Book: Тетрадь кенгуру



Тетрадь кенгуру

Кобо Абэ

Тетрадь кенгуру

Kobo Abe

Kangaroo notebook

Copyright © 1991 by Kobo Abe

© С. Логачев, перевод, 2017

© Издание на русском языке, оформление.

ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2017 Издательство Иностранка®

1

Дайкон дает ростки

Это должно было быть утро, как прочие.

Чуть наклонившись вправо, я придавил локтем край развернутой газеты и впился зубами в хрустящий тост, толсто намазанный паштетом из печенки с сельдереем. Перескакивая глазами с одного газетного заголовка на другой, промочил горло глотком горького кофе. Разжевал три помидорчика черри – для здоровья полезно.

Снизу по ногам побежали мурашки. Я задрал штанину пижамы, почесал ногу. Ощущение было, будто я содрал тонкую кожицу или пленку. Или грязь? Я посмотрел на свет. Это не грязь и не кожа. Что-то вроде сухой колючей щетины. Волосы? Наверное, если их подпалить зажигалкой, такие и получатся. Хотя подпаленные волосы имеют специфический запах. Я засучил обе штанины и устроился на стуле, подтянув колени. Волосы на ногах исчезли. Все до единого. Остались лишь поры, усеявшие ноги, словно маковые зернышки. Не будь их – кожа была бы совсем как у ребенка. Я не могу похвастаться богатым волосяным покровом, а посему это открытие меня не очень взволновало. Что такого? Натянешь штаны – и ничего не видно.

Куда делись волосы? Неужели выпали? Психогенная реакция? Может, и так. Выходит, из-за нервов волосы не только на голове выпадают.

Месяца три назад в нашей компании поставили «ящик для рацпредложений» и каждого сотрудника обязали два раза в месяц предлагать какое-нибудь новшество. В любой форме. Пусть даже идея, все равно что. Тем, чьи предложения будут приняты, обещали хорошие премии. Я на премию особо не рассчитывал, но раз обязали – надо что-то придумывать. Скорее в шутку, чем всерьез, быстро черкнул на листке и бросил свое в ящик.

Там была только одна строчка:

«КЕНГУРИНАЯ ТЕТРАДЬ».

И больше ничего.

Однако, к моему изумлению, на эту убогую записку обратили внимание. Я получил указание явиться в отдел развития. Интерес проявил лично начальник отдела.

– Эта штука… ерунда. Так… мелькнуло что-то в голове. Тут и обсуждать нечего.

– Напротив. Полагаю, у тебя есть эскиз, наброски какие-то.

– Просто я интересуюсь кенгуру…

– Вот и замечательно. Мне тоже они нравятся. Сама идея хороша, и звучит здорово. Что-то в этом есть!

– Мне интересны биологические особенности этих животных, только и всего.

– Так суть твоего предложения… короче говоря, что кенгуриного в этой тетради?

– Вы так ставите вопрос…

– Должна быть сумка, так?

– Как раз на прошлой неделе в журнале была статья «Слезы сумчатых животных»…

– Ага! И коалы, по-моему, тоже к сумчатым относятся. Погоди! Мой сын носит ботинки марки «Валлаби» или как-то так. Это ведь один из видов кенгуру? Симпатичные зверюшки.

– Значит, в этой статье про сумчатых…

– Ладно! Давай договоримся к концу недели. Достаточно простого эскизика… конечно, за стены нашего отдела это не выйдет… разумеется, если твою идею примут, получишь премию. А может, и повышение. Я на тебя надеюсь!

– Так вот сумчатые… чем больше за ними наблюдаешь, тем больше понимаешь, какие это неловкие создания. Вы наверняка знаете, что высшие млекопитающие и сумчатые имеют параллельные ветви эволюции, отражающиеся друг в друге как в зеркале. Кошки и сумчатые куницы, гиены и тасманийские дьяволы, волки и тасманийские волки, медведи и коалы, кролики и бандикуты… Извините, я отвлекся.

– Если понимаешь, что сдвинулся с рельсов, надо возвращаться в колею. – Похоже, в нем бурлил адреналин, улыбка переползла с губ на лоб, в складку между бровями. – Я хочу знать, что стоит за твоим предложением.

– Например, почему в зоопарках коалы так популярны?…

– Ну-ну, давай дальше.

– Возьмем, к примеру, полоски на спинке белки. Они очень четко прочерчены и вдобавок все отличаются. А вот у сумчатых белок, поссумов, полоски блеклые, и рисунок на одной белке почти не отличишь от рисунка на другой. Или взять сумчатую мышь. Она довольно шустрая, но с обыкновенной мышью ей не сравниться. Такое впечатление, что сумчатые – лишь неуклюжие копии настоящих млекопитающих. В этих нескладехах есть своеобразное обаяние, нас трогает их вид…

– К чему же ты все-таки клонишь?

– Да нет… Это я просто так.

Я почти не помню, как выбрался из отдела развития. В туалете меня вырвало – вышло со стакан желудочного сока. После работы я заглянул в пивную, заказал кружку пива, сосиски и тарелку гёдза, но мне казалось, что все провоняло дрожжами, поэтому до еды я так и не дотронулся, только выпил пиво.

Когда пиво подействовало, я снова почувствовал жжение в голенях. Я потер это место рукой, на ощупь оно было шершаво-колючим, как кожица молодого огурца. Похоже, что-то изменилось по сравнению с утром, когда я заметил, что лишился волос на ногах.

Вернувшись домой, я тут же снял брюки, чтобы посмотреть, что происходит. Кожа не только загрубела, из каждой поры выпирали черные точки размером с маковое зернышко. Я понажимал на них пальцем – боли не было. На нарывы или внутреннее кровоизлияние не похоже. Может, все-таки грязь прилипла? Я залез под душ, энергично потер эти места, но ничего не изменилось. Видно, волосяные луковицы набухли, потому что на месте старых волос прорастают новые, только и всего.

Во сне мне являлись эскизы не пойми каких тетрадей, с бесчисленными карманами, налезавшими друг на друга.

– Обычно тетрадь можно запихнуть в карман, так? Приклеиваем к этой тетради еще карман… в этот карман еще одну тетрадь…

На следующее утро я проснулся еще затемно. Ноги невыносимо зудели. Густо намазал их антигистаминной мазью. Маковые зернышки разбухли, накануне вечером они были вдвое меньше. Я пригляделся. Это не просто маленькие шишечки, из-под черных зернышек показалось что-то вроде маленьких росточков. Как у пророщенных бобов, только меньше. При виде этого зрелища мне стало жутковато, и я попробовал вырвать один росток. Но целиком его извлечь не получилось – он оборвался, вытекла какая-то жидкость.

Я стал рассматривать эту штуку через увеличительное стекло, вставленное в рукоятку ножа для разрезания бумаги. В самом деле, похоже на растение. Росток, а на кончике завязь, похожая на листочек. Если это волос, он должен торчать прямо и иметь тонкий кончик. Неужели это растение? Эта мысль смутила меня.

Быстро позавтракав – только йогурт с медом, я вышел из дома. Мне казалось, что где-то за зданием районной администрации я видел вывеску кожно-урологической клиники. Было еще слишком рано, но просто сидеть и ничего не делать я не мог. А позвонить на работу, предупредить, что задерживаюсь, можно и после обследования.

Клинику я нашел сразу. Здание стояло особняком, как бы на отшибе. Да и само место было ему под стать – глуховатое, малолюдное. Как раз для пациентов с венерическими болезнями. Идеальное, когда хочешь незаметно пробраться в лечебницу.

У входа висела табличка:

«Запись на первичный прием – с 7:30. Следующий прием – строго по времени, указанному на карточке. При острых случаях обращайтесь в регистратуру».

Похоже, здесь принимают не только тех, кто норовит прокрасться незамеченным. Цены на недвижимость скачут вверх как бешеные, и даже те клиники, где дела идут хорошо, если хотят вести дело добросовестно, вынуждены устраиваться в переулках.

Справа от здания клиники был детский сад, перестроенный из жилого дома, слева – склад алюминиевых конструкций. В этот ранний час кругом было тихо. Я уселся на каменных ступеньках детсадовской лестницы, засучил брючины и содрогнулся от увиденного. Меньше чем за час «поросль» на голенях заметно подросла, особенно под коленками, где тепло и влажно, а ростки, из которых вылезали листочки, постепенно наливались цветом. Я знаю это растение. Да-да! Очень похоже на пророщенный дайкон. Если приправить майонезом – пальчики оближешь. Я эти ростки раз в три дня употребляю.

Теперь, когда я понял, что к чему, мое беспокойство сменилось страхом. Захотелось завопить во все горло, заметаться по округе. На часах 6:45. До открытия клиники еще больше получаса. Но ведь у меня редкая болезнь, экстренный случай! Конечно, я имею право позвонить и попросить, чтобы врач срочно меня осмотрел.

В окне я разглядел чей-то движущийся силуэт. Терпению пришел конец. Я нажал кнопку звонка у главного входа. Реакции ноль. Я продолжал давить на кнопку, но звонка не было слышно. Сломался он, что ли? Или выключен? Постучал в дверь кулаком. Никакого эффекта.

– Прошу вас не шуметь! – послышался тонкий женский голос, в замке провернулся ключ и дверь отворилась. Пришло время открывать клинику.

– Мне срочно надо!

– Обратитесь в регистратуру, когда откроется. С высокой температурой и острой болью могут принять без очереди…

Моложавая медсестра в красном халате и круглых очках, делающих ее похожей на стрекозу, бездушно скрылась в регистрационном блоке.

– Я без температуры, и боли нет, но у меня непонятная болезнь.

Ответа не последовало. Я наклонился к низкому окошку и увидел, как Стрекоза шпилькой закрепляет на голове форменную шапочку и краешком салфетки стирает губную помаду. Не обращая внимания на мои мольбы, она сунула мне пластиковую карточку с надписью: «№ 1».

– Как пройдут все по записи – вы первый будете. Так что приходите снова часам к одиннадцати.

– Но здесь написано, чтобы обращались те, кто с острыми случаями!

– Но у вас же ни температуры, ни боли нет. Значит, это не острый случай.

– У меня на ногах дайкон прорастает!

– Что?

– Дайкон.

– Да бросьте вы!..

– Я правду говорю. Сейчас покажу.

Я засучил брючину и задрал ногу на стойку регистратуры. Поза неудобная, конечно, но ведь дело-то серьезное. Ростки заметно подросли с тех пор, как я рассматривал их на ступеньках детского сада. Теперь уж никто скажет, что их нет.

– Нельзя ли выдернуть один росточек? Я покажу доктору. Он, правда, сейчас завтракает, но…

– Аппетит у него не испортится?

– Может…

Все-таки медсестра есть медсестра. Она аккуратно протерла голень спиртом, ловко подхватила пинцет. «Прошу прощения!» Такой любезности я от нее не ожидал. Она потянула росток, но он оборвался.

– Извините! Не больно?

– Ничего.

– Неудачно получилось. Не так надо было. Можно еще один?

В этот раз она действовала со всей возможной осторожностью. С ювелирной точностью. Глаза за стрекозиными очками смотрели серьезно. Я невольно залюбовался изгибом ее бровей. Под ее взглядом моя дайконная болезнь казалась еще более жалкой и отвратительной.

Поддавшись пинцету, росток выскользнул из поры. Без боли, без жжения. Скорее наоборот – я даже почувствовал облегчение, словно гнойный прыщ прокололи иголкой.

– Это ведь росток дайкона?

– Похоже, хотя надо бы еще уточнить в овощной лавке…

– А эта красная бусинка на кончике – кровь, наверное?

– Я покажу доктору.

– Спросите его: может, он прямо сейчас меня примет?

– Но у вас же нет температуры?

– Пусть без температуры…

– Сядьте здесь, подождите.

Сестра скрылась за шкафом с карточками пациентов, а я быстро спустил брючину и поставил ногу на пол. От долгого стояния на одной ноге в неестественной позе ломило бедренный сустав.

Дверь распахнулась, и на пороге возник первый пациент. Школьник с болячкой за ухом. Второй была девочка постарше с блестящими, алыми от воспаления губами. Не успевала дверь закрыться, как появлялся новый больной. К моему удивлению, большинство оказалось школьниками. Они вели себя тихо, подходили к шкафу и, выбрав комикс, садились на диванчики, листали страницы. Потом одна за другой пришли молодые женщины, их собралась целая стайка. Косметический дерматит, ожоги от растительного масла и все в таком роде. Получается, я зря грешил на это место, полагая, что здесь специализируются на венерических больных. В ожидании своей очереди женщины тайком поглядывали на меня, с подозрением, не понимая, что я делаю в их компании. Пусть уж лучше думают, что я с гонореей. Что бы с ними было, если бы узнали, что у меня на ногах вместо волос растет дайкон?

В кабинете врача заскрипело вращающееся кресло. Мне казалось, что прошло уже несколько часов, хотя по часам только шесть минут и двадцать секунд.

– Кто первый по очереди, проходите! – послышался тонкий приторный голос медсестры.

Я вскочил и у двери кабинета налетел на мальчишку с экземой за ухом.

– Осторожней!

Мальчишка лягнулся и попал мне по ноге. Боли не было, но я инстинктивно вскрикнул. Сестра распахнула дверь, схватила мальчишку за руку и потянула в кабинет.

– Ждите своей очереди!

– Но у меня же первый номер!

– Сначала те, кто по очереди. Я же вам говорила!

– Но у меня острый случай! Доктор что сказал? Вы ему показали? То, что взяли на пробу?

Сестра толкнула мальчишку в кабинет.

– Возьмите себя в руки. Ну что вы препираетесь? Разве так можно?!

– Извините. Я ничего такого не хотел. Что же все-таки доктор сказал? Он согласен, что это редкий случай? Так ведь?

Кто-то кашлянул. За самой дверью кабинета, всего в паре метров. Врач?

– Это который с дайконом?

– Он ничего слушать не хочет…

От этих слов у меня перехватило дыхание, спина напряглась. Что будет, если до других пациентов клиники дойдет, в чем моя проблема? К счастью, голос у врача оказался тихий и сиплый, и в коридоре, похоже, никто его не услышал.

– А еще такие случаи были? Это очень опасно? – заискивающе допытывался я через приоткрытую дверь.

– Я послал жену к зеленщику, чтобы он подтвердил. Знаете, причиной многих кожных заболеваний является плесневый грибок, а плесень сама по себе – это разновидность растения, вот и…

– Все так. Это понятно. Но разве бывают паразиты среди высших растений?

– Я посмотрю потом внимательнее…

Сестра подтолкнула меня в спину маленькой, будто лишенной костей ручкой.

– Самые неприятные пациенты – кто зациклен на себе.

Все места на диванчиках в коридоре были заняты. Надо бы позвонить на работу. Может, лучше взять сегодня отгул. В конце концов, не мозоль намял, дело серьезное. Я чувствовал, как под коленкой что-то постепенно растет, набухает. Я прислонился к стенке и стал ждать. Мне в голову не приходило, что в кожных клиниках может быть столько народа.

Очередь рассосалась лишь к полудню. В очередной раз я подивился своему терпению. С невинной улыбкой открыв дверь, сестра наконец соизволила пустить меня в кабинет. Теперь я мог присесть.

Доктор вышел из туалета и ворвался в кабинет как ураган, полы его белоснежного халата развевались. Сев на свое место, он потянулся, кресло под ним заскрипело.

Из глубины помещения послышался голос женщины средних лет:

– Думаешь, ничего страшного? Все-таки мы не знаем…

– Ерунда! – заявил доктор с неприятной, кривой усмешкой, не подходившей его брутальному лицу, на котором красовался плоский боксерский нос. – Извините, что заставил ждать. Сейчас у детей обострение аллергии. Поесть времени нет. Ну что? Давайте посмотрим…

Сестра постучала пальцем по краю корзинки, куда пациенты складывали одежду:

– Брюки сюда.

Взглянув на мои ноги, доктор охнул и привстал с кресла:

– Бог ты мой! Прямо джунгли какие-то… У вас это только на ногах?

– А что зеленщик сказал? Это ростки дайкона?

– Что значит его мнение? Он же не профессионал… Надо же сколько!..

Я невольно привстал на цыпочки, как бы пытаясь хоть немного оторваться от своих ног. Пока я ждал в коридоре, поросль изрядно прибавила. Быстрее всего росло у коленей. Там ростки вытянулись на целый сантиметр, и на них уже раскрылось по паре симпатичных листочков. Удивительно, что, несмотря на полное отсутствие солнечного света в этих местах, листочки отливали свежей овощной зеленью.

Доктор потянулся и сделал глубокий вдох. Он обдумывал ситуацию и одновременно старался держаться от меня на расстоянии. Зашелся хриплым кашлем и замолотил в воздухе руками:

– На койку!

Доктор наклонился над стоявшим у его ног контейнером для мусора. Он был из нержавейки, с педалью, нажатием на которую открывалась и закрывалась крышка.

Сестра повела меня к стоявшей рядом кушетке, но доктор жестом остановил ее:

– Не туда! В операционную!

– Сюда! – Сестра растерянно указала мне на дверь в глубине кабинета. Я услышал, как у меня за спиной доктор давится рвотой. Его рвало как кошку, у которой в горле застряла кость.


Операционная в клинике была странная. Похожее на гараж помещение с голыми бетонными стенами, не покрытыми даже штукатуркой, не говоря уж о плитке. В придачу ко всему оно располагалось ниже кабинета врача – надо было спуститься по двум довольно крутым ступенькам. Одну из стен заменяли рольворота. И ни одного окна. Единственным источником света были закрепленные под потолком большущие светильники дневного света. Не гараж, а камера пыток. Единственным стоящим предметом здесь была кровать. Прочный металлический каркас, по бокам толстого матраса – специальные бортики, чтобы больной не свалился. Отделка под слоновую кость. У изголовья контрольная панель с разными переключателями. Наверное, для дерматологических и урологических операций тоже требуется специальное оборудование.



– Пиджак и рубашку сюда… – Желая держаться от меня подальше, сестра подтолкнула к кровати корзину для одежды.

– А почему у доктора рвота?

– Раздевайтесь и ложитесь. Вот вам одеяло. Градусник поставьте…

– Неужели у меня с ногами такая дрянь?

– Только между нами, хорошо? Доктор на завтрак как раз ел пророщенный дайкон с натто[1].

– Да-а! Неудобно получилось…

Опять пришлось долго ждать. На часы я не смотрел, но прошло, как мне показалось, не меньше часа. Я даже задремал. Проснулся, почувствовав, что сестра взяла меня за руку. Она наложила резиновый жгут на плечо, тщательно протерла спиртом локтевой сгиб. Забрала градусник.

– Можно взять кровь? – Отвечать на такие вопросы нет смысла. – Извините.

Боли я не почувствовал. На одноразовых шприцах иголки колют хорошо. Да и вены у меня толстые, как дождевые червяки, поэтому задача у сестры была несложная.

Меня опять стало клонить в сон. Может, она вколола мне какое-нибудь лекарство, когда брала кровь? Я глубоко заснул. Проснулся, выпил сок, стоявший у изголовья кровати, и уснул снова.

Сколько часов прошло – не знаю. Я даже не знал, день сейчас или ночь. Попробовал пошевелиться – ничего не получилось. Руки и ноги были туго пристегнуты к кровати ремнями из синтетической резины. Кроме того, у правого уха возвышался кронштейн из нержавейки, на котором с одной стороны был закреплен большой пластиковый мешок, наполненный бледно-желтой жидкостью, а с другой – прозрачный мешочек размером с кулак. Из них тянулись две трубки, подсоединенные к разъему, из которого выходила уже одна трубка. Ее-то мне и воткнули куда-то под ключицу.

В голове звучали голоса. Я смутно припоминал чей-то разговор.

– Мне кажется, плохо держится.

– Может, сделать надрез и вставить прямо в вену?

– Нет, дай я сделаю.

Все улыбаются. Все добры ко мне.

– Кенгуриная тетрадь выпрыгнула наружу, согревшись в сумке…

– Ваша моча проходит по трубке, вставленной в уретру… Все нормально. Она автоматически собирается в мочеприемнике…

– Мне это не нравится. Получается, я вроде как мочусь, а потом выкачиваю мочу наружу из себя… Я так не хочу. Мне не нравится…

Наверное, сейчас ночь. Слышно, как шумит ветер. Гудит, как работающий где-то далеко радиоприемник.

– Прежде чем говорить о том, дайкон это или нет, нужно разобраться, что же такое пророщенный дайкон. Изучение данного вопроса по моей просьбе показало, что пророщенный дайкон действительно существует. Однако патентом на его производство владеет некая фирма в префектуре Сидзуока, – можно сказать, это своего рода производственный секрет, поэтому о его происхождении и характеристиках ничего не известно. Фирма утверждает, что это разновидность редиса, так называемого «двадцатидневного дайкона», и, чтобы не возбуждать недовольство культивирующих его японских фирм, она закупает семена в США, в Орегоне. Проблема заключается в том, что, как показали лабораторные испытания, ростки не могут дать редиса. Несмотря на все наши усилия. При пересадке в землю они тут же вянут и начинают гнить. И в чем причина – никто сказать не может.

– А вдруг среди растений тоже есть сумчатые виды?

Время, казалось, застыло на месте. Мне вдруг захотелось сахарной ваты.

А ветер все пел: «Ханаконда, араконда, анагэнта…»

Как ни странно, в комнате, в которой я находился, все время было светло. Из-за светильников, что висели под потолком. При этом самих ламп видно не было, их свет усиливали с умом установленные отражатели, и было трудно понять, откуда свет падает.

Постепенно стало темнеть. В чем дело? Просто решили свет экономить? Потом стала медленно открываться дверь. На полу возник круг света от карманного фонаря. Кто-то подошел на цыпочках к изголовью кровати, и луч фонаря скользнул по моему лицу. Я быстро закрыл глаза и притворился спящим. Подумал, что так будет лучше. Человек с фонарем щелкнул выключателем и повернул кверху рычаг возле рольворот, которые стали со скрежетом подниматься. Он больше не ходил на цыпочках – уже не боялся меня разбудить. Я тут же открыл глаза и сердито посмотрел на него. Но разобрать, кто передо мной, не сумел – в глаза ударил острый световой луч.

Я попытался сказать, что ничего не имею против него, что душа моя преисполнена миром, однако никак не мог найти слова. Казалось, я разучился говорить. Когда рольворота открылись наполовину, этот человек подошел к кровати и пристально посмотрел на меня с высоты своего роста. Доктор! Жаль, что не Стрекоза. Я был слегка расстроен и не мог этого скрыть.

«Я просил сестру принести мне воды со льдом», – хотел сказать я, но ничего не получилось. Голос куда-то пропал. Как ни странно, последовал ответ:

– К сожалению, сестры сейчас нет. Она только днем бывает. А жидкость вы получаете через капельницу, так что не беспокойтесь. Вам скучновато, наверное?

– Вовсе нет. Я всем доволен. Поросль на ногах тоже ведь не навек. Сойдет рано или поздно. Долго это продолжаться не может. Завтра утром, может, попробую добавить эти ростки в суп.

– Вы меня извините, но ваш случай мне не по силам. Я обсуждал его со знакомыми специалистами, но…

– А есть врачи, специализирующиеся на таких случаях?

– Нет.

– Я так и думал.

– И вы не переживаете?

– Нет. Потому что я доверился вам.

Лицо доктора стало уменьшаться, отступая к потолку. В конце концов оно приклеилось к потолку и превратилось в разбрызгиватель противопожарной системы. Неужели галлюцинация? Я знал, что там висит разбрызгиватель. Жутковатый с виду, напоминающий человеческую физиономию. И в то же время это был доктор. Иллюзия и реальность где-то слились вместе. Хотя это очень странно. Есть мнение, что, если человек понимает, что перед ним иллюзия, на самом деле это и не иллюзия вовсе. Разбрызгиватель улыбнулся и извиняюще прошептал:

– Я пришел к выводу, хотя, конечно, это крайне устаревший подход, что в вашем положении единственная надежда – горячие источники. Лучше всего серные, и чем выше содержание серы в воде, тем лучше.

– Как в Долине ада?…[2]

– Вот-вот… Однако надо будет подобрать гостиницу, которая согласится вас принять…

ведь ваши ноги не произведут хорошего впечатления на других постояльцев…

Моя кровать медленно пришла в движение. Вроде и по моей воле, и в то же время независимо от нее.

– Вы не обижайтесь. Совсем скоро рассвет, будьте осторожны, машин берегитесь!


Кровать была невероятно массивная и тяжелая, колесики маленькие, и я не ожидал, что она будет так легко катиться. Она прямо-таки скользила по земле. Возможно, кровать приводилась в движение не механизмом, а психической энергией. Нет, ерунда какая-то! Я еще не настолько выжил из ума, чтобы ожидать, что нематериальная психическая энергия способна выполнять физическую работу. Я слышал, что с недавних пор на заводах, например, для перевозки тяжелых грузов используют транспорт на воздушной подушке. Мою кровать сделала фирма «Атлас», ведущий в мире производитель госпитального оборудования, которая превосходит всех в том, что касается разных сложных функций. В ней было все, что только можно представить: плавная электрическая регулировка спинки, аккумулятор на шестнадцать часов на случай отключения электричества, вмонтированное в контрольную панель у изголовья устройство срочного вызова, кислородная маска, которая срабатывает автоматически в экстренных случаях… Но вот что странно: откуда я так много знал о медицинском оборудовании? Неужели вообразил все это? Или… что еще хуже, я занимался торговлей этими самыми штуками и просто все забыл? Что толку голову ломать? Я точно знаю одно: это кровать фирмы «Атлас» и, похоже, она способна передвигаться, откликаясь на мои мысленные команды.

Маневренность у кровати оставляла желать лучшего, скорость тоже. Она двигалась неповоротливо и тащилась еле-еле. Отчасти, вероятно, потому, что я еще недостаточно овладел способностью передавать ей свою волю. Не исключено, что, попривыкнув, я научусь лучше управлять кроватью, регулировать скорость. Я сконцентрировал энергию в одной точке посредине лба и, мысленно вызвав в воображении образ движения, выехал из гаража клиники.

О времени я имел смутное представление, но какой бы ни был час, в переулке, где я оказался, не было ни людей, ни машин. Кровать медленно поплыла по тротуару. Я услышал, как за спиной закрываются ворота.

– Спасибо за все.

Назад обернуться не получилось. Я шмыгнул носом. Мне вдруг почему-то стало грустно.

Никакой особой цели у меня не было, и я решил какое-то время двигаться на запад, потому что дорога в ту сторону шла слегка под гору. Энергию надо экономить. Мимо просеменила молодая женщина. Недоуменно посмотрев на кровать, она перевела взгляд на кронштейн с капельницей, потом скользнула взглядом по моему лицу. Понятное дело! Попадись мне на улице больной, подсоединенный к капельнице и разъезжающий на самоходной кровати, я бы тоже наверняка решил сделать вид, что никого не вижу.

Следующим встретился мужчина, который от испуга и изумления с поразительной проворностью перескочил на другую сторону переулка. Он наклонил голову набок и кинулся бежать, то и дело встряхиваясь всем телом, будто пытался определить, сколько же он сегодня выпил.

Мимо проехало такси. Я даже не снизил скорость.

Крепко привязанный к железной кровати, я какое-то время колесил по улицам. В конце концов я понял, что на катанье по тротуарам, со съездами и заездами на бордюры, уходит больше энергии, чем я предполагал. Мне это надоело, и я решил дальше ехать прямо по дороге вместе с автомобилями.

Я повернул за угол высокого здания, и тут на меня налетел сильный порыв ветра. Махровое полотенце сорвало с ног. Холод пробирал до костей. Попробовал снова укрыть ноги, но помешали ремни, которыми меня пристегнули к кровати. Черт! Но куда больше холода меня беспокоило, что снаружи оказалась редисочная поросль, буйным цветом распускавшаяся на моих ногах. Может статься, прохожие уже не будут так безразличны к этой картине, как до сих пор. Из несчастного инвалида я в одночасье превратился в монстра.

И у прохожих, которым раньше было все равно, может появиться искушение сделать из меня отбивную котлету на манер суда Линча.

На ветру ноги стали замерзать. Неужели эти ростки забирают у меня энергию, лишают возможности удерживать тепло в организме? Если бы я только мог пошевелить хотя бы правой рукой! Я попытался собрать в пучок всю психическую энергию и направить кровать подальше от чужих взглядов. И наверное, перестарался – кровать налетела на бордюр и застряла одним колесом в решетке водосточной канавы. Застряла намертво – ни туда ни сюда.


По моему лицу скользнул луч фонаря. Слава богу! Это или доктор, или медсестра. Наконец-то этот долгий кошмар кончился. К несчастью, ни доктора, ни сестру я не увидел. Вместо светильника дневного света в глаза била мощная лампа, какие используют на стройках. Вместо разбрызгивателя я видел перед собой белый шлем. Человек в строительной робе водил по подбородку электробритвой и смотрел на меня. Глаза с похмелья были красными и водянистыми.

– Здесь опасная зона. Через час начнут работать самосвалы, вы будете мешать.

Тут только я заметил, что застрял как раз напротив стройплощадки. Толстая нейлоновая сеть закрывала строительные леса. А обратившийся ко мне человек, видимо, охранник, совершавший обход.

– Ну кто в такое место сам захочет…

Голос вернулся! Я снова почувствовал свой язык, и губы нормально шевелятся. Действие анестезии кончилось. Я слегка повернул головой вправо-влево. Правая рука была связана с капельницей, но от локтя все равно двигалась довольно свободно. Доктор перед тем, как выкинуть меня на улицу, ослабил ремни? Ноги тоже стали отходить. Одеяло, которое сдуло было ветром, в какой-то момент снова оказалось поверх моих ног.

– Мне кажется, вы серьезно больны. Если вы хотите кому-нибудь сообщить, скажите, не стесняйтесь.

– Ну уж нет! Пожалуй, я больше не могу ни на кого полагаться.

– Вас что, бросили?

– Может, и бросили.

– Кто же так с вами?… Больница? Родственнички? Надо же что творят! А у вас мешок на капельнице почти пустой.

– Остается только сдохнуть…

– Бросьте вы! Куда мне позвонить? Если парковка в неположенном месте, значит в полицию, если негабаритные отходы – в администрацию района, если брошенные инвалиды – пожарникам… Это зависит от вашей гордости.

Сказать по правде, я бы хотел вернуться в кожную клинику. Конечно, под конец они обошлись со мной по-хамски, но мне казалось, что между мной и костлявой медсестрой в стрекозиных очках установилось что-то вроде взаимопонимания. Да и с врачом мы, наверное, нашли бы общий язык, будь у нас больше времени.

Они же не просто выставили меня на улицу, а выделили дорогущую кровать. Взять мать, которая собирается бросить ребенка. Как говорят, если оставляет при нем дорогие вещи, значит твердо решила от него избавиться.

Ладно, хватит! Что-то я совсем расклеился. Лучше всего – просто ждать, когда в капельнице кончится питательная жидкость и я загнусь вместе с ростками.

– Эй! – воскликнул вдруг охранник, попыхивавший сигаретой у изголовья кровати. – Здесь же багажная бирка висит. Может, вы что-то вроде посылки? – Он посветил фонарем на бирку, привязанную проволокой к ножке кровати. – Похоже, вас отправили на какой-то серный источник. Что-то про ад… Не разберу. Чернила расплылись… Получается, вы потерянная вещь. Позвоню-ка я в полицейский участок.

Небо начало постепенно светлеть. Сегодня его опять застилали толстые, будто выглаженные утюгом облака, и надеяться на то, что ростки сами собой завянут, не приходилось. Вдруг в нейлоновую сетку с громким стуком врезалось какое-то насекомое и застряло в ней. Похоже, цикада.

Мелко семеня, вернулся обратно охранник. На обочине дороги остановилась большая бетономешалка, коротко прогудел клаксон. Охранник в ответ подал сигнал свистком и стал закручивать вверх сетку. Запутавшаяся в ней цикада упала на землю, как птичий помет. Наверное, она была мертвая. Водитель бетономешалки перед тем, как проехать на стройплощадку, с подозрением скользнул по мне взглядом, но на этом его интерес иссяк. Охранник оперся о край кровати, наклонился ко мне и, закурив сигарету, зашептал:

– Гляньте! Под данхилловскую зажигалку сработана. Марка «Данваль». Даже в ломбарде не отличат от настоящего «Данхилла». Из участка связались с патрульной машиной. Мне кажется, им о вас еще раньше сообщили. Могут привлечь за нарушение правил парковки. Хотя какое тут нарушение? Я никак не пойму, чем они заняты в своих кабинетах.

В бледно-матовом свете утра я увидел, что мешок на капельнице пуст. Теперь у него был красноватый оттенок, цвет старой сушеной каракатицы. Мне тоже, видимо, осталось недолго.

Подкатила патрульная машина, резко ударила по тормозам. За ней следовал грузовичок с краном, на борту которого было написано: «Эвакуатор». Из машины вылез средних лет полицейский в форменной фуражке:

– Это он?

– Спасибо, что приехали! – Охранник с довольным видом отдал честь.

Полицейский извлек из плоской папки для документов несколько карточек размером с почтовую открытку и показал мне одну.

– Видите?

– Вижу.

– У вас такой вид, будто на вас воду возили. Понимаете, что на картинке?

– Понимаю.

– Ну и что же?

– Свинья.

– Правильно, свинья. Но что у нее не так? Чего-то самого важного не хватает. Интересно: чего же? Ну-ка попробуйте ответить. – Он нажал кнопку секундомера на часах.

Я сразу заметил. У свиньи не было хвоста. Изображение представляло собой грубый набросок, сделанный без отрыва карандаша от бумаги. Грубо нарисованная свинья тянула рыло к грубо нарисованному корыту. С какой целью полицейский задавал мне эти вопросы? Каковы бы ни были его намерения, с самого начала было ясно, что он хотел, чтобы я сказал: «Хвост». Я взъярился. Если бы полицейский предъявил мне какие-то претензии за ростки дайкона на ногах, я бы, вероятно, отреагировал мягче. Но допрос, который он мне устроил… Это просто недопустимо! Это же личное оскорбление! Кипя от злости, я стал перечислять недостатки в изображении свиньи:

– Вот смотрите! Свинья повернулась к корыту, тянет к нему рыло, но голова повернута под совершенно ненормальным углом. Так она околеет с голоду. У нее что, со зрительными нервами проблема? Далее, где у нее язык? Что-то не видно. Пасть широко открыта, следовательно должен быть виден язык. Без языка она точно загнется. О-о! Я понял, в чем дело. Вы хотите, чтобы на ваш вопрос я ответил: «Хвоста»? Если я скажу: «Хвоста не хватает», по-вашему получится, что я сдал экзамен? Ничего подобного. Вы сказали, что не хватает самого важного. А ведь для свиньи хвост совершенно не важен. Коли свинья пожелает спариваться, у нее это замечательно получится и с отрезанным хвостом. На мой взгляд, нормальные зрительные нервы и язык куда важнее. Можете упрашивать сколько хотите, но сказать: «Хвост» – меня не заставите.



Полицейский нажал на кнопку секундомера, кивнул и что-то записал в блокнот. Полагая, что моя наблюдательность приведет его в восхищение, я, уйдя в себя, ждал реакции. После небольшой паузы полицейский с деловым видом заговорил в рацию:

– Шестьдесят шесть секунд. Коммуникативность – ноль. Индекс сопротивляемости, пожалуй, между семью и восьмью.

Он поднял руку, давая знак эвакуатору.

– Что вы собираетесь делать?

Но мне больше никто не отвечал. Трубка капельницы, торчавшая где-то под ключицей, катетер в уретре… Я даже пошевелиться толком не мог, не то что сопротивляться.

Кровать у изголовья зацепили краном эвакуатора и подняли. Охранник, наблюдавший за происходящим со стройплощадки, приложил ладонь к шлему и проводил меня виноватой улыбкой. Мои глаза наполнились слезами. На какую автостоянку меня везут? Лучше бы доставили обратно в дерматологическую клинику.

Эвакуатор постепенно набирал ход, не обращая внимания на бешеную тряску. Скорость была уже километров тридцать пять. Я не видел ничего, кроме неба, поэтому не представлял, куда меня везут, полностью потерял ориентировку. И никак не мог очнуться от этого сна.

Эвакуатор резко остановился. Мы оказались у входа то ли в шахту, то ли в тоннель. Может, это депо для поездов подземки? Ветер приносил из глубины резкий влажный запах.

– Вроде сера, да?

– Сероводород.

Эвакуатор стал подавать назад, где начинался спуск. Крюк крана отсоединился, и кровать, медленно набирая скорость, покатилась под уклон. Я ее больше не контролировал. Это было физическое движение, пересилившее мои мысленные намерения. Кровать катилась легко и скоро уже неслась во весь опор. Может настать момент, когда я лишусь сознания. Шмыгая сочившимся носом, я выдернул из голени один росток и стал жевать. Вкус оказался знакомый, чуть солоноватый.

Неужели после того, как в капельнице иссякнут последние капли питательной жидкости, мне останется поддерживать жизнь, доедая эту гадость?

2

Поэт-шартрез

Прошло минут двадцать после того, как меня вместе с кроватью сбросили в тоннель, как в бак с мусором. Под кроватью копошились какие-то твари, смахивающие на морских звезд. Может, это они являются источником энергии, приводящей кровать в движение? Она все катилась и катилась вниз.

Какое-то время продолжался крутой спуск, кровать дергалась, как мышь, через которую пропускают ток. Как она не врезалась в стену, ума не приложу. Разве что кровать оборудована автоматическим устройством, предотвращающим столкновения? Маловероятно. Даже кровати «Атласа», известного на весь мир, не будут оснащать функциями, не имеющими отношения к основному предназначению изделия. Логичнее предположить, что на полу тоннеля образовалась колея, по которой я качусь, как по рельсам.

Сколько же нужно времени, чтобы накатать такую колею в бетоне! Кто знает, вдруг по городу каждую ночь, как бездомные собаки, бродят сотни, нет, тысячи железных кроватей? Откуда они берутся и зачем колесят по улицам – неизвестно, но может статься, что скитающиеся кровати вовсе не такая уж большая редкость, и всякий раз, как в полицию поступает звонок: мол, обнаружена кровать, – на место тут же отправляют тягач с распоряжением захватить ее и спустить в этот тоннель.

Колесики визгливо заскрипели, кровать подскочила. Резкая боль разлилась под ключицей, откуда торчала трубка капельницы. Пластырь отклеился, и я истекаю кровью? Темнота пугала. Мне нужен свет!

Мочевой пузырь тоже получил мощный толчок. Чем меньше становилось питательной жидкости в капельнице, тем больше раздувался мочеприемник. Он стал напоминать жабу, грозя лопнуть в любую минуту. А вдруг моча потечет в обратную сторону! Если хочешь помочиться и не можешь, тут уж не до смеха. Когда я учился в школе, у нас был классный руководитель, который страдал от аденомы простаты. Однажды рано утром у него вдруг случился приступ анурии. Он бросился к врачам, но было еще слишком рано. Несчастный бегал вокруг клиники, которая никак не хотела открываться, и в итоге от отчаяния покончил с собой, зажав голову в прутьях металлической ограды. Мы тогда были детьми, – а дети жестоки, – и относились к этому происшествию как к большой хохме. Сейчас я очень этого стыжусь.

После толчка кровать стала двигаться по-другому. Беспорядочные толчки и вибрация сменились плавным мерным покачиванием. Кровать больше не раскачивалась из стороны в сторону, колеса мерно постукивали через равные промежутки времени. Неужели в результате толчка кровать встала на настоящие рельсы?

Это было бы слишком здорово. Потому что даже на узкоколейках расстояние между рельсами больше, чем ширина моей кровати. Может, для нее подойдут рельсы от обезьяньей железной дороги, которую можно увидеть в парке развлечений? Или те, по которым катают вагонетки в шахтах?

Я вспомнил, как люди, отцепляя мою кровать от тягача, перешептывались друг с другом:

– Вроде сера, да?

– Сероводород.

Совпадение? Если мне уготован рудник, где добывают серу, тогда это рельсы, по которым на вагонетках возят серную руду. Доктор из урологической клиники тоже об этом говорил. Заявил, что, кроме серных источников, ничем мою болезнь не вылечишь. Конечно, в клинике со мной обошлись недоброжелательно, но мне ли жаловаться на такое обращение. Очевидно, все было сделано так, как доктор написал в истории болезни.

Размеренный перестук колес на стыках действовал на меня усыпляюще и в то же время вызывал ностальгические чувства. Мне снилось, что я проваливаюсь в дыру, а через нее в другую, еще глубже. Стоп! Этот образ может пригодиться. Дыра в дыре. Было в этом что-то непристойное, но, может, как раз то, что надо для кенгуриной тетради. Надо бы кое-что записать. А чем? Что бы такое придумать?

Пучок света!

Сетчатка отреагировала на него даже сквозь опущенные веки. Я приоткрыл глаза, совсем чуть-чуть. Кто-то с помощью фонарика проверял рефлексы моих зрачков. Я с трудом оторвал язык от пересохшего верхнего нёба и умоляюще обратился к человеку, которого еще даже не разглядел:

– Дайте, пожалуйста, воды. В капельнице уже ничего нет…

Фонарик потух. Надо мной был потолок. Разбрызгиватель с лицом человека. Хитро устроенные светильники дневного света без колпаков, заливавшие помещение отраженным светом. Ничего не произошло, я по-прежнему лежу на кровати в операционной. Сны, слишком близкие к реальности, вредны для здоровья. Я чувствовал себя выжатым как лимон.

– Меняют, когда время придет.

Тут только я заметил, что мешок с жидкостью на капельнице уже заменили. Теперь в нем плавала багрово-красная золотая рыбка, из тех, какие можно увидеть только в ларьках, которые появляются во время какого-нибудь праздника.

– Извините! Меня, похоже, здорово растрясло на этом транспорте.

– Полагаю, это аутоинтоксикация организма из-за ваших ростков.

В стрекозиных очках медсестры отражалось мое ухо. Стекла в очках, как мне показалось, были без диоптрий.

– Не могли бы вы дать мне лекарство от морской болезни?

– Я не могу давать препараты, которые не записаны в вашей истории болезни.

– Знали бы вы, как меня трясло по дороге!

– Закатайте-ка рукав, я возьму у вас кровь.

– Тряска как при землетрясении. Наверняка больше пяти баллов.

– Извините, но мне надо измерить длину ростков.

Она сняла одеяло. Пальцы сестры, в которые как будто забыли вставить суставы, стали копаться в густо разросшихся редисочных ростках.

– Щекотно же!

– Ну и заросли! Вот что значит на хорошем питании.

Кажется, у меня эрекция. Абсурд какой-то! Вот уж чего сейчас мне совсем не нужно. Во-первых, это неприлично, и, кроме того, можно получить серьезные повреждения уретры и почек – ведь у меня же катетер вставлен. Надо думать о чем-то другом, отвлечься. А рельсы на стыках отбивали ритм, настойчиво и точно, словно пульсировали:

Ханаконда, арагонда, анагэнта.

Красным перцем все натрешь

И в кожурку от банана это же и завернешь.

Стишок, как припев к какой-то песенке, родился сам собой. Совершенно бессмысленный, он тем не менее здорово подходил к перестуку рельсов.

Анабэнда, анагонта, анагэнта.

Красным перцем все натрешь

И в кожурку от банана это же и завернешь.

Я постепенно наращивал темп и в итоге приспособил к этим словам мелодию одной песенки, которую поют дети, играя в мяч. В моем исполнении было что-то мазохистское и в то же время бодрое, живое. Я распалялся все сильнее, отчего, наверное, улыбка на лице сестры стала постепенно таять. Ее стрекозиные очки тоже начали расплываться и присосались к лицу-разбрызгивателю на потолке, превратившись в старомодные очки в черной эбонитовой оправе. Лицом этот разбрызгиватель – вылитый мой отец. Я прекрасно понимал, что передо мной самый обыкновенный разбрызгиватель, но одновременно это был отец. Совершенно точно. Невысокий, с крупной головой и подпрыгивающей походкой, он по неведомым мне причинам много лет жил отдельно от моей матери. Поэтому, кроме высоких начищенных ботинок из дубленой кордовской кожи и очков в черно-зеленой роговой оправе, которую отец выдавал за черепаховую, я больше ничего о нем не помню.

Все это время кровать катилась и катилась вперед. Череда звуков, ветерок, обдувающий лицо, и непрекращающаяся тряска… Но ведь кто-то заменил мне мешок на капельнице. Это же факт. Надо как-то решить, в какой реальности я нахожусь. Чтобы избавиться от одолевавших меня видений-паразитов, я сосредоточился, изо всех сил стараясь прогнать картины, которые разворачивались за моими зажмуренными глазами. Меня пронзил болью электрический разряд. Лицо-разбрызгиватель исчезло в одно мгновение.

Секунд через десять вместо разбрызгивателя появились обычные лампы. Натриевые, дающие оранжевый свет, какие часто встречаются в тоннелях. По пути следования они сменяли друг друга каждые тринадцать секунд. Моему однообразному путешествию не было видно конца.

Арабэнта, ханагонта, анагэнта…

Рельсы гудели все печальнее, песня утихала и наконец смолкла совсем.

Чтобы отвлечься, я выдернул несколько ростков и пожевал. Вкус оказался свежий, чуть солоноватый, привычный вкус пророщенного дайкона. Единственное – не хватало соли. Я лизнул вспотевшую руку. Вкус соли прочистил горло. Ну подумаешь, пот, ничего такого в этом нет.

С ума можно сойти от скуки! Как бы развеяться? Попробуем решить задачу.

Задача: зная время, за которое кровать проходит между источниками света, вычислить скорость кровати.

Слишком просто? Предположим, что расстояние между двумя лампами – двадцать пять метров, я проезжаю его примерно за тринадцать секунд, следовательно скорость кровати… Сначала нужно двадцать пять разделить на тринадцать, получится скорость в секунду… 25: 13 =… Ерунда какая-то! Ни бумаги, ни карандаша… без них ничего не получится. В голове резануло скальпелем, острым, как собачий свисток, настроенным на высокую частоту. Видимо, арифметические задачи не для моего случая.

Я сделал несколько глубоких вздохов и сосредоточился на перестуке кроватных колес, считая остающиеся позади рельсовые стыки.

Три тысячи шестьсот шесть… три тысячи шестьсот семь… Мое занятие прервала вибрация, за которой накатывал подземный гул. Три тысячи шестьсот восемь… Что это? Встречный поезд? Вряд ли, но от этой мысли все равно стало не по себе. Я приподнялся на локтях и, неловко вытянув шею, стал всматриваться в глубину тоннеля. Глядя на лампы, понял, что тоннель впереди по кривой уходит в сторону. Хотя видно было плохо, мне удалось сделать критическое для себя открытие. Здесь же всего одна колея! В любой момент мы можем столкнуться!

Грохот нарастал. Скоро он словно пробкой заткнул тоннель, заполнив его целиком. Звук был как от пяти десятитонных грузовиков. Сцепка вагонеток, груженных серной рудой? Если они налетят на кровать – разобьют вдребезги, а от меня только мокрое место останется. Я приготовился к худшему: выдал мощную струю мочи и правой рукой стиснул трубку капельницы.

Послышался пронзительный прерывистый гудок. Головные фонари приближающегося чего-то плавно расстилали передо мной сотканный из света занавес.

Медицинская карта, о которой говорил доктор… Надо же такое ляпнуть! Скорее всего, он вообще ничего в ней не записал. Я не хочу, чтобы так все кончилось. Мог бы, по крайней мере, сказать, какой серный источник мне нужен.

Кровать резко качнуло в сторону. Я уж думал, что мне конец, но буквально в последнюю секунду столкновения удалось избежать. Видимо, к счастью, есть еще что записать в мою карту. Стрелка перескочила, и кровать перешла на запасной путь. Я весь взмок от пота. Очень хорошо! Пот потом пригодится, как добавка к росткам дайкона.

Едва не коснувшись кровати, мимо пролетели пять сцепленных вагончиков. Пыль, поднятая воздушным потоком, заставила меня несколько раз чихнуть. Странно! Буквально в нескольких сантиметрах от меня пронеслись не вагонетки, как я ожидал, а разукрашенный миниатюрный поезд вроде тех, что колесят в парках развлечений. Особенно выделялись кричащие узоры вокруг окон. Скорее всего, их нанесли люминесцентной или флуоресцентной краской; в свете мощных натриевых ламп, даже притушенном фильтрами, эти картинки выглядели аляповатыми и безвкусными.

Музыка? В том, что я слышал, были звуки и циркового духового оркестра, и популярной песни, и, может быть, просто ветра…

Так или иначе, это был очень странный поезд. В парках развлечений такими поездами часто управляют дистанционно. Никто не удивляется, видя поезд без машиниста или кондуктора. Парк закрылся, время вышло, пассажиров, естественно, быть не должно. Но если один пассажир все-таки был? Я забеспокоился: как такое возможно? Я видел маленькую девочку, она стояла за стеклянной дверью второго вагона и махала рукой. Меня насторожило, как она это делала. Девочке лет шесть-семь, самое большое – десять. Было ей просто весело или же она отчаянно пыталась что-то дать знать? Девочка прижалась щекой к стеклу, ее миндалевидные глаза с опущенными книзу уголками широко открыты, казалось, они вот-вот перельются через край. Что у нее на лице: улыбка или испуг? Пока я не мог ответить на этот вопрос.

Подо мной раздался легкий шум вращающихся колес. Кровать медленно возвращалась на основной путь. Видимо, встречного движения пока не ожидалось, поэтому можно было не спешить. Интересно, куда поезд уносил эту девочку? В парках развлечений такие поезда обычно ходят по замкнутой петле. Меня вместе с кроватью выбросили либо на конечной, либо на станции отправления. Значит, поезд может вернуться обратно? Или я не заметил, что на маршруте где-то есть развилка? Есть и такая возможность: людям надоел этот поезд, и для разнообразия решили запустить по петле мою кровать. Специальный экспонат на выставке гигиены и санитарии – первый в мире пациент с пророщенным дайконом! Вместо того чтобы отправить на серный источник, меня будут возить по ярмаркам до тех пор, пока мое тело не превратится в ящик для выращивания дайкона…

Хотя можно смотреть на это более оптимистично. Как приятно представить, что миниатюрный поезд предназначен специально для перевозки людей, прошедших курс лечения на горячих источниках. И может быть, эта девочка за стеклом вагона, с такими глазами, бойко махавшая мне рукой, возвращалась домой с курорта, где лечилась от паразитировавшего на ногах бальзамина. В таком случае она просто прелестное дитя с очаровательной улыбкой. Раз так, надо было получше разглядеть форму ее губ.

Мое монотонное путешествие продолжалось.

Мне нужны витамины и белок. Я надергал щепотку ростков, слегка проредив поросль так, чтобы не было несимпатичной лысины и убыль распределялась более-менее равномерно. Провел рукой по боку, собирая пот, облизал пальцы и стал жевать, объедая в первую очередь листочки. Хорошо бы еще соевого соуса – я привык приправлять им пророщенный дайкон, но положение не позволяло привередничать. Стебельки я доел только из чувства долга.

До прибытия на горячий источник делать было нечего, я закрыл глаза и заснул. Надолго? Глубоко? Не знаю. Проснулся и снова провалился в сон.


Черт! Я все-таки жрать хочу! Опротивели уже эти овощи! Мне нужен крахмал или протеин. Хочу гёдза и лапшу!

Сколько же я проспал? Час? Сутки? Все! Не могу больше! Всякому терпению есть предел.

Кровать продолжала катиться по рельсам, и я заметил, что ветер, который задувал навстречу, стал сильнее. Это просто тоннель пошел под уклон или меня ждет еще что-то новенькое?

У ветра был особый навязчивый запах. Сера? Нет, сера пахнет по-другому. Пахло как в подземном шопинг-молле, чем-то органическим. По вечерам, после окончания рабочего дня, когда сброс воды из зданий резко падает, в эти подземелья проникает липкий, как клей, запах сточных вод. Основной его компонент не сера, а аммиак. Говорят, иногда крысы не выдерживают этого запаха и, спасаясь от него на поверхности, мечутся по улицам, где их и поджидают старые бездомные кошки.

Мой экипаж описал по рельсам крутую дугу и резко остановился.

Я услышал, как вода плещется о какую-то преграду. Не обращая внимания на боль, я приподнялся и повернул голову вправо. Идущая от капельницы трубка впивалась в тело у правой ключицы, мешая поворачиваться в левую сторону.

Тоннель кончился. Дорогу под прямым углом преграждал подземный канал, над которым возвышался высокий арочный свод. В прошлом это была река, по которой ходили баржи, но с развитием транспортной сети ее загнали под землю и теперь сливали туда дождевую и другую воду.

Рельсы вместе с тоннелем обрывались у похожей на причал конструкции. Остановившись здесь, моя кровать терпеливо ждала чего-то. Возможно, нас должен встретить паром. Вода в канале была черной и спокойной, на ее гладкой поверхности отражались висевшие под потолком светильники. Галерея – видимо, для инспекции объекта, – огражденная металлическими перилами. Зеленая будка с телефоном экстренной связи. Табличка голубого цвета, на которой что-то написано белой краской – название улицы или здания, стоящего наверху. К сожалению, чтобы разобрать, что написано на этом знаке, находившемся на другом берегу канала, не хватало света. Если зажать нос и дышать только ртом, ощущение такое, что находишься в городе на воде.

Какая-то тварь, похожая на поросенка и вымазанная в мазуте, проплыла по каналу справа налево. А вдруг это растолстевший кенгуру? По водной глади медленно расходились волны. Над водой торчала только голова зверя. По строению черепа было ясно, что это млекопитающее, непонятно лишь, какого вида. Челюсти не имели ничего общего с человеком. А раз это не человек, то сообщать об увиденном я никому не должен.

Волны по воде разбегались уже не так широко. Лодка? Донесся негромкий скрип весел и шум воды, плещущейся о борт. Очень похоже на введение к пинкфлойдовскому хиту «Sorrow». Эту вещицу сотворила в 1987 году новая группа, которую образовал Роджер Уотерс после того, как в Pink Floyd возник конфликт и он оттуда ушел. Я долго был фанатом Уотерса той поры, когда он чисто брил свою лошадиную физиономию, поэтому, возможно, относился к этой вещи с некоторым предубеждением. Хотя само введение неплохо, в нем здорово передана прежняя атмосфера. Если мне представится шанс вернуться домой, еще раз переслушаю весь Pink Floyd.

У входа в тоннель показался рыбацкий баркас. Его направляло против течения весло на корме. Весло было, а гребца не было. Автоматический вращающийся механизм винтового типа – штука не особо редкая, а вот спроектировать сложное устройство, обеспечивающее возвратно-поступательное движение, как у весла, – задача, должно быть, не простая. Зачем понадобилось тратить столько времени на это дело? Единственная причина, которая приходит в голову, – желание избежать шума, производимого винтовым механизмом. Неужели это шпионский баркас, на который возложена особая миссия?

Медленно повернувшись носом, баркас стал приближаться к причалу. Его плоская носовая часть возвышалась над водой почти вровень с причалом. На палубе были положены рельсы, ширина которых соответствовала колее моей кровати. Длина рельсов составляла не больше трех метров. Видимо, этот импровизированный паром приплыл, чтобы забрать меня.

Интересно, поезд, где была девочка с запомнившимися мне глазами, с которым я разминулся в последний момент, тоже перегружали на этом причале? Баркас подошел к стенке, сработало причальное устройство. Кровать осторожно двинулась вперед, заехала на палубу, после чего причальная рампа поднялась и баркас отчалил. Под тяжестью кровати он осел больше, чем я думал, и с каждым накатом волны вода омывала палубу. Я согнул колени и плотно укрыл одеялом ноги. Будет ужасно, если ростки дайкона – ценный источник пищи – намокнут в грязной воде. Баркас развернулся и поплыл вниз по течению. Весло, чуть подрагивая, свободно скользило в воде; похоже, его главной функцией было управление баркасом.

Баркас был примерно восемь метров в длину. На носу и корме – по высокой мачте, правда без парусов. Между мачтами натянута обвитая электрическим проводом веревка. Похоже, раньше, до того как суденышко переделали в паром, его использовали для ловли каракатицы. Посреди палубы крытая рубка. Внутри лестница в грузовое помещение. Стараясь не напрягать мышцы живота, чтобы не давили на мочевой пузырь, я громко крикнул:

– Эй! Есть тут кто?

Усиленный арочным сводом, голос отлетел от потолка гулким эхом, отражаясь от стен, раскололся на бессмысленные звуки и трансформировался в протяжный вой, не уступающий тому, что издает тибетский дунгчен[3].

Баркас плыл по течению, весло тихо поскрипывало. Мы оставляли позади выступы и каменные лестницы с перилами, к которым можно было причалить, но баркас не приближался к ним, будто удерживаемый враждебным чувством.

По пути попалась одна табличка, надпись на которой мне удалось разобрать, потому что она оказалась прямо под лампой освещения и иероглифы на ней были простые.


Тетрадь кенгуру

«Миккадо»… Что-то шевельнулось в моей памяти.

«В это время человек сидел на втором этаже „Миккадо“ и смаковал шоколадное парфе».

Точно! С этой фразы начинается триллер, который произвел на меня глубокое впечатление. Роман называется «Взрыв в „Дайкокуя“»[4].

Года четыре назад мне прислали посылку с тремя отцовскими книгами, оставшимися после его смерти. Одна из них и была «Взрыв в „Дайкокуя“». Две остальные – руководства по проведению фармакологических экспериментов с органическими и неорганическими веществами. Специализированные справочники, которые обыкновенный человек читать не станет, если только не собирается кого-нибудь отравить. От нечего делать я прочитал «Взрыв» три раза.

У меня не было никаких обязательств перед умершим отцом. Родители давно разошлись, мать умерла пятью годами раньше. Кто послал мне вещи отца, с какой целью и каковы были намерения отправителя – не знаю. Как бы то ни было, наследство есть наследство. Не мог же я выбросить книги в мусорное ведро. Листая страницы, я заметил отметки, оставленные отцом, и не мог оторваться от книги.

Первая половина представляла собой совершенно нелепую, банальную приключенческую историю. Но во второй части я обнаружил комментарий под заголовком «Поэт-шартрез», написанный другом писателя. Этот текст сыграл роль в процессе доказательства невиновности Летуна-Полосатика. Мне кажется, есть основания подозревать, что автор романа и его близкий друг, автор комментария, – на самом деле одно и то же лицо. Отец был так уверен в этом, что сделал пометку в книге (и я с ним полностью согласен).

В своей книжке Летун-Полосатик предупреждает о взрыве, готовящемся по тщательно разработанному плану. В то время сеть «Дайкокуя» была в центре внимания Кабутотё[5], поскольку считалась звездой среди универмагов новой волны, активно теснивших давно признанные, старые торговые фирмы. Естественно, книга, в которой фигурировала реально существующая скандально известная компания, сразу стала бестселлером. Конечно, это всего лишь книга; на самом деле никакого взрыва не произошло. Однако придуманная автором шутка неожиданно оказалась связана с подлинным событием, когда другой любитель пошутить бросил в канал водонепроницаемую петарду с часовым механизмом, который сработал и вызвал взрыв (тогда этот канал еще не убрали под землю, он использовался для транспортировки пиломатериалов на склады в Киба[6]).

Газеты и радио в открытую называли Летуна-Полосатика преступником, ходили слухи, что полиция тоже; правда, она в отличие от журналистов действовала скрытно – начала под него копать. Одна из причин подозрительного отношения к писателю состояла в том, что Летун-Полосатик часто заглядывал в «Миккадо», располагавшееся по соседству с «Дайкокуя». Но автор «Поэта-шартреза» весьма убедительно доказывал: писатель совершал поступки, схожие с линией поведения его главного героя, поскольку на собственном опыте хотел добиться, чтобы история выглядела достоверно, а вовсе не действовал как злоумышленник, заранее изучающий место будущего преступления. Тем не менее мой отец поставил на этой странице красным фломастером вопросительный знак и мелко написал карандашом:

«Преступника всегда тянет на место преступления».

Разумеется, защита «поэта-шартреза», на которую поднялся его близкий друг, не ограничилась только этим первым шагом. Все, кто хотя бы раз видел улыбку поэта, в которой сквозила едва заметная грусть, были убеждены в его добрых намерениях. Его взгляд, озаренный чистым непорочным светом, напоминающим брызги души, голос, действующий как бальзам, смягчающий уколы, которые преподносит людям жизнь, естественным образом притягивали к нему и мужчин, и женщин.

Кое-кто ставил ему в упрек, что он готов волочиться за каждой юбкой, однако девушки сами добивались сближения с ним и не скрывали этого, было бы неправильно его осуждать.

А все дело в зависти, ревности, обиде… Но у нашего «поэта-шартреза» были свои проблемы, касавшиеся только его одного. Во-первых, он страдал от хронического воспаления желчного пузыря. И зеленоватая кожа на его лице, привлекавшая всех женщин, – это не божественное откровение, а всего лишь симптом обратного тока желчи.

Это расстройство способствовало углублению ошибочных представлений об этом человеке. У больных хроническим холециститом кровь застаивается во внутренних органах, поэтому сразу после приема пищи необходимо прилечь минимум на полчаса, а то и на час, если пища была жирной. Нужно, чтобы уровень крови, поступающей в печень и выходящей из нее, был одинаков, в противном случае цвет кожи начинает меняться – сначала она сереет, потом становится багровой. Это может привести к тому, что человек уже не встанет.

Как-то, поев в ресторане лапши, Летун-Полосатик прилег на втором этаже. Некая женщина по ошибке приняла это за проявление полового возбуждения, разделась до пояса и взобралась на него. В другой раз на выходе из перворазрядного ресторана он только сказал своей спутнице: «Тридцать минут» – и тут же хлопнулся на тротуар. Разодетая в пух и прах красавица, оскорбленная в лучших чувствах, бросилась в полицию. Если подумать, во всем этом непонимании, в неадекватной зависти к Летуну-Полосатику было «виновато» его лицо, лицо цвета шартреза, полное грусти и печали. Оно привлекало женщин, побуждало их задуматься над существованием любви, не требующей ответа.

В этом месте отец написал:

«Вздор! Чепуха! Полная бессмыслица!»

Похоже, отца куда больше отношений Летуна-Полосатика с женщинами интересовала та самая пресловутая бомба из каракатицы.

«Взрыв в „Дайкокуя“» издали в 1920-е годы, задолго до того, как я появился на свет. Когда уже начались мрачные времена подавления свободы слова. Отец испещрил красным фломастером те места в книге, где речь шла главным образом о бомбе из каракатицы. Летун-Полосатик изучил вопрос и пришел к выводу: если высушить отдельно половые органы мужской и женской особей каракатицы и столкнуть их на скорости, позволяющей преодолеть сто метров за пятнадцать секунд (время, за которое это расстояние преодолевает средний девятиклассник), произойдет взрыв, превышающий по мощности динамит.

Почему целью выбрали именно «Дайкокуя», не очень ясно. Разработка и использование бомбы, изготовленной из живого организма, произвели настоящую сенсацию. По всей стране люди стали тайком проводить опыты, и пометки, сделанные отцом на полях книги, наводили на мысль, что он тоже каким-то образом был вовлечен в эти эксперименты. В те времена привлечение других людей к насильственным действиям считалось преступлением, приравнивавшимся к совершению таких действий.

В заключение автор комментария задавался вопросом: «Кого же мы должны осудить: Полосатика с бомбой из каракатицы или дамского угодника с лицом цвета шартреза?»

Узел завязан крепко, ничего не скажешь, но беда в том, что я не поверил ни единому его слову в этом романе. Полученное от отца бесполезное наследство позволило заглянуть ему в душу, увидеть его смятение и в то же время чуточку развлекло меня. Вот и все.


Как только я миновал табличку с надписью «Миккадо», висевший на капельнице мешок принялся мерцать. Каждые две-три секунды он излучал бледное сияние, оно напоминало слабое свечение, которое исходит от обитающего в морских глубинах особого вида каракатицы. В романе «Взрыв в „Дайкокуя“» это мерцание служит детонатором бомбы из каракатицы. Конечно, автор пишет не о капельнице, а о каракатицах. Для бомбы годится отнюдь не всякий самец и не всякая самка. Какие-то подходят друг к другу, какие-то нет. При сближении двух каракатиц интенсивность мерцания обязательно должна нарастать. Может быть, взрыв в книге не получился потому, что недооценили значение совместимости мужской и женской особей. По той же причине закончились неудачей и последующие эксперименты.

Понятное дело, я во все это не верил. Как можно в такое поверить? И потом, у меня здесь капельница, а не каракатица. Но что ни говори, нельзя оставаться совсем безразличным к этому. Ведь капельница начала посылать куда-то световые сигналы. Я покачал туда-сюда кронштейн и вытащил его из крепления в кровати. Положил его между колен и осмотрел мешок, он мерцал в такт моему дыханию.

Дело дрянь! Хуже некуда. Кто-то незаметно подменил содержимое пластикового мешка. Теперь в нем оказалось нечто прозрачное, органическое. Это же каракатица! Внутренние органы каракатицы, из которых вроде как нарезали сасими. Когда произошла подмена? Не знаю, как отличить самца от самки, но, судя по тому, с каким откровенным похабством эта тварь корчилась в мешке, там был самец.

Он копошился все сильнее – видно, почувствовал приближение пары. Неужели финал романа, десятилетиями ждавший своего часа, наконец приближается и необходимое для этого условие того и гляди будет выполнено? Но это же верх несправедливости! Ведь я всего лишь обычный читатель!

Чуть не доходя таблички «Миккадо» располагалась терраса в виде уложенной на бок буквы «П», прежде, возможно, служившая для выгрузки грузов. Надо действовать! Времени не остается ни минуты! Нужно как-то выбраться на берег, пока самка каракатицы до меня не добралась. А уж на берегу я как-нибудь разберусь. К сожалению, в книге в подробностях не описано, как внутренние органы мужской и женской особей вступают в контакт. Даже если предположить, что каракатицы могут парить в воздухе, смогут ли они, выскочив из воды, тут же быстренько спариться? Вряд ли все-таки они способны на такой трюк. Ясно, что человеком, собиравшимся взорвать «Дайкокуя», был либо сам автор, либо его главный герой; маловероятно, чтобы каракатицы сами по себе горели таким желанием.

Нужно развязать себе руки, чтобы иметь возможность противостоять любому врагу. Я уже отсоединил кронштейн, на котором висела капельница, и теперь верхняя часть тела могла двигаться свободно. Дальше надо как-то решить вопрос с мочеприемником. Я не отважился выдернуть катетер из уретры и решил просто отсоединить мешок с мочой. Приподнял его. Тяжелый, черт! Как пять томов энциклопедии. Гадость какая! Дно мешка промокло – то ли от грязной воды из канала, то ли от мочи.

Из-за эха, отражавшегося от сводов, я совсем не чувствовал расстояния, вдруг откуда-то, в стороне от моего баркаса, послышался скрип весел и звук плещущейся о борт воды. Видимость была хуже, чем я думал, наверное, из-за висевшего над водой тумана. Мой взгляд скользил туда-сюда по поверхности воды. Я легко различал пляшущие на волнах отблески осветительных ламп. Выше по течению ползло пятно света, напоминающее расплавленную медузу. Вот оно? Приглядевшись, я понял, что ко мне приближается рыбачий катер. Он был уже совсем близко. Метрах в трехстах, то есть в пяти-шести минутах. Надо торопиться!

Задумав отсоединить мешок с мочой от катетера, я нащупал разъем. Тянул его, крутил, но он не поддавался. Трубка не была вставлена в разъем, не была закреплена винтом, похоже, ее просто посадили на клей. Какая досада! Держа тяжелый мешок в левой руке, я сжимал в правой штангу из нержавейки, к которой была подвешена каракатица. Наконец после долгого перерыва я сумел оторвать зад от кровати. Теперь меня удерживал только ремень, хотя мне и удалось его значительно ослабить. Я отпустил штангу, чтобы попытаться отстегнуть пряжку, и меня тут же пронзила острая боль. Я вскрикнул. Совсем забыл, что с другой стороны трубка воткнута под ключицу. А нужна она, эта трубка? Даже если не получится избавиться от мочеприемника, я смогу легко оторвать мешок с внутренностями каракатицы. Уж от них я точно никакого питания не получаю. И все же меня не оставляли сомнения. А вдруг что-нибудь пойдет не так, если равновесие между мной и каракатицей нарушится? Ведь, что ни говори, со мной и без того все не так.

Со штангой в правой руке и мешком мочи в левой я спустил ноги с кровати. Я уже отвык ходить. А человек для этого предназначен. Увы, палуба была залита грязной водой. Ростки дайкона на ногах терлись друг о друга, создавая впечатление, будто я надел меховые полусапожки. Обувь тут же промокла и противно зачавкала. Обернувшись на корму, я стал наблюдать за преследовавшим меня катером, который вез самку каракатицы. Я не знал, с чем сравнивать, поэтому пришлось прикидывать расстояние на глазок. Силуэт катера вырисовывался довольно четко, – похоже, он преодолел уже половину разделявшей нас дистанции. Кажется, катер был без людей и управлялся автоматически. А штука, висевшая на мачте на носу катера, наверное, и есть внутренности самки каракатицы. Их бледное фосфоресцирующее свечение пульсировало в унисон с моим самцом. Каракатицы перекликались друг с другом.

«Поэт-шартрез» не солгал в своем предсказании.

Я открепил от весла рычаг, соединявший его с механизмом управления, и решил управлять баркасом сам. К счастью, у меня был кое-какой опыт – раньше уже доводилось грести. Отведя в сторону руку, державшую мешок с мочой, чтобы он не касался бедра, я сменил курс и стал изо всех сил грести к полуразвалившемуся причалу универмага «Дайкокуя». То ли из-за скрипа моего весла, то ли из-за того, что две каракатицы почуяли друг друга, устроивший за мной погоню катер круто взял вправо и начал приближаться.

Я заберусь на террасу, встану на краю и, когда катер подойдет близко, пырну самку штангой и потом врежу как следует. Но гладко причалить у меня не получилось. Обе руки были заняты довольно увесистыми предметами, и я растянулся между причалом и баркасом. Резкая боль прорезала уретру. К счастью, локтем правой руки, сжимавшей штангу с каракатицей, я зацепился за стенку и сумел кое-как вскарабкаться на причал. Боль в паху рано или поздно утихнет, а вот ростки серьезно пострадали от грязной воды.

Перед глазами у меня оказалась старая бетонная лестница. Со стороны канала она была не видна, ее скрывала тень от колонны. Тут же висела грубая пластмассовая вывеска с изображенной на ней красной стрелой и названием магазина.

МАГАЗИН ВСЯКИХ РАЗНОСТЕЙ

Мирские желания

Это был популярный магазин, занимавший угловую секцию в универмаге «Дайкокуя». Он продавал товары по почте, по каталогу, который я регулярно получал. На его обложке слова «Мирские желания» были написаны так: «мирские» – одним иероглифом, а «желания» – латинской транскрипцией. Слово «мирские» немедленно ассоциировалось у меня с «Дайкокуя», но обратной ассоциации не возникало ни разу. И я обязательно вспоминал книгу Летуна-Полосатика. Мне вдруг захотелось заглянуть в «Мирские желания». В этом месте все устроено нормально, все в своем уме. Это была территория детства, где существовала гармония вещей и людей. Фетишистский мир, в котором исчезает дистанция между духом и телом. Даже настырная самка каракатицы вряд ли способна проникнуть на эту территорию. «Миккадо», где Летун-Полосатик или его вымышленное альтер эго наслаждались шоколадным парфе, уже давно поменяло владельца и превратилось в игрушечный магазин, специализирующийся на видеоиграх.

Ветер, похоже, сменил направление, внезапно в нос ударила какая-то вонь.

Теперь преследовавший меня катер был всего в пяти метрах. Как я и предполагал, команды на нем не было. Как же они намереваются взорвать бомбу? Противник приступил к делу без промедления и предупреждения. Органы самки, до этого болтавшиеся на шесте как товар-образец с рыбного рынка, начали поблескивать, словно маленький стробоскоп, и соблазнительно раскачиваться, явно обращаясь к моему самцу. Вот это фокус! Я явно недооценил эту тварь. Я сшиб ее с шеста, зацепив крюком, который был на штанге. Металлический крюк с болотным чавканьем впился в плоть. Внутренности самки сделали пируэт в воздухе и закрутились как волчок. Дальше было еще хуже. Внутренности моего самца – от злости, наверное, – извиваясь, подскочили вверх. Трубка капельницы резко натянулась, и боль пронзила меня насквозь – у меня будто вырвали ключицу. Все ясно! Моя каракатица не обязательно мой союзник. У каракатиц свои желания, и «поэту-шартрезу» пришло в голову использовать взрывную силу охватывающих их страстей в террористических целях.

Мне стало страшно.

Сомнения в сторону! Надо быстрее укрыться в «Дайкокуя». На городских улицах, там, где живет обыкновенный народ, не имеющий ничего общего с самобеглыми кроватями, с не обозначенными на карте подземными каналами, люди, за которыми не гоняются внутренности каракатиц. Ничего не выйдет! Для человека, ноги которого поросли дайконом, я слишком многого хочу. Что делать? Оторвать от себя эту дрянь и швырнуть в канал? Нет, слишком опасно. Это же не петарда, которая воды боится. Морская тварюга. Вдруг рванет в канале, как мина? Тут уж мне конец.

Неужели этот «поэт-шартрез» предсказал мне судьбу за тридцать с лишним лет до моего рождения? Однако он не упомянул дайконовые ростки на ногах. Может, в двадцатые годы этот овощ еще не выращивали?

Самка снова бросилась в атаку. Прикрываясь мочеприемником как щитом, мне как-то удалось не дать каракатицам соединиться.

Круг от вытекавшей под давлением из мешка мочи расплывался по трусам. Корчившийся на кронштейне капельницы самец издавал визгливые звуки и пускал пузыри. Дело плохо! Все-таки, наверное, надо действовать. По лестнице до магазина мирских желаний можно взлететь в пять прыжков. Я стянул крючком одеяло с кровати. Конечно, обернутое вокруг бедер одеяло, мешок с мочой в одной руке и металлический кронштейн, в котором болтаются внутренности каракатицы, в другой, – совершенно неподходящий образ для посетителя универсального магазина. Стоит мне здесь промахнуться – получится скандал. Но даже такой прикид все же лучше, чем рубашка, облитые мочой трусы и босые ноги. По крайней мере, одеяло скроет мои поросшие дайконом ноги.

Я ведь не собираюсь бродить в таком виде по отделу, где продают «Шанель». Да и в продовольственном отделе на бесплатной дегустации мне делать нечего. Я лишь хочу на минутку заглянуть в «Мирские желания». Там должно быть много зацикленных на себе посетителей, которым чуждо буржуазное здравомыслие. Интерес к разным побрякушкам, а не к человеку – это верный признак одиночества.

Не дожидаясь, когда каракатицы кинутся на меня в третий раз, я вприпрыжку бросился к лестнице. Она вся заросла скользким мхом – сразу видно, что много лет ею никто не пользовался. За спиной раздался голос разъяренной самки, один в один схожий с тюлюлюканьем фазана в брачную пору. Мой самец задергался в конвульсиях на конце штанги. Возомнил себя кашалотом, видите ли. Пульсирующий свет помог мне взбежать по лестнице. Поднимаясь по ступенькам, я сдавил пальцами прижатый к колену мешок с мочой. На лестничной площадке взял его в другую руку. Передо мной оказалась тяжелая металлическая дверь, на которой было что-то неразборчиво написано белой краской. Она со скрипом отворилась. Слава богу! Дальше опять ступеньки. Каракатица больше не освещала мне дорогу, но мох на ступеньках был сухой, и подниматься стало легче. На следующей двери, благодаря маленькой голой лампочке под потолком, я разобрал надпись: «В2».

В глазах бомбой взорвался свет. Я оказался в помещении, служившем одновременно офисом, складом и раздевалкой для персонала. Звучала тихая исповедальная музыка барокко. Я потуже обмотал бледно-розовое одеяло вокруг бедер. Каждый мой шаг оставлял на покрытом линолеумом полу мокрые пятна.

По счастью, на последнем лестничном пролете я никого не встретил. Тут уже никаких дверей не было. За пластиковой перегородкой с выгравированным на ней декоративным павлином, открывался торговый зал. Покупателей можно по пальцам пересчитать – утро, для покупок еще рановато. Я поймал на себе взгляды нескольких продавцов, которые они тут же отводили в сторону, столкнувшись со мной глазами. Это было скорее проявление беспокойства, чем вежливость. Лишь один тип из всей этой компании не избегал моего взгляда. Следил за мной краем глаза. Тонкие, аккуратно подстриженные усики, сорочка в бледно-зеленую вертикальную полоску с супермодным воротничком, из-под которого свисал галстук в стиле ар-деко.

Сделав вид, что все нормально, я принялся разглядывать витрину с часами. Потом перешел к соседнему прилавку со всякой всячиной. Компьютер-гадалка… свинья, меняющая цвет вслед за переменой погоды… автомат, выдающий лотерейные жетоны… колпачок для пениса из Новой Гвинеи… радиоприемник 1907 года выпуска…

Однако пока что мне требовались ботинки, брюки, чистая рубашка, что-нибудь из письменных принадлежностей, швейцарский военный нож и карманный фонарь. Тем не менее меня потянуло к отделу, где были выставлены портфели, чемоданы и сумки. Большинство покупателей, которые ходят в такие магазины, в первую очередь присматриваются к часам и сумкам.

Проходя через секцию спортивных товаров, я обратил внимание на пару шикарных кроссовок. Серо-черные, с броскими красными шнурками. Я взял их в руки, чтобы посмотреть ценник и штамп на резиновой подошве и услышал за спиной:

– Извините, но мне кажется, вы не захватили с собой бумажник.

Это был тот самый тип с усиками.

– Бумажник?

– Ну да, бумажник.

Все правильно. Чтобы что-то купить, надо иметь деньги. Если нет денег, то кредитную карту. Ошеломленный собственной беспечностью, я огляделся кругом. Люди наблюдали за нами, ожидая, чем кончится дело. Кто-то торопливо прятал взгляд, а кто-то, наоборот, таращился на разворачивающуюся сцену во все глаза.

– Тут вот какое дело… я его оставил в больнице, в ящике для одежды.

– В таком случае могу я вас попросить пройти со мной в офис?

В обычных обстоятельствах в этот момент у него, наверное, появилось бы желание схватить меня за руку Но он этого делать не стал, видимо, не захотел прикасаться к влажной, грязной и провонявшей рубашке. Поднял ногу, собираясь пинками выгнать меня на улицу. Неужели человек только из-за того, что у него вырос на ногах дайкон, должен терпеть такие унижения?!

– Извините! – вмешалась в наш диалог молодая женщина.

Загорелая, с узким подбородком. Раньше я никогда ее не видел. Кто она? Ноги мои подернулись зеленью, это правда, но, к сожалению, я не шартрез, да и не поэт вовсе. На лице женщины, как карта в колоде фокусника, мелькнула улыбка, шевельнувшая мою память:

– Я заплачу. Извините за беспокойство.

На лице обладателя усиков нарисовались замешательство и недовольство. Еще бы: добыча ускользнула их рук.

Женщина достала из сумочки очки и водрузила на нос. Очки в белой оправе, круглые, как стрекозиные глаза. Ничего себе! Неужели сестра из урологической клиники? Снова мимолетная улыбка. Все стало понятно, и на моем лице, видимо, появилось выражение облегчения. Обладатель усиков сдался.

– Вы меня спасли. Я уж не знал, что делать. Вы же можете объяснить… почему я… в таком положении сейчас… вообще…

– Теперь тебе нужны брюки. Какой у тебя размер?

– Извините. Я обязательно верну вам деньги.

– Не надо давать невыполнимые обещания. В пределах десяти тысяч можешь рассчитывать. Вот брюки, хлопок, семь тысяч четыреста иен. Дешево, но вполне прилично…

– Извините… а катетер еще нужен?

– Фу, гадость какая! Это что у тебя болтается на крючке?

– Мне кажется, это внутренности каракатицы.

– Шутишь?

– Еще в груди трубка вставлена…

– Сам, что ли, не мог с этим разобраться?

Она опять одарила меня мимолетной улыбкой. Похоже на дымовую завесу против стоявшей у кассы продавщицы, которая напрягала уши, прислушиваясь к нашему разговору. Рассчитавшись с ней, Стрекоза подтолкнула меня к туалету, расположенному возле лестницы.

– Это же женский…

– Сейчас не время обращать внимание на такие вещи. Какая разница, какой у тебя пол? Ерунда!

Оставив дверь в кабинку открытой, Стрекоза стянула с меня одеяло. Прежде всего она обратила внимание на буйно разросшуюся растительность на ногах.

– Мне бы помыться где-нибудь. Я их намочил в сточном коллекторе.

– Что ты беспокоишься? Считай это удобрением и все.

– Не надо так шутить. Для меня это важный источник питания. Вы же мне даже банана не дали.

– А ты любишь бананы?

– Что за шутки?

У Стрекозы в большой сумке, как и положено ее профессии, умещался компактно уложенный набор инструментов для оказания первой помощи. Привычным движением она ухватила мой пенис, обернула ватой, быстро выдернула трубку и бросила наконечник в унитаз. Из готового лопнуть мочеприемника с шумом изверглась струя мочи.

– Еще немного – и у меня была бы уремия.

– Но не было же.

– Как вы узнали, что я здесь появлюсь?

Из пениса вытекла капелька крови. Сестра прижала вату к головке, и мой член быстро стал подниматься, хотя я этого совсем не хотел.

– Дурачок!

Она резко щелкнула по головке пальцем, похожим на стебель спаржи. Получилось очень больно. Я торопливо натянул только что купленные хлопчатобумажные брюки, влез в кроссовки. Пока я складывал одеяло и засовывал его под мышку, брюки сползли.

– Эта трубка ведь тоже больше не нужна? Может, отрежете ее с двух сторон, тогда я ее вместо ремня приспособлю…

– Очень странно. – Стрекоза наклонила голову набок, изучая идущую от капельницы трубку. – Это не трубка вовсе, а что-то вроде пластикового шнура. Леска на крупную рыбу? В любом случае кровотечения не будет, так что будем резать.

– Знали бы вы, как я с ней намучился.

Стрекоза достала маленькие ножницы и начала с того, что сначала отрезала трубку (она же шнур) в пяти сантиметрах от ключицы. Внимательно осмотрела кожу, где трубка была зафиксирована пластырем. Потрогала это место и снова наклонила голову набок.

– Не понимаю. Специалист посмотрит. Пока, во всяком случае, инфекции я не вижу.

– Но болит же.

Она спокойно рассекла внутренности каракатицы, бросила их в унитаз. Спустила воду. Недовольные таким обращением останки стали пускать пузыри и раздулись так, что на несколько секунд закупорили сливное отверстие, но в конце концов с громким бульканьем просочились в канализацию.

– А эту штуку можно использовать для самозащиты. Согласен?

Стрекоза вручила мне нержавеющий кронштейн для капельницы и быстро двинулась к выходу. Я хотел последовать за ней, но она оглянулась и издала глубокий вздох:

– Не надо за мной идти!

– Подождите! А куда же мне теперь?

– Возвращайся обратно. Все равно тебе больше некуда идти. – Стрекоза решительно указала пальцем вниз. – Ты же понимаешь.

– Понимаю. Но я хочу спросить одну вещь: неужели мужчина с зеленым лицом может иметь успех у женщин?

Ответа не последовало.

Теперь мне предстояла дорога вниз по лестнице, налегке. Плюс я получил свободу движения. Так что все стало гораздо легче. За второй металлической дверью изящная музыка барокко стихла, и меня поглотила тьма. А за третьей дверью вовсю завоняло канализацией и сточными водами.

Шум плещущейся о борт воды, смешанный со вздохами. Вступление к последнему хиту Pink Floyd. Преследовавший меня катер, с развевавшимися на носу кишками самки каракатицы, исчез. Я забрался на кровать и закрыл глаза.

Как все-таки здорово в сухих-то брюках!

3

Огненный берег

Канал становился уже, его стены в этом месте были вырублены в скале, на которой остались следы от инструментов. Течение стало гораздо проворнее.

Впереди канал поворачивал под прямым углом. Поле зрения расширилось. Чем это так ужасно пахнет? Кто-то рассыпал здесь танин. Я чувствовал, как отекает нос. В этот момент меня захлестнула волна мерцающего света, и моему взгляду открылся сияющий берег реки.

Я умер? Умер и уже на том свете? Меня переполняла скорбь. Я потер переносицу, и с губ сорвались слова бессмысленной песенки:

Ханаконда, арагонда, анагэнта.

Красным перцем все натрешь

И в кожурку от банана это же и завернешь.

Эта мелодия называется «Над дорогой Танин сгущается ночь». По дороге Танин перевозят чай, она пересекается с Шелковым путем.

Анабэнда, анагонда, анагэнта.

Корма вдруг резко задралась, и баркас нырнул вниз вместе с водопадом. Галлюцинации? Точно! Канал, по которому меня несло, выходил к устью реки на уровне моря. Куда можно отсюда упасть? Под землю? В преисподнюю?

Баркас днищем заскреб по камням. Или камни заскребли по днищу.

Наскочил на риф.

Баркас раскололся и уплыл, на берегу реки осталась лишь моя кровать. Солнце поднимало завесу из облаков, кисть художника расцветила киноварью скалистые кручи. Что это? Вечерняя заря? Или пламенеющие краски восхода? Блуждая под землей по сточным протокам, я, похоже, совсем потерял чувство времени.

Свет стал затухать. Сверкающий золотом загробный мир окрасился в цвет омлета. Скалы и камни, цвет сухих листьев, цвета моркови, тыквы… плато застывшей лавы, усеянное пятнами серы. Должно быть, это первый круг ада. Как эти сувениры называются, с какого горячего источника?… Лавовые леденцы? Такие штучки, как кусочки пемзы, которые легко крошатся, когда зажмешь их между языком и верхним нёбом.

По берегу реки, закручиваясь в спираль, пронесся порыв ветра, пропитанного сероводородом.

Сандзу?[7]

Я лежал на животе, поэтому использовал колени как точку опоры, чтобы подняться. Дайкон уже так разросся, что свободно сгибать и выпрямлять колени не получалось. Я поддернул брюки и уселся, скрестив ноги. Между брючными манжетами и кроссовками торчали пучки рассады, чем-то напоминая мне носовые платки, которыми пользуются фокусники.

В такой позе уровень глаз стал сантиметров на сорок выше. Теперь я видел дальше, и открывавшийся передо мной дикий пустынный пейзаж показался еще более сюрреалистическим. Если я и в самом деле умер, грань между жизнью и смертью была пройдена, против ожидания, тихо и незаметно.


– … Я пришел к выводу, хотя, конечно, это устаревший подход, что в вашем положении единственная надежда – горячие источники. Лучше всего серные, и чем выше содержание серы в воде, тем лучше.

– Как в Долине ада?…

– Вот-вот… Однако надо будет подобрать гостиницу, которая согласится вас принять…

ведь ваши ноги будут плохо действовать на других постояльцев… – Доктор быстро написал что-то на бирке, привязал ее к ножке кровати и со всей силы вытолкнул кровать из операционной. – Вы не обижайтесь. Совсем скоро рассвет, будьте осторожны, берегитесь буйных водителей!

Моя кровать медленно пришла в движение. Вроде и по моей воле, и в то же время независимо от нее.


Так вот куда он меня отправил, вот какой адрес написан на промокшей, нечитаемой багажной бирке.

Я четко видел дно реки. Вода была неподвижна и оставалась кристально прозрачной, даже когда набегала легкая рябь. Слишком чистой для воды, вбиравшей в себя выше по течению столько грязи. Неужели это сера так действует? Казалось, стоит забросить удочку-и бац! – радужная форель. Но кто может выжить в серном источнике? Пожалуй, только червяки.

Сняв кроссовки, я опустил ступни в воду. Наверное, градусов сорок, идеальная температура для приема ванны под открытым небом.

Я погрузил ноги до лодыжек, помотал ими. Грязь, скопившуюся между пальцами, смыло, и я сразу почувствовал себя свежее, будто помылся весь. Видно, сера очищает. Я подвернул брюки повыше, теперь ноги были в воде уже по колено. Может, ростки дайкона, которые я испоганил в канале, продезинфицируются и их снова можно будет есть? Желудок сводило от голода.

Я выдернул один росток с корнем. С виду очень милый. Беленький, свежий, чистый. Вылупившиеся из него два листочка – зеленые и тугие. Корешок пустил бойкие боковые отростки и не показывал ни малейших признаков увядания. Очень похоже, что серные источники убивают паразитов, и это не выдумки. Надо расслабиться. Нищему, который суетится, не следует на многое рассчитывать. Наверное, наивно надеяться, что купание в горячем источнике – это сильнодействующее средство, дающее немедленный эффект.

Я размял росток в пальцах, понюхал. К свойственному пророщенному дайкону запаху свежей зелени примешивался душок вареного яичного желтка. Эта ароматическая смесь не имела ничего общего с отталкивающими запахами метана и канализации.

И все же мне не хватило смелости тут же засунуть ростки в рот. Бактерии на вид и на нюх не обнаружишь. Здесь нужен микроскоп и хотя бы базовые знания бактериологии. У санитарного врача результатов анализа придется ждать минимум три дня. И даже если подтвердится отсутствие бактерий, что делать с токсичностью серы? Стоп! Сероводород вроде слабощелочной. Я лизнул росток, едва прикоснувшись к нему языком. Очень соленый. Вкус как у поваренной соли. С ней солят и маринуют овощи, чтобы дольше хранились. Так что, может, нечего беспокоиться. Кроме того, говорят, воду из горячих источников можно пить – в пределах нормы, конечно.

Спокойно! Надо иметь терпение. Помокну здесь полдня, посмотрю, что станет с ростками. Все-таки пока с голоду не умираю.

И тут в голове мелькнула мысль, заставившая меня содрогнуться. Предположим, через два-три дня мои ожидания оправдаются – лечение даст эффект – и ростки дайкона просто отвалятся, как мех, побитый молью… Но это будет только видимость выздоровления, потому что тем временем в порах будут откладывать яйца червяки…

Не хочется даже думать о том, что будет дальше. Конечно, паразиты они и есть паразиты, но флора все же лучше, чем фауна. Червяки вроде похожи на вермишель, и вот вопрос: можно их есть сырыми? Ростками дайкона я не раз утолял голод. Что ни говори, но это замечательный источник зелени, которым удобно пользоваться. Когда люди не видят, конечно. Не знаю, как сказывается потребление ростков на моем балансе – дефицит у меня от них или прибавка. Это только специалисту известно. Но уж точно не скажешь, что от них один убыток. Ростки поглощают из голеней жидкость и лимфу и в процессе фотосинтеза вырабатывают гидраты. Я их съедаю и превращаю в энергию. Если этой энергии достаточно, мы образуем своего рода закрытую экосистему. Если подумать, земля – тоже закрытая экосистема. Так? Получается, что я – маленькая земля. На что тогда мне жаловаться?

Но вдруг ростки полезут дальше, выше колен, на туловище. За каким чертом мне такая экосистема?! Если я весь зарасту зеленью, останется только наняться в балаган с уродами, публику смешить. Хотя надежда на это слабая. Вряд ли в преисподней уроды пользуются популярностью.

Неожиданно закрывавший небо занавес из облаков поднялся. Утро, похоже. Из-за каменной насыпи за моей кроватью появился алый светофильтр, и неправильные грани кристаллов серы бросались в глаза, отчетливо выделяясь на общем фоне. Я приободрился, почувствовал себя легко. Время принимать ванны.

Я встал и снял брюки. Поле зрения еще больше расширилось; за скалой, словно ширмой, закрывающей от меня треть вида на запад, виднелась верхушка выцветшей доски объявлений. Я с облегчением вздохнул. Все-таки не необитаемый остров. Вывеска была повернута ко мне задом, поэтому я не видел, что на ней написано. Если «Вода годна для питья» – здорово… Я получаю гарантию, что вода чистая, а сера не ядовитая. Конечно, может быть и наоборот: «Опасно! Посторонним вход воспрещен! Воду не пить!»… Но если я оказался в этой реальности по указаниям, которые врач записал в моей истории болезни, мне остается только их выполнять. Я же с самого начала не командую парадом во всей этой истории. Позволил кровати взять управление на себя, и вот результат.

Я не спеша соскользнул в воду. Убедившись, что никто на меня не смотрит, я встал по течению и долго мочился. Как же здорово без катетера! Век бы так стоял и поливал в свое удовольствие. Выждав, когда река смоет пену, я обошел вокруг кровати. Влага на теле испарилась… под ногами похрустывали кристаллики серы, оставляя за собой легкий дымок.

– Купание без разрешения запрещено! – вдруг крикнул кто-то в мегафон.

Совсем близко. Голос был громкий, но не сильный, не убедительный. Высокий и резкий. Если он принадлежал представителю мужского пола, то он был в таком раннем возрасте, когда голос еще не изменился. Или в динамике образовалась трещина? В любом случае удивительно, что в такую рань здесь оказался дежурный. Может, это и хорошо. Все зависит от того, как посмотреть. Если есть наблюдение – есть нарушители правил. Значит, это популярный курорт, и ванны и купания здесь стоят недешево.

Надо все обдумать хорошенько. Не стоит недооценивать историю болезни, составленную доктором.

Из-за скалы проворно, словно жук, выскользнула чья-то фигура. Да это же ребенок! Лет пять-шесть, а может, семь-восемь, просто немного недоразвитый. Заношенная серая майка до колен. Остренький подбородок, торчащие ребра, давно не стриженные нечесаные волосы. С левого плеча свисала сумка вроде тех, куда кондукторы в электричках складывают полученные с пассажиров деньги, под мышкой у мальчишки был зажат ручной микрофон. Он очень важничал оттого, что ему доверили такую ответственную работу. Бедняга!

– Значит, без разрешения нельзя? Я добирался по воде, здешних порядков не знаю. Где у вас администрация? Попозже зайду за разрешением.

– Может, сейчас купишь талончик?

– К сожалению, у меня с собой нет денег. В офисе напишу долговую расписку…

– Кем ты работаешь?

– А тебе какое дело? Тебе сколько лет, малый? Несовершеннолетний… А как же закон о труде?

– Я мальчик-демон. Меня законы не касаются.

– Мальчик-демон?

– Маленький демон… Мальчик-демон…

– Что это за место?

– Долина ада, раз вы не знаете.

– А река как называется?

– Сандзу.

– Значит, это Сай-но Кавара?[8]

– Ага! А говорили, не знаете… А что это у тебя на ногах? Травяные ботинки? Ноги защищают?

– Мне это место рекомендовали в клинике.

– Не в похоронном бюро?

– Можно мне поговорить с кем-нибудь потолковее?

– Мне ты не веришь?

– Доктор прописал, сказал, что серный источник мне поможет.

– Тогда покажи рецепт. Если есть рецепт, все будет по страховке…

– Я все оставил в клинике, в корзинку для одежды сложил.

– Плохо дело. Здесь правила строгие.

Нет смысла препираться с мальчишкой-демоном. Я взял с кровати кроссовки и брюки и, не обращая на него внимания, стал карабкаться вверх по насыпи. По всей вероятности, по другую сторону раскинулся городок с магазинами, кафешками и павильонами для отдыха гостей курорта. А если повезет, может, там найдется и лечебный центр, принадлежащий какому-нибудь университету. Как это называется – физиотерапия?

Мальчишка подобрал с земли маленький камешек и запустил в меня. Для его роста подача получилась что надо – с подкруткой. Камень угодил мне в правую ногу, в верхнюю часть голени. На мое счастье, подушка из ростков дайкона смягчила удар, но все равно нога на секунду онемела почти до самой пятки. Мой оппонент явно был серьезнее, чем показалось на первый взгляд.

– Ты что творишь?

– Ну-ка быстро вернись в кровать!

– Я всего лишь хотел взглянуть на доску. Что на ней написано?

– Вернешься в кровать – прочитаю. – С этими словами он скрылся в тени скалы-ширмы так же легко, как появился.

В ту же минуту откуда-то донеслись удары храмового колокола. Судя по всему, колокол был небольшой, но звук имел чистый, пронзительный.

– Шесть часов. Скоро здесь появится клуб «Помоги!». Если хочешь бесплатный талончик на купание, спроси у руководителя клуба.

– Ну так ты прочитаешь?

– Прочитаю.

И мальчик-демон монотонно затянул в микрофон, подражая интонации гимна буддистских паломников:

История эта о Сай-но Каваре,

Где мечутся детские души меж раем и адом

В пещерах загробного мира.

Два, три, четыре, пять – им всем нет десяти.

Собрались в Сай-но Каваре и каждый плачет:

«Папа! Мама! Как без вас мне плохо!» -

Рыдает глас другого мира,

Стенанием пронзая плоть и кровь.

Детишки эти собирают камни на берегу реки

И строят из них башни.

«Мой первый камушек отцу, второй – за мать,

А третий – в память братьев и сестер из отчих мест».

При свете дня они одни играют,

Но с приближеньем сумерек из ада вдруг возникает демон.

«Что делаете вы? – звучит его рычанье. -

Отца и мать оставили в миру.

Они не служат служб за вечный ваш покой.

Лишь стонут день и ночь от бессердечья, горя и страданий.

Родителей стенанья в наказанье вам.

Меня вы не вините!»

Взмахнув своей железной булавой,

Построенные башни демон разрушает,

И камни все на берегу скрывает алый полог.

Река взрывается огнем,

И пламя пожирает все живое.

Тишина.

Мальчишка пробубнил «гимн» нараспев, будто только что выучил, поэтому я половину не понял. Да и он сам, похоже, не очень понимал смысл. Однако одну строчку я запомнил: «Мой первый камушек отцу, второй – за мать…» Я ее слышал раньше. Не знаю где, но она четко отпечаталась в памяти. Мрачная песнь звучала как в бездонном колодце, пронизывая душу непонятной ностальгией.

Небо на востоке сверкало так ярко, что я уже не мог не отводить взгляд. А ледяные скульптуры Сай-но Кавары, казалось, не боялись этого ослепительного блеска.

Мальчик-демон продолжал: – Рядом с этой надписью – ветромер, потом крупные красные иероглифы: «ВНИМАНИЕ», с восклицательным знаком… «При силе ветра три балла и меньше прием ванн и купание запрещено», «Осторожно! Токсично!», «Длительная стоянка может повредить двигатель вашего автомобиля. Администрация ответственности не несет».

– А сейчас какая сила ветра?

– Между пятью и шестью. Можешь не беспокоиться. Ниже трех почти никогда не бывает. Это уж как-нибудь вечером, в полный штиль.

Вместе с западным ветром до нас долетело что-то вроде марша, который исполнял неумелый хор:

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Очень я прошу об этом: помоги!

– Это еще что такое?

– Хор клуба «Помоги!» Я же говорил. Их время, сейчас явятся.

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Очень я прошу об этом: помоги!

– Они все дети?

– Да. Маленькие демоны… Ну дяденька, будь здоров. Вечерняя смена кончилась…

– Возьми меня с собой в город. Мне позвонить надо.

– Я же сказал: если тебе что-то надо, попроси у руководителя клуба. Он тут старший.

Марш «Помоги!» приближался. Я вернулся к своей кровати и натянул брюки, чтобы ко мне не придирались. Я заметил, как издалека, от линии гор, слева от скалы-ширмы к реке приближаются фигуры. Их было шесть. Дети. Их нечесаные волосы и длинные майки были точь-в-точь как у первого маленького демона. Выстроившись в колонну по росту, они маршировали по-военному – в ногу, держа интервал.

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Очень я прошу об этом: помоги!

Маленький демон, шагавший во главе колонны, скомандовал:

– Налево! Стой!

Выучка у этой команды была так себе. Ребята вразнобой повернулись влево – ко мне спиной – и выстроились в шеренгу. Всклокоченные, перепутанные волосы почти что прилипали к выцветшим майкам, которые были сильно велики их владельцам. Их вид ассоциировался у меня с вырезанными из дерева человекообразными обезьянами, каким-то образом научившимися ходить.

Должна же быть дорога за береговой насыпью?

Подкатил оранжевый минивэн, дребезжавший, словно крышка кипящего чайника. Из него, размахивая полами синего синтетического пиджака, вылез отвязный с виду, наголо стриженный молодец. Видимо, это и есть тот самый руководитель клуба. На его левой руке болталась голубая повязка, на которой было что-то написано белыми иероглифами. Что именно – издали не разобрать. Молодец встал перед шеренгой мальчиков-демонов, окинул их быстрым взглядом. Увидев меня, он опустил упертые в бока руки и держал их по швам. Он был растерян и насторожен.

– С добрым утром! – прокричал номер первый, шедший во главе колонны маленьких демонов. – Докладываю: первое – появился один подозрительный тип…

Вожак не дал ему договорить и приступил к допросу незнакомца. Маленькие демоны разом повернулись в мою сторону.

– Откуда и как это здесь появилось? – Он вытянул руку и покачал пальцем вверх-вниз. – Кровать? Как ее сюда затащили?

– Я ее не затаскивал. Она свалилась с рыбацкого баркаса. Он налетел на скалу, и его унесло течением…

– Он не врет, я сам видел.

Я получил неожиданную поддержку от номера первого. Впрочем, скорее он просто хотел оправдать себя. Вожак заткнул его, отмахнувшись как от мухи:

– Здесь муниципальное учреждение. Действующие правила надо соблюдать, иначе…

– Да вы позвоните по телефону. Я пошел в дерматологическую клинику, и врач отправил меня сюда, вместе с кроватью. Там все осталось, в ящике для одежды, – и страховая карточка, и бумажник… Прошу вас: можно же узнать номер моей кредитной карты, тогда вы сможете выписать мне временный пропуск.

– А как твоя болезнь называется?

– Врач прописал мне серные источники.

– Так или иначе, вид в Сай-но Каваре портить нельзя. Статья третья городского устава.

– Ты меня имеешь в виду?

– Нет, конечно. Но эта кровать в Сай-но Каваре – как бельмо на глазу.

– Хочешь, чтобы я ее убрал? Сейчас попробую. Вначале эта кровать двигалась по командам, которые я ей подавал в уме. Так что попробую.

Я уселся на кровать, выпрямив спину. Заросли дайкона стали еще гуще, из-за этого колени толком не сгибались. Собрав все силы, я пытался вбить себе в лоб мысленный образ движущейся кровати. Кровать дрогнула и медленно поползла вперед, скрежеща по дну реки и давя по пути кристаллы серы. Маленькие демоны на берегу радостно закричали и захлопали в ладоши. Однако металлические колесики буксовали по скользким мелким камешкам, кровать вихляла из стороны в сторону и все глубже закапывалась в гальку. Ободряющие возгласы маленьких демонов делу не помогли, и концентрация воли у меня стала ослабевать.

– Ну-ка помогите ему!

Подчиняясь вожаку, маленькие демоны бросились по насыпи вниз. Они легко, как кузнечики, перепрыгивали со скалы на скалу. Двое подхватили кровать с боков, четверо вцепились сзади. Стали толкать ее, напевая:

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Но кровать оказалась неподъемной. Как ни старались малолетние демоны, взобраться на насыпь кровать так и не смогла. Она лишь кое-как ковыляла вдоль берега.

– Все, хватит! Толкайте ее по течению! – взглянув на часы, нетерпеливо распорядился вожак. – Чтобы вид с насыпи не портила. Когда солнце сядет, я пришлю за ней техничку.

Стоявший слева от кровати демон шепнул мне:

– Как там у вас?

Голос девочки. Под изношенной майкой уже угадывались маленькие бугорки. Она откинула волосы в сторону, и я увидел ее лицо. Видимо, специально вымазала себя тушью и помадой. Худенькая симпатичная девчонка, если бы только не эта дурацкая косметика. Выразительные глаза с опущенными уголками. Стоп! Я их помню, эти глаза! Лицо, уставившееся на меня из вагона миниатюрного поезда, с которым я еле разъехался… Хотя на сто процентов я не уверен, конечно.

– У нас?

– Ну, у городских.

Маленький демон, державший кровать справа, бросил на нее многозначительный взгляд и покрутил пальцем у виска: «Ты что, с ума сошла?»

Прозвучал свисток. Вожак прокричал в микрофон:

– Хватит! Оставьте там! Быстро, по местам! Сейчас первый автобус подойдет!

Маленькие демоны разбежались в разные стороны. Судя по тому, как уверенно они заняли свои места, было видно, что каждому определили позицию заранее. Кто-то устроился на корточках на более-менее ровной площадке, кто-то присел перед довольно большим плоским камнем. Вожак обвел позиции зорким глазом и, спустившись с насыпи, гаркнул:

– А ну-ка, молодцы! Клуб «Помоги!»! Покажите сегодня опять на что способны!

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Вожак спускался осторожно, выверяя каждый шаг. Спуск оказался сложнее и круче, чем мне казалось снизу. Я снова восхитился проворством маленьких демонов. Вожак обошел вокруг скалы, перешел реку и с облегчением плюхнулся на лежавшую тут же циновку.

– Старею, – горько усмехнулся он. – За детьми больше не успеваю.

Я прочитал, что написано на повязке вожака: «Отдел туризма». На нем были прорезиненные водонепроницаемые штаны и высокие резиновые сапоги, которые носят рыбаки.

– Ты в муниципалитете работаешь?

– Серьезная у тебя кровать. Никогда такой не видел. Наверное, для иностранцев?

– Это «Атлас» такие делает. Говорят, очень известная фирма среди производителей госпитального оборудования.

– Ты у нас редкий гость. По-настоящему редкий. Уж поверь слову. Чтобы кто-то приплыл сюда по реке… Кроме трупов, я ни о ком больше не слышал.

– Это прописал врач, который меня осматривал. Позвони ему и спроси. Телефон не помню, зато знаю, как зовут и адрес клиники. Просто набери справочную и спроси…

– Трупов каждый год по четыре-пять штук прибивает. Тут все регистрируется, так был год, когда мертвяков приплыло три с лишним десятка. А вот живые – редкий случай… Ты еще не завтракал? Попозже будут сэндвичи раздавать…

– Извини, жрать в самом деле охота! Но я кошелек оставил в операционной, в корзину для одежды положил…

– А образование у тебя какое?

– Университет окончил…

– Я все улажу. Придумаю что-нибудь. – Сотрудник отдела туризма по-свойски уселся на мою кровать, вытащил из кармана пачку каких-то бумажек и выбрал из них один листок. – Сейчас будет шоу, вот слова песни, которую будут петь. Так что подпевай. Если только слушать, не очень понятно…

– Спасибо… Можно один вопрос.

– Только быстро. Слышишь, автобус едет?

– Куда течет эта река?

– Примерно через два километра будет вход в серный рудник, но вход туда запрещен…

– А дальше?

– Море, наверное. Хотя я там никогда не был.

– Я сюда попал по подземному каналу, а он почти на уровне моря. Странно как-то. А дальше по течению что? Она под землю уйдет?

– На этот счет ходят какие-то слухи… Эге! Приехали! Потом поговорим.

На насыпи появился небольшой автобус. Из него выгрузилось больше десятка престарелых пассажиров под предводительством женщины-гида с вымпелом в руке. Они выстроились на берегу, и гид заговорила нараспев, повышая интонацию в конце каждого слова:

– Господа! Вы находитесь в лучшей в Японии Сай-но Каваре.

По стоящей перед ней шеренге стариков пунктиром пробежали золотые огоньки. Это сверкнули на солнце зубные протезы. «Лучшая в Японии»… Действительно смешно. У этого старичья с юмором все в порядке. Гид продолжала:

– Сейчас перед вами сыграют историю Сай-но Кавары, печальную историю о детях, которые складывали на берегу реки пирамидки из камней без шансов достичь духовного просветления. В Японии есть сто шестьдесят четыре места с названием Сай-но Кавара, но только здесь можно увидеть, как строятся каменные пирамидки.

Золотой пунктир погас, и дети-демоны – почему-то дуэтом – затянули:

История эта о Сай-но Каваре,

Где мечутся детские души меж раем и адом

В пещерах загробного мира.

Два, три, четыре, пять – им всем нет десяти.

Собрались в Сай-но Каваре и каждый плачет:

«Папа! Мама! Как без вас мне плохо!» -

Рыдает глас другого мира,

Стенанием пронзая плоть и кровь.

Детишки эти собирают камни на берегу реки

И строят из них башни.

Их вожак оказался прав: глядя в текст, было куда легче понимать, о чем они поют.

«Мой первый камушек отцу, второй – за мать… -

Маленькие демоны все вместе начали складывать камни. -

А третий – в память братьев и сестер из отчих мест».

При свете дня они одни играют…

Дети-демоны все ушли в работу, они двигались все быстрее и быстрее. То ли из-за разницы в умении, то ли из-за формы камней, разбросанных по округе, пирамидки получались разными – и по высоте, и по размеру. Кое-кто из стариков в тревожном предчувствии перебирал четки, которые они держали в руках.

Но с приближеньем сумерек из ада вдруг возникает демон.

«Что делаете вы? – звучит его рычанье… -

К распевному стенанию маленьких демонов, напоминающему чтение буддистских сутр, подключилось ритмичное постукивание четок. В конце концов некоторые зрители не выдержали и, усевшись на землю, стали вытирать носы прямо руками. А исполнители, поднявшись с колен, все больше входили в раж: -

Отца и мать оставили в миру.

Они не служат служб за вечный ваш покой.

Лишь стонут день и ночь от бессердечья, горя и страданий.

Родителей стенанья в наказанье вам… -

Голоса звучали все громче. Маленькие демоны, обхватывая руками построенные пирамидки, пытались защитить их от разрушения.

Меня вы не вините!»

Взмахнув своей железной булавой,

Построенные башни демон разрушает… -

Пирамидки рассыпались все разом. Раздались пронзительные детские крики, всхлипы стариков. -

И камни все на берегу скрывает алый полог.

Река взрывается огнем,

И пламя пожирает все живое.

Дети-демоны повалились на землю и застыли, свернувшись калачиком, как младенцы в материнской утробе. Старики оглашали окрестности стенаниями. Задул ветер. По реке поплыли клубы пара, поднялись над водой и растворились в воздухе.

– Господа! Понравилась вам наша Сайно Кавара?

Гид, непонятно зачем, взмахнула вымпелом. На синем треугольнике ткани красовалась белая буддистская свастика. Старики поднимались на ноги. А гид продолжала гнусавить, давая волю профессиональной интонации, задирающей кверху окончание каждого слова.

– Роли детишек в увиденном вами представлении с воодушевлением исполнили воспитанники клуба «Помоги!» при дошкольном учреждении муниципального спа-центра. Это учреждение работает по принципу самоокупаемости и существует исключительно за счет пожертвований наших гостей. Надеемся на вашу поддержку, чтобы ребята могли и дальше радовать нас своей игрой.

Сотрудник муниципалитета захлопал в ладоши как сумасшедший. При этом он призывно подталкивал меня локтем, и я был вынужден последовать его примеру. Вслед за мной к аплодисментам присоединились и старики.

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Очень я прошу об этом: помоги!

Маленькие демоны неожиданно бросились к туристам. Задрав майки – на животе у каждого получилось что-то вроде кенгуриной сумки, – они обступили стариков:

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Очень я прошу об этом: помоги!

– Это прямо вымогательство какое-то!

– А на что им содержать детский сад? Деньгами от муниципалитета сыт не будешь!

В группе были двое мужчин и одиннадцать женщин. Маленькие демоны окружили мужчин, наверное, они казались более щедрыми.

Наконец мероприятие подошло к концу. Старики гладили маленьких демонов по головкам, теребили за щечки, обнимали, когда прозвучал свисток, – гид приглашала всех в автобус. Старики уезжать не хотели, но все-таки выстроились друг за другом и пошли рассаживаться по местам. Автобус отъехал, маленькие демоны махали ему руками. Глядя на эту сцену, я представил переулок на задворках какого-нибудь ночного клуба – заведение закрывается, гости разъезжаются. Для отъезжающих клиентов церемония расставания знаменует окончание праздника, давшего возможность отвлечься от рутины повседневности, а для провожающих их женщин – это надоевшая, раз за разом повторяющаяся процедура.

Автобус скрылся вдали. Маленькие демоны окружили одного из своих товарищей и стали перекладывать собранные деньги из кенгуриных сумок в холщовый мешочек. Деньги вроде бы собирала та самая девчонка с необыкновенными глазами, которая была на полголовы выше остальных.

– Пошли! – предложил сотрудник муниципалитета. – Следующий автобус через два часа. У нас в центре есть кафетерий, правда, утром там можно взять только сэндвич. Спасибо нашему диетологу.

Он перешел реку по отмели и стал подниматься по насыпи. Теперь он перебирал ногами гораздо проворнее, чем когда спускался с горы. Я еле поспевал за ним.

Вдруг он обернулся и сказал:

– Извини, мне кажется у тебя с брюками что-то не так. Как-то ты идешь… Может, язва в паху?

– Что ты хочешь сказать?

– Давай напрямую: если подхватишь заразу, особенно когда гонорея, в паху часто язвы вскакивают.

– Послушай! Ну это уж слишком…

– Да ты не бери в голову. Подумаешь! Что такое гонорея для мужика? Есть полно антибиотиков, они быстро снимают…

– Нет у меня ничего такого!

– Здесь политика такая: у кого что-нибудь венерическое – ванны не разрешают принимать.

– Да нет у меня ничего!

– В общем, надо будет пройти медосмотр. У нас есть врач на договоре. В городском уставе записано.

Поджидавшие нас наверху маленькие демоны радостно закричали. Девочка с глазами передала вожаку мешочек, округлившийся от пожертвований.

– Ого! Тяжеленький…

Сотрудник муниципалитета бросил мешочек в багажник минивэна.

– Ну что? Покажем всем сегодня? Шагом марш!

Маленькие демоны двинулись вперед, шагая в ногу, лица их раскраснелись от удовольствия.

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Вожак перекинул на заднее сиденье узел с бельем, видимо приготовленным для стирки, и бумажный пакет из супермаркета; протянул руку и открыл для меня дверь. В минивэне пахло плесенью и немытым телом, хуже, чем в мусорном бачке. Мотор под капотом ожил и снова загудел, как кипящий чайник.

Мы выехали на совершенно обыкновенную сельскую дорогу, от других ее отличала только сера и поднимающийся от реки пар. Вдоль дороги в беспорядке были разбросаны магазинчики и лавчонки. Сбоку от дороги, на заднем плане, виднелись поросшие леском холмы, пространство меж которыми заняло поле, покрытое оставшимися после собранного урожая ботвой и листьями.

– Что там выращивали?

– Земляные орехи. Арахис.

Река скоро пропала из вида. Ну это понятно. Выше по течению – канал, соединенный с подземным тоннелем. Хотя рельеф, конечно, труднообъяснимый.

– А море в какой стороне?

– Здесь дорога все время петляет, так что точно трудно сказать… Ага! Отсюда уже видно. Вон деревенский храм, вокруг него рощица, а за ней современное здание. Видишь? Это и есть муниципальный спа-центр.

Мы обогнали растянувшихся в цепочку маленьких демонов. Во главе шла та самая девчонка, которую я приметил. Она помахала нам рукой.

– А девочка, которая деньги собирала, с такими глазами…

– И что?

– Она давно уже в детском саду?

– Ага! Я вижу, у тебя вкус хороший. Хорошая девчонка, скажи? Немного недоразвитая, правда. Тут с ней занимаются. Вообще-то, ей уже в школу пора… А что ты спрашиваешь?

– У нее, случайно, нет сестры?

– Ты прямо-таки очаровался. Но учти: веселухи не получится, и не мечтай.

– Ну ты даешь! Просто, когда я ее вижу, у меня какая-то тревога.

Вот парень насмешил, честное слово! У человека на ноге рана, даже не рана, а целый лес проросшего дайкона. Какие тут девушки, женщины! Даже если бы я захотел с кем-то замутить, уже поздно. Раскосые глазки или какие-то другие – без разницы. Я до того дошел, что скоро буду готов на кастрацию. С этими мрачными мыслями я распрощался с девушкой моей мечты.

Спа-центр стоял метрах в пятистах от дороги на склоне холма, поросшего смешанным леском. Большой холл первого этажа, видимо, занимал отдел мэрии. Офис окружали стойки, отделенные друг от друга перегородками. Людей почти не было, лишь у окошек регистрации места жительства и персональных печатей я увидел несколько человек.

– Внизу – лаборатория. Я пойду, сдам деньги, которые собрали утром, и тебя найду. Под эскалатором – зона отдыха, там торговые автоматы и все такое.

Вожак маленьких демонов сунул мне две стоиеновые монеты и, размахивая холщовым мешочком, быстро скрылся в узком проходе между стойками.

Наконец-то я свободен. Мог бы сбежать, если бы захотел. Но такого желания у меня не было. Не спеша я направился к эскалатору. Шел осторожно, чтобы ни у кого не вызвать подозрений, и где-то в самой глубине души надеялся встретить здесь девчонку, у которой уголки глаз смотрят вниз…

Я встал на эскалатор и, спустившись на три ступеньки, на площадке внизу увидел парня. Видимо, он хотел наверх, стоял нормально, не дурачился. Он был куда старше маленьких демонов; школьник, класс седьмой-восьмой. И похоже, серьезно больной, раз не мог отличить, вверх или вниз движется эскалатор. Судя по всему, парень не мог сообразить, почему он не едет вверх. Поставил ногу на ступеньку, ее отбросило назад. Это его не смутило, и он снова поставил ногу на эскалатор. Расстояние между нами быстро сокращалось.

– Уйди с дороги! Берегись!

Я энергично замахал рукой, но парень не реагировал. Осталось всего несколько метров. И тут парень вдруг повернулся ко мне спиной. До него наконец дошло, что на эскалаторе надо стоять лицом в сторону движения. Но держаться обеими руками за поручень, ползущий вниз, и при этом стоять на ступеньке, повернувшись в другую сторону, – задача чрезвычайно сложная. Верхняя и нижняя части тела будут двигаться в разных направлениях, и дело неизбежно кончится падением.

– Уйди! В сторону давай, в сторону!

Но было поздно. Я навалился на парня, обхватив его руками. Он упал лицом вниз, я – на него. Парень завопил во все горло. Я услышал топот ног. Чьи-то проворные руки накрыли меня одеялом и завернули в него. Так обходятся с буйно помешанными. В плечо вонзилась игла. Укол успокоительного. На меня тут же накатило сладкое забытье.


Следующее, что я узнал о себе, было то, что я снова лежу на кровати. Она была гораздо уже моей первой и походила на тележку для перевозки больных. Лежал я в каком-то коридоре. Свободно, не привязанный.

– Очухался? Это хорошо. – На меня смотрел вожак малолетних демонов. – Тебе дали легкое обезболивающее, потом сразу вкололи противотоксичное, потом стимулирующее…

– Кошмар какой-то!

– Ты уж извини. Подвернулся же тебе этот чудик. Твоей вины тут нет. Хорошо, свидетели были, поэтому сразу было понятно.

– А ты нашел телефон клиники, про которую я тебе говорил?

– Не волнуйся! Наш доктор подтвердил, что у тебя все анализы отрицательные, по крайней мере в отношение болезней, противопоказанных городским уставом… Так даже лучше получилось, потому что все равно тебя бы заставили провериться на венерические болезни.

– Врач что-нибудь говорил про мою болезнь, требующую лечения в горячих источниках?

– Я не слышал. Может, это врачебная тайна?

– Мне бы хотелось, чтобы он что-то посоветовал, по крайней мере дал свой прогноз.

– По-моему, он был сбит с толку.

– Как бы с ним поговорить?

– Ничего не выйдет. Ночная смена кончилась, и он поехал домой. Автобус только что ушел… Вообще-то, он работает в центральной больнице, а здесь у него только ночные смены… Но…

– Что?

– Он как-то неохотно тобой занимался, будто против воли.

– Вот оно что…

– Он выписал тебе разрешение. Подписал и печать поставил. Правда, есть условия.

– Какие еще условия?

– Да ты не бери в голову. Во-первых, ты не можешь пользоваться услугами, которые предоставляются в здании спа-центра. Во-вторых, можешь принимать процедуры лишь по ночам, когда нет других гостей, под открытым небом. И третье – ты должен жить только на своей кровати. Из соображений гуманности на случай дождя тебе выделят специальную прочную палатку.

Мне пришлось какое-то время дожидаться в вестибюле. Я разгладил брошенную кем-то утреннюю газету и, поглядывая вокруг, пробежал ее глазами. Судя по содержанию, мир скрипел и грозил расколоться на части. Вопреки ожиданиям никого из маленьких демонов видно не было. Скорее всего, детский сад располагался в другом здании.

Вожак был готов отвезти меня обратно в Сай-но Кавару.

– Извини, что приходится со мной возиться.

– Мне все равно туда надо. Минут через пять-шесть придет второй автобус.

– Не забудь позвонить в клинику, пожалуйста. Ведь здесь без страхового свидетельства и кредитки шагу не сделаешь.

– Слушай! У меня идея. Не хочешь в клубе «Помоги!» поработать? Помнишь, я дал тебе листок с текстом? Будешь следить, чтобы правильно читали. Интонации, ударения и все прочее… А взамен получишь бесплатный абонемент на купание и талоны на трехразовое питание… Как тебе?

– Да у них и так очень хорошо получается. Зачем еще я со своими указаниями?…

– Ребята замечательные, конечно. Но мы завалены заказами. Ты же знаешь, сколько сейчас разных сект расплодилось. Их все больше становится… В городской администрации решают, может, резервную группу подготовить. Если получится, я бы хотел организовать две смены. Тогда ребятам хоть немного полегчает…

– Можно попробовать, хотя я не уверен. Все равно делать нечего, пока карточек нет, – проговорил я безучастно, при этом где-то в глубине души испытывая чувство мучительного стыда. Если я останусь здесь надолго, мне будет гарантировано удовольствие, хотя бы издали, видеть эту девчонку.

Вожак вручил мне тонкую пластмассовую коробочку и бумажный пакет, а в нем две банки с напитками.

Облака низко нависли над землей, заслонив собою солнце.

– Дождь собирается.

– Надо, чтобы палатку привезли поскорее. Я на них там поднажму.

А вот и атласовская кровать – моя старая подруга. Я улегся на прохладную простыню. Какое удовольствие! – пружины мягко подались под моим весом. Я открыл банку с кофе. Слишком сладкий. Снял резинку, которой была перетянута пластмассовая коробочка, и развернул салфетку, приколотую зубочисткой к сэндвичу. Он был с яйцом, зеленью и ветчиной. Налетел порыв ветра. Я откусил сэндвич и тут же выплюнул. Ужасно! В сэндвиче были ростки дайкона. Пусть кто-то хотел сделать мне неприятно, но это уж чересчур! К горлу подкатила тошнота. Наконец я понял, почему на врача тогда напала такая жестокая рвота. Я появился в клинике как раз после того, как он кончил поглощать натто с пророщенным дайконом. Надо понимать, что человек, которого не раздражает собственная перхоть, не выносит вида чужой. Здесь то же самое. Чистая физиология.

Пошел дождь. Дождь ли? Скорее с неба падали крупные капли тумана. В отсутствие палатки я накрыл голову одеялом, выковырял из сэндвича все ростки. Разжевал один и проглотил. Меня тут же вырвало. Набил рот яйцами и ветчиной уже без дайкона – и через секунду все оказалось на земле. Я уже успел основательно вымокнуть, а рвота не прекращалась.

4

Дочь Дракулы

Из-под сваленных в кучу рваных облаков, устроивших на небе настоящую свистопляску лезли все новые, еще более темные. Дождь лил с нарастающей силой. Сколько я ни напрягал слух, до меня не долетал ни один звук, который говорил бы о приближении хора маленьких демонов. Неужели второй автобус с туристами, мечтающими увидеть Сай-но Кавару, отменен?

Одеяло намокло, хоть выжимай. Но в этом не было никакого смысла. Обещанную палатку в лучшем случае привезут после обеда. В носу щипало – верный признак наступающей простуды. Если уж я промок до нитки, может, взять и нырнуть в реку? Получится настоящая ванна, почему бы не воспользоваться полученным разрешением. Одним камнем убью двух птиц – буду лечиться от ростков дайкона и бороться с простудой.

Воодушевившись этой мыслью, я соскользнул с кровати. При этом умудрился удариться копчиком о трубу и ободрать кожу. Правильно! Физкультурник я никудышный. В школе в младших классах никак не мог через козла перепрыгнуть.

Взбаламученная ливнем, река помутнела, прозрачность воды упала до нуля.

Осторожно ощупывая дно ногами, я сделал пять-шесть шагов от берега. Дно пошло под уклон. Я присел на корточки, вода поднялась почти до подбородка. Меня охватило нежное тепло. С нижней точки окружающий пейзаж выглядел совсем по-другому. Застывшие глыбы желто-зеленой лавы, сверкавшие намокшими боками, подпирали необъятный бесформенный мешок с дождем. Прямо-таки картина ада, грубо намалеванная на стене храма в горном захолустье. Остатки сэндвича, которые я держал в руке, расползлись в пальцах. Было бы о чем жалеть! Затянувшая окрестности влажная пелена – это не слезы, а струи дождя, беспрерывно хлещущие в лицо.

Я непроизвольно пустил струю – ночное недержание… и почувствовал прилив тепла. Неизбывный, блаженный вкус полного раскрепощения, которым можно наслаждаться, пока меня никто не видит.

Ветер закрутился в спираль, разогнав на минуту туман. Примерно в трехстах метрах вверх по течению возвышался невысокий холм, в котором хорошо виден вход в тоннель. Там и был тот самый дренажный канал, выбросивший меня вместе с баркасом в реку.

А дождь извергался все сильнее. Что-то сверкало, потрескивало. Это как сумасшедшие спаривались цикады.

Вдруг в тоннеле показался огромный ком грязи и закупорил вход. Получилось вроде пробки из смолы. Вода давила на нее изнутри, и пробка стала раздуваться как пузырь из жевательной резинки. В конце концов ее прорвало и из тоннеля хлынул поток свинцово-серой жидкости.

Она была явно органического происхождения. Впечатляющее зрелище. Наверное, так мочится кит. (Хотя, конечно, я никогда не видел, как он это делает.)

Я бросился обратно к кровати. Еще не хватало, чтобы меня смыло потоком мочи. Но избежать этого не удалось. Волна вонючей жижи догнала меня и подхватила. Мне вспомнились глаза морской птицы, которую я видел по телевизору. Выпачканная в нефти, которая вытекла из севшего на мель танкера, она стала похожа на леденец, облитый черной глазурью, и беспомощно кричала. Я отчаянно уцепился за раму кровати. Под напором воды кровать подпрыгнула. Боясь, как бы меня не смыло, я обхватил раму ногами и как-то умудрился вскарабкаться на кровать. На миг мне показалось, что под кроватью стоят какие-то баллоны. Может, в них кислород на экстренный случай? Но разбираться с ними времени не было. Я вытянулся на матрасе лицом вниз. Раскинул передние конечности, подражая ящерице, и стал ждать удар второй волны.

Но обошлось. Я думал, волна перекатится через меня, а вместо этого просто поплыл, как на лодке. Передок кровати приподнялся, и она заскользила по поверхности. Уж не баллоны ли, которые я заметил под матрасом, держат ее на поверхности? Кровать-амфибия? Вздор! Такого быть не может!

Кровать двигалась с приличной скоростью. Прямо как серфингист по волнам.

Меня снова замутило. Где-то между желудком и пищеводом начались спазмы. Это уже не от дайконового сэндвича, скорее морская болезнь. Перескакивая с волны на волну, сотрясаясь всеми сочленениями, кровать мчалась вперед.

В мерцании дня Сай-но Кавара осталась позади. Вероятно, я больше не вернусь туда, даже близко не буду от этого места. Прощайте, маленькие демоны! Было немного грустно. Детские фигурки в длинных, не по росту, майках. Жалкие, но такие милые. Хотел бы я их послушать еще разок. И еще эта недоразвитая девчонка запала в сердце. Нет, она мне не чужая. Мне кажется, это «некто», которое соорудило когда-то хижину в уголке моей памяти и тихо там живет.

Берега стали сужаться, вода в реке поднялась.

И вот – катастрофа! На пути возникло заграждение, на котором было написано: «Проезд запрещен!»

Похоже, впереди та самая серная шахта, о которой предупреждал меня вожак маленьких демонов. Заграждение было кустарное – его слепили на скорую руку из досочек и проволоки, но, поскольку оно стояло поперек реки, столкновение казалось неизбежным. Если учесть вес и скорость кровати, она, скорее всего, пробьет его насквозь. Не хватает только покалечиться здесь. Я сжался в комок и накрылся с головой одеялом.

Столкновения не произошло. Кровать проскочила препятствие, не встретив сопротивления, словно перед ней оказалась картина, нарисованная на промокшей бумаге.

Я снова оказался в темном тоннеле. Он был вполовину ниже дренажного канала, где я укрылся после визита в «Дайкокуя». Потолок нависал над самой головой, того и гляди шишку набьешь.

Спустя какое-то время столкновение все-таки случилось. Сзади, там, где затылок и шея, что-то хрустнуло, как мороженое мясо.

Не знаю, то ли я пришел в сознание, то ли просто проснулся.

Над горизонтом висела почти идеально круглая луна цвета старой медной кастрюли. Опять ночь. Значит, после того как я вырубился, прошло полдня, а то и больше. Холодно. Я попробовал покрутить головой. Больше боли меня встревожил хруст костей. Он напоминал скрип деревянного пола в коридоре заброшенного школьного здания.

Стараясь совладать с болью, я медленно огляделся. Странное ощущение. Кровать куда-то делась. Я лежу на чем-то мягком и неровном. Как в ложбинке, а вокруг – вроде футбольные мячи. Стоял сырой запах кухни. На свиные головы не похоже. Не скотобойня же это, в самом деле. Похоже, на краснокочанную капусту. Или в свете луны зеленое кажется красным? Хотя в последнее время шинкованную краснокочанную капусту часто подают как гарнир к свиным отбивным. Мода такая, наверное.

Я потер шершавый неровный шар. От него отвалился один лист. Потер еще раз – под отвалившимся листом оказался другой. Потом третий… четвертый… Каждый новый лист был более сочным и упругим. Я сложил лист пополам и понюхал. Включился рвотный рефлекс. Пахло ростками дайкона. Специфический резкий и сладковатый запах овощей, которые можно есть сырыми. Я все больше убеждался в том, что оказался на капустном поле.

Меня беспокоила овощная поросль на ногах. Я закатал штанины промокших брюк и осторожно провел по ней рукой. Хотя влаги для них было больше чем достаточно, вид ростков оставлял желать лучшего. Стоило коснуться их пальцем, и они тут же выпадали без малейшего сопротивления. Я буду очень рад, если серный источник подействовал и они начали засыхать на корню… А вдруг из пор на их место полезут новые… Зудело страшно, но я терпел, старался не чесаться.

Куда подевалась моя кровать? Мокрые брюки и рубашка действовали на нервы. Куда лучше лежать голым в кровати.

Я приподнялся. Поясница болела не так сильно, как шея. Во мраке я кое-как разглядел некую конструкцию. До нее было метров пять-десять. Луна светила у меня за спиной, поэтому я не мог с уверенностью определить предназначение конструкции. Но это вполне могла быть и кровать. Над ней был устроен брезентовый навес, наподобие тех, какими укрывают от дождя торговые киоски. Может быть, это та самая палатка, которую мне обещали. Под ногами валялся скомканный футон. Я напряг слух в ожидании уловить хоть какие-то признаки человеческого присутствия. Но услышал только звенящую тишину. Или шум приближающегося поезда? Знаете этот особый звук трущихся о рельсы металлических колес? Или песня ветра, завывающего над морем? Шуршащая мелодия порывов, то стихающих, то вновь набирающих силу.

Мне показалось, что футон шевельнулся. Галлюцинация? Надо возвращаться. Говорят, собаку все время тянет в свою конуру, потому что она хранит ее запах. У меня проснулась ностальгия по своей кровати. Все-таки я провел на ней порядочно времени. Кроме того, на капустном поле страшная влажность, а это ужасно вредно для здоровья. Мне казалось, что пропитавшиеся влагой трусы превратились в рассадник микробов.

Я сделал шаг и застыл на месте.

Это не галлюцинация. Футон зашевелился. Неуклюже, но уверенно он продвигался к подушке. Кто бы это мог быть? Бродяга, тайком пробравшийся сюда? Можно это считать незаконным проникновением в жилище? Или заимствованием средств без разрешения, или кражей?

Футон навис над пультом управления у изголовья и стал с энтузиазмом щелкать переключателями и крутить колесики. Я с самого начала отказался к ним притрагиваться – настолько сложным мне показался механизм. На панели даже была прикреплена пластмассовая табличка с надписью: «Пациентам не трогать!» Помимо всего прочего, кровать не была подсоединена к сети. Даже если существо за пультом все делало правильно, толку от этого никакого. Раз у него не хватает ума этого понять, вполне может быть, что это не человек, а человекообразная обезьяна.

Тем не менее кровать отреагировала. Лампа под брезентовым навесом несколько раз мигнула и ярко зажглась дневным светом. Откуда к ней шли провода – непонятно. По обе стороны лампы было два разбрызгивателя. Не думаю, что на весу нужны разбрызгиватели. Наверное, они – часть какой-то крыши. А кровать, конечно, имеет встроенные аккумуляторы, которые установлены под ней вместе с кислородными баллонами. Если во время операции отключится электричество, они включатся автоматически. Кровать оказалась еще круче, чем я думал.

Движущийся футон слишком здорово во всем разбирался, чтобы быть обычным бродягой. Но кто же это? Законный владелец, лучше, чем я, умеющий отстаивать право собственности? Может статься, это меня привлекут за нарушение закона. Страшное дело! Ведь если подумать, у меня нет ни документа, подтверждающего покупку этой кровати, ни свидетельства о регистрации.

Самозванец был укутан с головы до ног. Футон был в крупную зеленую и коричневую клетку; с одной стороны – нарядный, яркий, с другой – серая, тусклая изнанка. Сейчас он был повернут серой стороной. Футон съехал в сторону, открыв скрывавшуюся под ним старушенцию, вид сзади. Она низко сидела на корточках, сложившись так, что зад свешивался почти до самой земли, а туловище непостижимым образом опустилось в полость таза. Ее движения напоминали медленно оседающую стопку свежих рисовых лепешек. Мешковатое темно-синее кимоно с разводами цвета сухих листьев, пояс цвета хорошо промаринованной редьки. Она вытащила у себя из-под ног какой-то инструмент. Да это же сямисэн! Он очень подходил ее облику; мне стало неловко оттого, что я принял ее за бродягу. Я плохо разбираюсь в сямисэнах, но мне показалось, что это хосодзао[9]. Старуха щипнула струну и стала настраивать инструмент.

– Это моя кровать! Уходите, что вам тут?…

Старуха обернулась. У нее не было глаз. Даже намека на глаза и глазницы.

Все ее лицо, ото лба до щек, было покрыто равномерной сеткой старческих морщин. Вид довольно жуткий.

– Что так грубо? Лучше послушай.

Опять слабо задребезжала струна. Мне этот звук резал слух.

– Хватит! Не хочу я это слушать! – Я схватил кочан и запустил в старуху. – Ну-ка быстро отсюда! А то…

– Плохой сын!

Кожа на ее морщинистой шее заходила как у жабы. Гадость!

– Ты сказала, сын?

– Родную мать не узнаешь? У тебя совесть есть?!

– Моя мать давным-давно умерла.

– Кто бы говорил! Ты сам только что переправился через Сандзу.

– Ты хочешь сказать, что я умер?

Ее рука пробежала по струнам, издавая отвратительные звенящие звуки.

Алая камелия колышется на воде пруда Синобасу…

– Прекрати немедленно!

Быть может, хлынет кровь струей…

– Все это чепуха! Я никогда не слышал, чтобы мать играла на сямисэне.

– В запредельном мире вкусы меняются. Особенно когда у тебя такой плохой сын. Все меняется быстро. Ты даже моего лица не помнишь?

– Да у тебя лицо нечеловеческое! Ты не человек, а слепая ящерица или сушеный червяк.

– Ты про глаза? Я их продала. Знал бы, как я плакала, когда с ними расставалась! А деньги получила, когда еще была жива…

Вдруг старуха сразу как-то собралась и, размахивая зажатым в правой руке бати[10], завопила:

– Не приближайся! Отойди от меня!

Не похоже, что эти слова были обращены ко мне. Ведь я и шага не сделал в ее сторону. Приближаться к ней я не собирался, даже если бы она меня умолять стала.

И тут у самого уха я услышал запомнившийся мне сладкий голос:

– Не дергайся! Я все улажу.

Медсестра в короткой юбке стояла у меня за спиной и дышала мне в ухо. Я почувствовал ее запах. Едва уловимый, даже не запах, а тепло тела. Это была та самая сестра, мастерица брать кровь. Которая спасла меня от охранника в «Дайкокуя», в магазине мирских желаний, и сняла катетер. Сестра в стрекозиных очках.

– Как ты узнала, что я здесь? Ты так внезапно появляешься и так же исчезаешь…

– Потом поговорим…

– Ты старуху, похоже, до смерти напугала.

– Потому что я должна взять кровь.

– Странно. Как она поняла, что ты здесь, раз ничего не видит?

– По слуху, наверное.

Сестра облизала губы, извлекла из висевшей на левом плече черной сумки большой шприц на двадцать миллилитров и щелкнула по нему пальцем. Тем же пальцем она тогда щелкнула по моему восставшему пенису в туалете «Мирских желаний».

– Не хочу! – закричала старуха.

– Будь хорошей девочкой, бабулечка. Я только чуть-чуть кровки возьму, и все.

Она переложила шприц в правую руку, переступила через грядку с капустой и потихоньку стала подбираться к старухе.

– Не приближайся! Отойди от меня!

Слух у старухи в самом деле был отменный. Выставив подбородок, она поднялась на одно колено и взяла на изготовку бати, сверкнувший на конце металлическим блеском. Может, у нее там лезвие спрятано?

Кровать превратилась в арену жутковатой схватки старухи, оборонявшейся с помощью бати, которым она размахивала во все стороны (ее движения ассоциировались у меня с листьями, облетающими с дерева гинкго), и Стрекозы, раскачивавшейся на длинных, карамельного цвета ногах, выбирая момент, чтобы нанести укол шприцем. Старуху, похоже, она порядком напугала, но как в такой кутерьме можно взять кровь, я представить не мог. На фоне метаний старухи, отчаянно пытавшейся удержать противницу на расстоянии, движения Стрекозы излучали «сексуальную» уверенность в своих силах. Поношенное синее кимоно против накрахмаленной белой мини-юбки. Спорить не о чем.

– Не подходи ко мне! Отойди, тебе говорю!

– Сегодня ночью полнолуние, знаешь?

– Меня это не касается. Я все равно ничего не вижу.

– Чуть-чуть, хоть один миллилитр.

– Кровь… – У старухи перехватило горло, она истерически высморкалась. Слезы, верно, идут через нос, раз глаз нет. – Откуда у меня хоть капля этого добра?

– Дай проверю, есть она у тебя или нет. Меня три года подряд выбирали мисс Сборщицей Крови. Неужели не знаешь?

– Ничего я не знаю!

– С иголкой я обращаться умею. Уж ты поверь. – Стрекоза изготовила шприц и придвинулась к старухе. – Меня даже медалью Дочери Дракулы могут наградить. До конца месяца осталось набрать две тысячи двести шесть миллилитров.

Медсестра со стремительностью мелкой рыбешки на мелководье выбросила вперед левую руку, но старуха проворно, как змея, парировала этот выпад. Потом провела пальцем по губам, вынимая изо рта зубной протез. В памяти что-то шевельнулось. Воспоминания о раннем детстве. Старуха протерла протез подушечкой пальца и быстро сунула его за воротник кимоно. Однако золотые коронки на верхних и нижних клыках я успел заметить. (Говорят, по коронкам в аэропортах за границей распознают трупы японцев.) Может, она и в самом деле моя мать?

– Полнолуние – время оборотней, а не Дракулы. – Моя мертвая мамаша стала причмокивать языком, будто посасывала пастилку от кашля. Из-за снятого протеза, наверное. – Уж я-то знаю. По ночам по телевизору часто такие фильмы крутят.

– Ты же ничего не видишь.

– Я бы поостереглась на твоем месте, сынок. Если ты меня выгонишь, эта вампирша всю кровь из тебя высосет.

– Перестань называть меня сынком!

– Почему это?

– Потому что мне противно.

– Ага… – с чувством пробормотала себе под нос Стрекоза. – Действительно, в полнолуние оборотень лучше подходит. Послушай, может, ты человек-волк? И тебя бесит, когда с тобой обращаются как с сынком?

– Волк?

– Залезай-ка сюда и дай ей потрогать свои пушистые ножки.

– Ну уж нет. Это обычная трава.

– У тебя что, трава на ногах растет? – Эта тема явно вызвала у старухи любопытство.

Воспользовавшись секундной потерей бдительности, медсестра вонзила мамаше иглу прямо в сонную артерию. Старуха молниеносно взмахнула бати, на тыльной стороне ладони Стрекозы выступила кровь.

– Ага! Получила!

Вампирша исторгла из легких звук, напоминающий рычание, и облизала кровь с руки. Тут же схватила лежавший на коленях старухи сямисэн и взмахнула им в воздухе.

– Пощадите!

Мамаша втянула голову в плечи и пала ниц. Положила голову между рук и стала молить о пощаде. Без протеза она говорила, будто сосала леденец. Не притворялась, не ломала комедию. Боялась, что ее будут бить, или беспокоилась, как бы не разбили ее сямисэн? Похоже, ее страх и мольбы были искренними. Ее сведенные плечи тоже выражали боль и муку.

Меня вдруг одолели жалость и сострадание. На глаза навернулись слезы. Не могу сказать, что я не любил свою мать. Однако оснований ее любить у меня тоже не было.

Старики все отвратительные. Втайне извиняясь перед матерью, я как зачарованный глазел на мини-юбку вампирши и чувствовал, как моя плоть приходит в возбуждение. Интересно, какие глаза у нее за очками? Я не мог этого понять, потому что стекла очков сильно бликовали. А может, за ними прекрасные глазки с опущенными уголками?

– Раз так, быстро освободи помещение!

– Верни мой сямисэн, и я тут же уйду.

– Давай-давай! Не тяни время!

Стрекоза бросила старухе сямисэн. Ни одна струна в нем не дрогнула, лишь застонал деревянный корпус.

– Наверное, мы больше не увидимся. У меня есть одна просьба напоследок. Пожалуйста.

– Только без заморочек.

– Вот эта сцена… когда я ругаю непочтительного сына. Хочу ее повторить. Это и трех минут не займет. Прошу, для меня это такое удовольствие. Как я хотела спеть ему эти строки, пока была жива. Хоть разочек…

– Ну если это все, что ей нужно, пускай. Как считаешь? – предложила Стрекоза. Я как-то весь обмяк и сделал выдох. Растерявшись от того, как быстро она изменила свою позицию, я спросил:

– Забыл. Какая еще сцена?

– Согласен! Ура! – Старуха вставила обратно свой протез, изготовила сямисэн. -

Сначала мама берет сямисэн, а сынок начинает капризничать.

– Хватит уже! Мама, сынок…

– А как же мне говорить?

– Раньше я вроде звал тебя мамашей?…

– Мамаша? По-моему, так гораздо хуже.

Впервые обе женщины засмеялись в унисон.

– Просто не надо употреблять местоимения второго лица, вот и все.

– Мне все равно. – С этими словами старуха поднесла бати к струнам. – Начали! Давай жалуйся, капризничай!

– На что жаловаться-то?

– Как раньше, помнишь? Про кровать.

Струны мелко дрогнули.

– Я не помню.

– Хоть что-то.

– А что?

Бати ударил не по струнам, а по корпусу инструмента.

Алая камелия колышется на воде пруда Синобасу…

– Хватит! У меня от твоей музыки мурашки по коже.

Быть может, хлынет кровь струей…

– Шла бы ты куда-нибудь!

Она кивнула и сыграла один такт:

– Неблагодарное дитя!

Обе женщины вздохнули в унисон.

– Ну что? Довольна?

Стрекоза щелкнула пальцем по шприцу и улыбнулась:

– Как же я хотела это спеть, когда была жива…

– Мне кажется, я понимаю. Расставание с ребенком более критично, чем расставание с родителем. Для кенгуру не существует таких понятий, как «сыновний долг» или «дурной ребенок».

– А при чем здесь кенгуру? – вопросил я, но никто мне не ответил. Впрочем, я и не рассчитывал на ответ.

– Прошу прощения за беспокойство.

Мамаша поднялась, опираясь на сямисэн, как на посох.

– Угу! До того как рассветет…

– Рассветет? Да… Луна заходит. Почему-то, когда я просыпаюсь, всегда утро.

Никто не отреагировал на мои слова. Луна напоминала мне новенькую, только что из банка, стоиеновую монету. Ее нижний край начал таять, словно его поджаривали пламенем горелки. Если запад там, значит море должно быть с подветренной стороны.

– Я не обижаюсь за то, что ты неблагодарный. Будь здоров…

Мамаша легла на живот и сползла на землю с дальнего конца кровати. Снова вынула изо рта протез, сунула его в складку кимоно на воротнике и вдохнула провалившимся ртом ветер.

– Ты бы накрылся одеялом. Роса утром холодная.

Вампирша с заботливостью медсестры подала ей руку.

– Спасибо.

Мамаша повернулась и двинулась туда, откуда струился лунный свет. Она напоминала мне ночное насекомое.

– Может, ты ее проводишь полдороги? Обо мне не беспокойся…

На мое счастье, мамаша тоже не настаивала на моей компании и заковыляла по своим делам куда увереннее, чем можно было от нее ожидать. Казалось, она уже обо мне забыла. У меня закололо в груди. Вот уж действительно, жить в чужой памяти весьма болезненное дело.


– Интересно, куда это она направилась?

– Может, она сама не знает?

– Чего ты там застрял? Поднимайся ко мне.

Наконец-то! Я давно ждал этих слов.

– Я есть хочу. Живот так подвело!

– Но сначала я возьму немного крови. Хорошо?

– Когда человек голоден, сахар в крови падает, так? У мужчин снижение сахара повышает сексуальное влечение, а у женщин, как я слышал, – наоборот.

Я сложил еще не просохшее одеяло, перекинул его через металлическую спинку в ногах и живо вскарабкался на матрас.

– Ложись!

– Может, тогда посмотришь, что у меня с ростками на голенях? Брюки, что ты мне купила, все в грязи. Можно снять?

Сразу возбуждения я не почувствовал. Видимо, нервы, регулирующие работу внутренних органов, перенапряглись под воздействием воспоминаний о том, как медсестра щелкнула меня по пенису, и чрезмерных ожиданий.

– Я особо не задумывался, пока был один, но ведь эта кровать, которая стоит тут, посреди поля, действительно странная штука.

Я стянул брюки и лег. Она обернула резиновый жгут вокруг моей правой руки. Но меня, конечно, больше волновало, как мои ноги. И уж если совсем откровенно, мне хотелось, чтобы я мог дать волю естественным инстинктам, сексуальному желанию.

– Извини, – прошептала Стрекоза.

Протирая руку пропитанной спиртом ватой, она задела коленом мой бок. Мимолетный укол. Ни одного лишнего движения. Сестра имела все основания гордиться собой – боли я почти не почувствовал.

– Ты говорила про медаль Дочери Дракулы. Это правда?

– Уж ты скажешь. Но выдумка замечательная, правда? А раз так, нечего соваться в такие дела.

Прежде всего я хотел разобраться с жаждой и голодом. Но разве в такой час что-нибудь работает? Очень маловероятно. Не такие здесь места, судя по всему.

Луна закатилась за горизонт. Небо на востоке стало наливаться золотом. Вампирша убрала шприц, но ее голое колено по-прежнему прижималось к моему голому боку. Единственной преградой между нашими гениталиями оставался психологический барьер. Кроме того, сама кровать была узковата. В таких условиях не очень естественно переходить к следующей стадии.

– Ну как тебе ростки?

– Вроде не такие сочные, как раньше…

– Тебе противно?

– Во всяком случае, на какое-то время интимные отношения исключаются.

– Почему? Мне кажется, я не заразный.

Ветер донес до нас детские голоса. Неужели это маленькие демоны из Сай-но Кавары?

– Школьники. Толпой идут учиться. Фу! Дети – это не для меня. Они себя вести не умеют. Без тормозов.

К нам с западной стороны приближались пять или шесть школьников с фонарями в руках. Судя по тому, как они плелись друг за другом, поход за знаниями не доставлял им никакой радости. До нас оставалось метров тридцать; дорога шла сквозь поля, на ней было не развернуться, поэтому ребята шли гуськом. Один из них заметил кровать. Не заметить ее было бы странно. Когда во все стороны простираются капустные поля и в свете пробуждающегося дня вдруг возникает что-то на колесиках, у человека, естественно, возникает любопытство и желание поближе взглянуть на обнаруженный объект.

Школьники изменили свой курс и направились прямо к кровати. Встали вокруг и стали бесцеремонно ее рассматривать.

– Эй! Шли бы вы отсюда. Здесь вам не зоопарк.

– Ну давайте! Вы же хотели.

– Чего?

– Сами знаете.

Паренек в школьной фуражке, на вид самый старший из всех, сложил фигуру из трех пальцев и обвел своих товарищей бесстрастным взглядом. Четыре парня и две девчонки. Не говоря ни слова и затаив дыхание, они ждали, что будет дальше.

– Дурачок! – Стремительным движением Стрекоза схватила паренька за руку, притянула к себе и вытащила шприц. – Здесь у нас мобильный пункт центра сдачи крови. Свою группу знаешь? Наверняка группа А.

– Отпустите меня!

Паренек вырвал руку и метнулся в сторону. Но далеко не убежал. Ребячий круг, окружавший кровать, лишь немного раздвинулся.

– Не обращайте на нас внимания, действуйте! – механически повторил паренек в фуражке.

Бесстрастное выражение, с которым он проговорил эти слова, видимо, объяснялось чрезмерным напряжением. Подумав об этом, я заметил, что все ребята дышат тяжело, со свистом. С такими звуками ветер залетает в приоткрытые окна набирающего ход автобуса.

У меня сразу все желание пропало.

– Вы не знаете, можно в округе где-нибудь перекусить? Что-нибудь работает сейчас?

– Так вы не будете этого делать?

– Да мы уже закончили.

Напряжение спало. Половина ребят вздохнула с облегчением.

– Там есть лапшичная. – Маленькая девочка ткнула пальцем в темноту.

– Где?

– Выйдете на шоссе, и она тут же на углу. Там еще дорога, по которой гоняют дальнобойщики, чтобы срезать путь.

Лапшичную мы нашли сразу.

Почти все посетители были водителями грузовиков, страдавшими от недосыпа; стоявшую в помещении тишину нарушали только чавкающие звуки, которые издавали любители лапши, с шумом всасывавшие любимое кушанье. Мы со Стрекозой выглядели счастливой парочкой, поэтому сразу же привлекли к себе внимание.

– Я на тебя стала смотреть по-другому. Правда. Ну и физиономия была у этого чертенка, когда он услышал: «Мы уже закончили»… Мы еще над этим посмеемся когда-нибудь.

К несчастью, хорошее настроение продлилось у меня недолго. К бульону с лапшой и жареной свининой, который мы заказали, полагался еще суп мисо, обильно приправленный ростками дайкона.

5

Предложение о новой системе дорожного движения

Естественно, что к этому мисо я даже не притронулся.

Что касается лапши, то половину я оставил, а другую – съел, подобрав все до последней лапшинки. Как можно половину миски вылизать, а к другой не притронуться? Одно противоречит другому. И тем не менее так оно и было. Я провел палочками четкую линию в миске, разгородив лапшу на две части, и ту часть, которую решил съесть, вылизал подчистую, а остальное не тронул.

Расплатилась за еду, само собой, Стрекоза. Она знала, что я оставил кошелек в клинике, в корзинке для одежды. Я вроде как брал у нее в долг. Верну, когда получу обратно кошелек.

– На обед я бы рис с карри съел.

– Что? Не понравилось?

За раздвижной дверью лапшичной было одноцветное утро. Час, когда свет и тени уже хорошо различимы, но еще слишком рано, чтобы окружающий мир обрел свои краски. Первая электричка уже ушла, оставалось дожидаться следующей. Движения на дороге возле станции почти не было. Теплый ветерок прогонял рассвет. День снова обещал быть жарким.

– Может, пока вернемся на кровать?

– Пожалуй. Все равно больше идти некуда…

– Чем больше я о жизни думаю, тем больше не понимаю. Взять, к примеру, мою мать. Как она пронюхала, где находится кровать?

– Знаешь, что такое собачий свисток?

– Слышал.

– Этот свисток издает высокочастотные звуковые колебания, которые не улавливает человеческое ухо. Их используют для дрессировки. Не только собаки, но и летучие мыши слышат ультразвук. А что, если твоя мамаша, лишившись зрения, тоже научилась его улавливать? Так сказать, в виде компенсации за слепоту. Как она размахивала этой штукой для сямисэна! Прямо как фехтовала. У меня было ощущение, что она меня видит.

– А ты человек, который свистит в собачий свисток.

– Нечего на меня наговаривать.

– Ты вообще подозрительная личность. Непревзойденный мастер сюрпризов. Всегда в мгновение ока приходишь мне на помощь. Как защитник справедливости из комиксов. Не хватает только красного плаща и музыкального сопровождения.

– Это просто совпадение. Например, сегодня утром я здесь случайно…

Стрекоза остановилась на полуслове. Как ножницами отрезала. Ткнула меня локтем в бок, предупреждая. Мы только что вышли на дорожку, идущую вдоль шоссе. Я видел низкие красные крыши, простиравшиеся за ними капустные поля. Стрекоза смотрела на восток. Оттуда мимо выстроившихся в ряд гинкго, листья которых сверкали под лучами солнца, чертя по обочине, приближался плоский металлический объект. Невероятно, но он был очень похож на кровать. Да! Вне всякого сомнения, это моя кровать. Только без брезентового тента – он то ли слетел, то ли его украли. В отсутствие шин и пружин она мелко тряслась по дороге, словно детская коляска. Казалось, она плетется вперевалку, с трудом выдерживая собственный вес. Ну прям обожравшийся таракан… Хотя нет, скорее так загребают черепашьи лапы.

– Похоже, она без тебя жить не может.

Стрекоза посмотрела на меня, с усмешкой наклонив голову. На этот раз свет падал так, что очки не бликовали, и я наконец смог рассмотреть ее глаза. Именно такие! Как я и думал. Взгляд человека, как будто постоянно за что-то извиняющегося. Она уже третья такая за время моего путешествия на кровати. Первой была девочка на поезде из парка развлечений, с которой я едва разъехался в тоннеле, второй – недоразвитая девочка-демон в Сай-но Каваре, а теперь еще Стрекоза, которая называет себя Мисс Сборщица Крови. Было в этой цепочке нечто такое, что проникало в душу, отзываясь в ней эхом. Совпадение? Или между этими тремя встречами есть какая-то связь?

– Кто-то управляет ею на расстоянии. Вопрос: кто?

– Что это за звуки?… То ли воробей чирикает, то ли кузнечик стрекочет.

– Это колеса по песку скрипят.

Нас обогнал джоггер средних лет. На вид – управленец среднего звена. Живот как бочка. Он остановился и посмотрел на кровать. Нагнулся, заглянул под нее. Видимо, хотел убедиться, есть ли у кровати мотор. И тут же потерял к кровати интерес, приложил ладонь к глазам и посмотрел на небо. Оно обещало дождь. Потом, как ни в чем ни бывало, развернулся и потрусил обратно под мерное тиканье шагомера.

– Давай-ка от нее отрываться.

– Зачем?

– Стыдно же! Ну что она за нами тащится? Не собака ведь и не кошка.

Я зашагал вперед нарочито большими шагами, Стрекоза, пусть и нехотя, но тоже прибавила ход. Однако я был слишком наивным, думая, что нам удастся так просто оторваться от кровати. Раньше эта чертова штуковина была медленная, как трехколесный детский велосипед, но теперь она неожиданно ускорилась и продолжала нас преследовать. Расстояние между нами не сокращалось и не увеличивалось. Скрип кроватных колес становился все громче. Этот звук больше походил на крик сорокопута, чем на чириканье воробья. Странная картина – мужчина и женщина, убегающие от кровати, – не могла не привлекать внимания.

– Так еще хуже. Мы теперь всем в глаза бросаемся. Уж если она приехала за тобой, давай залезай.

Стрекоза взяла меня за локоть. У нее были гибкие мягкие пальцы, как у девушки-модели из ролика с рекламой стирального порошка. Мои ноги приросли к земле, как заколдованные. Кровать подъехала к нам и спокойно остановилась. Стрекоза достала из висевшей на плече сумки форменную шапочку, закрепила на голове заколками, перевернула зеленый ремешок с оранжевыми цветочками – на обратной стороне он оказался белым. Прошло всего несколько мгновений – и передо мной уже стояла медсестра. В высшей степени убедительная трансформация. Я не стал возражать: опираясь на руки, взобрался на кровать, повернулся и лег на спину.

Мы остановились под самым пешеходным мостом. Он был перекинут через автобусный терминал и служил проходом на железнодорожную станцию, представлявшую собой деревянное строение с милой двускатной крышей. Здание украшала вывеска с кричащими, карминового цвета иероглифами. Место хорошо известное. С картой можно не сверяться. С его названием связаны метафоры и пословицы, которые у многих на слуху. Объявлять об этом во всеуслышание я не спешил. Еще успею. Прежде надо убедиться, что я никому не причиню беспокойства.

Под мостом пролетела чайка, за ней сразу три вороны. Пахло морем.

Стрекоза привычными движениями разгладила простыню, стряхнула непросушенное одеяло и накрыла меня. Я полностью отдался в ее руки и все глубже погружался в яму, испытывая восхитительное ощущение возвращения в детство. Наверное, те же чувства переживаешь, принимая песочную ванну, хотя мне никогда этого не доводилось. Я чувствовал, как напрягается готовый к действию пенис. Неужели я превратился в сексуального маньяка?

– Может, и ты ко мне?

– Ты что! Хочешь, чтобы нас обвинили в аморальном поведении на публике?

Стрекоза стояла возле кровати и только положила руку на поручень, как кровать послушно отреагировала на ее прикосновение. Будь я внимательнее, я должен был сразу заметить, что ее поза неестественна. Она не напрягала ни ноги, ни спину, вообще не прилагала никаких усилий. Кровать двигалась сама. А халат и шапочка медсестры умело маскировали неестественность. Она вроде сопровождала тяжелобольного. И состояние этого больного куда тяжелее, чем тех, кого возят на машинах «скорой помощи». Его смертный путь сопряжен с такими страданиями, что на них невозможно смотреть. Любой отведет глаза.

На пешеходном мосту я заметил человека. Он наклонился вперед и, прислонив к перилам приличного размера видеокамеру, направил на нас объектив с толстыми линзами.

– Стой! Кто-то снимает нас на камеру с моста.

– Не смотри. Сделай вид, что ничего не замечаешь.

– Ну и тип. Просто каланча какая-то. Он же не японец.

– Я же тебе сказала: не смотри. Он уже давно за мной ходит.

– Что ты его не отошьешь?

– Он неплохой парень. И по-японски здорово говорит.

– Выходит, он иностранец?

– Говорит, американец.

– В полицию о нем сообщила?

– Еще чего! Он снимает квартиру в нашем доме, на втором этаже.

– В твоем доме? Ты где-то здесь живешь?

– На следующем светофоре. Перейдешь через пути и сразу направо.

– А тебе не кажется, что эта несчастная кровать с самого начала ехала к тебе домой?

– Все может быть. У нас в доме есть крытая автостоянка, где можно хранить разные посылки. Правда, сейчас мы ею не пользуемся…

– А как клиника? У тебя сегодня выходной?

– Я оттуда уволилась. Уже давно. Ты не знал?

– Уже давно?

– Поехали дальше? А то скоро первый автобус придет… – Стрекоза похлопала ладонью по краю матраса, будто понукала лошадь, и кровать покатила дальше. – Потому что после того, как умерла мама, некому стало заниматься нашим магазинчиком.

– Каким магазинчиком?

– Торгуем табаком и косметикой. А этот жилец-американец повесил у нас разные таблички и вывески…

– Какие?

– Например, филиала Японской ассоциации за смерть с достоинством и…

– Мутный тип. Между прочим, он все еще снимает.

– Я просила тебя не смотреть.

– Почему?

– Он говорит, что, когда человек не знает, что его снимают, он выглядит более естественно.

– Вон у вас какие разговоры. Похоже, между вами довольно близкие отношения.

– У него длинные и стройные конечности, как у игольчатого краба. Как-то я видела в газете рекламу какого-то универмага. Там было фото знаменитого скульптора. Как его? Из головы выскочило. Короче, американец похож на его скульптуры. Тот же тип. Мне такие нравятся. Хотя он такой волосатый… Даже не знаю…

– Волосатый? Где?

– Везде, только на лице и ладонях волос нет.

– То есть совсем как обезьяна?

– Все же лучше, чем дайкон на теле.

Какое-то время мы молчали. Двигались вперед под неравномерный скрип кроватных колес.

Ханаконда, арагонда, анагэнта.

Красным перцем все натрешь

И в кожурку от банана это же и завернешь.

– Когда это случилось?

– Что именно?

– Мать когда умерла?

– На прошлой неделе первые семь дней отметили[11].

– Странно получается. Ведь я пришел на прием в вашу клинику позавчера. Разве не так?

– Похоже, тебе надо голову проверить.

– Если по картинке, на которой свинья без хвоста, – увольте! Вы с самого начала смотрели на меня как на придурка. Это меня бесит.

– А ты помнишь, где и как потом блуждал?

– Надо объяснить?

– Ну не то чтобы…

– Ладно! История простая. Для начала меня прицепили к эвакуатору как нарушителя правил стоянки и свалили в подземный тоннель на какой-то стройке. Потом кровать пустили по рельсам… У тебя есть младшая сестра?

– Было две. Одна умерла, другая вроде сбежала из дома.

– Вот оно что? До того как оказаться здесь, я видел двух девчонок с поразительными глазами. У них уголки опущены. Первая помахала мне рукой из окна пустого поезда, с которым я чуть не столкнулся в этом тоннеле.

– Ты грубый, невоспитанный мужлан! Говоришь о девушке и копаешься в физических недостатках…

– Какие недостатки… Я считаю ее удивительно привлекательной… Правда! Одна, в пустом поезде… Она не выходит у меня из головы.

– Знаешь, какое у меня было прозвище в школе?

– Какое?

– Ракуган.

– Это вроде печенья, что ли?

– Нет, это меня из-за глаз так обзывали[12].

– Мне нравятся такие глаза. Так и тянет лизнуть уголки.

– Давай дальше рассказывай.

– В конце тоннеля был причал. За мной приплыл баркас, на каких ловят каракатицу. Там под землей огромная сточная канава. Широкая, как четырехполосное шоссе. Когда-то, должно быть, это был канал. И вот превратился в сточную канаву. Плыл по течению какое-то время, пока не причалил к «Дайкокуя». Там на меня напал другой баркас с каракатицей. Мне быстренько удалось укрыться в «Мирских желаниях»… И когда в магазине меня уже собрались привлечь за воровство, появилась ты, как богиня спасения. Хочешь сказать, что это совпадение? Второй раз ты возникла сегодня утром, когда я в капусте ругался со своей мамашей. Чуть до крови дело не дошло, и тут неожиданно вмешалась ты. В самый нужный момент… Это ж уметь надо. Ты знаешь что-то такое, чего я не знаю. Так ведь?

– Я каждое утро выхожу на прогулку. Мне надо быть в форме, а то я сноровку потеряю. Как буду кровь брать тогда?

Три раза прозвенел звонок. К платформе приближалась вторая электричка.

– Как только получу обратно кошелек, тут же верну деньги за то, что купили в «Мирских желаниях», и за лапшу… Я его оставил в клинике, в одежной корзине.

– Что дальше было?

– О'кей. После «Дайкокуя»? Вернулся на баркас. Куда еще мне было идти? Потом баркас выбросило из тоннеля, и он сел на мель. И я оказался в Сай-но Каваре. Там тоже светало. Поэтому я и высчитал, что сегодня второй день.

– В Сай-но Каваре вход в реку Сандзу? Абортированные младенцы собираются там сотнями, поют, складывая камни, так?

– Там мощные серные источники и можно принимать ванны под открытым небом. После них с ногами вроде лучше стало. Мне показалось, что ростки после ванн стали вянуть…

– Как там они поют? «Мой первый камешек отцу…»?

– Я целиком помню. Я там подрабатывал, следил, чтобы все было правильно со стихами, за бесплатные талоны на ванны и питание…

История эта о Сай-но Каваре,

Где мечутся детские души меж раем и адом

В пещерах загробного мира.

Два, три, четыре, пять – им всем нет десяти.

Собрались в Сай-но Каваре и каждый плачет:

«Папа! Мама! Как без вас мне плохо!» -

Рыдает глас другого мира,

Стенанием пронзая плоть и кровь…

Потом уже идет знаменитое «Мой первый камешек отцу»…

– «Второй – за мать»…

– А третий за кого, знаешь?

– Нет.

– Вот видишь! Почти никто не знает. Зато все знают, за кого первый и второй. Сказать, за кого третий?

– Ну ты чудак! У тебя чересчур строгие вкусы для твоего возраста.

– Дело не во вкусах.

– Ну да! Ты такой живчик стал, когда читал эти строчки.

– Ты не понимаешь. Там самое большее – с десяток детей-демонов. Это дети из детского сада при муниципальном спа-центре. Они дают представление для туристов, которые приезжают на автобусах, и с них собирают пожертвования. Среди этих маленьких демонов есть девочка. Меня привлекли ее глаза, у них уголки вниз глядят. Очень на тебя похожа. Я тебе раньше не рассказывал? Она ходит в длинной, ниже колена, майке без рукавов, и она ей очень идет… Говорят, она сирота… Как она будет дальше жить? Хор у них хороший, его знают, так что детсад, наверное, на одни пожертвования проживет… Но, что ни говори, что-то в этой мелодии бередит японскую душу. А стихотворный размер… Это же просто классика! «Свет зеленый, посмотри еще разок, вправо-влево…»

– Я вижу, тебе нравится.

– Как могут нравиться эти мрачные заклинания? Если бы мне нравились такие вещи, разве стал бы я биться с покойной мамашей. Я неблагодарный сын. Согласен. Признаю. И в искупление вины положил бы за нее камешек-другой.

– Мне было больно на вас смотреть. Ведь у меня же мать только что умерла…

– Понимаю. Смотреть, как человек от тебя удаляется, видеть его спину – вредно для психики… Эх! Дался ей проклятый сямисэн!

– Жалко ее все-таки. И после смерти от одиночества избавиться не может.

– Если бы мне дали встретиться с ней еще раз, я бы, может, поплакал о ней чуть-чуть… А ты? Тебя покойная мать не навещала еще?

– К счастью или к несчастью, мне это не грозит. Эй! Гляди! Вон цветы лежат рядом с рельсами.

Шоссе резко уходило вправо, а влево от него ответвлялась узкая двухполосная дорога без тротуара. Там стоял светофор, но шлагбаума не было. Развилка образовывала острый угол, не больше тридцати градусов. Между его сторонами оказалось зажато двухэтажное здание клинообразной формы. На нем висела вывеска – по белому фону красным было написано: «Табак». Похоже, вывеска осталась еще со времен Национальной корпорации табака и соли. На самом острие клина – букет. Белые и лиловые лепестки, словно искры бенгальских огней.

– Она умерла здесь?

– Попала под поезд. Наш американский жилец снял все, как было. Ее раздавило в лепешку. Как через мясорубку прокрутили. Все снято на видео, могу показать, если хочешь. Когда имеешь такую кассету, проще разговаривать со страховой компанией… Так что призрака из нее не получится. Только гамбургер или фрикаделька.

Смеяться мне или нет? Рискованная шутка, она сверкнула и исчезла, словно рыболовный крючок.

– Здесь место такое. Опасное.

– Зачем американец поселился у нас на втором этаже? Он пишет диссертацию. Говорит, что процент аварий на этом месте самый большой во всей Японии. А по смертельным исходам мы вообще на первом месте в мире. Это тема его фильма, называется «Смертельные аварии».

– Кому это нужно? Фильм этот…

Кровать приближалась к железнодорожному переезду, и в этот момент со стороны станции прозвучал сигнал, видимо предупреждающий о приближении поезда. Загорелся зеленый свет. Из динамика понеслось «Торянсэ, торянсэ»[13]; мелодия звучала бодро, энергично, как бы призывая людей не мешкать на переходе. Необычный семафор, однако. На большом прямоугольном табло мигало слово «RUN». Что это значит? Что все должны бежать? Однако кровать стояла как вкопанная. Не кровать, а упрямый осел.

– Он нас вроде подгоняет?

Стрекоза чуть покачала головой и тоже не шевельнулась, лишь бросила через пути взгляд в сторону станции.

Раздался предупреждающий сигнал. Кровь забурлила в барабанных перепонках. Под прерывистый звуковой аккомпанемент, толкая перед собой воздух, нас миновал состав из трех новеньких вагонов оранжевого цвета. Наверное, пригородная электричка.

Секунд через десять «RUN» погасло.

– Странно здесь семафор работает. Будто его нарочно так настроили, чтобы поезда давили людей.

– Ты так думаешь?

– Тебе не кажется, что твоя мать из-за этого семафора погибла?

– Вообще-то, у нее был легкий дальтонизм, и по-английски она ни слова не знала… А может, она нарочно бросилась…

– Самоубийство?

– Жизнь у нее не сложилась. У нас с сестрой в мать глаза такие. Мы все одного поля ягоды, только семена у всех разные. Ни с одним мужем она не ужилась. Меня в школе прозвали Ракуган, это куда ни шло, а матери в округе дали прозвище Невезучая Окэй-сан[14]. Уголки глаз у нее, как и у нас с сестрой, смотрели вниз, из-за чего она всегда казалась печальной. Действительно, мать была унылый, скучный человек.

– А мне такие глаза нравятся. У всех вас троих.

Кровать медленно тронулась с места. Выехала на переезд и, очутившись на рельсах, вдруг резко прибавила скорость и перепрыгнула их. Таких скачков кроватные колесики могли и не выдержать. Вроде я слышал когда-то про школьника, которого переехал поезд, потому что у него каблук застрял между рельсами.

– Автостоянка с той стороны, за углом… – проговорила Стрекоза, обращаясь к кровати, как к натренированному сторожевому псу.

Кровать, не торопясь, сделала крюк по немощеному переулку. У основания клинообразного здания оказалась площадка, где места было ровно столько, чтобы туда втиснуться.

– Можно здесь постоять немного?

– Ну если ты решил…

Обращенная к железнодорожным путям раздвижная стеклянная дверь здания была облеплена рекламными листовками и вывесками, каких мне раньше видеть не доводилось. Интересно, давала реклама в таком месте какой-то эффект?

Центр разработки новой системы дорожного движения

(предложения по контролю за населением посредством сигнальных устройств)


Международная ассоциация Дракулы

Отделение в Японии

Прим.: самоубийств в возрасте старше 65 лет почти вдвое больше, чем жертв происшествий на транспорте, – 6300 человек


Аконит и другие растения

Все виды ядовитых растений


Японская ассоциация за смерть с достоинством

Справки по тел.: 03-3881-6563


Японский клуб эвтаназии

Организационное собрание


Школа каратэ – стиль кёкунэн

Хиропрактика Мастер: Молот Киллер

– Что ни говори, а этот знак слишком опасный.

– Это ты про зеленый «RUN»?

– Надо с местной властью переговорить.

– Да они уже проверяют. Но пока не выяснится, кто эту штуку поставил, ничего сделать нельзя. Такая волокита! Конечно, я очень хорошо знаю, кто ее установил, но почему я должна говорить?

– У твоего американца есть какая-нибудь философия?

– А у тебя философия есть?

– Я немного интересуюсь кенгуру, а вот философия…

– Может, тебе чайку?

– Американец скоро придет?

– Ему кофе в банке сойдет.

– У меня в самом деле в горле пересохло.

– Только не дальше прихожей!

– Понял!

Я слез с кровати. Стрекоза подставила мне плечо. Я почувствовал под тонкой кожей ее острый, хрупкий сустав. Обошел вокруг пышно разросшейся фиговой пальмы и нырнул в открытую деревянную заднюю дверь. Она была тонкая – в одну кедровую дощечку – и, похоже, с какой-то секретной защелкой. Я почувствовал насыщенный сладковатый запах жилья. Запахи прихожей, женщины и молодого американца. Еще пахло овощным рагу, татами и плесенью.

Как мне было сказано, в прихожей я опустился на расстеленную на полу старую звериную шкуру.

– Что за зверь?

– Американец подарил. Он говорит, это один из видов кенгуру.

– Может, он не американец, а австралиец.

– Знаешь, мне тебя как-то жалко…

– Почему? А… ладно. Понял.

– Я думаю, ты очень хороший человек… Обычно мне легко с парнями твоего возраста, весело. А вот с тобой не получается. Почему? Что-то не загорается у меня…

– Из-за дайкона, наверное?

– Ну и это тоже…

– Ладно. Я вернусь в Сай-но Кавару, буду там жить и присматривать за твоей сестренкой.

Сигнал о приближении поезда стегнул как кнутом. Весь дом затрясся, пол пошел ходуном. К станции подходила электричка. Из динамиков сигнального устройства понеслось:

Торянсэ, торянсэ!

Рука Стрекозы с чайником, из которого она собиралась наполнить мою чашку, застыла на полпути. Она словно ждала чего-то.

Ничего не произошло. Послышался скрип тормозов, едва слышный, словно звук уносило от нас ветром. Надо думать, у платформы остановилась электричка.

Поджав губы, Стрекоза поднесла чашку к носику чайника.

– Странно. Мне казалось, что сейчас что-то случится. Авария какая-нибудь. Даже не казалось, я и в самом деле ждала этого. Наверное, уже по привычке. Под его влиянием.

У витрины, где продавали сигареты, остановился мопед. С седла, казавшегося под седоком игрушечным, слез верзила, ростом под метр девяносто, увешанный аппаратурой для видеосъемки. Стрекоза бросилась открывать дверь. Американец оказался сутулым, с редкими волосами. Было в его облике что-то мальчишеское, но грудь у него была как у носорога… А волосы по всему телу – значит, у парня точно переизбыток мужских гормонов.

Американец вытащил микрофон и возбужденно задышал в него:

– Новости! Новости! Потрясающие новости!

Мое присутствие его не смущало; играя лицом и жестами, он умудрялся одновременно вести со мной как бы три-четыре разговора:

– Недавно я вас снимал с моста, так что мы уже знаем друг друга.

– Давайте будем друзьями, о'кей?

– Я сейчас спешу. Так что давайте потом потолкуем…

Стрекоза поспешила сделать объявление:

– Уважаемая публика! Мистер Молот Убийца!

Она будто представляла участников соревнований по реслингу. Я расхохотался, Убийца тоже. Не прекращая смеяться, он наклонился и стал подниматься по крутой узкой лестнице.

Со второго этажа могучий, во всю мощь легких, голос провозгласил на беглом японском:

– Есть информация: сюда следуют тринадцать байкеров.

Стрекоза пояснила:

– Мы получаем информацию из трех магазинов. У нас с ними договор. Есть такой байкерский клуб – «Роллинги». Они собираются где-то в горах, на дороге. Мы хотели их накрыть всех разом…

– С такими-то глазами – и такая кровожадная.

– А вдруг я заразилась. – Она сняла с полки контейнер из нержавейки, проверила резиновый жгут, шприцы. – Не знаю. Вообще-то, я трусиха страшная, смотреть не могу, как люди ругаются, дерутся, и в то же время взять кровь у человека, который при смерти, для меня совсем не проблема. Обычное дело. Может, я с отклонением или это болезнь такая, профессиональная?

Вдалеке послышался рев мотоциклетных моторов. Он становился все ближе и ближе.

– Это они! Но слишком рано! – прокричал на втором этаже Убийца. – Их надо было задержать на заправке еще на двадцать секунд.

Стая мотоциклистов с грохотом пронеслась мимо, дико колотя в барабаны, сделанные из слоновой кожи. «Торянсэ! Торянсэ!» – запоздало запел предупреждающий сигнал на переезде.

Через несколько секунд раздался гудок, и мимо с оглушительным свистом пронеслась электричка.

По лестнице спустился Убийца, на розовом лбу его блестели капли пота.

– Очень жаль!

– Почему?

– Да это я так…

– Ладно. Все путем. Как говорят, исследованиям для получения результата нужно время.

Прервавшись, американец обратился к Стрекозе:

– Дай мне баночку айс-кофе. – И продолжил: – Вообще-то, если кого жалеть – так это тебя. Вон у тебя крови насколько меньше стало, с тех пор как ты покинул клинику. Тебе надо что-то придумать…

Он уселся на татами у стены, раскинув ноги и руки так, что они даже не помещались в поле моего зрения. Как называлось это племя? А-а, точно! Цутигумо![15] Тыльная сторона руки американца, сжимавшей алюминиевую банку, поросла рыжими волосами. Все было так, как описывала Стрекоза. У меня к нему не было ни капли симпатии. В любом случае моя рана гораздо глубже.

– Убийца. Это псевдоним, конечно?

– Ты прав. Это псевдоним, которым я пользуюсь только на поединках по каратэ. Сам знаешь, как японцы не любят местоимения второго лица. Вам удобнее псевдонимы.

– Ты говорил про какие-то исследования. Что ты такое исследуешь?

– Ты когда-нибудь думал, что можешь прибегнуть к эвтаназии?

– Еще чего!

– Давай без эмоций. Если вдруг понадобится, я всегда к твоим услугам. Говоря по-простому, эвтаназия – это лучший, совершенно безболезненный способ самоубийства.

– Как я понял, у тебя тема – «Смертельные аварии».

– Точно. – Убийца улыбнулся. Уголки его глаз чуть опустились, он выглядел совершенно счастливым. – Если коротко, термин «смертельные аварии» лучше всего символизирует современную смерть. Это одновременно явное самоубийство и столь же явное убийство. Виновник в нанесении вреда и пострадавший – близкие люди, братья. Ускорить смерть, чтобы отсрочить ее, – вот как приходится изворачиваться, чтобы свести баланс в банковской книжке, которая называется цивилизацией.

– Убийца! Ты собираешься с ней жить?

– Она медсестра, в половом воспитании не нуждается… Что делать? Я пошел в магазин и купил книгу «Тесные врата», чтобы немножко подучиться.

– Это роман, который Жид написал?

– Роман? Я думал, она про то, как уговорить девушку.

– Фу! – Стрекоза сняла форменную шапочку и тихо сказала: – Американцы абсолютно не стыдятся своего невежества.

– Зато мы не играем в куколок, как ваши взрослые мужики.

– А Жида вы не читаете?

– А японцы читают?

– Я не читала, – призналась Стрекоза. – Я недавно прочитала «Родину женщины с разорванным ртом и рыбы с человеческим лицом». Очень понравилось.

– Еще есть веселая история о девочке Ханако – школьнице-призраке.

– Это о чем?

– В школьном туалете, куда ходят девочки, кто-то стучится в четвертую кабинку и спрашивает: «Ханако-сан здесь?» И слышит в ответ: «Да, я здесь»…

– Класс! Можно записать?

Американец достал электронную записную книжку и принялся быстро тыкать клавиши. Люблю таких парней.

– Убийца, это, конечно, шутка, что ты говорил про Жида?

– Японцы, в сущности, люди сердечные, правда?

Из почтового ящика во входной двери вывалилось несколько писем. Стрекоза с ловкостью фокусника, мечущего карты, стала одно за другим отправлять их в корзинку для ненужных бумаг.

– Убийца, а что ты по своей философии думаешь о кенгуру?

– Подвержены ли сумчатые изменениям под воздействием окружающей среды или нет? Вопрос, конечно, трудный…

Стрекоза щелкнула ногтем по последнему письму:

– Бесполезно. Сегодня тоже нет. Только извещения об уплате членских взносов. Мое доверие к Обществу Дракулы кончилось.

– Но они же тебе медаль выдали.

– Такие медали в игрушечных магазинах продают.

– Говорят, в Румынии, как Чаушеску сбросили, почта стала никуда. И еще ходят слухи, что граф Дракула VIII собрал отряд партизан и хочет подчинить себе Трансильванию…

Я не заметил, как погрузился в глубокий сон.

Когда проснулся, оказалось, что снова лежу на кровати. У изголовья стоял термос, в нем карри с рисом. Я выпил горячего молока и банку овощного сока. Томат с зеленым перцем показался необычайно вкусным. Стало так хорошо, что слезы потекли.

Я снова задремал.

Очнулся от холода. Натянул одеяло на голый живот. Было темно, и я не имел представления, который час. Голые пятки кусали комары. Оторвав росток дайкона, я размял его в пальцах и понюхал. Особо ничего не изменилось. Интересно, чем там, за дощатой стенкой, занимаются Мистер Киллер и Стрекоза?

Напряг слух. Слышались разные звуки, которые доносил вбиравший их в себя ветер. Прижался ухом к стенке. Ветер завывал сильнее, и таинственные звуки приобретали еще больше таинственности.

Заболела шея. Я засыпал и просыпался. Снова и снова.

Где-то перед рассветом зевнул во весь рот. В челюсти что-то щелкнуло. Неужели вывихнул?

Попробовал поставить челюсть на место, но тут же вздрогнул от резкой боли. Если лежать не шевелясь, терпеть еще можно, но что делать со слюной? Да и верхнее нёбо стало сохнуть. Я даже говорить не мог.

Я вспомнил наклейку на стеклянной двери.

Школа каратэ – стиль кёкунэн

Хиропрактика

Мастер: Молот Убийца

Наплевав на все приличия, я молотил по стеклянной двери.

Скоро замигал фонарик, включилось электричество. Стрекоза в тонкой креповой пижаме. Алиби ни у кого не было.

– В чем дело?

Чего тут объяснять? Все понятно. Одного взгляда достаточно. Я только несколько раз указал пальцем на свою челюсть и наклейку на двери.

По лестнице спустился Убийца в банном халате на голое тело. В этом наряде его фигура казалась еще массивнее. Пахло дешевым виски. Или мне показалось?

Меня положили лицом вниз на расстеленную в прихожей шкуру кенгуру. Мой подбородок покоился на колене мастера Убийцы. Длинные волосы щекотали ноздри, и я расчихался. Он с криком врезал мне локтем по затылку. У меня было ощущение, будто у меня из ушей выдернули плоскогубцами все косточки. Так невежливо со мной еще никто не обращался.

Я пришел в себя в другой клинике. Довольно большой, как мне показалось. В одной палате лежало восемь человек. В изголовье моей кровати висела бирка с надписью: «Этаж 8А. Ортопедическая хирургия. Легкий случай». Кровать вроде была поуже атласовской.

Я услышал странный успокаивающий звук. Это легонько постукивали друг о друга кубики льда в пакете, которым была обложена моя челюсть.

6

Песня ветра

В сон просачивались звуки телевизора, клочки воспоминаний.

Длинная игла уколола меня за ухом и в шею, сзади с правой стороны – местная анестезия.

Лицо прижато к стеклянной пластине – рентген.

Большой резиновый молоток несколько раз сильно стукнул по голове, у виска. Благодаря анестезии боли не было.

Массаж… влажный компресс и пузырь со льдом…

– Легкое воспаление сухожилия. Кость не затронута. Госпитализация не требуется.

– Но я потерял сознание.

– Просто сотрясение мозга.


И снова я спал и видел сон.

Запах гёдза, обрывки возгласов неодобрения. О чем это все? Не понимаю. Кто-то крутит мне нос. Щелкает языком. Лупит меня по щекам. Пузырь со льдом съехал на рот, заткнув его, словно кляпом.

Кажется, что-то из этого сна происходило на самом деле. Когда я открыл глаза, у меня сочилась кровь из носа, а щека горела и опухла. Я не имел ни малейшего представления о том, почему со мной так обращались. Наверное, это наказание за что-то. Нет, скорее, такая пытка.

Внезапно цикада сбросила кожицу. Или это змеиная кожа? Нет, сброшенный покров на ощупь толще. Больше похож на панцирь омара или краба. Пелена наркоза, покрывавшая меня, спала, мне стало легко-легко. Похоже, мне дали не местный, а общий наркоз. Запеленали в тонкую пленку ностальгии. Лишь зрение приобрело необыкновенную остроту, и меня переполняли образы, которые невозможно описать словами. Восторг? Ему на смену пришло отвращение, когда я почувствовал, что все тело постепенно немеет и покрывается рыбьей икрой.

Я утер ладонью нос и убедился, что он действительно кровоточит.

Который час? Утро сейчас или вечер?

С обеих сторон место, где я лежал, огораживала белая клеенчатая занавеска, создававшая для меня какое-то личное пространство. Вдруг в ногах край ее приподнялся, и в моем отсеке без предупреждения появилась пара туфель на каучуковой подошве. Ничего особенного – медсестры не обязаны спрашивать разрешения, когда входят в больничную палату. Ведь пациент – всего лишь товар с дефектом, сохраняющий форму человека, только если он отлит в матрицу под названием кровать.

– Болит?

– У-у… – только и смог промычать я, еле-еле покачав головой.

Медсестры бывают разные: кому больше нравятся пациенты, умеющие держать себя в руках, кому – избалованные, которые все время требуют к себе внимания. В любом случае в первом раунде надо просто наблюдать за поведением оппонента.

– Вот градусник… Давайте еще поменяем пузырь со льдом.

– Какой ветер!

– Ветер? – Вид у сестры был слегка нагловатый, виноват в этом был ее нос, курносый, напоминающий земляной орех. – Это кондиционер гудит на крыше. Того и гляди в разнос пойдет…

– Нет, это другой звук. В небе гудит… будто повсюду разбросали многие сотни губных гармоник и люди дуют в них во всю мощь легких…

– Ну не надо фантазировать.

– Потому что я могу играть на свирели…

– Вам не больно так много говорить?

– Нет, нормально. Вот кровь из носа почему-то не останавливается.

Сестра взглянула на врачебную карту, куда записывали данные о моем состоянии, проверила градусник и, наклонив набок голову, сказала:

– Мне кажется, с такой травмой нет нужды в госпитализации.

– Но ведь я потерял сознание, разве не так?

– Если хирург-стоматолог на завтрашнем обходе разрешит, можно вас выписывать.

– Если только не будет осложнений после сотрясения мозга…

– Ну и пациент! Сколько можно брюзжать? Ортопед сказал, чтобы я вам пузырь со льдом поменяла. Вот сейчас поменяю, и все…

Она проворно заменила пузырь. Глаза снова потеряли фокус. Постепенно стали вырисовываться лампы дневного света на потолке, разбрызгиватель в точно таких же очках, какие носил отец или портрет отца, запечатленный на разбрызгивателе. Наркоз снова нахлынул на меня как волна. Время, казалось, потекло в обратную сторону, вбирая в себя всю полноту чувств. Не совсем эйфория, скорее состояние невесомой легкости.

– И все-таки ветер…

– Терпеть не могу болтливых пациентов!

Сестра через одеяло щелкнула меня пальцем по промежности. Три раза подряд. Мстит, что ли, мужикам в моем лице? Туфли на каучуковой подошве удалились так же неслышно, как появились.

Не прошло и минуты, как занавеска с левой стороны кровати колыхнулась и ко мне на длинной ручке просунулась чесалка для спины. Не сувенирная бамбуковая игрушка, какие продают на горячих источниках, а настоящий деревянный тотем, выкрашенный черной краской. Филиппинский сувенир?

– Можно?

Голос был сдавленный, мягкий. Мне не хотелось ни с кем говорить, но со старшими нужно быть вежливым. Я об этой клинике ничего не знаю. А этот человек может что-нибудь рассказать. Важно иметь источник информации.

– Пожалуйста, пожалуйста…

Чесалка раздвинула занавеску, и я увидел сидевшего на кровати, скрестив ноги, коротышку лет сорока с плоским, как утюг, лицом. Вид у него был бравый. Мне сразу бросились в глаза заросшие густыми черными волосами голени, которые открывали миру разошедшиеся полы больничного халата. Он держал в руке сигарету, постукивая фильтром по тыльной стороне ладони. Все время моргал и быстро облизывал языком верхнюю губу, словно рептилия.

– Ну при чем здесь кондиционер? Это ветер, ты правильно сказал. Я здесь уже скоро полмесяца, но таких собачьих завываний до сих пор не слышал. Но с сестрой выяснять отношения – бесполезное дело. Все равно ничего не добьешься. Как можно уступить пациенту? Это ж удар по чести старого солдата.

– Слышишь детские голоса? Поют.

– Дети?

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Очень я прошу об этом: помоги!

– Не пугай меня! Тебе кажется, наверное.

– Или это на станции объявляют?

– С наветренной стороны нет никакой станции. Это иллюзия. Я знаю: стоит навострить уши – и начинает казаться бог знает что. В старину это называлось северный ветер горных богов.

За спиной коротышки было окно, закрытое широкими белыми жалюзи. Щели между складками заполняла чернота. Ночь?

– Который час?

– Полдесятого.

– Черт! Ужин пропустил!

– Какая жалость! – Коротышка потер небритую физиономию и как-то странно хихикнул. Может, он мой ужин съел? – Говорят, из всех напитков в банках кока-кола лучше всего голод утоляет.

– А завтрак во сколько?

– У тебя деньги есть? С деньгами не пропадешь. Как говорится, с ними и Страшный суд не страшен.

Коротышка с волосатыми ногами не сводил глаз с кармана моей пижамы. Я только сейчас заметил, что на мне совершенно новая пижама. Стрекоза, что ли, позаботилась? Или это подарочек от мастера Убийцы, захотевшего извиниться за свою «шоковую терапию», от которой не было никакого толка. Так или иначе, обо мне позаботились. Ведь если не уплатить вперед, в клинику не положат.

С равнодушным видом я ощупал карман. Вроде деньги, бумажки по тысяче иен. Штук десять. Я легонько потянул одну. Точно! Тысяча иен.

– Значит, есть? Отлично! Давай! Но надо подождать до десяти, когда свет потушат. Что ты хочешь? Какое печенье больше любишь?

– Все равно.

– Не скажи. Бывает в форме рыбки, бывает полумесяцем…

– А какая разница?

– Большая. Советую рыбок.

– Почему?

– Потому что в такое печенье начинки больше кладут. До самого кончика хвоста. Не жалеют.

– Мне все равно…

За окном в ночном небе что-то затрепыхалось. Наверное, ветер летучих мышей сдувает. Я вытер нос. Посмотрел на руку – кровь.

– Ну что, дашь деньги? Две тысячи…

– Две тысячи?

– Такая цена. Коробка – тысяча, в ней двенадцать штук. И тысяча доставка. Налог с продаж – на доставщике. И уж извини за нахальство – два печенья мои. Комиссионные.

– Спасибо. Я сам схожу куплю.

– Не получится. Для пациентов, которые норовят смыться, имеется запас морфия. Когда дело касается режима, больница все равно что тюрьма – по ночам не войдешь не выйдешь. На наше счастье, среди пациентов есть один тип, настоящий спец… у него три судимости. Он здесь нашел входы и выходы, о которых даже охрана не знает, и поддерживает связь с внешним миром. Каким проходом он пользуется, никто не знает. Я тебя с ним познакомлю, как свет погасят. Он трепаться не любит. Хороший парень. Тысяча – нормальная цена.

Из носа опять потекло. Я вытерся рукавом пижамы. Снова кровь.

– У меня кровотечение не прекращается.

– Я хотел у тебя спросить… – Коротышка прищурился и бросил в мусорную корзину сигарету, которую долго мял в пальцах. – Ты помнишь? Как я тебя хлестал по физиономии?

– Так это был не сон?

– Вообще-то, я старался полегче. Ты уж извини. Но ты так храпел. Если бы не я, за тебя бы взялся кто-нибудь еще. Мог бы такого жесткача тебе устроить. Это все ветер. Из-за него все малость не в себе.

Я провел рукой по лицу. Отек от пощечин еще не спал, осталась и боль.

– Спасибо и на этом. – Я сложил вчетверо две купюры по тысяче и щелчком переправил их на кровать соседа.

– Брось ты свою иронию! – Он достал новую сигарету. – Посмотри лучше на мои волосатые ноги. Как тебе? Мои предки, наверное, вышли из тех племен, что жили в Японии, когда был Дзёмон[16]. Про этих волосатых людей даже в «Манъёсю»[17] написано. Они поселились в Японии намного раньше племени ямато[18]. Так что я из знаменитого рода.

Мне стало сильно не по себе. А вдруг он спросит про мои ноги, что ответить? И я решил перехватить инициативу.

– Я пошел в туалет.

Присев на крышку унитаза, я закатал штанины. Картина была хуже, чем ожидалось. Даже школьное привидение, малышка Ханако, увидев мои ноги, наверняка заорала бы во все горло и пустилась в бега. Не волосы, не растения, а черт знает что. Вроде сада, брошенного хозяевами после наводнения. Между безжизненными, почти засохшими остатками стебельков пробивались новые, хилые побеги. Моей плантации недолго жить осталось, скоро все сгниет. Интересно, что врачи написали в моей карте? Поняли, что челюсть не сломана, а до остального какое им дело? Кстати, дежурная сестра тоже кроме пузыря со льдом больше ни на что внимания не обратила.

Вернувшись, я застал Дзёмонского Человека на кровати. Он сидел, расставив ноги, и раскладывал карты. Пасьянс, наверное.

– Нравится? Могу уступить по сходной цене.

Оказалось, что это не карты, а порнографические карточки. Прилипшие друг к другу мужчина и женщина. Головы на фотографиях были отрезаны, сразу видно, что снимал любитель, но из-за этого запечатленные сцены выглядели еще похабнее.

– На поляроид снимали?

– Ага! Собственное производство. Не удивляйся, это моя дочка. Дочка есть дочка, отец есть отец. Но этот… который с ней, – не я. Это уж чересчур…

Ветер сдул еще несколько летучих мышей. Послышались чьи-то громкие отрывистые стоны.

– Кто это?

Дзёмонский Человек раздраженно подгонял меня:

– Решай скорей. Я же не могу все время весь расклад на кровати держать. Одна карточка – пятьсот иен.

Я стал мысленно примерять к туловищу безголовой девушки на фотографиях лицо со скошенными книзу уголками глаз. Так дети, играя, прикладывают вырезанные из бумаги наряды к бумажной кукле. На каком снимке лучше всего? Пожалуй, эти три… Но я не мог себе позволить бросать деньги на ветер, поэтому без всякого желания выбрал из трех одну и быстро сунул в карман.

– У тебя сдача будет?

– Ладно, потом отдашь. Слушай, а у тебя хороший вкус…

– У твоей дочки какие глаза?

Где-то вдалеке прогремел гром. Звук как на взрывных работах в горах. И тут же, будто разбуженный этим грохотом, кто-то опять застонал. Уже сильнее. Дзёмонский Человек собрал фотографии, сунул их за пояс халата. Потом повернулся туда, откуда через проход по диагонали доносились стоны, и рявкнул, словно кулаком ударил:

– Да заткнись ты там!

Окрик, однако, не возымел никакого действия. Напротив, стоны стали только громче. Горло издававшего их человека, казалось, было забито мокротой. Сначала оно испускало долгий, свистящий как сквозняк хрип, за ним следовало бульканье, напоминающее звук, с которым вода просачивается в забившийся водосток. В паузы между частями этой симфонии встраивались протяжные скорбные стоны, оплетающие слушателей словно паутиной. Человек будто соревновался с ветром, завывавшим за окном.

По внутренней связи глуховатый голос объявил:

– Говорит парковка выполнения обета. В соответствии с божественным откровением преподобного бодхисаттвы Ханакумбы Дзидзо ворота клиники закрываются.

– Что это такое? Парковка выполнения обета…

– Странно, я ничего такого не слышал.

– Может, я ослышался?

– А я слышал, как сказали: «Парковка Чиангмай».

– С какой стати? Чиангмай – в Таиланде или где-то там…

– Выходит, разные люди слышат по-разному. Ну и ладно. Похоже, тут ни у врачей, ни у сестер общего мнения нет…

– Странное объявление.

– Ну это же больница.

– Вот как человек мучается. Надо, наверное, сообщить сестре?

– Да ничего. Через двадцать минут после объявления с парковки в больнице выключают свет. Как раз перед этим сестры совершают последний обход…

– Спать же невозможно.

– Днем он только дрыхнет, а как вечер – начинается концерт.

– Но это невыносимо!

Как он и предсказывал, скоро, быстро семеня, появились две сестры. Не производя шума, они отдернули занавеску, которая отгораживала стоявшую у двери в другом конце палаты кровать. Лежавший на ней старик с красновато-лиловым лицом схватился высохшими, как у мумии, пальцами за капельницу и заорал словно мартовский кот. Затеял флирт со смертью. Сестры подхватили кровать с двух сторон и выкатили в коридор.

– Будет спать в коридоре, когда свет выключат.

– Что с ним?

– Да все. И голова, и сердце…

– Что говорят? Он поправится?

– Пойдем в курилку.

– Я не курю.

– А мне захотелось. И надо передать деньги нашему спецу. Разместить заказ, так сказать. Ты же, наверное, жрать хочешь.

– Он тоже в курилку придет?

– Там у нас центр общественной жизни. Даже во время комендантского часа свет горит, телевизор работает, хотя ни черта не видно. Еще есть телефон-автомат, журналы разные и все такое…

– А кто решает, какой канал смотреть?

– Ну ты чудила! В таких местах есть своя система. Все сделают ставки, и выигравший выбирает, что смотреть.

Курилка оказалась почти напротив двери в палату. Это было небольшое помещение, примерно четыре на пять метров. Два прожженных сигаретами стола, две банкетки с сиденьями из тонкой губчатой резины, пяток складных металлических стульев, стеллаж, заваленный разными журналами. В каждом углу – одноногая латунная пепельница.

В комнате самозабвенно дымили сигаретами шесть человек. Дзёмонский Человек дрожащими пальцами крутанул колесико зажигалки под позолоту и представил меня курильщикам: сосед по палате, с сотрясением мозга, не повезло парню – ужин пропустил. Ни имени, ни чем я занимаюсь. Хотя понятно, ведь он ничего обо мне не знал. Тем не менее такое представление произвело впечатление на аудиторию. Все принялись демонстрировать свое расположение ко мне. Тут же нашлось свободное место на банкетке. Предложили сигарету, и не успел я отказаться, как Дзёмонский Человек уже ее схватил. Розыгрыш канала, судя по всему, уже состоялся, и в телевизоре веселились от души участники какого-то комического шоу. Посетители курилки покатывались со смеху. Жизнерадостные пациенты, ничего не скажешь. А может, они так радуются, потому что в больнице оказались?

– Ну что, сделаешь? – Дзёмонский Человек сунул сложенные купюры в ладонь колоритного верзилы с гипсовым корсетом на шее, который пристроился на складном стуле как раз напротив телевизора. По всем признакам он страдал гигантизмом. – Одна коробка, двенадцать штук. Передача кончится – сходишь?

Не переставая смеяться, Гипсовый Корсет повернулся и одарил меня улыбкой. Ткнул пальцем в сторону экрана и спросил:

– Скажи, классно?

– Я эту программу не видел…

Посетители курилки, казалось, того и гляди лопнут от смеха. Гипсовый Корсет тоже хохотал во все горло. То ли дурака валяют, то ли смеются надо мной. Я уловил в воздухе запах опасности.

– Значит, двенадцать штук. Рыбок захотел? – В разговор встрял мужик средних лет в кресле-коляске. На нем был ярко-красный халат и такого же цвета берет. Он захлопнул книжку комиксов – что-то про историю, в которую был погружен до нашего прихода. – Кроме тебя в лавку, где рыбки, больше никто не ходит. Там же на углу полумесяцы продают. Вот стоящее место. Что думаете, народ?

– Но они только десяток в коробку кладут.

– Зато у них каждая штука тяжелее. Потому что начинки не жалеют.

– А в рыбки, значит, по-твоему, не докладывают?

– Полумесяцы уже давно выпекают. Это же история! Понимать надо. Секрет в начинке, а не в корочке.

– Идиот! – заорал Дзёмонский Человек. – Тогда уж лучше жареные булочки с фасолевой начинкой. Вот это вещь! Высший сорт! Зато поел полумесяцев или рыбок – и сыт. Как пообедал.

– Ты-то тут при чем? Кто будет есть, тот пусть и выбирает. – Колясочник уставился на меня. – Чего молчишь? Решай.

– Что он может решить, раз не пробовал ни того ни другого? Придурок! Если б ты не сидел в коляске, я б тебе врезал.

– Давай врежь! Попробуй!

С этими словами Колясочник вскинул палку, которая была приторочена к его креслу на колесиках. Дзёмонский Человек с трудом увернулся.

– Ну ты наглец! Вот уж не думал! Не зря тебе кости переломали!

Колясочник выставил вперед трость, он явно не собирался отступать.

– А ты дикарь! Дубина неотесанная!

Коляска повернулась на сто восемьдесят градусов, конец трости задел руку Дзёмонского Человека. Было видно, что Колясочник мастер в таких делах, и это не просто взрыв эмоций. Дзёмонский Человек попятился и обежал стол, стараясь держаться от противника на расстоянии.

По телевизору пошла реклама – шоу закончилось. На экране появился орангутанг. Тут по радио еле слышно зазвучало:

– Просьба выключить свет. Просим вашего содействия. Просьба выключить свет…

– Ой! Гляньте, какая обезьяна! – послышался возбужденный голос.

– Орангутанг – не обезьяна, а антропоид, – возразил кто-то.

– Класс! А глаза-то, глаза! Того и гляди заплачет…

– На тебя похож.

– Мордаха такая милая!

Я снова услышал знакомые стоны. Они стали еще громче. Дальше по коридору, по той же стороне, что и курилка, был туалет, рядом с ним – душевая, а между санузлом и аварийным выходом у стены стояла кровать, на которой лежал тот самый старик. В конце коридора был устроен пост медсестры, так что вряд ли он остался совсем без внимания. В горле старика засвистело, стоны становились все жалобнее. Он сел на кровати, отставив одно колено, и раздвинул ноги. На простыню вывалился пенис, темно-фиолетовый, почти черный, напоминающий увядший баклажан.

– Должны же о нем как-то заботиться, – проговорил я. Получилось, будто я кого-то упрекаю.

– Что можно делать, они делают, – пробормотал кто-то.

В конце коридора, из процедурной, показалась одна из двух уже знакомых мне сестер. У нее были красивые ноги, она походила на одну дикторшу из программы новостей. Ту самую, которая хорошо говорит по-английски. Она сдвинула старику ноги, укутала одеялом и ласково погладила его по груди, чтобы хоть немного успокоить судорожно сокращавшиеся дыхательные мышцы.

– Потерпите! Я же вам говорила, что днем спать не надо. А сейчас все спать хотят, не надо им мешать. Что? Полегче стало? Наша комната рядом, так что не беспокойтесь. Сразу кто-нибудь прибежит, если что…

Дыхание у старика успокоилось прямо на глазах. Так ласково со мной никто и никогда не обращался, поэтому от столь сердечного отношения к больному старику у меня даже закружилась голова.

– Вот что значит психология – ему вроде полегчало.

Никто ничего не сказал в знак согласия. Великан с гипсовым корсетом медленно приподнялся на своем месте:

– Ну что? Все-таки на рыбках остановились?

– Уж давно все решили! – задиристо объявил Дзёмонский Человек.

– Да делайте вы что хотите! – Красный Берет утонул в брезентовом сиденье своей коляски.

Гипсовый Корсет встал. Одним своим ростом он давил на окружающих, подчиняя их себе. Как человек, которого видно за версту, может незаметно выбраться за пределы клиники? Он бросил пульт от телевизора на стол, пощелкал суставами, выпрямляя скрюченные пальцы, сделал несколько наклонов, потянулся на цыпочках.

Как только великан двинулся к выходу из курилки, ступая как лунатик, лежавший в коридоре старик снова забился в конвульсиях, будто захотел ему помешать. Спазмы продолжались снова и снова, казалось, человек вот-вот задохнется.

– Похоже, он сейчас умрет.

– Нет, так просто дело не кончится.

Колясочник принялся колотить тростью по полу, как по барабану:

– Там-та-та-там! Там-та-та-там! Там-та-та-там!

Из процедурной выбежала другая сестра в таких же туфлях на каучуковой подошве. Она тоже кого-то мне напоминала… Родинка под правым глазом, у рта складки, как будто она сосала маринованную сливу… На кого же она похожа? Ну да! На ту певицу – исполнительницу романсов, от которой народ без ума.

Огромная тень проплыла мимо меня по коридору. Опустив голову, великан миновал сестру и исчез за дверью душевой. Действительно мастер своего дела! Его движения были естественны и не привлекали внимания. Свою заметную, бросающуюся в глаза внешность он каким-то образом умел обращать в преимущество. Неужели через двадцать-тридцать минут я разживусь печеньем? Язык горел огнем от заполнявшей рот слюны.


Действия медсестры с родинкой под глазом радовали замечательной последовательностью. Она проделывала все как по расписанию: ловко измерила старику пульс, посветила фонариком в зрачки, вытащила из-под кровати моторчик и присоединила его к аспиратору. Потом вставила пациенту в рот трубку, отсосала скопившуюся в трахее слизь. Звук был как у сифонной кофеварки. Старик тут же задышал нормально.

– Лучше стало? Давайте я еще вам спину протру.

Старик стал что-то хрипеть на ухо сестре. Я не разобрал, но сестра, похоже, поняла.

– Все в порядке. Никто не сердится. Смотрите, все улыбаются. – Она провела своей расческой по тонким, как дым, волосам старика. – Подождите минутку.

Сестра взяла висевшее у изголовья кровати полотенце и побежала с ним в душевую. Прошло всего несколько минут, как в той же комнате скрылся Гипсовый Корсет. Может, он и мастер в своем деле, но в этот раз опростоволосился. Я посмотрел вокруг: лица выражали замешательство и напряженность.

Скандала не последовало. Сестра вышла из душевой, встряхивая за кончики горячее влажное полотенце, чтобы немного остудить. Аккуратно приподняла старика за плечи, согрела грудь, потом протерла ему спину и поясницу. Все это она проделывала с легкостью и терпением, стараясь подлаживаться под реакции старика.

Я неожиданно прослезился. Трудно объяснить почему. Я был поражен, что такая невероятная самоотверженность может существовать в реальности. Не мог поверить собственным глазам. Мне стало стыдно за то, что я такой бессердечный, черствый. Может быть, такое самопожертвование заставляет сердца людей сжиматься и вызывает у них слезы.

Старик уснул.

– Прекратите обрывать листья!

Передо мной, прочно уперев ноги в пол, стоял плотный коренастый врач, своим видом напомнивший мне деревянную куклу. Сразу видно – сухарь, сдавший куда-то на хранение все свои эмоции. – Растения специально здесь поставили, чтобы люди могли расслабиться, стать мягче душой.

Понятно, что претензия обращена ко мне. Сам того не замечая, я пощипывал пальцами листья гевеи, украшавшей угол курилки.

– Извините. Я думал, оно настоящее или из пластика…

– Это вас не оправдывает.

– Согласен.

Снова пророкотал гром. Совсем близко. Телевизионное изображение задрожало, свет замигал, но не выключился. Налетел порыв ветра, с крыши донесся такой вой, будто там запустили огромный волчок.

Старик снова застонал. Медсестра с родинкой безропотно стала настраивать аспиратор.

– Вы знаете, доктор, – забормотал Красный Берет, – этот гром… у него такой запах, рыбный, сперма так пахнет…

– Воздух заряжен отрицательными ионами.

– Разве отрицательные ионы оказывают укрепляющее действие?

– Никогда не слышал.

Послышалось жужжание аспиратора, звук был такой, словно прочищают водопроводную трубу.

Я непроизвольно окликнул доктора, который собрался уходить:

– Что с ним такое?

– А вам что за дело?

– Он поправится?

– Пациентов клиники такие вопросы не касаются, – ответил он, впрочем без особого раздражения.

Я понимал, что пациенты так себя вести не должны, но не мог остановиться:

– Он выкарабкается? Есть шанс?

– Ладно, хватит! – Дзёмонский Человек взял меня за локоть и тряхнул.

– Если говорить о стонах… – Доктор кивнул и спокойно продолжал: – Я знаю, что они всех раздражают, но стоны напрямую не связаны с тяжестью заболевания. Возможно, в детстве этот человек был очень робким и неуверенным в себе, и у него развилось что-то вроде комплекса. Мания преследования. Вот он и завывает из боязни, что кто-нибудь на него нападет.

– Из него бы классный сторожевой пес получился, – пошутил Дзёмонский Человек, но никто не засмеялся.

– Может, к таким пациентам применять смерть с достоинством?

– Имеете в виду эвтаназию?

– Это одно и то же, разве не так?

– На ваш взгляд этот старик – человек?

– Человек.

– А вы твердо уверены, что у вас достоинства больше, чем у него?

– Но ведь он так мучается…

Старик уже спал. Сестра массировала ему пальцы на ногах. На его губах скользила улыбка – он блуждал где-то в своих сновидениях, хотя смотреть на беззубый приоткрытый рот было, конечно, неприятно.

– Пожалуйста, не надо портить растение, – мирно проговорил доктор, направляясь к себе. – А вам спасибо за хорошую работу. – Поблагодарив сестру, он обернулся ко мне и быстро проговорил: – Я говорил исключительно о смерти с достоинством. Что касается эвтаназии, то это не медицинский вопрос; я считаю ее формой убийства.

Сестра удалилась вслед за доктором. На какое-то время наступила тишина. Стоны старика перекрывали даже ураганные порывы ветра. За телевизором никто больше не следил, кончили передавать погоду, началась реклама напитка – пейте и будьте здоровы. Дзёмонский Человек закурил третью сигарету.

Молодой парень, выглядевший здоровее всех остальных, если бы не опухоль на подбородке, до этого не проронивший ни слова, хрипло выдавил из себя:

– То, что врач сказал, можно по-разному понимать… По правде сказать, не могу больше терпеть. Я вот долго в регби играл, но помирать охоты нет. Как попал в больницу, только хуже стало, между прочим. Всю ночь не спим, так? Ведь глаз не сомкнешь, честное слово. Раз смерть с достоинством отпадает, остается одна эвтаназия. Дед все равно без шансов. Только мучают его.

– Доктор не так говорил. Он сказал, что эвтаназией должна заниматься полиция. – Красный Берет постучал концом трости по полу. – Содействие самоубийству, двойное самоубийство по принуждению, убийство по сговору – это все совершенно очевидные преступления. Так ведь?

У меня пересохло в горле. Я достал кубик льда из подвешенного к челюсти мешка, сунул в рот. Холодная решимость прокатилась от верхней челюсти ко лбу над переносицей.

– Вы слышали про организационное собрание Японского клуба эвтаназии? Между прочим, этим клубом управляют мои знакомые.

– Да хватит тебе! – резко осадил меня Дзёмонский Человек. Никто не проронил ни слова.

В этот момент дверь душевой распахнулась и появился по-детски улыбающийся великан в гипсовом корсете. Его тело казалось легким, мягким, как дым или воздушный шар, оно словно не имело веса, только объем, оболочку. В руках у него была коробочка в тонкой обертке из прессованной древесной стружки. Я открыл уже рот, чтобы сказать ему спасибо, но он меня опередил и поблагодарил очень вежливо. Наверное, было за что. Тысяча иен за доставку – неплохой приработок.

Взяв коробочку с рыбками, я купил банку кофе и вернулся на кровать. Я выбрал из дюжины плотно уложенных печений два, положил на крышку коробки и, как обещал, передал Дзёмонскому Человеку.

– Начинать надо с кончика хвоста. Хвост – самая важная часть.

Печенье и вправду оказалось неплохим. Мне всегда нравилась начинка из фасолевого мармелада. Будь у меня выбор, я бы предпочел начинку комочками, а не протертую через сито, как в этих рыбках. Может, надо было полумесяцы заказать…

Я взялся за второе печенье, с хвостика, и только закончил его грызть, как из коридора, где лежал старик, понеслись тяжкие стоны, которые можно было принять за далекий собачий вой. Неужели это просто мания преследования? Или скорее физические страдания, проявляющие себя на психологическом уровне?

Студент с опухолью на подбородке робко заглянул ко мне:

– Приятного аппетита. Я уже больше не могу. Нельзя ли связаться с клубом эвтаназии? Умоляю. Хоть на стенку лезь, честное слово. И дело не только в том, что он всех достает своими стонами. Я смотреть не могу, как человек мучается. Ведь это будет не убийство. Он и так уже мертвый. Надо просто убить его еще разок. Согласны?

– Опасная затея, чрезвычайно опасная.

Дзёмонский Человек откусил у рыбки хвостик, выдавил начинку и принялся ее слизывать, виляя при этом задом, как морской котик. Студент не отступал:

– Давайте оставим идеализм в стороне и будем реалистами. Если так посмотреть, то эвтаназия – это гуманно. Вот в Америке только что Верховный суд одобрил применение эвтаназии в отношении обезьян, которых использовали в экспериментах…

– Люди все-таки не обезьяны.

– Если я узнаю, что опухоль злокачественная, не задумываясь выберу эвтаназию. Разве это жизнь – валяться тут, как бревно?

Ну что? Две позиции. Какую выбрать? Предположим, окажется, что мой дайкон – болезнь неизлечимая. Соглашусь ли я на эвтаназию? Если эти ростки просто невозможно вывести, их можно скрывать под носками. Но вдруг рассада станет распространяться по всему телу, прорастет в глаза, нос, уши, рот, затем в уретру, задний проход? Вдруг в конце концов я превращусь в растение, напоминающее огромный клубок зеленых водорослей? Тогда, конечно, эвтаназия – единственный выход. Наверное, за человеком должно быть закреплено право на самоубийство.

Прерывистые завывания в коридоре стали еще громче. Потом голос задрожал, наступила пауза, и он стал затихать, как удаляющаяся сирена. Снова зажужжал моторчик аспиратора.

– Больше не могу! Это же пытка для него, и сестер жалко. Для чего человека лечат? Чтобы вернуть ему человечность. Ведь так?

– Хоть и так… – Дзёмонский Человек целиком запихал в рот печенье, из которого высосал всю начинку.

– Хорошо. Позвоню и спрошу. – Я представил, как буду выглядеть, когда превращусь в клубок водорослей. – Но за результат не отвечаю.

У меня есть особый дар – я никогда не забываю имена или номера телефонов, которые мне называют. То есть если я что-то запомнил, это вроде мой долг. Я взял оставшиеся пять рыбок и направился с ними в курилку; там было так накурено, что под потолком висело сизое облако дыма.

– У меня есть телефонная карточка. Еще двадцать две минуты осталось. – Студент достал из кармана рубашки карточку.

Старик провалился в сонное беспамятство. Убедившись, что сестра вернулась на свой пост, я быстро набрал номер. После третьего гудка трубку сняли. Мужской голос. Я облегченно вздохнул. Если трубку взял, значит у них нормально.

– Убийца? Это я. Узнаешь? Спасибо тебе. За больницу заплатили, ты уж извини. Как верну свою кредитку из клиники, куда я сначала попал, сразу…

Мастер Убийца начал оправдываться:

– Если бы я так неудачно не попробовал вставить челюсть на место, ты бы не попал в больницу.

Посетители курилки с надеждой не сводили глаз с трубки, готовые в любой момент взорваться криком. Как подступиться к эвтаназии? Начнешь что-то об этом говорить, а вдруг уже в этом состав преступления?

– Как у нее дела?

– Вечером опять пошла кровь собирать. Прямо как одержимая. Сегодня надеется на хороший урожай. Такая воодушевленная ушла. Даже глаза перед выходом накрасила.

И ты ничего не подумал, Убийца? Мне так это совсем не нравится. Кстати, можно вопрос? У вас на двери полно разных наклеек, и что-то там было про эвтаназию… Японский клуб эвтаназии. Организационное собрание… Как раз об этом хотел спросить.

Я почувствовал, что он колеблется. Стал торопливо объяснять, что к чему, но он тут же решительно оборвал меня:

– Не грузи меня подробностями, не хочу быть соучастником. Я только научу тебя технике организации идеального преступления, соответствующего твоей ситуации. Условие лишь одно – жертва не должна очень дорожить жизнью…

– Это я гарантирую на сто процентов. Он еле дышит. И стонет все время…

Посетители курилки навострили уши; казалось, они догадывались, что разговор идет нормально, и на их лицах, одинаково скованных напряжением, стали вырисовываться разные чувства. У каждого свое: надежда… страх… замешательство… любопытство…

– Разумеется, я не прошу, чтобы ты взял на себя ответственность в таком вопросе. Это вопрос этики. Понимаю. Очень сомневаюсь, что хоть одна душа пожалеет о его смерти. Здесь у нас вокруг телефона собралось сейчас человек десять, и будь хоть один против, я бы не смог тебе позвонить. Лично я не хотел бы ввязываться в такое опасное дело. Ну ничего. Не знаю, сколько ему точно лет. Восемьдесят, наверное. Кожа не просто в морщинах, она хрупкая какая-то. Как сибугами[19]. Знаешь, что такое сибугами? Короче, он похож на хорошо сохранившуюся мумию… Что у него? Может, сердце или печень, а может, рак…

Ответ был краток. Это самый простой случай. Но бесплатно что-то делать он не готов – им нужны деньги, чтобы после организационного собрания официально оформить свою ассоциацию. Кроме того, понадобятся деньги на препараты, еще нужны подпись и печать исполнителя или отпечаток его пальца…

– Сколько всего нужно?

Оргвзнос – десять тысяч, препараты – десять. Всего – двадцатка. Для кого-то дорого, для кого-то дешево. Наверное, не так уж и дорого. Торговаться нужды не было – через несколько секунд на столе лежала пачка тысячеиеновых купюр.

– Он говорит, что через пять минут подвезет к заднему входу препараты. На красном минивэне.

Колясочник сосчитал деньги и удовлетворенно щелкнул по пачке ногтем:

– Двадцать три тысячи… Если мы попросим забрать лекарство нашего специалиста… – Он взял из пачки одну бумажку и протянул ее Гипсовому Корсету. – Еще две тысячи остается. Что будем с ними делать?

– Это будет плата исполнителю. Я не знаю, что это за штука, но в любом случае кто-то должен заставить старика ее выпить.

– Он говорит, проскочит без проблем. Это вроде сладкого сиропа. Из корня аконита…

Из угла послышался голос:

– Модная тема в последнее время, да? Но ведь все сразу откроется.

– Если мы не дадим поводов для подозрений, судебного вскрытия не будет. – Конечно, я хотел бы не касаться этого дела, но молчать тоже не мог. – Потому что непосредственной причиной смерти будет не отравление, а удушье. Сначала дадим ему аконит, который парализует мышцы, потом аккуратно накроем мокрым полотенцем рот и нос. Он тихо преодолеет границу между жизнью и смертью.

– А кто будет это делать? – Дзёмонский Человек вызывающе обвел взглядом присутствующих, одного за другим.

– Конечно, потянем жребий. Деньги все вносили, так что… – Голос Студента звучал сухо, надтреснуто.

Человек с короткой стрижкой в кимоно и солнечных очках воскликнул, брызгая слюной:

– Кто-то сигналит!

– Пойду посмотрю. – Гипсовый Корсет легко, словно облачко дыма, поднялся с места.

– Я не хочу умирать, – донесся откуда-то чей-то вздох.

Студент оторвал лист настенного календаря (до конца месяца оставалось три дня), расстелил на столе и стал готовить лотерею. Дул на каждую отрезанную полоску бумаги, определяющую судьбу, и бормотал какую-то молитву.

Я медленно жевал шестую рыбку. А душа просила спелого помидора.

После напряженной паузы дверь душевой наконец распахнулась и на цыпочках вошел Гипсовый Корсет. В руке он держал обернутую в целлофан пластмассовую коробку размером с катушку 35-миллиметровой кинопленки.

– Он вроде как иностранец. Но шпарит по-нашему, дай бог каждому. Полукровка что ли?

– Он американец.

– Круто! Сказал, что завтра придет тебя навестить.

– Ну, давайте тянуть. – Студент выпятил грудь и обвел взглядом присутствующих.

– Я пас, – спокойно бросил Гипсовый Корсет и направился в свою палату.

– Но мы тянем жребий, кто будет исполнителем.

– Это без меня.

Слова, которые до этого никто не решался выговорить. Что это было: мужество? безразличие?…

Вдруг все встали, будто происходившее до сих пор в курилке их совершенно не касалось, и как ни в чем не бывало разошлись по своим кроватям.

– Ничего не поделаешь, – Дзёмонский Человек положил руку на плечо павшего духом Студента, взял со стола маленький флакон и сунул ему в руку. – Нечего рассиживаться. Действуй, пока никто не видит. Полотенце как раз висит у старика на спинке кровати…

– Все жулики!

– Подействует сразу. Дашь ему выпить и сразу полотенце на голову.

– Сволочи! Вы…

Мы с Дзёмонским Человеком оставили хлюпавшего носом Студента и вернулись к себе. Минут через пятнадцать Студент появился у изголовья моей кровати.

– Ну что? Сделал дело?

Студент лишь продолжал всхлипывать. Я протянул ему коробку с печеньем. Он успокоился и откусил у рыбки хвост.

– Какое сладкое…

Бушевал ветер. Внутри него я слышал шум другого ветра. Сомнений быть не могло: в этих звуках было праздничное оживление.

7

Похититель детей

В старину похитители гонялись за детьми,

А теперь за ними гоняются дети.

Разыгралась настоящая буря. Ветер налетал на здание больницы с северо-востока почти под прямым углом. Где-то высоко с глухим шуршащим гулом сталкивались воздушные потоки, с разной скоростью бороздившие небесный океан. Неровности земной поверхности создавали свою музыку, похожую на шипение граммофона. В атмосфере варился густой информационный суп, из которого, обратив свой слух в высокоточный звуковой анализатор, я пытался выловить отдельные звуки.

Манящие звуки… зовущие голоса…

Объявление на станционной платформе? Дребезжание дешевого динамика, извещающего о прибытии или отправлении поезда. Но кто же мне говорил? Точно! Дзёмонский Человек! Что с наветренной стороны нет никаких железнодорожных станций. Там ни полей, ни жилья – ничего. Только холмы из песчаника, которые с трудом выживали за счет приютившихся на них корявых сосен. Задувавший с моря северо-восточный ветер гудел в больших раковинах и летел дальше через холмы.

Сдаваться я не хотел. Сполз с кровати и пошел по проходу. Раздвинул пальцем жалюзи на окне. На улице хоть глаз коли. Тьма кромешная – ни одного уличного фонаря, не то что станции.

Несмотря на это, я настойчиво вглядывался в темноту, пока в воздухе не замелькали частички света. Они танцевали перед глазами. Должно быть, это иллюзия, подумал я. Обман зрения. Недаром говорят, что в девяноста процентах случаев в темноте за призраков и прочие видения принимают какие-нибудь деревья.

И тут под сводами больничного корпуса зазвучал странный чужой голос:

– Говорит парковка выполнения обета. Парковка закрыта. Через несколько минут прекращается прием пожертвований преподобному бодхисаттве Ханакумбе Дзидзо. Просьба поторопиться.

Объявление прозвучало в сопровождении хора простуженных воющих обезьян:

– Помоги мне, помоги мне, помоги! Очень я прошу об этом: помоги…

Вот она, маленькая зацепка! Нельзя сказать, что между Сай-но Каварой и этой клиникой нет никакой связи. Очевидно, все в этом мире – от и до – переплетено и связано между собой. Может статься, я снова повстречаю где-нибудь маленьких демонов. А значит, и ту девчонку в длинной, не по росту, грязной майке, которая не давала мне покоя. Почему-то за время, что я провел в Сайно Каваре, я ни разу ее не коснулся. Хотелось дотронуться до нее, ощутить упругость ее кожи.

– Ты чего не спишь? – Через щель в занавеске на меня смотрел глаз Дзёмонского Человека.

– Никак не могу успокоиться.

– Ты это про деда? Расслабься. Пока ты спал, он тихо отдал богу душу, даже не пикнул. Вот уж легкая смерть, даже завидно.

– Я спал?

– Ты пел.

– Что я пел?

– Бормотал, словно призрак, какую-то ерунду.

Я резко отдернул занавеску, за которой стояла кровать Дзёмонского Человека. Без всяких задних мыслей. Мне всего лишь хотелось человеческого общения, хотелось посидеть с ним на краешке кровати, и все. Я никак не ожидал такой бурной реакции. Он зарычал как собака и толкнул меня с такой силой, что я отлетел.

– Козел! Предупреждать надо, когда входишь!

Дзёмонский Человек сидел, скрестив ноги, полы его халата разошлись, обнажив нижнюю часть тела. Заросли жестких волос расползались от голеней по внутренней стороне бедер, окружали гениталии, поднимались к пупку и сливались с волосяным покровом на груди. Но еще больше меня заинтриговало то, что перед ним были разложены порнографические карточки, которые я уже видел раньше. Несмотря на это, его пенис утопал в лобковых волосах, блестящих как металлическая стружка, и не подавал никаких признаков жизни. Впрочем, мой сосед по палате, возможно, уже сделал свое дело с помощью этих карточек.

– Извини.

– Дерьмо! Ты меня осрамил. – Он вдруг понизил голос. – У меня не стоит…

Застигнутый врасплох таким признанием, я растерялся и едва выдавил из себя:

– Может, дело в том, что это твоя дочь? Потому что у человека на уровне инстинкта душа восстает против инцеста…

– Я ж тебе говорю, что я импотент! Сукин ты сын!.. – сквозь стиснутые зубы простонал Дзёмонский Человек. Он заткнул полы халата между ног, собрал карточки и сказал:

– Ты меня презираешь?

– Презираю? С какой стати? С виду ты совершенно нормальный.

– Давай без шуток! Попробуй поставить себя на мое место. Кошмар! Смотришь на голую женщину и ничего не чувствуешь. А раз не чувствуешь, то и смотреть не хочется. Но куда от них денешься? Они повсюду, даже на обложках журналов. И везде голые. Такое ощущение, будто нос все время заложен.

– А может, оно так и лучше? Я тебе даже завидую. Вот я, к примеру. В голове всегда одна мысль: а вдруг я сексуальный маньяк? Сплошное мучение… Нейлоновые чулки, какой-нибудь разломанный рисовый колобок… И у меня тут же вскакивает.

– Здорово живешь! А я всерьез думаю операцию сделать.

– Ну если уж так нужно…

– Хоть волком вой.

Дзёмонский Человек сложил поляроидные снимки – их было больше десятка – стопочкой, как колоду карт, и положил передо мной. На самом верху оказалось уж совсем неприличное фото. Хотя, может, только для меня оно неприличное. Сказать по правде, я на эту карточку еще в первый раз глаз положил, но трогать не стал – побоялся, что папаша меня раскусит. Мужчины на фото не было. Одна девушка. Голова в объектив не уместилась. Сфотографирована сидя, одно колено чуть приподнято. Между грудей выступают ребра. Только бедра будили чувственность, оставляя впечатление совершенства. На левой ноге, у бедренного сустава, маленькое, розового цвета родимое пятно. По форме как остров Садо[20]. Два пальца касаются едва заметных, словно жидкий дым, волос на лобке. Видны малые половые губы, складки – словно ломтики тонко нарезанных грибов. Мое сердце на миг остановилось, потом задрожало, как желе.

– Забирай их.

В кармане у меня оставалась всего тысяча и несколько монет. Не годится последнюю тысячу тратить. Но я хочу получить то, что хочу. В этой карточке чувствовался зов, который был сильнее простого вожделения.

– А можно поменять?

– Что на что?

– Я тебе отдам те карточки.

Я сделал глубокий вдох и внимательно посмотрел на Дзёмонского Человека. Я должен получить это фото, во что бы то ни стало.

– Да ладно. Бери так. Это премия.

Я тут же вытащил из кармана одну карточку – из тех, что купил у него, и заменил ее на лежавшую поверх колоды.

– Ловко ты!

– Ужасная фотография… Это действительно твоя дочь?

– Это способ малость подзаработать. Быстро срубить тыщенку за одну фотку.

– Вот поэтому из тебя импотент и получился.

– Бери все, если хочешь. Мне они без надобности. Давай забирай…

Я колебался, но все-таки решил забрать все, пока он не передумал. Разделил колоду на две части: одну сунул в карман рубашки, другую – в брюки. Потом достал тысячу иен и развернул ее на том самом месте, где только что лежали фотокарточки.

– А говорил, денег нет.

– Но я не могу сейчас потратить эту тысячу. Есть кое-что, чего я хочу больше всего.

– И что же?

– Информация.

– Не думай. Я тебя больше доить не собираюсь.

– Познакомь меня. С этим верзилой с гипсом на шее… Который за рыбками ходил…

– Что тебе от него нужно?

– Я хочу знать, как выбраться из больницы после закрытия…

– Если тебе нужны салфетки или шариковая ручка…

– Мне нужно выйти отсюда ненадолго.

– Смыться хочешь?

– Я вернусь. Обещаю.

– Обещаешь? Ты мне ничего не должен. Соседняя палата, койка номер четыре.

Я сгреб тысячу и сунул ее в карман. Проделал это с такой скоростью, что сам удивился. Дзёмонский Человек поднес к уху растопыренную ладонь и помахал мне, как делают маленькие дети. Потом протянул руку с чесалкой и задернул занавеску.

Я вернулся и стал искать кроссовки. Я их поставил тут же, с левой стороны, перпендикулярно локтю. Куда они подевались? Я лег на живот и заглянул под матрас. Оттуда выползли кроссовки, а за ними показался Студент, приложивший палец к губам. Схватил меня за штанины и обулся в кроссовки. Своеобразная личность. Криво улыбаясь и снова плотно прижав к губам палец, он смотрел на меня почти с мольбой.

Я направился к двери, Студент, ссутулившись, двинулся за мной.

Мы вышли в коридор, где все, за исключением курилки, было окрашено в цвет темного янтаря. Косой луч света впереди падал от лампы, стоявшей на конторке дежурной медсестры.

Я резко обернулся и оказался нос к носу со Студентом, не дав ему слова сказать.

– Что тебе надо?

– Возьмите меня с собой. Пожалуйста.

– Куда?

– Вы же сбегаете?

– Просто собираюсь воздухом подышать.

– Я бесплатно вам покажу.

– Что покажешь?

– Проведу к секретному проходу.

– Тогда зачем тебе я? Ты и сам можешь смыться отсюда.

– Боюсь.

– Чего?

– Там большущая крысиная нора. И еще пауки.

– Только и всего?

– У меня сердце больное. Мне потрясения вредны.

– И куда же ты отсюда двинешься?

– Пока не знаю. Но я не могу больше здесь находиться. И потом, я же теперь убийца, так?

Я не собирался говорить об убийстве. Мне хотелось причинить ему боль по полной программе. Я вытащил из брючного кармана порнографические карточки и развернул перед ним веером:

– Вот что тебе на самом деле нужно. Сколько тебе? Одну? Две? Или не хочешь?

– Хочу. – Голос Студента задрожал. Его откровенность заставила меня смягчиться.

– Хорошо. Вот три штуки. И скажи спасибо.

Любимую карточку с девушкой с родимым пятном на бедре я, естественно, оставил себе.

– Извините меня. Это же минимум полторашка. Приличная сумма. Я их потом как следует рассмотрю.

На стене светилась голубая табличка с иероглифами – «Запасный выход».

Мы на цыпочках стали спускаться по лестнице. Студент шел впереди. Добрались до второго подземного этажа, никого не встретив по пути. В конце последнего лестничного пролета на стене висел фонарь для аварийного освещения. Я вынул его из гнезда.

– Это котел отопления. Работает на мазуте. За ним вход в вентиляционную шахту. Летом все это не работает, так что опасности нет. Там поселились здоровенные крысы. У них такие красные хвосты… Смотреть страшно.

Перед нами была труба, составленная, как мне показалось, из четырех больших бочек, в которых перевозят топливо и масло. Вообще-то, я тоже не люблю крыс. Но давать слабину на глазах у Студента не хотелось. Я включил фонарь и посветил внутрь. Стенки все в царапинах – кто-то скоблил их чем-то твердым, черные и блестящие от минерального масла или мазута. Вряд ли такие нежные создания, как крысы, будут вить себе гнездо в таком месте.

– Поехали!

Студент схватился за мой ремень. Я согнулся в три погибели и стал продираться вперед, то и дело опускаясь на колени, чтобы проскочить трубу за несколько секунд. Я со своей задачей справился, но Студент, топоча по железу подкованными каблуками, производил позади меня такой грохот, какой можно услышать только на стройплощадке. Терпеть не могу таких увальней.

Я понял, что наполовину высунулся из трубы на улицу, когда на меня вдруг обрушился ураганный порыв ветра. Тоннель кончился, и мы оказались на земле.

Нас как будто ждали:

– Говорит парковка выполнения обета. Через несколько минут прекращается прием пожертвований преподобному бодхисаттве Ханакумбе Дзидзо. Просьба поторопиться.

– Тебе тоже Ханакумба послышалась?

– Ханакумба? Да нет, Ханако.

– Ерунда какая-то…

Если в палате у окна мне казалось, что объявления звучат с наветренной стороны, то здесь вроде было по-другому.

– В последнее время призрак Ханако вошел в моду.

– Откуда идет звук?

– С запада, из-за реки, параллельно больничному корпусу.

Я решил уточнить, чтобы окончательно убедиться:

– То есть не с наветренной стороны?

– Нет.

Воодушевленный его словами, я двинулся на запад, вдоль здания больницы.

– Ты не чувствуешь запах серы? Ветер приносит.

– Да?

– Точно, сера.

– Парковка давно закрыта.

– Можешь идти куда хочешь. Не надо меня сопровождать.

– Все равно надо мост перейти.

Какое-то время мы шли молча.

– И все-таки они сказали «Ханакумба».

– Вы в какой-то фирме работали?

– Я и сейчас там работаю, если не уволили.

– А что за работа?

– Канцелярские принадлежности. Разрабатываем новые изделия.

– И какие же?

– Кенгуриную тетрадь…

– Это должно быть интересно.

– Чего интересного-то? Терпеть не могу, когда человек норовит подладиться под кого-нибудь без всякой причины.

– Вам не нравятся кенгуру?

– Их очень трудно отличить друг от друга. Говорят, у них недостаточно индивидуальных черт. Прямо как у тебя.

– Я один раз ел кенгуру. Блюдо называется джамп-стейк. По вкусу – как куриные бедрышки. Просто это мясо непривычное… Значит, у меня тоже не хватает индивидуальности, как у кенгуру?

– Откуда я знаю?

Студент неожиданно дал петуха:

– Но я больше не обычный человек! Потому что я убийца!

– Забудь. Это было общее решение. Не у одного тебя появилось намерение отправить его на тот свет.

– А для чего вообще люди живут?

– Мы живем, потому что живем. Без определенной цели.

– Этого быть не может. Должен быть какой-то смысл.

– Даже если никакого смысла нет, это не мешает людям усердно страховать свою жизнь. Мы живем, потому что не хотим умирать. Только и всего.

– Это ужасно – так думать… – У Студента перехватило дыхание, он громко шмыгнул носом. – Если человек умер один раз, второго раза не будет.

– Само собой. Раз смог покончить с собой в аду, ад тебе больше не светит.

– Как вы можете так шутить?!

– Кончай ты ныть!

– Я же убийца!

– Старик умер еще до тебя. Он уже давно был в аду, когда ты положил ему на лицо мокрое полотенце.

– Какой вы бесчувственный, жестокий!

– У меня такое ощущение, что я уже долго живу в аду, хотя еще не умер. А недавно чуть не подрался со своей покойной мамашей…

Здание больницы, вдоль которого мы шли, наконец кончилось. Студент бессильно привалился к стене и присел на корточки. Опустил лицо в ладони и заплакал. Он не всхлипывал, а по-настоящему плакал, еле сдерживаясь, чтобы не разрыдаться. Рядом скрипнула на ветру дверная петля. Хорошо, что я прихватил фонарь. Без него в темноте мы бы вряд ли отыскали выход в заборе из колючей проволоки, натянутой на металлический каркас.

– Не бросайте меня!

Студент вскочил на ноги.

– Можешь плакать сколько угодно. Пока не успокоишься. Все равно нам в разные стороны.

– Хотя бы до парковки…

Мы прошли по мостику, перекинутому через узкий ирригационный канал, и оказались на двухполосной мощеной дороге. Единственными источниками света в окружавшем мраке были окна больницы у нас за спиной и кучка низких строений вдалеке слева. Прямо через дорогу торчали два металлических столбика, между которыми была натянута цепочка. Справа стояла грубо выкрашенная голубой краской сараюшка, которой строители придали форму телефонной будки непомерных размеров. Такие можно увидеть в парках развлечений. Это и есть та самая парковка выполнения обета?

Света в сараюшке не было, людей, естественно, тоже.

– Интересно, прием пожертвований преподобному бодхисаттве Ханакумбе Дзидзо тоже закрыли?

Я не ожидал ответа от Студента, но все-таки обернулся и посмотрел на него.

– Это же запись. Ее автоматически повторяют каждый час.

– Может, это хор клуба «Помоги!»?

– Понятия не имею… Пойдем посмотрим? Большинство тачек брошенные. Их хозяева – пациенты, которых госпитализировали. К больным почти никто не ходит, и если кто умер, тачила так здесь и стоит. Вон там, ближе к въезду, должны быть посвежее, которые еще ездят… Давай поищем?

– Угнать собираешься?

– Они же никому не нужны, их даже на металлолом не берут. За такой угон еще спасибо должны сказать.

Вдруг из-за брошенных машин неуклюже выползла металлическая конструкция, которой на автостоянке явно было не место. Сомнений быть не могло – это моя кровать. Студент, похоже, ее еще не заметил. На таком ветру издаваемый ею скрип можно было услышать, только если специально прислушиваться. Стараясь, чтобы кровать не попала в круг, который вырывал из темноты луч фонаря, я решил подзадорить Студента:

– Когда человека что-то мучит, лучший способ развеяться – погонять ночью на машине. И потом, угон автомобиля по сравнению с убийством – среди незначительных проступков самый незначительный. Как тебе вон та «тойота»? Даже протектор на шинах нормальный.

– Не люблю голубой цвет. Хотя если ключ торчит в зажигании… Тут уж не до жиру.

Я дал ему фонарь, помог снять цепочку на въезде, чтобы отвлечь внимание.

– Как я слышал, если ехать по этой дороге на север, там будет сосновая роща, а дальше – море.

– Говорят, когда-то там был пляж, люди приезжали купаться, поезд по одноколейке ходил туда-сюда три раза в день.

– Может, ветер носит теперь звуки прошлого?…

– Уж если оттягиваться ночью, то в городе. Туда надо ехать.

Как только Студент забрался в голубой универсал, на дорогу выползла моя кровать. Я залез на нее и лег на живот. Сунул голову в подушку, вдохнул собственный запах. Но не заплакал, а чихнул.

Студент, видимо, решил отвязаться от меня. Больше я о нем не слышал.


Кровать покатилась против ветра, за спиной я слышал жужжание набирающего обороты моторчика. Казалось, кровать пытается использовать подъемную силу ветра, чтобы облегчить свой вес.

Ветер вздымался, извивался, накатывал волнами. Пришлось накрыться одеялом с головой, иначе невозможно было дышать. Но несмотря на это, я чувствовал, что приближаюсь к месту назначения.

Ощущения, что кровать движется быстро, не было, она вроде катилась по рельсам, покачиваясь из стороны в сторону. Такое же чувство, как в подземном тоннеле, который привел меня к каналу. Я стоял на запасном пути, и мимо пронесся миниатюрный поезд из парка развлечений, в котором ехала девочка с глазами уголками вниз. Ведь это было? Так, может, это она прилетела сюда на ветре и зовет меня? Надо их как-то обозначить, чтобы не запутаться.

Опущенные уголки А… опущенные уголки В… опущенные уголки С…

Совершенно очевидно, что А – это медсестра, которую я впервые увидел в урологической клинике, а потом встретил снова. В – маленькая девочка из поезда, о которой я вспомнил только что. А С, конечно, девчушка из хора маленьких демонов в Сай-но Каваре. Непостижимая загадка. А вдруг А, В и С – одно и то же лицо? Если так и если это лицо представало передо мной в разном возрасте, неудивительно, что каждый раз оно выглядело по-другому. Если увижу здесь В, обязательно попробую спросить о розовом острове Садо на бедре.

Где-то совсем рядом зазвенел звонок. Настоящий. Иллюзии быть не могло. Одновременно из динамика послышалось:

– Прибывает последняя электричка из города. Просьба ожидающим пассажирам не заходить за белую полосу на платформе. Это опасно для жизни.

Раздался резкий свисток. Скрипнули колесики, и кровать остановилась. Я стянул одеяло с головы. Завывание ветра тут же прекратилось, будто кто-то вставил затычки мне в уши. Слух меня не обманул: кровать стояла у полутемной станционной платформы. Судя по всему, станция больше не использовалась, поэтому освещение было крайне скудное. Голоса, шаги, шорохи – платформа была полна звуков, но людей я не видел. Это не брошенная станция, скорее станция-призрак.

Посреди платформы располагалась комната ожидания, обшитая деревянными планками. Сквозь грязное оконное стекло маячила висевшая под потолком голая лампочка ватт на сорок – единственный источник света.

– Ты успел как раз вовремя, – послышался робкий нежный голос.

Окно комнаты ожидания было распахнуто наружу, из него выглядывала и махала мне рукой одна из трех моих знакомых. Не А и не С. Так могла махать только В.

– Успел к чему?

Я сполз с кровати; из кармана рубашки чуть не вывалились порнографические карточки, я быстро запихал их обратно.

– А ты не знал? Цирк приезжает.

– Цирк?

– Говорят, с ним приедет и похититель детей.

– Какой еще похититель детей?

– А ты, случайно, не есть тот самый похититель?

– Что за ерунда!..

– Он должен объяснить мне, кто я такая.

– Я хотел бы, чтобы мне объяснили, кто я такой.

– Может, зайдешь, чаю выпьешь?

На двери в комнату ожидания, однако, висел замок. В отступила от окна, согнула палец крючком, будто собиралась выудить меня, как рыбу. Или она предлагала лезть через окно? Посреди комнаты я заметил покрытую рыжей ржавчиной дровяную печку. Видно было, что ее не растапливали уже много зим. Вдоль стен друг против друга стояли деревянные скамейки. На одной из них был расстелен спальный мешок. В сидела на краешке скамейки и, глядя в зеркальце, подкрашивала губы. Конечно, это была она. Помада была чересчур яркая. Мне вспомнилось, какое странное впечатление она произвела на меня, когда я увидел ее в первый раз.

Рядом с печкой стоял деревянный ящик – такие ящики используют для грузовых перевозок. На голубом пламени переносной плитки закипал маленький чайник. Здесь же я увидел две алюминиевые кружки и пакетики с чаем.

В переложила в другую руку зеркальце, на задней крышке которого красовались белые буквы – JAL[21], и начала не спеша расчесывать волосы. Все ее движения резко контрастировали с ребячьим выражением лица. Возможно, она младшая сестра А, та, что пропала. Если подумать, становится понятно, почему ее волнует мысль о похитителе детей. Она его не боится, она ждет его появления. И для чего так разукрасила себя помадой? Не для того ли, чтобы ввести похитителя в искушение?

Я хотел было спросить ее о родимом пятне на бедре, но остановился.

Вода закипела. Она положила пакетик с чаем в кружку, налила кипятку.

– Печенье или кекс?

– Все равно.

В выдвинула из-под скамейки оплетенную тростником корзину для одежды.

– Переоденься. Будь как дома… На станции можешь помыться. Там ванная есть.

– Судя по всему, ты уже давно здесь ждешь чего-то.

– Угу. Давно. Очень давно…

Она перешагнула через мои вытянутые ноги и через окно выбралась наружу. Ее колено скользнуло по моим губам, мелькнула ее подмышка. А ее детскость делала ситуацию еще более пикантной и вызывающей.

– Сказать по правде, я проголодался. Пожевал бы чего-нибудь…

– Цирк, похоже, опять опаздывает. Будем смотреть и есть. Пиво будешь?

– Спасибо.

Я проводил ее взглядом, пока она не скрылась в темноте на краю платформы, потряс пакетиком над кружкой с чаем и, не боясь обжечь язык, сделал глоток. Под воздействием обжигающе горячего чая ситуация, в которой я оказался, стала яснее.

С какого возраста по закону можно вступать в половую связь по взаимному согласию?

Так или иначе, корзиной для одежды я воспользоваться не смогу. А раз так, то и помыться на станции мне нельзя. Я запустил руку в брючину. Что-то чуть-чуть изменилось, – во всяком случае, мне так показалось на ощупь, хотя дайконовая поросль оставалась все такой же пышной. Я встал под лампочку и быстро закатал брючину. На пол высыпалась горстка ростков, некоторые засохшие, другие только начали подсыхать. Но на их месте уже появились новые, так что от этой поросли я не избавился. Ростки легко покачивались под налетевшим ветерком. Они немного побелели, стали тоньше и длиннее, вот и вся разница. С досадой и разочарованием я одним рывком опустил брючину. Даже лежавшие в кармане порнографические карточки казались мне теперь неприятными и безжизненными.

Ветер принес на себе барабанную дробь и нестройные, запинающиеся звуки трубы.

– Ага! Слышишь? Кажется, цирк приехал.

В, обладательница глаз с опущенными уголками, стояла у окна. Она неловко держала в руках банку пива, кекс и завернутые в целлофановую пленку булочки из рисовой муки. Булочки были горячие как огонь. Видимо, она разогрела их в микроволновке. Но такие булочки и микроволновка – вещи несовместимые. Они нагреваются только снаружи, а внутри остаются жесткими. Неужели она такая неумеха? Или она так ждет похитителя детей, что может есть всякую дрянь и не обращает на это внимания?

Я хлебнул пива и, высунув голову из окна, прислушался.

– Ого! Рельсы гудят.

– Не шути так! – конечно, заволновался я. – Ведь у платформы стоит моя кровать. Они же столкнутся!

– Я тоже слышу музыку…

В пристально посмотрела на меня. Сощурила свои особенные глаза и уставилась прямо в зрачки. Гипнотизирует, что ли? Или сама загипнотизировалась, глядя на меня? Я развернул целлофан, взял булочку и, дуя на нее, разломил пополам. В ней было немного сладкой фасолевой начинки. Середина оказалась не жесткой, а вся булочка распаренной и мягкой. Чтобы добиться такого эффекта, нужен навык. Сначала булочку нужно побрызгать водой. А дальше все решает время. Лучше всего греть булочки два раза, по чуть-чуть. Микроволновка требует чутья и опыта. В, по-видимому, пустила корни в такую жизнь, здорово к ней привыкла.

– Что это за музыка?…

– Ты должен знать.

Ее глаза были полны надежды и желания. Что мне делать? Надо ли оставить это недоразумение как есть и продолжать выступать в роли похитителя детей? Если недоразумение делает девчонку счастливой, я ничего против не имею. Единственная проблема состоит в том, что я слишком мало знаю о похитителях детей, чтобы успешно играть эту роль дальше.

– Может, тебе послышалось?

– Как ее?… Pink Floyd… Эту песню раньше часто исполняли в цирковых представлениях. «Echoes», по-моему, называется. Правильно?

Невероятное совпадение. Я ничего не знал о цирке, зато «Echoes» было одной из самых моих любимых композиций. По ночам, когда хочется спать, но заснуть не можешь, потому что нервы напряжены до предела, она очень хорошо действует. Музыка, усмиряющая безумие. Я бы это так назвал.

Я откусил от булочки, сделал глоток пива. Единственным звуком в повисшей тишине была пылкость, которой дышал взгляд В.

Внезапно тишину разорвал гудок, и показались два ярко разукрашенных вагончика, вроде тех, которые разъезжают в парках развлечений. Вокруг окон светящейся краской были нарисованы экзотические геометрические фигуры.

– Можно им как-нибудь посигналить?! Ведь они сейчас налетят на кровать!


Столкновение произошло до того, как я успел закончить фразу. Поезд уже замедлил ход, и из-за большой разницы в массе двух объектов удар оказался мягче, чем я ожидал. Тем не менее трубки, из которых была сделана кровать, скрутило и смяло в гармошку, и кровать, издав душераздирающий скрип, на моих глазах превратилась в груду металлолома. Ковер-самолет разорвало на куски. Моя история, развивавшаяся циклами, остановилась. Значит ли это, что я прибыл на конечную станцию? До сих пор всякий раз, когда я оказывался на грани катастрофы, кровать играла роль моей спасительницы, одним махом перемещая из одного сна в другой…

К сожалению, В, похоже, не было никакого дела до моих страхов. Она показала пальцем на разбитую кровать и захихикала. Были в этом одновременно и простодушная наивность, и победный знак охотника, торжествующего над поверженной добычей.

Шесть автоматических дверей разом распахнулись, но никто не вышел. Хотя нет: мне показалось, что из вагонов гуртом выскочили маленькие серые зверьки. Стремительными прыжками пересекли платформу и растворились в темноте. Они показались мне маловатыми для кенгуру; может, это валлаби? И снова наступила тишина.

В всем телом давала понять, что увидела что-то или кого-то. Подняла руку и принялась энергично махать в знак приветствия.

– Ты что-то видишь?

– А ты сомневаешься?

– Мне кажется, слишком темно.

– А я все равно вижу, – заявила она, но как-то не очень уверенно.

– Ты права. Если как следует приглядеться, кажется, действительно что-то видно.

– Правда?

В так и впилась в меня взглядом поверх пивной банки, к которой я прикладывался. Она словно хотела еще больше сократить расстояние между нами и вынудить меня согласиться с ней.

– К чему мне врать?

– Тогда давай похлопаем.

Я поставил банку с пивом на подоконник, положил рядом булочку и принялся вместе с ней бить в ладоши, пока они не заболели.

– Все, хватит! – Неожиданно тело В обмякло, аплодисменты прекратились. – Никого нет… Бизнес идет плохо. Говорят, что цирки уже устарели.

– Выходит, мы с тобой – единственные зрители?

– Но хоть музыку ты слышишь?

– Какую музыку?

– Сейчас только ударные слышно. А когда начнется «Echoes», будет мой номер. Ты подожди здесь, не убегай. Раньше я тоже официально числилась в труппе. Потом будет шоу с зеркалами… Хочешь послушать?

– Что?

– Мою песенку…

– Песню Сай-но Кавары?

– Ну это вряд ли…

– Конечно хочу.

– Тогда слушай!

Я ничего не услышал, ритм мелодии передавался мне через ее тело. Она вытянула губы трубочкой и защелкала пальцами по щекам, отбивая ритм, как на маленьком барабане. Не будь дайкона, я схватил бы ее на руки, прижал к себе. Почему я должен дальше терпеть это невыносимое одиночество? Хотя передо мной и сияет такая изумительная улыбка…

Детский нежный голосок. Неестественный взгляд исподлобья. Она встала на колени, опустилась на пятки и тихо запела:

В старину похитители гонялись за детьми,

Но всем лабиринтам дали номера,

Мест, чтобы прятать детей, не осталось,

Похитители бросили эти дела,

А теперь вот за ними гоняются дети.

Никто не помнит жизни начало,

Никто не знает жизни конца.

Но у праздника есть начало,

И у праздника есть конец.

Праздник – не жизнь,

А жизнь – не праздник.

И похититель придет.

Явится вечером, когда начнется праздник.

Краем глаза я заметил несколько человеческих фигурок. Крадучись, они пробирались в темноте, таща на себе картонную коробку размером с большой холодильник. Обошли стороной комнату ожидания, при этом бормоча, как бы создавая фон песне В…

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Очень я прошу об этом: помоги!

Вся группа была в длинных майках без рукавов. Они подтащили коробку поближе, вытащили меня через окно наружу и стали перекатывать, словно мокрый ковер, пытаясь затолкать в коробку через откинутую боковину. Я не особо сопротивлялся, потому что В взялась помогать маленьким демонам. И потом, уж что-что, а картонную коробку я всегда сумею расковырять, если захочу.

А В продолжала свою песню, теперь ее голос напоминал ржавую флейту.

Под маленьким окошком, глядящим на север,

У мостовой опоры,

У начала горной тропы.

А после…

Похититель явился слишком поздно,

Я с ним так и не встретилась,

Я его любила.

Похититель явился слишком поздно,

Я с ним так и не встретилась,

Я его любила.

Помоги мне, помоги мне, помоги!

Очень я прошу об этом: помоги!

Коробка оказалась сделанной не из обычного картона. Материал был плотный и эластичный, как твердая пластмасса.

В передней крышке было прорезано смотровое отверстие. Щель шириной с почтовый конверт.

Я посмотрел в нее. И увидел со спины самого себя, так же смотрящего наружу в такой же глазок.

Казалось, этот я страшно напуган.

И я испугался не меньше.

Это был ужас.

ВЫРЕЗКА ИЗ ГАЗЕТЫ

На территории железнодорожной станции, которая была выведена из эксплуатации, найден труп мужчины. При осмотре на его голенях обнаружены многочисленные порезы, сделанные, как можно полагать, опасной бритвой. Эти раны, очевидно, были нанесены самим погибшим, испытывавшим в процессе их нанесения определенные сомнения. Маловероятно, что они стали причиной смерти. Ведется следствие, в ходе которого рассматриваются версии как о несчастном случае, так и криминального характера. Личность погибшего устанавливается.

Примечания

1

Традиционное японское блюдо из ферментированных соевых бобов. Обладает специфическим запахом и вкусом.

2

Богатый целебными горячими источниками бальнеологический курорт, расположенный в одном из японских национальных парков в преф. Нагано (о. Хонсю).

3

Духовой инструмент, широко использующийся в церемониях тибетского буддизма.

4

«Дайкокуя» – японская компания, специализирующаяся на купле-продаже и залоге драгоценных металлов и камней, часов и других товаров мировых марок. Владеет более чем двадцатью торговыми центрами в разных районах Японии.

5

Район, где располагается токийская фондовая биржа, токийский Уолл-стрит.

6

Располагающийся в Токио центр деревообрабатывающей промышленности, получивший развитие с середины XVII в. В 70-е годы XX в. был расширен за счет отвоеванных у Токийского залива насыпных территорий.

7

«Река трех дорог» – в японской буддистской традиции река, обозначающая границу между миром живых и мертвых. Аналог реки Стикс в греческой мифологии.

8

Согласно легенде, относящейся к одной из японских буддистских сект, дети, умирающие раньше отведенного им срока, отправляются в подземный мир в качестве наказания за горе, которое они доставили своим родителям. Это место, Сай-но Кавара, является чистилищем, где детские души молятся о спасении.

9

Японский национальный струнный инструмент сямисэн имеет несколько разновидностей, отличающихся друг от друга длиной и толщиной грифа. Сямисэн хосодзао имеет самый тонкий гриф.

10

Плектор, которым играют на сямисэне. Часто представляет собой изготовленный из дерева, кости или пластмассы почти правильный треугольник с очень острыми краями.

11

Согласно принятой в Японии буддистской традиции, траур по покойнику длится 49 дней. В этот период каждые семь дней должны проводиться поминальные службы.

12

Ракуган – сорт японского печенья, изготовляемого из рисовой или другой муки, сладкой патоки и сахара. В данном случае имеет место игра слов: «ракуган», но в ином иероглифическом написании может также значить «глаза, опущенные книзу».

13

Буквально «Проходите, пожалуйста» (яп.). Японская народная песня и игра, отдаленно напоминающая «ручеек». Мелодия «Торянсэ» нередко воспроизводится на железнодорожных переездах и пешеходных переходах в качестве звукового ориентира.

14

Окэй-сан – псевдоним японской популярной певицы Кэйко Ёсуми.

15

Земляные пауки (яп.) – уничижительное название племен, населявших Японские острова до их заселения предками современных японцев, а также персонажей японского фольклора – агрессивных существ с конечностями пауков, обитающих под землей, в лесах и пещерах.

16

Неолитическая культура, получившая распространение на территории Японии начиная с VIII тыс. до н. э. Ведущую роль в создании этой культуры сыграли племена, мигрировавшие на Японские острова на рубеже мезолита и неолита и являвшиеся предками современных айнов. В отличие от японцев айны родственны европеоидам. Их отличает густой волосяной покров, большие глаза, светлая кожа.

17

Старейшая антология японской поэзии, составленная в период Нара (VIII в.).

18

Современные японцы, по представлениям синтоизма, – потомки древнего племени ямато.

19

Традиционный сорт бумаги, который изготовляли путем склеивания нескольких слоев обычной тонкой бумаги с помощью специального вяжущего вещества, получаемого из хурмы. После этого бумагу прокатывали и высушивали, чтобы она стала эластичной и водонепроницаемой.

20

Остров в восточной части Японского моря.

21

Japan Airlines – крупнейшая в Японии авиакомпания.


home | my bookshelf | | Тетрадь кенгуру |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 5.0 из 5



Оцените эту книгу