Book: Тёмный ручей



Тёмный ручей

Рейчел Кейн

Тёмный ручей

Rachel Caine

KILLMAN CREEK


Text copyright © 2018 by Roxanne Conrad. All rights reserved.

This edition is made possible under a license arrangement originating with Amazon Publishing, www.apub.com, in collaboration with Synopsis Literary Agency


© Перевод на русский язык, М. В. Смирнова, 2018

© Издание на русском языке. Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

1

Гвен

В двенадцатую ночь после побега моего бывшего мужа из тюрьмы я лежу в постели. Не сплю. Наблюдаю за игрой света и тени на занавесках. Я лежу на узкой раскладушке и сквозь тонкий матрас чувствую каждый виток пружин. Мои дети, Ланни и Коннор, занимают две полноразмерные кровати в этом среднем по цене номере мотеля. Средняя цена – самое большее, что я могу позволить себе сейчас.

У меня новый телефон. Очередной, предназначенный со временем в расход, с таким же новым номером. Только у пяти человек есть этот номер, и два из них сейчас спят в этой комнате.

Я не могу доверять никому за пределами этого исчезающе малого круга. Все, о чем я могу думать, это темный силуэт мужчины, который перемещается в ночи – шагом, не бегом, потому что я не верю, что Мэлвин Ройял будет бежать, несмотря на то что половина полиции в стране охотится на него. И еще я думаю о том, что он идет за мной. За нами.

Мой бывший муж – монстр, и я полагала, что он надежно упрятан в тюрьму в ожидании казни… но даже из-за решетки Мэлвин вел кампанию устрашения против меня и наших детей. О да, у него были помощники – как внутри тюрьмы, так и за ее пределами; еще не выяснено, насколько широка была эта сеть. Но, помимо этого, у него был план. При помощи точно нацеленных угроз и запугиваний он загонял нас туда, куда ему было нужно: в ловушку. Мы выжили в этой ловушке, но едва-едва.

Мэлвин Ройял преследует меня в короткие мгновения темноты, когда я закрываю глаза. Миг – и он на этой улице. Миг – и он поднимается по лестнице мотеля на открытую галерею второго этажа. Миг – и он уже за дверью. Прислушивается.

Жужжание, сообщающее о том, что на мой телефон пришло текстовое сообщение, заставляет меня вздрогнуть – с такой силой, что это причиняет боль. Я хватаю телефон. Комнатный обогреватель издает дребезжание; несмотря на громкость, работает он неплохо, и тепло плывет по комнате медленной приятной волной. Я признательна за это. Одеяла на этой раскладушке слишком тонкие.

Протираю глаза и сосредотачиваю взгляд на экране телефона. Там высвечиваются слова: Номер не определен. Я выключаю телефон и кладу под подушку, пытаясь убедить себя, что уснуть сейчас будет безопасно.

Однако я знаю, что это не так. Я знаю, кто пишет мне. И мне кажется, что двойного замка́ на двери номера недостаточно для безопасности.

Двенадцать дней назад я спасла своих детей от убийцы. Я устала, ранена, меня мучают головные боли. Я испугана, измотана, встревожена и, самое главное – самое главное, – я зла. Мне нужно быть злой. Эта злость сможет сохранить нам жизнь.

«Как ты смеешь? – думаю я, обращаясь к телефону под подушкой. – Как ты смеешь, мразь?!»

Доведя свою ярость до температуры кипения, так что она почти причиняет мне боль, я сую руку под подушку и снова достаю телефон. Моя злость – мой щит. Моя злость – мое оружие. Я, не дрогнув, вывожу сообщение на экран, готовая к тому, что в нем написано.

Но я ошибаюсь. Это сообщение не от моего бывшего мужа. В нем говорится:

ТЕПЕРЬ ВАМ НИГДЕ НЕ УКРЫТЬСЯ.

И после него идет знакомый мне символ:

Å.

«Авессалом».

Потрясение разбивает мою злость на острые осколки, разбрасывая их горячими электрическими уколами по моим рукам и груди – как будто сам телефон бьет меня током. У моего мужа был помощник – помощник, манипулировавший нами, способствовавший похищению моих детей. И этим помощником был Авессалом… искусный хакер, который обманом привел меня в ловушку, подстроенную Мэлвином. Я осмеливалась надеяться, что, возможно, после краха этого плана Авессалом больше не будет угрозой для нас.

Это была слишком глупая надежда.

На мгновение я ощущаю прилив неприкрытого животного ужаса, будто все детские страхи перед привидениями внезапно сбылись, а потом делаю глубокий, медленный вдох и снова пытаюсь думать, прорываясь через невозможность справиться со всем этим. Я виновна лишь в том, что защищалась от человека, который хотел убить меня, который за несколько лет завоевал мое доверие и постепенно вел меня к месту, назначенному для моего убийства.

Но это не заставляет сообщение исчезнуть с экрана телефона.

Авессалом работает не один. Чертов хакер направил по нашему следу кого-то еще. Эта мысль пронзает меня точно удар молнии. Во рту пересыхает, по всем нервам одновременно проносится электрический импульс, потому что я понимаю – это действительно так. Что-то беспокоило меня все эти долгие дни, пока мы прятались и переезжали ради собственной безопасности… чувство, что за нами по-прежнему наблюдают. Я списывала это на паранойю.

Но что, если это вовсе не паранойя?

Я пытаюсь встать как можно тише, но раскладушка скрипит, и я слышу, как Ланни, моя дочь, шепчет:

– Мама?

– Всё в порядке, – шепчу я в ответ.

Встаю и сую ноги в ботинки. Я полностью одета – в удобные штаны, свободный свитер и толстые носки; поверх этого я надеваю наплечную кобуру и парку, потом отпираю дверь и выхожу на галерею.

В Ноксвилле пасмурно и холодно. Я не привыкла к яркому городскому освещению, но сейчас оно меня немного успокаивает. Я не ощущаю полной оторванности от всего мира. Вокруг люди. Если я закричу, меня услышат.

Звоню по одному из номеров, записанных в моем телефоне. Трубку снимают после первого же гудка, и я слышу вечно усталый голос детектива Престера из полицейского управления Нортона – городка, расположенного вблизи того места, где мы жили… нет, живем, потому что мы вернемся в Стиллхауз-Лейк, клянусь. Этот голос произносит:

– Мисс Проктор, время уже позднее.

Похоже, он совершенно не рад звонку от меня.

– Вы на сто процентов уверены, что Лэнсел Грэм мертв?

Это странный вопрос, и я слышу скрип – вероятно, это скрипит офисное кресло, на спинку которого откинулся Престер. Смотрю на свои часы. Второй час ночи. Я гадаю, почему Престер еще на работе. Нортон – маленький сонный городок, хотя и там полиции приходится иметь дело с некоторым количеством преступлений. Престер – один из двух детективов в составе управления.

А Лэнсел Грэм носил форму полицейского офицера и служил в Нортонском управлении.

Престер отзывается неспешно и настороженно:

– У вас есть некая веская причина думать, что это не так?

– Он. Действительно. Мертв?

– Мертвее не бывает. Я видел, как из его трупа на столе патологоанатома извлекали органы. Почему вы спрашиваете об этом… – Он ненадолго умолкает, потом издает стон, как будто тоже только что взглянул на часы. – В такое время суток?

– Потому что меня напугала очередная эсэмэска с угрозами.

– От Лэнсела Грэма?

– От Авессалома.

– А-а-а… – Он тянет это с таким выражением, что я немедленно настораживаюсь. Мы с детективом Престером не друзья. Мы, грубо говоря, союзники, да и то до некоторой степени. Он не совсем доверяет мне, и я не могу винить его в этом. – Кстати, об этом… Кеция Клермонт кое-что раскопала и говорит, что это, возможно, не совсем «он». Скорее «они», по всей видимости.

Я уважаю Кецию. Она была напарницей Лэнсела Грэма в патрулировании – по крайней мере, некоторое время, – но, в отличие от Грэма, Кеция кристально честна. Должно быть, для нее было невероятным потрясением узнать, что ее напарник был убийцей.

Однако не настолько сильным, как для меня.

Все это заставляет мой голос звучать напряженно и сердито:

– Какого черта вы не сказали мне это? Вы же знаете, что я уехала вместе с детьми!

– Не хотелось заставлять вас паниковать, – отвечает Престер. – Пока никаких доказательств, только подозрения.

– Неужели за то время, что вы знаете меня, детектив, вы обнаружили во мне склонность к слепой панике?

Он оставляет это без комментариев, поскольку знает, что я права.

– Я по-прежнему считаю, что вам лучше было бы вернуться в Нортон и позволить нам защищать вас.

– Мой муж превратил одного из ваших копов в убийцу. – Мне приходится проглотить комок тошнотворной ярости. – И вы оставили этого копа наедине с моими детьми, помните? Бог весть, что он мог бы сотворить с ними. Так с какой радости я должна считать, что с вами они будут в безопасности?

Я по-прежнему не знаю всего, что делал Лэнсел Грэм, когда похитил моих детей. Ни Коннор, ни Ланни ничего не сказали мне об этом, и я понимаю, что давить на них не следует. Они пережили травму, и хотя обследование в больнице показало, что мои дети в добром здравии и что физического вреда им нанесено не было, я до сих пор гадаю, какие раны нанесены их психике. И как эти раны скажутся на их будущем.

Потому что Мэлвин Ройял хочет сломать их, переделать по-своему, придать им задуманную им форму. Это те деяния, в которых он находит глубокое, неизбывное удовольствие.

– От Мэлвина что-нибудь слышно? – спрашиваю я.

«От Мэла», – поправляет слабый голос внутри меня, робкий и призрачный, но все еще различимый. Ему не нравилось, когда его называли Мэлвином, только Мэлом, вот почему теперь я неизменно называю его только полным именем. Пусть и крошечная власть – все равно власть.

– Повсюду проходят облавы, и семьдесят пять процентов тех, кто сбежал, уже снова сидят за решеткой.

– Но не он.

– Нет, – соглашается Престер. – Не он. Пока еще нет. Вы планируете продолжать убегать до тех пор, пока его не поймают?

– Это мы и планировали, – подтверждаю я. – Но план только что изменился. Если у Авессалома есть еще люди, которых он может послать за нами, то они нас найдут. Именно этого он и хочет. Вот почему дал о себе знать. Бегство лишь продлит этот кошмар, и это означает, что я не контролирую свою жизнь. Но я не отдам ему этот контроль. Никогда больше.

Снова раздается скрип офисного кресла. На сей раз я почти уверена, что Престер подался вперед.

– Тогда какого черта вы намерены делать, Гвен?

Он продолжает называть меня так, по моему новому имени, и я признательна за это. Женщина, которую звали Джина Ройял, жена особо тяжкого серийного убийцы, мертва – еще один труп, который оставил позади себя Мэлвин. И ей лучше оставаться мертвой. Теперь я – Гвен. А Гвен не согласна больше терпеть это дерьмо.

– Не думаю, что это вам понравится, поэтому не буду посвящать вас в подробности. Спасибо вам, детектив. За всё. – И я почти искренна в этом.

Прежде чем он успевает задать еще какие-нибудь вопросы, я обрываю звонок, кладу телефон в карман своей парки и пару минут стою на сыром, пробирающем до костей ветру. Ноксвилл никогда полностью не засыпает на ночь; я улавливаю обрывки мелодий из проезжающих по улицам машин, вижу тени людей, движущиеся за занавесками в других номерах мотеля. По другую сторону двора сквозь проем незадернутых штор мерцает телевизор. Над головой пролетает самолет, разрывая небо гулом.

Я слышу, как дверь в комнату открывается и на галерею выходит Ланни. Она надела ботинки и куртку, но под ними все еще виднеется пижама. Это слегка ослабляет мою тревогу. Если б она переоделась в джинсы и свободную фланелевую рубашку и обулась в кроссовки, это было бы знаком того, что она боится.

– Сопляк все еще дрыхнет, – извещает Ланни, наваливаясь на перила рядом со мной. – Скажи мне.

– Ничего такого не было, детка.

– Не вешай мне лапшу на уши, мама. Ради «ничего» ты не станешь вылезать из постели и выходить за дверь, чтобы кому-то позвонить.

Я вздыхаю. На галерее достаточно холодно, чтобы мое дыхание породило слабую струйку белого пара.

– Я беседовала с детективом Престером.

Вижу, как сжимаются ее пальцы, лежащие на перилах, и жалею, что не могу забрать у нее этот страх, это постоянное и всесокрушающее ощущение давления. Но – не могу. Ланни не хуже всех остальных знает, насколько опасна сейчас ситуация. Она знает почти все о своем отце. И мне приходится полагаться на то, что в свои хрупкие почти пятнадцать лет она выдержит этот вес.

– А-а, – произносит моя дочь. – Это насчет него?

«Него» – ее отца, конечно же. Я отвечаю ей слабой улыбкой, надеясь хоть немного подбодрить.

– Пока никаких новостей. Вероятно, он уже далеко отсюда. На него охотятся. Большинство тех заключенных, вместе с которыми он бежал, уже схвачены. Скоро он снова окажется за решеткой.

– Ты в это не веришь.

Не верю. Я не хочу лгать дочери, поэтому просто меняю тему.

– Тебе нужно снова лечь спать, солнышко. Мы выезжаем рано утром.

– Уже почти утро. Куда мы едем?

– Куда-нибудь в другое место.

– И так теперь будет всегда? – В ее голосе звучит тихая ярость. – Боже мой, мама, ты только и делаешь, что убегаешь. Мы не можем позволить ему так поступать с нами. Только не снова. Я не хочу убегать. Я хочу сражаться.

Хочет. Конечно же хочет. Ланни – отважная девочка, которая в возрасте всего лишь десяти лет была вынуждена узнать отвратительную правду о своем отце. Неудивительно, что она все еще злится.

И она права.

Я поворачиваюсь к ней, и дочь изгибает шею, чтобы смотреть мне в лицо. Не отводя взгляда, говорю:

– Мы будем сражаться. Но завтра вы отправитесь в безопасное место, чтобы я могла свободно делать то, что должна сделать. И прежде, чем ты начнешь со мной спорить: мне нужно, чтобы ты осталась со своим братом и убедилась, что он под надежной защитой. Это твоя работа, Ланни. Это твое сражение. Хорошо?

– Хорошо? Теперь ты хочешь скинуть нас на кого-то другого? Нет, я так не согласна! Пожалуйста, пусть это хотя бы будет не бабушка!

– Я думала, ты любишь свою бабушку…

– Я и люблю. Как бабушку. Ты хочешь, чтобы мы были в безопасности? Она не сможет защитить нас. Она никого не сможет защитить.

– Я собираюсь сделать так, чтобы ей и не пришлось никого защищать. Пока что ваш отец будет искать меня – это его первый приоритет.

Молюсь, чтобы это было правдой. Это огромный риск, но я могу доверить присмотр за моими детьми лишь узкому кругу людей. Моим первым порывом было отвезти их к моей матери, но, должна признать, моя дочь права. Их бабушка – не боец. Она не такая, как мы. Опасность, которая грозила им прежде, не идет ни в какое сравнение с нынешней.

Я еще не сказала этого Ланни, потому что мне нужно все как следует обдумать, но Хавьер Эспарца и Кеция Клермонт предложили в случае необходимости взять на себя охрану моих детей. Эти двое – надежные люди. Хавьер – морпех в отставке и руководит стрелковым тиром; Кеция – офицер полиции, умная, способная и отважная.

Проблема в том, что они живут в пригороде Нортона, относительно недалеко от Стиллхауз-Лейк. Этот красивый заповедный уголок когда-то казался мне надежным убежищем, но потом он превратился в ловушку, и теперь я не знаю, смогу ли когда-нибудь снова чувствовать себя в безопасности там. И уж точно мы не можем вернуться в наш дом у озера: там мы будем слишком легкими целями.

Однако дом Хавьера находится далеко от озера. Это уединенная и хорошо охраняемая хижина, и я интуитивно верю, что Мэлвин и Авессалом будут искать нас где угодно, только не там, откуда мы недавно сбежали.

– Ты оставляешь нас с Сэмом? – спрашивает Ланни.

– Нет, потому что Сэм едет со мной, – отвечаю я ей. Я еще не спросила его об этом, но знаю, что он поедет: он хочет отыскать Мэлвина Ройяла так же отчаянно, как и я, и тоже по личным причинам. – Мы с Сэмом собираемся найти твоего отца и остановить его прежде, чем тот причинит вред кому-нибудь еще. Прежде чем хотя бы подумает о том, чтобы обидеть тебя и твоего брата. – Я даю ей время обдумать это, потом продолжаю: – Мне нужна твоя помощь, Ланни. Это лучший выбор, какой у нас есть, если мы больше не хотим снова убегать и прятаться. Мне это нравится не больше, чем тебе. Поверь, пожалуйста.

Она отводит взгляд и с деланым равнодушием пожимает плечами.

– Конечно. Как угодно. Но ты по-прежнему заставляешь нас делать это.

Прежде бегство было для нас необходимостью. В то время это было правильно. Но я понимаю, как невероятно тяжело двум моим детям жить в постоянной настороженности.

– Мне ужасно жаль, солнышко.

– Знаю, – произносит Ланни наконец и с этими словами неожиданно обнимает меня – всего на одно мгновение, – а потом возвращается обратно в номер.

Я некоторое время продолжаю стоять на холоде, размышляя, потом набираю телефонный номер Сэма Кейда и говорю:

– Я снаружи.

Примерно через минуту он уже выходит на узкую галерею второго этажа: его номер расположен рядом с нашим. Как и я, Сэм полностью одет. Готов к сражению. Он опирается на перила на том же самом месте, где стояла Ланни, и говорит:

– Полагаю, это не было приглашением на свидание.

– Очень смешно, – отзываюсь я, бросая на него взгляд искоса. Мы не любовники. Хотя можно сказать, что в каком-то смысле мы близки друг другу. Думаю, что в конечном итоге мы можем прийти окольными путями и к телесной близости, но никто из нас, похоже, не торопится с этим. Слишком много всего на нас давит. Я – бывшая жена серийного убийцы, надо мной постоянно висит угроза со стороны ненавистников Мэлвина, его союзников и просто бездельной своры интернет-преследователей.



А Сэм… Сэм – брат одной из жертв моего бывшего мужа. Последней жертвы Мэлвина. Я все еще явственно вижу перед собой тело этой несчастной девушки, висящее в проволочной петле. Замученной и убитой из чисто садистского удовольствия.

Между нами все сложно. Изначально, познакомившись с Сэмом, я считала его просто дружески настроенным посторонним человеком, не имеющим никакого отношения к моей прежней жизни. Но когда обнаружила, что он намеренно выслеживал меня, преследовал меня в надежде найти свидетельства моей причастности к преступлениям моего мужа… это едва не разрушило все уже возникшее между нами.

Сэм знает, что я невиновна и никогда не была виновна, но между нами все еще зияют глубокие трещины, и я не знаю, как заполнить их – и нужно ли. Я нравлюсь Сэму. Сэм нравится мне. Я думаю, в другой жизни, где между нами не стояла бы омерзительная тень Мэлвина Ройяла, мы могли бы быть счастливы вместе.

Но сейчас мои стремления ограничены тем, чтобы выжить самой и обеспечить выживание своих детей. Сэм – лишь средство для достижения этой цели.

Слава богу, он это отлично понимает. И, уверена, расценивает меня точно так же.

– Что случилось? – спрашивает Сэм; я достаю из кармана телефон, вывожу на экран эсэмэску и показываю ему. – Черт. Но ведь Грэм мертв, верно? – Я слышу в его голосе точно такое же замешательство, которое чувствовала недавно. Но Сэм приходит в себя быстрее. – Они послали кого-то еще?

– Может быть, даже не одного, – отвечаю я. – Престер говорит, что «Авессалом» – это, скорее всего, группа хакеров, и кто знает, сколько человек работает на них? Теперь нам нужно быть еще осторожнее. Я выброшу этот телефон и куплю новый. Заплатим наличными, будем стараться не попадать в поле зрения камер.

– Гвен, я так больше не могу. Скрываясь, мы ничего…

– Мы не скрываемся, – возражаю я. – Мы охотимся.

Он выпрямляется и поворачивается ко мне лицом. Сэм не отличается мощным телосложением и высоким ростом, однако он жилист и достаточно силен, и, я знаю, способен постоять за себя в драке. Но еще важнее – и сейчас это для меня главное и единственное, – я знаю, что могу доверять ему. Он не подсыл Мэлвина и никогда им не будет. Сейчас я могу сказать такое об очень небольшом количестве людей.

– Наконец-то, – говорит Сэм. – А дети?

– Я позвоню Хавьеру. Он уже предлагал взять их к себе, и мы можем доверять ему.

Сэм кивает, еще не дослушав.

– Оставлять их рискованно, – говорит он, – но не настолько, как пытаться защитить их, пока мы выслеживаем Мэлвина. Звучит разумно. Ты уже сказала детям?

– Нет, – отвечаю я. – Но они с этим согласятся.

Это уже из области предположений.

– Ты уверена? – довольно мягко интересуется Сэм. – Мы можем поручить это копам. ФБР. Вероятно, так и следовало бы сделать.

– Они не знают Мэлвина. И не понимают Авессалома. Если «Авессалом» – это целая группа, они могут бесконечно прятать Мэлвина и одновременно выслеживать нас. Мы не можем позволить себе ждать, Сэм. От игры в прятки не будет никакого толка. – Я резко вдыхаю холодный воздух и выдыхаю теплое облачко белого пара. – И, кроме того, я хочу поймать его. А ты?

– Ты же знаешь, что хочу. – Он окидывает меня бесстрастным взглядом. Оценивает напарницу-солдата. – Ты уверена, что тебе не нужно еще отдохнуть?

Я с резковатым смешком отвечаю:

– Отдохну в могиле. Если мы хотим добраться до Мэлвина прежде, чем это сделают копы, нам нужно быть выносливее его, быстрее, умнее. И нам понадобится помощь. Информация. Ты как-то раз сказал, что у тебя есть друг, который может помочь, верно?

Он кивает. На его челюсти играют желваки, глаза сухо блестят. Обычно по лицу Сэма трудно что-либо прочесть, но сейчас я вижу как на ладони весь его гнев, все его горе. Мэлвин на свободе, Мэлвин может выслеживать и убивать девушек – таких же, как сестра Сэма. И Мэлвин будет убивать – снова и снова. Если я и знаю что-то о своем бывшем муже – так это то, что он захочет дать выход своей эгоистичной, убийственной, садистской ярости.

За ним охотится ФБР. За ним охотится полиция всех штатов, примыкающих к Канзасу. Но вряд ли они прижмут его где-то на Среднем Западе, потому что я уверена: первым делом он направился на юго-восток, за нами.

«Авессалом» выследил нас досюда, и это означает, что Мэлвин не направится на другой конец страны или за границу, в какую-нибудь страну, откуда нет выдачи. Быть может, пока он еще не здесь, но он идет за нами. Я чую это. Инстинкт.

– Мы отбываем в семь утра, – сообщаю Сэму. – Я хочу, чтобы дети еще немного отдохнули. Хорошо? – Смотрю на свой телефон. – Я позвоню Кеции и Хавьеру, чтобы они всё подготовили.

Одним быстрым движением Сэм выхватывает у меня телефон и сует в свой карман.

– Если у «Авессалома» есть этот номер, ты не можешь использовать его, чтобы договориться об убежище для детей, – произносит он, и я немедленно понимаю, что сделала глупость, не подумав об этом. Должно быть, я устала сильнее, чем мне казалось. – Я сотру все звонки и контакты и оставлю его там, где кто-нибудь сможет его украсть. Пусть лучше он будет включен и на некоторое время направит «Авессалома» по ложному следу. – Он кивает на ту сторону улицы, в сторону ярко освещенного магазина. – Я куплю новый телефон, мы позвоним с него Хавьеру и сразу же выбросим. Другие телефоны мы будем покупать подальше отсюда: это первое место, где «Авессалом» станет отслеживать покупки.

Он прав по всем пунктам. Теперь мне необходимо думать как охотнику, но я не могу забыть, что я также и добыча. Мэлвин сделал меня уязвимой, заманивая туда, где он хотел меня найти. Теперь нам нужно сделать то же самое с ним.

Годами я цеплялась за жуткую иллюзию брака – за жизнь, в которой Мэлвин Ройял контролировал каждый аспект моей реальности, и я не понимала этого, не боялась этого. Джина Ройял, прежняя я, уязвимая я… она и дети были маскировкой, которой Мэлвин прикрывал свою ужасную тайную жизнь. Живя по свою сторону стены, я знала лишь то, что все выглядит совершенно обычным и нормальным. Но оно никогда не было таковым, и теперь, оставив Джину Ройял в прошлом, я отчетливо вижу это.

Я больше не Джина. Джина была нерешительной, беспокойной и слабой. Джина боялась бы того, что Мэлвин откроет на нее охоту.

Гвен Проктор готова к этому.

В глубине души я знаю, что все сводится к нам двоим. Мистеру и миссис Ройял. В конце концов, так было всегда.

2

Ланни

Мой младший брат, Коннор, слишком тихий. За целый день он может не сказать ни слова и постоянно смотрит куда-то под ноги. Он спрятался за стенами, которые сам же и возвел, и я хочу пинком опрокинуть эти стены, выволочь его наружу и заставить кричать, колотиться о стену, делать хоть что-нибудь.

Но я не могу даже переброситься с ним парой слов без того, чтобы мама своим всевидящим радаром не засекла проблему… по крайней мере, до тех пор, пока она не выходит на балкон мотеля, закрыв за собой дверь. Я знаю свою мать. И люблю ее – по большей части. Но иногда от нее нет никакого толку. Она разучилась выходить из глухой обороны.

Коннор не спит. Он хорошо притворяется спящим, но я-то его знаю. Два года, пока мамы не было с нами – она находилась в тюрьме и под судом, обвиненная в пособничестве папиным преступлениям, – мы жили в одной комнате, потому что в доме у бабушки было мало места, хотя в ту пору мне было десять лет, а моему брату – семь и мы уже слишком выросли для того, чтобы делить одну комнату на двоих. Нам пришлось быть союзниками друг другу, пришлось присматривать друг за другом. Я привыкла распознавать, когда Коннор действительно спит, а когда просто притворяется. Тогда он почти не плакал, в отличие от меня. А сейчас не плачет вообще.

А жаль.

– Эй, – говорю я – тихо, но не совсем. – Я знаю, что ты придуриваешься, балбес. – Он не отвечает, не шевелится; его дыхание остается ровным и спокойным. – Ну, Сквиртл[1], хватит играть.

Коннор наконец вздыхает.

– Что тебе надо? – Голос его звучит совершенно не сонно; в нем даже не слышится раздражения. – Ложись спать. Ты всегда злобствуешь, когда не высыпаешься, и морда у тебя становится еще уродливее.

– Заткнись.

– Эй, ты же хотела поболтать. Я не виноват, что тебе не нравится то, что я говорю. – Он отвечает так, как будто с ним всё в порядке.

Но это не так.

Я падаю обратно на кровать. Постельное белье пахнет магазином распродаж, застарелым по́том и грязными ногами. Вся комната пахнет магазином распродаж. Я ненавижу этот номер. Я хочу вернуться домой… в тот дом, что мы с мамой и Коннором так старались сделать уютным. Там у меня была собственная спальня, стену в которой я сама расписала по трафарету фиолетовыми цветами. В дом с комнатой-убежищем, которую Коннор отделал в стиле зомби-апокалипсиса.

Наш дом находится на берегу озера Стиллхауз и символизирует то, чего мы, как мне казалось, лишились навсегда: безопасность. Воспоминания о годах, прошедших с того дня, как мы покинули наш первый дом в Уичито, сливаются в одну унылую череду безликих комнат и серых городов. Мы никогда не оставались на одном месте достаточно надолго, чтобы я могла ощутить себя дома.

В Стиллхауз-Лейк все было по-другому. Этот дом казался постоянным, как будто для всех нас жизнь началась заново. У меня даже появились приятели. Друзья.

Там была Далия Браун, которую я сначала ненавидела, а потом она стала моей подругой. Было горько покидать ее, словно выброшенную сломанную игрушку. Она не заслужила этого. Я тоже этого не заслужила. У меня вроде как даже завелся бойфренд, но я с легким потрясением понимаю, что совсем не скучаю по нему. Я даже не думаю о нем.

Только о Далии.

Мы спешно покинули дом, почти ничего не забрав, и я гадаю: быть может, сейчас он снова разграблен и разорен? Вероятно, так и есть. Новости о том, кто мы такие и кто наш отец, всплыли в самый разгар всего этого бардака с офицером Грэмом, и я помню, что случалось с нашими прежними жилищами, когда люди узнавали об этом. Надписи краской на стенах. Мертвые зверушки на крыльце. Выбитые окна и изуродованные машины.

Люди иногда бывают совершенно дерьмовыми тварями.

Я не могу перестать воображать себе, что теперь стало с нашим домом в Стиллхауз-Лейк, если люди, не найдя нас, решили отыграться на нем. От этих картин у меня все сжимается в груди и бурлит в животе. Я поворачиваюсь на бок и сердито взбиваю дешевую подушку, пытаясь сделать ее поудобнее.

– Как ты думаешь, от кого была эта эсэмэска?

– От папы, – отвечает Коннор. Я слышу в его голосе что-то странное, какую-то мгновенную заминку, но не знаю, что она означает. Гнев? Страх? Тоску? Быть может, все это сразу… Я знаю то, чего, вероятно, не знает мама: Коннор действительно не понимает, почему наш папа – монстр. Я имею в виду, что он в курсе, но ему было всего семь лет, когда наша жизнь перевернулась вверх дном; он помнит человека, который иногда был замечательным отцом, и скучает по этому человеку. Я была старше. И я девочка. Я вижу все по-другому. – Мне кажется, теперь она собирается отправиться следом за ним.

Теперь я слышу в голосе брата другие интонации. И узнаю́ их. Поэтому копаю глубже.

– Тебя это злит, верно?

– А тебя нет? Она хочет бросить нас, словно приблудных котов, – говорит Коннор. На этот раз голос его звучит холодно и ровно, без каких-либо намеков. – Скорее всего, на бабушку.

– Тебе же нравилось жить у бабушки, – напоминаю я, пытаясь найти в этом светлую сторону. – Она пекла нам печенье и делала шарики из попкорна. Вряд ли это можно назвать пыткой.

Едва сорвавшись с моих губ, это слово приводит меня в ужас, но уже слишком поздно. Я злюсь на себя, и эта злость красной вспышкой пробегает по моим нервам, словно по проводам электрического взрывателя. В следующую секунду я снова оказываюсь в хижине высоко в горах. Запертая в подвале, в крошечной клетке размером чуть больше гроба, вместе с братом.

Я знаю: мама гадает, что случилось с нами в том подвале. Мы с Коннором никогда не рассказывали об этом, и я не знаю, когда сможем рассказать и сможем ли. Рано или поздно она попытается вытянуть из нас этот рассказ.

А я просто хочу, чтобы у меня была возможность закрыть глаза и не видеть ту лебедку и свисающую с нее проволочную петлю, и эти ножи, молотки и пилы, поблескивающие на доске, висевшей на стене. Комната за пределами клетки выглядела точно так же, как мастерская моего отца в гараже, – по крайней мере, как я видела на фотографиях. Я знаю, что произошло там. Я знаю, что могло случиться с нами в этой камере пыток Лэнсела Грэма – копии той, что соорудил мой отец.

Больше всего мне хотелось бы забыть тот дурацкий коврик. Грэм где-то отыскал точную копию папиного коврика. Хотя на самом деле это был мой коврик, одна из первых вещей, которые я помню по ранним годам своей жизни: мягкий коврик со спиральным узором в пастельных голубых и зеленых тонах. Я любила этот коврик. Я ложилась на него животом и скользила на нем по полу, а мама с папой смеялись, и мама поднимала меня с пола и передвигала коврик обратно на его место у двери, и он был для меня воплощением любви, этот дурацкий коврик.

Как-то раз, когда мне было лет пять, коврик исчез со своего места в коридоре, и папа положил на его место другой. Наверное, он был красивым. У него была прорезиненная изнанка, так что на нем нельзя было скользить – или случайно поскользнуться. Папа сказал, что старый коврик он выкинул.

Но в тот день, когда наша прежняя жизнь закончилась, в тот день, когда папа стал монстром, этот коврик, мой коврик, лежал на полу в гараже, прямо под лебедочным крюком и петлей, под висящим в петле телом мертвой девушки. Отец забрал часть моей жизни и сделал ее частью чего-то ужасного.

И когда я увидела точно такой же коврик в подвале ужасов Лэнсела Грэма, во мне что-то сломалось. Закрывая глаза по ночам, я вижу именно это. Мой коврик, превращенный в кошмар.

Я гадаю, что же видит Коннор. Быть может, поэтому он и не спит. Когда ты засыпаешь, то теряешь возможность контролировать свою память.

Брат никак не реагирует на мою оговорку о пытках, поэтому я продолжаю:

– Если мама собирается охотиться на папу, ты действительно хочешь отправиться с ней?

– Она ведет себя так, как будто мы не можем позаботиться о себе сами, – отзывается он. – А мы можем.

Я согласна с тем, что могу позаботиться о себе, однако я достаточно взрослая, чтобы принять мерзкую правду о том, каков наш отец и что он может сделать. Я не хочу, чтобы мне пришлось сражаться с ним. От этой мысли мне больно и страшно. Но я также не хочу, чтобы меня оставляли с Коннором и вынуждали брать на себя ответственность за его безопасность – и за свою тоже. Я почти хочу к бабушке, пусть даже ее печенье было ужасным на вкус, а шарики из попкорна – слишком липкими. Пусть даже она относится к нам как к несмышленышам.

Я пытаюсь переложить вину на кого-то другого.

– Мама ни за что не позволит нам сражаться с ним. Ты и сам понимаешь.

– Значит, нас отправят к бабушке. Можно подумать, папа об этом не догадается.

Я пожимаю плечами, но понимаю, что в темноте Коннор этого не видит.

– Бабушка тоже переехала и сменила имя. По крайней мере, какое-то время мы сможем побыть у нее. Как на каникулах.

В неподвижности Коннора есть что-то зловещее. Мне хочется услышать хотя бы шорох жестких гостиничных простыней. Хотя бы голос в темноте.

– Да, – говорит он. – Как на каникулах. А что, если мама так и не вернется за нами? Что, если он придет за нами? Ты подумала об этом?

Я открываю рот, чтобы уверенно заявить: «Этого никогда не случится», но не могу. Я просто не могу произнести эти слова, потому что достаточно взрослая и понимаю: мама не бессмертна и не всемогуща, а добро не всегда побеждает. И я знаю – и Коннор знает, – что наш отец невероятно опасен.

Поэтому я наконец говорю:

– Если он найдет нас, мы от него сбежим. Или остановим его любым способом, каким сможем.

– Обещаешь? – Неожиданно его голос звучит так, как и должен в его возрасте. Ему всего одиннадцать лет. Он слишком маленький, чтобы иметь дело со всем этим. Иногда я забываю, насколько он юн. Мне почти пятнадцать. Это большой разрыв, и мы всегда относились к моему младшему брату как к маленькому ребенку.

– Да, трусишка, обещаю. С нами всё будет в порядке.

Коннор выдыхает – медленно, протяжно, так что это похоже на вздох облегчения.

– Хорошо, – произносит он. – Значит, ты и я. Вместе.

– Всегда, – заверяю я его.

Брат замолкает. Я слышу, как мама приглушенным голосом разговаривает с кем-то на галерее; наверное, с Сэмом Кейдом. Вслушиваюсь в тихое журчание их голосов и через некоторое время слышу, как дыхание Коннора делается медленным и глубоким; полагаю, он наконец-то уснул по-настоящему.

Это означает, что и я наконец могу уснуть.

* * *

С утра мама прямо-таки удивляет нас завтраком – пончики и пакетики молока. Они с Сэмом уже давно на ногах, полностью одеты и пьют кофе. Я тоже прошу кофе и получаю в ответ «заткнись». Коннору все равно. Он выпивает свой пакетик молока – и мой тоже, который я передаю ему, пока мама не смотрит.



Но настоящим сюрпризом становится известие, что она не отсылает нас к бабушке через полстраны. Вместо этого отправляет нас обратно в Нортон. Не домой, но близко к тому. И я не могу отделаться от чувства облегчения – и одновременно от легкого раздражения. То, что мы будем так близко от дома, кажется мне опасным по множеству причин… и не столько из-за того, что папа может нас найти, сколько из-за того, что я сразу же понимаю: это означает, что на самом деле я не могу вернуться в наш прежний дом. В свою комнату. Находиться так близко – и все же не дома? Это намного хуже, чем уехать за сотни миль. И еще хуже то, что я не смогу поговорить с Далией. Не смогу написать ей. Не смогу даже намекнуть, что я поблизости. Это полный отстой.

Но я не говорю этого маме.

Коннор немного оживляется, когда осознаёт, что вместо того, чтобы неделями торчать у бабушки, нам предстоит жить у Хавьера Эспарцы, который на свой лад потрясающе крут. Когда он рядом, мне как-то спокойнее; я не сомневаюсь, что он сможет защитить нас. Коннору нужна мужская рука. Он сдружился с Сэмом Кейдом, но я знаю, что у Сэма своя битва. Он отправится на охоту вместе с нашей мамой, в этом нет сомнений.

Итак, мы будем жить в хижине мистера Эспарцы, которую он иногда делит с полицейским офицером Кецией Клермонт. Она тоже по-своему крутая. Они совершенно точно спят друг с другом, хотя, наверное, нам не положено этого знать. Но Кеция мне нравится. К тому же это значит, что мы будем под двойной защитой. Я знаю, что именно поэтому мама приняла такое решение, однако я все равно рада – из-за Коннора. Надеюсь, что общение с мистером Эспарцей ослабит стену молчания, за которой он спрятался.

Сборы проходят быстро. За столько лет в бегах мы с Коннором стали настоящими профи в том, чтобы за пару минут покидать все вещи в сумки и быть готовыми выехать. На самом деле Коннору даже не приходится этим заниматься. Он уже собрал свои вещи, пока я еще спала. Мы соревнуемся в этом, ведя подсчет баллов, и сейчас брат молча указывает на свою сумку, давая мне понять, что выиграл. Опять. Он уже уткнулся в книгу – это его способ отгородиться от любых попыток завязать с ним разговор. К тому же он любит читать.

Жаль, что я не разделяю это увлечение. В очередной раз обещаю себе одолжить у него несколько книжек.

Мы садимся в машину и вливаемся в поток транспорта на затянутом туманом шоссе полчаса спустя с того момента, как мама поставила пончики на стол.

Я в основном дремлю, надев наушники, чтобы заглушить тягостное молчание. Мама и Сэм не говорят ни слова, Коннор переворачивает страницу за страницей. Я развлекаюсь тем, что составляю новый плей-лист: «Песни для обзывательств и надирания задницы». Это скучная поездка, и пульсирующий ритм вызывает у меня желание выйти на пробежку. Быть может, мистер Эспарца позволит мне бегать, когда мы поселимся в его доме, хотя лично я в этом сомневаюсь: мы окажемся под домашним арестом, скрываясь от всех шпионов в округе – не только от отца и его приятелей в реальном мире, но и от всех воодушевившихся интернет-троллей[2]. Один случайный снимок – и кто-нибудь снова выложит мою фотку в «Реддит» или на «4chan», и тогда все станет очень плохо – и очень быстро.

Так что, скорее всего, пробежки мне не светят.

Мы едем пару часов, потом останавливаемся возле большого торгового центра, где Сэм покупает четыре новых сменных телефона. Я на некоторое время оживляюсь, обнаружив, что ему пришлось купить настоящие смартфоны, пусть даже мне непривычно с ними обращаться, такие они громоздкие. Но телефонов-раскладушек в продаже не было. Смартфоны самые обычные, черные, без каких-либо отличительных черт. Мы распаковываем их в машине и сообщаем друг другу наши новые номера. Мы давно уже привыкли к этому. Мама хотела бы купить нам с Коннором телефоны разного цвета, просто для того, чтобы мы их не перепутали, но Сэм не подумал об этом: все четыре смартфона совершенно одинаковые. Мама конфискует наши с Коннором смартфоны и проделывает обычные манипуляции, отключая все интернет-функции и блокируя как можно больше приложений. Потом отдает смартфоны обратно. Всё как обычно. Она никогда не хотела, чтобы мы увидели весь тот поток грязи, который льется на папу и на нас.

Я кладу телефон в карман, втыкаю наушники в свой «Айпод» и врубаю музыку. И, уже слушая «Флоренс + Зе Мэшин», осознаю́, что Сэм не включил двигатель. Он достает из кармана листок бумаги, вводит записанный на листке номер в свой смартфон и звонит.

Я вынимаю наушники из ушей и ставлю песню на паузу, чтобы слышать, о чем он говорит.

– Да, здравствуйте. Можно агента Люстига? – Несколько секунд Сэм молчит, выслушивая ответ. – Хорошо. Могу я оставить для него сообщение? Передайте ему, чтобы позвонил Сэму Кейду. Он знает это имя. Вот мой номер… – Зачитывает цифры с коробки. – Попросите его перезвонить, как только будет возможность. Он знает, зачем это нужно. Спасибо.

Завершив звонок, Сэм заводит машину, мы выезжаем на дорогу и катим дальше. Я понимаю, что он не намерен что-либо объяснять нам, поэтому беру инициативу на себя.

– Кто такой агент Люстиг?

– Мой друг, – отвечает Сэм. Он честен с нами или, по крайней мере, настолько честен, насколько считает возможным. Это мне в нем и нравится.

– А зачем тебе разговаривать с ФБР?

– Потому что они выслеживают вашего отца, – говорит он. – И к тому же нам нужно кое-что выяснить об «Авессаломе». Я надеюсь, что у ФБР может оказаться больше сведений.

Я знаю про «Авессалома». Нахмурившись, спрашиваю:

– Почему?

– Потому что «Авессалом» мог послать за нами еще кого-нибудь, помимо Грэма, – объясняет он, предварительно взглянув на маму, чтобы убедиться, что можно рассказать мне об этом. – И этот «кто-то» мог выследить нас вплоть до того мотеля. Вот почему мы приобрели новые телефоны.

Мама наконец-то вступает в разговор:

– «Авессалом» может быть не одним человеком, а целой группой. Если так, то они, возможно, помогают вашему отцу скрываться и одновременно выслеживают нас для него.

– Если есть такая опасность, почему вы везете нас обратно в Нортон? Почему мы не можем просто остаться с вами? – спрашивает Коннор. Он опускает книгу, но закладывает пальцем страницу, которую читал.

– Ты серьезно? – Мама пытается изобразить удивление, однако голос ее звучит просто мрачно. – Ты же в курсе: я ни за что не захочу везти вас туда, где будет опасно. Моя задача обратная – держать вас подальше от опасности. И кроме того, вам и так уже пришлось достаточно трудно. Вам обоим нужно побыть в безопасном месте и отдохнуть.

«А тебе – нет?» – думаю я, но не говорю этого вслух, вопреки обыкновению. Вместо этого заявляю:

– Ты же понимаешь, что тебе не нужно отправляться за ним. На него охотятся все копы, и ФБР тоже. Почему бы тебе просто не остаться с нами?

Мама некоторое время молчит, подыскивая ответ, и я гадаю: знает ли она сама, зачем ей это?

– Солнышко, я знаю вашего отца, – говорит она. – Если я окажусь на виду, он может совершить какой-нибудь промах и выйти из укрытия, чтобы отправиться за мной. И это будет значить, что его поймают быстрее, и тогда пострадает меньше людей. Но я не смогу пойти на такой риск, если вы будете вместе со мной. Понимаешь?

Сэм снова не говорит ни слова. Я смотрю на его руки, лежащие на рулевом колесе. Он хорошо умеет скрывать свои мысли и чувства – но не идеально, потому что я вижу, что костяшки его пальцев слегка побелели.

– Да, – тихо произношу я. – Понятно. Ты – приманка. – Верчу в пальцах свой «Айпод», но не надеваю наушники. – Ты собираешься убить его? – Я не знаю, какой ответ хочу услышать.

– Нет, милая, – возражает мама. Но я не слышу в ее словах убежденности. Я знаю, что Сэм хочет всадить пулю в голову моему отцу. Может быть, даже не одну. И я понимаю это желание. Понимаю, что мой отец – монстр, которого следует убить.

Но он также и папа, живущий в моей памяти. Сильный, добрый человек, укладывавший меня спать и целовавший на ночь в лоб. Мужчина, который, смеясь, кружил меня в воздухе под ярким летним солнцем. Папочка, целовавший мой ушибленный пальчик, отчего мне становилось легче. Любящий великан, поднимавший меня с того мягкого плетеного коврика и обнимавший теплыми сильными руками…

Отвожу взгляд и смотрю в окно. Я не собираюсь спорить с ними. Когда думаю о моем отце – одновременно монстре и добром папе, – у меня перехватывает дыхание, к горлу подкатывает тошнота, и я не знаю, что должна чувствовать. Нет, это ложь: я знаю, что должна ненавидеть его. Мама ненавидит. Сэм ненавидит. Все ненавидят его, и они правы.

«Но он мой отец».

Мы с Коннором никогда не разговаривали об этом, но я знаю, что он тоже это чувствует… то, как тянет и болит внутри, когда пытаешься совместить две эти совершенно разные картины. Я снова думаю о старом цветном коврике, о кусочке дома в логове монстра. И не могу решить: то ли он так пытался остаться папой, то ли никогда не был никем, кроме этого монстра, а «папа» был просто маской, которую он носил, чтобы обмануть нас.

Быть может, верно и то, и другое. Или не верно ни то, ни другое. Эти мысли утомляют, и я снова включаю музыку, стараясь полностью погрузиться в нее.

На некоторое время засыпаю, а просыпаюсь, когда мы уже подъезжаем к цели нашего пути. Сэм сворачивает с главного шоссе на более узкую дорогу, и мы проезжаем десяток мелких городков, прежде чем повернуть к Нортону и Стиллхауз-Лейк. Я вижу, как мимо проплывает старый транспарант, изрешеченный дробью, и ощущаю боль в желудке. Мне хочется выскочить из машины и бежать по дороге прямо к нашему дому, броситься на кровать в своей комнате и натянуть одеяло на голову.

Не доезжая до самого́ Нортона, мы сворачиваем на проселок, идущий через лес. Проселок грязный и ухабистый, даже Коннору трудно читать, когда так трясет, и он с сердитым и упрямым вздохом закрывает книгу, заложив ее закладкой. Мы проезжаем примерно полмили, потом огибаем плавный поворот и направляемся к старому, маленькому, однако опрятному и ухоженному дому, окруженному высоким железным забором.

Хавьер Эспарца сидит на крыльце. Он старше меня минимум на дюжину лет, если не больше. Одет в темные джинсы и футболку цвета хаки и выглядит солдатом куда больше, чем люди в военной форме. Когда он встает, я вижу у него под рукой дробовик. А еще в кобуре у него на поясе висит полуавтоматический пистолет – мистер Эспарца носит его более открыто, чем мама, которая прячет наплечную кобуру под кожаной курткой. У его ног лежит огромный ротвейлер – с виду настоящий убийца.

Когда мистер Эспарца поднимается на ноги, то же самое делает и пес – мышцы напряжены, внимание сосредоточено на нас.

Мама выходит из машины первой, и я вижу, как мистер Эспарца слегка расслабляется. Он смотрит на своего пса, говорит что-то по-испански, и пес снова ложится – при этом держится совершенно спокойно, но не ослабляет внимания.

– Привет, Гвен, – обращается мистер Эспарца к моей матери, подходя, чтобы открыть ворота. – Какие-нибудь проблемы?

– Никаких, – отвечает она.

– «Хвоста» нет?

– Нет, – говорит Сэм, вылезая с водительского сиденья. – Ни впереди, ни позади. И ни одного дрона.

Я поднимаю брови и переглядываюсь с братом поверх багажника машины – мы уже вылезли наружу. «Дроны?» – одними губами произношу я, а вслух интересуюсь:

– Мы что, оказались в каком-то дурацком шпионском боевике?

– Нет, – возражает Коннор без единого намека на улыбку. – Это фильм ужасов.

Я проглатываю этот ответ на свой выпендреж и лезу в багажник, чтобы забрать свою сумку. Коннор достает свою. Поднятая крышка багажника на мгновение прячет нас от взрослых, и я быстрым шепотом спрашиваю:

– С тобой всё в порядке? Только честно.

Мой брат на секунду замирает, словно на стоп-кадре, потом смотрит прямо на меня. Глаза у него совершенно ясные. Он не выглядит встревоженным. Он вообще никаким не выглядит на самом деле.

– Не в порядке, – отзывается Коннор. – И ты тоже, так что перестань изображать, будто ты такая вся из себя ответственная.

– Я и есть ответственная, – высокомерно бросаю я ему, однако этим он меня, несомненно, уязвил. Не обращая на него внимания – потому что это лучшее, что я сейчас могу сделать, – подхожу к маме. Смотрю на пса, а он смотрит на меня. Они умеют чуять страх. А я до чертиков боюсь больших, злых и громких собак – с тех пор как одна из них бросилась на меня, когда мне было четыре года.

Я решаю взглядом показать ему, что не боюсь.

Коннор, остановившись рядом, тычет меня в бок. С силой. Я вздрагиваю и оглядываюсь через плечо. Он говорит мне:

– Собакам это не нравится. Не смотри ему в глаза.

– Ты что, заделался Говорящим-с-Собаками?

– Уймитесь вы, оба, – приказывает мама, и я молча тычу локтем назад, чтобы Коннор оставил меня в покое. Тот уклоняется с привычной легкостью, свойственной младшим братьям-занудам. – Хавьер, спасибо, что согласился на это. Даже не знаю, как тебя благодарить. Сейчас в этом мире есть всего три человека, которым я могу доверить своих детей, и вы с Кец входите в этот список.

Я все еще никак не могу привыкнуть к тому, что она зовет его Хавьером и на «ты». Представить себе не могу, что я тоже буду так его называть, особенно когда вижу его сейчас. Но я молча обещаю себе, что хотя бы попытаюсь. «Хавьер». Сэму достаточно лет, чтобы он мог быть моим отцом, но он… ну, Сэм. Мистер Эспарца… он другой. Клевый. Из тех людей, которые, по идее, мне нравятся, и, может быть, еще недавно так и было… но не сейчас. Может быть, когда мы поживем у него, мое прежнее отношение к нему вернется.

Я не люблю быть не в своей тарелке, поэтому делаю первое, что приходит мне в голову. Смотрю исподлобья на Хавьера Эспарцу, словно поверить не могу, что мне придется общаться с ним, потом встряхиваю головой, так что волосы падают мне на лицо, и издаю стон, притворяясь, будто моя сумка весит миллион фунтов.

– У нас будут спальни? Или нам придется спать в амбаре вместе с курами? – Когда мне не по себе, я нападаю. Это заставляет людей отойти с дороги и дать мне возможность сориентироваться. На этот раз я даже не жду, а прямо направляюсь к крыльцу и уже делаю два шага, когда вспоминаю про пса.

Он вскакивает с дощатого крыльца, словно подброшенный пружиной, и устремляет на меня взгляд своих огромных жутких глаз. Я скорее ощущаю, чем слышу его низкое тихое рычание и останавливаюсь, мгновенно осознав, что я подставилась. «Дура, дура, дура!»

Мистер Эспарца не двигается, только медленно протягивает руку к собаке, и рычание прекращается. Ротвейлер облизывает брыла и снова садится, миролюбиво пыхтя. Но я ни на секунду не покупаюсь на это миролюбие.

– Быть может, ты позволишь познакомить тебя с Бутом? Эй, Бут, веди себя хорошо.

Бут гавкает. Это громкий грудной лай, от которого мне хочется удрать прочь со всех ног, но я сдерживаюсь. Едва-едва. Бут встает, стекает вниз по ступеням – под гладкой шерстью перекатываются литые мышцы – и обходит меня по кругу. Я стою неподвижно, не понимая, что мне делать. Наконец Бут снова останавливается передо мной и садится.

– Э-э… – произношу я. Гениальная фраза. Но я больше ничего не могу придумать. Во рту у меня сухо. Я боюсь даже смотреть на пса. – Привет…

Медленно, очень медленно опускаю сумку наземь. Бут не шевелится. Я протягиваю к нему руку, он смотрит на меня в упор, потом поворачивает голову к мистеру Эспарце, точно спрашивая: «Она и вправду такая дура?» – потом обнюхивает мои пальцы и слегка касается их языком – мол, можешь быть свободна. Фыркает, словно ему не нравится вкус моего мыла, отворачивается и перебирается в тенек, где и укладывается, опустив голову на лапы. Вид у него совершенно разочарованный. Мне кажется, он ожидал, что день для него начнется с хорошей полномасштабной драки.

У меня с Бутом много общего.

Низко опустив голову и вообще не глядя на мистера Эспарцу, я спрашиваю:

– А теперь-то можно войти в дом?

– Конечно, – отвечает он. Голос у него спокойный и чуть-чуть веселый.

Не сводя глаз с Бута, я поднимаю свою сумку и медленно иду через открытое пространство к крыльцу.

– Хороший песик, – говорю Буту. Тот смотрит в сторону, однако чуть заметно виляет хвостом на мои слова.

Потом я поднимаюсь на крыльцо. Там стоит старое потрепанное кресло, а к стене возле двери все еще прислонен дробовик. Мне почти безумно хочется коснуться его, но, если я это сделаю, мама придет в ярость, поэтому я просто открываю дверь хижины и захожу внутрь.

– Круто, – кислым тоном произношу я, окидывая взглядом имеющиеся варианты.

Хижина совсем маленькая. Полагаю, тут совсем не так уж плохо: в камине горит огонь, прогоняя осенний холод, диван большой и с виду удобный, как и кресла. Рядом с маленьким кухонным уголком стоит такой же маленький обеденный стол, всё ужасно аккуратное и чистое.

Из главной комнаты ведут три двери: в санузел (один-единственный, боже ты мой!) и в две маленьких спальни. Я швыряю свою сумку на первую же кровать, которая попадается мне на глаза, и падаю ничком рядом с сумкой. Делаю глубокий вдох.

Кровать пахнет сосной и чистым бельем, и я крепко обнимаю подушку. По крайней мере, она такая, как нужно. В высшей степени.

– Эй, – говорит от двери Коннор. – А где буду спать я?

– А мне плевать, – бормочу я в подушку. – Я застолбила эту территорию под Атланту.

– Не будь такой с…

– Если ты назовешь меня так, как собрался, я напинаю тебе под зад, Коннор.

– Злюка, – произносит он вместо того, что намеревался сказать, и ругательство это звучит так по-детски, особенно будучи высказано тоном оскорбленной невинности, что я не могу удержаться от смеха. – Мне же нужно где-то спать.

– Ты займешь вторую комнату, – говорит мистер Эспарца, останавливаясь у него за спиной. Я бросаю на него быстрый взгляд и вижу, что он улыбается. – Та комната больше, но раз уж Ланни выбрала эту…

– Эй! – Я вскакиваю, но слишком поздно; Коннор уже вбегает во вторую комнату. Смотрю на мистера Эспарцу из-под завесы черных волос. – Это нечестно. – Он пожимает плечами. – Погодите… а где будете спать вы?

– На диване, – отвечает тот. – Все нормально, я привык и к худшему, а диван раскладывается в нормальную кровать.

Мистер Эспарца мыслит так же, как мама, которая всегда занимает самую ближнюю к двери комнату… чтобы оказаться между нами и тем, что может нам грозить.

– Надеюсь, вы не храпите, – фыркаю я.

– Ну да, храплю, – отзывается он. – Как целая лесопилка. Надеюсь, у тебя есть беруши.

Мне кажется, он шутит. Может быть. Не хочу спрашивать – на тот случай, если это не шутка. Просто падаю обратно на кровать, словно застреленная в упор, и смотрю в потолок. Он совершенно никакой. Да и вся комната… не будем о грустном. Зато она чистая, и в ней приятно пахнет. У меня в сумке есть пара вещей, которые смогут придать этой комнате больше индивидуальности. А у Коннора целая куча книг. Может быть, я смогу спереть штуки три-четыре.

Мистер Эспарца разворачивается, и я вижу, что в главную комнату входит мама, а за ней – Сэм Кейд.

– Хави, ты уверен, что всё в порядке? – В голосе мамы внезапно прорезывается неуверенность. На нее это совсем не похоже. – Знаю, что о таких услугах глупо просить. Я подвергаю тебя опасности и в то же время стесняю…

– Все отлично, – заверяет мистер Эспарца. – На некоторое время поселить у себя гостей – это даже мило. И вообще, дом может показаться ветхим, но он хорошо укреплен и оборудован сигнализацией и охранными прожекторами. У меня есть Бут, оружие и подготовка. С детьми все будет в порядке, Гвен. Я позабочусь об этом. – Он делает паузу, и я замечаю взгляд, брошенный им на Сэма. Я не могу точно сказать, что означает этот взгляд. – Выйти на охоту за твоим бывшим мужем – это дурацкая идея, Гвен.

– Да, дурацкая, – соглашается она. – Но я потратила несколько лет на игру в прятки, и сам видишь, что из этого вышло. Он манипулировал мной. Он направил меня именно туда, куда и хотел. Но теперь он сам в бегах, и я не позволю ему снова причинить вред моим детям.

Я впервые слышу, чтобы мама говорила всё вот так, напрямую. Ну, то есть понятно, о чем она думает: она должна встать между нами и ним. Я это знаю. Просто беспокоюсь о том, что может случиться.

Мама входит в мою комнату и садится на кровать рядом со мной. Я не хочу вести Прощальные Разговоры, поэтому начинаю разбирать вещи.

– Ты всегда первым делом распаковываешь сумку, куда бы мы ни приехали, – замечает мама, и я медлю, складывая рубашку. – Ты это заметила?

– А какая разница? – отзываюсь я, открывая ящик комода. Он пуст, из него теплым облачком выплывает запах кедровой древесины. Я буду пахнуть как дерево. Потрясающе. Я стопками складываю в ящике свое белье и носки, потом кладу футболки и рубашки во второй ящик.

– Коннор никогда так не делает, – продолжает мама. – Он всегда оставляет все в сумке.

– Ну да, он всегда готов бежать. А мне нравится чувствовать, что я не готова. – Хотя на самом деле я готова. На самом деле я точно знаю, где лежат все мои вещи, и в случае чего могу собрать сумку меньше чем за минуту.

Достаю из сумки оставшиеся футболки и перекладываю так, чтобы разгладить складки.

– Я думала, ты избавилась от этого, – говорит мама, и я понимаю, что она имеет в виду выцветшую футболку с изображением Шарлотты Землянички[3], которую я только что уложила в комод. Честно говоря, эта футболка смотрится странно в моем ящике, где вся одежда мрачных тонов: черного, красного, темно-синего. Я больше не девочка, любившая мультик о Шарлотте Земляничке. Я одета в свободные штаны с карманами на клапанах, молниями и карабинами, в просторную рубашку поло с вышитым на спине огромным узорным черепом-калавера[4]. Мои длинные прямые волосы окрашены в полуночно-черный цвет. Сегодня я не подвела глаза, и мне очень этого не хватает.

– Ну да, мне нравится эта футболка – на ощупь, – отвечаю я маме, потом задвигаю ящик, закрывая в нем ту девочку, которой я когда-то была. – Ну, вот. Дом, милый дом. Ты надолго нас тут бросаешь?

В моем вопросе звучит неприкрытая резкость, но мама выслушивает его не дрогнув.

– Не знаю. Я понимаю, что это тяжело, но мне нужно, чтобы ты не пыталась связаться со своими друзьями в Нортоне. Хорошо?

Ну конечно. Можно подумать, кто-то из моих друзей захочет сейчас говорить со мной. Я теперь не просто чучело в готских тряпках, я теперь отродье зла. И кроме того, у них у всех начались занятия в школе.

– А что насчет нашей учебы?

– Мне жаль, – отвечает мама. – Понимаю, как это неприятно. Но это временно. Хавьер и Кеция позаботятся о том, чтобы в мое отсутствие вы хоть чему-то обучались. Я надеюсь, меня не будет всего неделю, максимум две. Но мне нужно, чтобы ты…

– Вела себя ответственно, заботилась о Конноре… да, да, я все это знаю. – Закатываю глаза, потому что мы явно дошли до этой части разговора. – Ха, может быть, мы сможем охотиться, чтобы прокормить себя… Это будет весело. Суп из бельчатины – вкуснотища!

Залезаю в сумку. На самом верху лежит фотография – мы втроем смеемся, стоя перед домом в Стиллхауз-Лейк. Снимок делал Сэм. Это был хороший день. Я ставлю фотографию на комод и начинаю двигать ее туда-сюда, прикидывая, как она будет лучше смотреться. Но мама не попадается на эту наживку. Впрочем, меня это не удивляет. Наконец я говорю:

– Ты сказала Коннору, что не собираешься пристрелить папу.

– Я еду не за этим, – отзывается она, и это честный ответ, в котором учитываются все вероятности.

– Я хотела бы, чтобы ты это сделала, – выговариваю я. – Я хотела бы, чтобы он уже был мертв. Жаль, что они не казнили его в Канзасе. Ведь он именно за этим сидел в камере смертников, верно? – Я стараюсь, чтобы мой голос звучал ровно, а поза была уверенной. – Он ведь обязательно убьет еще кого-нибудь, да? И, может быть, даже нас, если сможет…

– Этого не будет. – Мама произносит эти слова мягким тоном. Я знаю, что она хочет обнять меня, но мама хорошо изучила «язык Ланни» и держится от меня на расстоянии вытянутой руки. Мне не нужны объятия. Я хочу сражаться, но она не позволит мне, и это полный отстой. – Его поймают и отправят обратно в тюрьму. И в должное время приведут приговор в исполнение. Так будет правильно. Если сделать по-другому – это будет просто месть.

– А что плохого в мести? Ты видела фотки тех трупов? Мам, если б это я висела там, на лебедке, разве ты не захотела бы мстить?

Мама замирает. Просто… закрывается. Мне кажется, это потому, что она не хочет, чтобы я знала, как сильно она хочет мести. Потом моргает и спрашивает:

– А Коннор видел эти снимки?

– Что? Нет! Конечно нет, я не настолько дура. Я ни за что не покажу их ему. Но смысл не в том, мама. Смысл в том, что отец не заслуживает того, чтобы жить, разве не так?

– У меня к этому эмоциональное отношение, и у тебя тоже. Поэтому не нам решать, что с ним будет. – Мама говорит все это, но я четко вижу, что она вовсе так не чувствует. Она хочет, чтобы он был мертв с гарантией, хочет настолько сильно, что ее трясет. Но мама старалась воспитывать меня совсем не так. Полагаю, это хорошо и правильно.

Я переворачиваю сумку вверх дном, и оставшиеся в ней вещи высыпаются на кровать. В основном это косметика. Альбом для скрапбукинга, к которому прилагался нелепый, ненадежный замо́к – Коннор сказал, что может вскрыть его скрепкой. Дневник, тоже с замочком. Я люблю делать записи от руки, на бумаге. Мне нравится думать, что это долговечнее, чем бложики в Интернете – там только пиксели, которые могут исчезнуть в одно мгновение. Стереться, как будто их и не было.

– Ланни, моя задача – защищать вас от вашего отца. Вот поэтому я еду за ним. Ты понимаешь это?

Верчу в пальцах тюбик губной помады – оттенка «алая тень», – а потом кладу его на комод.

– А я должна защищать от него Коннора, – отвечаю я. – Я это понимаю. Мне просто хреново от этого, вот и всё. Мне хреново вот от чего: что бы мы ни делали, как бы ни старались, все равно все крутится вокруг него. Весь смысл наших действий – только в нем.

На этот раз мама обнимает меня и прижимает к себе. С силой.

– Нет. Смысл в том, чтобы наконец выкинуть его из нашей жизни. Мы – не его. Мы – наши.

Я обнимаю ее в ответ, но всего на секунду, потом высвобождаюсь, падаю на кровать и нацепляю на шею наушники.

– А когда я получу свой ноутбук обратно, госпожа начальница?

– Когда всё это закончится.

– Я знаю, чего нельзя делать. Ты даже можешь установить на него «родительский контроль».

Мама улыбается:

– Но ты же умная девочка, способная взломать его за две секунды, едва я выйду из комнаты. Так что – нет. Прости, но все будет только тогда, когда это закончится.

Я бросаю на нее свой Фирменный Взгляд. Но это не действует.

– Я позвоню вечером, – говорит мама, и я пожимаю плечами, как будто мне все равно, сделает она это или нет. Только вот мне не все равно. И мы обе это знаем.

Когда я чисто ради собственного удовольствия завершаю свой макияж, то обнаруживаю, что мама уже вышла в основную комнату и сидит у кухонного стола. Напротив нее – Коннор. Хавьер ставит перед моим братом стакан с водой, но тот не обращает на это ни малейшего внимания. Он смотрит только в книгу. Мама берет его стакан и отхлебывает, но Коннор игнорирует и это тоже.

– Должно быть, интересная книга, – говорит она. Я усаживаюсь в одно из кресел у окна. Они и вправду удобные, я не ошиблась. Перекинув ногу через подлокотник, наблюдаю спектакль, как мама пытается мягко пробиться через стену, за которой спрятался Коннор, а тот притворяется, будто ее вообще здесь нет.

Наконец он сдается, чтобы коротко ответить:

– Да. – Аккуратно вкладывает между страниц потрепанную закладку, закрывает книгу и кладет на стол. – Мама, ты вернешься?

Я вижу его глаза. И их взгляд меня тревожит. Я больше не могу понять, о чем думает мой брат. С тех пор как Лэнсел Грэм украл нас, Коннор не чувствует себя в безопасности, я это вижу. Он так верил в то, что мама сможет полностью уберечь нас от всего, сможет не дать никому в мире причинить нам вред, и когда она не сумела этого сделать, для него ее неудача была полной и окончательной. Несмотря на то что мама не была ни в чем виновата, а потом к тому же пришла спасти нас – я знала, что она придет.

Но я не знаю, как починить моего брата.

Мама, конечно же, говорит правильные вещи и обнимает его. Он быстро вырывается, как обычно… Коннор не любит объятий, особенно при посторонних. Но сейчас причина не только в этом.

Мама целует меня в лоб, и я снова обнимаю ее, уже по-настоящему, но не говорю ничего. Сэм, который до этого молча стоял, прислонившись к двери, подходит ко мне и говорит:

– Позаботься о своем брате, ладно?

Сэм – хороший человек. Я долго, очень долго относилась к нему настороженно, но я видела, как он без лишних слов и шума совершает ради нас невероятные поступки – он сражался, чтобы спасти нас, когда наши жизни висели на волоске. И я верю, когда он говорит, что ему не плевать на нас.

И я также думаю, что для него это тяжело, потому что наш папаша-маньяк ни за что ни про что убил сестру Сэма, и когда тот смотрит на нас, то не может не видеть во мне и в Конноре частицу Мэлвина Ройяла. Иногда я часами рассматриваю себя в зеркале, выискивая малейшее сходство с отцом. Волосы у меня скорее мамины. Но мне кажется, что мой нос формой напоминает отцовский. И подбородок тоже. Я смотрела в Интернете, со скольких лет делают пластическую хирургию, – я хочу избавиться от этого сходства.

Коннор иногда в точности напоминает отца, каким тот был в детстве, – я видела детские фотографии Мэлвина Ройяла. Я знаю, что это сильно беспокоит моего брата. И знаю, что он тратит уйму времени на навязчивые размышления о том, станет ли таким же… плохим.

Мама должна помочь ему. И как можно скорее. А если она этого не сделает, то сделаю я.

– Я позабочусь о нем, – отвечаю я Сэму, потом пожимаю плечами, делая вид, будто это не так уж сложно.

Но Сэм все понимает.

– И о себе тоже, крутая девчонка.

– Кого это ты назвал девчонкой? – вопрошаю я, ухмыляясь. Мы с ним не обнимаемся. Мы стукаемся кулаками, и он подходит к Коннору, чтобы так же попрощаться с ним.

Потом мама и Сэм исчезают за дверью, и мы выходим на крыльцо, где уже стоят Хавьер Эспарца и пес Бут, чтобы помахать на прощание. Впрочем, Бут не машет. Он все еще выглядит недовольным из-за того, что ему не позволили обглодать мне лицо. Я осторожно глажу его по голове. Он снова фыркает, но потом поворачивается к Коннору, и мой брат, не проявляя ни малейших признаков страха, садится рядом с псом и чешет ему между ушами. Бут закрывает глаза и приваливается к нему.

«Мальчишки», – думаю я, закатывая глаза.

Смотрю, как мама и Сэм садятся в машину. Я смотрю, как они уезжают прочь. Глаза у меня ясные и сухие, и я горжусь этим.

Мистер Эспарца говорит, что сделает на обед хот-доги с острым соусом. Коннора он припрягает резать лук.

Я ухожу в свою комнату, закрываю дверь и плачу, уткнувшись лицом в подушку. Потому что сейчас, как никогда прежде, боюсь того, что больше не увижу маму.

И что отец найдет нас.

3

Сэм

Мы уже целый час в дороге, а Гвен по-прежнему молчит. Я чувствую, как воздух вокруг нее буквально вибрирует от душевной боли.

– Ты в порядке? – Это неуместный вопрос, но я должен попытаться. Мне не нравится то, как она неотрывно, без всякого выражения смотрит на мелькающие за окном деревья, словно пытается загипнотизировать саму себя и тем самым найти успокоение.

– Я только что бросила своих детей, – произносит Гвен. Голос ее звучит странно. Я бросаю на нее быстрый взгляд, но дорога слишком узкая и извилистая, и я не могу даже на пару секунд оторваться от управления внедорожником. – Оставила их с… чужими людьми.

– Не с чужими, – возражаю я. – Перестань, ты ведь знаешь, что это хорошие люди. Они сделают все возможное, чтобы дети были в безопасности.

– Мне следовало остаться с ними. – По ее голосу я понимаю, что ей отчаянно хочется попросить меня повернуть обратно. – Я просто хочу обнять моих детей и больше никогда не выпускать их из виду. Я в ужасе… – Ее голос на несколько секунд делается почти неслышным, словно шорох ветра в траве, потом снова набирает силу: – Что, если я никогда к ним не вернусь? Что, если их заберут, пока меня нет?

Тон у нее настолько убитый, что я сворачиваю к обочине и останавливаю машину в синей тени деревьев.

– Ты хочешь вернуться?

Выключаю мотор и поворачиваюсь, чтобы взглянуть на нее. Не с осуждением, а с беспокойством. Мне нужно знать, что она готова исполнить задуманное нами. Если нет, то я не смогу винить ее, но в глубине души понимаю, что должен ехать, с нею или без нее. Мэлвин Ройял на свободе, и он намерен прийти за Гвен и этими детьми. Когда-то для меня это было местью, возмездием за мою сестру Кэлли, но теперь стало чем-то бо́льшим.

– Конечно же я хочу вернуться, – отвечает Гвен, потом делает глубокий вдох. – Но я не могу, верно? Если сейчас не буду сражаться за своих детей и защищать их, как я смогу когда-либо снова посмотреть им в глаза? Он придет за ними. И когда он это сделает, я должна преградить ему путь.

Сейчас Гвен – сплошной комок боли, удерживаемый в узде лишь ее стальной волей. И, глядя на нее, невозможно усомниться: она имеет в виду именно то, что говорит. Но я и не сомневаюсь, что это именно так, когда речь идет о Мэлвине Ройяле. Она встретится с ним лицом к лицу и не отступит.

– Мы намерены убить его, – говорю я. Это не преувеличение и не вопрос. – Мы понимаем друг друга, верно? Мы едем не для того, чтобы просто найти его, позвонить копам и вернуть его обратно в тюрьму. Пока этот человек жив, он продолжит вредить тебе всеми доступными способами. И я ни за что не позволю ему сделать это.

Я не собирался высказываться настолько прямо, но все же высказался. Если я и испытываю любовь к этой женщине, то это суровая любовь, опасная для нас обоих, – до тех пор пока призрак Мэлвина Ройяла наконец-то не упокоится безвозвратно.

– Да, – соглашается Гвен. – Мы намерены убить его. Это единственный способ обеспечить детям безопасность. – Я медленно киваю, потом улыбаюсь ей. Ее ответная улыбка выражает одновременно скорбь, виноватость и извинение. – Честно говоря, я никогда не думала, что буду напрямую рассуждать о том, что намерена стать убийцей. В трудной ситуации можно узнать о себе много странного.

Гвен кладет ладонь на мою руку, и я чувствую сквозь ткань жар этой ладони – словно раскаленное тавро. Отпустив руль, накрываю ее ладонь своей. Наши пальцы сплетаются. В течение долгого, долгого момента мы не произносим ни слова. Покой этой проселочной дороги, тень деревьев, отдаленные голоса птиц – всё это так далеко отстоит от тьмы в наших душах, что кажется, будто находится совершенно в другом мире.

Тишину разбивает звонок телефона, и мы одновременно тянемся к карманам.

– Мой, – говорю я и отвечаю на звонок, потому что мне знаком номер, высветившийся на экране: – Привет, Майк. Что случилось?

– И это ты спрашиваешь, что случилось? Сэмми, какого черта? Я что, звоню тебе поболтать о погоде?.. Такое вот дело, приятель: я откопал пару наводок на возможных участников проекта «Авессалом». Хочешь подсказку?

– Конечно, – отвечаю я. – Я так понимаю, это неофициально?

– Официально у меня нет основания даже спросить у кого-нибудь из этих уродов, который час, так что понимай как угодно. Так тебе нужна подсказка или нет?

У меня нет ни ручки, ни бумаги, поэтому я изображаю, будто пишу в воздухе, и Гвен понимает намек: она протягивает мне ручку и лист с договором об аренде внедорожника. Я выслушиваю два варианта, которые зачитывает Майк Люстиг, сразу же делаю выбор и озвучиваю его:

– Ясно. Мы берем на себя тот, что ближе к нам, в Мейкервилле.

– Будь осторожен, ладно?

– Ладно, – заверяю я Майка. – И ты тоже.

Тот, не прощаясь, дает отбой – вполне в его стиле. Я протягиваю бланк с записями Гвен.

– «Арден Миллер, Мейкервилл, Теннесси», – зачитывает она. – Мужчина или женщина?

– Не знаю.

– И где находится этот Мейкервилл, помимо того что он в Теннесси?

Теперь, когда у нас есть имя и направление поисков, дело кажется более реальным. Заставляет шевелиться. Я неожиданно улыбаюсь широкой улыбкой и включаю двигатель внедорожника.

– Этого я тоже не знаю. Первый пункт: купить карту.

В наши дни большинству людей это показалось бы странным, но никто из нас не может рисковать и выходить в Интернет – ведь «Авессалом» способен отслеживать всё.

Чем дольше мы остаемся в тени, вне поля зрения кого бы то ни было, тем лучше.

* * *

На купленной нами карте Мейкервилла не обнаруживается, и в конце концов я обращаюсь с вопросом к старику, который сидит в кресле-качалке перед магазинчиком самого провинциального вида. Старик смотрит на меня, прищурив глаза цвета старой меди – когда-то они, наверное, были темно-карими, – и качает головой.

– В Мейкервилле людям делать нечего, – говорит он мне. – Это место заброшено вот уже много лет. Даже почтовое отделение закрылось еще в шестидесятых. Там нет ничего, кроме развалин.

Звучит не особо обнадеживающе, но тем не менее я получаю указания, в какую сторону ехать. Наша цель находится довольно далеко, по меньшей мере в нескольких часах езды, и к тому времени, как мы достигаем окраин Нэшвилла, уже смеркается.

– Сядешь за руль, переночуем в машине или снимем комнату? – Я стараюсь, чтобы в этом вопросе не прозвучало даже намека на сближение, потому что, видит бог, сейчас совершенно не время для этого, даже если б такая возможность была. – Две комнаты, я имею в виду.

Гвен, как всегда, практична.

– Комната с двумя кроватями сойдет, – отвечает она. – Где-нибудь, где подешевле. Нет смысла приезжать в Мейкервилл усталыми и дожидаться там рассвета, верно?

– Верно, – соглашаюсь я. – Где-нибудь подешевле. Ясно.

Полчаса спустя выбираю местечко под названием «Френч инн» – придорожный мотель, лучшие дни которого миновали еще в пятидесятые годы, если не раньше. Это скучное кирпичное здание, выстроенное в форме буквы U, расположенное на склоне холма и обладающее скромной привлекательностью морга. На маленькой стоянке припаркованы две машины, номеров в мотеле приблизительно двадцать – весь первый этаж.

Я оборачиваюсь к Гвен, приподняв брови.

– Звонил Норман Бейтс[5]; он хочет, чтобы ему вернули занавеску для душа.

Гвен смеется – и это настоящий смех. Теплый.

– Выглядит заманчиво.

– «Бедбаг сентрал»[6] рекомендует, – отзываюсь я, поворачивая руль. Мы въезжаем на стоянку, такую же неровную и потрескавшуюся, как краска на дверях мотеля, и паркуемся на одном из множества свободных мест. – Жди здесь. Если тут есть камера, я не хочу, чтобы ты на ней засветилась.

У Гвен куда более узнаваемое лицо, чем у меня, и если нам повезло, то «Авессалом» еще не почесался раздобыть фотки моей физиономии. Для уверенности я надеваю кепку с эмблемой бейсбольного клуба «Майами марлинс», купленную в магазине распродаж, натягиваю ее пониже и направляюсь в мотель. Прежде чем закрыть дверцу машины, бросаю на Гвен пристальный взгляд.

– И заблокируй двери.

– Обязательно.

Она вооружена и отлично стреляет, и я не особо тревожусь, оставляя ее одну. Гвен Проктор никуда не пойдет – по крайней мере, не подняв шума. А если какой-нибудь случайный хищник решит на нее напасть, его ждет большой сюрприз.

Администрация мотеля, как и можно было ожидать, не проявляет ни малейшего энтузиазма относительно постояльцев. За стойкой сидит мужчина с обвисшим лицом и пустым рыбьим взглядом человека, который в этой жизни видел всё – и плевать хотел на бо́льшую часть увиденного. Я получаю на руки ключ с заляпанной пластиковой биркой, расплачиваюсь наличными и снова выхожу на стоянку. Вся процедура заселения занимает от силы две минуты.

Мы оставляем машину там, где припарковали ее, почти под самым прожектором, светящим с козырька мотеля, только забираем из нее все ценное. Нам отвели комнату под номером три, и когда я отпираю и распахиваю дверь, наружу просачивается знакомый запах хлорки и отчаяния. Угнетающий запах. По крайней мере, включив свет, я не вижу тараканов, разбегающихся в поисках укрытия, и обстановка выглядит достаточно чистой, хотя я не отказался бы пройтись по всем поверхностям ультрафиолетом.

Мебель выглядит куда менее приятно – такое впечатление, что ее купили на самой дешевой гаражной распродаже. На обвисшем потолке виднеются высохшие потеки воды. В комнате, как мы и запрашивали, две кровати, и я указываю Гвен на ту, что расположена ближе к санузлу, – единственно по той причине, что эта кровать находится дальше от входной двери. Смотрю, как Гвен приподнимает застиранное покрывало, свисающее до самого ковра, и наклоняется, чтобы заглянуть под кровать. Потом достает из своей сумки фонарик и проверяет снова.

– Что ты высматриваешь? – интересуюсь я.

– Страшных типов, – отвечает она. – Трупы. Закладку метамфетамина. Кто знает?

Неожиданно мне кажется, что проверка – чертовски хорошая идея, поэтому я одалживаю у Гвен фонарик. Стою, наклонившись и рассматривая мумифицировавшийся презерватив и по меньшей мере три пустых бутылки – печальные следы прошлых постояльцев, – и одновременно спрашиваю:

– Пойдешь в душ вечером или утром? Потому что, полагаю, горячей воды здесь хватит только на кофемашину и на двухминутный душ раз в несколько часов.

– Лучше вечером, – отвечает Гвен. – Тебе не нужно сперва сходить в туалет?

Выпрямляюсь и качаю головой. Гвен избегает смотреть на меня прямо. Она подхватывает свою сумку и несет в санузел, и я слышу, как дверь со щелчком запирается на щеколду.

Я могу либо сидеть и слушать, как она раздевается, ибо сделать что-нибудь полезное. Выбираю сходить за едой.

Вернувшись, обнаруживаю, что Гвен уже вышла из душа, и запах отчаяния в номере сменился теплым фруктовым ароматом. Она полностью одета, не считая обуви, и я это одобряю. Уязвимость во время сна – это не то, что я бы порекомендовал в нашем положении. Протягиваю ей пакет с бургером и картофелем фри вместе с банкой газировки, и некоторое время мы просто сидим на разных кроватях, утоляя аппетит.

– Мне нужно спросить, – произносит Гвен. – Это звонил твой друг из ФБР? Майк?

Я молча киваю. Над говяжьими котлетами в этих бургерах кто-то явно жестоко поиздевался, но я все равно съедаю всё до кусочка. Моему организму нужно топливо.

– А почему агент ФБР помогает нам?

– Потому что иногда я оказываю ему услуги, и на сегодня он в долгу передо мной не менее трех раз. Кроме того, ему не хватает людей для работы на местах, и он считает, что я, вероятно, более надежен, чем полиция штата.

– Только «вероятно»?

Я пожимаю плечами:

– Майк не из тех людей, которые могут полностью доверять кому-то. Он не поведал мне никаких подробностей относительно своей наводки, так что вся его информация записана на этой самой бумажке. «Арден Миллер, Мейкервилл». Адреса у него нет, но Майк сказал, что это нам не понадобится. Если Мейкервилл – город-призрак, то это, скорее всего, правда.

– И как этот человек по имени Арден связан с Мэлвином?

– Люстиг возглавляет отдел, занимающийся расследованием деятельности опасных интернет-групп. За «Авессаломом» они следят, и, должно быть, Арден как-то связан с этим.

– Так мы имеем дело с отшельником? С выживальщиком? С кем?

– Понятия не имею, – отвечаю я. – Но мы должны быть чертовски осторожны.

– Да, кстати, об этом… Прежде чем мы направимся прямо в тот городишко, нужно попытаться узнать что-нибудь об этом Ардене Миллере и попробовать найти какую-нибудь карту этого места. Утром мы можем завернуть в местную библиотеку. Я пошарю оттуда в Интернете, а ты пороешься в книгах. Как тебе такой план?

– Разумно. – К этому моменту мы уже доедаем бургеры – приканчиваем их с быстротой, свидетельствующей о том, что нам не хочется распробовать их вкус. Я выбрасываю обертки в мусор и, раз уж все равно поднялся, пристально осматриваю дверь. Она запирается на хлипкую цепочку, которую явно уже несколько раз рвали, а дверь и рама, судя по виду, не выдержат даже сильный ветер, не то что хороший пинок.

– А что у нас с санузлом? – спрашиваю я. – В плане безопасности, естественно.

– Там есть окно, но оно маленькое, забрано решеткой, и пожарного выхода нет.

– Значит, не будем учинять пожар. – Я подтаскиваю к двери стул с обивкой цвета детской неожиданности и подпираю им дверную ручку. Вряд ли это особо поможет, но это лучше, чем ничего.

– Во сколько ты собираешься встать утром? – спрашивает меня Гвен. Голос ее звучит немного напряженно. Нервы. Это вполне обычный вопрос, но ощущение такое, что он задан супругу или любовнику, и мы оба чувствуем этот тайный смысл, буквально висящий в воздухе. Я отхожу к своей кровати, снимаю с пояса джинсов кобуру и кладу на прикроватный столик. Наплечная кобура Гвен уже висит на спинке кровати, словно некая зловещая деталь снаряжения для БДСМ-игр.

«Наверное, лучше не думать в этом направлении», – говорю я себе и, наклонившись, начинаю расшнуровывать ботинки.

– Семь часов – достаточно рано, – отвечаю я. – Или в какое там время нападают волколаки?

– Мне кажется, мы скорее на территории зомби, – отзывается Гвен. Она сидит, скрестив ноги, поверх покрывала, но потом поднимается, откидывает одеяло и, удостоверившись в отсутствии клопов, заползает в постель. – Ну ладно, спокойной ночи.

Звучит это неловко. И ощущается так же.

Мой второй ботинок падает на пол. Я задвигаю оба ботинка под столик, где смогу без труда дотянуться до них в случае чего, потом откидываюсь на подушку. Матрас комковатый и продавленный – вполне в тон моему подавленному настроению.

– Доброй ночи, Гвен. – Это тоже звучит нелепо.

В течение нескольких долгих секунд в комнате царит тишина. В глубине моей груди зарождается смех, такой же глупый и неудержимый, как взболтанная бутылка шампанского, и в конце концов я, не в силах подавить его, начинаю смеяться.

Гвен тоже смеется. Это славный, очищающий смех, и после него в этой унылой комнате словно бы становится светлее.

– Извини, – выдавливаю я наконец. – Просто это выглядит так вежливо… Черт побери, мы ведь взрослые, верно? Почему это так…

– Хороший вопрос, – отзывается она, повернувшись на бок, чтобы видеть меня. Мне больше не смешно. – Так почему?

– Ты знаешь почему, – говорю я ей.

– Я хочу услышать, как ты скажешь это вслух – всего один раз.

– Потому что между нами стоят мертвые, – произношу я, и в один миг все веселье испаряется. Правда настолько ужасающа, что нависает над нами, подобно призраку, и по моему телу пробегает дрожь, кожа покрывается мурашками. – Начиная с моей сестры.

Гвен, не дрогнув, встречает эту призрачную правду лицом к лицу.

– И все те девушки, которых я должна была суметь спасти. Даже сводный брат Мэлвина… ты знаешь, что он покончил с собой? Он не мог больше выдержать отчуждения, которым оказался окружен в своем маленьком городе, и преследования со стороны всех этих диванных интернет-воинов. – Она сглатывает, и я жалею о том, что вообще поднял эту тему. – В своем последнем посте в соцсетях он заявил, что это была моя вина, что если б я была хорошей женой, Мэлвин никогда бы…

– Это полная хрень, – прерываю я ее. Мой голос звучит сердито, вопреки моим намерениям. – Ты в этом совершенно не виновата. Винить тебя глупо. – Умолкаю на секунду, потом на другую, потому что стою на грани признания в том, в чем не намерен был признаваться. Потом переступаю эту грань. – Я выслеживал брата Мэлвина. Так же как выслеживал тебя. Я знал, где он живет. Я знал, где живете вы все.

Гвен застывает, и я вижу, что она колеблется. На самом деле она не хочет задавать этот вопрос, но, как всегда, не станет поворачивать назад.

– Ты посылал ему «письма ненависти», Сэм?

Я смотрю на потек на потолке – ржавого цвета и неправильной формы, напоминающей очертания Австралии. Мои колебания тянутся очень долго, прежде чем я собираюсь с духом, чтобы сказать:

– Да, посылал. И тебе тоже. В то время это казалось правильным и легким. Своего рода правосудием. Но эти письма просто уничтожали тебя в замедленном темпе, по одному письму за раз. И я сожалею об этом. Боже, Гвен, я ужасно сожалею.

На последних словах в моем голосе прорезается болезненная хрипотца, и я знаю, что Гвен слышит это. И понимает, что эта боль так же искренна, как смех, с которого начался этот разговор.

Краем глаза я вижу, как Гвен встает с постели. Она садится на край моей кровати и берет меня за руку. В голливудском фильме в этот момент заиграла бы музыка, мы поцеловались бы, и между нами вспыхнула бы неожиданная страсть – а дальше пошла бы эротическая нарезка: обнаженные тела, озаренные мягким золотистым светом, снятые под странными углами.

Но мы не в фильме, и нам больно, и вместо этого я просто рассказываю ей полушепотом о той ненависти, которую когда-то испытывал. Рассказываю о том, как был одержим жаждой кровной мести. Это не романтично. Это отвратительно. Но, отзвучав, этот рассказ, точно так же как и смех несколькими минутами ранее, оставляет в воздухе странное ощущение чистоты.

Гвен сжимает мою руку и говорит:

– Все это время ты ненавидел его. Не меня. По крайней мере, сейчас у нас обоих есть правильная цель.

В том, что она сейчас сделала, заключается милосердие – такое редко встретишь. Это прощение, жалость и понимание, и я, не думая, подношу ее руку к губам и нежно целую ее пальцы. Я мог бы по памяти нарисовать ее – до последней черточки. Абрис ее ладони выжжен на моей руке с почти осязаемой четкостью.

Потом я отпускаю ее руку. Я ничего не говорю. Не могу.

Гвен выжидает несколько секунд, но я не шевелюсь, и она возвращается в свою кровать. Я слышу, как шуршит одеяло. Гвен выключает свет, и в комнате становится темно.

Черт возьми, я дурак.

Я сплю плохо. Мне раз за разом снится человек, прыгающий с крыши шестиэтажного здания в деловом центре Топики. Я читал в газетах об этом самоубийстве. Брат Мэлвина пришел на работу, одетый в новенький костюм, поднялся на крышу, снял галстук и ботинки. Потом аккуратно положил их рядом со своими часами, бумажником и письмом, в котором он извинялся перед своим начальником за весь этот беспорядок… а потом шагнул с крыши. Это было два года назад, безоблачным июньским днем.

Но когда во сне я вижу лицо падающего с высоты человека, то понимаю, что это не брат Мэлвина. Это я.

4

Гвен

Мы проводим целый день в публичной библиотеке, обшаривая полки и Интернет – и платя грабительские цены за распечатку материалов, – и в итоге получаем папку, примечательную своим малым объемом, однако это вся информация о Мейкервилле и Арден Миллер, которую нам удается найти. Мы засекаем четырнадцать человек по имени Арден Миллер, но лишь двое из них проживают в Теннесси, и один из них живет в доме престарелых – вряд ли это тот, кто нам нужен. Остается только один, точнее, одна Арден Миллер – высокая, рыжеволосая, тридцати четырех лет от роду, примечательная тем, что в таком возрасте у нее нет ни единой учетки в соцсетях. Мы нашли несколько фотографий, на которых она отмечена, но их совсем мало, к тому же на всех Арден Миллер вышла нечетко. На самом лучшем из этих снимков она носит шляпу с широкими обвисшими полями и огромные солнцезащитные очки, к тому же наполовину отвернулась от объектива, придерживая свою шляпу, чтобы не унесло порывом ветра.

Я понятия не имею, зачем мы ищем ее или почему, черт побери, она живет в такой глуши, в городке, заброшенном вот уже сорок лет. Или, если уж на то пошло, почему Майк Люстиг хочет, чтобы мы искали ее, если не считать того, что она каким-то образом связана с делом моего бывшего мужа.

Мы снова проводим ночь все в том же «адском мотеле», и я благодарю Господа за то, что напряжение между нами ослабло. Теперь все кажется яснее. Проще. И когда засыпаю, я впервые за долгое время чувствую себя в безопасности. Это уже немалое достижение, потому что «Френч инн» по-прежнему выглядит так, словно за годы своего существования он был безмолвным свидетелем сотен ужасных преступлений.

На следующий день мы отправляемся в Мейкервилл. Едем по таким глухим местам, что можно было бы без труда поверить, будто на всей земле не осталось никого, кроме нас, – если б не вездесущие самолеты, бороздящие небо над нашими головами и оставляющие инверсионные следы в атмосфере. Дорога несколько раз поворачивает, становясь все более узкой и ухабистой; она ведет вверх, в холмы, труднопреодолимые как для пеших туристов, так и для внедорожников.

Я сделала приблизительный расчет километража и сейчас предупреждаю Сэма о том, что мы близко к цели. Сворачиваем к обочине и оставляем машину на небольшой прогалине за деревьями, так что ее почти не видно с дороги. Потом направляемся по пешеходной тропе туда, где некогда находился Мейкервилл. Если верить хроникам, это место никогда не было особо процветающим; когда перестала действовать железнодорожная ветка, немногие предприятия, открытые здесь, разорились, и большинство обитателей переехали куда-нибудь или же умерли, цепляясь за свои разрушающиеся дома. В 1970-х годах закрылась почтовая контора, совмещенная с универсальным магазином, и магазин антиквариата, который, скорее всего, был оставлен с дверьми нараспашку и с вывеской «БЕРИТЕ, ЧТО ХОТИТЕ» в витрине. Мы нашли вырезку с выражениями печали по умершему своей смертью городку – заметка была написана в том самодовольном тоне, которым обитатели больших городов повествуют о скорбях сельских жителей. А после… ничего.

Мы сомневаемся, что нам удастся обнаружить что-либо значительное, и когда выходим из леса, чтобы взглянуть с холма на маленькую долину, где располагался город, то в свете полуденного солнца он выглядит как декорация к фильму. Четырехэтажные здания на главной улице все еще стоят – в основном потому, что некогда были построены из кирпича; но большинство других домов, возведенных из дерева, находятся на разных стадиях разрушения – потемневшие от непогоды, подгнившие, покосившиеся или же рухнувшие окончательно. Катастрофа в замедленной съемке. Некоторое время мы наблюдаем, припав к земле, однако не замечаем никакого движения – лишь птицы порхают туда-сюда, да пару раз между домами проскальзывают тощие бродячие коты. Дверь, висящая на одной петле, зловеще скрипит на ветру.

– Если Арден Миллер здесь, – говорю я, – она должна быть в одном из кирпичных зданий. Верно?

– Верно, – соглашается Сэм и встает. – Давай договоримся прямо сейчас: мы не будем стрелять, пока не выстрелят в нас. Хорошо?

– Может быть, сделаем исключение для ножей? И для дубинок?

– Ладно, – Сэм кивает. – Но смертельных ран не наносить. Нам нужно расспросить Арден, а не приволочь ее тушку в качестве трофея.

Это ставит нас в очень невыгодные условия. Но он знает это.

Когда мы спускаемся по холму, я замечаю отблеск стекла под какими-то косо наваленными рекламными щитами и дергаю Сэма за рукав, привлекая его внимание. Мы подходим ближе, чтобы рассмотреть. Это машина. И не какой-то реликт, оставшийся здесь со времен, когда городок был населен; это средней величины автомобиль, похоже, топливосберегающий, не старше пяти лет. Мне повезло, что я его заметила. Кто-то приложил усилия для того, чтобы спрятать его; судя по блеску, который я заметила, машина отнюдь не брошена здесь. Скорее всего, ее припарковали совсем недавно.

Мы подбираемся к машине, держась как можно более скрытно. Я осторожно касаюсь ладонью капота – холодный. Стараюсь действовать так, чтобы не сработала сигнализация… и это наводит меня на мысль. Я переглядываюсь с Сэмом – мы опять думаем совершенно синхронно.

– Сделай это, – командует он.

Я с силой дергаю за ручку дверцы – заперто, – и тишину разрывает прерывистый вой, болезненно отдающийся в ушах. Мы с Сэмом прячемся в тени и ждем. Вскоре из открытых дверей одного из кирпичных зданий выбегает тощая рыжеволосая женщина, отбрасывает в сторону щиты и сердито смотрит на машину. Мигающие фары и поворотники заливают ее лицо то ярко-белым, то золотистым светом, она нашаривает в кармане куртки ключи и выключает сигнализацию.

В наступившей тишине я спрашиваю:

– Арден Миллер?

Она едва не падает и начинает быстро пятиться назад, но Сэм преграждает ей путь, и она отскакивает от него к машине, едва не карабкаясь на капот. Я вижу на ее лице страх.

– Оставьте меня в покое! – кричит Миллер, потом бросается ко мне, надеясь оттолкнуть меня и сбежать.

Я спокойно достаю пистолет и навожу на нее, и она останавливается так резко, что в воздух летят сухие листья и гравий с дорожки. Руки женщины вздергиваются вверх, как будто к ним привязаны ниточки.

– Не убивайте меня, – просит она и начинает судорожно рыдать от ужаса. – О боже, не убивайте меня, прошу вас, я могу заплатить, я отдам вам все деньги, я все сделаю…

– Спокойно, – говорю я ей. Звучит как приказ; я понимаю, что это контрпродуктивно, поэтому сбавляю тон. – Мисс Миллер, никто не собирается причинять вам вред. Дышите глубже. Успокойтесь. Меня зовут Гвен. Это Сэм. Понимаете? Успокойтесь.

На третьем повторе до нее наконец доходит; она втягивает воздух ртом и кивает. Арден Миллер не очень похожа на свои фотографии. Волосы у нее по-прежнему рыжие, но обрезаны коротко и неровно, и сейчас она носит очки с толстыми линзами, увеличивающими ее голубые глаза. Она по всем стандартам симпатичная женщина, но есть в ней нечто…

Мне требуется пара минут, чтобы заметить это. Арден Миллер родилась отнюдь не женщиной, но смена пола была проведена почти безупречно. Она двигается совершенно правильно, с нужным распределением веса. Если и подвергалась пластической хирургии, то операции не оставили шрамов или иных заметных следов. Она выглядит более женственно, чем я, и действует тоже.

– Они послали вас? – спрашивает Миллер, переводя взгляд наполненных слезами глаз с меня на Сэма и обратно. – У меня их нет! Я клянусь, что у меня их нет. Пожалуйста, не причиняйте мне вреда, я вам все расскажу!

– Нет чего? – спрашивает Сэм, и она вздрагивает. Я жестом прошу его не настаивать, и он умолкает. Я прячу пистолет в кобуру.

– Знаете что, Арден, давайте просто где-нибудь присядем. Есть здесь место, где вам будет более удобно?

Она всхлипывает и промокает глаза с тщанием человека, который знает, как не размазать тушь. Потом говорит:

– В доме. Я хочу сказать, там почти ничего нет. Я приехала сюда, чтобы работать.

– Хорошо, – соглашаюсь я, – пойдемте в дом.

* * *

Работы Арден оказываются просто потрясающими. Я мало разбираюсь в искусстве, но даже я могу сказать, что при помощи красок она создает на холсте нечто феноменальное – увековечивает распад, разрушение и красоту. Она берет Мейкервилл и из мрачного превращает его в поразительный. К стенам прислонены на просушку шесть картин. Арден работает в помещении бывшей почты-магазина, где, как ни странно, еще уцелели стекла в витрине. Витрина выходит на восток, так что утром через нее проникает солнечный свет. Сейчас в помещении горят лампы, к тому же Арден где-то раздобыла вполне чистый диван. Мне кажется, она иногда остается здесь на ночь; на диване лежит скатанный спальный мешок, а в углу – достаточно новое туристическое снаряжение. Арден принесла сюда еще и старый стол с откидывающейся крышкой – явно утащенный из антикварного магазина, – который темнеет у дальней северной стены. На столе стоит ноутбук. Здесь нет вай-фая, так что она, вероятно, пользуется для выхода в Интернет сменным сотовым телефоном и анонимайзером. Я тоже так делаю.

Арден уже чувствует себя лучше; вид ее картин, ее берлоги явно придает ей спокойствия и силы. Она подводит нас к дивану, мы с ней присаживаемся, а Сэм остается стоять, рассматривая картины. Арден все время посматривает на него, но обращается она ко мне.

– Что вам нужно? – встревоженно спрашивает она. – Это они вас послали?

– Нас никто не посылал, – отвечаю я. Это не совсем правда, но достаточно близко. – Мы просто подумали, что вы, вероятно, сможете помочь нам, Арден.

Она чуть выпрямляет спину, и от меня не ускользает настороженный блеск в ее глазах.

– Помочь с чем?

– С «Авессаломом». – Я отчетливо выговариваю это слово и вижу, как ее охватывает острая паника. Она сидит совершенно неподвижно, словно боясь сломаться. Я продолжаю, действуя вслепую, наудачу: – Они охотятся и за мной тоже. И за ним. Нам нужно узнать, как остановить их.

Арден резко выдыхает и складывает руки на груди. Жест защиты – но не против меня.

– Я по большей части стараюсь держаться вне поля зрения, – отвечает она. – Так что они не могут меня найти. Вам тоже нужно так сделать.

– Я пытаюсь, – говорю я ей, потом пробую разыграть другую карту: – Когда вы покинули эту группу?

На этот раз она даже почти не колеблется. Я чувствую, что ей отчаянно хочется рассказать эту историю ради простого человеческого контакта. Дружеского тепла, пусть даже мимолетного.

– Примерно год назад, – отвечает Арден. – Понимаете, я никогда не состояла во внутреннем круге. Сначала это была просто игра. Троллинг педофилов. Травля людей, которые заслуживали это. Или… по нашему мнению, заслуживали. К тому же нам платили за то, что мы это делали.

На этот раз уже я выпрямляюсь. Никогда не рассматривала подобный вариант.

– Платили? Кто?

Арден смеется. Этот смех звучит как шорох листьев в сухом мертвом лесу.

– Можно подумать, я знаю… Но платили хорошо. И меня все устраивало, пока… пока я не узнала, почему мы это делаем. Мелкой сошке вроде меня об этом, конечно, не рассказывали, но как-то раз один из вышестоящих участников группы проболтался и упомянул об этом.

Я сглатываю. Почему-то мне отчаянно хочется пить, как будто я ползком пробираюсь через пустыню. Но сейчас я на самом деле оказалась на незнакомой территории.

– Вы расскажете мне? Почему они это делают?

– Потому что люди, которых они шантажируют, перестают платить. Тогда нас посылают, чтобы наказать этих людей и заставить снова раскошелиться, – отвечает она. – У «Авессалома» есть много чего на этих людей, и если те перестают платить, на них спускают всех собак. Знаю, что я сука, но не настолько же! – Арден снова смеется, и смех ее звучит ничуть не веселее, чем в прошлый раз. – То, что кто-то ради бабла разрушает жизни людей… это попросту неправильно.

Чтобы выйти из ступора, я пытаюсь заново пересмотреть тот образ «Авессалома», который существовал в моей голове прежде. Я считала их группой фанатиков-манипуляторов, занимающихся этим из чистой жажды власти над людьми и кровожадности… но теперь все сделалось куда серьезнее. Циничнее. Платил ли им Мэлвин за то, что они выслеживали меня? Каким образом? Сидя в тюрьме, он не имел доступа к деньгам. Быть может, оказывал им какие-то услуги взамен?

Иметь дело с увлеченными, сумасшедшими троллями-психопатами – это одно. Иметь дело с теми, для кого охота на людей – просто работа… это может оказаться намного хуже.

– Арден, – я подаюсь вперед, стараясь выразить искренность и добрые намерения, – почему «Авессалом» обратился против вас?

Ее лицо искажает гримаса, она взмахивает рукой, указывая на свое тело.

– Они узнали. Многие из них ненавидят женщин. И все они ненавидят транссексуалок. Все было замечательно, пока у меня был член. Когда у меня его не стало, они взъярились так, как будто я пыталась отрезать их собственные. Начали размещать посты обо мне. Я отбивалась. Когда это продолжилось, я скачала с сервера кучу их платежных документов и сказала, что, если они от меня не отвяжутся, я опубликую эти документы. Я думала, что это их остановит. – Арден отводит взгляд. – В тот день у меня в гостях была подруга. Я вышла, чтобы купить нам китайской еды. А когда вернулась, в моей квартире был пожар. Сгорело все здание, погибли семь человек.

– И… вы считаете, что это не было несчастным случаем, – говорю я. – Извините.

Она кивает, борясь с новым приступом слёз.

– На какое-то время они решили, что разделались со мной. Но я постоянно переезжала, искала места, где можно спрятаться. Одно хорошо – у меня есть картины, и специалисты из галереи искусства, которым я их показывала, сказали, что я очень хорошо пишу. Мне нужно продать эти картины и уехать в другую страну. Может быть, в другом месте будет проще… Возможно, в Швеции.

– Те файлы, которые вы скачали, – говорю я. – Арден… они все еще у вас?

Я молюсь, чтобы она сказала «да», но Арден лишь печально смотрит на меня и качает головой.

– Файлы хранились на флешке. Она сгорела вместе со всем остальным. Теперь мне нечем сдерживать их, и я напугана до смерти. А вы, Гвен?

– Я тоже, – признаю́сь я. – Вы уверены, что не знаете ничего, способного помочь мне?

Арден раздумывает над этим. Снимает со своих джинсов случайно прицепившийся рыжий волос и отпускает его, глядя, как тот падает в луче света.

– Я знаю одну вещь, – произносит она наконец. – Тот ублюдок, который больше всех доставал меня… я знаю, где он живет. Это было последнее, что я узнала перед тем, как меня напугали настолько, что я не стала копать дальше.

Смотрю на Сэма. Тот оборачивается к нам и кивает.

– Тогда… вы скажете нам? Может быть, мы наведаемся к нему вместо вас?

Арден складывает руки на коленях, садится очень прямо и смотрит мне в глаза. В ее взгляде я читаю вызов. Гнев. Страх. Но самое главное – решимость.

– Я не была хорошим человеком, – говорит она. – Я ненавидела себя, я думала, что весь мир – дерьмо и что все заслуживают того, что получают. Я хотела, чтобы все страдали так же, как я. Но с тех пор я изменилась. И мне жаль всех тех людей, которых я преследовала в Интернете. Никогда не думала… – Она умолкает и встряхивает головой. – Я знаю, что это ничего не значит. Но если вы сможете прижать этого типа, может быть, это будет верный шаг… У вас есть ручка?

Я оставила ручку и бумагу в машине, но Арден лишь пожимает плечами, отходит к столу и достает из ящика все нужное. Затем записывает что-то на листе бумаги, возвращается и протягивает его мне. Я моргаю, потому что ожидала увидеть адрес.

– GPS-координаты, – поясняет Арден. – Они указывают на хижину в заднице мира, в штате Джорджия. Но будьте осторожны, Гвен. Будьте очень осторожны. Я – ужасный человек, но этот тип – само зло. Мне даже думать о нем жутко.

– Спасибо, – говорю я, убирая бумагу. Потом встаю, но задерживаюсь на несколько секунд. – С вами все будет в порядке?

Арден смотрит на меня снизу вверх. Глаза у нее ясные, идеально очерченный подбородок решительно вскинут. Я узнаю́ этот взгляд. Видела его в зеркале. Он возникает, когда ты обуздываешь свой страх и используешь его как топливо для того, чтобы двигаться дальше.

– Пока что – нет, – отвечает Арден. – Но когда-нибудь будет. Да. Будет.

Я протягиваю ей руку, и она пожимает ее. Сэм подходит ближе, и я вижу, как тело Арден слегка напрягается. Она боится мужчин, и я задумываюсь о том, какие жестокости ей пришлось претерпеть. Но Сэм просто протягивает руку, как и я, и Арден в итоге отвечает рукопожатием и ему.

– Вы действительно хорошо рисуете, – говорит он ей. – Продолжайте и дальше. И берегите себя.

Она улыбается ему – слабо, настороженно.

– Буду. И вы тоже. Оба.

* * *

Звоню детям из телефона-автомата – трубка липкая от пота и пахнет прокисшим пивом. Коннор, как обычно, молчалив, а Ланни выдерживает вежливый отстраненный тон, и это показывает мне, как она злится на меня за мой отъезд. Меня это раздражает. Меня раздражает то, что мне пришлось оставить их. «Это ненадолго. Быть может, эта разлука пойдет нам на пользу».

Повесив трубку, я думаю о том, что, может быть, нужно предоставить Сэму продолжать погоню без меня. Но, несмотря на всю боль и вину, я знаю, что, скорее всего, не сделаю это. Мне нужно остановить Мэлвина.

«Еще несколько дней».

Для того чтобы добраться по указанным GPS-координатам, которые дала Арден, нам требуются еще сутки, и я надеюсь, что это не просто случайные цифры, которые она нацарапала, чтобы отделаться от нас. Однако Арден права, эти координаты ведут в полную задницу мира в Джорджии – такую глухомань не везде и найдешь. После небольшой дискуссии Сэм звонит своему другу, агенту Люстигу, и мы пересказываем ему то, что узнали от Арден. Люстиг заявляет, что проверит всё, когда у него образуются свободные люди.

Мы решаем, что это, возможно, никогда не произойдет и что нам недосуг ждать.

Несколько часов спим во внедорожнике, припарковав его на обочине трелевочной дороги, и когда Сэм наконец будит меня, уже стоит ночь. Холодная и сырая. Влага, оседающая из воздуха, рисует изящные кружевные узоры на лобовом стекле нашей машины.

– Нам нужно выдвигаться, – говорит Сэм. – Посмотрим, дома ли этот тип.

– Сообщи Люстигу, что мы идем туда, – предлагаю я.

– Майк скажет нам не ходить.

– Ну, тогда пусть сам тащится сюда и попробует остановить нас.

Сэм улыбается, набирает номер и попадает на автоответчик. Оставляет Люстигу краткий отчет о том, где мы находимся и что собираемся сделать, потом выключает телефон и кладет его в карман. Я тоже выключаю свой аппарат.

– Готова? – спрашивает он меня. Я киваю. И мы идем.

Это трудный подъем по крутому скользкому склону, и если б мы не знали, куда направляемся, то, несомненно, пропустили бы эту точку.

Я опускаюсь на колени под прикрытием невысокого кустарника, в тени кривой сосны. Маленькая хижина, максимум в две комнаты, но поддерживается в хорошем состоянии. Окна закрыты пестрыми занавесками. Аккуратная поленница ждет того времени, когда сможет подарить обитателями дома тепло и уют. Но сегодня никто не топит печь. Из трубы не идет дым.

В главной комнате мерцает свет. «Кто-то дома». Мы с Сэмом условились пронаблюдать и сообщить о том, что увидим, но внутрь не входить, пока не убедимся, что там никого нет. После предупреждения Арден нам вовсе не улыбается ввязаться в драку с психопатом. Поэтому мы намерены подождать, пока он уйдет… или вернуться попозже. Мне холодно, и я склоняюсь ко второму варианту, потому что вокруг и так непроглядно темно, а ветер совсем ледяной, такой, что у меня даже слезы наворачиваются на глаза. Каждый порыв буквально режет щеки, словно острый край бумаги. У меня окоченело все тело, я хочу вернуться домой, обнять своих детей и не разжимать объятия. Никогда.

Но я жду в течение нескольких долгих часов, пока в хижине мерцает свет, включается и выключается телевизор. «Уходи», – молю я человека внутри, но тот не уходит. Мысленно я прикидываю, что бы мы хотели получить от этой вылазки. Написанный от руки перечень настоящих имен других хакеров «Авессалома» – это было бы здорово. Такого, конечно же, не будет. Но мне пригодились бы какие-нибудь зацепки в Интернете, которые мы могли бы передать ФБР, чтобы те прошли по этому следу. Друг Сэма может добыть для нас полезные сведения.

Впрочем, по меньшей мере, мы нашли для Майка Люстига подозреваемого. Это уже должно кое-чего стоить.

В хижине играет радио. Что-то тихое и низкое. Кажется, джаз. Может быть, это стереотипы, но я ожидала, что хакер будет слушать треш-метал. Колтрейн[7] здесь звучит почему-то совсем неуместно. Я отмечаю это лишь в тот момент, когда музыка умолкает; примерно минуту спустя в переднем окне зажигается свет. Со своей позиции за кустами мне не видна та сторона дома, но я вижу золотистый отблеск, падающий из окна на землю. И вижу, когда он тоже исчезает.

Наша цель ложится спать. «Наконец-то». Включаю телефон, чтобы посмотреть, сколько времени. Почти два часа ночи. Сэм бесшумно поднимается на ноги, и я пытаюсь сделать то же самое. Я сильна и неплохо натренирована, однако ползанье по ночному лесу не входит в число моих навыков. Я просто стараюсь не сделать никаких явных глупостей. Сэм чиркает ладонью поперек горла – «с меня довольно»; он хочет временно оставить это и попробовать завтра. Нам нужно выбрать время, когда этого типа не будет дома, дабы избежать столкновения с ним. Я все понимаю, но меня злит эта задержка: быть так близко и не получить никаких ответов…

«Ты никому не хочешь причинять вреда, Гвен», – говорю я себе. Это вещают ангелы моей души. Мои демоны же кричат, что я, несомненно, хочу этого, что я хочу приставить пистолет к голове этого человека и потребовать ответа: по какому праву он превратил в ад мою жизнь и жизни моих невинных детей? Каким больным на всю голову ублюдком нужно быть, чтобы принять сторону маньяка, хладнокровно пытавшего и убивавшего ни в чем не повинных девушек? Да еще и получать за это деньги?

Я не хочу уходить. Я хочу войти туда и спросить. Но знаю, что Сэм прав, а я отношусь ко всему этому ужасно эмоционально и предвзято. Я хочу, чтобы мой бывший муж умер, потому что каждый момент, проведенный им на свободе, несет боль и смерть людям. И приближает Мэлвина ко мне и моим детям.

Я заставляю себя согласиться и киваю Сэму – «да». Мы не будем подходить ближе, мы уйдем и вернемся завтра.

Мой глаз ловит размытое движение. Резко поворачиваю голову вправо и вижу, как маленький кролик выбегает из укрытия и мчится через открытое пространство перед хижиной. За ним бежит черный кот – охотник преследует добычу. Оба движутся совершенно беззвучно. Жизнь и смерть – и все происходит у нас на глазах…

Бегущий кролик преодолевает примерно четверть пути через прогалину, когда неожиданно вспыхивает свет, ослепительно яркий, направленный так, чтобы осветить весь полукруг перед хижиной. «Датчики движения!» Я снова приникаю к земле и вижу, как Сэм делает то же самое. Мысленно даю себе пинка за то, что не рассмотрела прожектор, однако его сложно увидеть, пока он не включается, превращаясь в шар белого огня. Прожектор установлен глубоко под свесом остроконечной крыши, и когда я поднимаю руку, чтобы заслонить глаза от нестерпимого сияния, кажется, вижу, что он защищен чем-то вроде проволочной сетки.

До него нелегко добраться, его трудно обесточить или обмануть.

Кролик замирает, не пробежав и половины двора. Кот прыгает и впивается зубами ему в загривок. Кролик издает звук, до жути похожий на человеческий крик. Этот тихий писк обрывается, когда кот яростно встряхивает его, сжимая пасть. Коты – хорошие, эффективные убийцы.

Прикончив зверька, тот роняет обмякший меховой комок наземь, несколько раз поддает его лапой, потом уходит прочь, оставляя жертву лежать на месте.

Я думаю о своем бывшем муже.

Через тридцать секунд после того, как кот уходит, прожектор, срабатывающий от датчиков движения, выключается. Оглядываюсь на Сэма. Тот с угрюмым видом изучает место действия и наконец качает головой. Он считает, что эта хижина – очень плохое место. Вокруг нее витает ореол… я не знаю, как назвать это, разве что «тьма». Здесь наверняка происходили ужасные вещи. Я почти чувствую, как вокруг меня собираются призраки. Первый из участников группы «Авессалом», с кем я столкнулась, убил по меньшей мере двух девушек. А что сделал этот? Арден явно испытывала ужас перед ним.

Я впервые задумываюсь о том, один ли этот человек в своей хижине. Быть может, он разделяет пристрастия моего бывшего мужа? Быть может, держит здесь пленницу? Если мы уйдем прочь, то, быть может, оставим страдать кого-то еще?

Правильного выбора нет. По закону нам даже не положено здесь находиться. У нас почти ничего нет на этого человека, нет никаких доказательств того, что он сделал что-то плохое. Мы затеяли проникновение на частную территорию. Занимаемся преследованием, поскольку наблюдаем за этим местом уже несколько часов… и до сих пор даже краем глаза не увидели хозяина этого дома.

Все это время что-то грызло меня. А теперь вдруг смутный шепот на краю сознания превращается в крик. «Он должен был выглянуть наружу».

Охранный прожектор зажегся. Если этот человек так параноидально относится к тому, что сюда кто-то может заявиться, он должен был выглянуть наружу.

Я пытаюсь убедить себя, что он мог отвлечься, быть в другой комнате, в туалете, но все это по-прежнему бессмысленно. Хижина не настолько велика. Он все равно должен был хотя бы отдернуть занавеску или открыть дверь и заново включить прожектор, чтобы осмотреть окрестности.

Все эти лампы и телевизор включаются и выключаются с самого заката. В определенном порядке. Теперь, проигрывая все увиденное в памяти, я отчетливо это вижу.

Это просто таймеры. Боже… Там никого нет.

Конечно, я могу ошибаться, но мне наплевать. При виде смерти кролика, при виде капель крови, взлетевших в воздух, когда кот встряхнул его, я вспомнила фотографии, которые присылал мне этот человек – он или его мерзкие дружки. Снимки, которые очерняли жертв моего мужа, фотографии, на которых лица моих детей были прифотошоплены к телам жертв убийства и насилия, фото, изображавшие их в непристойном или ужасном виде. Этот человек – трус. Он скрывается здесь, в глуши, и терзает моих родных, – и вот я здесь, прямо у его порога. И не собираюсь уходить, не дав ему понять, что он больше нигде не найдет безопасности. Он нигде не спрячется от меня. Больше нигде.

Не думая о датчиках движения, я встаю и бегу к двери хижины.

Не успеваю сделать и пару шагов, как свет снова вспыхивает, но я не колеблюсь. Слышу, как Сэм бежит следом. Он не окликнул меня, и я немного удивлена тем, что Сэм последовал за мною. Я знаю, что он будет зол. Мы пересекаем открытое пространство и прижимаемся к стене по обе стороны от входной двери. Проходит, кажется, целая вечность, прежде чем свет выключается снова. Я моргаю, чтобы избавиться от кругов в глазах.

– Какого черта мы делаем? – шипит Сэм.

– Идем в дом!

– Гвен, нет!

– Да!

Нет времени для долгих споров, и он это знает. Бросает на меня взгляд, полный ярости и раздражения, однако все равно становится вполоборота, потверже расставляет ноги и впечатывает ботинок в дверь под самым замком. Дверь сотрясается, но не открывается. Сэм пробует снова. И снова.

Ничего. Эта дверь предназначена для того, чтобы выдержать худшее, чем удар ногой. Дверь – да, но не окна.

Обхожу хижину сбоку. Окно заперто, но раз уж мы за это взялись, я не намерена колебаться. Стекло оказывается вполне бьющимся, пусть даже толстым и двухслойным, и я, проделав достаточно большую дыру, протягиваю руку внутрь, нащупываю шпингалет и открываю окно, чтобы забраться внутрь.

Достаю пистолет, до этого мгновения лежавший в кобуре. Сэм уже держит оружие наготове, когда проскальзывает следом за мной и, перекатившись, встает на ноги.

Ни звука. Ни огонька. Я замечаю абажур и яростно нашариваю выключатель. Когда свет зажигается, мы видим пару обитых плюшем кресел, вязаный коврик, столик, на котором стоит лампа, книжные полки, на которых царит полный беспорядок, кухню с крошечной плитой и холодильником, выглядящим так, словно его сделали в пятидесятых годах.

Ни души.

Сэм не останавливается. Справа от нас дверь, он открывает ее и держит помещение под прицелом, пока я включаю верхний свет.

Двуспальная кровать, аккуратно застеленная темно-зеленым одеялом. За маленькой перегородкой – душевая и туалет.

Здесь тоже никого нет.

Сэм ныряет в крошечный санузел, затем выходит наружу.

– В душевой кабине все еще мокро. Но сегодня сырая погода, так что он мог уйти еще утром. – Смотрит на меня. – Тебе повезло. Гвен. Он мог быть и дома.

– Да ладно, он поставил всё на таймеры, а значит, его нет здесь. – Я фыркаю. – Если мы будем осторожничать, то ничего не добьемся, Сэм. И это не поможет мне защитить моих детей.

Сэм качает головой, однако не может винить меня за эти эмоции… он тоже любит моих детей, я это знаю. Наша дружба по всем стандартам может считаться странной, она не должна существовать, и иногда мне кажется, что я качусь на коньках по тонкому льду над жуткой темной пропастью. Но Сэм хочет того же, чего и я. И это никогда не изменится.

Стоя здесь, в этой хижине, я снова ощущаю ауру тьмы. Этот человек ведет тайную жизнь. Я не знаю, какими извращениями он занимается, но знаю, что это нечто ужасное.

Тяжело видеть это самое обычное место, такое спокойное и аккуратное, и знать, что его хозяин занимается тем, что разрушает жизни других людей. Я зла. Вероятно, слишком зла. Мне хочется крушить все вокруг. И что останавливает меня? По правде говоря, мы уже совершили преступление, просто проникнув внутрь. Взлом и незаконное проникновение. Вандализм кажется мне вполне уместным дополнением.

– Осмотримся, – говорю я Сэму. – Должно быть что-то, что мы сможем забрать с собой. Что-то, что подскажет нам, чем он занимается. А если нам повезет, мы сможем отыскать его переписку с Мэлвином.

Сэм кивает, но многозначительно указывает на свои часы; если здесь есть какая-нибудь сигнализация, мы уже вляпались в неприятности. Однако я сомневаюсь в этом. Тот, кто ведет жизнь в такой глуши, редко полагается на экстренные службы. «Нашу безопасность обеспечивают Смит и Вессон». Если б этот человек был здесь или где-нибудь поблизости, он уже открыл бы по нам огонь. Мы в безопасности. Пока что.

– Бумаги, – говорю я Сэму. – Электронные записи. Все, что может оказаться полезным, ладно? Десять минут.

– Пять, – отвечает он и предоставляет мне заниматься делом.

В угол маленькой комнаты втиснут крошечный стол. Как и все остальное здесь, он невероятно чист и прибран, сделан из полированной кленовой древесины в простом деревенском стиле. Я открываю ящики, затем вытаскиваю их и переворачиваю, чтобы заглянуть за них и под них. Мы все равно не сможем скрыть следы своего вторжения, так почему бы не усугубить их?

Не нахожу ничего, что могу с первого взгляда назвать важным. В основном здесь хранятся расчетные квитанции. Распечатки, выглядящие не особо информативно. Я сгребаю это все и сую в свой рюкзак.

У меня на руках перчатки, поэтому я не оставляю отпечатков пальцев. Все остальное ссыпаю обратно в ящики и вставляю их на место. Потом проверяю шкаф. Там прячется огромный оружейный сейф, но, окинув его взглядом, я замечаю на его верху обувную коробку. Открываю ее. Снова квитанции. Упихиваю их в рюкзак. Одна падает за сейф, и пока я вслепую нашариваю ее, мои пальцы натыкаются на твердые края чего-то, не являющегося элементом сейфа или шкафа.

Я дергаю этот предмет, и он подается.

Прикреплен на магнит. Отцепляю его от сейфа и вытаскиваю наружу. Это мелкая коробочка со сдвигающейся крышкой, похожая на старый пенальчик для хранения ключей, который моя бабушка когда-то прятала в нише колеса своей машины.

Но в этой коробочке лежит USB-накопитель.

Я ни за что не нашла бы его, если б не уронила листок за сейф. Он находился в таком месте, которое могли бы пропустить при обыске, а оружейный сейф слишком большой и тяжелый, чтобы сдвинуть его в одиночку.

Подбираю упавшую квитанцию и кладу ее в рюкзак вместе с накопителем.

– Нашла что-нибудь? – окликает меня Сэм.

– Квитанции, какие-то распечатки и флешку, – отвечаю я. – Компьютера нет, только шнур питания. Наверное, он забрал ноут с собой. А у тебя?

Сэм появляется в дверях комнаты. Я не могу прочесть выражение его лица, но что-то в этом выражении заставляет меня отойти от шкафа и направиться к нему.

– Тебе лучше самой увидеть это, – говорит Сэм.

Я знаю, что это мне не понравится, но следую за ним в главную комнату. Все на своих местах, чисто и аккуратно. Я гадаю – быть может, этот тип когда-то служил в армии? Все поверхности надраены до блеска. Если на них и остались отпечатки пальцев, я их не заметила.

Сэм открывает кладовку. Она выглядит как вполне нормальный чулан, достаточно глубокий, чтобы можно было дотянуться до задней стенки. Восемь полок, от пола до потолка заставленные консервами и прочей долго хранящейся едой. Кем бы ни был этот ублюдок из «Авессалома», он любит консервированного тунца и гарниры быстрого приготовления.

Сэм прикладывает палец к губам и нажимает на полки. Те отъезжают назад и в сторону, не издав ни скрипа, и за ними открывается лестница, ведущая вниз. Зажигаются лампы, реагирующие на движение, в их свете я вижу стену, отделанную дешевой имитацией деревянных панелей, а внизу, у подножия лестницы, словно живое существо притаилась стальная дверь с цифровым замком. Я чувствую, как в стылом воздухе от нее распространяется тьма, и в течение нескольких долгих секунд не могу сдвинуться с места. Мне кажется, что эта дверь смотрит на меня, выискивая во мне малейшую слабину.

Стою, парализованная воспоминаниями о камере пыток, которую мой бывший муж так хитро устроил в нашем доме. О подвале охотничьей хижины Лэнсела Грэма в холмах над Стиллхауз-Лейк, где тот любовно воссоздал весь этот ужас.

Это место кажется мне таким же жутким.

Мы медленно спускаемся, осторожно ставя ноги на каждую следующую ступень. Сэм, вероятно, беспокоится о том, чтобы не производить шума, но меня куда больше тревожат возможные скрытые ловушки и растяжки. Это место пахнет смертью. Пахнет угрозой и расплатой.

– Стой, – шепчу я, когда Сэм делает последний шаг вниз. Он находится примерно в четырех футах от двери. Останавливается, прислушивается и оглядывается на меня. Я неотрывно смотрю на стальную поверхность двери и медленно качаю головой: – Что-то не так. Не ходи.

– Гвен…

– Пожалуйста, Сэм. – Меня тошнит и трясет от болезненного желания убраться прочь. – Нам надо уходить. Сейчас же. Немедленно.

Я не экстрасенс, у меня нет ни капли каких-то сверхъестественных сил или способностей, но у меня есть инстинкты. Инстинкты, которые я игнорировала годами, живя с Мэлвином Ройялом. Мне следовало знать, что он делает, какой спектакль ужасов разыгрывается под моей крышей. Но я не догадывалась. По крайней мере, сознательно.

Больше никогда. Я не знаю, что будет, если Сэм прикоснется к этой двери. Но чувствую, что делать этого нельзя. Теперь это задача ФБР, а не парочки взломщиков-любителей. Это место пахнет бедой, и мне кажется, будто за мной наблюдают.

Сэм соглашается с моим решением, и это неоценимый дар; я полагаю, большинство мужчин проигнорировали бы мои предупреждения и продолжили бы действовать по-своему. В итоге мы почти добираемся до верхних ступеней, когда дверь у подножия лестницы с легким шорохом отворяется. До нас доносится тихий, почти неслышный щелчок.

Сэм останавливается. Я не знаю, что сейчас вылезет из-за этой двери, и не хочу знать. Хватаю Сэма за руку и бегу вперед – мимо полок, прочь из кладовки, – волоча его за собой.

Сэм едва минует дверной проем, когда что-то поднимает нас в воздух и с неистовой силой швыряет через всю комнату. Я крестом вскидываю руки перед лицом и поджимаю колени к груди в инстинктивной попытке защитить голову и живот. Едва ощущаю, как меня ударяет о стену, и уж точно не чувствую, как падаю на пол. Просто вдруг оказываюсь лежащей на деревянных половицах и вижу, как комнату наполняет вспышка оранжевого света. Я не понимаю, что это такое. Ощущаю волну жара, а потом крыша вдруг уплывает куда-то вверх, как будто какой-то великан взял и снял ее, точно крышку с коробки. Лампы, которые мы включили, мгновенно гаснут, словно свечи, задутые порывом ветра, и я смотрю на звезды и кроны деревьев, а потом вдруг все, все вокруг оказывается охвачено огнем.

5

Гвен

Я прихожу в сознание, захлебываясь водой, которую кто-то льет мне на лицо. Вода холодная, меня бьет дрожь, я откатываюсь в сторону и некоторое время просто беспомощно кашляю. Где-то внутри меня включаются ощущения, сообщая о боли в спине, в ноге и в руке. Мой мозг хорошо умеет анализировать такие вещи и сейчас говорит мне, что с ними не случилось ничего слишком серьезного. Надеюсь, он мне не лжет. Голова у меня тоже болит, и это беспокоит меня несколько больше. Во рту такой привкус, словно я вылизывала пепельницу. Вслепую хватаю бутылку, из которой кто-то плескал мне в лицо, и споласкиваю рот. Сплевываю воду на землю, потом жадно делаю глоток. Вероятно, это ошибка. Вода падает в мой желудок тяжелым комом, словно я проглотила ледышку.

Поднимаюсь на колени, некоторое время шатаюсь, ища равновесие, потом ухитряюсь встать на ноги. Я нахожусь на поляне, поблизости от деревьев. Сэм стоит на коленях рядом со мной. Выглядит он куда хуже, чем я себя чувствую, – испачканный в крови, текущей из пореза на голове, дрожащий. Пытается встать на ноги, держась за бок. Я помогаю ему. Сэм вздрагивает и прижимает ладонь к ребрам.

– Как мы… – Я оборачиваюсь к хижине.

Она представляет собой пылающий ад. Увидев это, я теряю дар речи, и до меня доходит, что мы были там. Я смотрю словно загипнотизированная. «Как мы выбрались?»

– Это я вас вытащил. Какого черта, Сэм? – произносит незнакомый голос.

Говорит мужчина, стоящий в нескольких футах от нас и глядящий на пожар. Ростом он выше шести футов, одет в черную парку, отделанную стриженым мехом, и сейчас я завидую ему. Когда он слегка поворачивается, на его шее блестит в свете огня золотистый жетон, висящий на цепочке. «Коп», – думаю я и замираю. Но жетон другой, нежели у полицейских. Я не могу сейчас опознать его – мне трудно сфокусировать взгляд. Мужчина этот – афроамериканец; он говорит с тягучим южным акцентом, который придает его словам оттенок дружелюбия, хотя я вижу, что этот человек пристально изучает меня, просчитывая, взвешивая и оценивая. Он одет в пуленепробиваемый жилет – я вижу это, когда ветер доносит со стороны горящей хижины порыв жаркого воздуха и распахивает полы его парки.

ФБР. Так гласит надпись на бронежилете.

– Майк Люстиг, – представляется он. – А вы оба – парочка чертовых идиотов. Что произошло? – Он адресует этот вопрос не мне, и Сэм, вздрагивая от боли, переступает с ноги на ногу.

– В общем и целом или тебе нужен какой-то конкретный ответ?

– Ты сказал, что вы собираетесь осмотреть окрестности. Так какого хрена вам понадобилось внутри?

В голове у меня слегка проясняется. Майк Люстиг, друг Сэма из ФБР… Он продолжает ругаться, наращивая интенсивность, и я хочу, чтобы он понизил голос, потому что в ушах у меня непрерывно звенит, а голова пульсирует словно аудиоколонка на басовых ритмах.

– Там была установлена ловушка, – объясняю я ему. – Внизу, в подвале. Мы не открывали дверь, это сделал кто-то другой. Нам повезло, что мы убрались из потайного хода прежде, чем оно рвануло.

– Не просто повезло, – поправляет Сэм. – Ты почуяла эту ловушку, а я – нет.

Майк переводит взгляд с меня на него и обратно.

– И вы не знаете, что было в той потайной комнате?

– Нет.

– Да мать вашу!.. – бросает он. – Он мог прятать там что угодно. Даже пленников.

Мне становится холодно.

– Вы хотите сказать… что там, внизу, кто-то был? Кто-то, кого мы могли спасти?

Люстиг просто смотрит на нас. Наконец Сэм неловко шевелится и спрашивает:

– Ради бога, Майк, что ты вообще знаешь об этом типе?

Тот игнорирует его вопрос.

– Мне нужно отвезти вас в город для осмотра. Твою рану придется зашивать. И еще посмотреть, что с твоим боком, – похоже, ты ребра сломал. А как вы, мисс Проктор?

– Не увиливай! – гаркает Сэм.

Майк смотрит мимо нас на пылающую хижину. Я понимаю, что тут уже не сделать ничего: строение проваливается внутрь себя. Люстиг вздыхает.

– Это привлечет внимание. Пожарная команда наверняка уже мчится сюда – в этих местах к пожарам относятся серьезно. Едемте. Я допрошу вас в машине. – Он поворачивается и идет прочь, в лес.

В течение долгой секунды я просто стою на месте, пытаясь осознать, что случилось и что творится сейчас. Все это кажется полной бессмыслицей. Может быть, у меня просто шок или же мой мозг как следует встряхнуло в черепной коробке?

Сэм кладет мне руку на плечо, без слов поторапливая меня идти вслед за агентом, но я всё оглядываюсь на огненный ад, выбрасывающий искры высоко в небеса.

Что было в той комнате? Кто эти люди, черт побери? Это не просто хакеры. И не просто шантажисты.

Я не уверена, хватит ли у меня смелости для того, чтобы узнать ответ на этот вопрос.

* * *

Мы устраиваемся на заднем сиденье внедорожника, на котором приехал агент ФБР; здесь мне одновременно уютно и тревожно – я совершенно уверена, что дверцы не откроются, если потянуть за ручку. Майк наливает мне крепкого черного кофе из термоса и выходит из машины, чтобы позвонить кому-то. Я жадно пью кофе, не столько ради вкуса, сколько ради тепла. Сэм молчит, молчу и я. Мы смотрим на пожар, все еще различимый сквозь негустой лес, а вверх по склону горы в нашу сторону мчится вереница мигающих красно-синих огней.

Наконец я произношу:

– Значит, это твой друг, агент Люстиг.

– Да, мы служили вместе, – отзывается Сэм. – Он вступил в ФБР, а я продлил контракт в армии. – Смотрит на пожар, но взгляд его неожиданно смещается на Люстига, который говорит по телефону; агент расхаживает туда-сюда около машины, возможно пытаясь не замерзнуть, но я не могу отделаться от мысли, что этим он пытается унять тревогу. – Он знает что-то, чего не говорит нам.

– Я это поняла, – соглашаюсь я и вздрагиваю, когда пытаюсь найти положение, в котором боль немного ослабеет, однако она лишь делается острее. Сомневаюсь, что у меня что-то сломано, однако все мышцы, похоже, сильно ушиблены. – Тебе не приходило в голову, что он использует тебя точно так же, как ты используешь его?

Я думала, что Сэм не ответит мне, но он отвечает. Произносит, не отводя глаз от Люстига:

– Он хороший человек.

– Из-за него нас могут убить, – говорю я.

– Нет, – возражает Сэм и смотрит на меня в упор. – Нас едва не убили из-за тебя. Мы должны были оставаться снаружи, а не вламываться внутрь. Ты сама захотела это сделать.

Он прав. Я злюсь, потому что он прав, и знаю, что это неправильная реакция, поэтому прикусываю губу и стараюсь удержаться и не разжигать спор дальше. Я измотана, у меня все болит, и где-то внутри таится жуткое чувство – как будто мы положили начало чему-то, что не сможем контролировать. И что мы с этого получили? Почти ничего. Рюкзак, набитый квитанциями, скорее всего, не наведет нас на что-либо полезное.

Мой голос немного дрожит, когда я говорю:

– Как ты думаешь, что было в той комнате…

– Не заговаривай об этом, – приказывает Сэм, обнимая меня одной рукой. Это неожиданно, однако приносит облегчение. От нас обоих пахнет вонючим дымом, но мне все равно. – Мы не можем узнать, что он прятал там, и он сделал все, чтобы не позволить нам обнаружить это.

– Что, если там был кто-то…

– Нет, – твердо говорит Сэм. – Ты начнешь жрать себя саму, если будешь думать об этом. Не думай.

Я чувствую, что он не хочет представлять себе это. Но представляю, потому что должна: девушка, возможно ровесница тех, кого выбирал в жертву Мэлвин. Запертая там, внизу, быть может, связанная. Обреченная сгореть, если кто-то подойдет достаточно близко, чтобы найти ее.

– Может быть, это был он сам? – предполагаю я. – Может быть, он прятался в подвале и открыл дверь?

– Эта мысль радует больше, – соглашается Сэм, однако качает головой. – Я смотрел на дверь, когда она открылась. Дверная ручка не поворачивалась. По ту сторону никого не было. Это было похоже… на действие устройства удаленного управления.

– Ты имеешь в виду, что мы заставили сработать какой-то датчик?

– Может быть. Но… может быть, кто-то наблюдал за нами. Ждал, пока мы клюнем на приманку. А когда мы этого не сделали…

Это верно; я понимаю, что головоломка сходится. Когда мы спускались по той лестнице, у меня было неистовое ощущение того, что за нами следят. И я оказалась права. Кто-то смотрел на нас посредством камеры наблюдения. Вероятно, такие камеры были скрытно установлены во всем доме. Но действовать он начал только тогда, когда мы нашли потайную комнату в подвале.

– Он наблюдал, – соглашаюсь я. – И был где-то снаружи. Он мог удаленно открыть дверь и устроить взрыв. Он должен был находиться где-то поблизости.

– Не обязательно. Он мог устроить все это через Сеть. – Сэм коротко улыбается мне. – Так же как ты следила за всем через камеры, установленные в твоем доме.

Он прав. Я использовала камеры с передачей данных через Интернет, чтобы видеть, что творится в моем доме в Стиллхауз-Лейк; я могла удаленно загружать данные с этих камер откуда угодно. Такие устройства сейчас общедоступны, их можно купить где угодно.

– А дверь?

– Некоторые устройства безопасности, работающие через вай-фай, позволяют отпирать и запирать двери, – объясняет Сэм. – Вероятно, он наблюдал за нами с того момента, как мы вломились в дом. Когда нашли потайную лестницу, он ждал, чтобы мы спустились и открыли дверь. Вероятно, на ней было установлено устройство срабатывания бомбы; наверное, сам он, прежде чем пойти туда, подает какой-то сигнал, отключающий это устройство. Но когда мы не клюнули на эту приманку…

– Он взорвал бомбу вместо нас, – довершаю я. – Так что он может быть где угодно. Мы ничего не добились.

– Не факт, – возражает Сэм, кивая на рюкзаки, которые мы скинули на пол машины у нас под ногами; они набиты бумагами. Надеюсь, это хоть что-то даст. – Гвен, не забывай…

Что бы он ни собирался сказать мне, его прерывает Люстиг, который распахивает дверцу внедорожника и говорит:

– Ну ладно, вот что нас ждет. Сейчас тут будет ад с чертями, и на нас польются потоки дерьма. Окружные шерифы, пожарные, «Скорая помощь». Я собираюсь заявить, что дело попадает под федеральную юрисдикцию. Вас обоих отвезут в больницу, но, пока я туда не приеду, вы оба чтобы даже пальцем не шевелили и не отвечали ни на один вопрос. Ясно?

– Майк, во что мы вляпались? – спрашивает Сэм.

Во взгляде, который Майк Люстиг бросает на него, читается сложносоставное послание: первая часть его гласит «не здесь», потом он мимолетно косится в мою сторону, давая понять, что не хочет обсуждать при мне этот вопрос. А как же иначе? Майк знает, кто я такая. И кто такой мой бывший муж. Вероятно, он доверяет мне ничуть не больше, чем верит в то, что сможет опрокинуть танк «Шерман». И это честно. Я же не доверяю ему совсем, и от того, что у него есть жетон и пистолет, а двери машины не открываются изнутри, у меня начинается нервная почесуха. Он, конечно, друг Сэма. Но не мой друг. Мое доверие не передается по воздуху.

Люстиг снова закрывает дверцу, отсекая поток холодного воздуха, несущего ледяное дыхание близкой зимы, и прислоняется к внедорожнику. Первая из прибывших машин – черно-белый автомобиль окружного шерифа – огибает поворот дороги и тормозит рядом с нами. Сирены выключены, но вспышки проблескового маячка на крыше поочередно заливают все вокруг то кроваво-красным, то мертвенно-синим светом, и в их свете даже лицо Сэма кажется мне каким-то чужим. Дергаю ручку двери. Она не открывается. Мое сердце начинает колотиться чаще, и я оглядываюсь по сторонам в поисках чего-нибудь, чем я могу воспользоваться. Это рефлекс. «Я могу перелезть на переднее сиденье и выбраться там», – успокаиваю себя. В бардачке может быть запасной пистолет. Если даже и нет, я за несколько секунд могу выбраться наружу и убежать; в этих лесах, да еще и в темноте, им понадобится адова уйма времени, чтобы найти меня.

Этот план побега – чистой воды упражнение для ума. Я проделываю это в любой ситуации, которая хотя бы немного ускользает из-под моего контроля. Я много лет мысленно тренировалась уклоняться, атаковать и сбегать и упражнялась в этом на практике. От этого зависит моя жизнь и жизни моих детей.

– Так что мы скажем? – спрашиваю я Сэму. – Потому что правда не должна всплыть – по крайней мере, кое в чем.

– Будем придерживаться так близко к правде, как можем, – отвечает он. – Мы пришли искать ответы и обнаружили, что дверь открыта нараспашку. Вошли внутрь, чтобы посмотреть, не нужна ли наша помощь, нашли потайную комнату и едва успели унести ноги.

Это не выставит нас невинными овечками, но и не укажет на то, что мы принесли с собой динамит и взорвали этот домик ко всем чертям, с чем я совершенно согласна. Я киваю. «Дверь была открыта нараспашку». Мысленно рисую себе эту картину – как мы осторожно подходили, окликали, нет ли кого в доме, высматривали, не лежит ли там кто-нибудь раненый. Я представляю себе это до тех пор, пока оно не становится настолько реальным, что можно считать это правдой, и продолжаю представлять, пока оно не делается единственной правдой, а все остальное – просто туманной вероятностью. Это единственный способ лгать настойчиво и убедительно: ты сам должен в это верить.

Поэтому я заставляю себя поверить в это. Конечно, если дверь сгорела не до конца и они смогут определить, что та была заперта, то мы попали. Но учитывая ад, в который превратилась хижина, полагаю, на этот счет можно не опасаться.

Вокруг нас останавливается все больше машин, преграждая нам дорогу: два пожарных экипажа, одна «Скорая помощь», еще один внедорожник официального вида – возможно, лесная служба. Пожарные тянут шланги через лес в направлении пожара, и я слышу наверху жужжание моторов какого-то легкого летательного аппарата: видимо, с неба следят, чтобы огонь не пошел дальше.

Проходит почти целый час, прежде чем зарево пожара полностью угасает, и теперь ночь освещают лишь фары и проблесковые маячки автомобилей экстренных служб. Они раскрашивают сцену в мерцающие фиолетовые тона, потому что красные и синие лампы всех этих машин мигают не в лад. Через некоторое время я закрываю глаза, чтобы не видеть этого раздражающего мерцания, поэтому оказываюсь застигнута врасплох, когда дверца рядом со мной неожиданно распахивается. Быстро выпрямляюсь и вижу перед собой молодого тощего афроамериканца в плохо сидящей медицинской форме.

– Мэм, – произносит он с сильным джорджийским акцентом, – мне нужно осмотреть вас. Вы сможете пройти со мной к нашей машине?

– Конечно, – отвечаю я и вылезаю из внедорожника, испытывая легкий прилив облегчения. Удирать все-таки не потребовалось.

Еще один санитар ведет Сэма, нас усаживают на подножку «Скорой помощи» и осматривают. У Сэма диагностируют сотрясение мозга средней тяжести и треснувшие ребра; медики говорят, что его направят в больницу. С учетом моей головной боли мне предлагают то же самое, однако я ни за что не хочу оставлять наши сумки во внедорожнике Майка Люстига или оставаться без собственного транспортного средства. Я отказываюсь. Пока Сэма грузят в машину «Скорой помощи», я переношу наши вещи во взятую нами напрокат машину; по счастью, она припаркована у обочины достаточно далеко, чтобы я могла миновать блокирующие путь автомобили.

Я уже наполовину объезжаю эту преграду, когда у меня на пути возникает Майк Люстиг, и мне приходится резко нажать на тормоза, чтобы не стукнуть его бампером. Когда я останавливаюсь, он подходит к моей дверце и стучит в стекло. Я опускаю стекло и говорю агенту:

– Я еду в больницу. Буду ждать вас там.

– Отлично, – он кивает. – Нужно, чтобы вы оба оказались правы в этом деле. Вы готовы? – Его взгляд говорит мне, что лучше бы мне быть готовой ко всему. Я киваю. – Не покидайте больницу. Я приеду, как только смогу.

Снова киваю, потом поднимаю стекло и еду следом за машиной «Скорой помощи» вниз по извилистой горной дороге, прочь от дымящихся руин того, что мы надеялись обнаружить.

* * *

Пройдя осмотр у врачей, первым делом сажусь и звоню Хавьеру, хотя еще нет и пяти часов утра. Я не рассказываю ему о пожаре или о нашем почти гибельном промахе – просто говорю ему, что мы в порядке. Он может расслышать, что я нахожусь в больнице, однако, слава богу, почти не задает вопросов, и мне не приходится лгать.

– Как они? – спрашиваю его. Я разбудила Хавьера и чувствую себя виноватой за это, однако, услышав его голос, сразу же чувствую себя лучше. – Привыкают?

– Пока не знаю, – честно отвечает Хавьер. Он старается говорить тихо, и я слышу шорох одежды и шаги. Представляю, как он накидывает куртку и выходит на крыльцо – теперь я слышу через динамики телефона слабый свист ветра и скрип дерева, когда Хавьер опускается в одно из стоящих там кресел. – Боже, ну и холодрыга сегодня! Дети в полном порядке, но не могу сказать, что они счастливы. Понимают, что тебе грозит опасность. Ланни ужасно хочет выбраться из дома. Коннор просто… читает. Это нормально?

– Более или менее, – говорю я. – Передай им, что я люблю их, хорошо?

– Конечно. – Несколько секунд он молчит, потом зевает в трубку. Это заразно, и я тоже зеваю, только сейчас заново осознавая, насколько вымоталась. – Ты вовсе не в порядке, Гвен, я же слышу.

– Достаточно в порядке.

– Скоро ты вернешься?

– Не знаю, – тихо отвечаю я. – Я пытаюсь.

Завершив звонок, ощущаю, как сдавливает грудь, а в горле стоит ком от непролитых слёз.

Спустя долгих восемь часов, проведенных в больнице, Сэму повторно ставят диагноз: трещины в ребрах и легкое сотрясение мозга. Меня предупреждают, что в течение минимум суток голова у меня будет адски болеть (и она уже болит, невзирая на изрядную дозу болеутоляющих таблеток). Сэму перебинтовывают грудь и объявляют, что платить за госпитализацию не нужно, и это хорошо, потому что денег у нас негусто. В коридоре обнаруживаются трое мясистых мужчин в форме, ожидающих нас. Все трое очень похожи друг на друга: белой расы, массивного сложения; самым большим их спортивным достижением явно была позиция футбольного защитника в старших классах школы. Все трое стрижены под ежик, загар на лицах и руках заканчивается у кромки воротничков и манжет соответственно. Темнокожий Майк Люстиг в своей фэбээровской броне и с жетоном стоит чуть в стороне, прислонившись к стене и сложив руки на груди. Сейчас, при свете ламп, видно, что у него длинное лицо с дружелюбно-спокойным выражением – судя по мимическим морщинам, он склонен скорее иронически улыбаться, чем сердито хмуриться.

Чего, увы, нельзя сказать об этих трех бульдогах из джорджийской полиции. Они в лучшем случае выглядят бесстрастными, а в худшем – неприкрыто враждебными.

– Мистер Кейд? Миссис Ройял?

– Мисс, – машинально поправляю я, а потом до меня доходит, что он назвал меня по моему прежнему имени. – И не Ройял. Меня зовут Гвен Проктор.

– Мне сообщили, что вы Джина Ройял, – отвечает он, мрачно дернув уголком губ – даже по ошибке это невозможно принять за улыбку. – Пройдемте со мной, миз[8].

Оглядываюсь на Майка Люстига. Тот, пожимая плечами, произносит:

– В этой драке мои собаки не участвуют. Идите.

Мы с Сэмом коротко переглядываемся, и я киваю ему, давая понять, что всё в порядке. На самом деле я не знаю, всё ли в порядке, но нет никакого смысла и никакого прока затевать войну здесь, в коридоре. Вслед за полицейским сворачиваю за угол, в тихую комнату ожидания, и он жестом указывает мне на стул в углу. Это самое дальнее место от выхода, но я автоматически просчитываю пути побега, просто ради практики. Агент Люстиг за нами не последовал.

Как ни странно, полицейский почти сразу выходит, закрыв за собой дверь. Я смотрю на свои часы и начинаю отсчет. По моим прикидкам, он должен мариновать меня по меньшей мере час. Это стандартный прием. Чем сильнее человек устал и сбит с толку, тем больше шансов на то, что он проболтается.

Полицию Джорджии явно инструктировали, что оптимальный срок – два часа, потому что возвращается он почти в три часа дня. Втискивается в кресло напротив меня – слишком близко, чтобы я чувствовала себя уютно. Полагаю, он намерен напугать меня. Но меня это просто раздражает. Если он действительно знает, кто я такая, то, несомненно, должен понимать, что для меня запугивание выглядит совершенно иначе. От него пахнет по́том и дымом, значит, он был в той хижине, точнее, на том месте, где она была прежде. На левом рукаве у него маленькое пятно, похожее на засохшую кровь, и, увидев это пятно, я уже не могу отвести взгляд. Он спасал кого-то? Или кого-то бил? Хотя иногда приходится бить одного человека, чтобы спасти другого…

– Итак, – обращаюсь я к нему, – офицер…

– Тёрнер, мэм.

– Офицер Тёрнер, назвать меня по давно мертвому имени – это попытка давления или просто ошибка?

Он подается вперед, хрустнув пластиком кресла, и смотрит на меня ничего не выражающим взглядом человека, который уже не первый год состоит на службе закона. Явно прикидывая: какой подход ему избрать – оскорбления или сельский шарм? Ни то, ни другое на мне не сработает, но в целом интересно наблюдать за его внутренними дебатами.

Он решает прибегнуть к сельскому шарму, и, когда заговаривает снова, голос его делается теплее и становится чуть более тягучим; офицер даже ухитряется изобразить беспечную улыбку.

– Должен признать, мэм: я подумал, что это может вывести вас из равновесия. Прошу прощения, если обидел вас. Вы не против начать все сначала?

– Конечно, – отвечаю я ему с такой же насквозь фальшивой улыбкой. – Чем могу быть вам полезна, офицер Тёрнер?

– Мне просто нужно, чтобы вы рассказали мне все с самого начала: каким образом вы оказались около той хижины, мэм, как вам пришло в голову войти туда, что случилось потом, и всё такое.

Я вздыхаю.

– Полагаю, я не могу рассчитывать на чашечку кофе с вашей стороны, верно?

Он попадается на это, хотя лишь до такой степени, чтобы выйти в коридор, высмотреть кого-то и, предположительно, заказать для меня кофе. Возвращаясь, широко улыбается. Я собираюсь с силами, чтобы ответить, хотя по-прежнему ощущаю себя неимоверно усталой.

– Итак, – произносит Тёрнер, усаживаясь на прежнее место, – о чем вы говорили?

Я подумываю ответить «ни о чем» и потребовать адвоката; я все еще не могу быть уверена, что таковой мне не понадобится. Улики можно истолковать по-разному, и ни я, ни Сэм не планировали, что нам придется отвечать на эти вопросы. Поэтому я говорю:

– Можно сначала задать еще один вопрос?

Он размышляет, потом кивает:

– Задавайте.

– Вы нашли там чьи-нибудь трупы?

Снова несколько секунд раздумья, потом Тёрнер медленно качает головой:

– Я не вправе говорить об этом. Так что именно привело вас к той хижине, мисс Проктор?

Конечно же, ему позволено лгать мне. Это освященная временем традиция проведения допросов, хотя мне до сих пор не зачитали мои права. Это о многом говорит.

Я придерживаюсь истории, которую мы обговорили с Сэмом, и первая ее часть, по крайней мере, правдива: мы надеялись найти какую-нибудь информацию о людях, которые помогают моему бывшему мужу избежать поимки. Тёрнер поднимает брови, но никак это не комментирует. Именно это скажет и Сэм. Мы уже определили, что истина – наша лучшая защита, до некоторой степени… любое другое объяснение вызовет подозрения, учитывая прошлые злодеяния моего бывшего супруга. Я рассказываю Тёрнеру об открытой настежь двери и о том, как мы осторожно проникли внутрь. Именно так, как я отрепетировала про себя.

– И что вы нашли?

– Ничего, – лгу я так же легко, как дышу. Я не намерена отдавать то, что мы вынесли оттуда. – У нас не было времени.

– Вы просто… вошли в дом?

– Дверь была открыта, – тупо повторяю я. – Мы подумали, что он, быть может, ранен, болен или еще что…

– Вам не пришло в голову, что такой человек может застрелить вас на месте за то, что вы явились к нему в дом?

Я пожимаю плечами и ничего не отвечаю. Глупость – еще не преступление. Тёрнер ничего не сможет выжать из этого, не считая, конечно, того факта, что мы с Сэмом оба были вооружены. Но мы носим оружие законно; мы приняли все предосторожности, подтвердив свои разрешения в регистрационных органах штата, и теперь я рада, что мы это сделали. Нам в лучшем случае можно поставить в вину незаконное проникновение. Он не стал бы утруждаться этим, если б не считал, что сможет пристегнуть к этому нечто большее.

Теперь поза и движения офицера Тёрнера гласят «давайте будем честны». Выражается это в том, что он наклоняется вперед, упирается локтями в колени и сплетает пальцы рук.

– Мисс Проктор, прямо сейчас полиция Теннесси обыскивает ваш дом в поселке Стиллхауз-Лейк в поисках чего-либо, связывающего вас и вашего бывшего мужа. Записи ваших телефонных разговоров подвергаются анализу. Мы знаем, что вы приезжали навестить его перед тем, как он сбежал. Вам есть в чем признаться, прежде чем мы получим результаты всех этих поисков? Быть может, это облегчит вашу участь…

Любительская игра. Я не один год видела такое со стороны следователей куда более опытных – и злобных, – чем он. Несколько секунд задумчиво смотрю на него, потом говорю:

– Я ненавижу Мэлвина Ройяла. Он охотится за мной, офицер Тёрнер. Вы знаете, каково это? Каково мне знать, что я снова подвергаюсь опасности? Что мои дети снова подвергаются опасности? Вы действительно думаете, что я захочу помочь ему? Если вы поставите его передо мной и дадите мне пистолет, я без колебаний всажу пулю в башку этому человеку.

Я имею в виду именно то, что говорю, до последнего слова, и мои эмоции, вложенные в эти слова, настолько сильны, что у меня перехватывает дыхание.

Тёрнер медленно откидывается назад, положив руки на колени. У него холодные, безжалостные глаза. Такие глаза словно выдают всем копам вместе с полицейским жетоном – глаза, которые постоянно вбирают все вокруг и ничего не отдают обратно. При всех его неуклюжих провинциальных манерах, он – акула.

В дверь стучат, и Тёрнер поднимается, чтобы взять два картонных стаканчика с кофе. Один он протягивает мне, и я с признательностью обхватываю стаканчик замерзшими ладонями. Этот кофе так плох, что его сам по себе можно считать преступлением против человечества, но он, по крайней мере, теплый и перебивает навязчивый больничный запах. Это место пахнет страхом, отчаянием и скукой, немытыми телами, вонь которых впитывается в постель. В дальнем конце комнаты ожидания отведено место под крошечный, печальный игровой уголок для детей. Сейчас он пустует, но я думаю о Ланни и Конноре, которым было всего десять и семь лет соответственно, когда машина врезалась в гараж Мэлвина, явив всему миру творимые им ужасы. В моей памяти они всегда останутся детьми этого возраста. Этого уязвимого, хрупкого возраста.

– Вы не хотите сказать мне, что было в том подвале? – спрашиваю я Тёрнера, внезапно устремляя на него пристальный взгляд. Это заставляет его чуть заметно вздрогнуть. – Потому что этот тип явно не хотел, чтобы кто-либо это увидел, что бы это ни было.

– Подвал сильно пострадал, – отвечает коп. – Некоторое время вряд ли кто-то сможет спуститься туда и осмотреться как следует. Прежде чем это будет безопасно, пройдет немало времени. Мы все еще можем найти трупы.

Я надеюсь, что нет. Отчаянно надеюсь. Киваю, потом одним жадным глотком допиваю остаток кофе.

– Верно. Что ж, мне нужно идти. Спасибо за кофе.

Тёрнер встает вместе со мной и преграждает мне путь. Я стою, глядя на него, потом позволяю уголкам своего рта чуть-чуть дрогнуть, изгибаясь вверх.

– Если только вы не хотите меня арестовать.

У него нет на меня ничего конкретного, и он это знает. Поэтому прибегает к явному блефу, говоря:

– Сядьте, мисс Проктор. Нам еще есть о чем поговорить.

Я не отвечаю. Просто иду на него. В последний момент Тёрнер отодвигается в сторону. Незаконное задержание не принесет ему ничего хорошего, и он достаточно умен, чтобы понять: ему не убедить меня в том, что у него есть на меня дело. Да, хижина сгорела. Да, я была в ней. Но есть явные признаки того, что это место было заминировано, и мне повезло выбраться живой, и у полиции есть множество соблазнительных улик для анализа, которые не имеют никакого отношения ко мне и к моему возможно-но-необязательно-незаконному проникновению в эту хижину.

Прохожу мимо него, не замедляя шага. Он бросает мне в спину:

– Мы еще побеседуем, миссис Ройял.

Это не более чем прощальный плевок, и я не удостаиваю его даже поворотом головы. Продолжаю идти и, шагнув за порог, ощущаю, как с моих плеч сваливается тяжесть. Делаю резкий вдох, все еще ощущая запах кофе, который я только что выпила, бросаю пустой стаканчик в урну и иду искать, куда поместили Сэма.

Он все еще беседует с другим полицейским, а когда я пытаюсь найти Майка Люстига, выясняется, что его нигде нет. Мне это не особо нравится. Мне не нравится, что он бросил нас здесь, предоставив разгребаться с этим самостоятельно. Я нахожу кресло и усаживаюсь в него, глядя на дверь и наблюдая, как ползут стрелки часов. Допрос Сэма длится как минимум вдвое больше, чем мой, и когда тот наконец выходит в коридор, уже почти шесть. Сэм не выглядит встревоженным; он допивает кофе из такого же бумажного стаканчика. Большим глотком опустошив его и отправив в мусор, останавливается рядом со мной.

– Ты в порядке? – спрашиваю я его.

– Ничего такого, с чем я не мог бы справиться, – отвечает Сэм. В глубине его глаз бушует шторм. Я гадаю, что такого сказал ему коп. Должно быть, что-то не очень приятное.

– Где твой приятель Майк? Что-то нам от него никакого прока…

– Да, – признаёт Сэм. – Ему пришлось уехать и вернуться на место событий.

– И что он сказал тебе, если вообще что-то сказал?

– Отправляться домой, – отвечает Сэм. – И забыть о том, что это вообще случилось.

Я уверена, что это означает «возвращайтесь в Стиллхауз-Лейк». Ну да, и сидеть в засаде с оружием наготове, потому что мой муж идет за нами… Но, пытаясь представить себе это, я не в силах вообразить себе нашу успешную оборону. Я вижу, как он возникает у нас за спиной словно злой дух. Я вижу, как он убивает Хавьера и Кецию. Я вижу Сэма, лежащего мертвым на полу…

Я вижу себя и своих детей, оставшихся в одиночку против тьмы, которую несет в себе их отец. И не уверена в том, что смогу спасти их.

– Мы не можем просто взять и сдаться, – говорю я. – Давай сначала посмотрим на то, что мы нашли. Люстиг скажет нам, что они обнаружили в том подвале?

– Может быть, – отвечает Сэм, и это как-то не придает мне энтузиазма. – Может статься, я спалил этот мостик тем, что мы сделали. Посмотрим… Нет, не извиняйся. – Я уже открываю рот, чтобы сделать именно это, и теперь быстро захлопываю его. – Ради того, чтобы добраться до Мэлвина, я сжег бы все мосты, которые когда-либо построил. Пойми это.

Я гадаю, входит ли в этот список мостик, который мы так тщательно возводили между нами. Бо́льшую часть времени мне кажется, что я понимаю Сэма. Но когда доходит до такого… может быть, я обманываю себя. Может быть, несмотря на все, что он сделал для меня и моих детей, несмотря на тот факт, что в его присутствии я позволяю себе быть открытой и уязвимой, и он всем своим поведением дает понять, что ценит это… возможно, в конце концов, если перед ним встанет выбор – спасти меня или добраться до Мэлвина, – он переступит через меня, чтобы вцепиться в глотку моему бывшему мужу.

И это достаточно честно. Быть может, я поступлю точно так же. Вероятно, и к лучшему, что мы не обсуждали этот вопрос.

Вокруг толпятся люди в форме, но никто не препятствует нам выйти наружу. Наша машина по-прежнему стоит на парковке, все так же запертая. Сэм переводит дыхание, когда мы выворачиваем на основную дорогу, и прибавляет скорость – в пределах разрешенного ограничения, – направляясь на юг.

– Верно, – говорит он. – Давай уберемся отсюда. Куда поедем?

– В следующий город по шоссе, – отвечаю я. – Будем держаться поблизости, но не под самым носом у них. Нужно найти мотель. – Я хочу добавить «какой-нибудь недорогой», но обрываю себя. Обычно я так и делаю, но, если Мэлвин в курсе случившегося, они с «Авессаломом» будут искать нас. В этом регионе выбор все равно невелик. И сначала они проверят все дешевые мотели, где можно остановиться анонимно. – Что-нибудь, где в стоимость проживания включен завтрак. Свернем с наторенной тропы.

Сэм кивает и перебрасывает мне брошюру.

– Купил в сувенирном киоске в больнице, – поясняет он. – Там должны быть рекламные объявления.

6

Коннор

Офицер Грэм велел мне: «Никому не говори об этом», и я не сказал. Не то чтобы я не знал, что офицер Грэм был плохим человеком, – я это знал. Он до чертиков напугал нас. И сделал нам больно, когда выволакивал нас из нашего дома.

Но я никому не сказал – из-за того, что он дал мне. Я знаю, что мама забрала бы это, а я на такое не согласен.

Я оставил телефон, который дал мне Лэнсел Грэм, выключенным. Я пытался позвонить по нему еще тогда, в подвале той хижины, но там не было приема. Когда мама нашла нас, я выключил его и вытащил батарейку, потому что не хотел, чтобы он зазвонил, и не хотел, чтобы кто-нибудь выследил нас по нему.

На самом деле я не знаю, почему просто не выбросил его, или не закопал, или не сказал кому-нибудь о нем… вот только он – мой.

Офицер Грэм сказал: «Это от твоего папы и только для тебя, Брэйди. Больше ни для кого».

Мой папа прислал мне что-то в подарок, и хотя я знаю, что должен избавиться от этой вещи, я не могу. Это единственное, что у меня есть от него. Иногда я представляю, как он стоит в магазине, смотрит на все эти телефоны, и выбирает, и находит тот, который, как он считает, должен мне понравиться. Быть может, всё было совсем не так, но мне представляется именно так. Что он заботился обо мне. Думал обо мне.

Хорошо, что этот телефон выглядит почти так же, как тот, дешевый, который у меня уже есть. Они оба такие, что не жалко использовать их и выкинуть, но я научился различать их на ощупь: тот, что дала мне мама, немного шершавый, а папин – гладкий, как стекло. У них одинаковый разъем для зарядки. Я держу их оба заряженными – просто кладу один под кровать заряжаться, а второй беру с собой.

Но я не включаю папин телефон. Просто храню его выключенным и ношу аккум с полным зарядом в кармане.

Я как раз достаю из кармана папин телефон – не для того, чтобы воспользоваться, просто посмотреть на него, – когда в дверях моей комнаты возникает Ланни и спрашивает:

– Эй, ты заходил в мою комнату?

Я уже чувствую себя виноватым, и когда слышу ее голос, мне кажется, что на меня направили прожектор – ярко-белый и очень горячий. Я роняю папин телефон и смотрю, как он катится по полу прямо к ее ногам. Во рту у меня пересыхает. Я до смерти боюсь, что она сейчас нахмурится и скажет: «Это не твой телефон, где ты его взял?» – и всё будет кончено, все разозлятся на меня за то, что я не сказал о нем сразу же, и снова будут смотреть на меня так. Как будто думают, вдруг я на самом деле такой же, как он.

Но Ланни только фыркает, произносит:

– Ну ты даешь, мистер Руки-Крюки, – и пинком отправляет телефон обратно в мою сторону. Я поднимаю его и сую в карман. Руки у меня дрожат. Ногой подталкиваю мамин телефон, все еще стоящий на зарядке, поглубже под кровать. Ланни его не видит, это точно. – Так ты заходил в мою комнату?

– Нет, – отвечаю я ей. – Зачем мне туда заходить?

– Моя дверь была открыта.

– Ну, это не я.

Ланни скрещивает руки на груди и хмуро смотрит на меня, давая понять, что ее это не убедило.

– Тогда почему у тебя такой виноватый вид?

– И ничего не виноватый! – заявляю я, понимая, что голос мой как раз звучит виновато. Я плохо умею лгать.

– Ты взял оттуда что-нибудь? Смотри, я сейчас устрою у тебя обыск!

Уже не раздумывая, я вскакиваю с кровати, отталкиваю ее назад и закрываю дверь. Дверь запирается на замок, и это хорошо, потому что Ланни сразу же начинает дергать ручку.

– Я с тобой не разговариваю! – кричу я ей и ложусь на кровать.

Достаю из кармана папин телефон и кручу его в пальцах. Экран у него темный.

Я долго смотрю на него, потом лезу в карман и достаю аккумулятор. Открываю заднюю крышку телефона и вставляю батарейку, потом кладу палец на кнопку «Вкл». Ланни ушла – скорее всего, жаловаться кому-нибудь, какой я гад. Обычно она жаловалась маме. Обычно…

Я осторожно давлю на кнопку, но недостаточно сильно, чтобы та сработала. Что будет, если я включу телефон? Узнает ли об этом папа? Позвонит ли он мне? Зачем ему вообще нужно, чтобы у меня был этот телефон?

Но я знаю зачем. Затем, что он может выследить местонахождение этого телефона, когда тот включен. Он может найти нас и маму, и я не могу так поступить.

«Но это займет какое-то время, – говорит мне часть моего мозга, та часть, которая учитывает все риски и говорит мне, что безопасно, а что нет. – Он не сможет выследить вас, если ты просто включишь его, проверишь и снова вынешь батарейку. Это не магия».

Может быть, это и правда. Скорее всего, правда. Я могу включить телефон и проверить, не звонил ли папа мне, не отправлял ли эсэмэски. В этом нет ничего такого, верно? Я не стану читать никакие сообщения. Или слушать голосовую почту. Я просто проверю.

Я снова провожу пальцем по кнопке и жму на нее, на этот раз чуть дольше. Мне кажется, недостаточно долго, потому что, когда я отпускаю ее, экран по-прежнему темный.

А потом телефон жужжит у меня в руке, словно какое-нибудь насекомое, собирающееся ужалить меня. Экран загорается, на нем пляшущими буквами всплывает надпись ПРИВЕТ, потом ПОИСК СЕТИ.

Я не могу дышать. Сердце у меня болит, и я сгибаюсь, будто кто-то ударил меня в живот, но не могу отвести взгляд от экрана, который меркнет и зажигается снова, и на нем возникает маленький набор иконок, настолько мелких, что я почти не могу разобрать их, но я вижу, что на этот номер не приходило никаких звонков. Никаких голосовых сообщений.

Никаких эсэмэсок.

Я щелкаю по иконке КОНТАКТЫ. В память телефона вбит один-единственный номер.

Номер папы.

Я должен остановиться. Немедленно. Должен остановиться и отдать этот телефон кому-нибудь. Взрослым, а не Ланни, потому что та просто разобьет его о камень. Если мистер Эспарца и мисс Клермонт получат папин номер телефона, может быть, они смогут найти его прежде, чем он причинит кому-нибудь вред. Прежде чем мама найдет его или он найдет маму.

«Ты убьешь его, если сделаешь это». Мне не нравится этот голос у меня в голове. Он тихий, но настойчивый. И звучит точь-в-точь как мой собственный, только взрослый. «Если они не пристрелят его сразу же, едва увидев, его отвезут обратно в тюрьму. В камеру смертников. Это все равно означает убить его. И это сделаешь ты».

Мне не нравится этот голос, но он тоже прав. Я не хочу потом всю жизнь думать, что моего папу убили из-за меня, пристрелили словно бешеного пса. Потому что это случится именно из-за меня, если я передам кому-нибудь этот телефон.

Папа верил, что я этого не сделаю. Он доверился мне.

Я держал телефон включенным слишком долго. И сейчас быстро нажимаю и удерживаю кнопку «Вкл», пока на экране не высвечивается ДО СВИДАНИЯ, потом на нем вспыхивает крошечный фейерверк, и весь экран становится темным. Я вынимаю батарейку. Руки у меня дрожат.

Я не послал ему сообщение. Я не позвонил ему. Я не сделал ничего неправильного, но меня подташнивает, голова у меня кружится, и я весь дрожу, как было, когда я болел гриппом.

Я едва не падаю с кровати, когда Ланни стучит в дверь. Этот стук кажется мне ужасно громким, но в следующую секунду я понимаю, что это не так. Она стучит очень вежливо, потом окликает:

– Эй, Коннор, я собираюсь делать хрустяшки из воздушного риса, твои любимые – с арахисовым маслом и шоколадом. Не хочешь мне помочь? – Наступает короткое молчание. – Извини меня, Сквиртл.

Сейчас мне отчаянно хочется быть рядом с сестрой. Я не хочу чувствовать себя одиноким и потерявшим контроль над собой. Поэтому сую выключенный папин телефон в карман, открываю дверь и улыбаюсь ей – совершенно глупой улыбкой, я и сам это понимаю. Она даже ощущается фальшивой.

– Ладно, – говорю я, закрывая за собой дверь. – Только, чур, мне первые три квадратика!

– Первые два.

– Я думал, ты пришла извиняться.

– Два означают «извини меня». Три – «я дура».

Все именно так, как должно быть. Все вокруг ощущается правильным: мистер Эспарца сидит на крыльце и читает книгу, мисс Клермонт готовится отправиться на работу на несколько часов. В доме тепло, хорошо, все улыбаются.

Но у меня такое чувство, что я один здесь неправильный, как будто телефон в моем кармане – это бомба, которая только и ждет, чтобы взорваться и разрушить все здесь.

Я смотрю, как мисс Клермонт берет свою сумку. Она широко улыбается мне, но улыбка сразу угасает при пристальном взгляде на меня. Ланни достает из кухонных шкафов все, что нужно для готовки, повернувшись ко мне спиной, поэтому я больше не стараюсь изображать радость.

– Коннор? – тихо произносит мисс Клермонт. – Ты в порядке?

Я мог бы сделать это. Мог бы достать телефон из кармана и отдать ей, и сознаться во всем. Прямо сейчас. Это мой шанс.

Но я вспоминаю документальный фильм, который смотрел на «Ютьюбе»: там мужчину пристегнули ремнями к металлическому столу в тюрьме и вкололи ему в руку яд, и он умер; и я думаю о папе.

И отвечаю:

– Всё хорошо, мисс Клермонт.

– Кец, – поправляет она меня – опять. Она говорила это в прошлые четыре раза. Может быть, действительно хочет, чтобы я ее так называл…

– Кец, – повторяю я за ней, потом снова заставляю себя улыбнуться. – Всё в порядке, спасибо.

– Хорошо, но если что-то будет не так, ты ведь знаешь, что всегда можешь позвонить мне, верно?

Я трогаю кончиками пальцев телефон в кармане.

– Знаю.

7

Гвен

Брошюрка для туристов, купленная Сэмом, оказывается просто бесценной. В ней отыскивается идеальное заведение для ночевки, и, сверившись с бумажной картой, я устанавливаю, что оно находится в тридцати милях отсюда: достаточно далеко, чтобы скрыться от наблюдения. К тому же оно в достаточной степени ориентировано на небедные семейные пары, чтобы Мэлвин – или «Авессалом», если уж на то пошло, – стал проверять это место в последнюю очередь. «Отчаянно очаровательно», – думаю я.

Когда мы прибываем туда, то обнаруживаем, что это совершенно точное описание. Отель красивый, аккуратный, окружен идеально подстриженным газончиком, с маленькой стоянкой. Уже слишком темно, чтобы разглядеть что-либо за пределами участка, который освещают укрепленные на фасаде фонари, но мне представляется, как по утрам густой туман окутывает здание, придавая ему мистический вид. Выглядит отель как типичное заведение из серии «постель и завтрак», дорогостоящее хобби для отставных финансовых аналитиков, которые вкладывают целое состояние в реставрацию старого, но великолепного здания, расположенного где-то в глуши. «С расходами тут явно не жались», – думаю я, когда мы входим внутрь: здесь царит чистота, изящество и обилие хорошо сохранившихся старинных вещиц. Пахнет свежими апельсинами.

Внешность женщины, стоящей за старинной регистрационной стойкой, оказывается для меня полной неожиданностью. По моим прикидкам, ей лет тридцать пять. Родом явно из Индии, она одета в красивое сари глубокого синего цвета с золотой узорчатой каймой, волосы собраны на затылке в аккуратный узел. Женщина тепло улыбается нам, словно дорогим гостям.

– Здравствуйте, – произносит она. – Добро пожаловать в «Морнингсайд-Хаус». Вам нужна комната?

В ее голосе слышится легкий, резковатый акцент Среднего Запада, без малейших следов южной тягучести. За улыбкой прячется едва заметная тень, глаза смотрят чуть-чуть настороженно. Я гадаю, насколько тяжело ей жить здесь, почти в самой середине края реднеков[9]. Наверняка очень тяжело.

– Да, спасибо, – отзывается Сэм и, подойдя к стойке, на которую женщина кладет книгу регистрации, совершенно неразборчивым почерком записывает «наши» имена. – Одна комната с двумя кроватями нам отлично подойдет.

Она окидывает нас быстрым взглядом, явно переоценивая свои прежние предположения в отношении нас – какими бы эти предположения ни были.

– А, хорошо… К сожалению, во всех наших однокомнатных номерах только одна кровать. Но у нас есть двухкомнатный номер. – Жестом указывает в сторону почти пустой стоянки и печально пожимает плечами: – Могу предложить вам значительную скидку.

Она называет нам потрясающе низкую цену, и мы расплачиваемся наличными, что, похоже, ее не особо удивляет. Она не просит нас показать документы, и я думаю, что эта женщина, наверное, до смерти устала от того, что от нее самой постоянно требуют того же самого. Повинуясь мгновенному порыву, я протягиваю ей руку. Она с удивлением смотрит на нее, потом берет и пожимает.

– Спасибо за теплый прием, – говорю я ей. – Это очень красивое место.

Лицо ее проясняется, на губах появляется улыбка, и женщина обводит взглядом тщательно обставленную и убранную комнату.

– Да, нам оно тоже нравится, – произносит она. – Мы с мужем купили его пять лет назад и потратили два года на ремонт. Я рада, что вам оно пришлось по душе.

– Очень, – подтверждаю я. – Кстати, меня зовут Кассандра. – Я выбираю это имя случайно, но от меня не ускользает, что взято оно из древнегреческой трагедии.

– Аиша, – представляется она. – Мой муж Киаан в наших…

Ей приходится прерваться, потому что дверь позади стойки распахивается, в вестибюль выбегает крохотная фигурка и резко останавливается, увидев нас. Это невыносимо милый мальчик с большими темными глазами и застенчивой улыбкой. Впрочем, он почти сразу же прячет лицо в складках материнского сари.

Женщина вздыхает и поднимает его ловким движением, свойственным всем матерям мира, потом переносит его вес на свое бедро.

– А это Арджуна, – говорит она. – Поздоровайся с гостями, Арджуна.

Он наотрез отказывается это делать, с упорством, характерным для четырехлеток, однако поворачивает голову и смотрит на меня и Сэма с неприкрытым любопытством. Я машу ему рукой, и он машет ручкой в ответ, прежде чем снова спрятать лицо, однако продолжает улыбаться. Я хорошо помню своих детей в этом возрасте, и эти воспоминания причиняют мне почти физическую боль. Неожиданно я ощущаю вес Коннора у себя на руках, знакомое давление на изгиб моего бедра, легкий карамельный запах его волос и кожи…

Дверь, в которую ворвался Арджуна, снова открывается, и в проеме появляется девочка лет четырнадцати, тонкая и гибкая, одетая в джинсы и светло-розовую рубашку. Ее длинные прямые волосы блестящей завесой ниспадают на спину, удерживаемые двумя заколками со сверкающими на свету камешками. Она с любопытством смотрит на нас, затем принимает из рук у матери Арджуну и говорит:

– Извини, мам. Он удрал от меня. – Лицо ее выражает скорее смирение, чем раздражение.

– Всё в порядке, – отзывается Аиша. – Скажи, пожалуйста, своему отцу, что у нас гости. И поставь печься сконы[10].

Сэм смотрит на меня, одними губами произносит «сконы», подняв при этом брови, и я изо всех сил стараюсь не рассмеяться.

Мы ночевали в загаженных мотелях и во внедорожнике, и сейчас эта роскошная, пахнущая апельсинами гостиница кажется нам раем небесным.

Когда дочь хозяйки снова скрывается за дверью, Аиша ведет нас на два пролета вверх по сверкающей лестнице и останавливается у второй двери по коридору. Открыв эту дверь, передает нам с Сэмом одинаковые ключи, к которым прицеплены серебристые пластинки с надписью «Морнингсайд-Хаус».

– Скоро я пришлю вам сконы, – говорит Аиша. – Доброй ночи.

С этими словами она уходит, с тихим щелчком закрыв за собой дверь. Я автоматически закрываю засов – он старинный, прочный, – а потом поворачиваюсь взглянуть, за что же мы заплатили.

Это великолепно. В общей комнате стоят два удобных дивана, достаточно старых, чтобы соответствовать общему стилю, но без той жесткости, которая у меня обычно ассоциируется с антикварной мебелью. Еще здесь есть симпатичные маленькие столики и современный плоский телевизор, два рабочих стола (один побольше, с крышкой, меняющей наклон, второй поменьше, обычный), возле каждого стоят старомодные кресла на роликах. Под большим венецианским окном располагается кушетка с мягкой обивкой, и я уверена, что утром из этого окна открывается великолепный вид на горы. Но сейчас я слишком хорошо ощущаю темноту за окнами и тот факт, что при включенном в комнате свете нас через это окно можно рассмотреть едва ли не из космоса. Задергиваю шторы, потом с улыбкой поворачиваюсь к Сэму.

– Ну как? – широким жестом обвожу комнату.

Сэм изучает узоры на абажуре лампы в стиле «тиффани» – изящные пурпурно-зеленые гроздья, изображающие глицинию.

– Нам повезло, – отвечает он, потом выпрямляется. Вздрагивает. Сбрасывает свой рюкзак в кресло у камина. – Потрясающее место. И здесь есть сконы.

– Держу пари, завтрак тоже будет великолепный.

– Вероятно.

Мы в течение нескольких секунд смотрим друг на друга, потом я ставлю свой рюкзак на рабочий стол. Роюсь в бумагах, нахожу USB-накопитель и вытаскиваю свой ноутбук. На стене висит табличка со знаком Интернета и паролем от местного вай-фая, но я не присматриваюсь к ней. Я не хочу пока что выходить в Сеть. Воткнув в розетку шнур питания, продолжаю стоять и вертеть флешку в пальцах. Ноутбук включен и готов к работе, но я почему-то колеблюсь.

Ощущаю за спиной теплое присутствие Сэма. Он говорит:

– Мы должны знать. – Однако в его голосе звучит ничуть не больше готовности, чем я ощущаю в своей душе.

Вставляю флешку в свой компьютер, и на экране всплывает окошко. Файлы, доступные для просмотра.

Некоторые из них – текстовые документы. Некоторые – видеофайлы, и мне это кажется зловещим. Несколько – просто аудиозаписи.

Решив, что начинать нужно с самого худшего, кликаю на первый из видеофайлов.

Сначала трудно разобрать, что я вообще смотрю, но когда я наконец осознаю́, что вижу на экране, то невольно отшатываюсь, а потом вообще разворачиваю кресло вбок и смотрю на чистую, успокаивающе однотонную ткань оконных занавесок. Слышу, как Сэм бормочет: «О, черт побери!» – а потом тоже отворачивается. На ноутбуке выставлена низкая громкость, однако ужасные душераздирающие крики все равно слышны. Я понимаю, что меня трясет; в голове неистово колотится пульс, а руки дрожат – и продолжают дрожать, пока я до боли не стискиваю кулаки. Мне становится холодно, и я неожиданно ощущаю запах стылой земли и кошмарную вонь крови и металла, которая исходила из моего разрушенного гаража в тот день, много лет назад, когда тайная жизнь Мэлвина Ройяла неожиданно выплыла на свет.

Сэм протягивает руку и нажимает клавишу, останавливая воспроизведение. Я рада была бы заплакать, но не могу. Просто дышу. Продолжаю дышать, пока не ощущаю, что теперь уже можно повернуться и снова посмотреть на ноутбук.

Сэм уже отошел на несколько шагов и стоит, склонив голову и уронив сжатые в кулаки руки. Как и я, он сейчас находится в прошлом, но у нас разное прошлое. Я не знаю, куда унесла его память, но по тому, как напряжены его плечи, как хрипло и рвано он дышит, я понимаю, что не хотела бы оказаться там.

– Они должны найти трупы, – говорит Сэм, и я соглашаюсь с ним. Я ужасно рада, что мы не открыли ту дверь и не увидели, что таится за ней. Я признательна, что этот ужас не был последним, что я увидела бы на этом свете. Голос у Сэма хриплый и тихий, и я закрываю ноутбук и встаю с кресла. Подхожу к нему, но не прикасаюсь. Просто стою рядом, глядя на него, пока он не поднимает взгляд. В его глазах читается отстраненность, вызванная болью и желанием защититься.

– Я не могу… – Сэм умолкает. Просто умолкает. Я знаю, что он думает об ужасной, мучительной смерти своей сестры Кэлли. О фотографиях, которые сделал мой бывший муж, обо всех тех фотографиях, которые были найдены и представлены суду. Мэлвин любил фотографировать то, что называл «процессом». На первом снимке она испугана, но жива и невредима. То, что осталось от нее к последнему, просто… невообразимо. И хотя Сэм не был в зале суда, он видел записи. Видео, сделанное на месте преступления.

Даже для такого боевого ветерана, как он, это слишком.

– Эй, – тихо окликаю я и на этот раз прикасаюсь к нему. Просто едва ощутимо провожу пальцами по его рукаву – не по голой коже. Сейчас между нами должна быть некая преграда. – Сэм. Останься со мной.

Он резко приходит в себя, будто его душу катапультировали обратно в тело, моргает и сосредоточивает взгляд на мне. На мгновение я вижу в его глазах такую мощную волну эмоций, что даже предположить не могу, что это такое – любовь? ненависть? отвращение? – а потом она отступает.

Сэм Кейд кивает и берет меня за руку. Это неожиданно, и я слегка напрягаюсь, но он действует мягко, и тепло его прикосновения унимает беззвучный звериный вой у меня внутри.

– Прямо сейчас нам не следует смотреть остальное, – говорит он мне. – Не сейчас. Хорошо?

– Хорошо, – соглашаюсь. Я признательна за то, что он не намерен заставлять меня смотреть это или делать это сам. Бывает смелость, а бывает самоистязание. Не мазохизм, потому что никто из нас не получает ни малейшего облегчения от столкновения с этим демоном. Только еще больше шрамов. Еще больше вреда. – А как насчет бумаг?

– Да, это идея, – отвечает Сэм.

Мы разжимаем руки и берем по стопке измятых бумаг, которые вынесли из пожара. Они всё еще пахнут дымом, и – я только сейчас осознаю́ это – мы тоже. Кончики моих волос кажутся жесткими и ломкими на ощупь. Нам очень, очень повезло.

У меня в кармане жужжит телефон. Нахмурившись, я проверяю его. Номер незнакомый, поэтому я сбрасываю звонок.

Секунду спустя звонит мобильник Сэма. Тот переглядывается со мной, потом подносит телефон к уху:

– Алло?

Застыв, я изучаю его, стараясь прочитать что-нибудь по выражению его лица, позе, движениям. Вижу, как он слегка хмурится, затем, как ни парадоксально, плечи его расслабляются. Потом Сэм спрашивает:

– Откуда ты взял этот номер, Майк? – Ставит телефон на громкую связь и кладет на полированный деревянный столик между нами.

– А как ты думаешь? – вопрошает Майк Люстиг, и от его низкого голоса маленький динамик мобильника вибрирует. – Вы оба без сознания валялись на той полянке. Я скопировал оба ваших номера, пока вы были в отключке. Кстати, не удивлен, что мисс Проктор сбросила мой вызов. Я слышал, что она крепкий орешек.

– И она слышит тебя по громкой связи, – сообщает Сэм.

– Я догадался. Как дела, мисс Проктор?

– Выключите сельский шарм, агент Люстиг, – отвечаю я. – Я не в настроении. Так что вы нашли в той хижине?

Жду ответа словно удара. Память об этом кошмарном видео все еще терзает меня, и я стараюсь ее прогнать. Когда я задаю вопрос, Сэм встает и уходит в спальню по правую руку от общей комнаты, и это кажется мне странным, пока я не понимаю, что он ищет окно, из которого видна ведущая к гостинице дорога. Возвращается, качая головой. Полиция за нами явно еще не едет.

Я жду очевидного: что Люстиг поведает нам о найденной комнате пыток, трупах, прочих ужасах… Но вместо этого он говорит:

– Ничего особенного. Какие-то ящики с каталогами, однако в них не осталось ничего, кроме пепла. Какое-то оборудование для съемок и всё такое. Старомодная видеокассета, но она расплавилась почти в лужу. Сейчас над ней работает лаборатория; посмотрим, удастся ли им что-нибудь извлечь. Но, скорее всего, если результат и будет, то лишь через несколько месяцев. Я пытаюсь немного подогреть их энтузиазм, но каждое дело, над которым они работают, помечено как приоритетное, так что вряд ли нам дадут «зеленую улицу».

Я так удивлена, что не знаю даже, что и думать. «Но мы же видели…» Протягиваю руку и нажимаю кнопку отключения звука на телефоне Сэма. Потом говорю:

– Они не нашли кандалов, цепей, лебедок? Значит, то видео было снято не там. Не в том подвале!

Сэм сейчас стоит рядом со мной, перекатываясь с пятки на носок и обратно, словно полная неподвижность для него невыносима.

– Сукин сын, – бросает он. – Тогда зачем сжигать весь дом?

– Каталоги, – напоминаю я ему. – Может быть, там были документы, которые связывали его с этими видео. Или содержали информацию об «Авессаломе». Мы всё еще не знаем, насколько велика эта группа, верно? – Я гадаю, знает ли Арден. Может оказаться важным снова поговорить с ней – но я думаю и надеюсь, что она уже скрылась. Представляю себе, как она приземляется в аэропорту Стокгольма и уходит прочь свободная. Надеюсь, что это так.

Надеюсь, что «Авессалом» не нашел ее.

Прежде чем Сэм успевает прокомментировать мои слова, Майк Люстиг говорит:

– Вы еще здесь? Отпустите кнопку отключения звука, это невежливо – беседовать между собой без меня.

Майк Люстиг начинает мне нравиться. Не без настороженности с моей стороны в его адрес – это сейчас единственный способ, которым мне кто-то может понравиться. Я отпускаю кнопку, чтобы снова добавить его к разговору.

– Извините, – говорю почти искренне. – Значит, мы снова вернулись на первую клетку? В хижине больше не найдено никаких следов, которые могут к чему-нибудь нас привести?

– Послушайте… – Майк умолкает, потом вздыхает, и я почти вижу, как он качает головой. – Я рискнул, поставив на то, что вы двое сохраните трезвую голову и не вломитесь туда с налету, устроив хаос, но именно это вы и сделали. С чего бы мне наводить вас на новые следы, даже если мы их и нашли? Мне нравится моя работа. Но мне будет чертовски трудно сохранить ее, если я буду связан с такими безрассудными идиотами, как вы.

Я отмечаю, что он не заявил, будто собирается вообще исключить нас из дела. Он просто говорит «не тяните меня за собой на дно». Майк Люстиг – чертовски хороший друг, как мне кажется, и я гадаю, не против ли будет Сэм, если я задам пару вопросов об их общем прошлом и о том, каким образом они настолько сдружились. Обычно он не возражает, когда я роюсь в его прошлом… но я обычно и не делаю этого.

– Итак, – отвечает Сэм, – с чего бы тебе наводить нас на новый след? Хороший вопрос, приятель. Ты хочешь знать ответ?

– Может быть, и хочу.

– С того, что мы можем продвинуть твое расследование вперед. Мы унесли из той хижины флешку. И у нас есть квитанции оттуда. А у тебя – только пепел.

Я резко поворачиваю голову, чтобы взглянуть на Сэма, но останавливать его уже слишком поздно: он не просто вытряхнул кота из мешка, он сжег мешок, а кот удрал за забор. Я артикулирую: «Какого хрена?» – обращаясь к нему, но Сэм не отрывает взгляд от телефона.

– Хм-м-м-м-м-м. – Люстиг долго тянет это междометие, и телефон дрожит на столе от вибрации в динамике. – Вряд ли вы втыкали эту флешку куда-нибудь, чтобы посмотреть, что на ней.

– Может, и втыкали.

– Тогда не думаю, что вы нашли на ней что-нибудь интересное.

– Может, и нашли. Послушай, Майк, я передам ее тебе, но с одним условием: ты поделишься с нами всем остальным, что тебе известно. Мы сможем остановить этого козла, если будем работать вместе. А если ты оставишь нас за бортом…

– Если б я оставил вас за бортом, как должен был сделать с самого начала, у меня все равно была бы эта чертова флешка, и остальные улики тоже уцелели бы!

– А скорее всего, – возражаю я, склонившись над столиком, – вы или ваши люди открыли бы ту дверь в подвал и подорвались бы, все улики стали бы пеплом, и никто не добыл бы ничего полезного. А мы не сделали этой ошибки, потому что понимаем, с кем имеем дело.

Его голос становится немного жестче, из него пропадает всякий шарм.

– А вы считаете, что я не понимаю?

– Вы когда-нибудь встречались с Мэлвином Ройялом? – спрашиваю я и чувствую, как от одного произнесения этого имени в желудке образуется ледяной ком, тяжелый словно свинец. – Говорили с ним? Допрашивали его? Хотя бы находились в одной комнате с ним?

– Нет.

– Я жила с этим человеком много лет. Я спала рядом с ним. Я видела его сердитым, довольным и нервным. Я знаю, как он мыслит.

– При всем моем уважении, мэм, если б вы знали, как он мыслит, то догадались бы, что висит в вашем проклятом гараже.

Это резко, однако в свое время я вдоволь наслушалась подобных едких замечаний. И не допущу, чтобы это остановило его.

– Есть разница. Сейчас у меня есть понимание того, что он такое, и понимание того, что я видела тогда. И эти два вида понимания взаимно подпитывают друг друга. Я – ценный ресурс, агент Люстиг. Я вам пригожусь. – Делаю медленный вдох. – Потому что Мэлвин Ройял отличается от других убийц, на которых вы охотились. Если б он был таким же, как они, вы уже нашли бы его, верно? Вы ведь поймали всех остальных, кто сбежал вместе с ним.

Он ничего не отвечает на это. Я ловлю взгляд Сэма. Нам нужно поговорить о многом, но сейчас тот лишь кивает, соглашаясь со мной.

– Эй, Майк, – произносит Сэм, опираясь на спинку моего кресла. От него, как и от меня, все еще пахнет дымом и по́том. В этой чистой, уютной комнате запах кажется еще более удушливым. – Не гони нас. Тебе же лучше, чтобы мы были у тебя на глазах, ведь мы – отличная приманка. Так ведь?

– Ты меня убиваешь, – отвечает Люстиг, и я слышу, как он движется; слышу в динамиках шорох ветра и звук проезжающих мимо машин. – Скажи мне, где вы находитесь, я приеду забрать флешку, и мы поговорим.

Я на миг нажимаю кнопку выключения звука и говорю:

– Ни за что…

– Именно, – заверяет меня Сэм и снова включает звук. – Завтра, Майк. Мы встретимся там, где ты скажешь. Позвони утром.

Он обрывает связь прежде, чем Люстиг успевает ответить. Мы оба смотрим на телефон, ожидая, что тот снова зазвонит, но – тишина. Через минуту Сэм выпрямляется. Он выглядит таким же усталым, как и я.

– Он мог отследить звонок, – говорю ему.

– Да, знаю, – отвечает Сэм. – Но не станет, если не случится что-то важное. Пойду приму душ. Если, когда я выйду, тут уже будет спецназ, по крайней мере, в тюрьму я отправлюсь чистым.

Я коротко усмехаюсь. Он прав. Нам придется довериться Люстигу хотя бы в этом, если не в чем-либо еще. И теперь, после слов Сэма, мысль о горячем душе кажется мне невероятно привлекательной. На один головокружительный момент наши взгляды встречаются, и я гадаю о том, каково было бы стоять под душем рядом с ним – полностью обнаженной рядом с другим человеком, впервые… впервые со времен Мэлвина. Эта картина возникает у меня в голове помимо моей собственной воли, и у меня перехватывает дыхание, а сердце начинает биться чаще.

Потом Сэм отводит взгляд и заявляет:

– Я иду первым.

– Ну, ты и джентльмен!

– Чертовски верно. – Он уходит в левую спальню, ту, что ближе к лестнице, и закрывает за собой дверь – нет, почти закрывает, потом приоткрывает снова и выглядывает в общую комнату: – Не смотри это долбаное видео без меня, Гвен.

Сэм слишком хорошо меня знает. Он знает, что я заставлю себя сделать это, теперь, когда мы знаем, что оно было снято не в том подвале. Я заставлю себя смотреть его в поисках улик, чего угодно, способного подсказать мне, где и кто его снимал. Может, этот поиск даст мне возможность отстраниться от страданий человека, запечатленного на видео.

Я киваю, но ничего не обещаю, и Сэм снова скрывается за дверью. Я слышу, как шумит вода в душевой, и не открываю видео. Вместо этого достаю из пакета, который ношу в рюкзаке, пару голубых пластиковых перчаток, потом беру пачку бумаг и отношу на кофейный столик. Сохранять отпечатки пальцев, вероятно, бесполезно: ценность этих бумаг в качестве улик закончилась, когда мы вынесли их из хижины. Но осторожность все равно не повредит.

Бумаги выглядят вполне обычными, какие мог бы хранить любой нормальный человек: квитанции за доставку продуктов, за интернет-покупки компьютерных игр и оборудования, счета за электричество и газ. По отсутствию квитанций за воду и септик я предполагаю, что водопроводная и канализационная скважины у него были свои. Несколько чеков за заказ одежды, сплошь мужской; я выписываю размеры на листок ярко-розовой бумаги, которую достаю из стола, хотя я уверена, что найти владельца этой хижины будет сложно, если не невозможно. Это, конечно же, задача для ФБР – теперь, когда он в бегах и настороже. Судя по всему, этот человек скрупулезно вел все записи: он не только покупал много товаров, но еще и отслеживал каждую отдельно взятую покупку. Похоже, в этом для него не было разницы между самыми обычными покупками – например, приобретением туалетной бумаги и бумажных полотенец, – и тем, что могло быть важным; например, покупкой набора стальных цепей разной длины. Я начинаю сортировать бумаги на те, которые кажутся мне ничего не значащими, и те, которые могут что-то дать. Приглушенный, ровный шум воды в душевой Сэма успокаивает меня, и к тому времени, как он прекращается, я почти прихожу в себя.

Когда Сэм открывает дверь и выходит, я вижу, что он одет в халат и тапочки, видимо предоставляемые отелем, а его волосы светло-песочного цвета вытерты полотенцем, но кончики все еще влажные. Вид у него теплый и расслабленный.

– Извини, – говорит он, взмахом руки обозначая свое одеяние. – Мою одежду надо постирать. Она воняет.

– Мою тоже, – отзываюсь я. – Интересно, они тут предоставляют услуги прачечной? – В наших рюкзаках есть запасная одежда, но я не знаю, когда у нас будет следующая возможность постирать вещи. Поэтому я направляюсь в душ, а Сэм звонит администратору отеля.

Душ великолепен, и я задерживаюсь под струями воды, позволяя им смыть из моей памяти картины, увиденные мною в том файле. Я хочу снова позвонить детям. Хочу убедиться, что с ними всё в порядке – несмотря на то что я уже сделала это, несмотря на то что они считают подобное поведение паранойей. Выхожу из душа, вытираюсь, беру халат – мягкий и пушистый – и сую ноги в новенькие чистые тапочки. Все это ощущается как невиданная прежде роскошь. Я понимаю, как можно привыкнуть к такому.

Мой телефон жужжит, и я хватаю его. Номер, высветившийся на экране, с первого взгляда кажется знакомым – не по предыдущему ли звонку Майка Люстига? Я принимаю звонок и говорю:

– Алло? – Ответом мне служит мертвая тишина, потом треск статики, и мои защиты мгновенно включаются снова. – Майк?

– Майк? – переспрашивает голос на другом конце линии, и я замираю. Я забываю, как двигаться, хотя мне ужасно хочется отшвырнуть телефон прочь, как будто я случайно взяла в руки паука. – Кто такой Майк? Ты изменяешь мне, Джина? Я накажу тебя за это.

Я закрываю глаза, потом открываю снова, потому что не хочу быть запертой в темноте наедине с ним: Мэлвином Ройялом, серийным убийцей, бывшим мужем, отцом моих детей. Сама того не осознавая, я опускаюсь на край кровати; у меня просто нет сейчас сил стоять. Невидящим взглядом смотрю на стену приятного светло-желтого цвета, на вставленную в рамку репродукцию картины Моне с изображением мирного сада, но перед глазами у меня разбитые кирпичи и зияющая черная пасть на том месте, где прежде была стена. Расколотая оболочка гаража на две машины, в котором Мэлвин устроил мастерскую.

Запах смерти и разложения, металла и ужаса.

Покачивающееся тело висит в проволочной петле лебедки.

У меня возникает неожиданное кошмарное ощущение того, что мертвая сестра Сэма сейчас находится позади меня, нависает надо мной. Этот призрак был создан Мэлвином, но преследует почему-то меня.

Ледяное бессилие у меня внутри мгновенно тает, захлестывая меня потоком обжигающей кровавой ярости. Руки у меня трясутся, и я крепче сжимаю телефон.

– Где ты, Мэлвин? Ну же, скажи мне! Ты ведь не боишься меня, верно?

Я инстинктивно знаю, как ненавистна ему сама эта мысль, и, конечно же, мои слова немедленно вызывают отклик – который он в первую секунду даже не может контролировать.

– Тебя? – рявкает Мэлвин и смеется с таким презрением, что мне кажется, будто по моей коже провели ножом. Но сейчас моя шкура намного толще, чем когда-то, и этот нож не в силах прорезать ее до крови. – Нет, Джина, я не боюсь ни тебя, ни твоего жалкого дружка Сэма. Кстати, как погода в Джорджии?

Джина, не Гвен. Он всегда будет называть меня так.

– Довольно славная, – спокойно отвечаю я. – А каково прятаться, словно загнанная в угол крыса?

– О нет, я не прячусь, милая. – В его тоне звучит что-то странное. Слегка пугающее. – Такой человек, как я, не станет скрываться в темноте. Такой человек, как я, управляет темнотой. А у тебя за окнами сейчас очень темно. Я смотрю на теплый квадрат света в них. Если ты выключишь свет, то увидишь меня. Отдерни шторы, Джина, и присмотрись как следует.

Моя свободная рука по собственной воле комкает покрывало в кулаке – жестокость, которой не заслуживает эта милая комната, – и я делаю глубокий медленный вдох, ощущая слабый запах лаванды.

– Черта с два, – отвечаю. – Потому что ты – поганый лжец. Тебя здесь нет. Ты понятия не имеешь, где я.

– Так докажи это. Подойди и выгляни.

– Отвянь и не трахай мне мозги, Мэлвин. Тебя здесь нет. Если б ты был здесь, то уже стучался бы в мою дверь.

Я вскакиваю на ноги, потому что в этот самый момент раздается стук. Короткий. Три удара в дверь номера.

Я обрываю звонок, роняю телефон и кидаюсь к двери своей спальни.

– Сэм! Не открывай!

Выхватываю пистолет из наплечной кобуры, висящей на спинке кресла, и Сэм, уже взявшийся за дверной засов, медлит. Я делаю рывок и прижимаюсь спиной к стене. Мое сердце колотится, и хотя я не верю, что Мэлвин настолько вездесущ, как пытается меня убедить, совпадение по времени получается чересчур зловещим. Стараюсь успокоить себя, потом киваю Сэму. Я наготове, но пистолет держу в опущенной руке, направив дуло в пол.

Сэм отпирает дверь и быстро отступает назад, и я вижу милую хозяйку гостиницы в синем сари, стоящую в дверях с улыбкой на лице. Вот и еще одно преимущество того, что я держу пистолет опущенным: успеваю быстро сунуть его в карман халата, прежде чем она переводит взгляд на меня.

– Прошу прощения, я пришла забрать ваши вещи…

Я совсем забыла про стирку и теперь чувствую себя невероятно глупо. Ощущая одновременно холод и жар, иду в спальню и сгребаю свою сброшенную одежду в кучу. Сэм сует мои вещи в пакет вместе со своими и протягивает этот пакет Аише. Та кивает, улыбается и идет прочь. Когда Сэм уже собирается закрыть дверь, женщина оборачивается.

– Ах да, подождите, сэр, – говорит она и отходит в сторону. В коридоре стоит ее дочь с серебряным подносом в руках. – Ваши сконы.

– Извините, что задержались так долго, – произносит девочка. – Надеюсь, вам понравится.

Сконы выглядят вкусными, я говорю об этом девочке и благодарю ее, взяв у нее поднос. Когда Сэм подходит, чтобы закрыть дверь, я вздрагиваю.

– Извини, – говорю. – Я на нервах.

Сердце у меня неистово колотится, руки трясутся. Мэлвин впрыснул мне в кровь яд, будто его звонок был змеиным укусом.

– Да, я понял, – отзывается Сэм и берет хлебец с подноса, который я держу обеими руками. Естественно, он видит, что руки у меня дрожат. – В чем дело?

Я не хочу пока что говорить ему, поэтому сгружаю поднос на другой, свободный столик, качаю головой и возвращаюсь в спальню. Вкладываю пистолет в кобуру, выключаю свет в спальне и после секундного колебания подхожу к окну и отодвигаю занавеску – чуть-чуть, только чтобы выглянуть.

На первом этаже находится веранда с круглыми деревянными столиками, вокруг которых в строгом порядке расставлены стулья. Зонты над столиками сложены. За ступенями веранды начинается лужайка, тянущаяся вниз по склону холма до зарослей невысокого кустарника, дальше темнеют лес и горные склоны. Красивое место.

Внизу нет никого. Ни единой души.

Я возвращаюсь к кровати, и в этот момент телефон снова жужжит. На этот раз я принимаю звонок и ничего не говорю. Молчание тянется, и наконец Мэлвин говорит:

– Я заставил тебя выглянуть в окно.

– Я не боюсь тебя, убийца поганый, – отвечаю я ему. – Отвали.

Он вешает трубку. Я чувствую, что Сэм стоит возле моей двери, но ни о чем не спрашивает, и я объясняю, не поднимая головы:

– Это был он. Извини. Я позволила ему втянуть меня в его игры. Больше этого не повторится.

– Эй… – Я наконец поднимаю глаза и вижу на лице Сэма напряжение, но и сочувствие тоже. Обеспокоенность. – Все это не твоя вина, Гвен. И никогда не была твоей. Помни это.

Я киваю, однако в моем согласии нет искренности. У меня была уникальная возможность остановить этого монстра – в течение многих лет. Невозможно не чувствовать это. Знать в глубине души, что на мне тоже лежит часть этой вины, – даже если б только я одна так считала.

– Он заявил, будто находится здесь, – говорю. – Снаружи. И когда я услышала стук…

– Просто не вовремя, – отзывается Сэм. – Как и всё в нашей жизни. Где он раздобыл твой номер?

Делаю глубокий вдох и качаю головой. Я не знаю этого, но могу предположить. «Авессалом». Полиция Джорджии затребовала номера наших сотовых телефонов. Эта информация осела где-то в системе, и «Авессалом», вероятно, ждал этих отчетов. «Он знает, что мы в Джорджии, – думаю я, и мой пульс снова начинает частить. – Мы не можем оставаться здесь. Мы должны бежать».

Но это шепчет во мне прежняя Джина. Хватит с меня бегства. Я вышла на охоту.

Я говорю Сэму, что Мэлвин знает о том, что мы в Джорджии – не могу этого не сказать, – и чувствую, как тяжесть, лежащая на моих плечах, слегка ослабевает, когда Сэм просто пожимает плечами.

– Этого стоило ожидать. Мы, можно сказать, зажгли большой сигнальный огонь в той хижине. Но он не знает, где мы конкретно. Ты права: он просто втянул тебя в свои игры.

– Так нам уехать отсюда?

– А ты хочешь уехать? – Я молча качаю головой. – Тогда сегодня ночью нам нужно как следует выспаться.

Сэм входит в комнату, но почти сразу останавливается и прислоняется к косяку. Мы тщательно соблюдаем дистанцию – оба; слишком хорошо осознаём, как опасно минное поле памяти, обмана и скорбного кровавого прошлого.

Но это не значит, что желание ступить на это минное поле ненастоящее. Я чувствую между нами притяжение, медленное и равномерное, постоянное напряжение, которое мы приглушаем до тихого гула – ради безопасности. Мы можем спать рядом, но мы не спим друг с другом. Я знаю, что оба мы в какой-то степени думаем об этом, особенно здесь, в спокойном славном месте, когда на нас только халаты, которые так легко снять…

Однако моя решимость колеблется, а во рту у меня пересыхает от мысли о том, что сильное влечение, которое я испытываю к нему, – просто искаженная реакция на голос Мэлвина. Я хочу уюта. Я жажду безопасности. И я знаю, что искать всего этого в объятиях другого мужчины – даже Сэма – опасно. Мне нужно найти безопасность внутри себя самой.

Сэм, вероятно, не занимается таким углубленным самоанализом, однако и не делает шагов мне навстречу. Он остается в безопасности по свою сторону границы.

– В этих квитанциях все-таки может найтись что-нибудь, – говорит Сэм, и мне кажется, что он делает это просто для того, чтобы сказать хоть что-нибудь и разбить молчание. – Кое-какие купленные им товары выглядят как-то не так. Мы ведь не видели в доме толстых цепей, верно? И ни одной пилы тоже.

Для домика в глуши это не столь уж необычные приобретения, но все же Сэм прав. Ничего этого мы не видели – по крайней мере, в хижине. И думаю, что Майк Люстиг упомянул бы об этом, если б нашел их в остатках подвала.

– Ты думаешь, он покупал их для кого-то еще?

– Я думаю, что это может оказаться началом длинной нити, которую мы сможем размотать. Правильно?

Я киваю. Неожиданно меня озаряет, и я встаю и иду к рабочему столу. Сэм следует за мной и стоит рядом, пока я быстро пролистываю квитанции, ища самую безобидную вещь из всех.

Бумажные полотенца. Туалетная бумага. Массовая закупка в одном и том же интернет-заказе вместе с другими хозяйственными товарами – такими, как освежитель воздуха и одноразовые тарелки, в количествах, которые обычно требуются для многолюдных мероприятий. Даже не знаю, почему это привлекло мое внимание.

В течение секунды я смотрю на этот чек, не вполне понимая, что увидела в нем. Вероятно, ничего. Люди часто покупают товары в больших объемах. Одноразовые тарелки расходуются влёт. Так почему же меня это тревожит?

– Черт, – произношу я вслух, когда наконец-то вижу это. Я протягиваю бумажку Сэму и смотрю, как у него в мозгах происходит тот же самый процесс. И занимает этот процесс точно такое же количество времени. Мы во многом совпадаем – Сэм Кейд и я.

– Адрес, – говорит он. – Все это было доставлено не в хижину.

– Да, – соглашаюсь я и несколько неохотно добавляю: – Тебе следует позвонить Майку.

* * *

Услышав наши новости, Майк Люстиг заметно ободряется. Он хочет получить факс-копию квитанции, но мы договариваемся, что вместо этого пришлем ему адрес. Точнее, договариваюсь я. Сэм занят тем, что ищет указанный в квитанции адрес в Интернете; он соблюдает осторожность и маскирует наш IP-адрес, заходя через анонимайзеры, и мне даже не приходится напоминать ему об этом. «Гугл»-карта показывает нам точку, обозначенную указанным адресом. Это ничем не примечательное промышленное предприятие в Атланте. Я наполовину ожидала увидеть место для пересылки, но здание скорее похоже на склад, такой же безликий, как и расположенные поблизости сооружения. На снимке, сделанном камерой съемочного автомобиля, не видно ни одной машины. Бетон и металл со ржавыми потеками и вмятинами, отгороженные высокой стеной сорняков, которые проросли под провисшим цепным ограждением и сквозь него. На ограждении висит знак «ПРОХОДА НЕТ», изрешеченный дробью почти до нечитаемости.

В этом месте явно не требуется такого количества туалетной бумаги.

– О господи, – произношу я, глядя на застывшую панораму через плечо Сэма, – что это за халабуда? – Но боюсь, что уже знаю это. Голос мой слегка дрожит. – Ты думаешь, это то место, где…

– Где они делали ту запись? Не знаю, – отвечает он.

Майк перезванивает через пять минут. Голос у него недовольный.

– Я отправлюсь с вами, чтобы проверить это место, но даже не надейтесь, что я смогу выбить ордер на обыск на основании того, что у нас есть, – заявляет он. – Узнав о том, как вы раздобыли эти улики, любой юрист, если он только не вдрызг пьян, поймет, что у меня нет никаких законных оснований. Вот что я вам скажу: завтра вы привезете эту чертову флешку и бумаги и отдадите их мне. Мы совершим славную длительную прогулку по периметру этого места, и я засажу своих людей за работу – пусть докопаются, кто владелец складов. Может быть, мы сумеем довести дело до суда, если зайдем с противоположной стороны.

Он рассержен, и я его не виню. ФБР не хватает людских ресурсов на то, чтобы справляться с преступностью и терроризмом одновременно, и Люстигу совершенно не нужны были сложности, которые мы ему доставили. Но, опять же, он, вероятно, понимает, что мы сделали ему шикарный подарок. По крайней мере, я на это надеюсь.

– Верно, – говорит Сэм. – Где встречаемся?

Люстиг называет адрес – где-то в пригороде Атланты, в шести часах езды от нашего сегодняшнего ночлега. Мы договариваемся встретиться в десять часов утра. Это означает, что нам нужно встать и выехать до рассвета, но нас обоих это не особо тревожит. Мне становится легче, когда Сэм завершает звонок, – у меня даже голова начинает кружиться. «Да. Наконец-то».

Я бездумно кладу ладонь Сэму на плечо. Он поднимает руку и накрывает мои пальцы. Его прикосновение ощущается таким неожиданным, таким теплым, что я лишь сейчас понимаю, насколько замерзла. «Почему бы и нет?» – думаю я с внезапной легкомысленностью. Дети в безопасности, а мы остановились на короткий отдых в красивом, спокойном, безопасном месте…

Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах ту же искру. Чувствую ее.

Сэм улыбается, немного грустно.

– Знаю, – говорит он. Это не совсем вопрос и не совсем предупреждение.

Это крошечный шажок навстречу, когда за проведенную черту заступают лишь кончиками пальцев одной ноги. И он приглашает меня сделать то же самое.

И я хочу этого, очень хочу. Я смотрю на Сэма и думаю, что в другой жизни встретила бы этого мужчину, заинтересовалась бы им, полюбила бы его и между нами возникло бы нечто хорошее. Нечто длительное.

Но не в этом мире.

Я подаюсь вперед и осторожно целую его в губы; это сладкий, нежный поцелуй, и он не ощущается как мина или ловушка. Он ощущается как что-то правильное.

Но в то же время – неправильное. Как будто призраки кричат вокруг нас, и смеется мой бывший муж, и я не могу сделать это.

Поэтому я ухожу. Быстро. Слышу, как Сэм произносит мое имя, но не оглядываюсь. Ухожу в спальню, закрываю и запираю дверь. Запираюсь от Сэма, от себя самой, от воспоминаний о Мэлвине, заползавшем в постель, которую мы делили по ночам. Не снимая халата, забираюсь под пахнущее лавандой одеяло – и чувствую боль. Эту боль причиняют мне все мои потери, все упущенные мгновения, цена, которую я заплатила – и продолжаю платить – за то, что вообще выбрала Мэлвина Ройяла. Пусть даже я была наивной юной девственницей, когда он очаровал меня и женился на мне. Потому что за некоторые ошибки приходится расплачиваться вечно. Выйти замуж за такого монстра, как Мэлвин… такая ошибка никогда не будет прощена.

Я смогу позволить себе быть счастливой лишь тогда, когда все будет закончено. Когда с ним будет покончено. Может быть. Или же я буду мертва. Но, по крайней мере, я заплачу́ сполна.

Закрыв глаза, вижу Мэлвина, стоящего у подножия холма, в тени деревьев, и его глаза блестят словно серебряные монеты. Он улыбается. И я шепчу:

– Жди-жди, сукин сын. Я иду за тобой.

Я иду.

8

Сэм

Какого черта я решил надавить на нее?

Я позвал Гвен по имени, но она не ответила. Мне хотелось сказать все то, что кружилось в моей гудящей от боли голове: «ты мне нужна», «я не сделаю тебе больно», но хотя сейчас обе эти фразы совершенно правдивы, я не могу поручиться, что они останутся истинными наутро. Хотя, вероятно, та часть, которая касается «ты мне нужна», останется неизменной. Я ощущал эту нужду… с каких пор? Сначала запоминал ее лицо по фотографиям в Интернете – и я чертовски уверен, что тогда она была мне не нужна. Она была просто набором пикселей, на который я мог обрушить свою ярость. Я просмотрел тысячу фотографий этой женщины, не ощущая ничего, кроме презрения и слепой ненависти. «Она помогала убить Кэлли». Я помню, как продумывал это снова и снова… Я помню, как хотел причинить боль Джине Ройял, заставить ее заплатить за каждую рану, которая была нанесена моей сестре.

Я посвятил почти два года тому, что выслеживал ее, платил за данные, шел по ее следам, пока она наконец не устроилась возле озера Стиллхауз вместе с детьми, и я смог поселиться в той же местности. Слиться с местными жителями. Наблюдать за тем, как она занимается своими делами. Я стал ходить в тот же тир, что и она: как для того, чтобы поддерживать свои навыки в стрельбе, так и для того, чтобы рассмотреть ее поближе, в ситуации, когда она не будет этого ожидать.

Не знаю, когда я начал видеть что-то иное, нежели неподвижные фото, отложившиеся в моей памяти. Быть может, это была та машинальная улыбка благодарности, которой она одарила меня, когда я придержал для нее дверь; не думаю, что она вообще знала, кто я такой, просто считала меня дружелюбным незнакомцем. Может быть, это было зрелище того, как она разносит в клочья мишень, а потом – этот ее взгляд, с потаенным огнем горя и гнева… Эти чувства были мне знакомы.

А может быть, это случилось тогда, когда я увидел, как она смеется вместе со своими детьми, проявляет интерес к каждому их слову, прилагает все усилия к тому, чтобы защитить их… Я был осторожен. Наблюдал издалека, стараясь поймать момент, когда приоткроется лик чудовища, прячущегося под этой маской, – чудовища, позволившего моей сестре умереть столь ужасной смертью. Чудовища, которое было соучастницей бесчеловечных преступлений своего мужа и продолжало оставаться рядом с ним. С человеком, похитившим, пытавшим, насиловавшим и убившим мою сестру, пока я был на другом конце света, сражаясь за нашу страну.

Но я так и не увидел хитрую и скрытную женщину-чудовище, соучастницу Мэлвина Ройяла. Вместо Джины Ройял – с которой я никогда не был знаком – я видел Гвен Проктор, женщину, отдаленно схожую с той, другой. Сильную, способную на сострадание личность, которая общалась с другими людьми доброжелательно, пусть и несколько настороженно.

Именно тогда я осознал, что те интернет-тролли, к которым я примкнул в Сети, те, кто следил за каждым ее движением и пытался перещеголять друг друга в агрессии и мстительности… все они ошибались. Ошибались относительно того, кем она была и чего заслуживала. Ошибались относительно ее детей. В чем еще они были не правы? В том, какую роль отводили ей во всех этих убийствах?

Помню тот день, когда она открыла мне дверь. Ее сын убежал из школы, и я нашел его у озера, где он сидел с разбитым носом. Я видел на ее лице облегчение от того, что он нашелся живым, а потом вспышку неприкрытой ярости, порожденную ужасом из-за того, что я мог что-то сделать с ее ребенком. Потом, когда Гвен поняла, что я был искренен и не сделал ничего, помимо того что сделал бы любой ответственный взрослый человек, эта ярость сменилась признательностью.

Я говорил себе, что останусь рядом с ней для того, чтобы собрать улики ее виновности, но с того самого момента это стало неправдой.

«Ты мне нужна» пришло позже, но оно возникало медленно. Исподволь. Вопреки моей воле.

Я не готов к тому, чтобы сказать, что люблю ее. Но хочу признаться сам себе, что это нечто большее, нежели любопытство, симпатия, больше, чем страсть на одну ночь, которая испарится с приходом утра.

Бывают моменты, когда мне кажется, что я знал ее всегда. А потом, как сегодня, случаются мгновения, когда мне кажется, будто я вообще ее не знаю. Словно она – тайна, которую я никогда не разгадаю, окруженная колючей проволокой, терниями и шиповником.

Я думаю о том, что она сказала. Мэлвин Ройял звонил ей. Непонятно, как он раздобыл ее номер, но, опять же, он продолжает сотрудничать с «Авессаломом» – группой, состоящей из самых искусных хакеров во всех Соединенных Штатах, если не во всем мире. Быть может, они увидели меня на записи с камеры наблюдения в магазине, где я покупал нам подменные телефоны. Быть может, проследили нас от агентства по прокату автомобилей, где мы воспользовались фальшивыми документами. Или нашли в отчетах полиции Джорджии. Может быть, может быть, может быть… Бесполезно гадать как, но остается важный вопрос – зачем? Во-первых, как обычно, ради того, чтобы помучить Гвен, – и это сработало. Он выбил ее из колеи. Лишил душевного равновесия.

И это означает, что мы подбираемся к нему все ближе. Мэлвин уклоняется. Пытается сбить нас с толку. Указывает направление «туда», а движется «сюда». Классическая тактика, однако применяемая с ловкостью и уверенностью подлинного маньяка и тем самым внушающая тревогу. Я не могу играть с ним в шахматы; я никогда не видел той безумной доски, на которой он делает ходы. Но понимаю, что на самом деле все это затеяно не ради Гвен. Она – просто фигура, которую он двигает туда, куда ему удобно… или пытается двигать. Она больше не пешка, которой была, когда Мэлвин женился на ней. Теперь она более сильная фигура: ладья, слон, ферзь.

А я? Я – конь. Хожу в непредсказуемом направлении. И именно поэтому после того, как я слышу, что Гвен закрыла и заперла свою дверь, я добываю из своего рюкзака наушники, втыкаю их в разъем ноутбука и включаю видеозапись пытки.

На этот раз я заставляю себя смотреть, не моргая и не останавливаясь. Запись длинная. Целых пятнадцать минут мучений, унижений и ужаса. Человеческая фигура подвешена за руки на цепи и прикована к полу двумя другими цепями. Распятая и беззащитная, способная лишь кричать и истекать кровью. Освещение плохое, камера дергается, но сейчас я смотрю внимательно, отгораживаясь от всех ужасов и сосредотачиваясь на подробностях. «Это не человек, – говорю я себе. – Это эхо. Набор света и тени». Я низвожу страдающего человека к горстке пикселей, точно так же, как некогда низводил Гвен. Убираю все человеческое, потому что лишь так могу смотреть на этот невыразимый ужас – и сохранить рассудок. И высматривать подробности. Обстановку помещения. Все, что я могу использовать, дабы определить возможное место действия, личность жертвы или палачей.

Мое первое предположение – и, я уверен, первое предположение Гвен – совершенно ошибочно. Человек, кричащий, страдающий и умирающий на этой записи, – мужчина.

И это не пытка, совершаемая из чистого садизма. Это допрос.

Я практически не слышу вопросов: звук записался ужасно, с искажением и эхом, и это означает – я быстро заношу в блокнот это наблюдение, – что допрос происходит в каком-то обширном помещении с металлическим покрытием, быть может, в том самом складе, который мы вычислили. Я не могу разобрать и ответов этого человека – к ним примешиваются крики, от которых зашкаливает чувствительность микрофонной мембраны, стоны, кашель и кровавое бульканье. Закрываю глаза и перематываю видео к началу, запуская снова. Слушаю вопросы и ответы.

И наконец-то кое-что разбираю.

«Как давно ты выслеживал нас?»

«Несколько месяцев».

«Ты действительно думал, что мы тебя не поймаем?»

«Прошу вас, хватит, ради бога…»

«На кого ты работаешь?»

Открываю глаза. Я наконец-то разбираю его последний ответ. Всего одно слово. Имя. Записываю его, откидываюсь на спинку кресла и смотрю на это имя.

Потом беру телефон и звоню Майку Люстигу. Уже поздно – почти два часа ночи, – но я знаю, что он ответит. И Майк отвечает со второго гудка. Его голос звучит вполне бодро.

– Ты знаешь, сколько сейчас времени, человече? – спрашивает он, но это его обычная манера здороваться. Я не отвечаю на этот риторический вопрос.

– Тебе знакомо имя Ривард?

Следует долгая, долгая пауза, прежде чем Майк отвечает:

– Их могут быть тысячи, но сейчас мне на ум приходит лишь один: Баллантайн Ривард, владелец «Ривард-Люкс». Был звездой таблоидов в течение… скольких лет? Кажется, сорока́. Заправила эксклюзивной розничной торговли. Пожизненный член клуба миллиардеров вместе с Баффетом, Гейтсом, Трампом… Сейчас уже не первый год сидит, запершись в своей башне.

– Это не может быть кто-нибудь еще?

– Зависит от контекста, но это достаточно редкая фамилия.

– Контекст таков: человек, которого пытают на том видео, вынесенном нами из хижины, сказал, что его нанял некто по имени Ривард. Мы уже знаем, что «Авессалом» специализируется на шантаже. Кто-то столь богатый может стать шикарной целью.

– Может, – соглашается Майк. – И лучше б тебе как следует удостовериться в этом, прежде чем мы отправимся за этим белым китом. Ты уверен, что хочешь и дальше привлекать к делу ее?

– Уверен. – «Ее» означает Гвен. Майк отнюдь не убежден в ее невиновности. Как и большинство людей, он не может понять, каким образом она могла ничего не знать, если Мэлвин притаскивал своих жертв в гараж, находящийся всего-то через стену от ее кухни.

В этом мы расходимся. Я слишком втянулся в то, что происходило в Интернете. Я попал под влияние взаимно подпитывавших друг друга единомышленников, привыкших считать Джину Ройял виновной, – и заглотил эту идею словно наживку. Я был ослеплен собственной ненавистью до того, что продумывал, как именно буду убивать Джину Ройял. Эта смерть не должна была быть милосердной. Эта женщина должна была пережить всю боль и страдания, которые испытала Кэлли. Моя давно потерянная сестра, с которой я так и не встретился, если не считать звонков по скайпу – мы обменивались ими, пока я был в Афганистане. А потом она умерла. Была убита.

Я получил безжалостный, жестокий урок того, как легко можно сбиться с пути, потеряться в лабиринтах собственной ярости и заблуждений других людей. Я понял, каким образом Джина Ройял могла быть настолько слепа к ужасам, творимым ее мужем. Она была невинна. Слишком невинна, чтобы понять всю глубину зла, вершащегося по другую сторону той стены.

Но я знаю, что Майк не поймет этого. Пока еще не поймет.

– Ты все еще на связи, сынок? – спрашивает Люстиг. Он употребляет это обращение там, где другие люди сказали бы «братан». Мы почти ровесники, хотя можно счесть, что он намного старше. – Ты мешаешь мне вернуться в мою уютную кроватку.

– А не к твоей жене?

Он смеется:

– Вивьен спит без задних ног. За все те годы, пока я был полевым агентом, она научилась не просыпаться даже от взрыва бомбы. Но это не значит, что я готов вот так подскочить и всю ночь развлекаться беседой с тобой. – Он быстро становится серьезным. – Не подпускай эту женщину слишком близко к себе, Сэм. Она – твое уязвимое место.

– Знаю, – говорю я. – Увидимся утром.

– Ну да, а как же… А теперь иди спать.

Он вешает трубку.

Я выключаю компьютер, вынимаю флешку, потом, после недолгого раздумья, кладу ее в застегивающийся на молнию карман моего рюкзака. Забираю рюкзак в свою спальню, потом запираю дверь.

Я не хочу, чтобы Гвен встала и сделала то, что сделал я. Я предпочту избавить ее от этого, пусть даже она возненавидит меня за это.

Пусть эти картины стоят перед глазами только у одного из нас. Из всей этой боли я вынес то, что имеет огромное значение.

Баллантайн Ривард. Богатый эксцентричный старик, который несколько лет назад оставил основанную им компанию «Ривард-Люкс» – и с тех пор никто не видел этого человека за пределами его башни-крепости. До того как позвонить Майку Люстигу, я не нашел в Сети ни одного некролога, посвященного этому человеку. Ривард до сих пор жив.

Завтра мы должны найти его и спросить, почему он нанял человека, пытавшегося проникнуть в «Авессалом».

И что ему известно о Мэлвине Ройяле.

* * *

Мы с Гвен пьем кофе из тяжелых теплых кружек в столовой на первом этаже отеля. Еще слишком рано для того, чтобы завтрак был готов, но мы доедаем остатки вчерашних черничных сконов, которые хоть и остыли, но по-прежнему вкусны. Хозяйка отеля уже проснулась; она отдает нам нашу выстиранную и тщательно сложенную одежду, которую мы упаковываем в рюкзаки. Уезжаем еще до того, как первые лучи рассвета окрашивают горизонт. Когда «Морнингсайд-Хаус» скрывается позади нас, я питаю надежду, что у этих людей все будет хорошо, как они того заслуживают. Быть может, когда-нибудь мы вернемся сюда, чтобы по-настоящему отдохнуть на выходных – после того как весь этот ужас останется позади.

Поездка до Атланты проходит без проблем, и мы уже въезжаем в пределы города, когда Майк Люстиг наконец звонит нам. Он дает указания, как проехать к кофейне в деловом районе города; в этих указаниях постоянно попадаются разные сочетания со словом «Пичтри»[11]. Когда мы находим кофейню, уже почти ровно десять часов утра.

Майк спокойно сидит за столиком в этом многолюдном заведении, перед ним стоит огромный бумажный стакан с кофе, а сам он смотрит на экран своего телефона, как, впрочем, и два десятка других посетителей. Сейчас почти ничего не выдает в нем фэбээровца; он одет в спортивную куртку, черные брюки, на шее повязан темно-золотистый галстук. Куртка почти скрывает пистолет, который Люстиг носит в кобуре на боку. Однако у всех копов, не важно, местные они или из федеральных служб, есть одинаковый обычай сканировать помещение взглядом, словно лазером, выискивая непорядок. Этот взгляд падает на нас, задерживается, и Майк кивает мне.

– Привет, – говорит он. – Сами берите себе, что будете пить. Мне и на себя-то не хватает.

Я решаю рискнуть – оставляю Гвен за столиком вместе с ним и становлюсь в очередь за кофе; заказываю самый простой вариант и одновременно поглядываю на столик. Для любых посторонних глаз Майк и Гвен ведут между собой обычный разговор.

Но посторонние глаза легко ввести в заблуждение.

Возвращаюсь с кофе, ставлю один стакан перед Гвен и вижу яростный блеск в ее глазах. Мне знаком этот взгляд и то, как она упрямо вскидывает подбородок. Они молча смотрят друг на друга. Я опускаюсь на стул, довершая образованный нами треугольник, и говорю:

– Вижу, вы поладили.

– О да, – отвечает мне Майк небрежным тоном, который, как я знаю по опыту, не значит ничего. – Мисс Проктор как раз в подробностях описывала мне, почему я не знаю, как справиться с ее бывшим мужем. Продолжайте, мэм, расскажите мне, как я должен делать свою чертову работу.

Я не могу понять, действительно ли Майк зол – или же просто притворяется. Он довел до стадии искусства умение отделять то, что выражает его лицо, от того, что он испытывает на самом деле. Некогда в пустыне Майк мог ухмыляться во весь рот и пить с парнями целую ночь напролет, а потом, когда мы ковыляли домой, говорил мне, что всю эту ночь ему хотелось заорать и вырвать себе глаза. Я никогда не умел так хорошо притворяться.

– Давайте не будем, – возражаю я и делаю слишком большой и поспешный глоток горячего кофе. Язык обжигает, потом его охватывает милосердное онемение. – У тебя есть какие-нибудь сведения о том складе?

– Да, – отвечает он. – А ты не хочешь сказать мне, каким боком во все это вписывается Баллантайн Ривард?

– Погодите, – вмешивается Гвен, – вы имеете в виду того самого Баллантайна Риварда?

Майк бросает на меня вопросительный взгляд:

– Ты привез мне то видео?

– Ага. Но я не стал бы смотреть его здесь, – отвечаю я. Майк явно гадает, что я сказал Гвен. По пути я признался ей, что смотрел запись на флешке, и мы, как можно было ожидать, поспорили по этому поводу. Гвен ясно дала понять: она недовольна моим решением оградить ее от этого, но понимает, почему я так поступил. – Она знает, что я его смотрел.

– Угу…

Майк несколько секунд постукивает пальцем по экрану телефона, потом поворачивает его к нам, демонстрируя фотографию белого мужчины преклонных лет; редкие волосы обрамляют лысину, водянистые карие глаза смотрят из-за очков в черной оправе. Лицо старика напоминает морду бассет-хаунда, но при этом каким-то образом несет отпечаток недюжинного ума. Быть может, причиной тому сосредоточенный взгляд, направленный на кого-то за пределами кадра. Старик одет в темно-синий шелковый костюм с галстуком. Возможно, индивидуального пошива. Вид у этого человека невероятно стильный, несмотря на то что он сидит в инвалидном кресле с мотором.

– Когда-нибудь видели его лично? – спрашивает Майк у Гвен, и она сразу же качает головой:

– Я знаю только его имя. Я не хожу за покупками в «Ривард-Люкс».

– Ну конечно, вы туда вряд ли пойдете, если только не входите в тот один процент населения, который считает «Нейман Маркус»[12] отстоем, – отвечает Майк. – Это магазин для людей, у которых столько бабла, что они могут оклеивать им стены. Продавать что-то глупым богачам выгодно: они никогда не перестанут покупать, в какой бы нужде ни жили все остальные. За десять лет Ривард превратил несколько миллионов в десять миллиардов. Сейчас его состояние – более сорока миллиардов.

– А человек, который умер на той видеозаписи, вероятно, работал на него, – говорю я. – Или, по крайней мере, он так сказал. Ривард вполне тянет как на мишень для шантажа, так и на человека, который располагает ресурсами, чтобы попытаться вести борьбу на своих условиях.

– И… мы считаем, что люди, которые пытали того несчастного на видео, входят в группу «Авессалом». Верно?

– Понятия не имею, – отзывается Майк, – ведь я еще не видел эту чертову запись.

Он протягивает руку. Я расстегиваю карман рюкзака и отдаю ему флешку. Гвен прищуривается, и я вижу, как она подавляет желание сказать мне что-то резкое. Уверен, что она выскажется позже. У нас будет долгий спор о том, что я не имею права защищать ее, – и она будет права. Но Гвен не нуждается в моем разрешении, а я не нуждаюсь в дозволении с ее стороны, и рано или поздно она тоже будет меня защищать. Она уже делала это, и не один раз.

Майк делает быстрое, неуловимое движение рукой, и флешка исчезает, словно в цирковом фокусе. «Вот вы ее видите – а теперь не видите». Я рад тому, что сделал копию и поместил ее в «облачное» хранилище. Просто на всякий случай.

– А документы? – спрашивает Майк. Теперь очередь Гвен; она передает ему папку с бумагами. Люстиг, похоже, остается доволен. Он наспех проглядывает бумаги, надев пару защитных перчаток. Квитанция с адресом склада лежит на самом верху, и Майк кивает: – Ну хорошо. Давайте допьем кофе и займемся делом.

Мой кофе еще слишком горячий, чтобы снова попытаться глотнуть его, а Гвен, похоже, вообще не собирается пить свой. Жаль. По пути к дверям я выбрасываю оба стаканчика в мусор. Майк следует за нами, и я хмуро смотрю на него.

– Разве ты поедешь не на своей машине?

– Нет, – отвечает он. – Мою официальную машину мониторят. – И я понимаю, что Люстиг не хочет, чтобы эта поездка всплыла на одной из проводимых ФБР рутинных проверок GPS-данных.

Майк втискивается на заднее сиденье нашего автомобиля – с его длинными ногами это нелегко, однако же ухитряется он как-то летать на самолетах, а ФБР наверняка не платит за бизнес-класс. Когда я завожу мотор, Майк достает свой телефон и выключает.

– Вам обоим тоже нужно вырубить свои, – обращается он ко мне. – Поверь мне.

Я передаю мой телефон Гвен, и она отключает его, как и свой. Люстиг дает мне быстрые короткие указания, пока мы едем через Атланту. Покидаем пересекающиеся под прямыми углами улицы делового района и направляемся в менее роскошную часть города. Это оказываются промышленные кварталы, за которыми тянутся ржавые, в основном заброшенные сооружения, готовые, кажется, рухнуть при первом порыве ветра. Немногочисленные люди, которых я вижу через окно машины, – или бездомные, или безнадежные. На углу сидит группа угрюмых молодых людей, одетых в то, что в Атланте считается зимним облачением, и с вялым интересом следит, как мы проезжаем мимо. Все стены и заборы разукрашены знаками враждующих банд.

Я проезжаю мимо нужной нам точки, сворачиваю за угол и паркуюсь.

– Лучше взять все с собой, – говорю я. – Не то место, где следует оставлять вещи на виду.

– Хороший план, – отзывается Майк. – Здравый смысл подсказывает, что лучше не оставлять здесь машину, если некому будет присмотреть за ней.

– Ты будешь добровольцем? – сухо спрашивает Гвен и вылезает наружу. Я знаю, что под ее кожаной курткой спрятан пистолет. Мой собственный висит в кобуре на левом боку. Предпочитаю носить его не со стороны ведущей руки, потому что, пока я достаю его, это даст мне время оценить ситуацию. Слишком часто люди стреляют прежде, чем мозг успевает включиться. – Итак, как мы собираемся сделать это?

Я запираю дверцы арендованной машины и мысленно прощаюсь с залогом.

– Разделимся?

– Нет, – разом возражают Майк и Гвен, потом переглядываются, словно удивляясь, что хоть в чем-то согласны друг с другом.

– Только внешний периметр, – говорит Майк. – Начинаем с тыльной части, обходим вокруг. Если видим что-то подозрительное, отступаем и сидим тихо, пока я не вызову сюда ребят.

– И что ты им скажешь? – спрашивает Гвен, когда мы начинаем путь. Справа от нас старое, заколоченное здание магазина. Сквозь щели между досок за нами следят чьи-то глаза – вероятно, там обосновались бродяги. – Ведь все твои улики не принимаются в расчет.

– Скажу, что мы услышали крики человека, явно находящегося в беде, – отвечает Майк. – И в это нетрудно поверить после того, что мы видели на записи. В какой-то момент я вброшу ее в дело.

– Ты серьезно считаешь, что это сработает?

Он пожимает плечами:

– Это приблизит нас к цели на шаг. Сейчас у меня только и есть что этот прогресс.

Мы сворачиваем в проулок справа. По телу у меня бегут мурашки, волосы на затылке болезненно шевелятся. По обе стороны прохода располагаются брошенные складские здания, и в целом это место выглядит жутковато. Такое ощущение, что в спину мне вот-вот всадят нож. И на Майке сегодня нет защитного жилета. Мне кажется, что мы идем прямиком в засаду.

Минуем первый склад по правую руку от нас – он сложен из бетонных блоков, поэтому сохранился лучше, хотя крыша из гофрированных металлических листов покрыта толстым слоем ржавчины. Цепное ограждение разрезано в двух местах. Но следующий склад, тот, который нам и нужен, выглядит еще хуже. Да, ограждение у него новое и блестящее, поверху вьется колючая проволока, предназначенная для того, чтобы отпугнуть отчаянные головы, надеющиеся перепрыгнуть ограду. Знак «ПРОХОДА НЕТ» сияет свежей красной краской, и в нем нет отверстий от дроби, в отличие от того, который я видел на «Гугл»-панораме. Вероятно, с момента съемки кто-то озаботился заменить все это.

– Вот тут, – говорит Гвен, дергая за отрезок цепи у самого дальнего столбика. Цепь звенит, и, подойдя ближе, я вижу, что она разрезана и сцеплена парой канцелярских скрепок. Разгибаю их, и Гвен отталкивает столбик подальше. Получается достаточно большое отверстие, чтобы проползти сквозь него.

Я смотрю на Майка. Тот поднимает вверх обе руки и говорит:

– В этом представлении я не участвую. Будьте осторожны.

Он использует нас. Все еще. Но я понимаю почему. Я видел эту запись. И смутно подозреваю, что именно прячется за спокойным лицом и неизменной улыбкой Майка.

«Я хочу вырвать себе глаза на хрен, – говорил он мне, тяжело наваливаясь на меня, когда мы в ту ночь ковыляли обратно к себе. – Я хочу орать, пока меня не вырвет».

И всю ту ночь Майк улыбался такой же улыбкой.

9

Гвен

Когда мы оказываемся внутри ограждения, у меня возникает чувство, будто мы одни на всей планете, и я инстинктивно оглядываюсь по сторонам в поисках путей к отступлению. Плохо дело. Всего один выход – тот, через который мы вошли. Я предпочла бы, чтобы их было побольше. Но если понадобится, я перелезу через ограду, пожертвовав курткой, чтобы не напороться на острые колючки проволоки. «Что, если он здесь?..»

«Его здесь нет», – твердо возражаю я себе. Но, честно говоря, мог ли Мэлвин Ройял найти место лучше, чтобы спрятаться? Брошенный склад, куда его сообщники могут приносить ему еду, прочие вещи… и жертв. Это так до жути вероятно, что я замедляю шаг, почти останавливаюсь. Сэм бросает на меня взгляд. Он не понимает моих колебаний. Он сосредоточен на поиске улик.

А я боюсь, что мы найдем нечто намного более опасное.

Такое впечатление, что на этом дворе свершился зомби-апокалипсис. В небе над Атлантой сгустились тучи, настолько низкие, что я не вижу вездесущих самолетов, способных напомнить мне о существовании внешнего мира. Я не слышу ничего, кроме посвиста ветра в ограждении и дребезга пластикового мусора, неустанно перекатывающегося с места на место. Площадка, на которой мы стоим, некогда была парковкой, но она давным-давно сдалась под напором травы, сорняков и непогоды и стала похожа на минное поле: вспученный и расколотый асфальт, торчащие из трещин сухие и полусухие стебли. «Здесь легко оступиться. Бежать будет небезопасно».

Даже отсюда я вижу блестящий засов на задней двери. Висячий замо́к, который запирает его, выглядит новеньким.

– Гвен, ты в порядке? – спрашивает Сэм, возвращаясь назад и останавливаясь рядом со мной.

«Я не хочу этого делать», – просится мне на язык. Я бы напомнила ему о том, что относительно подвала хижины оказалась совершенно права. Но я понимаю разницу между подлинными предостережениями инстинкта и хаотичным порождением страха. Даже если Мэлвин затаился здесь – и что? Нас двое, мы оба хорошо стреляем, мы оба желаем ему смерти. Это означает, что мой кошмар может завершиться через считаные минуты, а не через дни, недели – или никогда.

– В порядке, – отвечаю я ему, заставляя себя кивнуть. Я все еще злюсь на него за то, что он посмотрел эту жуткую видеозапись без меня, потому что это выглядит так, словно Сэм, будучи мужчиной, покровительствует мне и принимает решения за меня. Но мы поговорим об этом позже, сейчас у нас есть дело. – Пойдем уже. Но внимательно смотри, куда ступаешь.

Мы обходим склад сбоку. Рифленые листы, некогда оторвавшиеся от каркаса, сейчас тщательно приколочены на место, и головки гвоздей все еще ярко блестят, на них ни следа ржавчины. Окна расположены высоко; они выбиты, но до них не добраться. Поблизости нет ни штабелей ящиков, ни брошенных лестниц, по которым мы могли бы вскарабкаться наверх, и даже если я встану на плечи Сэму, то все равно на несколько футов не дотянусь до окна. Это начинает выглядеть напрасной тратой времени. А потом я вижу боковую дверь. Как и на заднюю, кто-то привесил на нее новый замок; но, в отличие от задней двери, не потрудился заменить изначальную стальную петлю. Гвозди выглядят старыми, ржавыми.

Я указываю на нее Сэму. Он кивает, потом лезет в свой рюкзак и достает оттуда нож с кучей инструментов – такие сейчас не пропускают на досмотре в аэропортах. Выбрав самое толстое лезвие, отжимает им гвозди, и вскоре вся петля, на которой еще болтается запертый замок, свободно повисает на двери. Все происходит почти бесшумно.

Сэм останавливает меня и протягивает мне пару голубых пластиковых перчаток; вторую пару надевает сам. Правильно. Нам совсем не нужно оставлять там отпечатки пальцев. Чем меньше следов, тем лучше.

Открываю дверь и делаю шаг за порог, так осторожно и тихо, как только могу. Несмотря на весь свой самоконтроль и сосредоточенность, чувствую, как пот выступает у меня на лбу, под мышками, на спине. Дрожу от напора адреналина, выброшенного в кровь, и откровенно боюсь, что сейчас увижу бледное лицо Мэлвина, выступающего из тени и направляющегося к нам, его пустые, словно у куклы, глаза. Страх этот настолько реален, что я на секунду останавливаюсь и мысленно запираю это чувство за дверью, где оно может неистовствовать и ломиться, не причиняя мне вреда.

«Его здесь нет. Но если он здесь, я убью его».

Я твержу про себя эту мантру, и она помогает.

Под ногами у меня крошащийся, хрустящий бетон, но, по крайней мере, мне не нужен фонарик, чтобы видеть, куда я иду; в окна просачивается тусклый свет, в котором колышутся столбы пыли. Однако и этого достаточно, чтобы разглядеть: эта часть склада представляет собой просто открытое пространство, тут и там валяются ржавые детали, брошенный мотор, куча старого хлама.

– Смотри, куда ступаешь, – шепчет мне Сэм так тихо, что я едва различаю его слова. – Это место – просто рассадник столбняка.

Он прав. На нас обоих ботинки с толстой подошвой, и все же я стараюсь не напороться на гвоздь, осколок стекла или что-нибудь в этом роде. Бродяги, селящиеся в таких зданиях, часто используют битое стекло в качестве дешевой системы сигнализации, а еще они вбивают гвозди в доски и разбрасывают так, что острия торчат вверх – для защиты от незваных гостей. Менее всего мне хочется налететь на такую импровизированную ловушку.

Мы останавливаемся и прислушиваемся. Слышен лишь свист ветра, влетающего в окна и дергающего ржавые листы на крыше. Ни единого движения. Зато есть запах. Ржавчина. Кровь. Разложение. Такой знакомый, отвратительный смрад, что меня едва ли не тошнит.

Излюбленный «парфюм» Мэлвина.

Впереди – открытый дверной проем, и я осторожно подбираюсь к нему, держась вне поля зрения того, кто может оказаться по другую сторону двери. И резко останавливаюсь, когда вижу груду тряпья, лежащую у стены того помещения. Достаю пистолет, Сэм делает то же самое. Потом подбирается к двери с другой стороны и поднимает три пальца. Ведет отчет, и мы оба проскальзываем в дверь, тихо и плавно.

Я едва не натыкаюсь на свисающие сверху цепи. В последнюю секунду отшатываюсь и не могу удержать резкий выдох – по крайней мере, это не крик. Смотрю под ноги. Еще цепи, прикрепленные к новеньким, блестящим стальным кольцам, ввинченным в бетонный пол. Верхние цепи присоединены к системе блоков, и я прослеживаю взглядом канат, тянущийся к креплению высоко на стене позади меня.

Пол залит старой кровью, давно уже свернувшейся и высохшей, превратившейся в шершавую черную корку, которая рассыпается на хлопья при малейшем прикосновении. Тут все еще летают мухи, но их далеко не так много, как, вероятно, было тогда, когда эта кровь была свежей. Я пытаюсь ничего не чувствовать, но дверь, за которой я заперла свой страх, трещит под его напором. Я истекаю по́том и дрожу, мне кажется, что я вот-вот разучусь дышать. Считаные секунды отделяют меня от панической атаки, и я знаю, что мне нужно успокоиться.

«Сосредоточься, – говорю я себе. – Отгородись от всего этого. Не думай об этом». Я знаю, почему мне так страшно. Это слишком похоже на то, что я видела в гараже своего мужа. Вплоть до запаха. Прошлое напоминает о себе, и мне хочется просто удрать отсюда.

Но я не могу.

– Гвен, – говорит Сэм, на этот раз не пытаясь соблюдать тишину. Обернувшись, я вижу, что он стоит, склонившись над грудой тряпья. Иду туда.

На расстоянии шага на меня обрушивается запах разложения, куда более сильный, чем прежде, и я понимаю, что это такое, прежде чем успеваю разглядеть в тусклом свете.

Тело пролежало здесь долгое время – достаточно долгое, чтобы падальщики вдоволь потрудились над ним, а потом оно наполовину превратилось в скелет. Оставшаяся на трупе кожа – я полагаю, это тот же самый человек, которого мы видели на записи, – стала тонкой и сухой, словно вощеная бумага, и опарыши давно уже оставили труп в покое. Оболочки их коконов валяются вокруг, словно рассыпанный рис.

– Как долго… – Мой голос дрожит, и я умолкаю. Сэм смотрит на меня.

– Сейчас холодно, но, когда его убили, вероятно, было еще тепло. Так что, скорее всего, пара месяцев. – Сэм несколько секунд молчит, склонив голову, потом выпрямляется. – Осмотрись вокруг. Если здесь есть что-нибудь еще…

Стараюсь не обращать внимания на труп, но это сложно. Я постоянно ощущаю его, словно его мертвые пустые глазницы неотрывно следят за мной.

Остальную площадь этой части склада занимает груда старых рабочих столов, в которых не обнаруживается ничего, кроме крысиного помета и стопки покоробившихся от старости квитанций двадцатилетней давности, вероятно не представляющих никакого интереса. Но в дальней части помещения находится офис, и пока Сэм проверяет свою часть склада, я направляюсь туда. В офис ведет металлическая дверь с широкой стеклянной панелью, усиленной проволочной сеткой; стекло покрыто царапинами и трещинами, однако все еще держится в раме. Я дергаю за ручку двери.

Заперто. Однако замок выглядит старым, ровесником самой двери, и несколько сильных пинков заставляют его открыться. Нижняя петля отваливается, и дверь пьяно перекашивается, скребя краем по полу.

Кто-то использовал это место для своих дел. В нем по-прежнему царят запустение и пыль, пауки оплели паутиной каталожные шкафчики у дальней стены, но старомодный стол, стоящий в другом конце офиса – тяжелый и функциональный, какие делали после Второй мировой войны, – выглядит относительно чистым. На грязном полу остались смазанные следы, однако никаких различимых отпечатков подошв.

На одном углу лежит стопка бумаги – простой белой бумаги для ксерокса, без водяных знаков и надписей. Я пробую применить трюк, который вычитала из старых книжек о девочке-сыщике Нэнси Дрю: набираю горстку мелкой пыли, посыпаю ею верхний лист, потом осторожно стряхиваю, чтобы проверить, не удастся ли мне обнаружить какие-нибудь скрытые вдавлины.

Ничего.

Начинаю выдвигать открытые ящики. Вспугиваю нескольких пауков и сама пугаюсь их, однако эти восьминогие хищники – последнее, чего мне пристало бояться сейчас.

В предпоследнем ящике нахожу мужской бумажник – хорошо потертый, изогнутый по форме чьей-то ягодицы от долгого ношения в заднем кармане. Осторожно открываю его. Пауков в нем нет, но в заднем отделении я вижу небольшую пачку банкнот, довольно толстую – минимум две или три сотни. Я не пересчитываю их. Смотрю на водительское удостоверение, вставленное в прозрачное пластиковое окошечко с левой стороны бумажника. Это права, выданные в Луизиане на имя человека по имени Родни Сойер. Я фотографирую мобильником адрес на удостоверении – это в Новом Орлеане. За лицензией обнаруживаются пластиковые прямоугольнички, обычные для современного человека: дебетовые и кредитные карточки, пара карт постоянного покупателя из супермаркетов и сетевых магазинов.

В правой части бумажника хранится фотография пухлой веселой блондинки, обнимающей двух милых малышей. На обратной стороне неуклюжим детским почерком написано: «Папе с любовью от мамы, Кэт и Бенни». У меня перехватывает дыхание от боли в груди. Знает ли эта милая, радостная женщина о том, что он мертв? А быть может, он просто бесследно исчез одним солнечным летним днем? Спрашивают ли у нее дети, когда же папа вернется домой?

Вставляю карточку на место и продолжаю осмотр. Нахожу маленькую пачку визиток, на которых стоит имя Родни Сойера; еще на карточках густым черным цветом вытиснена звезда – похожая на эмблему официальных органов охраны правопорядка.

Он не коп. Он частный детектив. Я беру одну из визиток и прячу к себе в карман.

Больше в бумажнике не обнаруживается ничего полезного. Если у Родни и был блокнот, диктофон или что-нибудь в этом роде, они прихватили это с собой. А здесь просто бросили то, что больше не представляло для них интереса. Включая самого Родни.

– Гвен? – тихо спрашивает от двери Сэм. Я киваю, роняю бумажник обратно в ящик, закрываю его и ухожу.

Мы проходим мимо трупа, через внешнее помещение и выходим из боковой двери под затянутое тучами послеполуденное небо, которое сейчас кажется мне самым прекрасным и лучезарным зрелищем в моей жизни. Меня подташнивает, я хватаю ртом воздух. Адреналина в крови столько, что он действует как отрава, и теперь, когда я вышла из этого жуткого склада, меня всю трясет.

Люстиг ждет нас у ограждения. Я осознаю́, что все еще держу пистолет в руках, и прячу оружие в кобуру. Люстиг придерживает цепь, пока мы выбираемся наружу, потом осторожно сцепляет ее снова канцелярскими скрепками.

Мы рассказываем ему о своих находках. После нас на складе остались лишь отпечатки подошв, и по ним видно, что они совершенно свежие, оставленные много времени спустя после спектакля ужасов, развернувшегося в этом месте. Мы возвращаемся к машине – по счастью, она осталась цела, не считая того, то кто-то отжал замок и выдрал радиоприемник из приборной панели. Потом мы едем через полгорода к таксофону, с которого я звоню, чтобы сообщить о найденном трупе.

– Спасибо, – говорит Люстиг, когда я вешаю трубку. – А теперь позвоните мне.

Он диктует мне номер, и я трачу еще горстку мелочи на этот звонок. Оставляю ему то же самое сообщение и говорю ему, что эта находка связана со свежим расследованием ФБР. Повесив трубку, я вопросительно смотрю на него, и он поднимает вверх большой палец. Поскольку его телефон все еще выключен, у него нет никакой привязки к этой точке. Теперь он может сделать вид, что просто принял анонимное сообщение.

Вернувшись в машину и направляясь обратно в кофейню, я начинаю понимать, что мне немного лучше. Мне уже не так холодно, нервная дрожь унялась. Я знаю, что мне будет сниться жуткое безмолвие этого места, которое так легко спутать с мирной тишиной. К вечеру полиция оцепит все пластиковой лентой, на месте преступления будет работать следственная бригада, а Майк Люстиг предоставит причину, по которой расследование должен вести местный отдел ФБР. Может быть, они выяснят, кому принадлежит этот склад, однако я сомневаюсь, что этот след приведет их к чему-то значительному. Владелец этого места – не «Авессалом». Вероятно, группа вообще никак не связана с этим складом – они просто воспользовались им в отсутствие хозяев. Корпорации редко проверяют свои заброшенные здания. Если б кто-то провел проверку, то заметил бы свежие знаки, новое ограждение и засовы и предположил бы, что кто-то другой из компании уже озаботился сохранностью склада. Бюрократия в действии.

«Авессалом» обитает в щелях обыденной жизни. Как тараканы. Как Мэлвин.

– И что теперь? – спрашиваю я, поворачиваясь, чтобы посмотреть на Сэма. Он бросает взгляд на Майка.

– Мы высадим его. А потом нанесем визит Баллантайну Риварду.

– И почему ты думаешь, что он примет вас двоих? – интересуется Люстиг.

– Мы расскажем ему, что случилось с его человеком.

10

Коннор

Соглашение Рисовых Хрустяшек между мной и моей сестрой длится до вечера, а потом я посылаю его к черту. К тому времени Ланни уже злится, ворчит и рявкает на меня всякий раз, когда я слишком громко дышу. И смотрит на меня так, словно я лично виноват в том, что ей приходится торчать в этой хижине, где почти нечего делать. Я бы попытался посоветовать ей почитать, но в прошлый раз, когда я это сделал, она кинула в меня книжкой и назвала меня ботаном; обычно я не против, чтобы меня называли ботаном, но не так, как она это сказала.

Ланни умоляет, по-настоящему умоляет дать ей доступ в Интернет, и мистер Эспарца наконец разрешает, пусть и неохотно, всего на тридцать минут, и предупреждает, что установил на комп «родительский контроль», как требовала наша мама. Я не удивлен: мама воспринимает такие вещи всерьез, и у нее есть на то причина.

Подбираюсь поближе и смотрю, что делает Ланни, потому что она в странном настроении, а я не понимаю почему.

Сестра просто выводит на экран фотки, вот и всё. Школьные снимки друзей из ее тайной учетки в «облаке», о которой мама не знает. Примерно через две минуты я понимаю, что на каждом фото изображена одна и та же личность.

Опираюсь на спинку кресла и спрашиваю:

– Ты втрескалась в свою лучшую подругу?

Ланни взрывается. Ее лицо идет красными полосами, она отталкивает меня так, что я отлетаю к стойке, орет: «Оставь меня в покое!» – а потом убегает в свою комнату и захлопывает за собой дверь с такой силой, что картины на стенках вздрагивают.

Я смотрю на фотографию Далии Браун. Она красивая. Я всегда так считал.

– Она втрескалась в тебя по уши, – говорю я фотографии. Неудивительно, что Ланни так взбесилась. Наверное, она не хотела, чтобы кто-нибудь об этом знал, а я вот взял и догадался.

Входная дверь открывается, в комнату заглядывает мистер Эспарца, видит меня и спрашивает:

– Что это было?

Я пожимаю плечами:

– Ничего.

Он знает, что вовсе не «ничего», но я очищаю историю браузера, закрываю ноутбук и беру книгу, ничего больше не сказав ему, и мистер Эспарца наконец закрывает дверь. Он чистит на крыльце ствол, разложив все детали на чистом полотенце, и я отсюда чувствую запах ружейной смазки.

«У Ланни есть тайна». Меня это веселит, но я никому не скажу. Мы так не делаем. Мы не ябедничаем друг на друга, если только это не вопрос жизни и смерти. Этот – нет, но она, наверное, считает, что да. Я чувствую себя виноватым за то, что поддразнил ее. А ведь она сделала для меня рисовые хрустяшки.

Возвращаюсь, открываю ноут, снова нахожу те фотки и распечатываю одну из них. Потом пишу на обратной стороне: «Знаешь, если она тебе нравится, это нормально». Подсовываю фото под дверь сестры и снова закрываю крышку ноутбука (потому что если я этого не сделаю, то могу сесть и начать искать то, что не должен, например новости о розысках папы), а потом выхожу на крыльцо. Мистер Эспарца, склонившись, трудится над стволом дробовика, но когда видит меня, то выпрямляется с легким стоном.

– Холодает тут, спина затекла, – поясняет он. – С ней всё в порядке?

Я киваю. Я не скажу ему, что она влюблена в свою подружку.

– Она у себя в комнате, – отвечаю.

Мистер Эспарца окидывает меня долгим взглядом, и я старательно смотрю в сторону.

– А ты? Ты в порядке, Коннор?

Пожимаю плечами. Я не знаю, что на это ответить. Как будто у нас вообще хоть что-то в порядке.

– Ты ведь знаешь: если нужно, со мной всегда можно поговорить.

Сажусь на ступени, Бут подходит и устраивается рядом со мной. Я глажу его по голове, он облизывается и устраивает свою тяжеленную башку у меня на ноге. Я никогда не видел, чтобы он по-настоящему злился, но могу представить, как это страшно.

– Вы знаете про моего папу, – говорю я. Я смотрю на деревья за изгородью. Они шелестят и качаются на ветру, а тучи в небе похожи на движущийся металл.

– Да, немного, – осторожно подтверждает мистер Эспарца. Он наверняка знает не так уж немного. – Неприятно это, верно?

– Что? – Я знаю, что он имеет в виду. Но не хочу, чтобы он об этом догадался.

– Думать, что твой папа сделал что-то ужасное.

Я мотаю головой. Я не знаю, что это означает, – то ли «неприятно», то ли я не согласен с чем-то еще. Я уже и не знаю, что чувствую по этому поводу.

– Мама не говорит об этом.

– А ты хочешь об этом поговорить?

– Нет.

Мистер Эспарца кивает и возвращается к работе над ружьем. Знакомо. Я помню, как мама делала то же самое: осторожно разбирала пистолеты, чистила их, смазывала и собирала обратно. Но он делает это аккуратнее, чем мама. Все разложено по линеечке на полотенце.

– Ты не против, если я буду об этом говорить?

Я снова пожимаю плечами. Я не могу запретить взрослым делать то, что они хотят. И в любом случае мне любопытно.

– Я знаю о том, что он сделал. Об этом рассказывали во всех газетах, в Сети, в новостях. Не то чтобы я следил за этой историей, но от нее просто некуда было деваться. Все твердили, что нужно быть каким-то монстром, чтобы творить такие вещи. Ты слышал такое от людей?

На этот раз я киваю. Слышал. И много раз.

– Он не монстр, – продолжает мистер Эспарца. – Монстр живет внутри его.

– А какая разница?

– Это нормально – по-прежнему думать о нем как о человеке, если тебе так хочется. Просто не забывай: в нем есть этот монстр.

– Как будто он одержимый, – говорю я. – Словно в фильмах ужасов.

Мама не позволяет нам смотреть фильмы ужасов. Но иногда я смотрю их вместе с друзьями, когда она об этом не знает.

– Не совсем. Одержимые люди не властны над тем, что делают. А твой папа сам сделал выбор. – Мистер Эспарца колеблется, и я понимаю, что он старается тщательно подбирать слова. – Ты ведь знаешь, что когда-то я был морпехом? Солдатом?

– Ага.

– Я видел, как люди делают такой выбор. Может быть, они любили своих родных. Любили своих питомцев. Но это не помешало им сделаться монстрами, когда у них был такой шанс. Люди – они все сложные. Легко было бы назвать твоего папу монстром, потому что тогда было проще говорить о том, чтобы убить его, ведь мы убиваем монстров, верно? Но он не всегда был для тебя монстром. И от этого нелегко отказаться. Очень.

Я наконец смотрю на него.

– Но вы убивали людей.

Мистер Эспарца недрогнувшей рукой берет очередную деталь и начинает чистить ее, но смотрит он на меня. Я выдерживаю его взгляд всего секунду, потом смотрю на его руки.

– Да, – отвечает он. – Es verdad. Ты знаешь, что это значит?

– «Это правда».

– Правильно. Я убивал людей. И снова стал бы убивать, если б пришлось это делать, защищая других людей. Но такая возможность – это ответственность, и я не могу относиться к ней легкомысленно.

– А для моего папы это не так.

– Не так, – соглашается он. – Совсем не так. Для него это развлечение. Ему это нравится. И именно поэтому твоя мама так беспокоится за вас. Понимаешь?

– Но он не стал бы убивать меня.

На это мистер Эспарца ничего не отвечает. Он позволяет мне самому подумать об этом. Все, что он сказал, имеет смысл. Я знаю, что он прав. Но в то же время чувствую я совсем не так. Я чувствую, что папа… заботится обо мне.

– Как вы думаете, долго еще нам придется здесь оставаться? – спрашиваю я.

Плавные, отточенные движения его рук на мгновение прерываются. Он закончил с чисткой и начинает снова собирать дробовик.

– Не знаю. – По крайней мере, ответ честный. – И как бы долго это ни было, тут вы в безопасности. Обещаю.

– А кто лучше стреляет – вы или мисс Клермонт?

– Я. Это моя работа. Ее работа – разгадывать преступления. Но она тоже стреляет хорошо.

– Вы научите нас стрелять? Меня и Ланни?

– Если ваша мама согласится, – отвечает мистер Эспарца. – И если вы хотите учиться.

Я киваю и пару секунд раздумываю. Потом встаю и снимаю голову Бута со своей ноги.

– Можно мне просто погулять по двору? Я не хочу все время сидеть в доме.

– Конечно, только не выходи за ограду без меня, хорошо?

Я киваю.

– Нам с Ланни нужно что-то делать, а не только…

– Сидеть дома? Да, знаю, – соглашается мистер Эспарца. Он вздыхает, и изо рта у него вырывается густой белый пар. – Я думаю над этим. Может быть, мы выедем на природу порыбачить… Что ты об этом думаешь?

Я думаю, что там холодно и одиноко, но он хотя бы попробовал. Снова киваю.

– А нельзя будет как-нибудь съездить в другой город, сходить в кино? Например, в Ноксвилл?

– Может быть, – отвечает он. – Слушай, если собираешься гулять во дворе, надень куртку и перчатки. Я не хочу, чтобы ты заболел гриппом.

– Гриппом болеют не так, – говорю я ему очень серьезно. – Для этого нужно заразиться вирусом.

– Знаю, – он смеется. – Но все равно послушай добрый совет.

Я захожу в дом, надеваю куртку и перчатки, а когда выхожу снова, мистер Эспарца уже заканчивает собирать дробовик и направляется обратно в тепло. Бута, похоже, холод ничуть не беспокоит, но у него ведь шерсть. Он радостно спрыгивает с крыльца и начинает бегать вокруг меня. Некоторое время мы играем в «принеси палочку», потом я устраиваюсь за деревом, растущим во дворе. Я выбрал ту сторону дома, где меньше всего окон. Бут носится вокруг, поглядывая на меня. Наверное, другие люди считают его страшным – я знаю, что Ланни точно так считает, – но мне рядом с ним спокойно. Он не смотрит на меня так, словно я бомба, которая вот-вот взорвется, или как будто я собираюсь проткнуть чей-то воздушный шарик. Он думает, что я нормальный.

Хорошо ненадолго остаться одному. Никто не наблюдает за мной, не докапывается, что я чувствую. Я знаю, что все они хотят помочь. Но я этого не хочу. Прямо сейчас – не хочу.

Я достаточно далеко от хижины, чтобы никто не услышал меня, пока окна закрыты. И глазеть на меня тоже не смогут – за спиной у меня дерево. Бут плюхается рядом со мной и снова кладет голову мне на ногу, и я несколько минут глажу его.

Потом наконец сую руку в карман и достаю телефон и аккумулятор. Кручу их в пальцах – снова и снова. Я знаю, что это плохо. Очень плохо.

«Но я уже наполовину плохой, верно?» Во мне половина от моего папы, а у него внутри живет монстр.

Носить при себе телефон, который может напрямую соединить меня с папой, – это почти как играть со спичками. Одновременно весело и страшно, и если начнешь, то уже не остановишься.

Пока не обожжешься. Или не сгоришь.

Думаю о том, что случится, если я позвоню ему. Воображаю, что он скажет мне. Как будет звучать его голос. Как он удивится и обрадуется, узнав, что я сохранил этот телефон. «Здравствуй, сын, – скажет он мне. – Я знал, что ты сможешь это сделать».

Я помню, как он говорил это мне: «Я знаю, что ты сможешь это сделать», когда учил меня плавать в бассейне. Я до смерти боялся, но он был рядом со мной. Поддерживал меня, когда я бултыхался в воде, пока я не смог держаться на поверхности сам. Он научил меня лежать на воде на спине.

Еще он брал меня поплавать на одно из озер – потом говорили, что там он топил убитых им женщин. Знаю, что должен ненавидеть это, но я помню, какой тогда был хороший день, как папа радовался, когда мы с ним плыли на лодке, а потом кувыркались в холодной мутной воде, гонялись друг за другом вокруг лодки и плескались водой. Он позволил мне выиграть. Он всегда позволял мне выигрывать.

Я помню все это так ясно потому, что папа почти никогда не уделял мне внимания, и когда он это делал, когда он был настоящим папой… это были самые яркие и счастливые дни в моей жизни.

Только сейчас до меня доходит, что мама и Ланни никогда не ездили с нами плавать. Всегда только он и я. И мне даже не приходило в голову спросить почему.

«Не делай этого, – снова говорю я себе. Я постоянно думаю это. – Отдай телефон мистеру Эспарце. Или мисс Клермонт. Может быть, это поможет поймать папу и снова отправить его в тюрьму».

Но если я это сделаю, это будет означать, что папа окажется на один шаг ближе к смерти.

Смотрю на Бута.

– Есть хочешь? – Я вроде как шучу, а вроде как и нет. – Поможешь другу? – По крайней мере, если пес съест телефон, я буду не виноват. Никто не будет виноват.

Он облизывается и снова роняет голову мне на ногу. Телефон его не интересует.

Я сдвигаю заднюю крышку и вставляю аккум. Потом включаю телефон, смотрю на пляшущую надпись ПРИВЕТ и жду, пока загорится экран. «У тебя мало времени, – говорю я себе. – Пойми, что ты хочешь сделать, и сделай это».

Я не хочу звонить ему. Я не готов звонить ему. Это слишком. Поэтому вместо звонка я начинаю набирать эсэмэску:


привет пап я скучаю по тебе


Долго смотрю на это сообщение. Чувствую, как слюна Бута пропитывает мои штаны. Становится еще холоднее, при каждом выдохе у меня изо рта идет пар. Я начинаю считать – по одному выдоху за каждую букву, которую я только что набрал.

Потом начинаю стирать строчку.


привет пап я скучаю по

привет пап я скучаю

привет пап я

привет пап


Останавливаюсь. Нужно выключить телефон, вынуть батарейку и выкинуть все это куда-нибудь в заросли, где их промочит дождь, закоротит контакты, и всё будет так, как будто у меня вообще не было этого телефона.

Я не могу это сделать. Я не должен этого делать. Это плохо. Это опасно.

Но это все равно как желание баловаться со спичками. На этот раз Ланни не войдет и не начнет орать, чтобы я прекратил, пока не спалил весь дом.

Здесь нет никого, кроме Бута, который смотрит на меня печальными глазами. Я нажимаю кнопку «Отправить».

Едва сделав это, понимаю, что это неправильно, и жалею о том, что нельзя отменить отправку. Меня тошнит, я сжимаю телефон так крепко, что мне кажется, будто я его вот-вот сломаю. «Выключи его. Ты должен его выключить». Бут смотрит на меня так, словно понимает, что я расстроен; он приподнимается и садится, лизнув меня в лицо. Я едва ощущаю это, но обнимаю его обеими руками и крепко прижимаю к себе. Он чуть слышно скулит и извивается в моих руках. «Я выключу телефон и выкину его», – обещаю я, хотя не совсем понимаю, кому я это обещаю. Себе? Ланни? Маме? Я сдвигаю крышку и тянусь за батарейкой.

Но уже слишком поздно, потому что телефон дрожит у меня в руке.

Отпускаю Бута, поворачиваю телефон и смотрю на слова на экране.


привет, сын


Я должен выбросить телефон. Я знаю, что должен. Я не сошел с ума.

Но глядя на этот телефон, я слышу голос папы. Я ощущаю, как он обнимал меня в хорошие дни, в те дни, когда все было правильно. Я не думаю о других днях, которых было больше, когда папа бродил по дому словно призрак и смотрел на нас как на чужих людей. Иногда он целыми днями мог не разговаривать с нами. Иногда он вообще куда-то исчезал. Мама всегда говорила, что папа работает, но я чувствовал, как ей тревожно от того, что он не приходит домой.

Это сообщение ощущается так, будто оно пришло от Хорошего Папы.

Я снова дома, и я больше не боюсь, и все наконец-то стало… безопасным.

«Всего один раз, – думаю я. – Я выкину этот телефон завтра».

Вот так всё и начинается.

11

Гвен

Покинув склад, мы направляемся обратно в ту кофейню. Заправляемся кофеином, а потом я прошу у женщины, стоящей за стойкой, телефонную книгу. Она недоверчиво смотрит на меня и наконец откапывает в дальнем ящике попорченный водой том, которому наверняка не менее десяти лет. Я не говорю ей, почему я такой ретроград, а она, слава богу, не спрашивает.

Из каталога я выуживаю телефонный номер и почтовый адрес «Ривард-Люкс». Прохожу через шесть стадий выбора нужной цифры в меню, прежде чем слышу холодный, безэмоциональный голос оператора, которая спокойно уведомляет меня о том, что мистер Ривард недоступен для звонков. Я ожидаю этого и говорю:

– Пожалуйста, передайте ему сообщение. Спросите его, не пропал ли бесследно детектив, нанятый им несколько месяцев назад. И если да, то я нашла его человека. Он мертв.

Следует короткое молчание, в течение которого оператор осмысляет это, и, когда она снова отвечает, голос ее уже звучит не так спокойно:

– Извините, вы сказали – мертв?

– Совершенно верно. Вот мой номер телефона. – Я диктую его ей. После этого мне придется покупать новый сменный телефон, но это приемлемая плата, потому что я все равно намеревалась это сделать. – Скажите ему, что у него один час, чтобы перезвонить мне. После этого я не отвечу.

– Понятно. И… как вас зовут?

– Мисс Смит, – говорю я. – Один час. Понимаете?

– Да, мисс Смит. Я немедленно передам ему ваше сообщение.

Тон у нее достаточно обеспокоенный, чтобы я ей поверила. Я вешаю трубку и, подняв брови, смотрю на Сэма. Он кивает. Мы хорошо понимаем, что Ривард может сделать что угодно, в том числе позвонить в полицию Атланты, и мы абсолютно готовы выкинуть этот телефон в мусор, как только увидим патрульную машину. Наблюдаем, как клиенты входят в кофейню и выходят из нее. Никто не обращает на нас внимания. Как и в большинстве кофеен, основные темы разговоров – учеба в школе, работа, политика и религия. Иногда всё сразу.

Десять минут спустя мой телефон звонит.

– Пожалуйста, соедините меня с мисс Смит.

– Я мисс Смит, – отвечаю я. – А кто говорит?

– Баллантайн Ривард. – У него южный акцент, но не джорджийский. Это характерная луизианская растяжечка, густая, как сливочный соус.

– И как я могу быть уверена, что это вы, сэр?

– Не можете, – отвечает он таким тоном, словно это его развлекает. – Но раз уж вы добрались до меня, полагаю, вам придется рискнуть.

Он прав. Я не могу получить доказательства, что говорю с нужным мне человеком, но какой у меня выбор, честно говоря?

– Я хочу побеседовать с вами о человеке, которого вы наняли. И который пропал бесследно.

– И который теперь мертв, согласно вашему разговору с мисс Ярроу.

– Да, – подтверждаю я. – Он мертв. Я могу рассказать вам то, что мне известно, если вы примете нас.

– Если вы хоть что-то обо мне знаете, то вам должно быть известно, что я не встречаюсь ни с кем. – Он говорит по-прежнему вежливо, но в голосе его появляются жесткие нотки. Я чувствую, что теряю контакт с ним. – Пожалуйста, обратитесь с вашей историей в полицию, мисс Смит. Какую бы схему вы ни измыслили, у меня нет денег, чтобы…

– Мне не нужны деньги, – прерываю я его, решив пойти с козыря. – Мне нужен «Авессалом». И, полагаю, вам тоже.

Тишина, в которой потрескивает статика, длится словно бы целую вечность, прежде чем Ривард произносит:

– Вы привлекли мое внимание. Говорите.

– Не по телефону, – возражаю я. – Мы придем к вам.

Сэм пристально смотрит на меня, забыв про кофе. Он не меньше меня изумлен тем, что великий Баллантайн Ривард не только ответил на мой звонок, но и продолжает со мной беседовать.

– Вас тщательно обыщут, – заявляет тот. – И лучше бы вам не тратить мое время напрасно, иначе, обещаю, я без раздумий отправлю вас под арест. Вы поняли?

– Да.

– Тогда приходите к зданию «Люкс» в деловой части Атланты. Полагаю, вы находитесь в городе?

– Да.

– И каковы ваши подлинные имена? Те, что указаны в документах, которые вы должны будете предъявить моим людям?

Мне не хочется этого делать, но он прав: нам придется показать наши документы.

– Гвен Проктор, – сообщаю я, – и Сэм Кейд.

Я знаю, что его подручные за несколько секунд «нагуглят» наши имена, предоставив ему полное досье со всеми новостными выпусками, где упоминается Гвен Проктор и Джина Ройял. Это будет достаточно увесистый файл. Досье на Сэма окажется куда менее объемистым.

Если он и узнаёт мое имя, то ничем этого не показывает.

– Вы оставите все вещи охране. Телефоны, планшеты, компьютеры, блокноты, бумаги, одежду. Мы дадим вам, во что временно переодеться. Если вы не согласны с этими условиями, лучше не приходите, мисс Проктор. Если согласны, то увидимся ровно в половине второго.

Это оставляет нам не так много времени. Мы покинули Люстига – точнее, агент отбыл по своим делам. Он не спросил нас, чем мы намерены заниматься остаток дня. Возможно, с его стороны это была ошибка.

Я прощаюсь и завершаю звонок, потом кладу телефон на стол между нами.

– Ты раздобыла нам приглашение в Башню из Слоновой Кости, – говорит Сэм. – Господи Иисусе…

– Куда?

– Так называют здание «Люкс», – поясняет он. – Ривард вот уже двадцать лет живет на самом верху этого здания. И не покидает его ни на минуту, особенно после смерти сына.

– Как умер его сын?

– Самоубийство, – отвечает Сэм. – Если верить желтой прессе, этим он разбил сердце старого Риварда.

– А ты читаешь желтую прессу?

– У меня слабость к сплетням о знаменитостях, как и у многих других.

– Не могу осуждать, – говорю я и чувствую, как впервые за долгое время мне хочется по-настоящему улыбнуться. – Значит, из нас двоих ты эксперт по Риварду. Как думаешь, чем можно впечатлить этого человека?

Сэм отпивает кофе.

– Честностью, – отвечает он. – И мне кажется, ты уже это сделала.

– Я рада, что ты так думаешь. Они намерены обыскать нас, раздев до нитки, в буквальном смысле, – сообщаю я. Сэм давится кофе. – Видишь, я честно тебя предупредила.

* * *

Это не совсем тюремный обыск – относительно них у меня богатый опыт, – но люди Риварда явно относятся к своей работе серьезно. У нас забирают телефоны и рюкзаки со всем содержимым, в том числе и мой ноутбук. Нас просят раздеться до нижнего белья, обыскивают, а потом позволяют надеть спортивные костюмы из темно-синей бархатистой ткани с вышитой золотыми нитками надписью «Ривард-Люкс» спереди, над гербом компании. Не сказать, чтобы это была повседневная одежда для бизнеса, однако держу пари, что цена у этих костюмчиков запредельная. К ним выдают такого же цвета тапочки, такие мягкие, словно ступаешь по облакам.

Нас провожают в частный лифт, который выглядит так, словно сохранился со времен Позолоченного века[13], и сам по себе представляет произведение искусства. Охранник едет с нами и протягивает нам пропуска, висящие на черных шнурах.

– Вы не должны снимать их, – говорит он. – Оставайтесь в пределах строго определенных помещений. Если выйдете за их пределы, включится сигнализация.

– А откуда мы узнаем, в каких помещениях нам положено находиться?

– Предполагается, что прежде, чем войти куда-либо, вы должны спросить разрешения, – отвечает охранник. Он похож на бывшего военного, причем в довольно высоком чине, и явно привык командовать. Я оглядываюсь и вижу, что Сэм теребит язычок молнии на куртке своего спортивного костюма. Ему непривычно в таком наряде. Он замечает мой взгляд, пожимает плечами и говорит:

– Чувствую себя русским бандюком.

– Обувь не та, – отзывается охранник, и я тихо смеюсь. А потом задумываюсь о том, скольких же посетителей он вот так сопровождал сюда, наверх.

Мы прибываем в большой круглый вестибюль. В одном его конце поблескивает разноцветными стеклышками витраж – смесь модерна и ар-деко, – изображающий человека, который тянется к солнцу. Это завораживающе красивое произведение искусства, к тому же небывало огромное. По моим предположениям, стоило оно несколько миллионов долларов. Денежный эквивалент десяти-двенадцати тысяч таких спортивных костюмов, как те, в которые мы сейчас одеты. Не знаю уж, каким именно образом Ривард считает деньги.

Охранник проводит нас через громадную двустворчатую дверь в соседнее помещение, которое, как я подозреваю, существует лишь ради таких случаев: встреч с посторонними. Оно выстроено для того, чтобы впечатлять. В нем нет никаких рабочих столов, однако из него открывается вид на город, над которым сегодня нависают низкие клочковатые тучи. Три огромных дивана установлены треугольником, в центре которого располагается кофейный стол соответствующих размеров. Охранник встает у стены, скрестив руки на груди; кажется, будто он может простоять вот так десять тысяч лет. Мы с Сэмом ждем, не зная, куда нам можно присесть и можно ли вообще.

Баллантайн Ривард вкатывается в комнату точно в назначенное время. Его кресло на колесах представляет собой чудо дизайнерской эстетики и движется почти совершенно бесшумно, не считая тихого шороха колес по толстому ковровому покрытию. Вживую он выглядит моложе, чем на фотографиях, к тому же очки в черной оправе сменил на другие – с голубоватыми линзами и без оправы вообще. Они придают ему такой вид, как будто он намерен отправиться на гонки «Формулы-1».

Иронично – или нет, – но Ривард облачен в точно такой же спортивный костюм, как те, что сейчас надеты на нас.

– Садитесь, садитесь, – говорит он, оделяя нас казенной улыбкой. – Гвен Проктор. Сэмюел Кейд. Не стойте, как на церемонии.

Его медовый тон не обманывает меня. Этот человек проложил себе дорогу на самый верх башни отнюдь не очаровательными манерами.

Мы с Сэмом опускаемся на софу, которая кажется совершенно новой. Я думаю, немногим людям доводилось сидеть здесь. Мы – редкое исключение.

– Могу я предложить вам напитки? – Ривард не оглядывается, но в комнату, словно по сигналу, входит безупречно одетый мужчина в синем деловом костюме; в руках у него серебряный поднос, уставленный бокалами с различными напитками. Все они алкогольные, и цена их такова, что я и мечтать не могу позволить себе подобное.

– Виски вполне подойдет, – говорит Сэм, и я киваю. Ривард хочет проявить гостеприимство, и мы в знак вежливости делаем по глотку.

Виски, конечно же, оказывается превосходным. Я стараюсь отпивать понемногу.

– Итак, – произносит Ривард, беря собственный стакан с коктейлем, который мужчина в синем костюме, с ловкостью, выдающей большой опыт, смешал ему из трех различных ликеров. – У вас есть новости о том детективе.

– Я расскажу вам все, что мы знаем, но дело требует приватности.

Ривард смотрит на меня через голубоватые стекла очков.

– Мистер Чивари, мистер Догерти, пожалуйста, оставьте нас.

Мужчина в синем костюме исчезает без малейших колебаний или вопросов, но охранник говорит:

– Сэр, не будет ли мне лучше остаться…

– Выйдите, мистер Догерти. Вы можете подождать за дверью. Со мной все будет в порядке. – Ривард чуть выпячивает челюсть, бледную кожу на его шее покрывает слабый румянец, хотя голос его остается спокойным и тягучим. Догерти бросает на нас последний недовольный взгляд и скрывается за дверью, закрыв ее за собой. – Что ж, теперь мы одни. И я могу отвечать на ваши вопросы, не выбирая слова. Скажите мне, каким образом вы нашли того человека?

– Вы имеете в виду мистера Сойера?

Его глаза на миг вспыхивают, но я не знаю, что это означает.

– Да. Где вы нашли его?

– На заброшенном складе, – отвечаю. Я хотела бы, чтобы разговор вел Сэм, но он лишь молчит и наблюдает, впитывая информацию. – Почему вы наняли его?

– Вы назвали имя «Авессалом». – Ривард переходит в контратаку. – Объясните, пожалуйста, откуда оно вам известно.

Я выдавливаю улыбку.

– Конечно. Но сначала вы должны пояснить мне, откуда оно известно вам.

– У меня были кое-какие… сложности. Я предпочту не вдаваться в подробности.

– Это имеет отношение к вашему сыну? – уточняет Сэм, и я с облегчением предоставляю ему вести диалог. В течение нескольких секунд мне кажется, что старик больше не будет с нами разговаривать, что сейчас он позовет своих людей и велит вывести нас вон… но Ривард лишь тяжело вздыхает и смотрит куда-то вдаль, на панораму кварталов Атланты.

– Да, это имеет отношение к нему. Вы же знаете, он покончил с собой несколько месяцев назад. Моя вина. Это нелегко – растить богатых деток, внушая им понимание того, что правильно, а что неправильно. Я должен был стараться лучше, но это мой грех, не его. У него годами были проблемы с наркотиками, и я полагаю, вы в курсе этого; желтая пресса постаралась осветить это со всех сторон. Он не раз побывал в реабилитационных клиниках… почти как вы, мистер Кейд. У вас в прошлом ведь тоже была госпитализация в подобном заведении, верно?

Сэм замыкается в себе. Я и прежде видела в нем подобные перемены, но они продолжают пугать меня: он словно весь становится стеклянным, и только его глаза остаются живыми. Потом эта оболочка лопается, и он отвечает:

– Было такое. После Афганистана.

– В этом нет позора, сынок. Многие хорошие люди вернулись с войны сломленными.

Сэм не покупается на подслащенную снисходительность Риварда. Взгляд его становится холодным и безэмоциональным.

– Меня лечили от сильной депрессии, и поскольку вы обсуждаете это только ради того, чтобы продемонстрировать, насколько глубоко копнули наше прошлое, почему бы вам просто не перейти к главному блюду и не заговорить о Мэлвине Ройяле?

Я рада, что Сэм сделал ответный выпад. То, что он произнес имя моего бывшего мужа, было для меня потрясением, однако достаточно умеренным. Мы только что взяли контроль над разговором. И по тому, как Ривард едва заметно сжимает тонкие губы, я понимаю, что его это не особо волнует.

– Отлично, – говорит он. – Давайте обсудим неуловимого серийного убийцу. Мэлвин Ройял на свободе, все бегут в ужасе, однако вы, Джина, не прячетесь. Хотя, казалось бы, именно вам следовало это сделать… разве что у вас есть веская причина не бояться его. И это заставляет меня предположить, что именно таким образом вы узнали об «Авессаломе».

– Да пошел ты, – говорю я, и моя невежливость заставляет его вздрогнуть. – Ты думаешь, я сотрудничаю с моим бывшим? Вот честно – пошел ты! – Я встаю, со стуком ставлю стакан на стол и направляюсь к двери. Ривард плавно выкатывается вперед на своем кресле, преграждая мне дорогу, а я еще не настолько зла, чтобы ударить старика, прикованного к инвалидному креслу. – Отвали.

– Я лишь хотел увидеть вашу реакцию, – спокойно говорит он мне. – Прошу прощения, если вас это оскорбило.

Я смотрю прямо ему в глаза.

– Если меня это оскорбило? Да пошел ты вместе со своей Башней из Слоновой Кости и со своими дерьмовыми играми во власть! Этот чокнутый ублюдок охотится на меня. Он охотится на моих детей. Или помоги мне, или отвали с дороги. Это достаточно прямо сказано?

Сэм тоже встает. Я слышу, как он ставит стакан на стол.

– Мы не нуждаемся в вас, – говорит он Риварду. – Катитесь к черту.

Это не совсем «пошел ты», но я согласна с этим. Сэм, вероятно, думает о Майке Люстиге и не хочет окончательно отрезать этот запасной путь, но у меня больше нет терпения. Я киплю от ярости. «Маленькая помощница Мэлвина» достаточно наскиталась по тюрьмам и судам, и будь я проклята, если позволю кому-либо снова назвать меня так в лицо.

Ривард моргает первым.

– Хорошо, – говорит он и откатывает кресло с моего пути. – Вы можете уйти, если хотите, я не стану вас останавливать. Но я действительно приношу вам свои извинения, мисс Проктор. С моей стороны это была непростительная грубость. Однако я должен был убедиться, что вы… не одна из них.

– Из группы «Авессалом», вы имеете в виду? – уточняю я, и он кивает. – Так вы охотитесь за «Авессаломом»? Это их выслеживал Сойер?

– Да. – Ривард протяжно вздыхает. – Мой сын страдал, как это сейчас принято называть, «болезнью богачей». Я бы просто назвал его избалованным. Это привело к алкогольной и наркотической зависимости, что вызвало разнообразные проблемы. До скуки предсказуемо. Стереотипно. – Он взмахивает рукой. – «Авессалом» избрал его своей целью, и они с невыразимой жестокостью терзали его через Интернет. Без какого бы то ни было повода. Просто потому, что он был легкой целью. Полагаю, это их развлекало.

– Каким образом они травили его? – спрашиваю я, но полагаю, что ответ мне уже известен.

Ривард отпивает еще глоток, потом ставит стакан на стол рядом с нашими. Думаю, это значит, что он сдает последнюю линию обороны.

– Это началось как посты в Сети. Знаете, как это называют в Интернете? Мемы, мемасики. В один далеко не прекрасный день он проснулся и обнаружил, что стал предметом тысяч шуток, и я могу лишь представить, как это терзало его. Он никогда не рассказывал мне об этом, пытался справиться с этим сам, но это лишь подливало масла в огонь. Они кидались на него, как стая бродячих собак. Размещали в Сети его личные данные. Выкладывали украденные врачебные записи. С каждым днем они заходили все дальше. У моего сына была трехлетняя дочь. Сначала они утверждали, что он домогается ее, потом сфальсифицировали документы, призванные доказать это. Фотографии. Они размещали эти… ужасные видеозаписи того, как… – Голос Риварда прерывается, и впервые я ощущаю к нему сострадание. Я знаю эту историю. Сама пережила такое.

Он откашливается.

– Хуже всего то, что люди поверили в это. Были созданы целые сайты, посвященные тому, чтобы травить его. Полиция расследовала заявления о домогательствах. Доносы оказались лживыми, и дело закрыли, но это не остановило травлю. Последовала целая лавина злобных писем. Факсов. Телефонных звонков. Ему… ему было некуда деваться от этого. Полагаю, через некоторое время он уже не видел смысла в том, чтобы что-то делать. – Взгляд водянистых глаз Риварда внезапно обращается на меня: – Вы понимаете. Я знаю, что вы понимаете, каково это, учитывая, как обошлись с вами.

Я медленно киваю. С того дня, как была вскрыта камера ужасов Мэлвина, я и мои дети стали мишенями. Вам никогда не понять, насколько вы уязвимы в эпоху соцсетей, – пока кто-нибудь не обратится против вас, а тогда… тогда будет слишком поздно. Вы можете удалить свои аккаунты из «Фейсбука», «Твиттера», «Инстаграма», можете сменить номер телефона и адрес электронной почты, можете переехать в другое место. Но для увлеченных гонителей это не преграда. Они наслаждаются тем, что наносят вам удары. Они не особо заботятся о том, попадет ли этот удар в цель, всё это просто становится состязанием – кто разместит самый шокирующий, самый кошмарный материал. Этот поток льется отовсюду и ниоткуда, и ненависть… это как яд, сочащийся с экрана прямо в мозг.

Не нужно даже обладать искусностью «Авессалома» в области травли, чтобы подточить твое душевное равновесие, твою уверенность, твое доверие к окружающим. Когда твои враги безлики, они повсюду. Паранойя становится реальностью. В каждый отдельно взятый момент, даже сейчас, я могу зайти в Сеть и обнаружить залп ненависти, направленный на меня и моих детей. Я могу видеть, как это происходит в реальном времени.

Поэтому могу лишь посочувствовать тому ощущению безнадежности, которое возникло у сына Баллантайна Риварда. Бывали дни – много дней, – когда мне казалось, что единственный выход из ловушки заключается именно в этом. Я выжила, пусть едва-едва. А он – нет. Это нечестно и несправедливо, но ужасно по-человечески – то, как мы рвем друг друга на части.

– Мне жаль, что ему пришлось пройти через это, – говорю я Риварду, потом позволяю себе задать еще один вопрос, прежде чем вернуться к главной теме: – Как он покончил с собой?

Взгляд Риварда становится невидящим и отстраненным.

– Он спрыгнул с этой башни. У него здесь были свои апартаменты. Ему пришлось приложить усилия, чтобы разбить толстое стекло. Полагаю, он воспользовался мраморным бюстом. Потом прыгнул. Двадцать восемь этажей.

Несколько секунд я молчу в знак уважения, потом продолжаю:

– И… после его смерти вы наняли того детектива, чтобы найти людей, которые преследовали вашего сына?

– Нет. Я нанял мистера Сойера несколько раньше, для того чтобы выяснить, кто доводит моего сына до сумасшествия. Но мистер Сойер исчез еще до гибели моего сына. – Руки Риварда беспокойно постукивают по подлокотникам кресла. Потом он крепко сжимает их, так что я почти слышу, как хрустят костяшки пальцев.

Вот мы и дошли до сути.

– Он присылал вам регулярные отчеты? Сведения?

– Кое-что, – отвечает он. – Не так много, как я надеялся. В тот день, когда Сойер исчез, он должен был прийти ко мне с некоторыми подробностями. А теперь вам пора объяснить мне, как именно вы нашли моего пропавшего человека.

Мы объясняем. Люстига оставляем за скобками, однако рассказываем о найденном видео – но не о том, где мы его взяли. Флешку забрал Майк Люстиг, но Сэм принял меры предосторожности и загрузил файлы в «облако» и сейчас предлагает Риварду показать ту запись. Тот достает ноутбук, и Сэм дает ему ссылку. Я не смотрю и пытаюсь не слушать, но все равно слышу, как Сойер называет фамилию Риварда.

Ривард останавливает запись. Все мы некоторое время молчим, потом Сэм спрашивает:

– Вы кого-нибудь узнали? Чьи-нибудь голоса.

– Нет, – отвечает Ривард. Тон у него подавленный и задумчивый. – И вы нашли там его труп?

– Да.

– Что-нибудь еще вам удалось найти? Какие-нибудь улики?

– Только его бумажник. Сейчас это все в полиции. – Я подумываю упомянуть ФБР, но решаю не делать этого.

– Вы не хотите передать нам то, что вам известно про «Авессалом»? – спрашивает Сэм. Меня подмывало потребовать этого, однако Сэм прав. Ривард куда более склонен прислушиваться к тому, что считает вежливой просьбой. Не важно, лишь бы сработало. Мое чувство гордости не пострадает. – Мистер Ривард, я знаю, что вы можете нанять сотню детективов, чтобы расследовать это дело, но вот мы здесь. Мы заинтересованы в этом вопросе. И будем продолжать, с вами или без вас, так что вы вполне можете заключить с нами соглашение, как вам кажется?

– Вы предлагаете мне союз. – Он смотрит на меня, потом снова на Сэма. – Вы осознаёте, что я в высшей степени публичная фигура. Я попросил бы вас ни словом не упоминать о моей причастности к этому. Однако я могу предложить вам в помощь некоторые ресурсы. Вы будете держать меня в курсе того, что обнаружите?

– Да, – отвечает Сэм. – На каждом этапе. – Его голос звучит совершенно искренне. Но ведь он в свое время успешно лгал мне некоторое время. Когда ему нужно, он может быть искусным притворщиком.

Ривард, похоже, принимает это за чистую монету.

– Ладно. Сойер сообщил мне несколько имен. Большинство этих людей – просто дети, пятнадцати-шестнадцати лет. Да, они социопаты, но слишком юные, чтобы нести уголовную ответственность, к тому же явно ведомые, а не вожаки. Из взрослых участников двое уже были мертвы, когда Сойер узнал, кто они такие. – Ривард делает прерывистый вдох. – В утро своего исчезновения он позвонил мне и назвал имя, но я надеялся на большее. Он сказал, что свяжется со мной позже, но так и не связался.

Я стараюсь говорить тише, мягче. Женственнее. Похоже, это гармонирует с культурными предпочтениями Риварда.

– Вы сообщите нам последнее из имен, переданных вам мистером Сойером? – осторожно спрашиваю я. Негромко. Не глядя на него прямо, опасаясь, что он снова спрячется в свою скорлупу.

Ривард размышляет над этим – довольно длительное время. Потом раздается стук в дверь – короткий, один-единственный удар, – она приоткрывается, и в комнату заглядывает мужчина в синем костюме.

– Сэр, вам вот-вот пора на процедуры, – напоминает он.

– Хорошо, – отзывается Ривард – Пару минут, мистер Чивари.

Тот ждет у двери, не закрывая ее. Ривард некоторое время молча нажимает клавиши ноутбука, при этом почти рассеянно говоря:

– Последнее имя, которое предоставил мне мистер Сойер, – Карл Дэвид Саффолк. Он живет в Уичито, штат Канзас. Кажется, это ваше прежнее место жительства, мисс Проктор. Предоставляю вам отыскать его. Ах да. Вот. Полагаю, напоследок вы должны это увидеть.

Он разворачивает компьютер к нам. Я смотрю на лицо Риварда, потом на экран, и Сэм подается вперед, чтобы лучше видеть. Я ожидаю узреть что-нибудь относительно Карла Дэвида Саффолка, однако наш гостеприимный хозяин наносит мне удар исподтишка, и я даже не сразу понимаю это.

Дом на видеозаписи мне знаком. Это… это мой дом. Проходит лишь мгновение, прежде чем у меня возникает жуткое чувство узнавания, и мне кажется, что я уплываю прочь из собственного тела. На секунду мне приходит в голову мысль: «Должно быть, кто-то отремонтировал гараж», но это глупо: гараж так и не был отремонтирован после того, как чья-то машина проломила кирпичную стену, явив миру тайны моего мужа. Дом снесли и разбили на его месте парк. Я была там.

Но на этом видео показан наш прежний дом – до того. До того как весь мир узнал, кем мы были, кем был Мэлвин.

Я не понимаю, зачем мне это показывают, и бросаю быстрый взгляд на Риварда.

– Подождите, – говорит он.

Видеозапись слегка зернистая, но совершенно отчетливая. На ней ночь, и фонари, укрепленные под крышей дома – на этом настоял Мэлвин, – сейчас не горят. Я вспоминаю, что они были снабжены датчиками движения. Но уличный фонарь на тротуаре отбрасывает неподвижный свет на стену нашего и соседского домов, и я вспоминаю, как долго мне пришлось искать светонепроницаемые шторы, которые устроили бы Мэлвина – он терпеть не мог спать в комнате, где не было абсолютно темно, и…

Я вижу, как в кадр въезжает внедорожник. Фары его погашены, он тихо сворачивает на подъездную дорожку к нашему дому.

Это наша старая машина. Я ощутимо помню, как ездила на ней, как вела ее в тот день, когда все пошло кувырком. Мои дети были со мной в машине, и сейчас меня снова охватывает чувство, словно весь мир переворачивается вверх тормашками. Я не знаю, зачем Ривард показывает нам это, но мне страшно. От движения внедорожника срабатывают датчики фонарей на дальней стене дома. Тот, кто делал эту запись, движется рывками и останавливается на углу подъездной дорожки, когда машина заезжает под навес. Под навесом темно. Вспыхивают тормозные огни, затем угасают, и когда дверца внедорожника открывается, камера дает приближение и некоторое время двигается туда-сюда, прежде чем фиксируется на человеке, вылезающем с водительского места.

Это Мэлвин. Моложе, чем в прошлый раз, когда я видела его. Зловеще настоящий. Он оглядывается по сторонам, и я думаю: «Он выглядит совершенно обычным. Просто обычный мужчина в клетчатой рубашке и джинсах. Просто обычный монстр».

Потом я осознаю, что кто-то выходит из противоположной дверцы машины, и этот кто-то – я.

Нет. Это Джина Ройял.

Она выглядит иначе, чем я. Волосы у нее длиннее, они завиты и уложены в прическу. Она одета в платье («ему всегда нравилось, когда я носила платья»), которое в тусклом свете кажется голубым. Туфли на каблуках. Я не помню это платье, но ощущаю, как к горлу подкатывает тошнота при виде Джины – женщины, которой я когда-то была. Голова ее опущена, плечи ссутулены. Я никогда, никогда не считала себя забитой женой; я никогда не замечала, как он контролирует меня, травит меня, манипулирует моей жизнью. Но все это становится для меня ясным сейчас, когда я смотрю на женщину, которой некогда была. Это все равно что увидеть призрак.

Мэлвин открывает заднюю дверь внедорожника и что-то говорит. Джина идет к задней части машины, и на меня обрушивается странное, доселе не ведомое ощущение нереальности.

Что я вижу? Я не помню этого. Ничего из этого. Мэлвин нагибается к машине и что-то достает оттуда.

Это девушка. Обмякшая, находящаяся без сознания девушка. Ее длинные волосы колышутся, когда он поднимает ее под мышки, а Джина Ройял берет ее за ноги. Девушка одета в серый топик и синие шорты, на ногах у нее кроссовки, и Джина крепко сжимает ее лодыжки. Она едва не роняет свою ношу, когда пытается одновременно закрыть дверцу внедорожника.

Я сижу в оцепенении. Не в силах сказать ни слова. Потрясенная ощущением абсолютной неправильности. Потому что я не делала этого.

Такого никогда не было.

И все же я узнаю́ этот дом. Эту машину. Мэлвина. Себя. Фонари с датчиками движения, которые вспыхивают, когда я помогаю своему мужу нести жертву в наш дом.

Оцепенение слетает с меня, когда яркий свет падает на лицо девушки, которую не-я помогаю переносить, и я слышу стон Сэма, низкий, хриплый, как будто вырвавшийся из самых глубин его души. Это его сестра. Кэлли.

«Это неправильно», – думаю я. Собственная голова кажется мне странно невесомой, а весь мир вокруг – неправильным. Все в нем неправильно. Я не такая. Я никогда не была такой.

Экран становится темным.

Ривард закрывает ноутбук и со спокойным благодарным кивком протягивает его обратно помощнику.

Мне хочется кричать. Придушить этого ублюдка. Блевануть. Но вместо этого я просто сижу, застыв в неподвижности, и жду, пока мир снова обретет смысл. «Могла ли я…» Нет. Нет. Я помнила бы. Я знала бы. Я не помню этого.

Я не Маленькая Помощница Мэлвина.

Наконец я облизываю губы и произношу:

– Это не я. – Мой слабый, дрожащий голос кажется мне чужим. – Это не я. – Мне одиноко и холодно. У меня такое чувство, будто я падаю к центру Земли.

– Это была моя сестра, – говорит Сэм. – Это была Кэлли… – В отличие от моего голоса, тон у Сэма не холодный. В нем звучит горячая, кипящая, едва сдерживаемая ярость. Я чувствую, как вздрагивает диван, когда Сэм вскакивает на ноги и идет прочь. Я не оборачиваюсь, чтобы взглянуть на него, потому что не могу. Я не могу сейчас видеть ужас и отвращение на его лице. Выцветшие глаза Риварда смотрят ему вслед. – Запись настоящая?

– Нет, – отвечаю я. – Не может быть. Я не делала этого. Сэм, я…

– Она настоящая? – Это крик, грубый и яростный, и адресован он не мне, но я все равно вздрагиваю. Сэм обращается к Риварду. Если я чуть-чуть повернусь, то смогу увидеть его лицо. Но я не могу на него смотреть. Я не смотрю.

– Нет, я не верю, что запись подлинная, – спокойно отзывается Ривард. – Я полагаю, что они намного повысили свое умение фальсифицировать улики. И все же вы должны знать, что эта искусная подделка сейчас находится в «темной сети»[14]. Пока что ее видели немногие, и еще меньше тех, кто смог понять, на что это видео намекает. – Он нажимает кнопку пульта на подлокотнике своего изящного дорогого кресла, и огромные двойные двери позади него открываются. Одну створку придерживает Чивари, другую – охранник, мистер Догерти. Я сижу и смотрю, не совсем понимая, что мне делать теперь, и Ривард разворачивает кресло, описав плавный полукруг. Затем останавливается и медленно поднимает его спинку, чтобы смотреть мне в глаза. – Один из главных источников дохода «Авессалома» – изготовление и продажа разного рода фальшивых улик… таких как поддельная запись домогательств, которую они использовали против моего сына. Когда вы позвонили мне сегодня, я купил у них этот образец искусного применения спецэффектов.

– Вы… вы купили это? – Я не понимаю, что происходит. Мне холодно, я чувствую себя больной. – Зачем это вам?

– Быть может, мне следовало сказать, что я приобрел копию. Поскольку счел, что мне нужно иметь рычаг давления на тех, кого я не знаю, – а я не знаю ни вас, мисс Проктор, ни вас, мистер Кейд. Полагаю, «Авессалом» создал это видео, планируя дискредитировать вас, если вы когда-нибудь решите пойти против них. Я могу остановить их, предложив им купить это видео полностью, со всеми правами на него, чтобы оно не было доступно больше никому. Цена будет огромной, но если вы станете со мной сотрудничать, я готов заплатить ее. Вот мое условие: отправляйтесь к Карлу Дэвиду Саффолку и передайте ему, что я хочу поговорить с ним. Передайте, что я желаю предложить ему за это большую сумму денег. Я дам вам запечатанное письмо для него относительно вознаграждения. Я считаю, что это побудит его вернуться сюда вместе с вами.

– Зачем? Что вы намерены сделать с ним?

– Если он наведет вас на других членов «Авессалома» и вашего бывшего мужа, то какое вам дело? – спрашивает меня Ривард. – Я понимаю, вам может понадобиться некоторое время на осмысление. Мистер Догерти сопроводит вас вниз, когда вы будете готовы. Всего доброго, мисс Проктор, мистер Кейд.

Я не хочу, чтобы он уходил. Я не хочу, чтобы эти двери закрылись. Я не хочу оставаться в этом безмолвии наедине с Сэмом.

Минное поле, через которое мы потянулись друг к другу, но так и не пересекли его, превратилось во многие мили смертоносных ловушек, и теперь мне страшно даже смотреть на Сэма. Страшно, что прогремит взрыв. Я сижу на диване и жду, пока он скажет что-нибудь. Он ничего не говорит. Это молчание невыносимо.

Наконец я произношу:

– Сэм, я…

– Нам нужно идти. – Эти слова похожи на железный прут, впечатавшийся мне в живот, и я не могу дышать от боли. – Мы должны найти Саффолка. Если кто-нибудь увидит эту запись, тебе конец.

Я хочу сказать ему, что не делала этого, что никогда не видела жертв Мэлвина, что ни за что не стала бы помогать своему бывшему мужу, никогда. Но все это прозвучало бы как слабость и, что еще хуже, как ложь. То, что я увидела на экране, пошатнуло даже мою собственную уверенность. Реальность вокруг меня плывет, искажается и смещается. И я уже не знаю, что правда, а что ложь.

Сэм проходит мимо меня и направляется к двери. Он не смотрит на меня. Я следую за ним.

12

Сэм

Я не мог смотреть на нее. Гвен. Джина. Она. После всех ужасов, которые нам довелось пройти вместе, я думал, что знаю ее. Я думал, что она… та, кому я могу доверять.

А сейчас мне тяжело даже сидеть с ней в одной машине. Мне хочется закричать, дернуть рычаг экстренной эвакуации и убраться отсюда ко всем чертям, потому что все вокруг отравлено, больно́ и неправильно. Когда я увидел на экране лицо Кэлли, мой мир рухнул. В прошлый раз я видел ее во время звонка по скайпу. Я был в Афганистане, готовился к вылету в миссию. Она была в восторге по поводу чего-то совершенно обыденного – новой работы, которую только что получила, теперь я вспомнил. Работы, на которую она даже не успела выйти. Я был знаком со своей сестрой не так уж долго: нас разлучили после смерти наших родителей и взяли в приемные семьи по отдельности. Я даже не видел ее до отбытия за границу. И вообще никогда не видел ее вживую. Только на экране.

Это было еще одно ее изображение, свет умершей звезды, и я неожиданно вспомнил, как изгибались ее губы, когда она улыбалась, как сияли ее глаза, когда она смеялась, и как рассказывала о своем коте по имени Фродо… и мне хочется убить женщину, которая сейчас так тихо сидит рядом со мной. Женщину, которую, как оказалось, я совсем не знаю.

Мы снова в своей собственной одежде, спортивные костюмы от «Ривард-Люкс» оставлены в комнатах для переодевания. Нам вернули рюкзаки, оружие, телефоны. Мы должны были снова вернуться к обычной жизни. Но мы далеки от этого как никогда. У меня все болит, я чувствую себя измотанным и израненным. Арендованную машину мы оставили на стоянке у здания – начальник службы безопасности Риварда гарантировал, что по возвращении нам ее вернут, а весь ущерб будет возмещен, – и мы едем в аэропорт в шикарной машине с эмблемой компании. Не в огромный аэропорт Хартсфилд, а в куда менее крупный и куда более закрытый: Декалб-Пичтри. Это место, где богачи Атланты держат свои частные самолеты и вертолеты, и на несколько секунд меня снова охватывает тоска по полету, по чистой бездумной свободе в синеве неба. Быть пассажиром, сидящим в салоне, – это совсем не то же самое.

Я думаю о том, что мог бы уйти. Сейчас это мне ясно настолько, что я почти могу потрогать эту возможность. Я мог бы сойти на следующем светофоре, поймать такси, купить билет на самолет и отправиться куда угодно, лишь бы подальше отсюда. Я ничего не должен ей. Ривард не сможет добраться до меня. Видя лицо Кэлли, находящейся без сознания, зная, что случится с ней в последовавшие за этим часы или дни, я ощутил, как что-то во мне сломалось. Я считал себя прочнее. Я ошибся. Единственное, что заставляет меня медлить, когда машина останавливается на красный свет, – это то, что покину я не только Гвен. Есть и ее дети – невинные дети, которые не сделали ничего плохого, которые были рождены от убийцы и не заслуживают того, чтобы их рвали на части волки, охотящиеся за ними. Если это видео выплывет на свет, Гвен не найти безопасного убежища – нигде и никогда. И точно такая же опасность будет грозить ее детям. Я думаю о Конноре, тихом, замкнутом мальчике, который выбирался из своего кокона в те часы, когда мы вместе чинили крышу их дома возле озера Стиллхауз. Я думаю о Ланни, умной и упрямой девушке, прячущей свои раны под непроницаемой броней. Отважные дети. Хорошие дети.

«Ты не нанимался их спасать, – говорю я себе. – Ты ничего им не должен». И это правда. Я просто хочу снова ощутить себя целым. Только-только начав все это, я думал, что месть поможет мне. Потом мне казалось, что я нашел нечто похожее на мир, отказавшись от этой кровавой расплаты.

А теперь я не знаю. Я не знаю даже, стану ли когда-нибудь снова целым.

Я не обращал внимания на то, где мы едем, и теперь, когда машина притормаживает перед шлагбаумом, это заставляет меня вынырнуть из темных глубин моего разума. Мы в аэропорту, а потом проезжаем шлагбаум и оказываемся на летном поле. Мне знакомы такие маленькие аэропорты; подростком я часто ошивался в одном из них, помогая с ремонтом и техобслуживанием, – только ради того, чтобы побыть рядом с самолетами. Повзрослев, я начал собирать двигатели. Учиться летать. Как ни неожиданно, но это место несет в себе ощущение чего-то родного.

Маленький кусочек здравого рассудка, именно тогда, когда он мне нужен.

Наконец рискую взглянуть на Гвен. Лицо у нее бледное и бесстрастное, словно мрамор, но я с потрясением вижу, что по ее щекам струятся слезы. На воротнике ее рубашки темнеют мокрые пятна. Все это время она беззвучно плакала – и это редкий признак слабости с ее стороны. Если Гвен и чувствует, что я смотрю на нее, то никак на это не реагирует. Она сама смотрит прямо вперед, заглядывая – по крайней мере, судя по выражению ее лица, – в худшие из кошмаров.

В этот момент она сильнее похожа на Джину Ройял, чем когда-либо прежде на моей памяти. Вся сила и яростная, купленная жестокой ценой уверенность, свойственная Гвен, исчезла.

Машина останавливается возле частного ангара, и я выхожу. Вдыхаю воздух, пропитанный резким, щекочущим ноздри запахом авиационного топлива и масла. Меня снова охватывает бешеное желание просто повернуться и уйти прочь, позволив моей давно лелеемой ярости раствориться в холодном воздухе. А потом начать все сначала. Эта видеозапись поставила всё под сомнение. Всё, что, как мне казалось, я знал о Гвен и о себе самом.

Но когда я слышу, как открывается дверца машины, и поворачиваюсь, чтобы взглянуть на Гвен, до меня доходит, что она переживает тот же самый кризис, только, должно быть, куда более глубокий. Пронзающий до самого мозга костей. У нее такой вид, словно она заглянула в ад и ад посмотрел на нее в ответ.

– Тебе следовало бы отправиться куда-нибудь еще, – говорит мне Гвен. – Ты не можешь верить мне, Сэм. Я не виню тебя. Я тоже не знаю, что думать.

Я в упор спрашиваю ее:

– Ты лгала мне? Ты все же помогала ему?

Она неистово мотает головой, прежде чем отрывисто выговорить:

– Нет. Нет! Я не знаю, что это было, но… нет! – Голос ее дрожит, но в нем слышится неистовое отрицание. Гвен делает глубокий вдох и сердито вытирает слезы со щек. – Я намерена найти Саффолка. Ты идешь или нет?

Оглядываюсь на легкий частный самолет, ожидающий нас. Пилот в форме стоит возле трапа.

И я говорю:

– Пока – да.

* * *

Я совершенно не удивляюсь, увидев, что салон «G-7» отделан на заказ по высшему разряду: кожаные кресла с откидывающимися спинками, полированные деревянные столы и панели, подлинники картин на стенах. Компания «Ривард-Люкс» носит такое название не просто так: ее владелец явно ценит комфорт, доходящий до стадии роскоши. Самолет может вместить максимум двенадцать пассажиров: в салоне шесть кресел и два дивана, стоящих один напротив другого, – на них могут рассесться еще шестеро. Сообщив нам о времени, которое займет полет, пилот исчезает; еще один служащий в форме на всякий случай сканирует наши документы, потом желает нам счастливого пути. Появляется стюардесса, в которой я почти со стопроцентной уверенностью узнаю́ модель с рекламных щитов, и передает нам меню. Мы можем выбрать стейк от «Боунс» или обед на заказ от «Кейкс энд Эйл» с десертом от «Элонс бейкери». Я не из Атланты, однако служил в части, размещенной достаточно близко, чтобы знать эти шикарные рестораны.

Заказываю стейк. Гвен лишь качает головой. Я жестом останавливаю стюардессу и говорю:

– Принесите ей что-нибудь. Ей нужно поесть.

«Это не забота, – говорю я себе. – Просто если она рухнет в обморок, от нее не будет никакого толка». Мы оба сейчас действуем на адреналине, порожденном яростью и потрясением – ну, будем честны, в моем случае в основном яростью, – и это не самый лучший способ ввязаться в ситуацию, которая может стать опасной. Я ни на секунду не поверил, что Ривард послал нас потому, что мы подходим для этой работы. Он мог бы нанять других людей – и, вероятно, нанял. Он посылает нас потому, что мы – расходный материал. Стоимость лучших дорожных обедов в мире и авиационного керосина, который будет израсходован для доставки нас на место, – для Риварда это все равно что для нас цена одной чашки кофе.

Мой сотовый телефон звонит, и я вздрагиваю так сильно, что едва не растягиваю мышцы. Я слишком напряжен, и мне неприятно то, что Гвен это видит.

– Да? – говорю я, приняв звонок.

– Я подумал, что ты захочешь знать: поступило сообщение о том, что Мэлвина Ройяла, возможно, видели в Техасе, – произносит голос Майка Люстига в трубке. – Ты еще в Атланте?

– Как раз собрался покинуть это место, – отвечаю я, и по крайней мере это правда. – Ты думаешь, это достоверные сведения?

– Хрена с два. Ты же знаешь, что ничего нельзя считать достоверным, пока мы не получим фотографии, отпечатки пальцев или ДНК, – говорит Майк. – Проблема в том, что в Техасе только что всплыл труп и географически он соответствует тем сообщениям. Это мог сделать он.

Смотрю на Гвен. Это уже инстинктивное побуждение, с которым я не могу справиться. Она знает, что я говорю с Майком, но не знает о чем. Вчера она, вероятно, спросила бы.

Сегодня, когда между нами висит тень только что случившегося, Гвен не произносит ни слова и отводит взгляд.

– Эй, Сэм, ты еще на связи? Как думаешь, у него может быть какая-нибудь поддержка в Техасе? Точнее говоря, в Восточном Техасе, вблизи от границы с Луизианой?

– Не знаю.

– Тогда можешь спросить ее?

– Не сейчас, – отвечаю я. – Это произошло недавно?

– Достаточно недавно. Девушка была похищена примерно шесть дней назад. Тело было сброшено в байю[15] и всплыло только потому, что аллигатор откусил ногу, за которую оно было приковано к блоку. Охотники, увидевшие ее, чуть из лодки не выпали. В последний раз ее видели живой в торговом центре. Бывший этой твоей любил цеплять девушек в таких местах, верно?

Кэлли была похищена с парковки местного торгового центра. Я ничего не говорю. Обычаи Мэлвина Ройяла Майку известны ничуть не хуже, чем мне.

– На теле найдены отметины от шокера, – продолжает Майк. – Такие же, как у большинства его жертв. Так что это вполне может быть след. Однако Техас далеко от тех мест, из которых мы получали другие сообщения. У меня такое чувство, что это приманка. Не то чтобы мы не собирались проверить ее; мы обязательно проверим. – Он несколько секунд молчит, выжидая, что я скажу что-нибудь. Я по-прежнему не говорю ни слова. – Какой-то у тебя голос не такой… Всё в порядке?

– Конечно, – отвечаю я. – Просто думаю. Ты разговаривал с Баллантайном Ривардом?

– Звонил ему. Он ни с кем не разговаривает, недоступен по телефону и все такое. Похоже, мне придется заручиться судебным ордером, чтобы открыть эти перламутровые врата.

– Вряд ли ты чего-то особо добьешься, даже если попадешь внутрь, – отзываюсь я.

– Может, и так, но мне частенько приходится иметь дело с богатыми социопатами. Я проверил его: обычные иски по поводу невыплат, незаконных увольнений, нарушений контракта, и все такое в этом роде. На удивление мало грязи для владельца такой крупной компании. А вот его сын устроил хорошенький кавардак в своей жизни.

– Да, знаю. – Меня отвлекает новое появление стюардессы с тележкой-подносом. Тележка заставлена стаканами с невероятно дорогим спиртным. – Послушай, мне нужно идти. Береги себя, Майк.

– Ты тоже, – отвечает он. – Ты ведь не собираешься делать глупостей, верно?

– Скорее всего, – говорю я и вешаю трубку.

Снова заказываю себе виски.

Гвен просит воду. Безо льда. Я подозреваю, что вкус виски теперь будет ассоциироваться у нее с воспоминаниями о той видеозаписи, и теперь, когда я подумал об этом, мне кажется, что мой собственный напиток отдает кислятиной. Я одним глотком приканчиваю его и протягиваю стакан обратно.

Стюардесса улыбается мне с заученным радушием и достает с нижнего уровня тележки большой запечатанный конверт из дорогой бумаги. Протягивает его мне и говорит:

– От мистера Риварда. С наилучшими пожеланиями.

Она катит тележку прочь. Я кошусь на Гвен. Та отпивает глоток воды и говорит:

– Похоже, ты понравился ему больше.

В конверте находится прозрачный вкладыш с бумагами. Он битком набит ксерокопиями, и я просматриваю каждую страницу, прежде чем передать ее Гвен. Водительское удостоверение Карла Дэвида Саффолка, откопированное в цвете, отнюдь не льстит ему: это бледный пухлый мужчина с залысинами, отрастивший бородку – вероятно, для того, чтобы скрыть вялый подбородок. Следом за удостоверением идут его личные данные: не женат, детей нет. Баланс его банковского счета: сумма солидная, но не впечатляющая.

Следующая страница – копия его рабочей карточки, на которой Саффолк выглядит еще менее представительным. Он работает в компании под названием «Имэджинг солюшнс» – ксерокопирование, распечатка файлов и тому подобное. На прочих листах в папке приведен список телефонных номеров, на которые он регулярно звонит и пишет сообщения; рядом с большинством из них проставлены имена и адреса. Некоторые остаются безымянными – значит, это подменные телефоны. Ривард приложил к этому список сетевых никнеймов, которыми пользуется Саффолк, а также конкретных сайтов, где эти никнеймы засветились. Большинство из них совершенно безобидны.

Но некоторые… волосы у меня на затылке слегка приподнимаются. Саффолк посещает чат-странички, где беседуют в основном дети и подростки. В его возрасте и при отсутствии детей это явный красный флажок.

В самом конце стопки лежит написанная от руки записка, в которой сказано:


В этом конверте находится запечатанное письмо, доверяемое вам мною для передачи мистеру Саффолку. В письме содержатся подробности платежа, который я произведу в его пользу, если он согласится отправиться с вами. Если не согласится, полагаю, вы проявите благоразумие.

Как было условлено, я предложил купить ту видеозапись с полным удалением ее из «темной сети». Однако возникли значительные сложности. Похоже, это видео уже было передано другому покупателю, которого я не могу ни проследить, ни контролировать.

Возможно, уже не существует способа помешать этой записи выплыть на свет.


Это мне не нравится. Некий инстинкт подсказывает мне, что Ривард играет с нами, но я понятия не имею, как или зачем. Богачи не рассматривают обычных людей в качестве разумных существ; мы просто фигуры, которые они переставляют, рычаги, за которые они тянут, чтобы получить то, чего хотят.

Под запиской обнаруживается запечатанный конверт дорогого вида, с начертанным на нем именем Саффолка. Я всерьез размышляю, не вскрыть ли его, но решаю не делать этого. Пока что.

Нам нужен запасной план. Поэтому я пишу Майку Люстигу:


Не хочу просить тебя о новой услуге, но есть ли шанс, что ты обеспечишь мне поддержку?


Майк отвечает:


Отлично, но на твой долг нарастают крупные проценты, приятель. Я ненавижу долбаный Уичито.


Какого черта… Я смотрю на его эсэмэску, потом отправляю только:


???


Ты действительно думал, что я не знаю, где вы, Сэм? Да ну! Я все время присматривал за вами. Как тебе самолетик Риварда? Удобный? Надеюсь, да. А мне пришлось купить место посреди ряда в чертовом экономклассе. Вылет через полчаса.


Я не знаю, злиться ли на то, что он следил за нами, или испытывать облегчение от того, что он не бросил нас одних. Сейчас, пожалуй, преобладает второе чувство.


Где мы встретимся с тобой?


Никаких встреч, – отвечает Люстиг. И после этого я не получаю вообще никакого отклика.

Мы летим уже десять минут, самолет движется гладко, словно скользящий по льду конькобежец, небо за овальными иллюминаторами сияет первозданной синевой, все тучи остались внизу, под нами.

Я не сообщаю Гвен о том, что говорилось в записке Риварда, или о том, что написал мне Майк Люстиг. Пусть наслаждается временным миром, роскошным обедом со стейком, вкусным десертом… потому что я знаю, что после приземления этот хрупкий мир закончится.

И война, возможно, не прекратится никогда.

13

Ланни

Выпрашивая Интернет, я действительно хотела просто проверить соцсети, посмотреть, как у всех дела. Я не собиралась ничего постить, просто поглядеть. Потому что мне было скучно.

А потом увидела фотку Далии, и все, что я чувствовала, вдруг разом шарахнуло меня изнутри. Я скучаю по ней так, что мне больно. Я хочу позвонить ей. Я хочу услышать ее голос и рассказать ей о том, что случилось, и я хочу… в тот момент я хотела много чего, самых диких вещей, которые проносились у меня в голове, пока я смотрела на ее фото и ощущала внутри неловкое тепло. Я чувствовала все это и до того, как в нашем прежнем доме все пошло наперекосяк, и тогда еще пыталась понять, что это значит и что с этим делать. Теперь я, кажется, знаю. Но не могу ничего сделать.

Я так близко. Но при этом ужасно далеко.

Насмешка Коннора оказалась последней соломинкой, и когда я толкнула его так сильно, именно этого я и хотела. Убежав в свою комнату, я плачу вот уже пятнадцать минут. Мне до сих пор горько и одиноко, но я так устала, что мне уже все равно. Сворачиваюсь, обнимаю свою мокрую от слез подушку и смотрю куда-то вдаль. За окном стоит холодный ранний вечер, и в комнате тоже холодно. Я включаю обогреватель, надеваю мохнатые носки и залезаю под покрывало на кровати. Низ живота у меня ноет. Проверяю календарь, но до моих критических дней еще неделя. На этот раз мне хватит моего запаса тампонов, но потом придется просить Кецию привезти мне еще. Я не могу попросить об этом Хавьера, ни за что. Вот еще одна из пятнадцати миллионов вещей, с которыми не приходится иметь дело моему братцу.

Через час я встаю, иду через комнату, шаркая ногами, и поднимаю лист бумаги, подсунутый под дверь. Знаю, что это от Коннора, и слова, написанные его острым почерком, заставляют меня слегка улыбнуться.

При виде фотографии Далии мне снова хочется заплакать, но я просто ставлю ее на свой ночной столик, прислонив к чему-то, чтобы можно было смотреть на нее с кровати. Может быть, я смогу найти для нее рамочку.

Зов рисовых хрустяшек с арахисовым маслом и шоколадом наконец заставляет меня отпереть дверь и выползти на кухню. Хавьер, работающий за компьютером, смотрит на меня. Я вижу – он размышляет о том, что мне сказать, но я не хочу ни с кем говорить. Быстро беру хрустяшки и направляюсь обратно в свою комнату. Но недостаточно быстро.

– Эй, – говорит Хавьер. – Твой брат спросил, нельзя ли вам чем-нибудь заняться. Что ты думаешь о том, чтобы поучиться стрелять в тире?

Я почти забываю о том, что мне плохо.

– Серьезно?

– Да.

– Мама нам никогда не разрешала.

– Сначала я выясню этот вопрос с ней. Но если она согласится, тебя это интересует?

– Еще бы! – От этой мысли у меня возникает чувство, что я в десять тысяч раз лучше смогу контролировать ситуацию. – Когда?

– Когда я получу ее согласие. Притормози немного, снайперша, тебе еще долго не придется стрелять из чего бы то ни было, даже если твоя мама скажет «да». Вот что: мы будем ходить в тир после его закрытия, и вы выберете себе по стволу – из тех трех, которые я предоставлю. Потом будете учиться разбирать его, чистить и собирать снова.

– Погоди, и это всё? Я уже знаю, как это делать. Я сто раз смотрела, как мама чистит свои пистолеты. – Он ничего не отвечает. Я отщипываю кусочек хрустяшки. – Да ну, в самом деле, что ли?

– Это всё, что мы будем делать в первое время. Выбирать, разбирать, чистить, собирать. Согласна?

– Но я хочу учиться стрелять!

– Знаю.

– А почему тогда нельзя?

– Потому что так я учу новичков. Если тебе это не нравится, мы вообще не будем ничего делать.

Он такой же злой, как моя мама. Я всерьез думаю сказать об этом, но не говорю, потому что вряд ли этим чего-нибудь добьюсь, помимо того что буду по-прежнему сидеть в доме и играть в «Монополию».

– Отлично, – говорю я, но по моему голосу ясно, что это вовсе не так. – Конечно. Плевать.

– Круто. – Хавьер закрывает свой ноутбук. – Это не игра, Ланни. Ты ведь понимаешь это, верно? Оружие – это ответственность. Как только берешь его в руки, ты получаешь власть над жизнью и смертью, и к этому нельзя относиться легкомысленно.

– Я знаю! – Судя по его взгляду, он сомневается в этом. Я пытаюсь выглядеть спокойной и взрослой, поскольку понимаю – именно этого он хочет. – Ну хорошо. Я выберу оружие. Я научусь делать то, что нужно. А потом я могу поучиться стрелять?

– Если твоя мама разрешит, – отвечает Хавьер. – Но не сегодня. По одной стадии за раз.

Сейчас у него на боку висит пистолет. Похожий на тот, который носит мама; значит, это, скорее всего, полуавтоматический пистолет калибра 9 миллиметров. Мама всегда очень тщательно следит за своим оружием, но иногда мне удавалось подержать его в руках, ощутить его вес. Хавьер прав. Что-то меняется, когда ты берешь в руки оружие. Конечно, чувствуются уверенность и волнение. Но и что-то еще. Я никогда не могла понять, что именно. Может быть, когда он наконец-то позволит мне выстрелить, я пойму, что пытаюсь сказать сама себе.

«Это хотя бы начало, – уверяю я себя. – Хватит давить».

Я не люблю быть терпеливой. Наверное, это у меня от мамы.

Понижаю голос и спрашиваю:

– Ты разговаривал с мамой за последнюю пару дней?

– Да, недолго. Ей пришлось закончить звонок до того, как я смог передать трубку вам. С ней всё в порядке.

– Мама что-нибудь сказала о… нем? – Я едва не произношу «о папе», но знаю, что не должна называть его так. Только не вслух. Мы все знаем, о ком речь.

Хавьер качает головой:

– Пока ничего. Нет причин считать, что он где-то поблизости, но давай внимательно следить за тем, что мы делаем. Оставайтесь в доме столько, сколько сможете выдержать. Не выходите в Сеть. Чем дольше ваше местонахождение остается в тайне, тем лучше и безопаснее для всех нас.

– Ты мог бы, по крайней мере, позволить мне поговорить с друзьями, – говорю я ему. Но на самом деле имею в виду Далию. – Они нас не выдадут. – «Она нас не выдаст».

– А твои друзья скажут своим друзьям, и очень скоро все в Нортоне будут знать, что ты вернулась. Ты понимаешь, что сплетни о твоей матери – самое интересное, что когда-нибудь случалось в здешних местах? Никто не упустит шанс поболтать об этом.

Он, конечно же, прав. Вся эта дружба – штука неверная. Хавьер воспринимает свою работу всерьез. И Кец тоже – сейчас она занята своей настоящей работой, расследует проникновение в чей-то дом на другой стороне озера. Надеюсь, что это не наш дом. Я тревожусь об этом… о том, что ребята из школы могли забраться туда, устроить в нашем доме черт-те что, делать селфи в моей спальне, пиная мою подушку. Рыться в моих вещах… не то чтобы после стольких лет в бегах у меня было много вещей. Но все равно больно думать о том, что кто-то изгадит то немногое, что у меня было своего.

Но, быть может, это вовсе не наш дом. Может быть, кто-то наконец расколошматил крутой плазменный телик Йохансенов.

Или их «мерсовский» внедорожник.

Может быть, кто-то обнес прежнее жилье Лэнсела Грэма; в конце концов, если мы – просто родственники убийцы, то Грэм действительно убивал людей. Его единственный выживший сын сейчас сидит в тюрьме для несовершеннолетних. Если дом Грэмов разорят, то я об этом жалеть не буду – наоборот, поаплодирую. Он был чокнутым и злым человеком, и если б мама, Кец и Сэм не успели вовремя… один Бог знает, что было бы с нами. Нет. Я тоже знаю. То же самое, что было с двумя другими его жертвами и со всеми теми девушками, которых убил мой отец.

Я стараюсь не думать об этом.

Со двора приходит Коннор. Он пробыл там довольно долго, потому что на нем куртка и перчатки. Сбросив верхнюю одежду, опускается на диванчик и сразу же хватается за книгу. Бросает на меня взгляд, но ничего не говорит. Может быть, он думает, что мы все еще не разговариваем?

Может быть, это действительно так.

– Когда мы поедем? – спрашиваю я Хавьера, потому что это хотя бы как-то отвлекает.

– Я же сказал, что сначала мы спросим у вашей мамы.

– А еще ты сказал, что я пока не буду стрелять из чего бы то ни было. Так что и спрашивать не о чем.

Он смотрит на меня.

– Я позвоню ей. Если не дозвонюсь, оставлю сообщение.

– Куда это вы поедете? – спрашивает Коннор. Я игнорирую его вопрос.

– В тир. Он закрывается в восемь, – поясняет Хавьер. – Я приеду к закрытию, завершу все дела за день, проверю, не осталось ли кого-нибудь в здании. Потом вернусь за тобой, Ланни. Кец останется здесь с тобой, Коннор.

– Погодите, вы собираетесь в тир? А почему мне нельзя с вами? – спрашивает мой брат. Я знала, что он это сделает.

– Потому что ты еще ребенок, – говорю я ему. – Так что нет, тебе с нами нельзя.

Но Хавьер смотрит на него и интересуется:

– А ты хочешь поехать? – Коннор пожимает плечами и продолжает читать. – Это значит «да»?

– Конечно, – произносит он. Но я вижу, как розовеет кожа у него на скулах и вокруг ушей. Не совсем румянец, но близко к этому. Не в привычках моего братца показывать это, однако он тоже в восторге от того, что сможет выбраться отсюда. Может быть, еще и от того, что сможет подержаться за оружие, хотя Коннор всегда твердил мне, что оно его не интересует.

Я смотрю на часы и испускаю стон. Нам еще нужно как-то убить кучу времени. Я просматриваю игры и наконец загружаю в игровую консоль «Ассасин’с Крид», потом боком оттесняю брата, чтобы не мешал. Он встает, уходит в свою комнату и закрывает дверь. Отлично. Круто. Хотя я ждала, что он предложит поиграть вместе. Ему нравится эта игра, поэтому я ее и выбрала.

– Псих, – говорю я себе под нос, запуская одиночную игру. Потом ставлю ее на паузу, встаю и открываю дверь его комнаты, не постучавшись, потому что знаю – это его разозлит.

Он лежит спиной ко мне, и на секунду мне кажется, что я застала его за чем-то ужасно личным, но потом вижу, что он просто уткнулся в свой телефон.

– Ты звонил маме? – спрашиваю я его.

– Нет. – Коннор бросает на меня какой-то странный взгляд.

– Тогда кому ты звонил?

– Никому, – отвечает он.

– Потому что, если ты звонишь маме…

– Я никому не звоню!

– Тогда…

Он выходит из себя. Это застает меня врасплох, потому что я знаю, что Коннор умеет беситься, однако обычно требуется долго и упорно доставать его, а сейчас он взрывается ни с того ни с сего и орет:

– Просто отвали отсюда, а? Хватит притворяться мамочкой, это у тебя не получается!

Я отшатываюсь назад, и он рывком оказывается у двери и захлопывает ее прямо передо мной. Мне даже приходится отпрыгнуть, чтобы не получить дверью по носу.

– Урод! – ору я в ответ и ударяю в дверь кулаком. – Ну, психуй и дальше, сопляк, это у тебя получается!

Он не отвечает, да я и не жду ответа. Несколько секунд сверлю дверь злобным взглядом, потом поворачиваюсь.

На меня смотрит Хавьер.

– Чего? – рявкаю я.

– Ты ведь не считаешь, что это нормально, если он вламывается к тебе в комнату, когда дверь закрыта? – спрашивает он.

– Нет, конечно.

– Тогда не делай так с ним. Я знаю, что твоя мама тебя такому не учила.

Если б он был хотя бы чуть-чуть менее вежливым, я сказала бы ему заткнуться, но я этого не делаю. Хлопаюсь обратно на диван, беру игровой контроллер и начинаю играть. У меня это получается не так хорошо, как у моего брата, но я и не полный отстой. На некоторое время погружаюсь в мир игры, и меня это радует, потому что я могу оставить всё остальное где-то позади и ощутить, как стены вокруг меня тают.

Но всё возвращается обратно, когда Хавьер вдруг оказывается рядом и вырубает телевизор.

– Эй! – протестую я, потому что была как раз на середине прыжка и теперь потеряю игровую жизнь, но он подносит палец к губам, его темные глаза смотрят очень напряженно, и я умолкаю. Мгновенно.

Я слышу что-то. Хруст гравия под шинами. Хавьер подходит к окну и чуть отодвигает занавеску. Секунду я пытаюсь понять, всё ли в порядке или нет, потом он достает пистолет из кобуры и приказывает:

– Бери брата и спрячьтесь оба. И ни звука. Быстро.

– Что такое? – шепчу я. Сердце мое яростно колотится, мне становится жарко, потом холодно. – Это он?

– Я так не думаю, – отвечает Хавьер. – Но вам все равно нужно спрятаться. Иди.

Оглядываюсь по сторонам, проверяя, не осталось ли на виду чего-нибудь такого, что могло бы выдать наше присутствие. Потом кидаюсь к комнате Коннора, негромко стучусь и распахиваю дверь.

– Коннор, вставай, нам надо…

Я не договариваю, потому что в комнате его нет, хотя на кровати все еще лежит книга – там, где он валялся, читая ее. Наклоняюсь и заглядываю под кровать. Никого. Я проверяю маленький шкаф.

Потом затылком ощущаю сквозняк, оглядываюсь и вижу, что окно у кровати распахнуто. Занавески медленно колышутся на ветру.

«Черт возьми, нет, только не это…»

Нет времени говорить Хавьеру, потому что я слышу снаружи басовитый лай Бута. Отдергиваю занавеску и выглядываю из окна, но брата нигде не вижу. Под окно подставлен маленький деревянный ящик – идеально для того, чтобы бесшумно слезть вниз. «Куда ты удрал, сопляк?» В поле зрения нет ничего, кроме старого амбара. Я секунду колеблюсь, потом перекидываю ногу через подоконник, пригибаюсь и наступаю на ящик. Тот слегка скрипит, но выдерживает мой вес. Прикрываю окно. Горловое рычание и лай Бута маскирует шум, который я произвожу, и я слышу, как Хавьер свистом отзывает пса обратно к крыльцу. Я слезаю с ящика и как можно тише бегу через открытое пространство к амбару.

Коннора нет и здесь.

Амбар завален инструментом и обычным хламом, который копится в сельских домах – в основном старыми деталями, – и если тут когда-нибудь и был чердак, его давно разобрали. Тут совершенно негде спрятаться.

Слишком поздно, чтобы попытаться вернуться обратно в дом, поэтому я прячусь в тени и стараюсь не думать о живущих здесь пауках. Или о змеях, которые могли заползти сюда на зиму. Присаживаюсь на корточки и слушаю. У меня нет пистолета, но я хватаю вилы и держу их обеими руками. Если придется драться, я буду драться. Прислушиваюсь: не раздадутся ли выстрел или звуки борьбы. Но слышу лишь мужские голоса. Мне кажется, они звучат совершенно спокойно. Это продолжается некоторое время, потом я слышу, как заводится двигатель, по гравию снова хрустят шины, этот хруст сворачивает за угол и удаляется. Я жду до тех пор, пока он не стихает совсем, потом встаю, опираясь на вилы, потому что колени у меня трясутся.

Выхожу из амбара и оглядываюсь по сторонам. Но Коннора нигде не видно. Я забираюсь обратно в окно и выглядываю из комнаты. Хавьер как раз запирает входную дверь. Бут, спущенный с цепи, тоже в доме; он подбегает ко мне и смотрит на меня снизу вверх.

– Кто это был? – спрашиваю я Хавьера. Во рту у меня сухо, глотать больно.

– Детектив Престер, – отвечает он. – Он сказал, что заехал проверить, здоров ли я, потому что я сократил часы своей работы в тире. Но мне кажется, он чует…

Я поспешно прерываю его:

– Коннор пропал!

– В каком смысле – пропал?

– Его нет в комнате. И нигде во дворе тоже нет. Я смотрела.

– А что насчет шкафов? И амбара?

– Его нет в…

– Ланни, просто проверь шкафы!

Я открываю дверь своей комнаты и заглядываю во все места, где мог бы спрятаться мой брат, но там никого нет. Я выхожу как раз вовремя, чтобы увидеть, как Хавье-р рывком отодвигает резиновый коврик – мы каждый день становимся на него, когда моем посуду, – и под ним обнаруживается кольцо, утопленное в дерево. Я моргаю, потому что понятия не имела, что здесь вообще есть эта штука. Хавьер никогда не упоминал о люке. Полагаю, он приберегал его для экстренных случаев.

Когда Хавьер распахивает люк и зажигает внизу свет, я вижу деревянные ступени, уходящие вниз, в темноту, и лампу, свисающую со шнура. Хавьер задевает шнур, спускаясь вниз. Бут лает и царапает края люка, но не следует за ним. Хавьер скрывается лишь на пару секунд, потом выключает свет, вылезает наверх и захлопывает крышку. Пинком отправляет резиновый коврик обратно на место.

– Внизу его нет. Он что-нибудь сказал тебе? Что-нибудь насчет того, куда мог уйти?

– Нет, – отвечаю я. – Я знаю, что иногда он любит гулять во дворе, но…

Хавьер исчезает прежде, чем я успеваю сказать что-либо еще, и Бут бежит за ним, стуча когтями по деревянному полу. Меня подташнивает и трясет. Снова обыскиваю комнату брата. Свою комнату. Проверяю абсолютно всё.

Его нет в доме.

И когда Хавьер с мрачным видом возвращается, я понимаю, что случилось самое худшее. Мой брат действительно пропал.

«Успокойся, – твердо говорю я себе. – Он просто сбежал. Разозлился на тебя и сбежал, чтобы досадить тебе».

Но поступил ли бы он так? Он знает правила и в курсе, что отец где-то там, на свободе, и что мама слишком далеко, чтобы защитить нас. Может быть, Коннор попытался сбежать к ней? Тогда он просто психованный дурак. А может быть, отправился в Нортон? Не знаю…

Я ни за что не смогу сказать маме, что потеряла его. Когда я найду брата, то сначала обниму, а потом стукну так, что он этого никогда не забудет. А потом снова обниму. Я хочу сказать Хавьеру: «Пожалуйста, не говори маме», но не могу. Он тоже несет за нас ответственность.

Выхожу на крыльцо. Цепь Бута лежит на земле, свернувшись длинной спиралью. Останавливаюсь рядом с ней и оглядываюсь по сторонам. Хавьер уже обошел дом по периметру, Бут держится рядом с ним. Хавьер смотрит через изгородь на лес, окружающий хижину, и я знаю, о чем он думает: «В какую сторону?» Понятия не имею.

– А Бут не может найти его? – спрашиваю я.

– Может быть… Он раньше выслеживал добычу. Может быть, он сможет найти Коннора.

Я бегу обратно в дом, залезаю в шкаф брата и в куче одежды, приготовленной в стирку, нахожу самую вонючую футболку. Отдаю Хавьеру, а тот показывает ее Буту. Пес с энтузиазмом нюхает футболку, потом смотрит на нас, как будто понятия не имеет, что нам нужно. Я наклоняюсь и говорю:

– Найди его.

Я не умею говорить по-собачьи, поэтому Бут просто облизывается и склоняет голову набок. Беру футболку и снова сую ему в морду. Он отдергивается назад и предупреждающе рычит на меня.

– Пожалуйста, – прошу я. – Найди его.

Бут садится и чихает. Хавьер тихо ругается по-испански – наверное, он думает, что я не понимаю значения этих слов, – но потом наклоняется и гладит пса, приговаривая:

– Извини, дружище, ты не виноват.

Вид у Бута по-прежнему недоумевающий, но вдруг он настораживает уши, словно собравшись с мыслями, потом вскакивает, гавкает и перемахивает изгородь одним прыжком, да так, что у него остается в запасе не менее шести дюймов. У Хавьера отвисает челюсть.

– Ты не знал, что он вот так может перепрыгнуть через ограду? – спрашиваю я.

– Нет, черт побери.

Хавьер отпирает ворота и выходит на подъездную дорожку, где Бут деловито нюхает гравий, отпихивая носом камешки и поднимая облачка пыли, делает круг по дорожке, затем бегом кидается вниз с холма. Хавьер бежит за ним, я бросаюсь следом, догоняю и держусь вровень, благодаря про себя маму за то, что та вытаскивала меня на все эти пробежки вокруг Стиллхауз-Лейк. Бежать по гравию нелегко, но мы не замедляем бег, пока Бут не останавливается примерно на половине пути от хижины к основной дороге. Здесь гравий истончается, переходя в грязь, в основном уже подсохшую. Бут выписывает восьмерку, нюхая землю, возвращается в ту же точку и садится. Смотрит на нас с некоторой жалостью: «Глупые люди».

Я первая замечаю следы на грязной обочине под деревьями. Узор подошвы мне знаком. Это кеды, которые носит Коннор.

Бросаюсь в лес, едва слыша, как Хавьер кричит мне вслед: «Подожди, Ланни!» – потому что мне страшно, мне ужасно страшно, что Коннор удрал или, еще того хуже, что с ним что-то случилось, что он заблудился, упал, потерял сознание или…

Сначала я вижу лицо Коннора. Он смотрит назад, в сторону хижины, и послеполуденный свет, проникающий сквозь ветки деревьев, падает прямо на него. Вид у него грустный, задумчивый и, может быть, слегка виноватый. Коннор просто стоит на одном месте. Потому поворачивается, смотрит на меня и говорит:

– Ланни…

Я не слушаю. Резко останавливаюсь перед ним, хватаю его за плечи и трясу так, словно хочу вытрясти из него всю дурь. И только тогда замечаю, что он плачет. Плачет.

Я прекращаю его трясти и обнимаю. Хотя я всегда была выше его, мне кажется, брат никогда не был таким маленьким и хрупким.

Он просто опускается на землю, и я вместе с ним, и мы стоим на коленях, обнимая друг друга. Раскачиваемся взад-вперед, не говоря ни слова. Я даже не знаю, может ли кто-нибудь из нас сейчас говорить. Случилось что-то ужасно неправильное, и я даже не знаю, что именно. И боюсь узнать.

Коннор протягивает мне свой телефон. Руки у меня трясутся. Мама никогда не забывала отключить интернет-функции и поставить на телефоны «родительский контроль», прежде чем отдать их нам, но я не особо удивляюсь, обнаружив, что Коннор сумел обойти это – должно быть, сумел, потому что на экране крутится какое-то видео, и оно заканчивается как раз в тот момент, когда я беру телефон.

– Что это? – Я слышу, как позади меня возникает Хавьер, а Бут скулит и лезет под руку Коннору, пытаясь лизнуть моего брата в лицо. Я сглатываю и отстраняюсь. Вместо меня Коннор теперь обнимает пса, как будто ему нужно за кого-то держаться. – Ты хочешь, чтобы я это посмотрела?

Он молча кивает. Я нажимаю кнопку воспроизведения.

И когда вижу то, что показано в этой записи, мир меняется. Навсегда.

14

Гвен

Когда мы приземляемся в Уичито, уже наступает вечер и солнце склоняется к горизонту. Холодно, ветер несет предчувствие близкого снега, хотя небо все еще чистое. Я помню такую погоду: она означала, что нужно купить побольше дров для камина и соли для посыпки ступенек и «переобуть» машину в зимнюю резину. Едва выхожу из самолета «Ривард-Люкс», у меня возникает ощущение, будто я брежу или ненароком оказалась совсем в другом отрезке своей жизни. От запаха здешнего воздуха у меня кружится голова.

Мой телефон жужжит. На время полета я отключала его, и он только что подцепился к новой роуминговой сети. Проверяю его и вижу эсэмэску, гласящую: 911.

Она от Ланни.

Еще там обнаруживается голосовое сообщение от Хавьера, но я не трачу времени на то, чтобы выслушать его. Останавливаюсь прямо на бетоне полосы, в двух шагах от самолета, и набираю номер дочери. Меня подташнивает, и я испытываю прилив ложного облегчения, когда слышу, как она говорит:

– Алло?

– Солнышко, что не так? – спрашиваю я. В ответ – тишина. – Ты меня слышишь? Ланни? Алло!

– Ты сука, – заявляет она и прерывает звонок. Мгновенно. Я решаю, что нас разъединили, а потом мне в голову приходят куда худшие вещи. Это совсем на нее не похоже. Она говорила холодно. Зло. По-другому. И она никогда не называла меня так. Никогда.

Сэм, спускающийся по трапу, замедляет шаг, потому что видит выражение моего лица. Мы лишились той близости, которая была между нами до того, как мы поднялись на лифте в Башню из Слоновой Кости, но он, похоже, не может не встревожиться.

– Что такое? – спрашивает он. – Дети?

Я снова звоню. Ланни принимает звонок, но не говорит ничего. Я слышу шум, как будто телефон передают кому-то другому, а потом голос Хавьера произносит:

– Гвен?

– О, слава богу, у вас все в порядке? Я получила сообщение, а Ланни…

– Да, послушай. Тебе нужно вернуться сюда. – Голос Хавьера тоже звучит неправильно. Мне в голову приходит тошнотворная мысль о том, что он говорит с приставленным к его голове пистолетом, что их всех взяли в заложники, что Мэлвин Ройял стоит рядом с ними и слушает каждое слово нашего разговора. Возможно ли это? Да. До ужаса возможно.

– Хавьер, если ты говоришь под принуждением, просто назови мое имя один раз.

– Ничего подобного, – отзывается он. Это звучит резко и зло, но не тревожно. – Твои дети хотят получить кое-какие ответы. Я тоже хочу получить эти ответы. Ясно? Когда ты будешь здесь?

– Я не понимаю. Что случилось? Ради бога, скажи, вы все в порядке?

– Да, – отвечает он. Я не знаю, верить ему или нет. – Возвращайся сюда.

– Я… – Я понятия не имею, что происходит. – Я вернусь. Завтра к полудню. Я сейчас далеко, на это потребуется время. – Гадаю, не будет ли Ривард против, если я угоню его самолет, чтобы вернуться обратно.

– Ладно, – говорит Хавьер. И теперь я отчетливо слышу, что голос его звучит совсем не так, как голос того человека, на которого я оставила своих детей. Как будто случилось нечто, заставившее его передумать относительно всего вообще.

– Завтра, – обещаю я, и он вешает трубку, не прощаясь. Сэм уже стоит рядом со мной и хмурится. Я смотрю на него и прячу телефон в карман.

– Что-то не так. Мне нужно вернуться к Хавьеру завтра.

– С детьми всё в порядке?

– Я… надеюсь, что да. Мне не кажется, что их заставили позвонить, на это ничто не указывает.

Я всерьез раздумываю, не позвонить ли Коннору, чтобы проверить, не окажется ли он более разговорчивым, однако решаю не делать этого. Какой-то глубинный инстинкт подсказывает мне, что это плохая идея. «Просто сделай свое дело, а потом сможешь вернуться к ним. Хватит столько думать».

Экипаж самолета провожает нас профессиональными улыбками, однако терять время не намеревается. Пока мы разговариваем, трап втягивается наверх, люк закрывается, и самолет выруливает на дорожку, ведущую к ангару. Мы с Сэмом направляемся к маленькому терминалу. Проходим через стеклянные двери, и у меня снова возникает сильнейшее чувство дежавю. Я помню, что была здесь: встречала свою мать, прилетевшую, чтобы повидать своих маленьких внуков. Потом провожала ее в обратный путь. Это было до того, как все изменилось и жизнь превратилась в бесконечный сюрреалистический кошмар.

Ковровое покрытие внутри терминала по-прежнему то же самое.

На стоянке такси скучает одна-единственная машина. Сэм подходит к ней, наклоняется к водительской дверце и дает указания, которые я не слышу. Я вслед за ним влезаю на заднее сиденье, и машина рывком стартует с места. Таксист не особо разговорчив, и это хорошо.

Сэм передает мне папку, которую достал из конверта во время полета. Я не спрашивала, что в ней, потому что не хотела давить на него. Я по-прежнему этого не хочу, но должна спросить.

– Сначала домой или в офис? – Уже почти пять часов, и, в зависимости от рабочего графика, Саффолк может быть еще на работе, или уже дома, или на полпути между двумя этими точками.

– Сначала попробуем офис. Мне нравится заставать людей врасплох на работе. В присутствии начальства они вряд ли попытаются нас убить.

Сухой юмор Сэма – это именно то, что мне сейчас нужно. У меня ощущение, что я падаю с высоты без парашюта. Стараюсь не смотреть в окно машины, потому что всё, мимо чего мы проезжаем, связано с воспоминаниями о моей прежней жизни. Парк, где я когда-то гуляла с детьми. Магазин, где я купила свое любимое платье.

Ресторан, куда водил меня Мэлвин на последнюю годовщину нашей свадьбы.

Во рту у меня пересыхает, а когда я пытаюсь сглотнуть, в горле щелкает. Сейчас я жалею о том, что не выпила больше воды на борту самолета. Мы с Сэмом еще не говорили об этом, но вряд ли Саффолк будет особо сопротивляться; он не похож на человека, готового к подобному. Я просто хочу выполнить то, чего требует Ривард, и не дать никому больше увидеть эту запись. Не знаю, можно ли верить в то, что Ривард сдержит свое обещание купить это видео и воспрепятствовать его распространению, но другого выбора у меня нет. И не важно, что оно поддельное. Какое это имеет значение, если видео выглядит настоящим даже для меня, словно я подавила воспоминания о том, что на нем запечатлено? Люди говорят, что «камеры не лгут», однако камеры могут лгать. И когда они это делают, то могут разрушить жизнь.

Поездка по адресу, который Сэм назвал таксисту, оказывается короткой, и мы останавливаемся у здания в деловом районе – выглядит он вполне процветающим. Он застроен многоэтажными офисными зданиями, однако «Имэджинг солюшнс», судя по всему, оказывается небольшой конторой, находящейся в длинном бизнес-центре. Я расплачиваюсь с таксистом из своего значительно похудевшего бумажника и вслед за Сэмом вхожу в здание.

Внутри резко пахнет химическими веществами и озоном. Под ногами простое полукоммерческое ковровое покрытие без подложки; регистрационная стойка сделана из пластика «под дерево», стены увешаны разноцветными плакатами, вещающими о различных услугах печати и копирования. Я слышу за стеной треск и рокот аппаратов; открытый дверной проем слева ведет в рабочую зону. В стену вмонтирован ряд стеклянных панелей, и сквозь их водянистую полупрозрачную поверхность я вижу людей, движущихся по соседнему помещению.

Дверь снабжена колокольчиком, который звякает, когда мы входим, и за стойкой возникает молодой человек, вытирая на ходу руки. На нем белая рубашка с короткими рукавами и черный галстук, и даже стрижка его выглядит скучно-традиционной, родом прямиком из пятидесятых годов.

– Здравствуйте, – говорит он. – Чем могу быть полезен?

– Мы ищем Карла Дэвида Саффолка, – отвечает Сэм.

Молодой человек улыбается:

– Да, конечно, но сейчас он на работе, а в рабочую зону посетители не допускаются…

– Я не посетитель, – прерываю я его. – Я его сестра. У нас срочное семейное дело.

– Да-да, конечно. Хорошо, позвольте, я позову его…

– Я пойду с вами, – заявляет Сэм и, когда менеджер отворачивается, шепчет мне: – Зайди с обратной стороны на случай, если он вздумает сбежать.

– Надеюсь, всё в порядке, – говорит менеджер. – Мистер…

– Саффолк, – небрежно врет Сэм. – Я его брат. А вы…

– Дэвид Робертс, ассистент менеджера.

– Хорошо. Спасибо, мистер Робертс.

Робертс откидывает на петлях часть стойки, и Сэм вместе с ним проходит за угол. Как только они скрываются из виду, я выбегаю за дверь и мчусь по переулку к торцу здания, потом огибаю угол и оказываюсь с обратной стороны. Вдоль нее выстроились мусорные контейнеры и погрузочные люки, и я бегу дальше, отсчитывая расквартированные здесь конторы. К счастью, на большинстве задних дверей висят таблички с названиями. Найдя «Имэджинг солюшнс», я замедляю шаг. У погрузочного люка сейчас нет ни одной машины.

Раздвижные ворота гаража закрыты, так же как и прочная металлическая дверь рядом с ними, но едва я дохожу до подножия лестницы, как дверь с грохотом распахивается и из нее выскакивает пухлый белый мужчина лет сорока с лишним. Как и Робертс, он одет в белую рубашку с короткими рукавами и черным галстуком, но, в отличие от ассистента менеджера, явно не соблюдает аккуратность, и над поясом его брюк виднеются размазанные черные полосы тонера. Вид у него бледный и безумный, а когда он видит, что я стою у лестницы, преграждая ему путь, глаза его широко распахиваются. Он резко разворачивается, но уже слишком поздно. Из двери позади него выходит Сэм, прикрывает за собой дверь и говорит:

– Карл, давайте отнесемся к этому разумно…

Я не успеваю даже выкрикнуть предупреждение, хотя вижу, что сейчас будет. Саффолк бросается на него. Сэм уклоняется с ловкостью матадора, и тот пролетает мимо, спотыкается, шатается… и с паническим воем падает с крыльца.

Он падает на спину, и удар оглушает его; Саффолк все еще лежит, когда мы оказываемся рядом с ним. Не похоже, чтобы он пострадал, и, когда Сэм протягивает ему руку, чтобы помочь подняться, он принимает ее.

– Ничего не сломали? – спрашивает Сэм. – Как ваша голова?

– В порядке, – отвечает Карл. – Я в порядке. Я… – Шок проходит, и он осознаёт, в какой ситуации оказался. Отступает назад, заметно хромая, и мы с Сэмом переглядываемся, когда Саффолк неловко, припадая на одну ногу, пытается удрать от нас – словно в замедленной съемке. Я окликаю его:

– Эй, Карл! Послушайте, лучше сдавайтесь. Не вынуждайте меня прострелить вам колено.

Саффолк оборачивается. Лицо у него серое, и он впервые смотрит на нас по-настоящему внимательно – на каждого по очереди. Когда переводит взгляд на меня, выражение его лица меняется. Оно становится злобным, словно некий демон явил себя из глубин его существа. Лоб Саффолка багровеет. Он опускает подбородок, и холодная радость в его глазах вызывает у меня желание отступить прочь. Но я этого не делаю.

– Ты, – негромко произносит он. – Ты – его сучка.

А потом кидается на меня, и поскольку я так и не отступила, то ему без труда удается до меня дотянуться. Я полагаю, что он намерен сбить меня с ног, и я к этому готова.

Но я не готова к полномасштабной убийственной атаке.

Его руки смыкаются у меня на горле, и Саффолк без малейших колебаний начинает давить изо всех сил. Это не игра и не неуклюжая попытка. У него есть опыт, и он твердо намерен убить меня. Мое рациональное мышление рассыпается под напором ослепительного приступа паники. Я чувствую, как Саффолк с силой отрывает меня от земли, чувствую боль, удушающую панику легких, пытающихся втянуть воздух, и это лишает меня способности мыслить вообще.

Я слышу в ушах шепот – такой отчетливый, как будто говорящий стоит рядом со мной. «Вот так ты и умрешь, Джина». Голос Мэлвина. Мне кажется, что это уже длится целую вечность. Я пытаюсь бороться, освободиться, пытаюсь напрягать мышцы шеи, чтобы противостоять сокрушительной хватке, но знаю, что это только продлит мою агонию.

Снова слышу голос Мэлвина: «Чтобы задушить кого-нибудь, требуется много времени. По меньшей мере три или четыре минуты. Может быть, больше».

Это кажется вечностью, но я понимаю, что прошли считаные секунды. Вижу, как Сэм наносит Саффолку сильные удары по почкам, но тот даже не замечает этого. Ярость стала для него броней.

«Стреляй в него, – хочу крикнуть я Сэму. – Ради бога…»

Пальцы моих ног скребут по какой-то твердой поверхности. Мои пальцы, судорожно хватающие воздух, натыкаются на что-то мягкое. Кажется, я пыталась добраться до его глаз, но это не глаза, это губа, и я вонзаю в нее ногти и тяну, выкручивая изо всех сил. На меня обрушивается громовой рев… но его руки не разжимаются.

В глазах темнеет. Я слышу, как хрустят, сминаясь, ткани моего тела, как оно начинает умирать…

А потом я вдруг падаю. Мои дергающиеся ступни ударяются о землю, но колени подламываются, и я опрокидываюсь назад, втягивая ртом обжигающий, но невероятно сладкий воздух.

Сэм подхватывает меня.

Я ударяюсь о его грудь, и он обхватывает меня руками, поддерживая в вертикальном положении, пока я не смогу стоять сама, но сейчас я могу лишь втягивать в легкие воздух и выталкивать его обратно, хотя это больно. Когда потребность моего тела в кислороде оказывается удовлетворена, начинаю вникать в окружающую обстановку.

Карл Саффолк лежит на земле, на голове у него кровоточащая рана. Рядом с ним валяется обрезок водопроводной трубы.

Сэм ударил его достаточно сильно, чтобы наконец-то пробиться сквозь скорлупу его ярости.

– Гвен, ты можешь дышать? – спрашивает меня Сэм. Голос у него испуганный. Я ухитряюсь кивнуть, хотя уверена, что через пару дней синяки у меня на шее станут черными. Сглатываю. Похоже, ничего не сломано. Если б Саффолк сумел раздавить мне гортань или сломать подъязычную кость, мне уже ничто не помогло бы. И, кажется, он почти сделал это.

Ворота черного хода отъезжают в сторону, и на крыльцо вываливается толпа работников в белых рубашках – как мужчин, так и женщин. Они во все глаза смотрят на нас. Робертс пробирается через эту толпу с телефоном в руке.

– Да, немедленно! – говорит он. – Я требую, чтобы полиция приехала немедленно, на одного из моих сотрудников напали…

– Э-э, сэр, все было совсем не так, – возражает кто-то из служащих конторы. – Это он напал на нее!

– Я всегда говорил, что у него неладно с головой, – заявляет другой, и многие кивают. – Он какой-то мутный и жутковатый.

– Хорошо, хорошо, успокойтесь! – призывает Робертс. Лицо у него красное, он явно не в своей тарелке. – Пусть полиция разбирается…

– Возвращайтесь по местам, уважаемые! – вмешивается низкий бодрый голос, и я оглядываюсь в сторону переулка и вижу – кто бы мог подумать! – Майка Люстига, направляющегося к нам. На нем фэбээровский бронежилет и ветровка, служебный жетон выставлен напоказ; в тусклом предзакатном свете он сияет словно настоящее золото. Позади него с каменными лицами шествуют два других агента самого грозного вида. Все они в солнечных очках, чтобы защитить глаза от лучей низко стоящего солнца. – Закрывайте дверь и расходитесь по местам. Спасибо вам за содействие. Никому не расходиться по домам. Я оставил агентов у парадного входа. Просто сидите тихо.

Он говорит с такой неслыханной уверенностью, что Робертс без единого возражения загоняет своих подчиненных в контору и закрывает за собой раздвижную дверь. Я вижу, как он с любопытством выглядывает в окно, все еще сжимая в руке телефон. Вероятно, снова звонит в местную полицию.

– Черт возьми, сынок, хорошо ты его приложил, – говорит Майк, присаживаясь на корточки рядом с Саффолком. Тот стонет и шевелится. – Надо осмотреть его, прежде чем делать еще что-нибудь.

– Поверь мне, лучше сперва надеть на него наручники, – отзывается Сэм.

– На этого типа?

– Он едва не задушил Гвен до смерти, – объясняет Сэм. – Вот почему мне пришлось огреть его трубой.

Майк переводит взгляд на меня, и его лицо на несколько секунд застывает. Потом кивает:

– Ладно. Наручники, потом ближайший травмпункт, потом ближайшее полевое отделение. Никому ничего не говорить, пока мы не начнем запись. Джентльмены, осмотрите всё, до чего он здесь дотрагивался. Компьютеры, принтеры, рабочий стол – каждую вещь. И везите к нам, мне нужно это всё. Если менеджер начнет возмущаться, позвоните мне.

Я бросаю на Сэма отчаянный взгляд и хрипло шепчу:

– Но Ривард хотел, чтобы мы…

– Знаю, – говорит тот. – Я передал Саффолку письмо Риварда. Он прочитал его и бросился бежать. Больше мы ничего не можем сделать.

– Что за письмо ты ему передал?

Сэм достает из кармана небрежно вскрытый конверт. Лист бумаги, лежащий внутри, совершенно и абсолютно чист.

* * *

Присутствие федерального агента позволяет нам попасть в травмпункт без очереди и немедленно пройти осмотр у врача, который устанавливает, что со мной всё в порядке, не считая боли, распухших голосовых связок, ссадин… ну и шеи, которая еще пару недель будет выглядеть так, словно я выжила после повешения. Он полагает, что мне повезло остаться в живых. Я тоже так считаю.

Рентген и компьютерная томография головы выявляют у Саффолка легкое сотрясение мозга – полученное то ли во время его падения с крыльца, то ли от удара, нанесенного Сэмом. Но, как бы то ни было, госпитализация ему не требуется, и полчаса спустя мы сидим в безликой комнате для допросов в местном офисе ФБР. Прежние дни бронированных стеклянных стен, прозрачных только с одной стороны, миновали. Нынче дешевле установить в помещении множество камер, которые будут снимать разговор с различных углов.

Нас в допросную не приглашают. Мы – я, Сэм и один из наших сопровождающих – размещаемся в комнате наблюдения, где фэбээровский техник позволяет нам узреть на экране, как Люстиг сидит в допросной напротив Карла Саффолка. Он примерно полчаса болтает о том о сем, внушая тому ложное чувство безопасности, а потом переводит взгляд на камеру и говорит:

– Не будете ли вы так добры показать мистеру Саффолку ту видеозапись, о которой шла речь?

Техник в комнате наблюдения, который до этого удостоил нас взглядом лишь для того, чтобы проверить наши пропуска посетителей, нажимает какие-то клавиши, и плоская телевизионная панель в допросной начинает что-то показывать. Я не могу разобрать, что это, однако эта же запись крутится сейчас на отдельном экране здесь, в студии. Я никогда не видела того, что зафиксировано в этом файле, однако мне сразу же очевидно, что это нечто… ужасное. И знакомое.

Это видео снято в гараже Мэлвина еще до того, как была сломана стена. До того, как его тайны выплыли наружу. Я узнаю́ всё, вплоть до плетеного овального коврика на полу.

На коврике стоит девушка со связанными руками, на ее шею наброшена петля из металлического троса, и на какое-то жуткое мгновение я возношу Господу благодарность за то, что на сей раз это не сестра Сэма. Мне кажется, это сломило бы его.

Камера крупным планом показывает лицо девушки, и Люстиг ставит запись на паузу. Красивая блондинка с огромными глазами, полными мольбы и ужаса. Я узнаю́ ее. Это четвертая жертва моего мужа, Анита Джо Марчер.

– Время от времени наши люди натыкаются на какое-нибудь реально жуткое дерьмо, – обращается Люстиг к Саффолку. – Мы все знаем о детском порно – и да, мистер Саффолк, мы изъяли все ваши телефоны, планшеты и компьютеры, рабочие и домашние. Мы намерены распотрошить все, на чем оставлены ваши цифровые следы. Этот корабль обогнул весь земной шар. Ясно?

Саффолк ничего не говорит, однако кивает. Вид у него снова бледный, потерянный и совершенно беспомощный. Я пожалела бы его, если б не видела под его жалкой оболочкой яростного демона. Если б все еще не ощущала сокрушительную хватку его пальцев на моем горле.

– Так скажите мне, откуда вы взяли данное видео, – продолжает Люстиг. – Оно не соответствует вашим обычным извращенным вкусам.

– Я не знаю, – мямлит Саффолк. Но я опознаю́ то, как он опускает подбородок, то, как его глаза вспыхивают жестким мрачным блеском.

– Конечно же, не знаете. К слову сказать, ваши рабочие компьютеры чисты, но – вот забавно! – мы нашли это видео на USB-носителе в вашем рабочем столе. Вы иногда просматривали его на компьютере, когда в одиночку оставались на ночную смену, верно? Вы просто хотели держать его под рукой на тот случай, если вам станет скучно, Карл?

Подбородок Саффолка ходит вверх-вниз, словно он жует что-то, не разжимая губ, снова и снова. Он не моргает. И не отвечает.

– Может быть, вы пока не думали об этом, но либо вы отправляетесь в тюрьму по обвинению в хранении и распространении детской порнографии, либо начинаете играть в сотрудничество со следствием – так, будто от этого зависит ваша жизнь. И начинаете сейчас же, приятель. С этой минуты. Итак, откуда у вас это видео?

Саффолк неожиданно смотрит в сторону, потом поднимает взгляд на камеру.

– Она нас видит?

– Кто?

– Она.

Люстиг ничего не отвечает. Саффолк не сводит взгляд с камеры, и мне кажется, что я нахожусь в допросной, в полушаге от него.

– Ты долбаная сука, – говорит он. – Ему следовало убить и тебя тоже. Надеюсь, теперь он это сделает. Надеюсь, он заснимет все до последней секунды, потому что, если он это сделает, я заплачу́ за просмотр этого дерьма. Ты меня слышишь? Я заплачу́ за просмотр! – К финалу тирады его голос срывается на визг. Не знаю, почему он так сильно ненавидит меня, но эта ненависть обжигает мою кожу, словно кислота. Быть может, он просто поклоняется моему бывшему мужу и считает меня причиной падения Мэлвина.

Майк Люстиг не шевелится. Даже не поднимает бровь. Поза его остается открытой, свободной, расслабленной. Не знаю, как ему это удается. После того как визг умолкает, молчание тянется еще несколько долгих секунд, прежде чем Люстиг произносит:

– Когда закончите изливать свой гнев, дайте мне знать. Я могу подождать. Потому что знаете что? Не важно, кто еще в этом замешан, но здесь, в этой комнате, сидите вы, и только вы. Никого другого не ждет федеральная тюрьма строгого режима – только вас, если вы не начнете отвечать на вопросы. Так что скажите мне, где вы взяли это видео.

Саффолк молчит. Смотрит в стол. Демон вернулся обратно в свое логово, где-то глубоко внутри этого пухлого тела. Саффолк крутит пальцами, явно ощущая себя неуютно, и наконец произносит одно-единственное слово:

– «Авессалом».

– Угу, – отзывается Люстиг. – И?..

– «Авессалом» продал мне это видео. Я продаю товар им, они продают товар мне. Ну, понимаете, обменный рынок.

– Каким образом?

Саффолк приподнимает одно плечо, потом опускает, словно обиженный ребенок.

– Я заплатил биткойнами. Они дали мне ссылку.

– Значит, вы не участник «Авессалома». Вы – просто покупатель.

– И поставщик. – Он неожиданно улыбается Люстигу пугающей улыбкой. – У меня есть скидка.

– И что вы им поставляете?

– Вы сами знаете. – Саффолк снова пожимает плечами. – Ретушированные фото. Отредактированные видео. И все такое.

– Через некоторое время мы поговорим и об этом, однако пока давайте продолжим начатую тему. Кого вы знаете из «Авессалома»? – Снова пожатие плеч, и никакого ответа. – Вам знакомо имя Меррит ван дер Валь? Вы знаете его?

– Нет.

– Нейпир Дженкинс?

Я никогда не слышала ни одного из этих имен, но могу предположить, что Майк выдумывает их на ходу… или уже раскрыл нескольких участников «Авессалома» без нас. Это вполне вероятно.

– Нет.

– А как насчет Лэнсела Грэма?

Саффолк медлит, и это выдаёт его. Он не ожидает услышать это имя – и, конечно же, знает его. Мы все это понимаем. При звуке этого имени я вздрагиваю, однако продолжаю пристально смотреть на Саффолка.

– И его я тоже не знаю.

Он не может не знать. Из всех названных имен это явно прозвучало для него ударом колокола.

– Карл, вы меня разочаровываете. Мне известно, что вы знаете Лэнсела Грэма, потому что не покупали это чертово видео у «Авессалома» за биткойны. Вы получили его напрямую от Лэнсела Грэма, скопировав прямо с его жесткого диска. Вы же знаете, что мы можем проследить цифровые отпечатки, верно? Вы не дурак. Так что теперь пойдете в тюрьму за участие в преступном сговоре, хранение и распространение детской порнографии, и к тому же вам предстоит знакомство с пенитенциарной системой великого штата Канзас за сговор с целью убийства.

– Я никого не убивал!

– Запускайте второе, – говорит Майк, глядя в камеру. Техник, сидящий чуть поодаль от меня, снова нажимает клавиши, и на экране начинается новое видео. Та же обстановка, но слегка отличающаяся от прежней, поскольку помещение куда более тесное. Я понимаю, что эта запись была сделана в подвале хижины в холмах над Стиллхауз-Лейк. В охотничьем домике Лэнсела Грэма, где тот воспроизвел обстановку камеры пыток Мэлвина… и на этой записи тоже присутствует девушка.

Девушка с татуировкой в виде бабочки – первая, кого Грэм убил и бросил в озеро, чтобы обвинить меня в ее убийстве. У меня перехватывает дыхание, потому что я помню, как видела ее в Нортоне. Она сидела в кафе чуть поодаль от меня и Ланни, когда мы лакомились тортом; обычная улыбчивая милая девушка.

На этом видео я наблюдаю ее последние ужасные минуты на этом свете.

Когда становится понятно, что запись произвела впечатление, техник останавливает ее, и я осознаю́, что меня бьет дрожь. Отворачиваюсь, чтобы не видеть замершего кадра с лицом девушки.

Майк Люстиг произносит все тем же спокойным голосом:

– На этом видео Лэнсел Грэм убивает свою первую жертву, и тайминг говорит мне, что вы переписали этот файл на ту же самую флешку до того, как была убита вторая девушка. Так что – да, сговор с целью убийства, Карл. Не думаю, что вы еще раз увидите когда-нибудь экран компьютера, если только мы не научимся подключаться к Интернету при помощи одного лишь мозга. Разве что вы захотите поговорить со мной.

Саффолк дрожит, я это вижу. Он садист и трус и чертовски хорошо знает, что все эти обвинения можно запросто обратить против него; и, вероятно, не только эти.

А еще он опасен. То, как он бросился на меня, то, как недрогнувшей рукой душил меня, говорит мне, что это не первый раз, когда он пытался кого-то убить. И это вполне может быть первый раз, когда ему это не удалось.

– Я не знаю ничего об «Авессаломе», – говорит наконец Саффолк, и Люстиг вздыхает и начинает покачиваться на стуле. – Разве что пару имен, и это всё! Просто имена. Сетевые ники, даже не настоящие имена. Грэм заключал со мной побочные сделки, только и всего. У него и у меня были… общие интересы. Мы обменивались видеозаписями. Я не знал, что это он убивал тех девушек! Я думал, что он получил эти файлы от кого-то еще.

– Ну конечно, вы не знали… Начнем с сетевых ников. – Люстиг кивает, подталкивая к Саффолку стопку бумаги и фломастер. – И выкладывайте всё остальное, что можете вспомнить, дабы спасти вашу задницу от срока в федеральной тюрьме – начиная от двадцати пяти лет и до пожизненного. Потому что я с высокой точностью могу предсказать, насколько приятным будет для вас этот отдых. И вы наверняка тоже можете.

Проходит полчаса, прежде чем Майк получает полную картину того, что насобирал Саффолк, не считая фото и видео, которые он поставлял на рынок «Авессалома». Он любил очень специфические виды ужасов: подробные съемки пыток и убийств. Реальные съемки без спецэффектов. ФБР всегда официально заявляло, что таковых не существует, однако для меня не было сюрпризом то, что они все-таки есть и что в «темной сети» для них отведено особое место.

Отвратительный сюрприз заключается в том, что «Авессалом» занимается этим, равно как и детской порнографией. Их развлечение троллингом в Интернете – именно развлечение: хобби, которое помогает им привлекать и идентифицировать потенциальных клиентов. Психопаты опознаю́т психопатов, а потом кучкуются по своим конкретным предпочтениям. Это зло многослойно и многоуровнево, а в сердцевине его таится одно – бездушная, расчетливая жадность.

По словам Саффолка, Мэлвин Ройял был хорошим поставщиком. Пока еще занимался делом, он заснял все свои преступления, а впоследствии «Авессалом» нашел для них рынок сбыта. Я испытываю омерзение – но не изумление. На суде были представлены лишь фотографии, найденные при обыске, однако в гараже обнаружилась видеокамера – но ни кассет, ни цифровых записей.

Что действительно пугает меня, так это то, что если подлинный видеоархив Мэлвина начал всплывать сейчас, это делает фальшивку, связывающую меня с его преступлениями, еще более достоверной. Несомненно, будет официальное расследование – вероятно, Майк даже возглавит его, – и в конце концов меня оправдают.

Но я уже знаю, что признание тебя невиновной в преступлениях ничего не значит для большинства людей… и еще меньше значит, если у них есть нечто осязаемое, способное убедить их в обратном.

– Да, Мэлвин Ройял продавал эти гадости напрямую «Авессалому», – говорит Саффолк Майку. – Для каждого нового видео они запускают платный показ, а потом продают скачивания. Тысячи скачиваний. Если это работает так же, как моя сделка с ним, ему платят биткойнами, до которых он может добраться откуда угодно. Но я не знаю точно. Говорю вам, я тут вообще причастен лишь с краешку. Просто покупатель.

Покупатель, который коллекционирует записи пыток и убийств невинных жертв. Меня тошнит, когда я вспоминаю, что эти руки прикасались к моей шее.

Майк заканчивает строчить свои заметки.

– Что-нибудь еще?

На экране Саффолк откидывается на спинку стула и говорит:

– Еще одно. – Смотрит в камеру и улыбается. Просто улыбается. Это жуткая, леденящая улыбка, и впечатление от нее усиливается тем, что пото́м он подмигивает. – Обязательно просмотрите до конца ту, первую видеозапись, которую показали мне, – ту, что сделана Ройялом. В самом конце вас ждет сюрприз.

Люстиг поднимается со стула и аккуратно придвигает его к столу.

– О да, я обязательно это сделаю, – уверяет он. – Но если вы думаете, что напоследок сможете повеселиться, наблюдая за мной, мечтайте об этом дальше. Вам некоторое время придется привыкать к одиночеству в запертой комнате. Можете назвать это предварительной репетицией остатка вашей жизни.

Через минуту он появляется в комнате наблюдения, кивает нам и сразу же обращается к технику:

– Радж, прокрутишь для меня?

– Можете посмотреть со стоп-кадра. Сейчас загружу, – отвечает техник. Он встревоженно смотрит на Люстига поверх наших голов. – Вы точно хотите это увидеть?

– Если я этого не сделаю, значит, не исполню свои обязанности. А ты видел все до конца?

Техник отводит взгляд.

– Я еще не закончил.

– Тяжелая работа, понимаю, – почти мягко говорит Майк. – Я закончу ее за тебя. Буду фиксировать тайминг по мере просмотра.

Радж, похоже, испытывает подлинное облегчение – я осознаю́, что это, должно быть, часть его работы. Просматривать один ужас за другим, сводя их к пикселям, свету, тени и звуку.

– Сейчас загружу до того места, где закончил фиксировать логи. Наушники рядом с монитором, сэр. Спасибо.

Когда Люстиг проходит мимо Сэма, тот ловит его за плечо:

– Эй, ты серьезно намерен играть в его игру?

– Должен, – отзывается Майк. – Поверь, мне до чертиков не хочется этого делать. Ждите здесь.

Мы ждем. Время от времени я посматриваю на Люстига. Это длится долго, и все это время в комнате царит почти полная тишина, только поскрипывают наши стулья и шуршит по бумаге ручка Люстига. Но примерно через полчаса вдруг раздается громкий скрежет, когда Люстиг резко отодвигается от маленького серого стола. Я поднимаю взгляд. Сэм тоже. Люстиг вскакивает на ноги, не снимая наушников. В этот короткий момент его лицо искажено от изумления. Он прошел закалку ужасом, яростью и жестокостью – так что же могло изумить его так, чтобы он не совладал с собой? Люстиг нажимает клавишу компьютера, срывает наушники и широким шагом подходит к нам. Ко мне. Берет меня за руку выше локтя и тащит к столу. Его ногти больно впиваются мне в кожу, и, когда я пытаюсь сопротивляться, он продолжает волочить меня. Все мои инстинкты бьют тревогу, и я подавляю желание ударить его – со всей силой, что у меня есть.

Я не позволяю людям обращаться со мной так.

Но он – агент ФБР, и я понимаю, что сопротивление лишь ухудшит ситуацию.

– Эй! – восклицает Сэм, но Люстиг не обращает на него внимания, продолжая волочить меня к компьютеру. Сэм идет следом за нами. – Майк, какого черта ты делаешь? Ты не можешь…

Голос его осекается, когда мы оба видим, что высвечивается на экране.

Меня охватывает острое, жгучее ощущение нереальности. Я снова чувствую головокружение и теперь даже рада, что Люстиг крепко держит меня за руку, не давая упасть. Потому что на экране, где застыл стоп-кадр, истекает кровью кричащая жертва. Стоящий перед ней Мэлвин протягивает руку за зловещего вида ножом.

И кто-то подает ему этот нож.

Этот «кто-то» – я. Вижу свой профиль. Я стою прямо перед камерой, возле стены, на которой развешаны ножи и молотки. Инструменты Мэлвина.

И улыбаюсь.

– Я арестовал бы тебя ко всем хренам прямо сейчас, – обращается ко мне Люстиг, – вот только у меня нет таких полномочий, а власти Канзаса уже оправдали тебя, мразина. А теперь садись и расскажи мне все, что знаешь о Мэлвине Ройяле. Немедленно.

Я цепенею. Я чувствую себя… пустой. Сажусь, не сводя взгляда с экрана. Со своего лица – с лица Джины Ройял. Говорить больно, но я заставляю себя сделать это.

– Это фальшивка, – говорю я ему. – Меня там не было. Меня никогда там не было. «Авессалом» подделал…

– Хватит с меня этих дерьмовых оправданий. – Люстиг фыркает, потом разворачивает мое кресло к себе и наваливается на подлокотники, приблизив свое лицо к моему. – Ты была там. Все то время, когда он забавлялся с жертвами, да? Я с самого начала сомневался в тебе, и поверь, меня нелегко облапошить. Рассказывай все, что тебе известно!

– Это не я! – кричу я ему в лицо, охваченная паникой и отчаянием. Этот хриплый, прерывистый крик болью вырывается из моего покалеченного горла. Боже, как больно… – Я ничего не знаю! Я не участвовала в этом!

Он отталкивает мое кресло, и оно откатывается назад, ударяясь о стену с такой силой, что я едва не вылетаю из него. Я встаю, готовая сопротивляться, но Люстиг не делает ни шага в мою сторону. Просто пристально смотрит, потом отворачивается и идет прочь. Радж смотрит на нас, приоткрыв рот от удивления.

Сэм тоже не подходит ко мне. Вид у него спокойный и даже бесстрастный – до того мгновения, пока он не хватает со стола монитор и не запускает им в стену. Аппарат разлетается искрами и кусочками битого пластика, и Радж протестующе вскрикивает, резко поднимаясь со стула.

– Сэм! – восклицаю я и тут же жалею об этом, потому что взгляд, который он бросает на меня, пронзает насквозь. Убивает меня. Я гадаю, не собирается ли он завершить то, что начал Саффолк.

Люстиг останавливается в дверях кабинета и обращается к Раджу:

– Не выпускай ее из этой комнаты, пока я не вернусь. Ясно?

Он выходит. Радж кивает и берет себя в руки. И преграждает мне выход.

Я чувствую себя загнанной дичью. Объектом охоты. Горло мое жжет, и, сглотнув, я ощущаю привкус крови.

Сэм тоже направляется к двери. Я хочу окликнуть его, но сейчас боюсь это сделать. Радж не дает ему пройти, пока Сэм не говорит – сейчас его голос звучит совершенно неузнаваемо:

– Он сказал, что она должна оставаться здесь. Не я.

Радж неохотно делает шаг вбок, и Сэм уходит. Я остаюсь наедине с техником и разбитым монитором. В комнате пахнет озоном. Радж не смотрит на меня. Я вижу, что он нервничает; он следит за мной краем глаза, на случай, если я решу что-нибудь сделать, и кадык его подергивается. Но я не шевелюсь. Просто стою в оцепенении. Я не знаю, что еще могу сделать.

Майк Люстиг открывает дверь. Вид у него угрюмый и сердитый, и Радж с признательностью усаживается обратно на свой стул.

– Можешь идти, Джина, – говорит Люстиг. Он выплевывает слова, словно куски чего-то несъедобного. Я больше не Гвен Проктор для него. – Но не думай, что можешь расслабиться. Тебе недолго гулять на свободе. А теперь выметайся из этого здания, пока я не сделал чего-нибудь, о чем потом пожалею.

Рядом с ним стоит другой агент с каменным лицом, и я понимаю, что он должен сопроводить меня на выход. Сейчас мне все кажется нереальным. Я гадаю, что они будут делать, если я просто потеряю контроль над собой и начну кричать. Наверное, все равно выволокут меня наружу. Я не принимаю сознательное решение уйти отсюда; просто делаю это.

Внезапно я оказываюсь в коридоре, за пределами темной комнаты наблюдения. Агент держит меня за локоть – твердо, но не грубо. Он ведет меня куда-то, снимает мой пропуск посетителя и выводит меня в вестибюль, где агент, сидящий за стойкой, принимает у него этот пропуск. Оба они выжидающе смотрят на меня.

Я не понимаю, куда должна теперь идти. Что должна делать.

Наконец до меня доходит, что они ждут, пока я уйду, поэтому я прохожу в двери, которые автоматически запираются за мной. Уже темно, солнце давно село, дует холодный ветер. Я стою, ничего не понимая, и мне кажется, что я потерялась во времени и в пространстве. Это Уичито. Я ездила на машине по этим улицам. Ходила за покупками в торговый центр, который сейчас виднеется в отдалении. Заправляла автомобиль на бензоколонке на углу.

Меня не должно здесь быть.

Невероятность всего, что только что случилось, захлестывает меня, и я, шатаясь, отхожу к одному из толстых бетонных блоков, охраняющих подход к огромному вестибюлю здания. Блок недостаточно низкий, чтобы можно было сесть на него, но я прислоняюсь к нему и сползаю на корточки, дрожа и хватая ртом воздух. Прошлое обрушивается на меня со всеми его запахами, красками, ощущениями и ужасами. Может ли это быть правдой, возможно ли такое, что я когда-либо участвовала в деяниях Мэлвина, что я бывала в нашем гараже до того дня, когда всё рухнуло? Могла ли я помогать ему и забыть обо всем этом?

Быть может, я сошла с ума?

Не знаю, сколько времени я так сижу. Наверное, несколько минут, но они тянутся словно часы, а потом я слышу шаги – кто-то идет ко мне. На мгновение мне кажется, что это Мэлвин. «Вот так всё и закончится», – думаю я.

Но потом человек проходит под уличным фонарем, и я вижу, что это Сэм. Он не прикасается ко мне, но он здесь. Взгляд его устремлен на здание за моей спиной.

– Поднимайся, – говорит он мне. – Я говорил с Ривардом. Самолет ждет. Он высадит нас в Ноксвилле. Я отвезу тебя к Хавьеру.

– А потом? – спрашиваю я хриплым шепотом.

Он не отвечает. И не ждет меня. Я выпрямляюсь и ковыляю ему вслед – потерянная, но благодарная за то, что кто-то указал мне путь прочь из этого кошмара.

Я никогда больше не вернусь в это место.

Я осознаю́, что шепчу эти слова точно молитву.

15

Ланни

Когда мы слышим хруст гравия снаружи, я крепче сжимаю руку брата. Я не выпускаю его руку весь последний час, как и он мою. Мы словно вернулись в детство, в те дни, когда мама и папа были арестованы в один и тот же день. Я все еще помню – намного более ярко, чем все остальное: мы с моим братом сидим на заднем сиденье полицейской машины. Эта машина кажется мне клеткой, в ней пахнет по́том и немытыми ногами, и мы всю дорогу держимся за руки. Мы не разговариваем. Вряд ли кто-то из нас вообще знал, что сказать. Помню, что я была не столько испугана, сколько оглушена. Все время ждала, что это закончится, что мама заберет нас и мы купим мороженое и поедем домой. Брэйди – теперь Коннор – плакал, и я помню, что сердилась на него за это. Я твердила себе, что все это ерунда. Что скоро мы будем дома.

Но у нас уже не было дома.

Это Брэйди, а не я, без конца задавал испуганным голосом вопросы, когда нас привезли в полицейский участок: «Где моя мама? Когда мы ее увидим? Можно нам пойти домой? Где мой папа?» Я была старше и понимала, что полицейские не ответят ни на один из этих вопросов, – и уверяла себя, что ничего страшного не произошло, это все просто одна большая дурацкая ошибка.

Полицейские дали нам газировку и чипсы и отвели в комнату, где лежали игрушки и игры в коробках – но все это было или сломанным, или слишком детским для нас. Помню, что у меня с собой была книга, которую я читала в тот день – но так и не дочитала. Брэйди… «Нет, прекрати думать о нем как об Брэйди, его зовут Коннор, теперь он Коннор». Так вот, мой брат достал книгу из мусорки, куда я ее выбросила. Даже не помню, как она называлась.

Наверное, это была первая книга, которую он вообще по-настоящему прочитал. Он начал читать в тот день, когда сгорела наша прежняя жизнь.

Я знаю, что никогда не смогу дочитать эту книгу. Может быть, именно поэтому не помню ни ее названия, ни содержания.

За нами приехала бабушка – она всю ночь летела на самолете – и забрала нас в свой дом. Это бабушка объяснила нам, что папа оказался убийцей, а маму арестовали за то, что считали, будто она помогала ему. «Ваша мама не сделала ничего плохого», – твердила она нам снова и снова, и тогда это казалось правдой. Маму выпустили из тюрьмы, ее сочли невиновной, и когда она вернулась к нам, я была ужасно рада, так рада, что наконец заплакала.

Сейчас все у меня внутри разбито, и я не могу плакать. И не чувствую ничего, кроме абсолютной, всепоглощающей злости.

Она лгала нам. Все это время. Она – чертова лгунья.

Я поднимаю взгляд, когда Хавьер, стоящий у окна с чашкой кофе в руке, говорит:

– Она здесь. – Поворачивается, чтобы взглянуть на Кецию, которая сидит в кухонной зоне, одетая как для работы – форменный китель, брюки, пистолет и жетон, – и это заставляет меня вспомнить, что она детектив, как и ее начальник Престер. Хорошо. Может быть, она может арестовать маму и снова увезти ее подальше от нас, на этот раз навсегда. – Сэм с ней.

– Не поднимай шум сразу, – отвечает ему Кеция. – Давай сначала выслушаем версию Гвен.

Смотрю на Коннора. Я держу его за руку, его ладонь неподвижно и вяло лежит в моей. Гадаю, слышал ли он вообще их разговор, но потом брат забирает у меня руку, сует закладку в книжку, которую читал, и откладывает томик в сторону. Затем встает. Я тоже.

Бут лает низким и угрожающим грудным лаем, и это придает мне ощущение безопасности. Руки у меня мерзнут, и я сую их в карманы. Сейчас мне все кажется совершенно ясным – и одновременно все разваливается. Я знаю, что не могу доверять ей. Я не могу доверять никому, никогда больше, потому что я верила своей матери, а она лгала нам.

Я просто хочу, чтобы всё это поскорее закончилось, и в то же время чувствую, что какая-то часть моей души хочет плакать, разбить что-нибудь, убежать прочь, рухнуть наземь и свернуться калачиком. Как будто всё во мне разбито на мелкие осколки и я уже не знаю, как собрать заново хотя бы часть себя.

Коннор выглядит спокойным. Слишком спокойным.

Хавьер выходит на крыльцо, и Бут замолкает. Слышится какой-то тихий разговор, потом дверь открывается. Это мама.

Моя первая мысль: «У нее усталый вид». Вторая мысль: «Почему она обмотала шею шарфом? Она не любит шарфы». Как-то раз я купила ей шарф. Она поблагодарила меня, но надела его лишь однажды. Этот шарф тусклого серо-стального цвета, и она плотно обернула его вокруг шеи.

Может быть, она больна… Мне все равно. Надеюсь, что она умрет. Надеюсь, она упадет и умрет прямо сейчас, и тогда я смогу переступить через нее и уйти.

Мама бросается, чтобы обнять нас, но облегчение на ее лице переходит в боль и замешательство, когда мы с Коннором, не сговариваясь, отшатываемся прочь от нее. Она замедляет шаг, останавливается и спрашивает:

– Солнышко, что случилось? – Сначала она обращается к Коннору, и голос ее звучит неправильно. Хрипло, низко, слабо. Может быть, она действительно больна. Я хочу ударить ее в горло, и эта мысль настолько реальна, что перед глазами у меня стоит красная пелена и я дрожу с головы до ног. «Не смей даже прикасаться к нему!»

Коннор ничего не отвечает. Он почти не разговаривает с тех пор, как мы его нашли. Мама смотрит на меня. В ее глазах слезы, фальшивые слезы фальшивой мамы, и я ненавижу ее так сильно, что меня чуть ли не рвет.

– Ланни, в чем дело?

И тогда я кричу. Этот крик вырывается из моей груди неуправляемо и резко, точно взрыв:

– Да пошла ты!..

Хавьер становится между нами, и это хорошо, потому что я кидаюсь на нее и он удерживает меня. Пытается что-то сказать, но я не слышу его. Как ни странно, но при этом я ясно слышу слова Кеции:

– Не поднимать шума уже не получится. – Она не сделала ни шага в нашу сторону, но стоит в полной готовности и смотрит на Коннора.

Мне нужно позаботиться о брате, поэтому я прекращаю кричать, поворачиваюсь и стараюсь успокоиться. Обхватываю Коннора обеими руками, но он словно бы не замечает этого.

Он смотрит на маму так, словно никогда в жизни не видел ее.

Та пытается что-то говорить, но выходит лишь хриплый шепот:

– Боже, милые, что я сделала не так…

– Я не знаю, Джина, что ты, по твоему мнению, сделала не так. Всегда лгала нам? – Голос мой звучит как обычно, разве что слишком громко. Мне хочется оттолкнуть ее, вытолкать ее прочь из нашей жизни. Я хочу защитить брата, потому что знаю – это причиняет ему боль, от которой я никогда не смогу его избавить. Это моя задача – защищать его, и я не справилась. Не смогла.

Потому что она сделала это с ним. С нами.

Мама плачет. Слезы текут по ее лицу, она по-прежнему протягивает к нам руки, но мы отступаем назад. Хавьер все так же преграждает ей путь.

– Сядь, Гвен, – говорит он.

– Она не Гвен, – возражаю я. – Она Джина. Джина Ройял. И всегда ею была.

– Я не знаю, что происходит, – говорит мама. Но что-то в ее взгляде – какая-то слепая, как у загнанной крысы, паника – подсказывает мне, что она уже знает. Я привыкла считать свою мать всемогущей, сильной, почти суперчеловеком. Я видела, как она бросается в драку, даже зная, что не сможет выиграть ее. «Ради нас», – шепчет мне частица моего разума, но я быстро затыкаю ее.

Я знаю, что мама не супергероиня. Она человек, как и я. Как Коннор. Как все остальные. Мне кажется, что я поняла нечто важное и при этом горькое. Она, в конце концов, просто человек.

И она плохая. Она такая же, как папа. Нет, она хуже, чем папа, потому что он не промывал нам мозги и не заставлял нас поверить в то, что верх – это низ, а правильное – это неправильное. Папа никогда не внушал нам, будто он невиновен. А она внушала. Это намного хуже, и я никогда, никогда не перестану ненавидеть ее за это.

– Сядь, – снова говорит ей Хавьер. Судя по голосу, с него достаточно. Мама оглядывается на Сэма, который даже не смотрит на нее больше, и опускается в кресло. Хавьер подходит к ней с планшетом в руках, постукивает пальцами по сенсорному экрану и передает планшет ей. – Объясни это.

Лицо мамы становится таким бледным, что мне кажется, будто она упадет в обморок, но она не падает. Смотрит на экран, но мне кажется, не видит того, что там происходит, и когда запись заканчивается, протягивает планшет обратно Хавьеру и наклоняется, пряча лицо в ладонях. Секунду мне кажется, что мама плачет, но, когда она снова выпрямляется, глаза у нее сухие и почти безжизненные.

– Это не я, – говорит она. Голос ее звучит словно рваный металл – острый и неровный. – Это фальшивка. Ее сделал «Авессалом».

– Извини, но нет, – отвечает Хавьер. – Слишком реалистично, какой-то случайный преследователь не сможет такого сделать. Я вижу на этой записи тебя. И ты помогаешь ему.

– Это подделка! Если нет, то почему эту запись не показали, когда судили меня? Хави, подумай, пожалуйста! Я знаю, что это выглядит ужасно, поверь мне. Мне от этого тошно, меня это злит. Но это не я. Этого никогда не было!

– Просто заткнись, – говорю я ей. – Вот оно, на экране. Прямо у тебя под носом. Ты делала это.

– Ланни, милая…

– Не смей, – резко обрываю я ее. Я хочу, чтобы она ушла немедленно. Мне невыносимо смотреть на нее. Меня от нее тошнит. – Заткнись. Меня блевать тянет от твоего вранья.

Она снова начинает плакать. Хорошо. Я рада, что ей больно. Она понятия не имеет, как больно мне.

– Откуда оно у вас? – шепчет мама.

Коннор впервые за все время поднимает голову и отвечает:

– Я нашел его.

Голос у него не сердитый. Просто пустой. Меня это пугает, потому что мой брат не сердится на происходящее, как злюсь я. По крайней мере, он никак этого не проявляет. Он словно ожидал, что весь мир нас обманет.

– Где ты…

– Это неважно, верно? – снова вклиниваюсь я. – Потому что он нашел это видео и оно доказывает, что ты лгунья.

– Оно доказывает, что люди хотят, чтобы вы в это поверили, – возражает она. – Ланни, пожалуйста…

– Не смей со мной разговаривать!

Молчание. Мы все смотрим на нее, кроме Сэма; он деловито наливает себе чашку кофе, стараясь делать вид, будто все нормально, но я вижу, как напряжена его спина. Лицо у него настолько бесстрастное, что похоже на хеллоуинскую маску. И он тоже? Он тоже лжец? Он лгал нам в самом начале. Быть может, нам не следует верить и ему тоже. И Хавьеру. И Кеции.

Может быть, в этом мире не осталось никого, кому мы могли бы доверять – кроме друг друга…

Мама поворачивается к Хавьеру и Кеции.

– Где он взял эту запись? Каким образом?

– Я ее нашел, – повторяет Коннор. Он не смотрит ни на кого.

Кеция глядит на него так, словно хочет подойти к нему и сгрести его в объятия. Думаю, она так и сделала бы, не будь обстановка такой напряженной.

– Я проверила его телефон, – говорит Кеция. – Он взломал «родительский контроль». Умный мальчик. К несчастью, вот к чему это привело его. И нас. – Она переводит взгляд на маму: – И тебе не поможет то, что ты постоянно спрашиваешь, где он его нашел. Вопрос в том, что еще ты не рассказала нам.

– ФБР знает об этой записи, – говорит мама. – Сейчас они анализируют ее. Они докажут, что это подделка, потому что так оно и есть.

Сэм произносит голосом настолько холодным, что я чувствую это даже сквозь свою ярость:

– Существует не только это видео. Есть и второе, на котором показано, как Гвен помогает ему в гараже.

– Это не я! – едва ли не кричит ему мама.

Он лишь пожимает плечами:

– Ну, хорошо. Значит, это была Джина.

– Нет, Сэм, я никогда этого не делала, этого не было…

Сэм поворачивается и со стуком ставит чашку с кофе на кухонную стойку.

– Черт побери, ты отвертелась от обвинений в пособничестве убийству, так просто прекрати врать! За каким хреном «Авессалому» подделывать эти записи? То видео, которое нашли на флешке Саффолка, лежало там целый год.

Мама судорожно втягивает воздух и отвечает:

– А «Авессалом» преследовал меня и моих детей четыре года. Отфотошопленные картинки. Преследование. Угрозы убить и искалечить нас. Обещания найти и отомстить. Они превратили мою жизнь в ад на земле, и ты это знаешь! Так почему ты считаешь, будто это как-то отличается? Почему ты не можешь поверить мне, Сэм?

– Потому что я вижу то, что вижу, – говорит он. – В отличие от тех, кто тебя судил. – Потом поворачивается ко мне и к Коннору. Тон его становится мягче. – Простите, оба. Мне действительно жаль. Это не ваша вина. Ни в малейшей степени. Мне жаль, что я не могу помочь вам. Но это… – Он качает головой. – Это просто… чересчур.

– Сэм! – Мама вскакивает на ноги, когда он направляется к двери. – Сэм, пожалуйста, не надо!

– Оставь его в покое, – говорю я ей. – Ты причинила ему достаточно боли.

Не знаю, слышит ли она меня вообще, но она прекращает попытки окликнуть Сэма, а просто смотрит ему вслед. Дверь за ним закрывается.

Сейчас мама выглядит беспомощной, потерянной и испуганной.

– Ты не можешь верить в это. Я понимаю, почему поверил Сэм. Но не ты, Ланни. Ты же знаешь меня лучше всех.

Она протягивает ко мне руку, но вместо того, чтобы подойти к ней, я отступаю назад.

– Я больше никогда не хочу тебя видеть. Ты не моя мать. У меня нет матери. – Я имею в виду именно то, что говорю. Слышу, как мой голос дрожит от ярости. Я хочу ударить ее по лицу, и от одной мысли об этом у меня начинает гореть ладонь. Я хочу наказать ее. Хочу, чтобы она почувствовала себя так же, как я. Разбитой на куски.

И мне кажется, сейчас она именно так себя и чувствует, потому что потрясение и ужас, которые я читаю на ее лице, почти достаточно сильны.

Почти.

– Я никогда не помогала вашему отцу! – сдавленно выкрикивает она, но я не верю ей. Я думаю даже, что она не верит сама себе.

– Помогала, – возражает Коннор. – Мы видели. Перестань говорить, что ты этого не делала. Мы никогда больше снова не поверим тебе.

И всё. И это всё. Это самая длинная фраза, которую он произнес с того момента, как нашел то видео.

Его слова больно ударяют маму, и она хватает воздух ртом, словно от пинка в живот. Смотрит на Хавьера. На Кецию. Но всем нам больше нечего сказать ей. Я вижу, как что-то внутри ее ломается, и она снова садится в кресло. Вид у моей матери такой, словно она хочет умереть.

Мне больно видеть это, однако я стараюсь подавить эту слабую часть своей души – ту, которая по-прежнему, как это ни глупо, хочет верить в то, что всё будет в порядке. Нет. Ничего не будет в порядке, и не было с самого начала. Может быть, я наконец-то перестану верить в эти дурацкие лживые сказочки.

– Чего вы от меня хотите? – наконец спрашивает мама. Голос у нее безнадежный. Она побеждена. Она сдается. Я хочу радоваться этому, потому что это хорошо, но ощущаю лишь пустоту. Гнев, двигавший мною, начинает иссякать. Остаются только тишина и осколки, и я никогда в жизни не чувствовала себя такой одинокой.

– Я хочу, чтобы ты ушла, Гвен, – отвечает Хавьер. – И не возвращалась, пока все это не закончится и у тебя не будет подлинных доказательств того, что ты сейчас утверждаешь только на словах. Сейчас тебе нельзя быть рядом с твоими детьми. Это им вредит.

Почему-то это меня удивляет. Я не думала, что он будет на нашей стороне. Или Кеция. Но они встают на нашу сторону. Против мамы.

Это хорошо.

Мама тоже не может поверить в это.

– Хави…

– Если ты сможешь доказать то, о чем говорила, если за этим действительно стоит «Авессалом», тогда и поговорим, – вмешивается Кеция. – Тогда я первая призна́ю, что была не права. Но сейчас я буду дурой, если не поверю собственным глазам, – а они говорят мне, что ты помогала Мэлвину Ройялу переносить какую-то несчастную девушку в камеру пыток. Если это правда хотя бы отчасти, ты не заслуживаешь того, чтобы когда-либо еще увидеть своих детей.

Мама прижимает ладонь к губам, словно сдерживая крик или рвоту. На ее лице читается… шок, паника, я не знаю. Но ей больно. «А мне плевать, – сердито говорю я себе. – И хорошо. Я надеюсь, что ей больно».

– Если я действительно делала то, что показано на этой записи, то зачем мне охотиться за ним сейчас? – спрашивает мама. Ее голос дрожит так сильно, словно вот-вот оборвется. – Какой это имеет смысл?

– Это имеет смысл, если ты пытаешься вернуться к нему и снова действовать сообща, – отвечает Кеция, и мама застывает в неподвижности. Мой желудок подкатывает к горлу, потому что это может быть правдой. Возможно, мама и папа всегда действовали вместе. А может быть, и до сих пор продолжают действовать.

– Неправда, – говорит мама. Это звучит слабо. Это звучит как ложь, и я снова начинаю ненавидеть ее всей душой.

– Это ты так говоришь. Возможно, эта игра в невинную жертву с самого начала была ложью и ты всегда сотрудничала с «Авессаломом». Тем больше причин держать детей подальше от всей этой грязи.

Неожиданно в моей памяти вспыхивает картина, которая замораживает поток ненависти, струящийся через меня. Мама, спускающаяся по лестнице в подвал Лэнсела Грэма. Ужас на ее лице, когда она осознала, что именно видит.

Счастье, когда она увидела нас с Коннором невредимыми.

Это не сочетается со всем остальным, и это самый искренний, неподдельный момент, когда я увидела, по-настоящему увидела, как сильно она любит нас обоих. Мама пришла за нами в то мрачное место, где, как я думала, нам предстояло умереть в одиночку. Она была ранена, истекала кровью, она сражалась ради того, чтобы попасть туда и спасти нас.

Убийцы и лжецы так не поступают, верно?

«Быть может, она действительно любит нас», – думаю я. А потом: «Но, может быть, она просто любит папу сильнее». Это ужасная мысль, от которой у меня внутри становится холодно, и я одной рукой обнимаю Коннора за плечи. Я не могу рисковать. Я должна защищать его. И это значит, что я должна заставить маму уйти.

Неожиданно понимаю, что устала от всего этого. Я просто хочу свернуться калачиком на своей кровати и плакать.

Мамин шарф слегка разматывается, открывая целую коллекцию кровоподтеков: темно-красных пятен, соединенных между собой ниточками лопнувших капилляров. Кто-то напал на нее, и на секунду я ощущаю страх и тревогу за нее; мне приходится отгонять эти чувства, потому что она лгунья и, вероятно, заслужила это.

Голова у меня болит, и я ненавижу эту боль – я ненавижу это всё. Поэтому говорю:

– Просто уходи, мама. Ты нам не нужна. – Я имела в виду «нам не нужно, чтобы ты была здесь», но получилось так, как я чувствовала на самом деле. «Ты нам не нужна». Это худшее, что я могла сказать ей. И я это знаю. Действительно знаю.

Мама делает резкий вдох и прижимает руку к груди, как будто я пырнула ее ножом. Ее губы шевелятся, выговаривая мое имя, но она не произносит его вслух. Наверное, просто не может.

Кеция говорит:

– Ланни права. Уходи. И не возвращайся, пока все это не закончится.

– Даю слово, я буду защищать этих детей как своих собственных, – добавляет Хавьер. – Я буду защищать их от любой угрозы, и прямо сейчас угроза для них – ты. Понятно?

Мамины глаза наполняются слезами, но она не плачет. Она говорит:

– Это всё, что мне нужно.

А потом смотрит на нас, и я понимаю, что ей хочется подойти к нам, обнять нас и заплакать. Я чувствую, что от этого ее желания воздух вокруг нее дрожит, словно во время грозы.

Я ощущаю, что всё мое тело жаждет того же, потому что тела – они тупые; они просто хотят, чтобы их любили. Но я выше этого; сильнее этого. Мама научила меня быть сильной, и я сильная. Как бы больно мне ни было, я просто продолжаю смотреть на маму и желать, чтобы она ушла.

И она уходит.

Мама уходит.

Я жду, что она оглянется, но она не оглядывается. Дверь за ней закрывается. И хотя я хотела, чтобы она ушла, хотя я требовала этого, но, когда она делает это, мне кажется, будто она снова предала нас всех. Желудок у меня ноет, дышать тяжело. Больше не осталось ничего хорошего – ничего во всем мире.

Я продолжаю обнимать Коннора одной рукой, прижимая к себе. Обычно он выворачивается, когда я это делаю, но не сейчас. Мое прикосновение говорит ему: «Я здесь, я с тобой, я тебя не оставлю».

Оно говорит: «Я не такая, как она».

Некоторое время мы все молчим. Полагаю, Сэм ждал снаружи, потому что мы слышим, как заводится мотор, потом хрустит гравий, и, когда все стихает, Кеция прерывисто выдыхает и говорит:

– Черт. Простите. Это было тяжело. Ребята, вы в порядке?

Я киваю. Коннор не шевелится. Он смотрит в пол, снова спрятавшись под маску, которую нацепляет, когда слишком ошеломлен, чтобы чувствовать хоть что-то. Я не знаю, как это скажется на нем, но понимаю, что далеко не в лучшую сторону. Кеция поворачивается к Хавьеру, и хотя она говорит тихо, я все равно слышу ее:

– Я не могу сейчас уехать. Я позвоню Престеру.

– Ты не можешь продолжать водить его вокруг пальца вот так, – отвечает он. – Кец, он уже заезжал сюда, пытаясь понять, почему мы с тобой отрываем столько времени от работы. Или он беспокоится за тебя, или что-то подозревает. И то, и другое плохо. Ты еще не так долго служишь детективом, чтобы получить право на свободный график. Поезжай на работу.

В течение нескольких долгих секунд она смотрит на него, потом качает головой:

– Нет, у меня есть идея получше.

– Кец. Querida[16].

– Я серьезно.

Хавьер качает головой, но не возражает, когда она достает телефон и набирает номер. Я оцепенело смотрю, как она расхаживает туда-сюда. Мой гнев испарился. Он словно ушел вместе с мамой, и теперь я чувствую внутри лишь холодную пустоту. Опускаюсь на диван и достаю из-за спинки тяжелый вязаный плед, чтобы накинуть на плечи, потому что меня бьет дрожь.

Кеция говорит:

– Престер? Мне нужно рассказать вам кое-что. И думаю, что вам, наверное, следует приехать сюда, в дом Хавьера, чтобы услышать это.

* * *

Детектив Престер уже старик, настолько старый, что меня удивляет, почему он еще не ушел в отставку. Но разум у него по-прежнему острый. Это понятно, как только он начинает смотреть на тебя.

Детектив одним долгим взглядом вбирает всю обстановку, в том числе и нас двоих, сидящих на диване. На этот раз нам не сказали уходить и прятаться, да я и не уверена, что мы сделали бы это.

– Ну ладно, – произносит он, закрывая за собой дверь. – Полагаю, это и есть мой ответ на вопрос насчет детей. А где Гвен?

– Не здесь, – отвечает Кеция. – Присаживайтесь.

Престер садится к кухонному столу. Хавьер делает кофе, наливает в три чашки и тоже опускается на стул. Детектив берет чашку и отпивает кофе, однако продолжает смотреть на нас. Я гадаю, что же он видит. «Маленьких сирот», – думаю я, и мне противно. Но это правда. Теперь мы одни. Мама не вернется, а если даже вернется, я с ней не пойду. Я могу сама позаботиться о себе. Но что насчет Коннора? Он не настолько взрослый. Ему нужна помощь. И я достаточно умна, чтобы понять, что мне не позволят быть его опекуншей.

Нам нужна помощь.

Впервые до меня доходит весь масштаб того, что произошло, и я ощущаю в горле и глазах жгучее бурление подступающих слез. Смотрю на Коннора. Тот снова смотрит в свою книгу, но за несколько минут он ни разу не перевернул страницу. Он не читает. Он прячется. У него это хорошо получается.

Сейчас я завидую ему, потому что не знаю, что делать.

– Гвен и Сэм… – начинает Кеция, но Престер поднимает руку. Она слегка дрожит.

– Нет, Клермонт. Я уже некоторое время занимаюсь этим и, думаю, могу решить эту маленькую загадку. Гвен и Сэм отправились проводить собственное расследование. Они решили, что детям будет безопаснее здесь, с вами. Пока что у меня получается?

– Все правильно.

– И, судя по выражению ваших лиц, что-то пошло не так, – продолжает он. – Чертовски не так. Они пропали?

– Нет, – отвечает Хавьер. – Но ситуация становится сложной. Я не хочу, чтобы вы считали, будто Кеция не справляется со своими обязанностями, или что у нас какие-то семейные сложности, или что-то в этом духе. Ничего подобного.

– Для меня это выглядит именно как семейные сложности, – парирует Престер. – Только не ваши.

Вместо ответа Хавьер включает свой планшет и протягивает ему. Престер смотрит видео, и я не могу понять, произвело ли оно на него хоть какое-то впечатление. Он просто кивает и отдает планшет обратно.

– Вы поверили в это?

Вопрос на несколько секунд повисает в воздухе, потом Кеция говорит:

– Я не хочу верить. Выглядит чертовски странным то, что эта запись существовала столько лет и никто не передал ее копам до суда над Гвен. Зачем кому-то скрывать такое?

– Некоторые так поступают, – отзывается Престер. – Ответ всегда один и тот же: ради денег или власти. Если запись подлинная, кто-то надеялся продать ее. Если же нет, то причиной власть. Влияние. И всё это зависит от того, кому подобное выгодно.

Я размышляю над этим. Что это значит? Кому может быть выгодно что-то настолько ужасное? Какую пользу оно может принести?

Мне так и не удается догадаться, пока Хавьер не произносит:

– Выложив эту запись, они ставят Гвен в позицию защиты. Подстрекают людей искать ее, и Гвен приходится прекратить выслеживать своего бывшего мужа, потому что ей грозит опасность.

«Отец. Это выгодно отцу». Голова у меня болит. Это не имеет смысла – но одновременно имеет. Я просто не могу поверить, что кто-то станет делать подобное намеренно.

– «Авессалому» тоже выгодно, – подхватывает Кеция. – Правильно?

– Выгодно, потому что она могла напасть и на их след тоже, – соглашается Престер. – Я не говорю, что эта запись не может быть подлинной, но, как ты сказала, Кец, все выглядит слишком просто. К тому же в первую очередь возникает вопрос: кто же это ползал по кустам, снимая случившееся? Кто видел, как они вносят в гараж находящуюся без сознания девушку, и не позвонил в полицию? Если б это видео легло на мой стол, первым делом я спросил бы, откуда оно взялось и зачем.

Меня начинает слегка подташнивать. В его устах это звучит словно сюжет какого-то кино. Но это не кино. Совсем нет. Его слова предполагают, что мама может быть невиновна.

Она не может быть невиновна. Потому что я прогнала ее.

– Я уже тщательно расспросила Коннора, как он его нашел, – говорит Кеция. – Могу показать вам. Очевидно, он зашел на форум, где рассказывается о преступлениях его отца. Там была ссылка. Сейчас ее уже удалили, но именно по ней он скачал это видео.

– Вы действительно верите в ее слова о том, что это подделка? – спрашивает Хавьер. – Выглядит оно совершенно настоящим.

– Вы в последнее время бывали в кино? Люди, у которых есть компьютер и определенные навыки, в наши дни способны сделать так, что самые невероятные вещи будут выглядеть совсем как настоящие. Требуется следственный анализ, чтобы вычислить, что подлинное, а что нет. Полагаю, все это настолько глубоко задело эмоции, что логика отключилась.

– Значит, вы в это не верите? – интересуется Кеция.

– Я говорю, что не намерен делать выводы, пока технари не скажут свое слово – в пользу чего-то одного. – Престер снова отпивает кофе и смотрит на нас с Коннором. – Вы уверены, что здесь лучшее место для этих детей?

– Нет, – отвечает Хавьер. – Но я уверен, что это лучше, чем мотаться по всей стране в погоне за неприятностями. Если Гвен найдет тех, кого ищет, меньше всего нам нужно, чтобы дети оказались под перекрестным огнем.

Престер кивает, соглашаясь.

– Я благодарен за то, что вы посвятили меня в это. И сохраню вашу тайну. – Он поворачивается к Кеции: – Я прослежу, чтобы основную часть времени ты могла заниматься работой на местности. Если работа на местности означает, что ты будешь находиться здесь и присматривать за ними, это меня вполне устроит. Если нужно будет привлечь тебя к какому-нибудь расследованию, я тебе позвоню. В противном случае оставайся поблизости. Я не хочу, чтобы их еще раз похитили. Подобные случаи плохо смотрятся в моем рабочем досье.

Он относит свою чашку к раковине, споласкивает ее, потом пожимает руки Кеции и Хавьеру и уходит. К нам он так ни разу и не обратился прямо.

Когда за детективом закрывается дверь, Кеция и Хавье-р в течение нескольких долгих секунд смотрят друг на друга, потом Кеция садится в кресло лицом к нам.

– С вами всё в порядке? – спрашивает она.

Мне хочется смеяться. Нет, правда. С нами всё не в порядке. Как с нами что-то может быть в порядке? Меня бьет дрожь.

– Со мной все отлично, – отвечаю я. Кеция знает меня не настолько хорошо, чтобы понимать, что, когда я опускаю подбородок и завешиваю лицо волосами, это означает, что я лгу. – Что ты хочешь от меня услышать? Она предала нас. Она предала нас всех. Она должна была сидеть в тюрьме, как и отец.

Кеции это не нравится. Она, как и Хавьер, хорошо умеет защищать людей, но не особо умеет их успокаивать. Но пытается:

– Я думала, что ты, возможно, захочешь сказать мне, что ты чувствуешь по поводу всего этого.

Я закатываю глаза.

– Я зла. Обижена. Разочарована. Что еще я могу сказать? Уже все сделано! Она ушла!

Даже я сама слышу, как в конце последней фразы мой голос срывается, и я умолкаю, сложив руки на груди, и, ссутулившись, приваливаюсь к спинке дивана. Вся моя поза буквально кричит: «Не разговаривай со мной», и Кеция принимает это.

– Ну хорошо. А ты, Коннор?

– Ей не следовало врать нам о том, что она делала вместе с папой, – говорит он.

– Это я понимаю. Но тебе грустно? Или ты злишься?

Кеция старается слишком сильно, и я думаю, что она, вероятно, так же обижена на маму, как и мы. Присмотр за нами из услуги, которую они с Хавьером оказывали маме с удовольствием, теперь превратился в ответственность. Наверняка они оба думают об одном и том же: «Как мы ухитрились в это ввязаться? И как нам теперь из этого выбраться?»

Мы наверняка все думаем именно так, но ни я, ни Коннор не скажем этого вслух. Мы – дети нашей матери. Мы не хотим говорить о своих чувствах. Когда мама таскала нас к психотерапевту послу того, как вышла из тюрьмы, я, наверное, побила все рекорды по времени молчания на сеансах разговорной терапии.

Если б я и захотела поболтать об этом – если б, – то не стала бы делать это здесь. Особенно в присутствии Коннора. Я должна быть сильной для него. Ради него.

В ответ на вопрос Кеции мой брат пожимает плечами, и она грустно улыбается, как будто понимает. Но на самом деле она не понимает.

– Хорошо, однако вы знаете, что можете прийти к любому из нас, верно? Когда угодно. И сказать что угодно. День выдался тяжелый, и мы останемся здесь, рядом с вами.

– Ага, круто. Мы закончили? – спрашиваю я. – Можно мне пойти в свою комнату?

– Конечно, – мягко отвечает Кеция. – Если хочешь, иди отдыхать. Мы будем здесь.

Прежде чем уйти, я наклоняюсь над братом и кладу руку ему на плечи, потом шепчу, так чтобы слышал только он:

– Ты ведь знаешь, что всегда можешь прийти ко мне, да?

Коннор слегка кивает. Он придет, когда будет готов.

Я иду в свою комнату и захлопываю дверь. Ложусь на кровать и смотрю в потолок; поворачиваюсь так и этак, надеваю наушники, но ничто не действует. Я не могу отдыхать. Не могу спать. Поэтому встаю и начинаю ходить по комнате. Я думаю о маме. Вспоминаю всё, что она делала для меня, со мной, всё веселье, смех и свет, которые она дарила мне, и гадаю, не совершила ли я ужасную ошибку. Это заставляет меня злиться на себя – сначала за то, что я причинила ей боль, а потом за то, что больше не могу злиться на нее.

Сейчас я чувствую себя ужасно одинокой и пустой и хочу, чтобы кто-нибудь заботился обо мне. Хочу, чтобы кто-нибудь посмотрел мне в глаза и сказал, что ему не все равно, что со мной будет. Мне отчаянно, до боли хочется этого. Но не от Кеции. И не от Хавьера. Они милые, но я хочу, чтобы это была мама. Или, может быть, Сэм.

Нет. С кем я действительно хочу поговорить, так это с Далией, но мне не позволяют ездить в город или звонить ей. Я знаю почему, и это умное решение, но сейчас я совершенно не чувствую себя умной. Я чувствую себя отчаявшейся. Внутри меня пустота, которая душит меня, как будто в комнате не хватает воздуха.

Поэтому я беру свой телефон, по памяти вбиваю ее номер, а потом пишу, где можно встретиться со мной. Подписываюсь «Тана» – это сокращение от «лантана», названия ее любимого цветка, и какое-то время назад она прозвала меня «Ланнитана».

Ответ приходит через несколько секунд.


30 мин норм?


ОК, пишу я в ответ, потом закрываю окно приложения.


Она согласилась без колебаний, и от этого мне тепло – и тревожно.

Коннор подсказал мне, что делать. Я вылезаю в окно и прикрываю его за собой. Когда перепрыгиваю через боковую сторону изгороди, Бут гавкает, но только один раз, словно не знает о том, как сообщить, что я нарушаю правила, или как будто на самом деле не хочет меня выдавать. Наконец он пробегается вдоль изгороди, забирается обратно на крыльцо и ложится. «Охраняет Коннора», – думаю я. Хорошо. Мне нужно, чтобы он делал это вместо меня.

Я уже давно не бегала, и теперь мне снова нужно в это втянуться. Ощутить контроль. Горение. Внутреннее спокойствие, которое приходит, когда полностью сосредоточиваешься на физическом усилии. Это не оставляет места для посторонних мыслей и эмоций.

Поэтому я бегу. Несусь через лес, следя, куда ступаю, и придерживаясь неровной охотничьей тропы, пока не добираюсь до дороги, а потом перехожу на широкий шаг. Не проходит и получаса, как я вижу сквозь деревья голубой блеск озера Стиллхауз и замедляю походку до обычного шага, потому что ноги у меня уже начинают дрожать. Подхожу к озеру с дальнего конца, мимо тира, где должен работать Хавьер, – вот только он взял длительный отпуск, чтобы обеспечивать нашу безопасность.

Я гадаю, сколько времени ему потребуется, чтобы осознать, что я удрала из этого безопасного уголка. И сколько еще – на то, чтобы найти меня.

Продолжаю идти через лес, стараясь не шуметь и прячась всякий раз, когда вижу машины или людей. Хотя сегодня народу немного. Погода почти ясная, если не считать небольших облаков, и холодная. Большинство людей в такую погоду предпочитают сидеть дома. Ветер слишком резкий для лодочных прогулок.

Прохожу мимо хижины Сэма. Полагаю, она так и стоит пустая; он запер ее и оставил всё как есть, так что в экстренной ситуации мне будет куда спрятаться. Но я не хочу рисковать – меня могут обвинить в незаконном проникновении в чужое жилище.

От хижины вижу наш прежний дом. Он стоит чуть в стороне от дороги и причалов; достаточно близко, чтобы считаться прибрежным, но достаточно далеко вверх по склону, чтобы нам не пришлось беспокоиться относительно наводнений или случайных посетителей. Наш дом. Вот только, полагаю, он больше не наш. Все хорошие моменты, все воспоминания о том, как мы расчищали его, красили и обживали, как ужинали по вечерам, и смотрели фильмы, и были одной семьей… все это теперь неправильно. Я не знаю, как теперь к этому относиться.

Это похоже на музей чьей-то чужой жизни.

Выскальзываю из-под деревьев и снова пускаюсь бегом, притворяясь, будто просто вышла на пробежку и будто я вовсе не дочь самого известного серийного убийцы за последние десять лет, нет-нет, это совсем не я. Не вижу вокруг ни души. Добравшись до шоссе, прибавляю скорости, и теперь мне уже хорошо виден наш прежний дом.

Вандалы разукрасили его еще до того, как мы удрали отсюда, когда стало известно про нашего отца и люди проведали, кто мы на самом деле такие. Слова, написанные красной краской, по-прежнему ярко выделяются на фоне стены дома и ворот гаража. К ним добавились новые граффити. Одно – грубое изображение повешенной женщины и двух фигурок поменьше, висящих на той же перекладине. «Фу, дебилы, даже оскорбить как следует не можете».

Я останавливаюсь у входа, тяжело дыша и пытаясь утихомирить свой неистовый пульс. «Это глупо, Ланни. Ужасно глупо. И ты сама это знаешь». Да и я начинаю думать, что это тоже была плохая идея. Но я уже пришла сюда. Сама не знаю почему, но мне кажется, что это единственное место в мире, где я могу найти хоть кусочек нормальности.

Переднее окно выбито, в него задувает ветер. Жалюзи сломаны и трепещут, словно раненые птицы.

Убегая, я сунула в карман ключи и теперь открываю дверь, на которой все еще висит старая печать, обозначающая место преступления. Ключом сковыриваю эту печать и переступаю порог. Свет не горит, и когда я нажимаю выключатель, выясняется, что электричества тоже нет. Ну да, и сигнализация, конечно же, тоже не работает. На кодовой панели не светится ни один огонек.

Я закрываю дверь, запираю ее, и на меня обрушивается смрад. «О боже, ну и вонь! Откуда? Тут что, труп валяется?» На секунду, стоя в гостиной, куда сквозь изогнутые, изломанные жалюзи проникает лишь тусклый свет, я воображаю, что в коридоре на веревке действительно болтается чье-то мертвое тело, и если б я уже не заперла дверь, то мгновенно выскочила бы наружу.

«Не будь дурой, нет здесь никакого трупа», – говорю я себе. Потом оглядываюсь по сторонам. В гостиной на самом деле ничего не сломано, если не считать кирпича, влетевшего в разбитое окно. Ну и разнообразных рисунков аэрозольной краской на стене. Телевизор исчез, так же как игровая консоль и большинство игр. Кто-то пришел заняться вандализмом, но отвлекся на то, что здесь есть чем поживиться.

Вонь становится сильнее, когда я вхожу в кухню. Там полный кавардак. Новые росчерки красной аэрозольной краски, пошедшей потеками, словно свежая кровь, но тот, кто это сделал, недостаточно хорошо умел обращаться с баллончиком, чтобы надпись была четкой. Мне кажется, здесь написано «сука», но это можно понять, только сильно прищурившись.

Тут же обнаруживается источник смрада. Кто-то открыл холодильник и разбросал продукты по всему полу. Теперь они превратились в растекающуюся липкую массу, кишащую мухами, несмотря на холод. Мне хочется блевануть, но я беру веник, совок и мусорные мешки и сгребаю в них столько, сколько могу. Мусор, оставшийся в ведре, тоже воняет: у нас не было времени выбросить его перед отъездом.

Я почему-то не подумала о том, что приглашаю Далию на место преступления. Делаю все, что могу, чтобы прибраться до ее прихода. Собираю отходы в мешок и выношу с черного хода, чтобы швырнуть в большой металлический контейнер с крышкой, запирающейся на замок: предполагается, что это нужно для того, чтобы не приманивать медведей, хотя я никогда не видела здесь ни одного медведя. Ну, по крайней мере, енотам тоже ничего не перепадает.

Я как раз запираю контейнер на замок, когда на меня падает тень, и я понимаю, что кто-то стоит за моей спиной. Резко оборачиваюсь, готовая закричать и ударить кулаком с зажатым между пальцами ключом, как научила меня мама…

Но это Далия.

– Привет, – говорит она, откидывая волосы с глаз. Совершенно такая же, как я ее помню, только волосы стали немного длиннее. Боже, какая она красивая! Красивее, чем я когда-либо могу стать. Мне хочется плакать, потому что я ужасно рада видеть ее, и я хочу обнять ее, но не уверена, что имею право это сделать. – Ты, падла, просто взяла и бросила меня. Что с тобой стряслось, скотина безмозглая?

Она взбирается на стол для пикников, который стоит на задней веранде, – мы с мамой сколотили его, но нам так и не пришлось за ним посидеть. Я залезаю следом и усаживаюсь рядом с Далией, так близко, что наши бедра соприкасаются. Сердце у меня колотится. Предполагалось, что меня никто не должен видеть, особенно из тех, кто меня знает. Я нарушила все правила безопасности.

Но это ощущается так правильно, так невероятно правильно! Пустота внутри меня исчезла, и сейчас, в этот момент, я ощущаю покой.

– Мне пришлось уехать, – отвечаю я. – Извини. Я хотела позвонить тебе, но всё пошло кувырком. А потом все вокруг просто ополчились на нас. Ты же слышала об этом, верно?

– Да, – тихо говорит она. – Это правда, что ты убила старшего сына Лэнсела Грэма?

Кайл Грэм действительно мертв; его привезли в больницу, но не смогли спасти. Я в шоке от того, что моя подруга могла подумать, будто я это сделала.

– Что?.. Нет! Блин, да кто вообще это сказал?

– Все, – отзывается Далия и пожимает плечами. – Ну, его похоронили, так что это могло оказаться правдой, верно? А ты крутая. Говорили, что его отец был чокнутым убийцей. И твой тоже…

Это звучит наполовину вопросительно, и я не хочу отвечать. Вообще. Это очень тихий вопрос, но он кажется тяжелее, чем весь земной шар. Я никогда не рассказывала Далии про папу. Не то чтобы я этого не хотела, однако существовали правила. Мамины правила.

К черту маму! Мама наловчилась врать – и нам, и, может быть, даже себе самой. Но я не хочу больше никогда врать Далии. Сидя здесь, на солнышке, рядом с ней, и чувствуя что-то настоящее, пусть даже я не совсем понимаю, что это, но что-то важное… нет, я не буду лгать.

Протягиваю руку и легонько глажу ее по пальцам. Она не смотрит на меня, однако поворачивает кисть руки, и наши пальцы переплетаются. Мой пульс ускоряется, потому что это… что-то сильное. Что-то правильное. Раньше мы иногда держались вот так за руки. Я думала, что это потому, что мы лучшие подруги.

Но теперь я думаю, что есть другая причина.

Я могу довериться Далии. Я должна довериться ей, потому что, если не сделаю этого, я буду совсем как мама. Лгуньей.

– Мой отец – монстр, – говорю я ей. – Это всё правда. Он насиловал, пытал и убивал девушек – совсем чуть-чуть старше, чем мы сейчас.

Далия поворачивается и смотрит на меня широко распахнутыми глазами.

– Блин, мрак!.. А вам не было страшно?

Я слегка пожала плечами:

– Мы же не знали. Для нас он был просто… ну, понимаешь, просто папой. Иногда выходил из себя, но ни разу не ударил нас, ничего такого. Он просто любил, чтобы все было по правилам.

Далия покусывает губу – у нее есть такая привычка, когда она нервничает. Я вижу, как чуть заметно поблескивают ее зубы.

– Я слышала, что он делал это прямо в вашем доме…

– Не в доме. В гараже, – поправляю я. – Он постоянно держал его запертым.

– И все же…

– Да, – тихо говорю я. – Знаю. Это жутко.

У меня ощущение, будто я сбрасываю со своих плеч тяжелые валуны, рассказывая ей об этом. У меня кружится голова от ощущения легкости. От ощущения безопасности.

Далия по-прежнему держит меня за руку, и я чувствую каждую бороздку на подушечках ее пальцев, каждый удар ее пульса. Мне жарко от солнца и лень шевелиться, и впервые за долгое время весь хаос внутри меня прекращается.

– Слушай, – говорю я, – у тебя все еще фигово с испанским?

– Совершенно фигово, – отзывается она и смеется – не потому, что это забавно, но от облегчения, что мы сменили тему. – No se habla[17], правда-правда. – Но смех быстро умолкает, и она бросает на меня взгляд из-под густых бархатистых ресниц. Ресницы у Далии пышные и мягкие, не то что мои, которые слипаются «стрелками», когда я их крашу. Сегодня на мне вообще нет макияжа, и сейчас я чувствую себя голой. Глаза у Далии голубые, очень яркие, как озеро в ясный летний день, с легким оттенком зелени вокруг зрачка. Она одета в толстый свитер, куртку с капюшоном и черные перчатки без пальцев. Отдельные пряди ее белокурых волос окрашены в зеленый цвет – изумрудный у корней и выцветающий к кончикам. Она похожа на русалку-панка.

– Так вот, – говорит Далия. – Я написала тебе миллиард эсэмэсок. Засыпала сообщениями. Но ты так и не ответила.

– Я не могла, – отвечаю я. – Нам пришлось выбросить все наши телефоны и купить новые.

– Потому что… потому что вас искали копы?

– Не копы, – поправляю я. – Мы не сделали ничего плохого. Нет, это из-за моего отца. Он сбежал из тюрьмы.

– Да, знаю, но я думала, что его поймали… – Глаза Далии широко раскрываются, она смотрит на меня так, словно я – что-то дивное, трагическое и ужасное одновременно.

– Нет, поймали всех остальных, кто сбежал вместе с ним. Он все еще на свободе. Непонятно где. – Я вздыхаю. – Вот почему я не должна была ни писать тебе, ни звонить, ничего. Потому что мы стараемся сделать всё, чтобы он нас не нашел.

– Значит… тебе нельзя быть здесь?

– Совсем нельзя, и если кто узнает, то на меня жутко разозлятся.

– А-а… и где ты сейчас живешь?

Я хочу сказать ей, очень хочу, и сказала бы, если б это касалось только меня… но это означает отдать в ее руки жизнь Коннора, не только мою, а я так не могу. Я должна заботиться о нем, особенно после того, как мама… оказалась тем, кем оказалась.

– Поблизости, – отвечаю я. – Но я не могу сказать тебе. Это не потому, что я не доверяю тебе, просто…

– Нет-нет, я поняла. Я никому не скажу. Я не видела тебя здесь. – Она поворачивает голову и смотрит на меня в упор, и это просто головокружительно. – Я не хочу, чтобы что-то случилось с тобой, Тана.

От этого у меня перехватывает дыхание, я дрожу и надеюсь, что она этого не чувствует. И снова меняю тему.

– Не знаешь, кто разгромил дом? – Машу рукой назад, в сторону коридора, кухни, всего этого беспорядка.

– А, это… – Далия наматывает прядь своих волос на указательный палец и тянет за нее. Выглядит мило. – Ну, ты же знаешь этого козла Эрни из города? Это он и его дружки-бейсболисты из старшей школы. Копы два или три раза забирали их. Извини. Я собиралась прийти и прибраться, но боялась, что меня тоже арестуют. Мои родители не поняли бы этого. Они вообще мало что понимают. – Снова косится на меня, и я что-то инстинктивно вижу в этом взгляде, а потом снова перестаю видеть, но неожиданно ощущаю жар, вспыхнувший под всеми слишком теплыми шмотками, которые на мне надеты.

Солнце выходит из-за облака, и я чувствую, что потею.

– Всё нормально. По крайней мере, копы забрали их до того, как они причинили еще больше вреда… Слушай, пойдем внутрь, – предлагаю я ей. – Не хочу торчать здесь, где нас может кто-нибудь увидеть.

– Я… – Далия раздумывает над этим несколько секунд. Я соскальзываю со стола и иду к задней двери. «Она уходит», – думаю я и не совсем понимаю, что я чувствую по этому поводу. Горечь, наверное. Я не знаю. Но когда я оглядываюсь, Далия следует за мной. – Конечно.

Открываю дверь и захожу внутрь, потом запираю за нами дверь.

– Извини, – поясняю. – Это правило. Двери всегда должны быть заперты. Я имею в виду, ты можешь выйти из дома, и все такое. Я не собираюсь брать тебя в заложницы.

– Что за фигня, ты ведь видишь, какая в том окне дырища? Какой смысл запираться? – Далия кашляет и морщится. – Фу, что это за вонища?

– Этот придурок Эрни и его дружки раскидали жратву по всему полу. Я прибралась там. Но, думаю, этот запах еще долго будет выветриваться.

– Кстати, Эрни забрал твои игры и все такое. Он хвастал об этом на весь город, как последний рваный гондон, – впрочем, он такой и есть. Боже, как я его ненавижу… Всё думаю – а не порезать ли шины у его тачки?

– Правда?

– Он сейчас только и треплется о том, какая ты сволочь. Я хочу взять бейсбольную биту и расколошматить лобовуху его драгоценной машинки. Ну, то есть порезать ему шины – такой пустяк в сравнении с этим… Почти доброе дело.

Болтая так, мы идем по коридору. Прочь от смрада. Не то чтобы мы делали это сознательно. Сейчас мне не страшно. Далия всегда меняла мир вокруг меня к лучшему, делая его почти нормальным.

Дверь моей комнаты приоткрыта, и я распахиваю ее настежь.

Очевидно, Эрни и его приятели сюда не добрались, потому что войти сюда – это все равно что войти в сон. Все так же как было при мне – такой же беспорядок. Я на пару секунд замираю, и Далия едва не врезается в меня. Я спиной чувствую тепло ее тела, а ее дыхание касается моего затылка, когда она говорит:

– О боже, они и тут все перевернули? Они…

Я делаю шаг вперед, потому что не хочу, чтобы она ощутила, как я дрожу. И начинаю поднимать вещи с пола и складывать их в угол – просто для того, чтобы что-то делать. В основном это одежда. Я нахожу свою любимую футболку, и хотя она пахнет застарелым по́том, откладываю ее в сторону, чтобы забрать с собой.

Сюда почти не доносится запах гниющих продуктов, и когда я закрываю дверь и приоткрываю окно, становится совсем хорошо. Сажусь на кровать, скрестив ноги. Далия плюхается рядом со мной и обнимает мою подушку. Я скучаю по своей подушке. Та, что в хижине у Хавьера, недостаточно мягкая. Может быть, я унесу с собой и подушку тоже…

– Эй, это мое, – говорю я Далии, и она швыряет подушкой в меня, выразительно закатив глаза. Я перехватываю подушку, чтобы не попала мне в лицо. От нее пахнет стиральным порошком, и это напоминает мне о маме и о том, как она дважды в неделю проводила стирку, а я помогала ей сортировать шмотки. Простыни и полотенца – раз в неделю. Рутинные действия. Безопасность.

Ну зачем она оказалась такой лгуньей?

Я ухожу от боли. Меняю тему:

– Так что ты делала сегодня?

– Ходила к Камню.

«А, ну да». Камень – это огромный валун, торчащий из земли примерно на полпути вверх по склону холма. Он весь исписан и изрисован, и возле него собираются местные ребята, которые хотят покурить, выпить и вообще делать всё, что не нравится их родителям. Я нечасто ходила туда, но знаю, где он находится. Все знают.

– А, так ты теперь там ошиваешься? – Далия чуть поводит плечами вперед – можно считать это ответом «а не все ли равно?». – Если продолжишь туда ходить, тебя застукают. – Поколебавшись, я продолжаю: – Ты встречалась с кем-нибудь?

Она неожиданно ухмыляется, и я жалею о том, что спросила. Ну, мне так кажется.

– Ни с кем особо. Просто смотрела, кто там есть и нельзя ли у них чем-нибудь разжиться. Иногда Мэри Утрехт приносит валиум, который выписывают ее маме.

– Так ты теперь сидишь на таблетках? Стоило мне исчезнуть, и ты перешла на Темную Сторону? – Бросаю в нее подушку, и Далия ловит ее в воздухе.

– Расслабься, это так, время от времени. Я не собираюсь ходить на вечеринки с «колесами» и все такое. – Она бросает на меня быстрый взгляд. – Эй, а как ты вообще сюда попала? Я не видела на дороге машину твоей мамы.

– Ну, я пришла пешком, – отвечаю я и сразу же спохватываюсь. Если она кому-нибудь скажет, они поймут, что я живу где-то в пешей досягаемости от этого дома. Оказаться бы где-нибудь подальше отсюда… Я люблю мою комнату, но всё в ней напоминает мне о маме, о том, как она всегда была рядом, готовая обнять меня, или уладить проблемы, или защитить меня даже ценой своей жизни. Присутствие Далии помогает, однако оно не способно помешать мне осознать правду.

Я больше не злюсь на маму. Мне грустно. Я разочарована. Я сбита с толку.

– С тобой всё в порядке? – тихо спрашивает Далия.

– Не знаю. – Я сглатываю, и это больно, глаза у меня горят. – Я… мы с мамой поругались. Я наговорила ей всякого… очень жестокого.

Она наклоняется, чтобы взглянуть на меня.

– Я все время кричу на свою маму.

– Нет, это… мне кажется, я действительно сделала ей больно. И может быть, она это заслужила, я уже не знаю. Но…

Я ничего не могу поделать с собой – и начинаю плакать. Падаю на бок и злюсь на себя за то, что плачу на глазах у Далии. Но мне становится легче, когда она касается моего плеча, ерошит мои волосы и гладит меня по спине, медленно водя ладонью по кругу.

– Ты хороший человек, Ланни Проктор, – шепчет она мне в ухо. – Ты все сделаешь правильно. Ладно?

– Ладно. – Я сглатываю слезы. Я пла́чу сразу о множестве вещей: о том, что мама лгала мне, о том, что я словами резала ее на куски, о том, что этот дом, некогда бывший для нас тихим пристанищем, теперь разорен. Пла́чу даже о том, что потеряла Далию, хотя я совсем ее не потеряла. Дура. Я чувствую себя полной дурой.

Но Далия знает, как вывести меня из этого состояния.

В нос мне прилетает подушка, я хватаю ее и кричу:

– Эй!

– Хватит кукситься! Пора веселиться, подружка!

Это меня наполовину злит, а наполовину смешит. Я одновременно чувствую во рту вкус слёз и смеха. Хватаю подушку и бью ею Далию, и мы боремся за эту подушку, а потом падаем на пол, и я оказываюсь сверху, и мы смотрим друг на друга, и она смеется – как будто звенит серебристый колокольчик, и я думаю… я думаю…

Я не думаю. Я просто целую ее.

Всё вокруг меня словно растворяется, и я чувствую только ее, ее губы (намного мягче, чем у парней, с которыми я целовалась, меньше, слаще), ее тело, выгибающееся навстречу моему, наши груди, прижимающиеся друг к другу через все эти слои одежды, и, видит бог, это ощущается лучшим моментом в моей жизни. Как будто до этого момента я делала всё неправильно и наконец поняла нечто столь важное, что оно расставило всё у меня внутри по местам. Это чудесно, и это пугает. Я дрожу, потрясенная тем, что сделала, и отшатываюсь назад, боясь, что Далия сейчас закричит на меня и назовет меня каким-нибудь нехорошим словом.

Она не кричит, не плачет и не ругается. Она улыбается так, будто только что увидела чудеснейший сон, и смотрит на меня так… так, как Хавьер смотрит на Кецию, как Сэм иногда смотрит на мою маму, и у меня перехватывает дыхание, потому что я была права и это прекрасно. Это чувствуется как нечто невероятно прекрасное.

– Ну, привет, а я все гадала, когда ты наконец дойдешь до этого, – говорит Далия, и это заставляет меня рассмеяться от изумления и паники. Ее ленивая, нежная улыбка угасает. – С тех пор как ты исчезла, я каждый вечер плакала, прежде чем уснуть. Ты об этом знала?

– Нет. Почему? – Я честно не понимаю этого, потому что всё происходит слишком быстро и я не успеваю осознать.

– Потому что я люблю тебя, балда. – Далия хватает подушку и снова бьет меня, отчего волосы падают мне на лицо, и я начинаю смеяться, и она снова целует меня.

Это по-прежнему глупо. Я знаю, что это глупо. И опасно. Но это не кажется чем-то неправильным. Я больше не чувствую себя неправильно.

16

Гвен

Всё неправильно. Я чувствую себя так, словно меня вскрыли и выпотрошили дочиста, и я даже не могу сказать, что это больно, потому что я ощущаю… ничего. Ни страха, ни злости, ни ярости, ни любви, ничего, кроме гулкой тишины в голове и сердце.

Я не человек, я оболочка человека. Может быть, я всегда была оболочкой, потому что если эти видеозаписи настоящие, значит, я никогда не была тем, кем себя считала.

Сэм сидит за рулем. После долгого тяжелого молчания он спрашивает:

– Где тебя высадить?

По его резкому тону понятно, что ему не хотелось говорить даже этого. Я с трудом сглатываю и закрываю глаза.

– Вот как, – говорю я. – Всё кончено.

– Всё кончено еще с Атланты, – напоминает он. – Ты действительно думала, что это не так?

Это больно, но одновременно я не могу отрицать, что Сэм прав. Конечно же, он должен бежать от меня как от чумы, он больше не знает, кто я и что я. То, что известно Сэму, предполагает, что я могла быть тайной сообщницей Мэлвина, или действовать против Мэлвина, или быть сумасшедшей, которая делала то и другое разом.

– Понимаю, – роняю я, имея в виду именно это.

У меня больше нет опоры под ногами. Потеряв своих детей, я лишилась всего своего мира. Мне все равно, где Сэм оставит меня – на обочине этой дороги вдали от людского жилья или посреди многолюдного города. Он мог бы пристрелить меня и сбросить в океан, и, наверное, мне было бы все равно. Внутри я чувствую себя мертвой. Мне нужны мои дети, а я им не нужна, и как мне жить после этого?

Долгое время Сэм больше не заговаривает со мной. Миля за милей с шорохом ложится под колеса, когда мы сворачиваем прочь от Нортона и снова выезжаем на трассу. Оцепенение не отпускает меня, однако в пустоте у меня внутри возникает что-то еще. Странное, безрассудное чувство. Стремление к цели. Если я не могу защитить своих детей одним способом, то сделаю это по-другому.

«Авессалом» превратил меня в худшего из возможных противников: такого, которому нечего терять и нечего больше бояться. Единственное, посредством чего Мэлвин мог воздействовать на меня, – это мои дети, но теперь их безопасность уже не в моих руках, и значит, у меня теперь нет причин быть осторожной.

Или невидимой.

– Далеко до следующего города? – спрашиваю я Сэма.

– Полчаса до населенного пункта, достаточно крупного, чтобы можно было считать его городом, – отвечает он. – А что?

– Высади меня там, – прошу я. – Он меня найдет.

– О чем ты говоришь?

– Мэлвин найдет меня. Я постараюсь, чтобы он меня нашел. – Могу представить, как это будет: мгновение невнимательности, и он вдруг окажется рядом со мной. Набросится на меня, ударит по голове или вырубит шокером. Я приду в себя так же, как все его жертвы: беспомощная, подвешенная на цепях, охваченная ужасом и болью. И эта боль не прекратится, пока я не умру. – Мне просто нужно сделать всё, чтобы ты нашел его и убил. Мне все равно, что он сделает со мной. Я могу выманить его из логова, чтобы ты его выследил.

– Ты же не имеешь в виду…

– Имею. Он будет сохранять мне жизнь так долго, как только сможет, так что у тебя будет время. Даже если будет слишком поздно спасать меня, он еще долго не расстанется с моим трупом, будет измываться над ним, пока не удовлетворится. Я буду последней, Сэм, даже если ты не сможешь добраться до него прежде моей смерти. Ты можешь остановить его. Я могу заставить его потратить немало времени, чтобы это продолжалось до тех пор, пока ты его не найдешь. Он не должен добраться до моих детей. Это всё, что сейчас имеет для меня значение.

Сэм неожиданно сворачивает к обочине дороги, хрустя гравием, и машина раскачивается на рессорах, когда мимо нас проносится дальнобойная фура, за ней другая. Ставит машину на ручной тормоз и поворачивается лицом ко мне. Я не могу понять, о чем он думает, пока Сэм не произносит:

– Черт побери, Гвен. Если ты сказала правду об этом видео… – Он на секунду прикрывает глаза, и я наконец опознаю выражение его лица. Это застывший, отстраненный взгляд человека, перед которым предстало нечто ужасное. Я гадаю – быть может, у меня сейчас такое же лицо? – Если ты всего этого не делала, тебе нужно жить – ради твоих детей. Ты это знаешь.

Я и так думаю о детях. Только о них я и думаю. О том, как Ланни смотрела мне в лицо и отрекалась от меня раз и навсегда. Мои дети заслуживают моих последних, самых отчаянных усилий, призванных защитить их, пусть даже это навсегда разлучит их и меня. Я не могу доказать, что невиновна. Но я могу спасти их, и не важно, верят они мне или нет.

– Это правильный способ, – говорю я Сэму. – Это единственный способ.

– Я не могу позволить тебе сделать это.

– Ты не можешь остановить меня.

Он качает головой и говорит:

– Тебе лучше будет вернуться к Риварду. Тот наведет тебя на «Авессалом», а «Авессалом» приведет к Мэлвину. Тебе не нужно делать это таким способом.

– Это слишком долго.

– Ты не можешь подставиться вот так, словно какая-нибудь… жертвенная овца.

– Почему нет? – Я поворачиваюсь к нему, и он вздрагивает, увидев мое лицо. – Если я уже мертва для людей, которых люблю, я с тем же успехом могу умереть за них.

Эти слова звучат бесстрастно, и я действительно вижу в них смысл. Сейчас мне кажется, что Сэм Кейд жалеет меня, думая, что я сломлена. Но я не сломлена. Я выковала себя заново из множества кусочков, превратив в стальной прут. Во мне не осталось ничего мягкого.

Я больше не могу сломаться, потому что все сломано прежде.

– Если хочешь оставить меня здесь – оставляй, – говорю я. – Я пойду одна. Но я намерена найти Мэлвина Ройяла. Это все, что мне осталось сделать в этом мире.

Сэм сглатывает. Я не знаю, когда в последний раз видела его таким неуверенным, как сейчас, в эту минуту. Сейчас я словно бы с расстояния в тысячу миль окидываю взглядом то влечение, которое испытывала к нему, то безнадежное желание пересечь минное поле и отпустить прошлое, хотя бы ненадолго.

Но прошлое никогда не отпускает нас. Оно таится в каждом вздохе, в каждой клетке, в каждой секунде. Теперь я это знаю.

– Боже, Гвен, – шепчет Сэм. – Не делай этого. Пожалуйста, не надо.

Я отстегиваюсь от кресла, открываю дверцу и выхожу навстречу холодному туманному воздуху. Идет дождь – та зимняя морось, которая в мгновение ока может превратиться в лед. Черный лед, который так трудно разглядеть, но, если ты окажешься на нем, тебя неудержимо закрутит и понесет навстречу катастрофе.

Я направляюсь вдоль дороги в направлении движения. Это опасное место для пешехода: асфальт трассы лишь чуть выше уровня гравийной обочины, а справа находится крутой склон, и внизу виднеются лишь острые макушки деревьев.

У меня все болит. Не осталось ничего безопасного, ничего хорошего, ничего доброго. Если я упаду, это не повредит мне. Если Мэлвин начнет резать меня, кровь не потечет. Меня здесь нет. Меня здесь нет.

Когда Сэм обеими руками обхватывает меня сзади, я начинаю вырываться. Сопротивляться. Из проезжающих машин, должно быть, это выглядит так, словно он напал на меня, но никто не останавливается. Никому нет дела.

Больно.

Я кричу. Мой крик взмывает вверх, и пронизанный ледяным дождем воздух бесследно поглощает его, и все рушится вниз и внутрь, и горе давит на меня всей своей тяжестью – как будто на меня навалилась вся планета.

Я испытываю дикое желание просто броситься в этот непрерывный поток машин, я хочу, чтобы все поскорее закончилось в визге тормозов и реве сигналов, в лучах фар и луже крови на асфальте, – но это не спасет моих детей.

– Спокойно, – произносит Сэм почти мне на ухо. Он держит меня так крепко, что я не могу вырваться. – Спокойно, Гвен. Дыши.

Я дышу, но слишком быстро. Голова кружится, меня тошнит. Весь мир сер и полон безразличия, но тепло и твердость Сэмова тела удерживают меня здесь, в этой жизни. В этой боли.

Я ненавижу его за это.

А потом ненависть тает, и под ней оказывается нечто беззащитное, болезненное и отчаянно признательное. Мое дыхание замедляется. Я прекращаю сопротивляться.

Сначала слезы катятся медленно, потом струйками, затем потоком, и Сэм разжимает руки – лишь настолько, чтобы дать мне повернуться и уткнуться в него. Он всегда позволял мне прижаться к нему, хотя я никогда не заслуживала такой милости. Не заслуживаю и сейчас. Его присутствие – единственное, что реально среди этого тумана, мороси, боли, льда.

– Я потеряла своих детей, – выдавливаю я между хриплых рыданий. – О боже, я их потеряла! – Эта боль гнездится в моем сердце, в моем чреве, где я их вынашивала, и она настолько первична, что я не знаю, как ее пережить.

– Нет, не потеряла, – говорит мне Сэм, и я ощущаю, как царапается щетина, когда он прижимается щекой к моей щеке. – Ты никого не потеряла. Но ты действительно хочешь, чтобы их отец убил их мать? Ты думаешь, это спасет их? Я знаю, каково это – чувствовать себя единственным выжившим; это буквально выворачивает тебя наизнанку. Не поступай так с ними. – Я чувствую, как он сглатывает. – Не поступай так со мной.

Мы долго стоим так на холоде, озаряемые огнями проносящихся мимо машин, промокшие под моросью, а потом я говорю:

– Я постараюсь.

Я имею в виду «постараюсь выжить».

И я сама почти верю в это.

* * *

То, что Сэм не позволил мне прыгнуть под машину и не хочет отдавать меня в руки Мэлвина, не означает, что наша дружба восстановлена. Я не знаю, существует ли что-либо между нами. Мосты, которые мы возвели из времени, заботы и доброты, теперь разрушены, и по дну глубокой пропасти бежит яростный поток.

Примерно час мы едем в тяжелом молчании, потом Сэм говорит:

– Нам нужно заправить машину. И самим поесть не помешает.

Я не могу даже думать о еде, однако киваю. Не хочу спорить. Я боюсь, что малейшее разногласие между нами отправит нас кувырком в этот горный поток.

Он сворачивает на стоянку возле одного из крупных сетевых заведений; парковка вмещает несколько десятков машин, а торговый центр представляет достаточно широкий ассортимент магазинов, а также ресторан и душевую для усталых дальнобойщиков. Мы занимаем выгородку в обеденном зале и едим жареную курятину с картофельным пюре. Еда слегка подбадривает меня.

– Ты поедешь обратно в Стиллхауз-Лейк? – наконец спрашиваю я Сэма. – Или… домой?

Я вдруг понимаю, что не знаю, где находится его дом. Мы никогда не говорили об этом.

– Я еще не решил, – отвечает он. Мы оба сосредоточенно едим, как будто от каждого кусочка зависит наша жизнь. – Я думаю об этом. – Бросает на меня взгляд – такой короткий, что я едва успеваю его заметить. – Если ты не делала того, что показано на тех записях…

– Не делала. – Каким-то образом мне удается сказать это тихо, хотя хочется выкрикнуть во весь голос. Бить кулаками о стол, пока не разобью их в кровь.

– Если ты этого не делала, – повторяет он безо всякого выражения, – то я не могу позволить тебе подвергнуться опасности просто так. Кто-то должен прикрывать тебя.

Прикусываю внутреннюю поверхность щеки, чтобы не ляпнуть какую-нибудь глупость. Во рту появляется привкус меди, и я понимаю, что укусила себя до крови. У меня возникает дурацкое, безумное побуждение сказать ему, что я сделала все то, в чем меня винят, и крикнуть, чтобы он отвалил на хрен и отпустил меня. Я знаю, что сейчас это было бы самым милосердным. Нынешняя ситуация рвет его на части. Я вижу это по тому, как осторожно он движется, как будто ему приходится продумывать каждое свое действие, каким бы обыденным оно ни было. Мы внушили друг другу мысль о том, что сможем преодолеть все это, а теперь… теперь мы просто не можем.

– Порекомендуешь кого-нибудь? – спрашиваю я его.

Сэм кладет вилку и откидывается на истертую пластиковую спинку диванчика. Он смотрит мне прямо в глаза, но впервые за все время я ничего не могу в них прочитать. Сплошной контроль, ничего на поверхности.

– Я мог бы порекомендовать многих, – говорит он. – Но никого достаточно надежного, чтобы ты не обдурила его.

– Сэм…

– Нет. – Это тихий, но резкий приказ, и я вижу пламя, вспыхнувшее в глазах Сэма при этом коротком слове. Подавленную ярость. – Если ты лжешь мне, клянусь богом, я уйду и оставлю тебя умирать, потому что именно этого ты и заслуживаешь. Понятно?

Мне следует сказать ему, чтобы он просто уезжал прочь, немедленно. Я знаю, что должна сделать это. Сэм – хороший человек, которому пришлось пройти трудный путь. Но я могу быть либо честной и жестокой, либо доброй и лживой.

Он не поблагодарит меня за такую доброту. И правда заключается в том, что он мне нужен.

– Я не стала бы лгать тебе, – говорю я совершенно искренне. – Я никогда не помогала ему. И никогда не буду. Я хочу, чтобы он умер. И ты можешь помочь мне добиться этого.

Сэм не моргает. Не шевелится. Я вижу, что он ждет, не разглядит ли во мне какой-нибудь признак обмана или слабости.

Потом кивает, накалывает на вилку кусок курятины и говорит:

– Тогда условимся так: мы найдем его. Мы убьем его. И все будет кончено.

Я понимаю, что мой шарф соскользнул и обнажил темнеющие синяки на моей шее, лишь когда официантка останавливается, чтобы заново наполнить водой наши стаканы, и бросает на меня обеспокоенный взгляд. Поправляю шарф, но не говорю ничего, просто продолжаю есть. Когда она приносит мне счет, то кладет его передо мной и переворачивает. На обратной стороне от руки написано: «Этот человек причиняет вам боль?»

Ирония всего этого настолько велика, что мне хочется рассмеяться. Я качаю головой и оплачиваю счет, и официантка уходит, по-прежнему хмурясь.

Я не говорю Сэму, что она сочла его домашним садистом. Это самая мрачная из возможных шуток, потому что это я причиняю ему боль.

Сэм сидит, глядя в окно. Оно запотело, но я протираю небольшой участок и вижу, что гололед стал сильнее. Он уже начал затягивать холодную поверхность тротуара, и вряд ли на трассе дела обстоят лучше.

– Так мы далеко не уедем, – говорю я Сэму. Он кивает.

– Здесь по соседству мотель.

Мы перегоняем наш внедорожник на стоянку мотеля. В этой сети нельзя поселиться анонимно, как во «Френч-Инн», и мне приходится в качестве гарантии воспользоваться карточкой предоплаты, хотя мы расплачиваемся наличными.

– Одну комнату? – спрашивает дежурная, и это звучит совсем не как вопрос, пока Сэм не отвечает:

– Две.

Дежурная смотрит на нас с любопытством, потом записывает нас в журнал регистрации. Это означает двойной расход, но я понимаю: сейчас нам лучше быть в разных помещениях.

В тишине безликой комнаты я сажусь на кровать и смотрю в никуда, гадая, когда же начнет заполняться эта пустота. Вся моя паника и боль теперь ушли, и осталось только… ничего. Ничего, кроме желания найти Мэлвина.

Из моей комнаты в комнату Сэма ведет двойная дверь. Я снимаю обувь, заворачиваюсь в одеяло и продолжаю смотреть на эту закрытую молчащую дверь, пока не погружаюсь в сон.

Просыпаюсь в темноте, с колотящимся сердцем, и сама не понимаю почему, пока не слышу, как рядом со мной жужжит телефон. Глаза мои не успели отдохнуть, и мне требуется не меньше секунды, чтобы сфокусировать их на номере. Он мне знаком.

Это тот же самый номер, с которого Мэлвин звонил мне прежде. Я нажимаю кнопку, но ничего не говорю.

– Тяжелый день? – раздается голос Мэлвина.

– Да, – отвечаю я. – Твоими стараниями.

Выскальзываю из постели и зажигаю прикроватную лампу. На одно леденящее мгновение у меня возникает уверенность, что я увижу его сидящим в углу комнаты, но никого нет. Быстро подхожу к межкомнатной двери и открываю свою сторону. Потом нажимаю кнопку отключения звука на телефоне и негромко стучусь.

– Ты сама навлекла это на себя, Джина. Ты давила и давила и довольно скоро оказалась бы там, где тебе не следовало быть. Или… Не знаю. Может быть, именно там, где тебе следовало быть. Может быть, я все-таки сумел привить тебе вкус кое к чему особенному.

Сэм не отвечает, и на один отчаянный миг мне кажется, что он оставил меня, передумал и уехал прочь еще вечером… но потом я слышу, как поворачивается замок и Сэм открывает дверь. Как и я, полностью одетый. Не похоже, чтобы он спал: под глазами у него темные круги, свет мерцает на отросшей щетине, покрывающей его подбородок и щеки.

– Ты хочешь закончить это? – спрашиваю я Мэлвина. Вижу, что Сэм все понял: он инстинктивно принимает стойку, словно собираясь сражаться. В его присутствии мне становится легче. Оно отгоняет животный ужас, порожденный голосом Мэлвина, на расстояние вытянутой руки, пусть даже временно. – Отлично, давай закончим. Приходи и забирай меня, я не буду драться с тобой. Мы можем завершить все прямо сейчас. Все, что от тебя нужно, – это чтобы ты согласился оставить наших детей в покое.

Для него это большое искушение. Я чувствую это: воздух почти осязаемо дрожит от его ужасного стремления, столь извращенного, что мне становится нехорошо. Когда Мэлвин снова заговаривает, я узнаю потайные нотки, звучащие в его голосе. Он ведет предварительную игру.

– Мы закончим с этим позже, – говорит он. – Только тогда, когда я буду готов. Тебе придется подождать, милая. Тебе придется ждать, смотреть и волноваться, когда же я приду за тобой. – Все это звучит невероятно двусмысленно, превращая мой страх в сексуальный фетиш. – Я хочу, чтобы ты ждала. Я хочу, чтобы ты представляла это, снова и снова. А когда ты больше не сможешь это выдерживать… тогда и настанет время.

– Я скажу тебе, где я сейчас. Все, что от тебя нужно, – это появиться здесь.

– Я не охочусь на тебя, – отвечаем Мэлвин пренебрежительным тоном. – Пока еще нет.

– Сделай это, иначе я сама найду тебя.

– Знаешь, почему я женился на тебе, Джина? Потому что ты – идеальная жена. Ты слепа и глуха ко всему, что тебя не касается, и такая же бесхребетная, как дождевой червь. Ты никогда не пойдешь искать меня.

– Джина – нет, – отвечаю я низко и хрипло. – Но Гвен найдет тебя и всадит пулю в твой долбаный больной мозг. Обещаю.

– Какая ты смелая, когда говоришь по телефону, а рядом стоит мистер Кейд… Но, может быть, я просто нанесу ему визит, а тебя оставлю разгребать последствия.

– Ты не убиваешь мужчин, – я хмыкаю. – У тебя не хватит пороху напасть на того, кто сможет дать настоящий отпор. В том числе и на меня.

Мэлвин молчит. Я думаю, что разозлила его, но, когда он в конце концов отвечает, голос его звучит спокойно и уравновешенно:

– Всё когда-нибудь случается в первый раз. А первый раз – это обычно так восхитительно…

Он обрывает звонок прежде, чем я успеваю придумать, как еще раздразнить его и заставить сосредоточиться на мне, только на мне. У меня возникает ощущение провала, и я вздрагиваю всем телом. Я не могу позволить ему найти детей.

Сэм забирает у меня телефон. Берет ключи.

– Ты куда?

– Выброшу это подальше отсюда, – поясняет он. – На обратном пути куплю тебе новый. Запрись. И стреляй в любого, кроме меня, кто попытается войти.

– Нет! Если я смогу заставить его говорить и дальше…

Тянусь за телефоном, но Сэм перехватывает мою руку. Он держит меня мягко, и это странно, потому что эмоции буквально вихрятся вокруг него, словно дым вокруг горящего здания.

– Если ты заставишь его говорить и дальше, то добьешься лишь того, что тебя грохнут ко всем чертям, – бросает он. – И меня тоже. Это мы охотимся за ним, а не наоборот.

Потом Сэм уходит, а мне не остается ничего другого, кроме как запереть дверь и снова сесть на кровать в ожидании того, что случится дальше.

17

Сэм

Я не могу не гадать, каким образом Мэлвин Ройял постоянно находит ее, откуда добывает ее телефонные номера. Какая-то бессмыслица. Это почти одноразовые телефоны, номера их никому не сообщаются. Он не может просматривать записи всех видеокамер, чтобы найти ее: даже «Авессалом» не может сработать так быстро и так тщательно. Так как же он, черт побери, находит ее? «Может быть, она хочет, чтобы он ее нашел? Может быть, она сообщает ему свой чертов номер, а ты – самый большой дурак в мире, если мог хотя бы в чем-то поверить ей?»

Я могу во многое поверить относительно Гвен. Я даже могу поверить в то, что запуганная жена когда-то давно могла делать то, что потом старательно вытеснила из своей памяти.

Но я знаю, что она совершенно искренна в своем желании видеть этого человека мертвым. Так что мне приходится отмести возможность того, что сейчас она сотрудничает с ним.

Когда он позвонил впервые, должно быть, данные предоставил ему «Авессалом». Но этот номер был приобретен черт-те где и совсем не ею – и все равно оказался у Мэлвина Ройяла. Как?

Я не могу решить эту загадку.

Веду машину осторожно, поскольку хорошо вижу, что дорога скользкая, тут и там на дороге попадаются машины, съехавшие в кювет, ледяная корка блестит в свете уличных фонарей. Я хотел бы уехать за сотню миль, чтобы выкинуть ее телефон, но это слишком опасно. Отсчитываю двадцать пять миль, и это занимает два часа напряженных усилий. Стираю все контакты, историю и эсэмэски, ломаю сим-карту, вытаскиваю батарею и забрасываю пустой корпус так далеко в пустое поле, как только могу. Теперь это бесполезный хлам, и если каким-то злым колдовством Мэлвин Ройял все еще способен отследить этот телефон, пусть выкапывает его из-подо льда.

Я уже еду обратно, когда звонит мой собственный мобильник.

Притормаживаю, потом сворачиваю на парковку при бензоколонке и принимаю звонок.

– Да? – Ни имен, ни дружелюбия.

– Заткнись и слушай, – произносит искаженный электронный голос, а когда я проверяю номер, он не определяется. – Мы можем помочь тебе отомстить тому, кто в ответе за смерть твоей сестры, – раз и навсегда.

Я выжидаю секунду, потом говорю:

– Полагаю, я беседую с «Авессаломом».

– Да.

– Меня не интересует ваш товар. Ни порно, ни пытки, ни другие долбаные извращенные вещи, которые у вас есть…

– Мы ничего не продаем – по крайней мере, тебе. Мы хотим кое-что предложить тебе бесплатно.

Я подумываю о том, чтобы повесить трубку, но одно то, что «Авессалом» разговаривает со мной, уже выглядит своего рода победой. Они настолько испуганы, что вышли на связь. По крайней мере, я какое-то время могу держать их на линии. Чем дольше они торгуются со мной, тем меньше времени у них будет на то, чтобы защищать бывшего мужа Гвен.

– Не уверен, что хочу чего-либо от вас, бесплатно или за деньги, не важно.

– А что, если мы предложим тебе Мэлвина Ройяла?

– Вы думаете, я не могу добраться до него без вас?

– Мы знаем, что ты этого не можешь. – В голосе этого подлеца из «Авессалома» слышится холодная насмешка, и мне хочется дотянуться через телефон и вытянуть из него кишки через рот. – Он всегда будет быстрее и хитрее тебя. Без нас ты и близко к нему не подойдешь.

Я смотрю, как по шоссе мимо проезжают машины. Никто не выжимает полную скорость, особенно большегрузы; все они осознаю́т, насколько опасен лед на дороге.

– И почему вы обратились против него? Вы же раньше помогали ему.

– Раньше он приносил нам доход. А теперь от него одни расходы.

В этом есть некий странный, холодный смысл.

– И чего же вы хотите от меня?

– Честной сделки, – отвечает голос. Ровный, модулированный, нечеловеческий. – Ты отдаешь нам жену, мы отдаем тебе мужа.

– Зачем она вам? Только не надо всей этой фигни насчет добрых дел и наказания грешников. Мы оба знаем, что вы этим не занимаетесь.

Голос «Авессалома» – и у меня возникает зловещая убежденность, что я уже слышал этот голос без цифровых фильтров – произносит:

– Тебе не нужно знать, зачем она нам. Все, что тебе нужно знать: она получит то, что ее ждет. Ты видел те записи. Ты знаешь, что она это заслужила.

Я молчу. Всякий раз, моргая, я вижу ту жуткую, обычную улыбку на лице Джины Ройял на той видеозаписи, где она протягивает своему мужу нож для разделки очередной жертвы. Я могу вообразить, как она улыбалась той же самой улыбкой, когда там висела моя сестра – израненная, беспомощная. Эти видео могут быть фальшивкой, и я молюсь, чтобы они оказались поддельными, но выглядят они совершенно настоящими, и с этим трудно бороться. Они взывают к моей пылающей ненависти и ярости, той же самой ярости, которая вовлекла меня в сетевую травлю, в преследование, в планирование убийства Гвен. Но я так и не воплотил свои угрозы в жизнь.

Однако не могу отрицать, что эти чувства все еще живут во мне, притаившись под поверхностью обыденности, словно в болоте. И я говорю:

– Как я могу быть уверен, что вы вообще что-то мне дадите?

– В полумиле отсюда съезд на Уиллоу-роуд. Поезжай туда. Сверни направо. Двумя кварталами дальше на углу есть кофейня. Скажи баристе, что оставил там планшет. Он ждет тебя там, помеченный твоим именем.

«Черт!» Телефон в моей руке кажется мне раскаленным, меня колотит дрожь. Конечно же, они следят за мной. Они узнали этот номер. Мне нужно выбросить и свой телефон тоже. Надо было сделать это раньше, но я так беспокоился за Гвен, что даже не подумал о том, что оба наши телефона могут быть засвечены.

– Хорошо, – отвечаю я голосу. – Я проверю. Куда позвонить вам?

– Тебе не нужно никуда звонить, – голос остается ровным и невыразительным, но мне кажется, что человек на том конце линии сейчас улыбается. Может быть, ухмыляется. – Просто посмотри то, что на планшете. Пароль «один-два-три-четыре».

В кабину внедорожника уже пробирается холод снаружи, а может быть, до меня наконец-то добрался шок, но в любом случае куртка теперь кажется мне недостаточно теплой.

Я завершаю звонок, роняю телефон на соседнее сиденье и выруливаю на шоссе в направлении Уиллоу-роуд.

* * *

В кофейне – местной забегаловке без какого-либо отличительного декора и почти пустой ввиду плохой погоды – я заказываю кофе и спрашиваю про планшет. Он обнаруживается под стойкой, к нему приклеена бумажка-стикер с моим именем. Спрашиваю, кто его нашел, но бариста лишь безразлично пожимает плечами.

Нажимаю кнопку, планшет включается, и я ввожу пароль, который сообщил мне голос. Из предосторожности я занял место в углу зала, где случайный посетитель или скучающий бариста не сможет подсмотреть, что у меня на экране. Впрочем, никто не проявляет ни малейшего интереса.

После включения немедленно появляется файл. Это видео; я достаю из кармана наушники и втыкаю в планшет. Фигура на экране облачена в черный плащ с капюшоном, лицо ее скрывает маска красного дьявола. Позади фигуры – ровная белая стена. Освещение плохое, звук ненамного лучше, но достаточно отчетливый.

– Если видишь это, ты знаешь, что мы предлагаем. Ты знаешь, кто это. Если придем к соглашению, мы укажем тебе место.

Это короткая заставка, сделанная так, что если кто-то посторонний случайно посмотрит ее, то не получит никакой информации… но мне понятен контекст.

Сцена резко меняется. Я немедленно узнаю́ Мэлвина Ройяла. Он стоит лицом к камере, однако понятно: он не знает о том, что его снимают. На нем бейсболка и очки, он отрастил клочковатую бороду. Среди других людей Ройял ничем не выделяется: джинсы, фланелевая рубашка, легкая куртка – точно такая же, как сейчас на мне. Он не похож на человека, находящегося в бегах, и выглядит если и не местным жителем, то человеком, который довольно часто бывает здесь.

Ройял стоит почти на углу, просматривая стойку с открытками; кажется, над головой у него солнцезащитный навес. Действие происходит в ясный день, так что снято оно, скорее всего, не здесь и не сегодня, однако и там достаточно холодно, чтобы все прохожие были облачены во что-то более теплое, чем просто свитера.

Мэлвин не покупает открытки. Он смотрит на людей. Я вижу, что мимо проходит девушка, и она привлекает его внимание. Ройял достает из стойки открытку и притворяется, будто внимательно разглядывает, однако под прикрытием солнечных очков следит за девушкой. Оценивает ее.

Потом вставляет открытку обратно в стойку и начинает преследование. Небрежно. Естественно. Охотник в своей среде обитания.

Смотреть на это дико страшно, и я не могу отогнать мысль: «Эта девушка сейчас мертва». Это возрождает в моей памяти жуткие кошмары о том, как моя сестра, ничего не подозревая, выходит на темную парковку – а потом пропадает навсегда. Оказывается в когтях хищника, быстрого и безжалостного, словно богомол.

По узкофокусной съемке я не могу понять, где он. Пытаюсь приблизить стойку с открытками, чтобы различить детали, но кадр слишком расплывчатый. Это может быть где угодно, где уже началась зима, но, скорее всего, где-нибудь к юго-западу отсюда: я не вижу на земле ни снега, ни льда.

Конечно, я не знаю, когда это было снято. Пытаюсь вывести данные файла, но они чисты. «Авессалом» знает толк в такого рода делах.

На экране планшета открывается окошко чата. Имя собеседника – Авс, сокращение от «Авессалом».

Я смотрю, как на экране возникает сообщение:


Мы скажем тебе местоположение, если ты отдашь нам Джину.


Как именно я могу ее отдать?


Я просто тяну время, пытаясь думать. Борюсь с приливной волной воспоминаний, тошноты и ощущения того, что, если я что-нибудь не сделаю, умрет еще больше девушек; это ясно как день.


Адрес мотеля и номер комнаты, – гласит следующее сообщение. – Не вмешивайся. Позволь нам забрать ее.


Что вы собираетесь с ней сделать?


Какая разница? – Ответ приходит быстро, и в следующую секунду открывается новое окно, в котором документы накладываются один на другой, быстрее и быстрее. Это скриншоты, и я испытываю новый приступ тошноты, осознав, что это такое.

Мои слова. Посты на форумах. Электронные письма, которые я посылал Джине Ройял. Письма, которые посылал на ее почтовый адрес всякий раз, когда она переезжала и старалась скрыться. Вся моя ненависть, выраженная в пикселях и страницах.


…помогала, когда мою сестру убивали, словно животное на бойне…

…никогда не прекращу преследовать тебя. Тебе нигде не спрятаться…

…виновна во всех грехах, и я никогда не забуду, никогда не прощу…

…надеюсь, ты будешь страдать так же, как страдала она…


Это я. Это моя слепая ярость зафиксирована и выставлена на обозрение. Кошмар стал реальностью. Это я написал всё это.

И именно это имел в виду.


Она виновна во всех грехах, – пишет «Авессалом», цитируя мои собственные слова. – Она заслуживает расплаты за всех умерших девушек.


Да пошли вы, – набираю я дрожащими пальцами. – Вы помогаете Мэлвину Ройялу.


Сейчас мы помогаем тебе. У всего есть цена. Она – твоя цена. Мы отдадим тебе Мэлвина. Ты отдашь нам Джину.


Несколько долгих секунд я молчу. Смотрю на свидетельства своего безумия и вижу, что это безумие никуда не делось; я все еще наполовину верю тем видеозаписям с Джиной Ройял. Но мне адски хотелось бы не верить. Я хочу выкорчевать эту часть себя, но не могу; это часть, которая хранит воспоминания о моей покойной младшей сестре. Эта часть может быть токсичной, но она необходима.

Я думаю. Мой нетронутый кофе остывает, по окнам шуршит ледяной дождь, ночь становится темнее. Я помню, как Джина Ройял утверждала, что никогда не помогала своему мужу. Клялась в этом под присягой. И помню видеозапись, фальшивую или нет, подразумевающую, что она лгала.

Помню Гвен, кричащую на холодном ветру, пока я держал ее, чтобы она не бросилась под машину.

А потом печатаю три слова:


Я в деле.

18

Коннор

Папа сказал, что Хавьер и Кеция ни за что не догадаются, что я сделал, – и оказался прав. Он прислал мне все инструкции: как скачать видео на его телефон, как перебросить на тот, что дала мне мама, как снять «родительский замок», который не давал мне выйти в Интернет, чтобы я мог притвориться, будто нашел файл на форуме. Он даже разместил поддельный пост, чтобы Хавьер смог найти битую ссылку, когда будет все выяснять. Я уже знаю мамин шифр для снятия замка. Его нетрудно вычислить.

Папа сказал мне сделать все это и спрятать его телефон, прежде чем я начну смотреть видео на том, что я получил от мамы.

Он знал, что это будет больно. Он так и сказал – и попросил прощения. Папа был прав во всем.

Он доказал это.

Я регулярно пишу ему сообщения, когда могу. Сейчас я сижу в своей спальне, заперев дверь на тот случай, если Ланни решит проверить, как я, и читаю последнюю папину эсэмэску:


Я писал тебе, сынок. Я посылал тебе письма, открытки, подарки. Ты получал их?


На это я могу ответить только одно: Нет.


Потому что она хотела настроить тебя против меня, сынок. Мне жаль. Мне следовало стараться сильнее.


Действительно ли были какие-то подарки? Открытки? Письма? Я не знаю, но помню, как Ланни говорила, что видела письмо, которое пришло маме. Не нам. Но в нем говорилась о нас. Мама никогда не показывала нам ни одно из этих писем.

Может быть, она утаивала от нас всё. Всё, что папа говорил, писал, присылал…

Эти имеет смысл. Всё, что он говорит, беспокоит меня и имеет определенный смысл.

Но я до сих пор не знаю, верить ему или нет. Мама лгала нам. Может быть, и он лжет сейчас. Я больше не знаю, как можно кому-то верить. Поэтому я ничего не пишу в ответ. Просто перечитываю его извинение.

Через минуту приходит еще одна эсэмэска:


Что ж, подумай об этом, Брэйди. Помни, ты можешь спрашивать меня, о чем захочешь. Я – твой папа. Но сейчас мне пора идти.


Я пишу в ответ: Пока – и выключаю телефон. Потом вынимаю аккум. Я по-прежнему осторожен. Не хочу, чтобы кому-нибудь было плохо. Особенно Ланни.

Я должен перестать писать ему, я это знаю. Знаю, что это неправильно. Ланни разозлилась бы. Мама… я не хочу думать, что сделала бы мама. Мама больше ничего не значит, и я не могу притворяться, будто когда-нибудь знал ее. По крайней мере, папа мне не врал. Папа говорит, что она помогала ему. У него есть свидетельства. А всё, что есть у мамы, это ее «пожалуйста, поверьте мне», но я больше не верю.

Этот телефон от папы – словно тайное обещание, запасной выход, и я теперь постоянно ношу его с собой. Ставлю его на зарядку, только когда ложусь спать, и прячу под подушку.

Я теперь живу двойной жизнью. У Брэйди есть свой мобильник, у Коннора – свой. Я почти два разных человека.

Папа пишет мне только в ответ на мои эсэмэски и никогда не пишет первым. Пока что мы ни разу не разговаривали голосом. Он сказал, что выбирать мне и если я не хочу звонить, в этом нет ничего плохого. Он сказал, что не будет на меня давить, – и не давит. Не то что все остальные.

Он позволяет мне решать самому.

Я держу в руках телефон, думая о том, чтобы включить его и позвонить папе, и тут вижу, как через изгородь перелезает Ланни. Она не уходит: она возвращается. Я даже не знал, что она куда-то уходила. Ланни двигается тихо и быстро, но Бут все равно лает и бежит за ней, словно споря с ней. Она поднимает палочку и кидает ему, чтобы он принес; я думаю, что это хороший предлог быть во дворе, на тот случай, если Хавьер выглянет в окно.

По этим сообщениям папа не похож на безумного маньяка. Он похож на нормального отца. Спрашивает, как у меня дела, о чем я думаю, что читаю. Он разрешает мне рассказывать истории из моих любимых книг. И сам рассказывает мне истории – ничего странного, хотя, мне кажется, от него ждут совсем другого. Он рассказывает мне о том, как он рос, искал наконечники для стрел, ловил лягушек, рыбачил. Нормально для мальчишки, только я такого не делаю. Я не люблю бегать и прыгать. Этим занимается Ланни. А я в основном живу в тишине и смотрю, как всё происходит. Может быть, это плохо, я не знаю. Но мне нравится так жить.

Папа ни разу не спросил меня о маме или о том, где мы живем. Да я ему и не сказал бы: я знаю, что не могу настолько доверять ему. Но иногда мне хочется, чтобы он спросил. Это странно, и я пытаюсь понять, почему мне этого хочется. Наверное, я фантазирую о том, что он приедет и заберет меня и каким-то образом всё станет… лучше. Он окажется добрым папой, и нам будет весело вместе. Я даже представляю, на какой машине он приедет, во что будет одет, какая музыка будет играть по радио. Папе нравится странная старая музыка восьмидесятых годов, так что, наверное, он включит что-нибудь в этом роде. Иногда я тоже слушаю такую музыку – не потому, что она мне нравится, а потому, что я пытаюсь понять, что он в ней находит. Я мог бы показать ему современную музыку, подобрать для него плей-лист…

Это заставляет меня вспомнить, как я составлял плей-листы для мамы и она сидела вместе со мной и говорила: «О, а вот это мне нравится, кто это?» И она не просто притворялась, ей действительно было интересно, и она слушала эти песни потом. От этих воспоминаний сейчас больно и тошно, мне кажется, что я всё делал неправильно. Но я ни в чем не виноват.

Мама первой бросила нас.

Я выхожу на крыльцо и сажусь в кресло.

Ланни останавливается, когда видит меня, и я замечаю, как она колеблется, прежде чем снова бросить палочку Буту и кивнуть мне.

– Эй, что ты делаешь тут, снаружи, олух? Тут холодно.

– Читаю, – говорю я ей. И это не ложь. – А ты что делаешь?

Щеки у нее становятся красными, и вряд ли от холода.

– Ничего.

– Ходила на свиданку с подружкой?

– Нет! – сразу же кричит она в ответ, и по ее голосу я понимаю, что, скорее всего, угадал. Ее румянец становится еще гуще. – Заткнись, ты даже не знаешь, о чем говоришь. И кроме того, ты же понимаешь, что мы не должны ходить никуда, где нас могут увидеть. Правильно?

– Правильно. А мы всегда делаем то, что должны, так?

– Ну, я делаю, – заявляет она свысока, как и положено старшей сестре. – Послушай, ты глаза испортишь, если будешь так щуриться. Тут уже темно.

– Я как раз собирался зайти в дом, – говорю я ей. – И глаза портят не так. Если б ты читала больше, то знала бы об этом.

– Не читай в темноте, вот что я тебе говорю… Ну, пойдем в дом.

– Погоди, – прерываю я ее. – У тебя все нормально, правда? Ну, по поводу мамы?

– Конечно, – отвечает Ланни, и я вижу, как она упрямо вздергивает подбородок и сердито сдвигает брови. – Я рада, что она уехала. Мы же договорились. Мы разговаривали об этом, Коннор.

– И ты не хочешь, чтобы она вернулась? – спрашиваю я. – Я не имею в виду – сейчас. Я имею в виду… ну, когда-нибудь.

– Нет. Никогда. Она лгала нам.

– Все лгут, – возражаю я.

– Кто это тебе сказал?

– Я слышал, как Кеция так говорила – «все лгут».

– Она имела в виду – когда разговаривают с копами. А не со своими детьми. И не друг с другом.

«Но ты же только что солгала мне о том, куда ходила. А я солгал тебе о том, где взял то видео. Все действительно лгут. Так что сейчас ты лжешь об этом». Когда я об этом думаю, у меня начинает болеть голова. Я скучаю по маме. Скучаю по нормальному месту, где я мог бы чувствовать себя в безопасности.

Я скучаю по дому. По настоящему дому.

Я скучаю по маме.

Нет, не скучаю. Я не скучаю по маме. Она – лгунья, и она уехала, и я не собираюсь плакать об этом, потому что слезами ничего не исправишь, только сделаешь хуже. Папа сказал мне это однажды, и это правда, как и всё, что он мне говорит.

Я рад, что Ланни сделала что-то, от чего ей стало лучше. То время, которое я провожу с папиным телефоном, не делает меня счастливее; оно заставляет меня чувствовать что-то, но не совсем то. Я просто становлюсь не настолько одиноким. Не настолько запутавшимся.

Может быть, я просто не создан быть счастливым. Как и папа.

– Идем, – говорит мне Ланни, и я вслед за ней вхожу в дом. Бут следует за нами и запрыгивает на свою флисовую подстилку возле камина. Я глажу его по голове, и он лижет мою руку, а потом садится и смотрит в окно.

Хавьера нет дома. Ну, то есть я его сейчас нигде не вижу, это, наверное, не одно и то же, но мне это кажется странным. Ухожу в свою комнату и смотрю в окно. Хавьер во дворе, расхаживает около амбара и говорит по телефону. Похоже, разговор идет напряженный.

Я чувствую себя призраком. Как будто меня теперь никто не видит. Когда-то видела мама. Но Ланни по большей части смотрит на меня как на кого-то, кто просто занимает место. Она по-прежнему называет меня иногда МБЗ – Младший Брат-Зануда. Иногда в прямом смысле.

Но для папы я важен.

И хотя это глупо, я достаю из кармана телефон и гадаю, каково было бы услышать его голос.

* * *

После ужина, сидя в своей комнате и читая, подслушиваю разговор Ланни с Хавьером. Не то чтобы она говорила особо громко, и в другой раз я не обратил бы на нее внимания, но сейчас сестра говорит о папе. Полагаю, Хавьер и Кеция все еще пытаются провести с нами терапию. Мне не хочется говорить им, как долго моя сестра в прошлый раз сопротивлялась всем уговорам психолога сказать кому-нибудь что-нибудь. Она ни с кем не делится такими мыслями.

Ну, то есть это не совсем так. Она ни с кем не делится тем, что касается ее. А вот обо мне – говорит.

– …для меня это не так уж важно, – заявляет Ланни, когда я начинаю слушать и кладу книгу себе на грудь обложкой вверх. – Я имею в виду отца. Я никогда его особо не боялась. И он никогда по-настоящему обо мне не заботился. У него всегда на первом месте был Коннор. Отец нянчился с ним, когда уделял внимание вообще хоть кому-нибудь.

«Врушка», – думаю я. Мысли о папе пугают ее до судорог. А все остальное – то, что она сказала обо мне, – это тоже вранье, верно? Я не уверен. Мои воспоминания о папе какие-то странно расплывчатые, как будто я мог все это выдумать.

Может быть, воспоминания Ланни такие же.

Я не могу разобрать, что говорит Хавьер. Он сидит дальше и нарочно приглушает голос. Но я слышу ответ сестры:

– Он всегда был тихим, но с тех пор, как мы бросили свой дом, всё стало намного хуже. Он какой-то странный. Может быть, просто пытается как-то справиться с пережитым страхом или с тем, что нам теперь приходится жить в чужом доме… Не знаю. Коннор никому не говорит о том, что он чувствует. Он иногда может быть таким тихушником… ну, то есть действовать исподтишка. – Она смеется, но смех звучит невесело.

«Исподтишка. Она имеет в виду – как папа».

В это мгновение я ненавижу ее. Чистой, добела раскаленной ненавистью, от которой я задыхаюсь. «Это ты действуешь исподтишка. Сегодня ты тайно удрала за изгородь. Даже не смей так обо мне говорить!»

Я не люблю злиться. От этого меня охватывают холод и дрожь, и я хочу, чтобы она замолчала.

Но Ланни продолжает говорить:

– Коннор не виноват. Он всегда считал папу нормальным. Наверное, потому, что мама слишком боялась сказать ему правду – всю правду. Он достаточно большой, чтобы знать это. Папа – монстр. Я никогда не позволю Коннору подойти к нему близко.

Ланни говорит об этом так, как будто здесь она что-то решает. Но она не решает ничего.

Пока у меня есть этот телефон, решаю я.

19

Гвен

Без своего телефона я чувствую себя голой – не то чтобы с ним было намного лучше. Комната мотеля кажется холодной, пустой и безликой, а Сэм отсутствует слишком долго. Чересчур долго. Я пытаюсь смотреть телевизор, но меня все раздражает. Люди рассматривают жизнь и смерть как развлечение, серийных убийц – как забавную хеллоуинскую шутку, и это внушает мне отвращение. Посмотрев некоторое время фильм ужасов, я чувствую себя омерзительно и в конце концов просто слепо таращусь на экран, где идет выпуск новостей. И ощущаю, как медленно распадается мир, который я когда-то знала.

Сэм звонит мне на стационарный телефон отеля почти в полночь. У меня все болит от усталости, но напряжение не дает мне спать. Едва дыша, я снимаю тяжелую трубку и подношу к уху. Она соединена со старомодным аппаратом витым проводом, и я почти сразу же с грохотом стаскиваю всю конструкцию со стола на пол.

– Алло? Черт!.. Извините. Алло!

Пару секунд слышится лишь треск статики, и я думаю, что сломала эту дурацкую штуку, но потом слышу голос Сэма:

– Привет. Я думал, что связь будет лучше.

Голос у него звучит странно. Может быть, виной плохая передача звука, но я застываю, как будто жду, что на меня обрушится что-то тяжелое.

– Что случилось?

– Погода ухудшилась, – поясняет Сэм. – Мне пришлось свернуть с шоссе, тут сплошной каток. Мне может понадобиться не один час на то, чтобы вернуться. Я просто хотел, чтобы ты знала…

– Знала – что? – У меня такое ощущение, что здесь кроется куда больше, чем он говорит вслух.

– Что меня не следует ждать до утра, – довершает он. – Я сниму тут комнату на ночь и постараюсь вернуться, когда солнце хотя бы немного растопит всю эту мерзость. Хорошо?

– Какая разница? – спрашиваю я. – У тебя нет выбора, значит, и у меня тоже.

– Да, – соглашается Сэм. – Извини, Гвен. Мне действительно очень жаль.

Я начинаю гадать – что, если на самом деле он так и не вернется? Я не смогу винить его за это – если расстояние и время заставили его передумать. Я как черная дыра, состоящая из проблем, боли и сложностей, и сейчас ему, должно быть, мучительно даже находиться рядом со мной. Он заслуживает лучшего, чем оказаться втянутым в ад, где я живу.

«На самом деле это не имеет значения, – говорю я себе. – Я намерена продолжить, с ним или без него».

– Хорошо, – отвечаю я. Голос у меня тоже звучит как-то не так. – Все хорошо. Я в порядке. Спасибо, Сэм. За всё.

Это финал. Я слышу в своих словах прощальные нотки, и у меня перехватывает дыхание, потому что – несмотря на то что я считала, будто меня уже ничто не заденет, – это больно. Сэм всегда обладал способностью пробиться сквозь мою оболочку – как и сейчас. Но на этот раз у меня останется шрам.

– Гвен… – В его голосе слышится неуверенность, и я чувствую, что он хочет мне что-то сказать… но молчание затягивается, прерываемое лишь треском статики. – Мы скоро увидимся.

Это ощущается как фальшь. Я заставляю себя улыбнуться, потому что знаю: когда улыбаешься, говоря по телефону, голос звучит бодрее. Что-то насчет изменения высоты тона. Ничего волшебного.

– Ладно, – говорю я Сэму. – Будь осторожен там.

Он не желает мне того же самого в ответ. Короткое прощание – и вот я уже слышу в трубке только гудки. Медленно кладу ее на рычаг. Телефонный шнур немедленно запутывается в сложный узел, и мне приходится отсоединить его от трубки, размотать, пока он не ложится на стол ровной спиралью, потом подсоединить снова.

Немного порядка в мире, ускользающем из-под контроля.

Я испытываю дикое, невероятное желание позвонить моим детям. Этот номер им незнаком, они ответят на звонок, и я услышу голос одного из них. Я хочу этого так сильно, что мне кажется, будто я вот-вот сгорю от напряжения.

Снова вытягиваюсь на кровати, включаю телевизор и жду. Утром я составлю план. Утром я найду выход из всего этого.

* * *

Должно быть, я каким-то образом все-таки засыпаю, потому что в какой-то момент глаза мои закрываются. Когда я снова открываю их, над моей постелью склоняется Мэлвин Ройял.

Его не может быть здесь. Не может. Секунду я думаю, будто мне это лишь чудится, – и эта секунда дорого мне обходится.

Я тянусь за своим пистолетом. Его нет там, где я его оставила. Замечаю, что он брошен на соседнюю кровать. Слишком далеко, чтобы дотянуться.

Я не собираюсь сдаться без боя. Мой первый удар, неловкий и лишенный силы из-за пружинистого матраса под моим телом, все-таки достигает цели. Он вскользь приходится по лицу Мэлвина, и я на мгновение замираю в ужасе. Нереальность обрушивается на меня холодной волной, и я чувствую, как моя кожа натягивается на всем теле, словно сжимаясь от невозможности происходящего.

Это не Мэлвин. Это кто-то другой в маске с лицом Мэлвина.

А вот его удар нанесен в полную мощь и сверху вниз. Матрас частично поглощает силу соударения, но не полностью. Этот удар оглушает меня, снижая возможность сопротивляться, и этот тип стаскивает меня с кровати на покрытый ковром пол, переворачивая на живот. Я пользуюсь этим шансом, чтобы приподняться и нанести правой ногой быстрый жестокий пинок назад.

Он прижимает меня к полу, однако слишком далеко от нижней части моего тела, и мой удар не достает до него. Потом этот человек упирается коленом мне в спину, не давая подняться. Я отчаянно пытаюсь схватиться за что-нибудь в пределах досягаемости и нащупываю телефонный шнур. Тяну за него, и так же, как в прошлый раз, вся конструкция падает со стола, ударяя меня по плечу, однако я почти не чувствую боли. Пытаюсь ухватить любую его часть, чувствую вес тяжелого старого аппарата и раскручиваю его, чтобы ударить нападающего по голове.

Тот отклоняется назад, в конце замаха ловит мою левую руку и выкручивает ее, пока я не роняю телефон.

Кто бы это ни был, он не произносит ни слова. Но это не Мэлвин. На нем одна из тех жутких хеллоуинских масок, которые пару лет были в продаже повсюду – после показательного суда над Мэлвином. Костюм с внешностью моего бывшего мужа тогда был очень популярен, особенно у парней из студенческих братств. Но увидеть такое наяву – это шок.

Как будто ожил ночной кошмар.

Я полностью сосредоточена на сопротивлении, но тут до меня доходит: это мотель. В нем наверняка полно народа – из-за обледеневшей дороги большинство водителей предпочтет переждать ночь.

Я открываю рот, чтобы заорать: «Убивают!»

Он впечатывает мне в шею контакты шокера, и меня прошивает электрический разряд. Мир не темнеет, он становится ярким; каждый нерв моего тела вспыхивает огнем, и в глазах у меня разлетается беззвучный фейерверк. Эта боль знакома. Меня и прежде били током. «Держаться, держаться…»

Второй разряд, более долгий, лишает меня всякой способности к сопротивлению.

Я чувствую, как он ворочает меня, словно тряпичную куклу, пока я пытаюсь справиться со своими дергающимися мышцами. Мои руки скованы за спиной чем-то вроде наручников. Меня поднимают и перебрасывают через плечо. Он останавливается, чтобы взять мой рюкзак и мой пистолет, и через несколько секунд выходит из номера. Закрывает дверь и поправляет маску, чтобы та полностью скрывала его лицо. Я смутно вижу, как мимо движутся ржавые железные перила. Ледяная корка на асфальте толстая и скользкая от еще не замерзшей воды поверх нее. В этот раз мы с Сэмом взяли комнаты на первом этаже, и сразу по другую сторону ограждения тянется парковка, полная неподвижных, безмолвных, обледеневших автомобилей. В одной или двух комнатах я вижу свет. Пытаюсь собраться с силами. «Кричи!» – приказываю себе, но не могу. Я едва в состоянии даже сфокусировать взгляд. Мое тело сейчас – словно запертая клетка.

Чувствую, как мой похититель слегка поскальзывается на льду, когда загружает меня в кузов фургона, и надеюсь, что он упадет, но он успевает ухватиться за открытую дверцу. Затем залезает внутрь, тащит меня вперед и делает что-то, чего я не вижу, но я чувствую, как он тянет меня за безвольные скованные руки, а потом слышу щелчок. Я лежу на потрепанном ковре, но под ним холодный металл.

Я испытываю дурацкое чувство признательности, когда он берет толстое флисовое одеяло и набрасывает на меня. По крайней мере, я не замерзну до смерти.

Хотя это могло бы быть гораздо лучше того, что ждет меня теперь. У меня нет телефона. Сэм далеко.

Никто никогда не узнает, куда я делась. Разве что полиция просмотрит камеры наблюдения, если тут таковые вообще есть; впрочем, все могут счесть, что я просто уехала куда-то по собственной инициативе.

Мой похититель заканчивает устраивать меня, и я слышу, как с гулким ударом захлопывается дверь кузова. В фургоне пахнет ржавчиной, маслом, к этому примешивается застарелый запах жареной еды. Ко мне начинает возвращаться ощущение собственного тела, и это тело всё сплошь болит, однако это пустяки по сравнению со страхом, душащим меня. «Я одна. Я одна, и Сэм никогда не узнает, куда я пропала».

Новая мысль закрадывается мне в голову, и вместе с ней приходит смертельное, душераздирающее отчаяние. Странный голос Сэма по телефону. Его колебания. Что он хотел сказать мне? Что они идут за мной?

Причастен ли к этому Сэм?

Я гоню эту мысль прочь, потому что такое неприкрытое предательство – слишком больно, чтобы я могла выдержать. Стараюсь не думать о том, что будет со мной, но не могу отделаться от этого. Я знаю. Я видела результаты развлечений Мэлвина. Слезы текут из моих горящих глаз, и я понимаю, что плачу не о себе. Я плачу о своих детях, которые никогда не узнают, как сильно я их люблю. Я просто исчезну во мраке, превращусь в кучку костей на дне озера, и меня никогда не найдут.

«Пожалуйста, – молю я Господа, не уверенная в том, слышит ли он меня. – Пожалуйста, не допусти, чтобы они думали, будто я бросила их. Делай со мной все, что угодно, но избавь их от этой боли. Дай им знать, что я сражалась за них. Пожалуйста».

Слышу, как мой похититель влезает на водительское место, а потом машина рывком трогается с места, и мы едем в ледяную ночь, и я даже не знаю, куда мы направляемся. Ужас и потрясение начинают слегка отступать – достаточно, чтобы я могла дышать. Чтобы я могла думать о том, что мне делать.

«Это именно то, чего ты хотела, – говорю я себе. – Ты хотела, чтобы Мэлвин пришел за тобой. Теперь тебе нужно лишь прожить достаточно долго, чтобы это оказалось полезным для твоих детей. Выживи».

Теперь я не могу полагаться на Сэма. Я не могу полагаться ни на кого, кроме себя. Вся моя жизнь свелась к этому.

Хотела бы я больше не испытывать такого страха…

20

Сэм

– Спокойно, – говорит мне Майк. – Следи внимательно.

Я слежу, сидя в холодном салоне его черного «Джипа». Мы припарковались в дальнем углу стоянки, под прожектором, который не освещает нас, зато ослепляет любого, кто посмотрит в эту сторону. Почему-то я не был удивлен, обнаружив, что Майк вернулся в Ноксвилл; он знал, куда мы направляемся после Уичито, и я решил, что он выслеживает Гвен, выжидая, пока ФБР добудет свидетельства, которые позволят ему получить федеральный ордер на ее арест.

Но вместо этого Майк сидит вместе со мной в этой холодной ледяной ночи и наблюдает, как похищают Гвен.

Он прав, что осаживает меня, потому что мне требуется вся моя выдержка, чтобы не вытащить пистолет и не пристрелить этого типа в резиновой маске Мэлвина Ройяла. Мне хочется всадить в него все пули, которые есть в магазине, а потом выпустить ему кишки. Тошнотворная ярость пульсирует у меня в голове, готовая разорвать череп изнутри.

И не только потому, что он избил Гвен настолько, что она сейчас кулем свисает с его плеча, но и потому, что для этого надел такую маску. Это какая-то запредельная жестокость, и я не могу не представлять, каково было Гвен, когда она увидела это.

«Я сделал это с ней». Я ненавижу себя так же сильно, как ублюдка, который ее избил и похитил.

– Под маской все-таки может быть он сам, – говорю я Майку. Слова кажутся мне тяжелыми и шершавыми, но я все равно выталкиваю их из горла, чтобы показать, что я не сошел с ума. – Мэлвин мог решить, что это забавно.

– Может быть, и так. Но, скорее всего, нет. Просто держись. С ней всё в порядке. Она нужна им живой. – Майк на миг переводит взгляд на меня. Я знаю, что он видит мою ярость. – Мы сможем остановить их в любой момент, Сэм. В любой.

Я жалею о том, что уже не сделал этого. Я готов был взять назад свое согласие с того самого момента, как сказал «да». Я никогда не намеревался действительно отдать Гвен «Авессалому», но для того, чтобы все сработало, они должны были считать, что я выполняю свою часть сделки. В абстракции это стоило бы нам только нервов.

На практике же я смотрю, как женщину, которая мне до сих пор небезразлична, тащат прочь, обмякшую и окровавленную. Тащат туда, где ее, несомненно, ждет смерть, и это не кажется мне выигрышной развязкой. Мне кажется, что я стал соучастником ее убийства. «Если он ускользнет…»

– Он никуда не денется, – говорит Майк. Голос у него спокойный и ровный, и это помогает усмирить мою адреналиновую дрожь. – Из-за льда он будет ехать медленно и плавно. Мы сможем взять его, когда захотим. Ты это знаешь. Так не испорти ничего сейчас. Они еще не прислали тебе инфу?

Снова проверяю планшет, который забрал в кофейне. Заряд батареи по-прежнему 80 процентов. Он ловит сотовый сигнал, однако новых сообщений нет. Пока нет. Как только узна́ем местонахождение Мэлвина, мы выдвинемся. Господи, как же тяжело смотреть, как ее увозят! Это будит во мне воспоминания о моей сестре, и они пытаются захлестнуть меня с головой.

Я знаю, что Гвен хотела рискнуть собой. Она сама сказала мне это. Она смотрела мне в глаза и говорила: «Дай мне это сделать». Она говорила, что добраться до Мэлвина – первый и единственный приоритет, который у нас должен быть.

Но это не так, и понимание этого разбивает оболочку сомнений, в которую я заключил свои чувства к ней. Разбивает на мелкие осколки. Не важно, что она сделала. Важно, кто она и что я чувствую к ней.

«Ну же, ублюдки. Присылайте свое сообщение!» Воздух ледяной, но я рад этому; у меня такое чувство, будто моя кожа горит, страх за Гвен тлеет в моей груди, словно фосфор. Каждая секунда задержки – это секунда, которая увлекает ее все глубже в пучину опасности.

– Мы должны ехать, – говорю я Майку. – Если потеряем ее…

– Мы ее не потеряем, – возражает Майк. – Мне не нравится использовать ее как приманку, но она либо самая чертовски отважная женщина, которую я встречал в жизни, либо маньячка, и в любом случае это самый лучший ход, какой мы можем сделать. Пусть «Авессалом» думает, что заполучил ее, они выдадут нам Мэлвина Ройяла, и мы заберем ее.

Хотел бы я, чтобы это была официальная операция ФБР, с автомобилями перехвата и наблюдением с воздуха при помощи беспилотников. Однако мы решились взяться за это, не имея таких полномочий. Майк и так уже ходит по грани, учитывая, как он задействовал нас в Уичито, не говоря уже о хижине в Джорджии. Если он получит результат, все будет прощено и забыто, но пока что привлекать федеральные ресурсы – или даже местные – он не может.

И еще одно действует мне на нервы: уверенность Майка. Он хорошо умеет скрывать свои истинные чувства.

– Пока еще нет, – говорю я ему.

Планшет ничего мне не сообщает. Мы смотрим, как человек в жуткой маске Мэлвина Ройяла осторожно идет к белому автофургону и едва не падает, когда забрасывает Гвен в кузов. Она валится, как мешок с песком, не сделав попытки сгруппироваться, и мне кажется, будто меня ударили в солнечное сплетение. «Жива ли она?» Боже, а если он убил ее там, в комнате? Эта мысль едва не заставляет меня рвануться к фургону, но я с усилием обретаю контроль над собой. Она нужна «Авессалому» для чего-то особенного. Они не станут убивать ее прежде времени.

Даже мысленно это звучит как отчаяние. Я мог полностью ошибиться в своих расчетах. Я мог допустить… поспособствовать тому, чтобы Гвен убили.

Поскользнувшись, мужчина лишь наполовину затолкал Гвен в фургон, и сейчас я вижу, как она дергается, ее нога медленно смещается, словно пытаясь нащупать опору.

– С ней всё в порядке, – говорит Майк. – Она шевелится. С ней всё хорошо.

Нет, не в порядке. Я знаю Гвен. Если б она была в состоянии, то сражалась бы с этим слизняком до последнего. Мы смотрим, как человек в маске Мэлвина Ройяла забирается в кузов фургона и скрывается из глаз, и мне опять кажется, что меня ударили в живот, только на этот раз сильнее. Какого хрена он делает?

Слабо шевелящиеся ноги Гвен исчезают в темноте, и в течение нескольких долгих, удушливых секунд мы не видим, что происходит. Я слышу, как Майк приказывает:

– Стой, подожди, – еще до того, как я хватаюсь за ручку двери. Он сгребает в кулак ткань моей куртки и дергает меня к себе. – Жди.

– Ждать чего? Ты же знаешь, с какими людьми мы имеем дело!

Если она почти не может двигаться, значит, вероятно, не может и кричать. Эта мысль заставляет меня стряхнуть руку Майка и достать пистолет, и Люстиг медленно поднимает ладонь, давая понять, что сдается.

Но когда я снова поворачиваюсь в сторону фургона, то вижу, что тот ублюдок снова вылезает наружу. Я едва-едва различаю подошвы теплых носков Гвен, призрачно белеющие в отраженном свете.

Вижу, как она шевелится. Слава богу, я вижу, как она шевелится.

– Что-нибудь есть от…

– Проверь сам, – говорю я Майку и сую планшет ему. Я не хочу спускать глаз с этого человека. Он сосредоточенно удерживает равновесие, захлопывая дверь кузова; потом я вижу, как он достает ключи и запирает эти двери. В кузове нет окон. Теперь Гвен никому не видна.

Но она жива. Она все еще жива. И теперь мы должны сделать все, чтобы она осталась жива и впредь.

– Пока ничего, – говорит Майк. Теперь в его позе ощущается едва заметное напряжение. Если учесть, насколько он обычно непроницаем, это означает, что он, так же как и я, чувствует, насколько всё неправильно. – Дай им еще минуту.

– У них была куча чертовых минут, – отвечаю я. – Они меня надули. Они не собираются выдавать его.

– Мы знали, что такая возможность есть. Перехватим его, когда он будет вне этой парковки. Возможно, здесь у них есть еще один наблюдатель. Мы должны попытаться получить эти данные.

– Нет, если мы рискуем потерять ее.

– Мы ее не потеряем.

Зловеще-красные задние огни фургона вспыхивают на секунду раньше, чем его фары. Потом фургон сдает задним ходом, осторожно двигаясь по льду, хотя шипованная резина препятствует скольжению.

Я забираю планшет у Майка. «Ну же, давайте, уроды…»

– Майк. – Фургон едет к выходу с парковки. Задние огни вспыхивают снова, мрачные, словно глаза демона, и он сворачивает направо. – Майк!

– Верь мне, – говорит он. – Мы не потеряем его. Но сейчас на дороге слишком редкое движение, мы не сможем ехать скрытно. Нам нужно дать ему фору.

– Нам нужно не упускать ее из виду! Едем!

Майк включает мотор и трогает «Джип» с места, и мы катимся к выезду – слишком медленно. Мне хочется нажать педаль газа. Парковка залита мертвенно-белым светом, бликующим на льду. Майк поворачивает вправо и легко справляется с небольшим заносом. Кивком указывает на очертания белого фургона впереди. Тот поворачивает налево под эстакадой, по которой проходит шоссе. С этой полосы он выполнит разворот и направится по подъездной дороге в обратную сторону.

Майк берет с приборной панели свой телефон и протягивает мне.

– Смотри на экран, – приказывает он. – Убедись, что мы не потеряем сигнал.

Это я установил следящее устройство на дно фургона, едва человек в маске скрылся в номере Гвен; я едва успел вернуться к «Джипу», когда похититель вышел обратно, неся ее на плече. Но я ни за что не согласился бы на эту операцию в отсутствие следящего устройства. И слава богу, отметка на экране устойчиво остается зеленой. Фургон появляется из-под эстакады с другой стороны и снова поворачивает налево. Карта говорит мне, что он направляется на север.

Я тихим голосом даю Майку указания, полностью сосредоточившись на зеленом огоньке. Он означает сохранность. Пока мы видим его, Гвен в безопасности, и я могу цепляться за эту мысль.

Мы выполняем первый поворот налево. Неожиданный скрип по кусочку чистого асфальта под эстакадой чувствуется странно после гладкого скольжения по льду, но это длится всего несколько секунд, а потом мы снова сворачиваем влево, и Майку опять приходится справляться с заносом.

Зеленый сигнал мерцает.

Я поднимаю взгляд от экрана. Белого фургона нигде не видно, однако впереди маячит небольшой подъем. Должно быть, он перевалил за холм. Нам приходится притормозить, потому что правую полосу подъездной дороги блокирует развернувшийся боком седан, и растерянная женщина за рулем пытается заставить «лысые» шины обрести хотя бы какое-то сцепление с дорогой. В других обстоятельствах мне стало бы ее жалко, но сейчас я чувствую лишь ярость из-за того, что она мешает нам. Вижу ее бледное, испуганное лицо, когда мы проскальзываем мимо. Майк – чрезвычайно опытный водитель, но я молюсь, чтобы дорогу нам не перекрыло что-нибудь покрупнее.

Сигнал снова мигает. Однако он по-прежнему впереди.

– Какой ранг досягаемости у этой штуки? – спрашиваю я Майка.

– Пара миль, – отвечает он. – А что?

– Он мерцает, – говорю я ему.

Майк ничего не говорит. Не пытается меня подбодрить. Я бросаю на него короткий взгляд, и лицо его напоминает мне о временах нашей службы, когда он настолько убедительно притворялся, будто всё в порядке, что даже я верил в это.

Мы переваливаем через скользкую вершину холма, и я высматриваю впереди фургон.

Его там нет. Но есть другой холм. Похоже, фургон по-прежнему держится впереди нас, просто вне поля зрения.

Он все еще на карте.

– Черт возьми, прибавь скорость, – требую я. Сердце у меня колотится, ладони вспотели. Масса адреналина, и нет никакого способа сжечь его. Всё о чем я могу думать, – это о Гвен в темном кузове фургона, и к этому примешиваются воспоминания о кадрах с места преступления Мэлвина Ройяла.

– Всё в порядке, – говорит Майк. – Успокойся. Если ты рухнешь в обморок, ей это не поможет.

Я хочу видеть этот фургон. Я хочу знать, где она. Мне нужно его увидеть.

Путь вниз с холма ощущается как управляемое скольжение; я чувствую, как задние колеса пытаются уйти в занос. Ледяной дождь прекратился. Небо странного густого оттенка: низкие тучи улавливают оранжевый свет городских огней и отражают его; это похоже на сцену из какого-то фантастического фильма.

Всё ощущается неправильным и опасным, и где, черт побери, этот фургон?

Сигнал снова мерцает, и мы карабкаемся на следующий холм, более крутой. Судя по карте, фургон остановился примерно в полумиле впереди и мы догоняем его. Я не говорю об этом Майку. Все равно при таких дорожных условиях он не может ехать быстрее.

Я вижу пикап, съезжающий с шоссе, за мгновение перед тем, как его заносит. Водитель гонит машину слишком быстро, и когда она начинает скользить боком, он впадает в панику и резко выворачивает руль. Пикап – слишком легкий, слишком несбалансированный для таких условий – начинает неистово вращаться, ударяется об отбойник, опрокидывается и кувыркается через барьер. С громким ударом он приземляется на крышу и скользит прямо на нас. Майк выкрикивает ругательства и пытается проскочить мимо. Ему это почти удается.

Пикап цепляет задний бампер «Джипа», и мы теряем сцепление с дорогой. Я хватаюсь за подлокотники, когда наша машина тоже начинает вертеться, набирая скорость при скольжении. Майк ухитряется остановить ее боком, потом снова развернуть носом вперед, и мы оба оглядываемся назад, на опрокинутый пикап. Крыша наполовину вмята, внутри не видно ни малейшего движения. Водитель ранен, может быть, мертв.

– Не останавливайся, – говорю я Майку. Мне неприятно это говорить, но выбора нет. – Мы ничем ему не поможем.

– М-мать… – произносит Майк. – Где фургон?

Я смотрю на телефон.

– Остановился. В полумиле впереди.

Мы уже потеряли минуту, но, по крайней мере, фургон не трогается с места. Должно быть, съехал на обочину.

– Да чтоб его! – Майк выхватывает у меня телефон и звонит в экстренную службу, сообщая об аварии и прибавив к этому номер своего жетона и контактную информацию. Он говорит короткими, рублеными словами, выстреливая их, как пули. Это отнимает еще одну минуту, которую мы не можем позволить себе терять, и я с трудом подавляю отчаянное желание отобрать у него телефон. Майк завершает звонок и перебрасывает телефон мне, одновременно трогая машину с места. Наш «Джип», похоже, не пострадал. Ну, или пострадал не настолько, чтобы это могло остановить нас.

Я снова переключаю дисплей на карту с отслеживанием. Огонька нет.

«Это просто помехи, – говорю я себе. – Подожди». И я жду. Смотрю на экран секунду. Пять секунд. Десять. Меня подташнивает, горячая тяжесть конденсируется в моем пустом желудке. На лбу выступает пот. «Нет, боже мой, нет!»

Сигнала нет. Она исчезла. Она исчезла.

– Майк… – говорю я. Думаю, он слышит отчаяние в моем голосе.

– Я еду так быстро, как могу, – отзывается он. И это действительно так. Холм крутой, скользкий, словно стекло, и если ехать на полной скорости, нас занесет на этом льду.

– Сигнал пропал, – говорю я. Чувствую себя больным. Опустошенным. – Доберись до них. Побыстрее.

– Они прямо впереди нас, – отвечает он мне. – Держись. Мы увидим их, как только доберемся до верха. Просто держись.

Я продолжаю смотреть на экран, молясь, чтобы огонек мигнул хотя бы раз, хотя бы на долю секунды. «Этого не может быть. Не может быть».

Они не могли просто взять и заставить целый фургон исчезнуть.

Но они могли найти маячок и раздавить его.

Взбираемся на вершину холма. Отсюда мы можем видеть всё на мили вперед. В поле зрения четыре машины, медленно едущие вперед. Красный седан. Полицейский внедорожник с мигающими проблесковыми маячками. Черный «Джип», старше, чем тот, на котором мы едем, – он набрал небезопасную скорость. Большегрузная фура, неспешно отмеряющая милю за милей по подъездной дороге.

Я не вижу фургона. Никакого фургона. По такой дороге они не могли намного опередить нас. Они не могли исчезнуть.

Меня тошнит, я истекаю по́том. Проблесковые маячки озаряют все вокруг зловещими вспышками.

– Он может ехать прямо перед фурой, – говорит Майк. Его самоконтроль теперь уже не столь идеален, и я слышу в его голосе тревогу. – Сукин сын, да где же он?

– Просто поезжай, – выдавливаю я. – Быстрее.

Мой голос полон отчаяния, как и я сам.

Мы трогаемся с места, быстрее, чем раньше. Уравниваем скорость со скоростью черного «Джипа», обгоняя и седан, и копов; полицейские бросают на нас холодные взгляды, но мне плевать, попытаются они остановить нас или нет. Я подверг Гвен риску. Я держался в стороне и смотрел, как ее похищают. Я буду драться с любым, кто сейчас встанет у меня на пути, и не важно, есть у него полицейский жетон или нет. «Мы должны найти ее».

Перед фурой фургона нет. Фургона нет нигде.

Нет сигнала. Нет Гвен.

Мы потеряли ее, и я чувствую приближение паники, холодной, как ледяной дождь.

– Возвращайся, – говорю я Майку, слыша в своем голосе нотки истерики. – Должно быть, они где-то остановились. Или свернули на боковую дорогу. Пересели в другую машину.

– Сэм…

– Просто поезжай! – Я чувствую себя ободранным изнутри, словно сырое мясо. Вспоминаю резиновую маску Мэлвина, и мой рот наполняется привкусом желчи. Я ухитряюсь проглотить ее. – Мы должны ее найти.

И мы ищем. Разворачиваемся на скользкой дороге и едем обратно. Проверяем каждую боковую дорогу, каждый съезд, каждое здание.

Фургон исчез. Я чувствую, как Майк грубовато похлопывает меня по плечу, но меня не нужно успокаивать. Я хочу, чтобы этого не случилось, потому что если я это сделал, если я убил ее…

Экран планшета, о котором я почти забыл, озаряется светом. Приходит сообщение. Я хватаю планшет, и Майк останавливает «Джип» на пустой парковке возле закрытого кафе, когда я провожу пальцем по экрану.

Послание от «Авессалома». В нем говорится:


Ты сжульничал. Ты думал, мы не узнаем? Но мы держим слово.


В следующем сообщении приходит ссылка. Я щелкаю по ней.

Открывается карта. Она автоматически увеличивается, и я дрожащими пальцами уменьшаю масштаб, чтобы получить общий вид. Где это?

Это карта Канзаса. На ней оставлена точечная метка – в сельской местности поблизости от Уичито.

Я смотрю на Майка. Его лицо ничего не выражает. Гадаю, чувствует ли он ту же глубокую, жгучую вину, которая терзает меня, или для него это просто чертов маневр. Гамбит, который провалился.

Переключаюсь обратно в окно сообщений.


Где она? – Текстом невозможно кричать в голос, а буквы выглядят блеклыми и отчаявшимися. – Вашу мать, уроды, почему Уичито?


Хотя есть некий ужасный смысл в том, что Мэлвин мог вернуться в свои прежние охотничьи угодья. И забрать туда Гвен.

В течение долгого момента ответа нет, и я хочу сломать планшет, разбить на мелкие кусочки и раскидать их по всей дороге, потому что больше наказывать некого. Некого, кроме меня самого.

Неожиданно в окошке всплывает ответ:


Забудь эту сучку. Она больше не твоя проблема.


Я кричу и ударяю по приборной панели с такой силой, что в моей руке что-то хрустит, словно праздничная хлопушка, но мне плевать. «Нет, черт побери, нет, только не так, только не так…»


Печатаю в ответ:


Ошибаетесь, сволочи, она – моя проблема, и я намерен ее найти. Если вы с ней что-нибудь сделаете, я жизнь положу на то, чтобы всадить по пуле в каждого из вас.


Это говорит моя ярость. Я понятия не имею, как найти хоть кого-нибудь из них. Это пустые угрозы, но я просто не могу удержаться.

Наступает еще одна долгая пауза, потом приходит ответное сообщение:


Хочешь поиграть? Мы сказали тебе, где искать Мэлвина Ройяла. Доберись до него достаточно быстро, и, может быть, она выживет.


У меня перехватывает дыхание.


Вы лжете.


Нет. Мы хотим, чтобы ты был там. Видел.


Мои руки болят. Хватая воздух ртом, я хочу сломать планшет пополам, ощутить, как стекло хрустит и раскалывается, словно сломанные кости.

Но именно так поступает «Авессалом». Дразнит. Сбивает с толку. Угрожает.

– Они хотят, чтобы мы отправились в Уичито, – говорю я вслух, поворачиваясь к Майку. Он смотрит на меня с неподдельной тревогой. – Зачем?

– Чтобы помешать нам искать где-нибудь еще, – отвечает он. – Я чую неладное с самой Атланты. Они играли и с вами, и со мной. Посылали нас туда, куда хотели, заставляли избавиться от ненужных пиявок, таких как Саффолк: сукин сын все равно уже был на заметке у ФБР. Мы подобрались слишком близко, и они быстренько подсуетились, чтобы разделить нас. Сэм, сейчас нам нужно хорошенько подумать.

Я не хочу думать. Это последнее, чего я хочу сейчас. Но в глубине души понимаю, что Майк прав.

Они забрали Гвен. Мы не можем остановить их, гоняясь за приманкой. Мы должны опередить их.

Я делаю глубокий вдох, задерживаю его, потом выдыхаю.

– Хорошо. Что первое?

– Мы пересмотрим то видео, которое ты добыл в хижине, – отвечает Майк. – Мне кажется, именно с этого момента они направили нас не в ту сторону.

Я смотрю на него во все глаза.

– Ты считаешь, что они хотели, чтобы мы нашли его?

– Нет. Я считаю, что они как раз очень не хотели этого, и все, что они предприняли с тех пор, было контрмерами. Мы получили эти улики, и вдруг там оказалось видео, обвиняющее Гвен. Потом – второе, когда мы взяли Саффолка; и я совершенно уверен, что «Авессалом» все равно хотел избавиться от этого вонючего ублюдка, потому что тот был неосторожен. Кто-то ведет нас по очень узкой тропке, и нам нужно сойти с нее.

Я подавляю желание возразить, выпнуть Майка из машины, сесть за руль и ехать, пока не найду ее.

Потому что он прав.

«Замедлись. Выдохни. Перезагрузись».

Потому что сейчас это единственный способ найти Гвен. Мы должны опередить их.

21

Коннор

Я слышу, как Ланни пошла в ванную. Она любит принимать душ по вечерам, и я жду шума текущей воды, а потом закрываю и запираю дверь, достаю телефон Брэйди и включаю его. Он целую минуту загружается и ищет сигнал, а потом я слышу едва различимый писк – сигнал готовности. Если говорить тихо, то за шумом воды в душевой меня никто не услышит.

Залезаю в шкаф и закрываю дверцу. Одежда и одеяла, лежащие тут, заглушат мой голос еще сильнее. Я не хочу, чтобы кто-нибудь меня услышал. Темнота словно бы успокаивает, и когда я нажимаю на кнопку, голубое сияние экрана отбрасывает резкие тени на всё вокруг меня. Сажусь, скрестив ноги и прислонившись к стопке сложенных одеял в углу. Шкаф сделан из кедра, и от его теплого, резкого запаха мне хочется чихать.

«Я не могу это сделать», – думаю я, но плохо то, что я знаю: я могу. Знаю, что должен. У меня есть вопросы, и я хочу услышать его голос, когда он будет на них отвечать. Лгать в текстовых сообщениях легко. Может быть, по телефону будет сложнее.

Я звоню на единственный номер в списке контактов. Сердце у меня колотится так, что в груди больно.

Гудок, гудок, гудок, а потом включается автоответчик, и механический голос говорит: «Пожалуйста, оставьте сообщение», и я вешаю трубку. Мне жарко, я вспотел и разочарован, но в то же время чувствую облегчение. Я пытался, а он даже не ответил. Не знаю, смогу ли я еще когда-нибудь сделать это. В этот раз было достаточно тяжело.

Сидеть в шкафу – это как спрятаться от всего мира. Это странное и какое-то спокойное ощущение. Я гадаю, сколько времени смогу просидеть так, пока кто-нибудь не придет меня искать. И тут телефон в моей руке жужжит, и я едва не роняю его. Принимаю звонок и говорю:

– Алло? – Мой голос звучит неуверенно и тихо. Кажется, собственный голос, в отличие от меня, далеко не уверен в том, что я поступаю правильно.

Папа говорит:

– Привет, сын. Извини, я не мог подойти к телефону вовремя. Спасибо, что позвонил мне. Я знаю, что для тебя это большой шаг.

Судя по голосу, он бежал бегом. Представляю, что телефон был на другом конце комнаты, может быть, в кармане куртки, и этот телефон звонил, звонил, а потом вдруг перестал, когда папа за ним потянулся. Если он так запыхался, значит, для него было важно успеть снять трубку. Мне кажется, это что-то значит.

– Привет. – Я не совсем готов назвать его папой, по крайней мере, вслух. – Наверное, я позвонил не вовремя…

– Нет-нет, все в порядке, – заверяет он меня. Я слышу звук – как будто хлопает дверь. Потом в динамике телефона слышится шорох ветра – наверное, папа вышел из дома. – Ты сейчас один?

– Да.

– Хорошо. – Папа молчит секунду, и я слышу, как он дышит в микрофон. – Как ты?

– Всё в порядке. – Я знаю, что должен сказать что-то еще, попытаться поговорить с ним по-настоящему, но мне вдруг кажется неправильным то, что он сейчас на другом конце линии. Фантазии были намного лучше реальности. Поэтому я поспешно добавляю: – На улице сейчас холодно, может быть, даже снег пойдет. Я сегодня немного погулял.

– Ты ходишь на прогулки?

– Да нет, просто вышел во двор.

– Тебе нужно почаще выбираться из дома, Брэйди. Исследовать местность, совершать пешие прогулки, если там, где ты живешь, это возможно. Я всегда любил пешие походы.

Я не такой, как он, – не одиночка, отправляющийся на поиски приключений. Мне нравятся истории, в которых я – часть команды, и важен не потому, что могу быстро бегать или хорошо драться, а потому, что я умный, много знаю и могу решить проблему, когда никто другой этого не может. Я гадаю, поймет ли он это.

– Ага, – отвечаю, потому что не хочу спорить с папой. – Наверное. Ну, я могу взять с собой собаку.

– У тебя сейчас есть собака?

– Его зовут Бут, – отвечаю я. – Он ротвейлер.

– Он знает какие-нибудь трюки?

– Он может приносить палочку, ложиться и перекатываться, – отвечаю я. – Я учу его подавать лапу.

– А он хороший охотничий пес?

– Я не знаю.

– Тебе нравится ходить на охоту?

Что-то в том, как он это сказал… не знаю, но оно кажется страшным. Поэтому я спешу проскочить мимо этого вопроса, так же как ночью стараешься побыстрее пройти мимо кладбища.

– Нет, просто… однажды я заблудился, и Ланни с… – Я умолкаю, потому что едва не произнес имя Хавьера. – Ланни с Бутом помогли найти меня. – На самом деле я не заблудился. Но после просмотра того видео был так зол и обижен, что просто хотел уйти. Но я не успел убежать далеко, прежде чем осознал, что мне некуда идти. Глупо. Надо было просто идти дальше. – Так что, наверное, он умеет охотиться. Он хороший пес, к тому же умный.

– Я люблю собак, – говорит папа. – Но не кошек. Всегда думал о собаках как о мальчиках, а кошки казались мне девочками. А тебе?

Я не знаю, что на это сказать. Это звучит странно, как будто он этим хочет подвести меня к чему-то, но я не хочу за ним следовать. Это ощущается неправильно. Я сажусь поудобнее, и надо мной звякают вешалки. Запах кедра щекочет мне нос.

– Я позвонил, потому что мне нужно спросить тебя кое о чем, – говорю. Только теперь я осознал, что собираюсь это сделать, действительно собираюсь. Мне нехорошо, но я все равно заставляю себя сделать это. – Ты знаешь, что все говорят, будто мама… ну… помогала тебе убивать этих женщин?

– Знаю.

– Она это делала?

– Малыш, мне жаль. Я просто… Сынок, я полагаю, ты достаточно взрослый, чтобы знать правду. Тебе лгали обо мне почти всю твою жизнь, разве я не говорил этого? Но что хуже всего, тебе лгала твоя же мать. Она вовсе не невиновна, поверь мне. Кажется, ты начал осознавать, что в действительности произошло, когда ты был маленьким.

От того, как он это говорит, я чувствую себя по-прежнему маленьким и глупым – ведь то, что я увидел, меня расстроило. А его слова подразумевают, что я должен был быть храбрее. Сильнее.

– Ну ладно, – отвечаю я. – Я смотрел ту запись, ты же знаешь.

– И ты сделал всё, чтобы они не узнали, что у тебя есть этот телефон, так?

– Как ты и сказал, – говорю я ему.

– А твоя сестра смотрела эту запись?

– Да. – Я жалею о том, что показал ей. Мне больно видеть, как она плачет, а еще больнее видеть, как она не плачет, когда ей хочется. Но мне нужно было, чтобы Ланни узнала то же, что узнал я: что мама не та, кем всегда притворялась.

– Никто не знает, что ты разговариваешь со мной?

– Нет. – Я набираю побольше воздуха и спрашиваю: – Так это правда? То, что ты потом убил ту девушку, которую нес на том видео?

– Ты имеешь в виду ту, которую твоя мать помогала мне нести? – Он поправляет меня немного резко, но сразу же смягчает тон. – Извини, Брэйди. Именно поэтому меня столько лет поливали грязью и ложью. А твоя мать сумела от всего отвертеться.

– Но ты все-таки это сделал?

– Что именно?

Я сглатываю. Во рту у меня сухо. Я не хочу спрашивать об этом. Но и хочу тоже, и поэтому собираюсь с духом.

– Ты убил их? Всех этих женщин?

Папа не отвечает достаточно долго, и я слышу только свист ветра и его ровное тихое дыхание на другом конце линии. Наконец он говорит:

– Есть вещи, которые ты просто не поймешь. Это не то, о чем ты думаешь.

– Это простой вопрос. – Неожиданно мне кажется, что я разговариваю совсем по-взрослому. – Ты убил их или нет?

– Я действительно убил одну девушку, но это вышло случайно. Мы собирались просто держать ее ради выкупа, вот и всё. Нам нужны были деньги для тебя и твоей сестры, а ее семья была богатой. Это был несчастный случай.

– А все остальные?

– Не было никаких остальных. Все прочее, что обо мне говорят, все эти другие девушки – всё это выдумано. Подделано – я пришлю тебе ссылки на статьи об этом, о том, как ученые в полицейской лаборатории подбросили мою ДНК вместо ДНК настоящего убийцы. Вот поэтому я и сбежал из тюрьмы. Мне нужно доказать, что я невиновен. Никто не стал бы слушать меня, пока я сижу за решеткой.

«Настоящий убийца». Мое сердце начинает биться чаще, потому что это звучит правильно. Это имеет смысл. Мой папа не может быть убийцей, это неправда. В телепередачах постоянно показывают людей, которых обвинили в преступлениях, хотя они их не совершали, а настоящего убийцу находят только в конце. Так почему это не может быть правдой сейчас? Почему папа не может оказаться невиновным? Разве не более осмысленно допустить, что они с мамой сделали какую-то глупость, чтобы помочь нам, а потом полиция решила, что он виновен во всем остальном? А мама солгала нам, чтобы она могла остаться с нами и заботиться о нас?

Эта мысль радует, потому что мне не нравится думать, будто мама лгала лишь ради того, чтобы навредить папе. Нет, она пыталась помочь нам, вот и всё.

Если это был несчастный случай, в это проще поверить, чем пытаться представить, что мой папа, такой большой и добрый, тот, кто отвел меня на бейсбол в первый раз, и смотрел со мной телевизор, и иногда читал мне истории на ночь… что мой папа – монстр.

Слышу, как вдалеке выключается вода в ду́ше. Ланни скоро выйдет из ванной. Сначала она высушит волосы феном, а потом постучится в мою дверь, чтобы пожелать мне спокойной ночи. Она всегда так делает.

– Мне надо идти, – быстро говорю я папе. – Извини.

– Подожди! Брэйди… сынок, я только хотел сказать тебе спасибо за то, что ты поговорил со мной. Я знаю, что это непросто. Но это много значит для меня. – Я слышу, что это правда. Голос его звучит так, словно он вот-вот заплачет. – Никогда не думал, что снова услышу твой голос.

– Хорошо. – Сейчас я чувствую себя странно, желудок почему-то подкатывает к горлу. Разве не приятно знать, что папа любит меня, по-прежнему любит меня, когда все считают, что я должен его ненавидеть? – Мне надо идти.

– Еще одно, – просит он. – Пожалуйста.

– Что? – Мой палец зависает над кнопкой завершения разговора, но я не нажимаю ее. Жду.

– Просто назови меня папой, – говорит он. – Всего один раз. Я так долго ждал, чтобы услышать это!

Я не должен этого делать. Это черта, за которую нельзя переступать. Конечно, я писал это слово в сообщениях. Но не говорил этого вслух. Это как признаться себе в чем-то слишком огромном, чтобы я мог это понять.

Но у меня нет времени думать над этим. Поэтому я быстро говорю:

– До свиданья, папа, – и завершаю разговор. Сердце мое колотится, руки трясутся, и я не могу поверить, что только что разговаривал с папой.

Кто-то стучит в мою дверь. Это не Ланни: я слышу, что она только-только включила фен. Я выключаю телефон и открываю дверцу шкафа, чтобы спросить:

– Да?

При этом я смотрю, как на экране вертится маленький кружок. Эта штука выключается целую вечность.

– Коннор, можно войти?

Это не Хавьер. Это Кеция. Когда я не отвечаю, она дергает за дверную ручку, и я рад, что запер дверь, потому что телефон всё не выключается… а потом наконец становится темным и безмолвным, и я прячу его в карман штанов и иду открыть дверь.

– Привет, – говорю я Кеции. – Извини.

Возвращаюсь к кровати и сажусь, скрестив ноги.

Она не входит, просто смотрит на меня.

– Я беспокоилась за тебя.

Все за меня беспокоятся. Кроме папы, который считает, что со мной всё в порядке.

Я не отвечаю, и Кеция продолжает:

– Знаешь, нет ничего страшного, что ты злишься на свою маму. Но ты должен знать, что она по-прежнему любит вас. Сильно. Понимаешь?

– Конечно, – отзываюсь я и пожимаю плечами. – Не нужно за меня беспокоиться. Я в полном порядке. Просто жду, пока освободится санузел. Ланни вечно застревает там на целый час. – Надеюсь, мой голос звучит как обычно. Нормально. Внутри я весь дрожу и чувствую себя так, словно разлетаюсь на части. «Я говорил с ним. Я слышал его голос. Я назвал его папой». Не знаю, что я ощущаю по этому поводу. Ликование, потому что проделал все незаметно. Ужас. Радость. Тревогу. Всё это одновременно.

Какая-то часть меня говорит, что теперь я могу избавиться от телефона. Я поговорил с папой. Это позади. Теперь я должен разбить телефон и зарыть обломки.

Но я не могу. Потому что это устройство в моем кармане – словно волшебная кнопка, которую я могу нажать и почувствовать себя… вроде как нормальным. Разве я могу избавиться от него? Но это рискованно. И если всплывет, все разозлятся на меня.

Я помню, как дрожал его голос, когда он попросил назвать его папой, как будто это единственное, чего он желал, и думаю: «А мне плевать, разозлятся они или нет».

Мне нужен мой отец. И теперь я думаю, что я тоже нужен ему. На самом деле.

* * *

Впервые за несколько недель я сплю крепко, и мне даже не снятся сны. Как будто папин голос заглушил внутри меня нечто, что все это время кричало изо всех сил.

И я знаю, что это, наверное, неправильно.

Когда на следующее утро мы просыпаемся, всё кажется обычным, кроме меня. Мы завтракаем вафлями и беконом. Я убеждаю старших разрешить мне попробовать кофе с большим количеством молока и сахара – и они соглашаются, – но не могу понять, нравится мне кофе или нет, хотя все равно допиваю до конца. Ланни пьет кофе только с молоком, а Хавьер и Кец вообще предпочитают черный.

– Почему вы не кладете ничего в кофе? – спрашиваю я их, просто чтобы поговорить о чем-нибудь.

Хавьер смеется и переглядывается с Кецией.

– Наверное, по одной и той же причине, – отвечает он. – Когда я служил в морпехах, мы считали удачей заполучить кофе вообще. И к нему почти никогда ничего не было. В рюкзаке не так много места, а когда ты несешь всё, что тебе нужно, на собственной спине… приходится отказаться от излишеств.

– Я привыкла к черному кофе в участке, – Кеция кивает. – Чаще всего пьешь его буквально на ходу. А сливок в автомате, как правило, нет, да и сахара тоже. Со временем просто привыкаешь к этому вкусу.

Это звучит по-взрослому. Может быть, когда-нибудь я тоже буду пить черный кофе.

Доев вафли, мы моем посуду, а потом я иду в ванную. Когда выхожу, Хавьера уже нет – он ушел на дневное дежурство в тир. Кеция остается с нами. Полагаю, хорошо, что в округе Нортона низкая преступность. В следующий час она получает два звонка, но ни один из них не важен настолько, чтобы она поменяла свои планы.

Ланни занята тем, что плетет из ниток какую-то фенечку. Она весь день старалась притворяться, что всё в порядке, что все круто, но раньше сестра ничем таким не занималась. Она даже не поднимает взгляд от своего плетения.

– Перестань на меня глазеть.

– Я не глазею.

– Нет, глазеешь. Тебе что, делать больше нечего?

– Мне надоело все время сидеть здесь.

– Просто будь терпеливым.

Я смеюсь, хотя и не очень весело.

– Правда? Когда это ты стала Святой Терпеливостью? Для тебя выждать полминуты, пока еда греется в микроволновке, – уже национальный кризис.

– Примерно тогда же, когда ты стал таким занудой, – отвечает Ланни.

– Для кого этот браслет?

Она пропускает одну прядку, шипит себе под нос и распускает узел.

– Для меня.

Наверняка это вранье. Ланни никогда в жизни не носила нитяных фенечек. Особенно черно-розовых. Черные – может быть. Но не розовые.

– Нет, не для тебя.

Несколько секунд она молчит, потом признаётся:

– Для подруги.

Я расспрашиваю ее только потому, что ей от этого не по себе. Она ерзает и бросает на меня горящие взгляды, словно говоря «прекрати это».

– Послушай, если ты делаешь его для Далии, это круто, ты же понимаешь.

Ланни поднимает голову и смотрит на меня долгим странным взглядом. Потом говорит:

– Для нее.

– Разве ты не ей разбила нос?

– Мы с ней дружим уже… уже давно.

Я пожимаю плечами:

– И все равно, при первой встрече ты расквасила ей нос. И вовсе не так уж давно. Еще и года не прошло.

Притворяюсь, будто читаю, но на самом деле слежу за сестрой. Она продолжает переделывать один узел снова и снова, потом рычит и разрывает браслет на клочки и вскакивает, уставившись в окно.

– Так она тебе действительно нравится?

– Может быть, – отвечает Ланни, и это на самом деле означает «да». Она скрещивает руки на груди. – Да. Это не твое дело.

– Не мое, пока ты не говоришь ей, где мы. – Я вижу, как она выпрямляется, отмечаю страницу закладкой и закрываю книгу. – Только не говори, что ты ей сказала! Ты же знаешь, что не должна говорить об этом никому. – Понижаю голос, чтобы Кеция не разобрала, о чем речь.

Ланни только пожимает плечами и стискивает зубы, словно ожидая, что я ее ударю.

– Это мамино правило, а мамы теперь нет. И кроме того – Далия никому не расскажет.

– Она расскажет всем! – Теперь я зол. Я не звонил никому из своих друзей. И не ходил встречаться с ними. Я точно исполнял всё, что велела мама. Ну… не считая телефона. Но всё, кроме этого. – Это к ней ты ходила, когда перелезала через ограду?

– Нет, я ходила… – Ланни задерживает дыхание и прикусывает губу, и я вижу слезы в ее глазах, но она сразу же вытирает их. – Я ходила посмотреть на наш дом, вот и всё. И встретила там ее. – Смотрит на меня так яростно и пронзительно, что мне кажется, будто она меня ударит. – Почему бы тебе снова не уткнуться в свою дурацкую книжку?

Я так зол, что хлопаю книгой о стол и говорю:

– Это твоя дурацкая книжка, ты что, даже не заметила?

Потому что так и есть. Эту книгу Ланни читала в тот день, когда наша жизнь стала неправильной. Она читала ее и даже не подняла взгляд, когда мама остановила машину по требованию полиции. И я тогда мог думать только о том, что же такого крутого в этой книге, раз она читала ее в тот день, когда маму арестовали, когда у нас отняли наш дом и нашего папу. Моя сестра читала эту книгу в тот последний день, когда еще не было никаких монстров и наши родители все еще защищали нас. Я спас эту книгу, когда она выбросила ее в мусор. Я хотел сохранить что-нибудь из нашего дома – хоть что-то.

Что-то из прежних времен.

И я сохранил эту книгу.

Теперь меня трясет. Я дышу часто, так часто, что у меня болит живот. Я читал и перечитывал эту книгу так долго, что из нее стали выпадать страницы, а две перекосились и торчат, как сломанные зубы.

Ланни протягивает руку и проводит пальцами по обложке, словно касаясь лица мертвого человека. Потом хватает книгу и идет к камину, и я понимаю, что она собирается сжечь ее! Бросаюсь к сестре, выхватываю у нее книгу и крепко прижимаю к груди.

Мы не говорим ни слова, просто смотрим друг на друга. А потом Ланни опускается на пол и начинает плакать. Я – ее брат. Мне надо попытаться успокоить ее. Но я этого не делаю.

Иду в свою комнату, захлопываю за собой дверь и запираю замок. Я все еще слышу плач Ланни. Расхаживаю туда-сюда, потом достаю из шкафа куртку, перчатки и шапку.

Кеция наблюдала за нашей ссорой из кухонного уголка, не вмешиваясь, и когда я выхожу из комнаты в зимней одежде, она говорит только:

– Там холодно, Коннор.

Но сейчас я не чувствую себя Коннором.

– Просто хочу выйти на свежий воздух, – отвечаю я ей. Бут, лениво валявшийся у горящего камина, поднимается и начинает бегать вокруг меня. – И он тоже.

Кеции это не нравится, но она все-таки кивает:

– Хорошо. Только внутри ограды. Не выходи за нее.

– Ладно.

Открывая дверь, я краем глаза вижу, как она обнимает за плечи мою сестру, которая рыдает так, словно у нее разрывается сердце.

Выхожу во двор. Кеция права, тут холодно – плотный сырой холод, от которого кажется, будто идет снег, хотя на самом деле снега нет. Тучи над головой темно-серого цвета и такие тяжелые, как будто вот-вот рухнут на нас. Над самыми макушками деревьев висит туман. На озере сегодня, наверное, тоже туманно, и оно уже начинает замерзать.

Бут прыгает вокруг меня; я поднимаю старый, сильно пожеванный теннисный мячик и кидаю ему. Когда он радостно вцепляется в игрушку, кладу книгу в карман и достаю телефон. На этот раз я уже не беспокоюсь и не думаю о всяких «что, если» и «почему нет». Я просто звоню на папин номер.

Он отвечает с первого звонка.

– Сын?

Ощущаю, как что-то давит на глаза, в горле встает комок, но я не собираюсь плакать, я не буду… а потом плачу, как плакала Ланни, и говорю:

– Я п-просто хочу, ч-чтобы всё вернулось…

В этом весь смысл. Я хочу обратно в наш дом в Уичито. Я хочу носить свое прежнее имя. Жить в нашем прежнем доме, и чтобы у меня были мама и папа, и чтобы все было правильно.

Голос папы звучит встревоженно, когда он спрашивает:

– Что-нибудь случилось, Брэйди? С тобой всё в порядке?

– Н-нет. – Это хороший ответ на оба этих вопроса. – Папа, ты где?

Я уже во второй раз называю его так, и сейчас это получается естественно. Мне нужно слышать его голос, слышать, что он на самом деле заботится обо мне.

– Ты же знаешь, что я не могу тебе этого сказать. Мне жаль, но не могу. Но ты можешь сказать мне, где ты сейчас. Я могу прийти и забрать тебя, если ты этого хочешь, – но только если ты хочешь, хорошо? Я никогда не сделаю этого без твоего разрешения.

Я пытаюсь вспомнить, когда мама в последний раз спрашивала у меня разрешения. Она не делала этого, когда перевозила нас или когда говорила, что теперь мы должны называться другими именами. Она не спросила разрешения, когда привезла нас сюда и уехала без нас. Мама приказывает. Она приказывает, она лжет, и она никогда не была той, кем притворялась.

А папа – спрашивает.

Но я не настолько глуп. Что бы я ни чувствовал сейчас, папа – беглый преступник, и я не могу просто сказать ему, где нахожусь. Не из-за себя, а из-за Ланни. Папа никогда не причинит мне вреда, я это знаю, но что-то внутри шепчет мне, что я не должен рисковать безопасностью Ланни.

– Сын? – Я молчал слишком долго, и голос папы опять дрожит, он кашляет. – Сын, я клянусь, что не сделаю тебе ничего плохого. Тебе не обязательно никуда со мной ехать. Я просто… просто хочу увидеть тебя, вот и всё. Я сильно по тебе скучаю. Ты важен для меня. Я хочу, чтобы ты это знал. Верил в это.

Я недостаточно важен для мамы, чтобы она осталась здесь. Но папа считает, что я для него достаточно важен, чтобы он рискнул быть пойманным, – лишь бы увидеть меня.

Это огромная разница.

– Я не смогу уехать с тобой, папа, – говорю я ему. Это больно, но честно. Я не хочу ему лгать. – Но я хочу увидеть тебя. Мы можем просто… поговорить? Лично?

Секунду он молчит, потом отвечает:

– Да. Да, я могу это сделать. Но, Брэйди мы должны быть очень осторожны. Если ты скажешь об этом кому-нибудь, даже своей сестре, то всё может раскрыться. Может приехать полиция, они застрелят меня, а ты ведь не хочешь этого, верно?

– Не хочу, – подтверждаю я, потом всхлипываю и вытираю нос рукавом. – Я никому не скажу.

– Даже своей сестре?

– Даже ей.

– Я люблю тебя. Ты это знаешь, да?

Я меняю тему:

– И… когда?

– Чтобы сказать, я должен сначала спросить тебя, где ты сейчас. Так пойдет?

Так вовсе не пойдет, но я все равно говорю:

– Я в Нортоне. В Теннесси.

Несколько секунд папа молчит, потом я слышу тихий короткий смех. Он звучит горько.

– Значит, она даже не увезла вас куда-нибудь подальше? Умно. Она знает, что все будут искать в других местах, не так близко оттуда, где вы жили раньше…

Я не хочу говорить об этом. О маме. От этого мне делается ужасно плохо.

– Так когда?

– Прямо сейчас, я не так уж далеко, – говорит он мне. – Послушай, сынок… мы можем встретиться там, где ты будешь чувствовать себя в безопасности. Можешь назвать такое место?

Я больше никогда и нигде не чувствую себя в безопасности, но не говорю ему этого. Пытаюсь что-нибудь придумать, но единственное, что приходит мне в голову, – то, что сказала Ланни: она встретилась с Далией возле нашего прежнего дома. Это безопасно – ну, в некотором роде. И так я не выдам ничего важного.

Поэтому я говорю ему:

– Приезжай к нашему старому дому в Стиллхауз-Лейк, у озера. Ты знаешь, где это?

– Могу найти.

– Когда?

– Я же сказал тебе – я неподалеку. Значит… как насчет пары часов?

Чтобы попасть туда, мне придется идти пешком, и это означает, что дорога займет не меньше часа. То есть меньше, если бежать бегом, но я не Ланни, я не люблю бегать.

– Ты так близко? – Неожиданно я чувствую себя странно. Как будто мне действительно не стоило говорить ничего. Не стоило просить о встрече. Я хочу отбросить телефон, вбежать в дом и сказать Кеции о том, что сделал. Я никогда не думал, что можно чего-то так сильно хотеть и одновременно бояться этого.

Должно быть, папа слышит это по моему голосу, потому что говорит:

– Я не хочу давить на тебя, малыш. Если ты хочешь подождать, я могу подождать. Я не отправлюсь искать тебя, клянусь. Я не буду звонить тебе первым. Но ты позвони мне, когда захочешь встретиться. Так лучше?

Я втягиваю столько воздуха, что задерживать дыхание больно. Жду, пока холодный воздух согреется, а потом выдыхаю его белым облачком.

– Хорошо, – говорю я. Его голос звучит совершенно нормально. Это я какой-то странный. Папа делает все возможное, чтобы дать мне понять, что я могу доверять ему, а я веду себя словно придурок. – Я буду там через два часа. Но, пап, со мной будет собака.

Он смеется:

– Я рад. Хочу, чтобы ты чувствовал себя в безопасности. Приводи Бута. Ставь номер сестры на кнопку срочного вызова. Делай все, что нужно, чтобы поверить в свою безопасность. Я не могу винить тебя в этом. – На секунду он умолкает, потом его голос меняется. Становится тише и немного мрачнее. – Но, Брэйди… если ты скажешь своей матери, или другим взрослым, или даже Ланни, ты подвергнешь меня серьезной опасности. Я же говорил тебе, что копы застрелят меня, как только увидят. Я доверяю тебе свою жизнь. Власть надо мной в твоих руках, сын.

Мне кажется, что я тону. Я хочу поступить правильно, но уже не знаю, как будет правильно. Он – мой отец. Он не просил ни о чем. Это я просил его. Он готов подвергнуться опасности ради меня.

И он любит меня. Я слышал это по тому, что он сказал и как он это сказал.

– Хорошо, – говорю я, и голос мой все еще звучит неуверенно, поэтому я повторяю, уже громче: – Хорошо. Встретимся там.

– Я люблю тебя, Брэйди, – говорит папа.

Я проглатываю очередную волну тревоги и отвечаю:

– Я тоже тебя люблю.

Завершаю звонок и убираю телефон. Бут подползает ко мне, все еще терзая теннисный мячик, и когда я опускаюсь на землю, он прижимается к моим ногам всем своим теплым телом. Я обнимаю его, Бут поворачивается и смотрит на меня большими карими глазами, продолжая жевать мячик, потом роняет его и слизывает слезы с моего лица.

– Я дурак, Бут? – спрашиваю я его. Он лишь продолжает лизать. – Я не должен туда ходить. Я должен кому-нибудь сказать.

Если я собираюсь это сделать, то должен действовать по-умному. Поэтому я возвращаюсь в дом и говорю Кеции, что у меня разболелся живот и я хочу лечь поспать. Она спрашивает меня, не дать ли мне какие-нибудь таблетки от боли в животе, но я отказываюсь так вежливо, как могу, и иду в свою комнату. Разбираю свою постель и кладу на нее одежду, чтобы это выглядело так, как будто я лежу и сплю. Потом пишу записку: «Извините, но я собираюсь встретиться с папой возле нашего прежнего дома. Пожалуйста, не сердитесь. Я разговаривал с ним и подумал, что мне нужно увидеть его. Я буду осторожен. Я возьму Бута».

Кладу записку поверх одежды. Так ее обязательно кто-нибудь найдет, если что-нибудь случится и я не вернусь. Внизу страницы приписываю номер того телефона, который дал мне папа. Так, на всякий случай. Потом запираю дверь, включаю телевизор, открываю окно и вылезаю наружу. Окно за собой я прикрываю. Свистом подзываю Бута к боковой стороне дома и застегиваю на его шее один из ошейников с поводком, которые Хавьер надевает на него, когда берет на прогулки за пределами двора. Бут, похоже, в восторге, однако упирается, когда я веду его к воротам и открываю их.

– Идем, мальчик, – шепчу я. – Идем же!

Мы не можем оставаться здесь. Если Ланни или Кеция выглянут в окно…

Тут Бут решает, что всё в порядке, и проскакивает в ворота, как будто думая, что нас ждет веселое приключение. Я закрываю ворота, и мы вбегаем в лес.

Дорога до Стиллхауз-Лейк длинная.

* * *

Наш дом разгромлен. Наверное, Ланни говорила об этом, но я не особо слушал. Я не взял с собой ключи, поэтому не могу попасть внутрь. Прячусь в тени сбоку от дома, пытаясь выглядеть как какой-нибудь местный мальчишка, который просто вышел прогуляться со своей собакой. Никого вокруг не видно. Холод и ощущение того, что вот-вот может пойти снег, отбивают у людей желание гулять у озера.

Я скучал по нему и теперь некоторое время сижу у стены дома и смотрю на воду. Над ней медленно плывет туманная дымка, сама вода выглядит густой и полупрозрачной. В ней уже плавает ледяная каша, а ночью она покроется сверху корочкой льда, но глубоко не промерзнет. Здесь красиво и совсем тихо, если не считать птичьего свиста и далекого жужжания бензопилы – видимо, кто-то заготавливает дрова на случай снежной бури.

Я верчу в пальцах телефон Брэйди и подумываю о том, чтобы позвонить папе и сказать: «Не приходи». Эта затея казалась мне нормальной раньше, когда я был сердит, напуган и расстроен. Теперь она кажется мне странной. Я не знаю, как правильно, но сейчас у меня такое ощущение, будто я совершаю ошибку.

Я уже собираюсь позвонить ему, но телефон Брэйди звонит сам. Я установил на него такой странный звонок, что пару секунд не могу понять, что это за звук. Мне кажется, будто это какая-то птица, но потом он снова свистит, и я быстро достаю его из кармана куртки и смотрю на номер.

«О черт!» Всерьез думаю о том, чтобы не отвечать, но потом нажимаю кнопку и подношу телефон к уху. Не успеваю я сказать «алло», как Ланни уже кричит:

– Ты вообще думаешь, что творишь, болван?! Где ты?

– Ланни…

– Я нашла твою дурацкую записку. Я пришла будить тебя к ужину и… о боже, Коннор, ты где? Где ты сейчас? – Моя сестра по-прежнему кричит, но я понимаю, что она испугана. По-настоящему испугана.

«Брэйди, – думаю я. – Меня зовут Брэйди». Но вслух этого не говорю.

– Со мной всё в порядке, – говорю я ей. – Просто хочу увидеть его. Он будет здесь через несколько минут. Я просто хочу поговорить с ним, а потом вернусь. И кроме того, со мной Бут. Всё в порядке.

– Папа – убийца, и ты не знаешь его! Ты его едва помнишь! Коннор, пообещай мне, что ты вернешься прямо сейчас и…

Ланни умолкает. То есть она продолжает говорить, но в трубке трещат помехи, и ее голос отдаляется. Я понимаю, что кто-то забрал его у нее. Смутно слышу отдаленные голоса: Ланни и Кеция. «Что происходит? Где он?»

Ланни ничего не сказала Кеции, прежде чем позвонить мне.

Еще несколько секунд тишины – наверное, Кеция читает записку. Потом она говорит в трубку спокойным голосом:

– Коннор, ты сейчас возле вашего прежнего дома?

– Да, – отвечаю я.

– Твой отец уже там?

– Нет.

– Хорошо. Вот что я прошу тебя сейчас сделать. Я хочу, чтобы ты подошел к ближайшему дому по соседству и постучался. Попроси впустить тебя в дом. Я вышлю патрульную машину и сама приеду так быстро, как только смогу.

Она говорит это таким тоном… это не просто приказ, это констатация факта. Я собираюсь подчиниться ее приказу. Она кажется спокойной, уверенной, держащей все под контролем, и это напоминает мне о том, как иногда разговаривает моя мама.

– Но я хочу поговорить с ним, – говорю я ей. – Вот и всё. Пожалуйста, не вызывай полицию. – Я знаю, что она должна это сделать, она полицейский детектив, и я всё испортил, оставив эту дурацкую записку, потому что Кеции придется сообщить об этом. Я подверг своего папу опасности. – Пожалуйста, не надо в него стрелять!

– Коннор, никто не собирается причинять ему вред, – говорит она мне, и это ложь. Кеция не стои́т на месте: я слышу, как хлопает дверь, дыхание Кеции становится чаще, но голос ее остается ровным. – Твой отец был обвинен в очень серьезных преступлениях, он опасный человек. И должен находиться в тюрьме, чтобы он не мог никому сделать плохо. Ты идешь к соседям? Я не слышу, чтобы ты куда-нибудь шел. Тебе нужно немедленно добраться до ближайшего жилого дома.

Я делаю три или четыре шага прочь от нашего дома. Ближайшие соседи живут за холмом, поблизости от развилки дороги. Я двигаюсь медленно.

– Я иду, – говорю Кеции.

Слышу, как там, у нее, заводится машина.

– Коннор, я буду оставаться с тобой на связи, – говорит она. – Послушай, ты что, шел пешком всю дорогу от хижины? Это долгий путь. Ты не устал?

Мне кажется, Кеция продолжает говорить, чтобы и я, и она оставались спокойными. Я делаю еще четыре или пять шагов, потом останавливаюсь, потому что слышу, как она шепотом обращается к моей сестре. Наверное, думает, что я ничего не разберу, но у меня очень острый слух. «Как у летучей мыши» – так говорит Ланни.

Кеция велит Ланни позвонить с ее телефона в полицейское управление Нортона.

До меня доходит, что я теперь приманка, что они собираются арестовать моего папу и всё это будет моя вина. Потому что я сделал всё это, и, когда он приедет и его схватят, он будет винить меня.

Я не иду к соседнему дому. Прерываю связь с Кецией. Несколько секунд стою перед нашим домом и размышляю. Кто-то разбил переднее окно, и жалюзи колышутся на холодном ветру с озера, шурша, как сухие листья. Я набираю номер папы. Он не отвечает. Снова включается автоответчик, и я говорю, чтобы папа не приходил, но написал мне, когда получит это сообщение.

Проходят минуты. Долгие минуты. Я постоянно проверяю, но от папы нет ни эсэмэсок, ни звонков.

Пятнадцать минут. Кеции не понадобится много времени, чтобы добраться сюда, даже если нортонская полиция задержится.

Снова звоню на номер папы. «Ну же, давай…»

Снова слышится безликий голос автоответчика, и я выпаливаю:

– Папа, пожалуйста, не приходи, прости, не делай этого, пожалуйста, не надо, полиция ищет тебя…

Телефон звонит, и всплывающее окно спрашивает меня, хочу ли я повесить трубку и принять новый звонок. Кеция. Я хватаю телефон и бегу вперед, к берегу ледяного озера. Снова пытаюсь позвонить на папин номер. Снова. И снова. Попав на автоответчик в последний раз, говорю:

– Я сейчас выброшу этот телефон, папа. Я не хочу, чтобы они нашли тебя по нему! Пожалуйста, не приезжай сюда!

Забрасываю телефон в озеро – так далеко, как только могу. Он падает, потом пробивает тонкую корочку льда на поверхности воды. И исчезает – без звука, без кругов на воде. Слишком холодно даже для мелкой ряби.

Я слышу шум мотора и думаю: «Полиция приехала» – и поворачиваюсь, чтобы принять свое наказание.

Бут стоит в напряженной позе, глядя на дорогу и растянув поводок на всю длину.

Это не полицейская машина. И даже не машина без опознавательных знаков, на какой ездит Кеция. Это белый фургон, высокий, длинный, с кузовом без окон. Он весь в грязных пятнах, как будто долго ехал по грунтовым дорогам.

За рулем сидит мужчина в черной куртке с наброшенным на голову капюшоном. Он паркуется на дороге и выходит. Я не вижу его лица, но знаю, кто это. Кто это должен быть.

Время замедляется. Я знаю, что на самом деле оно этого не делает, но сейчас мне так кажется. Я словно оказался в одном из фильмов, где все происходит в замедленной съемке и герой успевает убраться с пути летящей пули. Только тут нет пуль.

Я не могу сообразить, что мне делать. Часть меня говорит «беги», и эта часть достаточно сильна, чтобы заставить меня сделать пару шагов прочь. Но куда мне бежать? Позади меня озеро. Надо броситься влево, мимо фургона, и бежать к дому соседей, как сказала Кеция. Но другая, еще более сильная часть меня, говорит: «Останься. Это твой папа».

Мужчина останавливается в нескольких футах от меня и снимает капюшон. Это не мой отец, и теперь мне становится страшно, но я не могу даже шевельнуться.

Этот человек намного старше моего папы, голова у него лысая сверху, а по бокам покрыта густыми белыми волосами. У него злые глаза мутно-коричневого цвета, и когда он улыбается, то выглядит это как оскал.

– Привет, Брэйди, – говорит он. У него теннессийский акцент, как будто он из местных. – Твой папа послал меня забрать тебя. Тебе нужно сейчас поехать со мной, и я отвезу тебя к нему.

Слышу вдали вой. Полицейская сирена. Это всё неправильно, и я не понимаю, почему папа не приехал. Он испугался? Он не поверил мне? Быть может, он прав, потому что я все испортил, оставив ту записку… Это моя вина.

Сирены все еще где-то далеко.

Бут рычит. Это низкий раскатистый звук, которого я прежде не слышал – такого не слышал. То, как он рычал на нас, когда мы только-только приехали к Хавьеру, – это была игра, но сейчас Бут не играет. Я смотрю на него, а он смотрит на мужчину и раздвигает губы, обнажая длинные крепкие клыки.

– Сынок, скажи этому псу, чтобы прекратил. – Человек пытается улыбнуться. – Я же сказал – меня послал твой папа. Но я не собираюсь драться с этим псом. Если он подойдет ближе, я его убью.

У него пистолет, теперь я это вижу – засунут под пояс джинсов. Он кладет руку на рукоять.

Бут разражается громким, страшным лаем и бросается вперед, дергая за поводок. Пес такой большой и сильный, что я не могу его удержать.

– Бут, нет! – кричу я, но он меня не слушается. Несется вперед, едва касаясь земли, как будто летит.

Человек выхватывает пистолет, но это вовсе не пистолет, потому что, когда Бут прыгает ему на грудь, он прикладывает эту штуку к груди пса, и я слышу что-то вроде шипения или жужжания. Бут вскрикивает, высоко и страшно, и боком падает на землю. Лапы его дергаются, голова запрокидывается. Глаза у него круглые и дикие.

Я кричу и кидаюсь к нему, но человек встает у меня на пути, хватает меня за руку выше локтя и разворачивает. Ногти у него длинные и грязные, и он не мой отец. Почему-то всё пошло неправильно. Бут ранен, и я ни за что не должен оказаться в этом фургоне, мама всегда говорила нам не садиться в машины к чужим людям, а если нас попытаются усадить силой – кричать, звать на помощь и сопротивляться на каждом шагу.

Кричу и пытаюсь вырваться, но он обхватывает меня обеими руками и отрывает от земли. Я извиваюсь, но мои руки крепко прижаты к бокам. Я пинаю его. Бут по-прежнему дергается и слабо повизгивает, словно от боли.

– А ну, заткнись, сопляк чокнутый! – рявкает на меня человек; изо рта у него пахнет зубной пастой и кофе. – Или ты заткнешься, или я тебя сейчас вырублю, понял? Копы едут! У нас нет времени на твои дурацкие взбрыки. Разве ты не хочешь увидеть своего папочку?

Я продолжаю пинаться. Он не может зажать мне рот, не выпустив мои руки, и я начинаю снова кричать, но человек тащит меня к фургону, и если меня даже кто-то услышит, то не успеет добраться сюда вовремя. Я должен что-то сделать.

«Мама не позволила бы, чтобы с ней такое случилось». О папе я совсем не думаю. Я думаю о своей матери, которая всегда, всегда стояла между нами и опасностью. Она не сдалась бы. И я тоже не сдамся.

Снова пинаю его, еще сильнее, и пятка моего ботинка попадает ему прямо в пах. Я слышу, как в моем колене что-то щелкает, его пронзает боль, но мне плевать – главное, что он кричит и отпускает меня. Едва коснувшись ногами дороги, я бросаюсь бежать. Слышу вой сирен. Вижу, как в воздух взлетает пыль за ближайшим холмом. Они уже почти здесь.

Но не успеваю я пробежать и десяти шагов, как этот человек чем-то ударяет меня сзади. Шатаясь, я прохожу еще два шага, а потом падаю.

Все становится серым и мягким, а потом красным от боли, и я больше не могу думать. Чувствую, как он тащит меня за ноги.

Вой сирены становится все громче и громче, и я думаю, что мне это только кажется, и тут я вижу, как из-за холма на полной скорости вылетает черная машина Кеции и мчится к нам, мигая красными и синими огнями, встроенными в переднюю решетку.

Я не могу позволить, чтобы меня затащили в фургон. Я это знаю. Извиваюсь и пытаюсь выдрать ногу из рук этого человека – или хотя бы заставить его пошатнуться. Я вижу, как Кеция распахивает дверь и выскакивает на дорогу едва ли не прежде, чем машина останавливается. В следующую секунду у нее уже в руке пистолет, она наводит его на этого человека и выкрикивает:

– Это полиция! Немедленно отпустите мальчика!

Вторая дверь тоже открывается, и Ланни бросается ко мне. Ей не следовало приезжать сюда и тем более вылезать из машины, но она это сделала. И сейчас бежит прямо на нас.

Она перекрывает Кеции линию выстрела.

Ланни выкрикивает мое имя – Брэйди, не Коннор, потому что она ужасно зла и напугана, – и бросается на человека, волокущего меня, с такой силой, что он разжимает руки и моя голова с размаха ударяется о дорогу. Окружающий мир снова делается мягким. Я пытаюсь подняться, но все вокруг вращается, и я не могу добраться до Ланни, которая дерется с человеком в куртке. Вижу Бута: он пытается встать на трясущиеся лапы и лает, но лай звучит странно, сдавленно, и я понимаю, что пес тоже не сможет нам помочь.

Кеция стреляет в воздух и выкрикивает:

– Ланни, ложись, черт побери!

Та пытается выполнить приказ, но тут мужчина хватает ее за волосы и дергает назад, прикрываясь ею. Задом наперед карабкается в открытые двери фургона и тащит мою сестру за собой. Я снова слышу тот жужжащий звук. Это шокер.

Я пытаюсь прийти ей на помощь, стараюсь изо всех сил, но он уже дотащил ее до передней части фургона и теперь залезает на водительское сиденье, а я не могу помочь своей сестре…

Фургон, визжа шинами, срывается с места. Водитель даже не закрыл задние дверцы, и они мотаются туда-сюда, пока не захлопываются сами, когда он на скорости пролетает поворот возле хижины Сэма Кейда. Он едет на другую сторону озера.

Он удирает.

Кеция неожиданно оказывается рядом, я чувствую, как ее теплая ладонь касается моего лица, поворачивает мою голову к свету, чтобы посмотреть, сильно ли я ранен. Мне кажется, у меня разбита голова, но я не знаю точно. Я могу думать только об одном: «Это сделал я». Должно быть, я говорю это вслух, потому что Кеция прижимает ладонь к моему лбу и говорит:

– Нет, мальчик, ты ничего такого не сделал. Все будет в порядке. Мы найдем ее. Просто успокойся, все будет хорошо. – Голос ее дрожит, она достает свой сотовый телефон и звонит кому-то: – Черт бы вас взял, где мое подкрепление?! Белый фургон, едет вокруг озера. Похищение несовершеннолетней, повторяю, похищение несовершеннолетней, жертва – Ланни Проктор, белая девушка четырнадцати лет, одета в джинсы и красную куртку, волосы черные. Как поняли?

Голова моя болит так сильно, что я не могу удержать рвоту. Чувствую, как старая книга Ланни впивается мне в ребра. Бут, хромая, ковыляет ко мне и начинает лизать мое лицо.

А потом я больше ничего не чувствую.

22

Гвен

Боль приходит медленной, густой волной.

Сначала это просто красная стена, сигнал от всего моего тела, что что-то не в порядке, а потом она немного отступает, и я начинаю распознавать отдельные вспышки: правую лодыжку дергает горячими толчками в такт ударам пульса. Левое запястье. Правое колено. Челюсть, хотя я не помню, чтобы по ней попадало, но в настоящей драке такого и не чувствуешь, все превращается в размытое движение. Плечи ужасно ноют.

У меня во рту полоса ткани, затянутая достаточно туго, чтобы втиснуться между зубами.

Кляп. Так вот почему болит челюсть.

Я помню… что я помню? Комната в мотеле. Человек в маске Мэлвина. Шокер. Фургон. Всё кажется далеким и смазанным, но я знаю, что оно настоящее, потому что вызывает у меня ужас. Кошмары не пугают тебя после пробуждения.

Пугают воспоминания.

Я помню, что находилась в фургоне. Прикованная… чем-то. Помню звон цепей. Мы ехали, потом остановились. Фургон поехал вверх по крутому уклону, а потом вокруг стало очень, очень темно, и мы снова начали двигаться.

Помню фонарик, направленный мне в глаза, такой яркий, что было больно, и укол в руку. Я осознаю́ – он что-то мне ввел. Может быть, не один раз, чтобы держать меня усыпленной. Это объясняет ужасный горький вкус во рту – словно отравленный мел. Я так хочу пить, что губы у меня потрескались, горло ужасно саднит. Не могу добыть достаточно слюны, чтобы сглотнуть.

Я нахожусь в темноте, и мне так холодно, что меня бьет судорожная дрожь, несмотря на то что я завернута в одеяло. Я уже не в фургоне.

Я в ящике. Лежу, скорчившись, ноги прижаты к груди, руки скованы за спиной. Вот почему у меня ноют плечи. В голове пульсирует такая боль, что я желаю, чтобы кто-нибудь уже отрубил мне эту голову ко всем чертям и прекратил пытку; полагаю, это последствие снотворных препаратов. Кругом непроглядная тьма, и я не вижу ящик, в котором нахожусь, но когда я царапаю пальцами поверхность у меня за спиной, то нащупываю шершавое дерево. Занозистое. Воздух спертый, но я ощущаю сквозняк, доносящийся с одной стороны. В ящике проделаны отверстия для дыхания, и когда я изворачиваюсь и смотрю в ту сторону, то вижу тусклый свет.

Забавно, сколько душевных сил придает даже такой слабый лучик надежды.

«Ладно, – говорю я себе. – Ты замерзла, ты ранена, но все еще жива. Первая задача: выбраться из этого ящика». Гадаю, не бросили ли меня где-нибудь умирать долгой и мучительной смертью. Но это не в стиле Мэлвина. Если он не может увидеть этого и приложить к этому руку, просто убить меня ему недостаточно. А я знаю, что это его рук дело. Если кто-то и желает видеть меня мертвой, так это мой бывший муж.

Пытаюсь привстать и вытолкнуть изнутри крышку ящика, но в этом тесном пространстве просто не могу развернуться. Пытаюсь упереться ногами в боковые стенки, но ящик слишком мал.

Пробую кричать. Но удается издать лишь отрывистый, приглушенный крик, который не расслышишь даже на расстоянии фута – а вокруг царит рев двигателей и лязг механизмов.

Теперь, когда у меня в голове проясняется, я понимаю, что это ревут не машины. Это самолеты. Я в аэропорту.

Снова начинаю кричать, стараясь, чтобы меня услышали. Пытаюсь раскачивать ящик, но он тяжелый, а мне не хватает места для того, чтобы перемещать свой вес.

Мой локоть ударяется о стенку ящика. От удара в локте словно взрывается крошечный заряд динамита, передаваясь по нервам в мое ноющее плечо, но я ударяю снова, уже сильнее. Может быть, кто-нибудь услышит, как я стучу.

И кто-то слышит. Крышка поднимается, и на меня светят фонариком. Я ничего не вижу за этим светом. Могу лишь глухо кричать, прося о помощи, и пытаться приподняться.

А потом я слышу мужской голос, который говорит:

– Утихомирь ее и держи под препаратами, пока не прибудем на место.

– Это слишком большая доза, – отвечает другой голос. Я не могу узнать ни один из них. – Есть риск, что у нее перестанут работать сердце или легкие. Если мы ее убьем…

– Черт, да. Хорошо. Дай ей столько, сколько сочтешь нужным. Когда приземлимся, можно будет ввести еще.

«Нет-нет-нет…» Мое сердце начинает колотиться быстрее, в кровь впрыскивается адреналин, и я упираюсь плечами в занозистое дерево и ползу вверх, отчаянно пытаясь выбраться из ящика.

Меня прошивает разряд шокера, и я падаю. И почти не чувствую укол шприца.

К тому времени, как ящик снова закрывается, я уже уплываю на темной волне, и единственное, за что я цепляюсь, единственное, что имеет значение, – это видение двух лиц.

Моя дочь. Мой сын.

Если эти воспоминания – последнее, что мне суждено узреть в этой жизни, может быть, этого достаточно.

23

Ланни

Я прихожу в себя в темноте, и в первую секунду мне кажется, что я снова в той тесной маленькой камере в подвале горной хижины офицера Грэма. Тянусь к брату.

Коннора здесь нет.

В голове у меня бьется тошнотворный фиолетово-красный пульс, и мой желудок сжимается в такт ему. Я не помню, что произошло. Помню лишь, что увидела, как Брэйди борется с каким-то мужчиной, и побежала спасать брата, а потом…

Что потом? Я не могу собраться с мыслями, они ускользают, словно вода. Я вспоминаю, что в конце концов мужчина ударил меня шокером. А потом стукнул меня, потому что я все равно пыталась подняться.

«Брэйди! С ним всё в порядке?» Вспоминаю, что не должна называть его так. Его зовут Коннор. Неужели я назвала его Брэйди, когда окликнула его? Кажется, это я помню.

Там был кто-то еще…

Кеция. Воспоминания разом возвращаются ко мне. Резко тормозит машина, я распахиваю дверцу и бегу к брату. Кеция… выхватывает пистолет.

Я перекрыла Кеции линию огня. Мама меня убьет; она всегда учила нас не делать подобных глупостей. С очередным приливом тошноты понимаю, что хочу, чтобы мама была здесь. Я хочу, чтобы она обняла меня и сказала, что всё в порядке, что со мной всё будет хорошо.

Потому что теперь я осознаю, что нахожусь в большом металлическом пространстве, которое подпрыгивает и раскачивается туда-сюда. Слышу гул мотора и прочие дорожные шумы, а моя голова болезненно бьется о металл. Пытаюсь подложить под нее руку, чтобы смягчить удары, но, когда моя голова ударяется о костяшки пальцев, это тоже больно. Я боюсь выдать ему – кем бы этот «он» ни был, – что очнулась, поэтому приоткрываю глаза лишь чуть-чуть, достаточно для того, чтобы видеть смутные, расплывчатые очертания окружающей обстановки.

Я в кузове фургона. На полу лежит какой-то ковер и старое флисовое одеяло. К боковой стене приварены цепи. На каждом ухабе – а их на дороге множество – эти цепи подпрыгивают и с лязгом падают обратно.

Но я не скована. Я проверяю это, пытаясь пошевелить руками и ногами. Может быть, ему не хватило времени.

Может быть, он боялся, что его поймают.

«Я здесь. Коннора нет. Это значит, что он спасся. Он в безопасности». Я испугана – испугана до смерти, – но испытываю свирепую гордость от того, что сражалась за него. Если со мной что-то и случится, я, по крайней мере, не подвела Коннора. Никто не сможет отнять этого у меня.

Слышу, как водитель что-то бормочет. Он разговаривает с кем-то по сотовому телефону.

– Я тебе говорю, всё пошло не так, как ты сказал… Да, этот пес доставил мне до хрена проблем! А потом пацан не захотел идти, что бы ты там ни думал. А потом явилась эта девка, и с ней баба-коп – я на такое не подписывался, знаешь ли. Мое дело – только транспортировка. И всё. Я не собираюсь связываться с… Нет! Можешь засунуть свой поганый бонус себе в задницу и отвянуть от меня!

Мы едем вверх по склону по неровной дороге. «Горный проселок, – думаю я. – Что-то в этом роде». Мы не можем быть далеко от Нортона, но тут на сотни миль тянется глухомань, и если он ухитрился выскользнуть за пределы Стиллхауз-Лейк до того, как полиция перекрыла дорогу…

Он разговаривает по сотовому телефону. Это что-то значит. Мой ноющий, тормозящий мозг наконец напоминает мне, почему это важно: потому что у меня тоже есть мобильник. Я медленно сдвигаю левую руку вниз, вниз, к карману моей куртки.

Мой телефон исчез.

Проверяю правый карман, на тот случай, если забыла, куда сунула мобильник. Телефона нет и там. Наверное, он выкинул его. Это «101 Правило Похитителя», напоминаю я себе. Я изучала всё это – хотела знать на тот случай, если отец когда-нибудь явится за нами. Первым делом они выкидывают сотовые телефоны, чтобы их нельзя было отследить. Потом…

Я стараюсь не думать об этом «потом».

С кем он разговаривает? Этот вопрос медленно просачивается мне в голову, и я понимаю, что это важно. То, что я смогу узнать сейчас, потом может очень пригодиться. Этот человек – не мой жуткий отец, он… просто какой-то случайный ползучий гад. Сильный, быстрый, но все равно ползучий гад. Мама перехитрила бы его. Папа отрубил бы ему голову и даже не остановился бы. Я – дочь двух страшных, очень страшных людей, и сейчас я должна это помнить. У меня есть сила.

Я просто должна понять, как ее использовать.

«Ты ребенок, – хнычет кто-то в глубине моего мозга. – У тебя нет никакой силы. Ты умрешь». Я знаю этот голос. Тот же самый голос говорил мне, что я провалю следующий экзамен, или что я недостаточно красивая, или что я никогда не буду счастлива и должна просто взять и сдаться. Иногда я прислушивалась к нему. Однажды сидела в ванне с флакончиком таблеток, отсчитывала их и думала, что будет лучше, если… но я знала, что лучше не будет. Моя жизнь чего-то сто́ит. Я заткнула этот голос в тот день в ванной, и я затыкаю его сейчас.

Я выживу.

– Послушай, мне по сараю твоя чертова месть; ты мне должен, и лучше тебе сейчас снять этих копов у меня с хвоста, потому что, если они меня зацапают, я расскажу им все до последнего, а уж поверь, этого достаточно, чтобы… – Он на секунду умолкает. Я чувствую, что фургон замедляет ход, как будто он слегка отпустил педаль газа. – Хм… нет, нет, какого хрена, она мне не нужна, что я буду с ней делать? Я не один из этих поганых извращенцев!

Я пытаюсь запомнить всё, что он говорит. Хотелось бы мне, чтобы он назвал имя. Любое имя.

А потом он называет, хотя не совсем имя.

– Да ни за что. Я совершенно точно знаю, что не собираюсь рисковать и везти ее всю дорогу до самой Атланты, так что она отправится в яму. И мне плевать, чего хочет этот старый козел.

Он просто обрывает звонок. Я слышу, как он кидает телефон на сиденье рядом с собой. Кузов отделен от передней части фургона толстой металлической пластиной, так что я ни за что не смогу перегнуться через нее и схватить телефон. Мне нужно выбраться и убежать.

Фургон по-прежнему едет вверх. Я начинаю сползать назад, надеясь, что это выглядит так, будто мое тело перемещается само – от вибрации и наклона. Я не поднимаю голову, держа ее слегка повернутой набок, на тот случай, если похититель смотрит в зеркало заднего вида.

Он бормочет что-то себе под нос, но я разбираю только одно слово из десяти: «… дурак… тюрьма… Атланта…» Он имеет в виду не мое полное имя – Атланта Проктор, – а название города.

Мой ботинок касается чего-то твердого. Я уперлась ногами в заднюю дверь.

Позволяю, чтобы боковая качка фургона слегка сместила меня и я могла получше видеть двери. Изнутри они закрыты на самый простой замок с ручкой. Но, может быть, он запер их на какую-нибудь задвижку снаружи? Как только он увидит, что я тянусь к ручке, то поймет, что я пришла в себя, и я не знаю, что он тогда сделает. Он не стал стрелять в меня или пырять ножом на глазах у Кеции, но Кеции здесь нет.

Я не могу ждать – положение может ухудшиться. Если дверь заперта сейчас, она будет заперта и тогда, когда фургон остановится.

Рывком сажусь, хватаю за ручку и дергаю.

Дверца не заперта – я слышу, как она смещается, – но ее заклинило.

– Эй! – кричит водитель, и я понимаю, что время на исходе. Падаю на спину, подтягиваю ноги к груди и изо всех сил ударяю ими в дверь. Один раз. Другой.

Обе двери распахиваются.

Фургон останавливается, но я бросаюсь наружу и приземляюсь на неровную грязную дорогу. И не медлю. Бегу.

Старик выскакивает с водительского места и пытается схватить меня, но я легко оставляю его позади. Я бегу, как бегает моя мама, – словно за мной гонится сама смерть. Я не оглядываюсь, пока дорога не сворачивает, и только тогда рискую бросить взгляд назад.

Он снова сел за руль и теперь разворачивает фургон.

«Черт!»

Я нахожусь на широком отлогом холме и не вижу ничего, кроме деревьев и грязной полосы дороги. Но сейчас это не имеет значения. Если я останусь здесь, фургон догонит меня. Я должна уйти с дороги. Я дрожу, кожа у меня зудит, как будто я сгорела на солнце и искусана муравьями – возможно, это последствия шокера. Мне трудно думать, но я должна попытаться, потому что никто не знает, где я сейчас, я совсем одна, и всё, чего мне хочется, – это закричать, убежать и найти маму…

«Мама!» Я потратила столько сил на то, чтобы злиться на нее, но она первая, о ком я думаю сейчас. И единственная. И неожиданно я чувствую себя спокойнее, как будто она стоит здесь, рядом со мной. Слышу ее голос: «Ты должна бежать, дочка. Уходи с дороги. Уходи сейчас же».

Я втягиваю воздух и ступаю из холодной, ухабистой колеи в зимнюю траву. Бегу, спотыкаясь, когда узловатые мертвые стебли хватают меня за ноги. Слышу, как фургон едет обратно вниз по дороге, но не замедляю бег, просто не могу. Бегу так, словно от этого зависит моя жизнь, потому что она действительно от этого зависит, – и неожиданно оказываюсь в холодной, густой тени леса.

Я захожу достаточно далеко, чтобы меня не было видно с дороги, потом пригибаюсь к земле. Меня по-прежнему бьет дрожь, и я не уверена, что смогу быстро бежать по этому лесу: сквозь густые кроны деревьев проникает не так уж много света. Я не могу позволить себе упасть, разбить голову, сломать ногу. Я должна двигаться осторожно. Жаль, что у меня нет фонарика или хотя бы телефона, каким бы тусклым ни был свет его экрана; но у меня ничего нет. Мне становится страшно, дрожь усиливается, и я чувствую холод даже сквозь толстую куртку. Красную куртку. «Какого черта я надела эту дурацкую красную куртку?» Но я не могу снять и бросить ее. Я замерзну.

«Мама, помоги мне!»

На этот раз ее голос не приходит ко мне, зато приходит теплое чувство безопасности. Мама не паникует. Она строит планы. Она находит оружие и готовится, а когда приходит время сражаться – сражается. Сейчас я должна стать ею.

Продолжаю медленно идти, забираясь все глубже в лесную темноту. Нахожу отличную сломанную ветку, длиной и толщиной примерно с бейсбольную биту. И даже лучше, потому что у нее такой острый обломанный конец. Беру ее в руки и иду дальше. Я не могу разобрать, в каком направлении иду, – тучи слишком плотные. Начинаю высматривать мох – кажется, он растет с северной стороны стволов? – и когда нахожу его, то начинаю забирать в том направлении, где, по моим расчетам, должен находиться Нортон. Всё, что мне нужно, – это выйти на шоссе и тормознуть кого-нибудь.

Фургон тоже продолжает движение. Я слышу, как он едет вниз по дороге, гремя и скрипя, визжа тормозами на поворотах.

Я останавливаюсь, когда осознаю́, что делаю именно то, чего он от меня ожидает. Я направляюсь в Нортон, к безопасности. Вниз по холму.

Но судя по взгляду, брошенному мною на дорогу, за тем поворотом она пересекает тропу, по которой я иду. Он сможет найти меня. Деревья здесь растут густо, но я уже вижу, что к подножию холма они редеют. Моя красная куртка там будет светиться, как факел.

Мне нужно идти вверх. Он вез меня куда-то, верно? Может быть, даже туда, где живет. И если это хижина или что-то вроде того, там может оказаться телефон, компьютер, даже рация.

Я не хочу этого делать. Меня подташнивает от страха, когда я сворачиваю прочь от того, что выглядит безопасным направлением, и иду в холодную темную неизвестность. Но знаю: это именно то, чего он не ожидает.

Я стараюсь держаться в гуще леса, но продолжаю следить за дорогой. Фургон не возвращается. Может быть, он поджидает меня у подножия холма. Я начинаю чувствовать себя лучше; дрожь утихает, и хотя я по-прежнему испугана, у меня, по крайней мере, есть дубинка и меня больше не шатает.

Если что-нибудь случится, я побегу. Я быстрая. Я сумею удрать.

Замечаю что-то впереди. Это «что-то» металлическое, похожее на ограду. Сердце у меня ёкает, потом начинает биться быстрее, потому что если есть ограда, значит, за ней тоже что-то есть. На холме действительно что-то есть.

Снова окидываю взглядом дорогу. На изрядном расстоянии вижу отблеск – наверное, это фургон. Он очень далеко внизу. Я должна рискнуть. Если выйду на дорогу, то смогу двигаться быстрее.

Я выхожу из укрытия и бегу так быстро, что мне кажется, будто мои сухожилия вот-вот лопнут, но мое тело знает, как правильно бежать, оно натренировано для этого и само переходит на легкие, экономные движения для дальнего забега. Склон довольно круто поднимается вверх, и уже на половине пути мои легкие начинают гореть, но я огибаю широкий поворот и вижу, что дорога здесь делает круговую петлю.

Конец пути.

Передо мной забор из сваренных вместе кусков металла, местами проржавевших почти до толщины бумаги. На нем висят древние знаки «НЕ ВХОДИТЬ!» и «ПРОХОД ЗАПРЕЩЕН!»; один из них держится на ржавом хрупком болте, который выглядит так, словно вот-вот сломается. Но я не вижу, что творится по другую сторону забора. Перелезаю через него и прислушиваюсь – не раздастся ли собачий лай. Собаки могут выдать мое присутствие, к тому же я не уверена, что смогу убежать от них. Пригибаюсь, держась в тени деревьев, которые за забором растут все так же густо, и бегу параллельно едва видимой ухабистой дороге, которая ведет прямиком к шлагбауму. Я не уверена, что должна идти туда, но твердо знаю одно: если заблужусь в лесу, в темноте, по такой погоде, то умру. Когда пойдет снег, я замерзну насмерть, это можно сказать точно.

Я замечаю хижину лишь благодаря блеску разбитого стекла вдали. Это просевшее, полуразрушенное строение с выбитыми окнами и распахнутой настежь дверью. Здесь никто не живет. Не живет уже много лет. Я замедляю шаг и внимательно смотрю на хижину, потому что абсолютно уверена: если где-то и могут водиться привидения, то именно в таком месте. От здания исходит жуткое ощущение, своего рода ужасное притяжение. «Здесь умирали люди. Ты можешь услышать их крики».

«Вперед, – говорю я себе. – Даже если здесь нет телефона, ты все еще можешь спуститься с горы. Но сначала проверь».

Я пересекаю заросшую сорняками площадку, бывшую когда-то двором. Среди стеблей виднеется круглая крышка – наверное, здесь прежде был колодец для воды или канализационная скважина. С боковой стороны дома разросся шиповник, из переплетения веток торчат шипы размером с коготь дикой кошки. Сейчас кустарник, конечно же, не цветет.

Дверь открыта, и я захожу в дом. Сердце мое колотится, и я уверена, что кто-то сидит внутри и ждет. Мне ужасно хочется бежать прочь, так что даже ноги трясутся. Но я ступаю во тьму – и едва не кричу, когда замечаю в углу блеск чего-то похожего на глаз.

Это не глаз, это видеокамера. Техническая новинка, а не изделие семидесятых годов, какое можно было бы ожидать найти в этой хижине. И еще я вижу осветительные приборы, подключенные к маленькому дизельному генератору. «Что это за чертовщина?» Ощущение ужаса настолько сильно, что я физически чувствую его вкус, и всё, всё вокруг говорит мне, что надо бежать, выбираться отсюда и не возвращаться никогда.

Я замираю, когда вижу у противоположной стены комнаты кровать под нежно-розовым балдахином. Она новая, совсем-совсем новая, аккуратно собранная, застеленная розовым покрывалом с оборочками, поверх которого лежат пухлые белые подушки. Это неправильно, тошнотворно и невероятно жутко, и я не могу подойти к ней ближе. Не смогла бы, даже если б попыталась. Отступаю обратно, к камере и прожекторам, и нахожу закрытый ноутбук, стоящий на покоробленном ящике из-под яблок. Открываю его, и он загружается, не требуя пароля. Комп подсоединен к Интернету при помощи сотового USB-устройства. Я вызываю программу для отправки сообщений и про себя благодарю маму за то, что она приучила меня запоминать номера телефонов наизусть. Быстро пишу Кеции, Хавьеру, Коннору, всем, чьи номера могу вспомнить, и говорю им отследить сотовый адрес этого соединения. Я не могу сказать им, где нахожусь, потому что не знаю этого, но если компьютер отправляет сигнал, это должно сработать. IP-адрес можно подделать. Сотовые сигналы же передаются через вышки; их сфальсифицировать сложнее.

Я проверяю остальные программы и нахожу «ФейсТайм»[18]. Быстро загружаю его и звоню на номер Кеции. Она снимает трубку через несколько секунд, и на экране из движущихся пикселей складывается ее лицо.

– Ланни? Господи, где ты?

Неожиданно я ударяюсь в слезы. Увидев ее, осознаю́, что все случившееся реально, и больше не могу сдерживаться. Я хочу, чтобы кто-нибудь пришел и забрал меня отсюда. Немедленно. Пытаюсь заговорить, но несколько секунд не могу выдавить ни слова. Наконец ухитряюсь произнести:

– Я в порядке, но приезжайте за мной! Пожалуйста!

– Я приеду, обещаю. Можешь сказать мне, где ты?

– Довольно высоко на холме, – отвечаю я, вытирая слезы, которые все еще текут по моим щекам горячими струйками. Голос мой прерывается, и я сама различаю в нем ужас. – Я не видела, по какой дороге меня везли. Но это какая-то старая хижина. Я не знаю, для чего они ее используют, но… – Поднимаю ноутбук и поворачиваю его, чтобы показать ей комнату, прожекторы, камеру, кровать.

Когда я снова разворачиваю экран к себе, вид у Кеции потрясенный. Наверное, в первый раз с момента нашего знакомства я вижу на ее лице настоящий страх. Она пытается заговорить и не может. Потом сглатывает и пробует снова.

– Ладно. Ладно, вот что я прошу тебя сделать. Продолжай держать связь с этого устройства. Мы отследим твой сигнал.

– Это сотовый сигнал, – говорю я ей. – Кажется, здесь всего одна дорога наверх. Это где-то к западу от Нортона. Дорога идет вверх и делает два поворота вроде большой буквы S.

– Хорошо, – говорит Кеция и пытается улыбнуться. – Это хорошо. Мы тебя найдем. Ты можешь как-нибудь запереться в этом доме?

С трудом сглатываю. Из носа у меня течет, и я вытираю его воротником рубашки. Глаза у меня распухли, их саднит. Я хочу лечь в уголке и свернуться клубочком – но встаю и несу ноутбук к двери.

– Здесь нет замка.

– Ты можешь подпереть ее чем-нибудь?

Ставлю ноутбук на пол и озираюсь по сторонам. Пробую придвинуть к двери кровать, но она слишком большая и тяжелая, и мне удается сдвинуть ее всего на несколько дюймов. Возвращаюсь и вижу, что Кеция на экране разговаривает с детективом Престером. И с кем-то еще.

С Коннором.

У моего брата перевязана голова, я вижу на его подбородке засохшую кровь. Но первое, о чем он спрашивает, когда я появляюсь в поле зрения:

– Ланни? Ты в порядке?

– Да. – Я вдруг понимаю, что разговариваю шепотом. – Я в порядке. Просто… – Сглатываю. – Я боюсь, что он вернется. – Тут до меня доходит нечто ужасное, и я встаю и оглядываюсь по сторонам. Очень внимательно. Никаких шкафов здесь нет. Никаких потайных уголков, где мог бы скрываться мой отец. – Папа говорил тебе, что встретится с тобой здесь?

– Нет, – отвечает Коннор с жалким видом. – Он должен был встретиться со мной возле того нашего дома у озера. Я не думал, что так случится, честное слово, я просто… – Он начинает плакать так, как будто у него разрывается сердце. – Он сказал, что любит меня.

Я не могу представить, что сейчас чувствует Коннор и насколько это для него тяжело. Просто хочу обнять своего брата и прижимать к себе, пока ему не станет лучше. Пока он снова не сделается моим Младшим Братом-Занудой.

Все это время он постоянно страдал, а я даже не знала об этом.

Коннор сглатывает слезы и просит:

– Пожалуйста, возвращайся. Прошу тебя. Ты должна вернуться.

Он отходит от камеры, Кеция подается ближе к экрану, и я вижу, как она бросает на Коннора встревоженный взгляд, прежде чем снова перенести все внимание на меня.

– Ланни, мне нужно, чтобы ты нашла место, где сможешь спрятаться. Если ты не сможешь найти его здесь, то уходи из хижины. Мы проводим триангуляцию сигнала и вышлем полицейский наряд, как только будем знать, куда ехать. Я останусь здесь и буду держать с тобой связь. Если можешь, возьми с собой ноутбук и продолжай разговаривать со мной.

Мне приходится держать крышку ноута откинутой, и это неудобно, но, когда я выхожу из кабины, мне резко становится легче. Однако это облегчение длится всего несколько секунд, а потом я начинаю гадать, где тот фургон. Может быть, он возвращается сюда. Из-за деревьев я ничего не вижу. И не слышу тоже.

Что, если он вернется пешком? Дубинку мне пришлось оставить в хижине.

– Здесь негде спрятаться, – жалобно говорю я Кеции. – Тут только домик и деревья вокруг. – Повожу камерой ноутбука из стороны в сторону.

– Стоп, – говорит вдруг Кеция. – Что это?

Я смотрю туда, куда только что была направлена камера.

– Мне кажется, это колодец. Ну, наверное… Ты хочешь, чтобы я его открыла?

– Посмотри, вдруг там есть что-то вроде погреба, – отвечает она. – Но не спускайся вниз. Просто посмотри.

Протягиваю руку и хватаюсь за металлическую крышку, потом сдвигаю ее в сторону. Я почти ничего не вижу внизу. По одной стороне колодца тянется шаткая железная лесенка, но я не могу сказать, глубок ли колодец и много ли на его дне места.

Выкручиваю яркость экрана на максимум, минимизирую окно программы и вывожу на монитор чистую страницу. Потом неуклюже склоняю ноутбук за край колодца и свечу вниз.

Тут не настолько глубоко, как мне казалось. Если это когда-то и был колодец для воды, то его потом частично засыпали. Примерно в пятнадцати футах от края лесенка упирается в бетонный пол.

На этом полу лежит груда белых палочек. Очень много палочек. Я не понимаю, что это, пока не вижу бледный изгиб чего-то похожего на…

…на череп.

Это кости.

Я едва не роняю ноутбук. В ушах у меня раздается высокое, гулкое шипение, и я отшатываюсь назад и поспешно сажусь на землю. Ноутбук падает рядом со мной, но крышка не закрывается. Всё вокруг выглядит странно зернистым, и мне кажется, что я парю в воздухе.

«Я теряю сознание», – думаю я, и это глупо. С чего мне падать в обморок? Сердце у меня колотится не быстрее обычного; наоборот, оно едва трепещет. Меня подташнивает, холодный пот струится по затылку, по лицу, по шее, стекает на грудь и в подмышки. Он едко пахнет.

Я не понимаю, что со мной происходит.

– Ланни!

Я моргаю. Кеция уже некоторое время зовет меня по имени. Поворачиваюсь к ноутбуку и наклоняю его так, чтобы камера захватывала мое лицо, потом разворачиваю окошко скайпа. Кеция так близко наклонилась к камере своего телефона, что почти полностью занимает экран.

– Там мертвецы, – говорю я ей. – В колодце. Мертвые люди.

Я слышу, как она сглатывает. Мне снова хочется заплакать, но сейчас всё как-то не так. Я не знаю, остались ли у меня еще слезы. И не чувствую ничего, кроме холода.

– Вы едете? – спрашиваю я. – Пожалуйста, приезжайте. Пожалуйста.

– Мы едем, – обещает Кеция. Она проливает слезы вместо меня. Я вижу, как они катятся по ее щекам. – Просто дыши, милая. Мы… – Она замолкает, прислушиваясь к тому, что выкрикивает кто-то на заднем плане. Делает глубокий, прерывистый вздох. – Хорошо, есть триангуляция твоего сигнала. Мы едем, Ланни. Мы уже едем. Я отправлю Коннора с детективом Престером, а сама останусь на связи с тобой. Я здесь. Я не оставлю тебя одну, понимаешь?

– Я в порядке, – машинально отвечаю. Я не в порядке, нет, но я рада, что она не завершает звонок. Не знаю, что сделаю, если никто не будет смотреть на меня. Наверное, закричу. Или просто… исчезну. От этого места исходит ощущение, как будто люди тут просто… пропадают.

Кеция продолжает твердить мне, что я в безопасности, но я совершенно не чувствую себя в безопасности.

Сижу и смотрю на зияющую яму, пока не слышу приближающийся вой сирен. Всё это время я считала, будто знаю, что такое зло. Мама действительно это знала. А я притворялась. Но теперь знаю: зло – это комната в этой хижине. Груда костей в колодце. Зло – это тихое место, где царит темнота.

Кеция спрашивает:

– Ты слышишь патрульные машины? Они едут вверх по дороге. Скоро наши будут у хижины. Не беспокойся насчет того человека в фургоне, его перехватили почти у основной дороги. Он уже арестован и не сможет причинить тебе вреда.

Я киваю и отвожу взгляд от ямы. Глядя на Кецию, спрашиваю:

– Он собирался привезти Коннора сюда, да?

Она ничего не отвечает. И я этому рада.

24

Сэм

Мы с Майком Люстигом сидим в той же кофейне, где я забрал планшет; вместе с тусклым рассветом в заведении появляются немногочисленные посетители. Облачный покров начинает редеть. В новостях обещают, что лед растает к полудню, однако дорожные условия все еще будут сложными. Через час аэропорт начнет принимать и отправлять рейсы, а сейчас он до отказа набит раздраженными пассажирами.

Гвен исчезла. Мы потеряли все шансы в ту секунду, когда фургон перевалил через вершину холма и словно растаял в воздухе. Мне некуда выплеснуть свое горе, страх и ярость; остается загнать их внутрь и запечатать там. Эта печать удержит давление эмоций лишь некоторое время, но все, что мне нужно, – это чтобы она продержалась сейчас.

Мы должны найти способ добраться до Мэлвина Ройяла – способ, который он и его сообщники не смогут предвидеть.

Мы с Майком игнорируем все это медленное возобновление обычной жизни и сидим в углу, просматривая видео и пытаясь найти что-нибудь, что угодно, что мы упустили прежде. В планшете есть разъемы для двух пар наушников, и Майк вставляет во второй разъем свои. Когда мы доходим до конца видеозаписи в первый раз, Майк кивает и совершает круговое движение кистью руки. «Прокрути снова». Я включаю запись сначала. Мы смотрим ее снова и снова, и я теряю счет крикам, мольбам, вопросам и ответам. Я не вижу ничего, чего не видел бы прежде.

А потом внезапно вижу.

Это скорее вспышка воспоминаний, чем нечто увиденное на экране, и вызывает эту вспышку вид заляпанной грязью большегрузной фуры, проехавшей мимо окон кофейни. И от этой случайной картины точка зрения у меня смещается, и до меня доходит. Я знаю, почему все это случилось. Почему я чувствовал эту тень, эту тяжесть почти с самого начала.

Я хотел бы ощутить облегчение. Но не ощущаю его. Чувствую, как от невероятного ужаса мои внутренности скручиваются в узел. «Этого не может быть. Это не может быть правдой».

Майк видит, как я вынимаю наушники, и ставит запись на паузу посреди просмотра.

– Что такое? Что случилось?

– Мы всё поняли неправильно. Нет. Нет, это я всё понял неправильно с самого начала. – Мой голос звучит хрипло и прерывисто. «Это моя вина». Осознание этого зияет передо мной, словно черный, бездонный каньон вины. – Господи, Майк, это я виноват. Это…

– Эй, приятель, приди в себя. Что я упустил?

– Ты не упустил ничего, – отвечаю я. – Идем. Нам нужно немедленно выехать.

Я уже на ногах. Люстиг подхватывает со стола планшет и сует наушники в карман.

– Куда мы едем?

– В аэропорт.

– В аэропорт?! Только не говори мне, что купился на их приманку и собираешься лететь в Канзас, ты же не настолько дурак…

Тротуар густо посыпан каменной солью; она хрустит под моими ботинками, когда мы направляемся к «Джипу». Воздух кажется густым, он колет мои легкие острыми ледяными кристаллами, но солнце настойчиво пробивается сквозь тучи. Скоро облачный фронт рассеется. Я думаю об этом, потому что пытаюсь прикинуть в уме логистику. Логистика лучше, чем вина, потому что если я свалюсь в этот разлом, то уже не выберусь из него живым.

– Позволь задать тебе один вопрос, – говорю я Майку. – Название какой компании было на той фуре, которую мы обошли на подъездной дороге вчера ночью?

Майк останавливается и смотрит на меня поверх капота «Джипа».

– О чем ты говоришь, черт возьми?

– Прошлой ночью мы преследовали белый фургон. Он был примерно в полумиле впереди, когда опрокинулся тот пикап, помнишь? Перевалив через холм, мы увидели красный седан, еще один черный «Джип», едущий слишком быстро, полицейский внедорожник с мигалками. И фуру.

Теперь Майк хмурится, и я понимаю, что он думает, будто я совсем рехнулся. Может быть, и так. Может быть, безумный подход ко всему этому – единственный способ понять.

– И что фура?

– «Ривард-Люкс», – говорю я ему. – На боку той фуры на дороге был логотип компании «Ривард-Люкс». Майк, она достаточно большая, чтобы в нее поместился фургон.

Прикрыв глаза, я вижу это: причудливую золотистую надпись на грязном борту фуры – словно в воздухе передо мной висит голограмма. Самое яркое воспоминание, которое у меня когда-либо было. Я заметил эту надпись, но не обратил на нее внимания. Я был слишком сосредоточен на Гвен, на том фургоне – и не увидел того, что было у меня прямо под носом.

До Майка все еще не доходит. Открываю дверцу со стороны водительского сиденья и залезаю в машину, он забирается следом.

– Даже если ты прав, какое отношение имеет эта фура к тому видео, которое мы сейчас смотрели?

– Когда мы в первый раз заговорили с тобой об этом видео, я спросил, знакомо ли тебе имя Ривард, – поясняю я. – И ты сказал мне, что Баллантайн Ривард известен всем. С этого самого момента мы строили теорию на ложных предпосылках. И продолжали делать это, пока пересматривали его.

– Боже… – Майк произносит это слово медленно и благоговейно, как будто действительно возносит молитву. – Этот злосчастный детектив был нанят не Баллантайном Ривардом. Он просто сказал «Ривард».

– Именно, – подтверждаю я, заводя мотор «Джипа». – Он не был нанят стариком. Его нанял сын Риварда. Ныне покойный.

– И это не совпадение, – подхватывает Майк. Теперь он понял всё, от начала до конца. – Твою мать…

Теперь мы знаем. Проблема в том… что мы можем с этим сделать?

* * *

Вот и причина, по которой мне так нужно присутствие Майка. Требования агента ФБР имеют немалый вес.

Люстиг ведет закулисные переговоры с менеджером авиакомпании, и тот, словно по волшебству, добывает для нас два билета, несмотря на то что аэропорт переполнен жаждущими улететь пассажирами. Сверкнув жетоном Майка, мы в одно мгновение проходим систему досмотра и безопасности и отправляется в Атланту бизнес-классом на первом же отбывающем из аэропорта рейсе.

Я вспоминаю обтянутые бархатистой тканью сиденья в самолете «Ривард-Люкс», на котором мы летели в Уичито и обратно, и испытываю злость и отвращение из-за того, что попался на это. Продолжаю обдумывать случившееся. Теперь я ясно вижу каждый ход, сделанный в этой игре. Баллантайн Ривард подбрасывал нам ложные улики, наводил на ложный след, угрожал Гвен, сеял сомнения и страхи, чтобы разделить нас.

Я могу поставить любую сумму денег на то, что сын Риварда вовсе не покончил с собой из-за травли, развязанной «Авессаломом». По крайней мере, это было не так, как описал его отец.

– Ривард ни за что не станет говорить с нами, – замечает Майк. – И я даже не надеюсь получить ордер на основании таких диких предположений и догадок.

– Знаю. – В моем голосе звучат злость и горечь, и именно эти эмоции я сейчас испытываю, потому что оказался невероятным кретином. Рассматривая всё в ретроспективе, я полностью отказался от мысли о виновности Гвен. Даже не знаю, почему я вообще попался на это – разве что уже был в таком состоянии, чтобы поверить. Она всегда была со мной честна. Это я лгал ей. Это я вошел в ее жизнь, намереваясь уничтожить всё, чем она жила.

И теперь я действительно сделал это. И мне нужно найти ее и помочь ей собрать все заново. Только так я смогу хотя бы отдаленно искупить всё то, что сделал с ней.

– Как ты относишься к тому, чтобы помочь мне без этого жетона? – спрашиваю я Майка.

Он вздыхает:

– Скорее всего, когда все это будет сделано, я вообще лишусь этого жетона: наше Бюро не любит агентов, которые нарушают законы, а сейчас, братан, я только и делаю, что нарушаю их. Но я останусь с тобой. – Молчит несколько секунд. Возможно, он только сейчас оценивает совершенную нами жуткую ошибку, которая и привела нас к этому. Потом спрашивает: – Ты думаешь, Ривард виновен в смерти своего сына?

– Думаю, да, – отвечаю я. – Эта башня – его крепость, и я предполагаю, что его магазины – просто роскошное прикрытие для отмывания денег. «Темная сеть» «Авессалома» – вот его реальный бизнес, и он не собирается позволить кому бы то ни было зарезать этого золотого гуся. Если его сын подошел слишком близко и, возможно, оказался слишком совестливым, это объясняет его «самоубийство». – Я проставляю в воздухе кавычки, заключая в них последнее слово. Конечно, почти все мои догадки основаны на логотипе на борту фуры и вытекающих из этого предположениях, но звучит это всё как правда. Наконец-то всё происходящее начало обретать смысл.

Я знал, что с этим хитрым стариком что-то не так. Я чувствовал это с самого начала – то, как он без усилий заманил нас в свою башню, а потом отправил нас в Уичито исполнять его повеление. Он хотел удобным способом подсунуть нам второе поддельное видео, обвиняющее Гвен, и, быть может, избавиться от Саффолка, который начал доставлять неприятности. Убить двух зайцев одним выстрелом.

То, что мы считали погоней за одним-единственным убийцей, сейчас становится глубже и темнее, чем я мог вообразить. Мэлвин Ройял, каким бы злодеем он ни был, – лишь один из инструментов «Авессалома»: он воплощает в жизнь свои больные преступные фантазии, а Ривард готов за это платить. У меня кружится голова и к горлу подступает тошнота, когда я оцениваю весь размах и жестокость этого.

– Мне плевать, что нам придется сделать, – говорю я Майку тихим, убийстве