моя полка | | До и после |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения



Оцените эту книгу