Book: Швейцарское Рождество



Швейцарское Рождество

Василий Щепетнев

Швейцарское Рождество

С матушкой он провел три часа, после чего Анисья Ивановна дала понять, что этого довольно и что ждет она его вновь не ранее лета.

Январский Цюрих жил тихо и покойно. Бродить без цели по городу не тянуло. Гроссмюнстер он видел, а остальное посмотрит летом. В Москве, несмотря на пост, сейчас веселье, а уж послезавтра, на Рождество, и вовсе дым коромыслом пойдет.

Возвращаться домой он не хотел именно из-за рождественской суеты. Но и оставаться в Берне было глупо. Если матушка не желает его видеть — значит, не желает.

Он отправился на вокзал. Товарищ по курсу рекомендовал крохотный отельчик близ Майрингена — место прелюбопытное, содержат брат и сестра, хорошая кухня, недорого, «и вообще, брат, Швейцарией просто отовсюду веет».

Он взял билет с пересадкой в Берне. Третий класс: матушка денег не предложила, просить он не стал. Хватит тех, что при нем. Карлсбадский турнир ему ничего не стоил: призовые оправдали расходы, и заготовленная на участие сумма вернулась почти целиком.

В Берне пришлось ждать без малого час. Он погулял по привокзальной площади, купил свежий номер NZZ, вернулся на перрон, где нашел и поезд, и пустое купе в вагоне. Зима зимой, но в Берне была вечная оттепель, а окна законопачены на совесть. Швейцарскую. Потому он подсел к окну.

После второго свистка в купе прибавились попутчики. Четверо. Дама и три господина. Не то чтобы Арехин избегал людей, да и езды было каких-то полтора часа, но все же стеснение. Все четверо были старше его лет на пятнадцать, если не на двадцать пять. Другое поколение. Поколение умудренных опытом.

Он кивнул попутчикам, те ответили тем же и расселись. Один, рыжеватый и лысоватый, рядом, а трое — напротив.

— Вы куда путь держите? — на плохом немецком спросил похожий на зрелого Чехова франт в полосатых брюках.

Он ответил.

— И мы тоже. — Но, похоже, совпадение не обрадовало никого.

Посчитав, что знакомство достигло принятой для путешественников степени, Арехин отгородился газетой.

И отлично отгородился: спутники тоже почувствовали облегчение и стали говорить о своем. К сожалению, говорили они на русском.

— Во избежание недоразумений, — сказал Арехин, опустив газету, — должен предупредить, что я понимаю по-русски, более того — я русский как по национальности, так и по подданству.

— Вот тебе и на, — сказал рыжеватый. — Едешь себе черт знает в какую глушь, черт знает как далеко от России, и вдруг в купе собрались одни русские. Бывают же совпадения!

— Да, бывают, — подхватил франт. — Хотя лично я поляк.

Рыжеватый покосился на франта, и тот поспешил добавить:

— По документам, только по документам. То есть… — он развел руками, насколько позволяло место, показывая, что национальность для него лишь статистический факт, не более.

— Вы, собственно, кто? — спросил молчавший доселе лобастый человек в пенсне, традиционном костюме и с ямочкой на подбородке (Арехин утомился, и потому воспринял вопрошающего именно в таком порядке: пенсне, костюм и ямочка).

— Я, собственно, студент, если нужны подробности — студент Императорского училища правоведения, — сказал он по возможности сухо.

— А, студент. Студент — это хорошо, студент — это замечательно. — Лобастый достал блокнот и стал что-то писать.

— А мы… Мы — сотрудники одного издания, — сглаживая неловкость, сказал франт.

— Случайно, не «Сатирикона»?

— Что? Ах нет, нет, самого обыкновенного издания, название которого вам ничего не скажет. Решили отдохнуть от кабинетной работы.

Арехин наклонил голову, давая понять, что полностью удовлетворен и жаждет уединения, и вновь отгородился газетой. Так и есть, беспокойные попались попутчики.

Однако до самого Майрингена новых беспокойств не было — все они, даже дама, что-то писали в блокнотах. У дамы был изящный серебряный карандашик из тех, что на Рождество дарят курсисткам и прочим эмансипе. Но у эмансипе он не более чем символ работы, а дама пишет сноровисто, привычно. Видно, отдых отдыхом, а дело делом.

Выходя из вагона, они распрощались легчайшими кивками. И этого довольно.

Спутники зашли в помещение вокзала. Арехин тоже думал заглянуть в буфет, попробовать, так ли хороши подлинные «безе», но следовать за соотечественниками не хотелось. Отведать «безе» можно и попозже, в любой кофейне.

Подскочил носильщик. Саквояж Арехина был нетяжел, да и тратиться напрасно не хотелось (тут он, пожалуй, и пережимал: денег у него все-таки было достаточно).

— Господину требуется экипаж? — не отставал носильщик.

— Да. Мне нужно в отель «Gruselgeschichten».

— О, это довольно далеко. Три километра. К тому же ожидается большой снегопад, возможно, буря. Могу порекомендовать отели поближе, прямо в городе.

— Нет, мне нужен именно «Грузельгешихтен».

— Как скажете. Я вас отведу к экипажу. — И носильщик решительно взялся за саквояж. — Переноска багажа входит в стоимость проезда. Стоимость фиксированная, любой экипаж возьмет ровно четыре франка за одного человека. Если трое или четверо — скидка. Вы, я вижу, русский, — уже на ходу сказал носильщик.

— Это заметно?

— Нет. Просто вчера один из прибывших пассажиров тоже настаивал на этом отеле, и случилось так, что я нес его багаж. Вот тот господин был точно русским. А поскольку поодиночке в Грузельгешихтене почти не останавливаются, обычно парами или небольшими компаниями, я и решил, что вы — его соотечественник.

Арехин не сразу понял смысл сказанного, а когда понял, уже сидел в возке, и кучер погонял лошадку — больше для видимости, лошадка и без того шла справно.

Его что, приняли за гомосексуалиста, едущего к любовнику? Или эти слова — месть за отсутствие чаевых? Или он просто устал, расстроен и ищет подвохи там, где их нет?

Дорога заняла минут сорок. Скучать не приходилось: предзакатный свет окрашивал и горы, и деревья, и снег в невероятные цвета: лиловый и бежевый.

Возница повернулся к Арехину:

— Будет большой снегопад. Очень большой.

Арехин в ответ только склонил голову. Что он, итальянец или француз — снегопада бояться? Приезжайте в Россию, вот где снегопады! Пурга, мороз за тридцать, и ни огонька на двадцать верст, а если и увидишь огоньки, то это волчьи глаза.

Видя, что седок не реагирует, возница тоже замолчал. Молчала и лошадь. Ей-то привычно.

Отель показался сразу за поворотом, но понадобилось еще минут десять, пока сани встали у крыльца под вывеской «Groselgeschichten».

Кучер снял саквояж Арехина и понес его в дом. Пришлось следовать за ним.

В прихожей, или, по-европейски, в вестибюле, их встретила собака, но не сенбернар, не бернская овчарка, как того требовали обстоятельства, а французская бульдожка черной масти. Она звонко лаяла, прыгала вокруг кучера, да и к Арехину отнеслась довольно игриво, дважды потерлась о брюки.

Вслед за бульдожкой выбежала и хозяйка, женщина лет сорока, одетая во что-то традиционное и опереточное (в женских нарядах, особенно швейцарских, Арехин знатоком не был).

— Вы приехали к нам? — спросила она очевидное.

— Отель «Грузельгешихтен»? — спросил в свою очередь очевидное Арехин.

— Добро пожаловать! Как долго вы намереваетесь пробыть здесь?

— Дня три, четыре, может быть, неделю.

— Замечательно. Вальтер отнесет вещи в вашу комнату. Вальтер — мой брат…

— А Лотта — моя сестра, — закончил вышедший из маленькой двери человек. Сам он тоже был маленьким, не более полутора метров роста, но коренастым и длинноруким: не наклоняясь, он спокойно мог достать собственные колени.

Арехин вытащил кошелек — рассчитаться с извозчиком.

— Четыре франка, — сказал извозчик.

— Сдачи не нужно, — Арехин дал пятифранковую монету.

— Не положено. Работа стоит столько, сколько стоит, — возвращая франк, ответил кучер.

Эк как у них строго. А приятно. Не велики деньги франк, но если всю жизнь так — большая экономия получается.

— Поспешу назад, ночью будет снегопад, — сказал кучер. Бульдожка проводила его до двери. Видно было, что они рады друг другу: извозчик чесал ей за ухом, а та радостно лаяла.

— Вы один? — опять спросила очевидное фройлян Лотта и тут же поправилась: — То есть вы никого не ожидаете в ближайшие дни?

— Нет, я никого не ожидаю.

— Тогда вам подойдет коричневая комната. Очень уютная, небольшая, как раз на одного. С пансионом четырнадцать франков в день, но за сегодня — только одиннадцать, ведь уже вечер. Если это для вас дорого, есть комната за двенадцать франков, тоже очень хорошая, но потолок со скатами.

— Коричневая комната мне подойдет, — сказал Арехин, почувствовав себя богачом: за неделю он мог потратить двести франков безо всякого стеснения.

— Отлично, превосходно, замечательно. — Вальтер подхватил саквояж Арехина и стал подниматься по лестнице.

Коричневая комната оказалась на втором этаже. Не очень большая, не очень маленькая и не слишком коричневая: коричневыми, помимо входной двери, были шторы на окнах, покрывала на постели и обивка трех стульев. Обои бежевые, а потолок так и вовсе белый.

Шторы Вальтер тут же раздвинул, и комнату наполнили красные отсветы закатившегося солнца.

— Вид на Рейхенбахский водопад, — сказал Вальтер.

Арехин подошел к окну.

— Сам водопад, конечно, не виден, он скрыт за деревьями, — показал Вальтер. — Но слышен. Идти до него часа два, или полтора, если вы хороший ходок. Некоторые считают, что в полной красе водопад лучше смотреть летом, но и сейчас он изумителен.

— Я непременно схожу туда, — сказал Арехин.

Вальтер показал, что и где располагается в номере, предупредил, что в восемь вечера будет ужин, сигнал — гонг, и вышел, прикрыв за собой дверь.

Арехин прошелся по комнате. Полы не скрипели. Хорошие полы.

Он сел у письменного стола, ради интереса обмакнул перо в чернильницу. Чернил было довольно. На столе лежала стопка почтовой бумаги и полдюжины конвертов. Так и подмывало написать кому-нибудь письмо, но кому? И о чем?

Он встал и подошел к окну. Свет угасал, да и туч на небе стало больше. Скоро сумерки перешли в ночь. Он снял очки, вгляделся. Да, к дому ехала повозка. Новые постояльцы.

Зашторив окно, он сед на стул, закрыл глаза и сосредоточился на партии с Видмаром, с которой для него так победно начался карлсбадский турнир. Начал гладью, а кончил… нет, не такой уж и гадью, даже призовые взял, но все-таки сколько возможностей он упустил из-за неумения контролировать себя. Нужно постоянно упражняться: давать нагрузку разуму, укрощая эмоции.

К тому времени, когда он стал рассматривать варианты в случае, если бы он на двадцать седьмом ходу сыграл пешкой на f4, а не ферзем, как в партии, постояльцы прибыли в отель.

Оно бы и ничего, прибыли и прибыли, но он услышал характерный голос франта в полосатых штанах:

— Двенадцать франков и ни сантимом больше, милейший. Нас четверо, по три франка с человека, итого — двенадцать. Или у вас с арифметикой плохо?

— Я ошибся, я посчитал вас пять человек, извините, — оправдывался извозчик, другой, не тот, что привез Арехина. И собачка не лаяла.

Нет в мире совершенства.

Арехин постарался в дальнейшие разговоры не вникать, углубившись в позицию. Только краем сознания он отметил, как отъезжал извозчик, как хозяева распределяли гостей по комнатам, расписывая достоинства каждой. Но отвлечься от позиции (выигранной и при ходе пешки, и при ходе ферзя) заставил голос Вальтера:

— Да, кроме вас, у нас поселился еще один гость, очень приличный и спокойный молодой человек.

— Где он?

— У себя, в коричневой комнате. Вы, вероятно, увидите его за ужином.

— А ужин…

— Ужин в восемь часов. По гонгу.

— Через полчаса, значит. Хорошо…

И чего же здесь хорошего?

Скорее, странно. Или «хорошо» относится к ужину, а не к встрече за столом? Тогда понятно.

Арехин, не зажигая свечи, привел себя в презентабельный вид. Естественно, с учетом обстоятельств.

Опять выглянул в окно. Даже если бы кто-то еще решил навестить «Грузельгешихтен», увидеть этого Арехин бы не смог. Не из-за темноты, в темноте он видел вполне сносно. Просто пошел снег, и сильный снег.

Он все-таки зажег свечу — шведской спичкой швейцарскую свечу, как и полагается в заграничном путешествии. Иначе будет слишком уж странно. Хозяева озадачатся, почему постоялец сидит в темноте, уж не болен ли он.

Не болен. Был болен, но выздоровел. Почти. Да за эту болезнь многие бы душу отдали. И не захотели бы, да отдали. Вот как он. Или нет? В том-то и дело, что доказывать это приходится постоянно.

Гонг прозвучал. Нужно спускаться. Он немного задержался, раздумывая, идти в очках или нет. Решил — нет. Темные очки при свечах — слишком экстравагантно, а он вовсе не хотел казаться экстравагантным. Да, днем, особенно солнечным днем от света у него часто разыгрывалась мигрень, но лучи керосиновой лампы или пары-тройки свечей он переносит хорошо. Как правило. Ближе к полуночи он вообще чувствовал себя лучше всего. Если бы турнирные партии начинались ночью… И так неплохо, вечером. Если взялся за гуж, нечего на часы пенять.

Он загасил свечу и вышел из комнаты.

Коридоры в доме узкие, с неожиданными поворотами и темными закоулками. Пусть для него не темные, сути не меняет: дом старый. Крепкий, но старый.

Спускаясь по лестнице, он увидел, что находится в фокусе внимания новоприбывших.

— Как? Это опять вы? — воскликнул франт полуудивленно-полувозмущенно.

— Не вижу оснований отрицать, — немного витиевато ответил Арехин.

— Впечатление, будто вы за нами следите, — сказал лобастый в пенсне.

— Это уж скорее я должен быть в претензии. Ведь это вы пришли ко мне в купе, а не наоборот. И сюда, в «Gruselgeschichten» я приехал прежде вас. Но, поскольку у меня нет оснований считать, что кому-то важно преследовать меня, я полагаю, что это совпадение. Причем не такое уж невероятное. Обыкновенное. Нас, российских подданных, за границей не так уж и мало, и ничего удивительного, если мы встречаемся в местах повышенной достопримечательности.

Рыжеватый рассмеялся:

— «Места повышенной достопримечательности» — звучит неплохо.

Остальные кивками и улыбками дали понять, что с ним согласны. Рыжеватый определенно был главным в группе. Вот только и кивки, и улыбки его спутников выглядели вынужденными, натужными.

Арехин успел спуститься и сел за стол, выбрав местечко подальше от невольных сотрапезников.

— Но вы не завершили ваше рассуждение, — сказал рыжеватый, обращаясь к Арехину.

— Нужно ли? Мне думается, все ясно.

— Боюсь, что не всем. Хорошо, попробую продолжить за вас. Наш молодой попутчик явно дал понять, что со стороны мы выглядим как люди, опасающиеся слежки. Что, согласитесь, не вяжется с образом журналистов на отдыхе. Чего нам, журналистам, опасаться?

— Вы познакомились? — спросила Лотта, внося поднос с тарелками.

— Да, познакомились, — ответил франт на немецком языке. — Но мы, признаться, ожидали встретить другого человека. Он запаздывает?

— Кто? Больше мы никого не ждем. Все постояльцы — здесь, за столом.

— Мы совершенно уверены, что он остановился здесь, в «Gruselgeschichten». Абсолютно.

— Возможно, господин говорит о вчерашнем постояльце, — подсказал Вальтер, появившийся с другим подносом.

— Вчерашнем? Да, он мог приехать сюда и вчера, — согласился франт. — Но где же он сейчас?

— Он утром, после завтрака, отправился к водопаду и сказал, что, возможно, сегодня не вернется, заночует в Вилленгене. А вернется завтра, — сказала фройлян Лотта.

— Или пришлет за вещами, — добавил Вальтер.

— Но этого просто не может быть! Он был обязан дождаться нас! — начал горячиться франт.

Рыжеватый кашлянул, потом еще.

Франт сразу успокоился и совсем другим тоном спросил:

— И как водопад? Красив?

— Изумительно красив. Лучшего места для великой битвы добра и зла найти невозможно.

— Простите? — удивился франт.

— Я имею в виду схватку Шерлока Холмса с профессором Мориарти.

— А кто такие Шерлок Холмс и профессор Мориарти? — подала голос дама.

— Вы шутите? — сказал Вальтер.

— Ничуть. Дайте догадаться… Это борцы? У нас в России есть знаменитые борцы. Поддубный, — она оглядела спутников, ожидая поддержки. Но поддержки не было.

— Мистер Шерлок Холмс — это знаменитый сыщик. А профессор Мориарти — гений преступного мира, — оправившись от потрясения, ответил Вальтер.

— Насчет сыщиков мы как-то не очень… — заступился за даму франт. — Мы скромные литераторы, сыщики и преступники вне наших интересов. Вот разве молодой человек… — франт посмотрел на Арехина.

— Шерлок Холмс — литературный сыщик, а профессор Мориарти — литературный злодей. Оба они — персонажи рассказов и повестей английского писателя Артура Конан Дойла, — спокойно ответил Арехин.

— Разумеется, — лицо Вальтера просветлело. — Разумеется, литературные. Но описаны так убедительно, что многие верят, что они существуют на самом деле.



— И вы читаете литературу подобного рода? — спросил лобастый в пенсне, произнеся «литература» так, будто это вовсе не литература.

— Читал. В гимназии.

— Что ж… В гимназии — это ничего. Особенно если в младших классах.

— Дело не во мне, я бы и сейчас не прочь почитать, — без смущения ответил Арехин. — Просто автор прекратил писать про Шерлока Холмса.

— Значит, признательность и поклон автору, — сказал лобастый. Арехин спорить не стал, памятуя правило: никогда не спорьте с незнакомцами.

Вальтер принял слова лобастого буквально и расцвел:

— Да, Конан Дойла мы все уважаем. Четыре гостиницы Майрингена спорят, в которой из них останавливался Шерлок Холмс.

— И? — спросил Арехин.

— Решения пока нет.

— А как насчет «Gruselgeschichten»?

— Комиссия по туризму выдала нам сертификат в том, что здесь останавливался профессор Мориарти. Других заявок на Мориарти не было, и потому не было и затруднений. Так что, господа, если ночью вы услышите или увидите что-то странное, знайте: это бродит тень профессора Мориарти.

— Получается, у вас гостиница с привидением? — вновь вступила в разговор дама.

— С литературным привидением, — ответил Вальтер и, пожелав приятного аппетита, удалился следом за сестрой.

— Ловкачи, — перейдя на русский, сказал лобастый. — Из чужих рассказов умудряются извлекать прибыль.

— Не переживайте, пройдет лет десять или двадцать, и хозяин будет с гордостью рассказывать, что здесь останавливался цветроссийской…

Рыжеватый, перебивая франта, обратился к Арехину:

— Раз уж случай свел нас не только в купе, но и за столом, не мешает познакомиться поближе.

Дельное предложение. А то рыжеватый, лобастый, франт и дама для внутреннего употребления, пожалуй, приемлемы, ноне обращаться же «господин франт, передайте, пожалуйста, горчицу».

— Александр Арехин, — представился он. — Как уже имел честь говорить, студент Императорского училища правоведения.

— Владимир Ильич, литератор, — ответил рыжеватый. — Надежда Константиновна, моя жена, тоже литератор.

— Лев… Лев Давидович, литератор, — нехотя сказал лобастый.

— Феликс Эдмундович, литератор. — Франта, напротив, церемония представления веселила.

— И вот сидим мы здесь, четверо простых русских литераторов и один студент-правовед, сидим и едим буженину, а за окном метель… — продолжил он, подражая чтецам-декламаторам.

Метели не было, снег падал спокойно, но уж больно его, снега, много.

— И до чего у них во всем порядок: даже поселить у себя выдуманного героя можно только с разрешения особой комиссии, — поддержала разговор Надежда Константиновна.

— И очень хорошо, что порядок, — сказал Владимир Ильич. — Нам бы не помешало поучиться этому порядку. А насчет регистрации выдуманных героев — это, пожалуй, и правильно. Правдоподобие привлекает зевак, из которых извлекается прибыль. А прибыль, матушка, есть основная движущая сила современного общества. Чем больше прибыли, тем стремительнее мчится локомотив, имя которому капитал.

— Володя, мы на отдыхе, — напомнила Надежда Константиновна.

— Да я ведь так только, к примеру, — миролюбиво ответил Владимир Ильич и положил на тарелку изрядный кус буженины.

— Скажите, вот вы — правовед, — обратился к Арехину лобастый, то бишь Лев Давидович.

— Пока более в перспективе. — Ужин выходил занятный.

— Тем более. Понятие прибавочной стоимости вам, надеюсь, знакомо?

— Знакомо.

— Тогда позвольте вас спросить: из кого и каким образом наши милые хозяева извлекают прибавочную стоимость?

— В координатах Смита, Ледерера или, может быть, Маркса?

— А кто вам ближе?

— Одна теория стоит другой, но «Капитал» — труд воистину капитальный.

— Вы что же, и «Капитал» в училище изучаете?

— По колено, глубже не заходим. Разве что желание у кого появится, тот и с головой нырнет.

— Тот? А вы?

— Это слишком личный вопрос. Мы не настолько знакомы, чтобы исповедоваться в политических пристрастиях.

— Резонно, резонно. Ну, а насчет прибавочной стоимости?

— Вероятно, ее создал и продолжает создавать писатель, Артур Конан Дойл.

— Интересно. А труд печатников? Без него рукопись осталась бы рукописью, доступной узкому кружку досужих оригиналов.

— Тогда нужно учитывать и труды производителей бумаги, переплетчиков, лесорубов, механиков, кочегаров, стрелочников, почтальонов, книгонош и десятков других профессий.

— Именно.

— Но если роман или рассказ напишет какая-нибудь бездарность, книгу никто не купит и труды всей честной компании, от лесоруба до железнодорожника, станут бессмысленными. Труда много, и труда вполне добросовестного: и бумага отличная, и переплеты замечательные, — а вместо прибавочной стоимости одни убытки.

— Роль сложного труда… — Лев Давидович, похоже, приготовился к речи, но Владимир Ильич попросил его передать солонку таким тоном, что тот лишь махнул рукой: — Доспорим в другой раз. А сейчас будем отдыхать.

Разговор стал мельчать. Две-три фразы о погоде, столько же — о еде. Наконец все, не сговариваясь, поднялись из-за стола. Пора и честь знать.

Феликс подошел к окну.

— А снег-то не на шутку повалил.

— Альпы, — ответил Лев Давидович, будто слово «Альпы» объясняло все и сразу.

На этом ужин и завершился.

Литераторы уселись в уголке. Арехин среди них был человеком лишним, ну так что ж с того?

Он вышел на крыльцо. Ветра не было, штиль, а снег сыпал и сыпал. И откуда его столько? Дорожку, что вела к воротам, засыпало совсем, да и путь в Майринген угадывался лишь по столбикам. Издалека слышался непрерывный шум водопада.

Он вернулся в дом. В гостиной оставался лишь франт, читавший газету при свете керосиновой лампы, остальные разошлись.

Читать старые газеты не хотелось. Спать не хотелось. Гулять? В снегу по колено?

Вальтер появился, чтобы подбросить в камин небольшой чурбачок.

— У вас можно раздобыть лыжи? — спросил хозяина франт.

— Не откажусь. Но где его взять?

— Я протелефонирую в Майринген.

— У вас есть телефонная связь?

— Да. Большое подспорье, — Вальтер указал на навесной, шкафчик, внутри которого, следовало полагать, и находился аппарат.

— А в Виллинген протелефонировать можно?

— Нет, это местная линия. С Виллингеном мы связываемся по старинке.

— Жаль.

Вальтер неслышно ходил по комнате, то пылинку смахнет, то стул переставит, но если на него не смотреть, то можно беспрепятственно предаваться собственным мыслям. Чем они я занимались. Франт сидел перед камином, отложив газету. Арехин сидел просто, сидел и смотрел на часы, стоявшие на полке.

— Не желаете партию в шахматы? — спросил франт, прерывая десятиминутное молчание.

— Можно и в шахматы, — согласился Арехин. Он не считал игру с любителями бесполезным делом. Конечно, в шахматном плане толку с игры мало, зато натура человека раскрывается за доской в самых откровенных ракурсах, приоткрывая потаенные стороны души.

Вальтер принес доску и фигуры. Разыграли цвет, Арехину выпали черные. Феликс Эдмундович смело двинул пешку на два поля вперед. Играл франт бойко, щегольски, но считал недалеко, и к девятнадцатому ходу оказался в безнадежной позиции. К чести франта, положение он осознал и партию сдал.

— Вы изрядно играете, — сказал он, собирая фигуры.

— Да, — не стал скромничать Арехин.

— А я сплоховал. В чем, по-вашему, моя ошибка?

— Не со своим братом связались. Для любителя дебют Берда вполне корректен, особенно против любителя-начетчика. Но против мастера…

— А вы, стало быть, мастер?

— Или около того.

— Что ж, будет мне урок. Позвольте отреваншироваться завтра, а сейчас — поздно уже. Устал.

После ухода франта Арехин по привычке в уме повторил партию. Разумеется, франт, то есть Феликс Эдмундович, а короче — Феликс, сел играть не времяпрепровождения ради. Похоже, он тоже прощупывал Арехина, старался выведать, кто перед ним да каковы пружины и рычаги, приводящие его в действие. Увидел франт то, что Арехин ему показал, а далее — вряд ли. Хотя и недооценивать Феликса Эдмундовича нельзя: пусть не за шахматной доской, но противником тот мог быть серьезным. Но ведь они не противники?

Когда пришла полночь, Арехин поднялся в свою комнатку. Представил компатриотов. Франта переименовал в Феликса, Владимира Ильича — просто в Ильича, такие сокращения не коробили, казались естественными. А Лев Давидович и Надежда Константиновна так и остались Львом Давидовичем и Надеждой Константиновной. Хочешь не хочешь, а нужно спать.

На подушке он обнаружил шоколадную конфету, а на тумбочке рядом с кроватью — крохотную, на два глотка, бутылочку бренди. Все, что требуется для легкого сна.

Но он решил положиться на природу. Сидел в темной комнате. Смотрел в окно. Невольно слышал звуки дома, все скрипы и шорохи. А вот и шаги, причем шаги уже знакомые. Не доходя пяти шагов, шаги прекратились. Легкий стук, звук касания металл о металл.

Арехин подошел к двери, распахнул ее и выглянул.

— Готовитесь к реваншу?

В коридоре, рядом с соседней дверью, стоял Феликс Эдмундович. На полу находился подсвечник с горящей свечой, а у Феликса в руках — пара шпилек.

Франт если и смутился, то чуть-чуть.

— Дело совершенно законное, — прошептал он. — Вы слышали, наш товарищ ушел любоваться красотами водопада и не вернулся. А у него есть кое-что, нам необходимое.

— Лекарство, — подсказал Арехин.

— Ну… Что-то вроде. Хозяева отказались допустить нас в комнату, вот и приходится собственными средствами…

— Ваши шпильки — средство? Это ведь не чемодан московского производства. Швейцарская работа булавочкам не поддается.

— Похоже на то, — согласился франт, — но я был должен попытаться.

— Вот и попытались, — холодно ответил Арехин.

— Вы сообщите о случившемся нашим хозяевам? — Видно было, что франта подобная перспектива не очень-то и пугала.

— Нет. Зачем посвящать швейцарцев в российские дела?

— Верно, — кивнул франт, одобряя Арехина.

— А вот Владимиру Ильичу, пожалуй, стоит сказать.

Франт явно растерялся:

— А при чем здесь Владимир Ильич? Какое он имеет к этому отношение? Да разве вы его знаете?

Арехин только улыбнулся.

— Да я и сам расскажу Владимиру Ильичу, — решился франт.

— Не сомневаюсь, — ответил Арехин. И закрыл дверь. Не хватает еще, чтобы их застали хозяева.

К такому же выводу пришел и франт; во всяком случае, of прекратил бесплодные попытки проникнуть в чужую дверь i ушел восвояси.

Итак, какова позиция? Некие литераторы, возможно, эмигранты-революционеры, выбрали «Грузельгешихтен» местом встречи. Отдохнуть, ничто человеческое литераторам не чуждо, но и дело делать. Прибывший первым должен был привезти что-то важное. И, не дождавшись других, ушел любоваться видами в красотами. Беда не в том, что ушел, беда в том, что не вернулся. Именно так, по-видимому, представляется ситуация литераторам на отдыхе. Вот и пытаются завладеть тем, чем завладеть законным швейцарским путем не могут. Что хотел найти франт? Деньги? Документы?

Кто их, карбонариев, знает. А тут еще он, Арехин. Вдруг — агент охранного отделения? Что ж с того, что молод и образован, в агенты дорога никому не заказана. Решено: завтра с утра он съедет, вернется в Майринген. Встретит рождество среди пирожных. Глянет одним глазком водопад — и съедет.

Он вставил беруши, чтобы не отвлекаться на всякий шум, разделся и улегся. Постель была в меру жесткой, белье — свежим, спи да радуйся.

Поначалу сон не шел, бродил где-то по окрестностям, но к трем часам пополуночи Арехин уснул. И то хорошо. Все же новое место. Обычно на новом месте и сны были новыми, и «Gruselgeschichten» исключением не стал, явив с виду простые, пасторальные сюжеты: луг, бабочки, цветочки, но ни гоняться за бабочками, ни просто пройтись по лугу не хотелось. Вдруг это не луг вовсе, а бездонная трясина?

Он проснулся, не узнав ответа. Проснулся за минуту до того, как брегет, подарок дедушки к окончанию гимназии, заиграл марш Радецкого, задавая дню темп бодрый и наступательный. Раз так, то будем наступать.

К завтраку он спустился сопровождаемый маршем, звучащим в душе. Чуть позже франта, чуть раньше остальных.

Ел бодро, но мало: бутерброд с маслом да чашка кофе. Обменялся со всеми нейтральными фразами, с франтом — многозначительными взглядами, вот и все общение.

После завтрака Феликс вновь сказал, что все они тревожатся о своем товарище.

— Скорее всего, ваш товарищ преспокойно отдыхает в Вилленгене, — ответил Вальтер.

— А не скорее всего? — не отставал Феликс.

— Он может попытаться вернуться сюда, хотя по такой погоде это сложно, если вообще возможно.

Все посмотрели в окно. Снег перестал, небо голубело, а горы в лучах восходящего солнца окрасились в нежный розовый цвет.

— А что сложного-то? Встал на лыжи да побежал.

— Мне ваш товарищ показался далеким от лыж, — возразил Вальтер.

— Ну, тогда я сам пойду к нему.

— Не зная дороги?

— Вы говорили о проводнике.

— Вызвать проводника нетрудно, но, поверьте, это будут напрасные хлопоты. Если вы настаиваете, я сам проведу вас через водопад в Вилленген.

— Вот и отлично. Глядишь, где-то на полпути мы и встретим пропавшую душу. — У франта в душе, верно, тоже звучали марши.

Выйти на прогулку решила вся мужская часть постояльцев. И действительно, что делать в гостинице в такой приятный день? Потому и Арехин не оказался в стороне.

— Идите, идите, а я немножко поработаю, — напутствовала их Надежда Константиновна.

Лыж хватило на всех. Но, оглядев компатриотов, Арехин засомневался: вид у них был совершенно неспортивный. Да и у него самого тоже. Один лишь Вальтер выглядел естественным, что и не удивительно, он здесь живет.

Они пустились в путь. Ветер дул с юга; потеплело, и потеплело существенно.

Через четверть версты стало ясно, что прогулка окажется непростой: снег налипал на лыжи, и каждая весила вдвое, а потом и втрое тяжелее, чем вначале. Скользить по снегу не получалось, приходилось переступать, тратя силы и потея в теплой одежде.

— Да, вы, Вальтер, правы. Это не для нас, — первым признал очевидное Ильич, остановившись с видом «ни шагу вперед». — Дойти до водопада мы, может, и дойдем, но вот вернуться будет чертовски тяжело.

Вальтер выглядел много бодрее остальных, но никакого превосходства не выказывал.

— Фен, — сказал он рассудительно. — В такую погоду и подготовленному человеку идти сложно. Завтра или послезавтра похолодает, и вы проделаете путь шутя, но сегодня…

— Сегодня мы вернемся назад, — решил Ильич. — Знаю я эти фокусы природы, пробовал. Без крайней нужды никому не посоветую.

Лев Давидович молча стал разворачиваться.

— Хорошо, но я все же намерен идти дальше, — возразил франт.

— Вы человек молодой, — ответил Ильич, и было неясно, доволен он решением франта или нет.

— Вы со мной? — спросил франт у Арехина.

— В Вилленген я точно сегодня не собираюсь, — ответил Арехин, — у меня ведь нет там товарища. А до водопада отчего бы и не пойти?

Идти втроем было легче, чем впятером, просто в силу возраста оставшихся. Путь вел в ущелье, и шум водопада становился слышнее с каждой минутой.

— Туман, — вдруг сказал Вальтер.

— Где туман? — спросил франт, переводя дух.

Арехин спрашивать не стал. Он видел, как сверху, с перевала, лился вниз белый поток, превосходивший статью и мощью тысячу Ниагар. Но, к счастью, не вода падала вниз, а туман.

— Впечатляет, — согласился франт.

— Туман будет в ущелье через полчаса, — объяснил Вальтер.

— И что с того?

— Видимость упадет. Мы ничего не увидим в десяти шагах.

— Ничего, как нибудь. Водопад-то недалеко.

— Наше счастье, что мы не дошли до водопада. Если бы дошли, то вернуться было бы много труднее, сейчас же я уверен, что мы сумеем добраться до дома. Но нужно спешить.

— Как? Вы хотите повернуть?

— Я уже поворачиваю, — сказал Вальтер и делом подтвердил слова.

— Тогда я пойду один.

— Не советую. Можете погибнуть.

Арехин посмотрел вдаль. Туман, павший в ущелье, наползал и на них, медленно, но неотвратимо. Да не так уж и медленно.

— Нужно возвращаться, — присоединился он к Вальтеру.

Феликс колебался недолго: за туманом уже не было видно многого. Да ничего не было видно. Он буркнул что-то по-польски и тоже стал разворачиваться.

Обратный путь, менее версты, они преодолели за четверть часа, хоть и торопились, как могли.

Туман догнал их уже в виду «Gruselgeschichten», когда сами они поравнялись с Ильичом и Львом Давидовичем. Те стояли, любовались окрестностями и спорили о чем-то таком, о чем спорить можно наедине, вне чужих ушей.

То ли впятером идти труднее, то ли туман стал резвей, но на последней сотне шагов брести пришлось едва не на ощупь. Дом исчез, Арехин видел только спину Вальтера, шедшего в пяти-шагах от него. Да и как видел — едва-едва.

Но сто шагов они прошли вместе. Никто не отбился, никто не потерялся. Сняли лыжи, прислонили к стене, Вальтер пусть сам с лыжами разбирается. Взошли по ступеням, открыли дверь. Прошли внутрь. Хорошо-то как.



А что-то и не хорошо.

Их никто не встретил. Только бульдожка тявкнула, покружила по залу и улеглась на подстилку в углу.

Ладно, пусть. Лотта, верно, занята по хозяйству, Надежда Константиновна отдыхает в своей комнате. Или пишет что-нибудь.

Все уселись в деревянные кресла. Кроме Вальтера, разумеется. Тот вышел в туман — лыжами занялся, не откладывая на потом. Или чем-нибудь другим. Держать гостиницу непросто.

— Я бы чаю выпил, — сказал франт. — Или глоток-другой питья покрепче.

— Чай — вполне крепкий напиток для первой половины дня. — Лев Давидович оглянулся, ища Лотту. — Хотя в Швейцарии предпочитают кофе и шоколад.

— Да я и от шоколада не отказался бы. Где наши хозяева?

Франт встал и начал шагать от камина к креслу и обратно, заполняя звуком тишину дома.

— Два часа пополудни? Ну и времечко летит! — удивился Лев Давидович, указывая на часы на полке.

Все проверили собственные часы. Арехин тоже. Никакой ошибки, два часа. А по ощущениям едва ли полдень.

Ильич встал.

— Зайду к себе, посмотрю, поспрашиваю… — сказал он.

Франт тут же прекратил движение.

— Да, что-то тихо. Да еще туман. Окна словно молочным киселем залило. Только этот кисель не съешь.

— Ничего, ничего. В свое время поедим.

Они ждали возвращения Ильича. Недолго ждали.

— А Надежды нет, — растерянно сказал вернувшийся муж.

— То есть как это нет? — спросил Лев Давидович.

— Вот так. Нет, и все.

— Наверное, что-нибудь с хозяйкой обсуждает, всякие дамские дела.

— Возможно, — протянул Ильич, но без уверенности протянул. — Нужно Вальтера спросить.

Вальтер в дом не торопился.

— «Грузельгешихтен» — это не «Гранд Отель», — сказал очевидное Арехин.

— Да, тут особенно пропадать негде, — согласился Феликс.

— Во всяком случае, стоит сейчас же пойти и найти Лотту.

Действительно, «Грузельгешихтен» насчитывал лишь двенадцать комнат для постояльцев. Две на первом этаже, шесть на втором и четыре — в мансарде. Из них занято было пять, считая ту, где остановился ушедший к водопаду господин. Плюс кухня, кладовая, комнаты хозяев, еще служебные помещения — всего восемь дверей. Итого двадцать минус пять — пятнадцать. В каждую Арехин стучал и слушал, не ответят ли. Феликс не отставал ни на шаг, но чем-либо дополнить действия Арехина не мог.

Арехин, опять же сопровождаемый Феликсом, вышел на крыльцо.

Туман стал гуще, сарай, что стоял в пятнадцати шагах, едва угадывался.

Сначала Арехин звал Вальтера один, потом на два голоса с Феликсом. Но Вальтер не откликался. Туман, похоже, приглушал звуки, но не настолько же, чтобы не слышать крики. Кричали Арехин с Феликсом громко, а когда к ним присоединились Ильич с Львом Давидовичем, с крыши даже сорвался изрядный кусок заледенелого снега. Возможно, просто совпало.

— Посмотрю, — сказал Арехин и спустился с крыльца. Следов было немало — вот они выходили к водопаду, вот они пришли, и чьи следы принадлежат именно Вальтеру, сказать было трудно.

Лыжи стояли там, где они их оставили. Здесь, в десяти шагах от крыльца, голоса Феликса и остальных если и ослабли, то не сильно. Пожалуй, Вальтер мог расслышать их дружный зов шагов за пятьдесят, если не за все сто. Дальше они бы терялись на фоне шума Рейхенбахского водопада.

Арехин шел, ступая в прежние следы — меньше снега попадало в туфли. Но идти, погружаясь в снег по колено, было тяжело. Много тяжелее, чем на лыжах.

Он дошел до сарая. Это был не русский сарай, построенный из остатков, наскоро и небрежно. Это был сарай швейцарский, который, верно, и не сараем зовут, строение добротное, аккуратное и претендующее стоять вечно. Следы подвели ко входу, крепкой двери, отрывавшейся вовнутрь, но сейчас запертой на врезной, а не на навесной, как в России, замок.

Судя по тому, что следы вели сюда, но не отсюда, кто-то, возможно Вальтер, был внутри. Или же ушел по своим следам, вот как сейчас шел Арехин.

Он кулаком постучал в дверь. Подождал минуту. Феликс с товарищами замолчали, устав, и он слышал, что ничего не слышал: внутри было тихо. Еще постучал. Никакого результата. Прислонился головой к двери — и опять ничего не услышал. Когда Феликс возобновил зовы, он двинулся назад, опять идя по прежним следам. Шаги первопроходца были для него малы, но и Вальтер был ниже на полный вершок.

На крыльце он сказал остальным:

— Следы Вальтера есть, но самого — нет. Ведут следы к сараю. Сарай заперт. На стук никто не отозвался.

— Но он, Вальтер, разве не может быть в другом месте?

— Может, — легко согласился Арехин. — Уйти за пределы Грузельгешихтена, но куда — к водопаду или в другое место, — определить нельзя. Вопрос только — зачем ему куда-то идти по такой погоде, и почему он пошел не на лыжах, лыжи, пять пар, стоят там, где мы их оставили.

— Нельзя исключить и шестую пару лыж, — сказал Феликс.

— Нельзя, — согласился Арехин.

— Но Лотта, Надежда, неужели и они ушли на лыжах? Это решительно невозможно.

— Это маловероятно, Владимир Ильич, но все-таки возможно, — возразил Феликс и оглянулся на Арехина.

— Либо они в доме, либо вне его, — поддержал его Арехин.

— В доме мы все проверили, — сказал Лев Давидович. — Точнее, вы все проверили.

— Мы только стучали в двери, — возразил Арехин. — Не заглядывая внутрь.

— Но Надежда… Надежда Константиновна непременно бы откликнулась. Не станет же она играть в прятки.

Арехин промолчал, и молчание стоило красноречия.

— Если она способна откликнуться, — тихо сказал Феликс.

— Что вы имеете в виду?

— Всякое случается. Теряют сознание, например.

— И она, и Лотта? Чушь.

— Мне кажется, лучше пройти в дом, — сказал Арехин.

Спорить никто не стал.

В доме их опять никто не встретил, не выскочил со смехом и шуточками по поводу предрождественского розыгрыша. И даже бульдожка куда-то спряталась.

— Да, если это шутка, то явно неудачная, — во весь голос и чуть громче сказал Лев Давидович.

Ответом была тишина.

— Трудно спорить, — спустя несколько минут нарушил молчание Арехин. — Если это шутка, то таких шуток мы вправе не понять.

— То есть?

— И вправе, да просто обязаны принять меры по разысканию Надежды Константиновны. И не только ее.

— Какие же это меры? Сообщить в полицию? — спросил Феликс.

— Почему нет?

— Но кто пойдет в Майринген — снег, туман?

— Следует телефонировать, — ответил Арехин, указав на навесной шкафчик.

Все подошли к шкафчику.

— Он заперт! — Феликс первым попытался открыть дверцу.

Арехин зашел за барьер, к доске с ключами.

— Похоже, этот, — он протянул Феликсу ключик с биркой.

Ключик подошел, но телефонный аппарат молчал, как и весь дом.

— Снег перегрузил провода, они и оборвались, — предположил Лев Давидович. — Что вы теперь думаете делать?

Арехин заметил, что потихоньку-полегоньку ответственность перекладывают на него. Не потому, что компатриоты сами но способны принимать решения, — напротив, похоже, решение они приняли.

И решение это — сделать Арехина ответственным за возможные рискованные действия. Например, взять ключи, произвести самовольный обыск.

— Положим, я говорил немного другое. Но вы правы, проверить комнаты необходимо. Хотя бы для того, чтобы убедиться наверное, что в них никого нет. По одиночке проверять не стоит, мало ли что. Лучше бы всеми, — Арехин вернулся к стойке.

— Ходить вчетвером — долго. Следует разделиться попарно, — возразил Лев Давидович.

— Пусть так. Здесь ключи от всех помещений. Я, если не возражаете, с кем-либо из вас осмотрю комнаты второго этажа, а остальные — первого. Потом перейдем в мансарду, — он взял полдюжины ключей. — Не забудьте и свои комнаты проверить, всякое бывает. Так кто со мной?

— Я, — вызвался Феликс в ответ на выразительный взгляд Ильича.

— А это ключи первого этажа, — Арехин протянул их Льву Давидовичу. Тот нехотя взял.

Осмотр Арехин начал со своей комнаты — система так система. Потом осмотрели комнату Феликса. Тоже никого.

Внизу лаяла возмущенная бульдожка. Вернулась и протестует против самовольства постояльцев.

Третьим по счету оказался номер таинственного товарища литераторов, тот самый номер, в который Феликс безуспешно пытался пробраться ночью.

Ключ, однако, не понадобился: дверь была притворена, но не заперта.

Арехин пропустил Феликса вперед, но тут же зашел следом.

Пустой номер. В смысле — никого нет. Но Феликсу этого было мало, он, не смущаясь присутствием Арехина, осмотрел стол, прикроватную тумбочку, комод, шкафчик. Везде — ничего. Наконец Феликс добрался до саквояжа. Самый обыкновенный саквояж с самым обыкновенным содержимым путешественнике третьего разряда. Феликс даже не пытался скрыть разочарование.

— Он должен был привезти для нас кое-что, — объяснил он Арехину.

— И как велико это «кое-что»?

— Совсем невелико. Мешочек размером с яблоко, не больше. И пакет с бумагами. Но вы сами видите, ничего похожего в комнате нет.

— Если это ценные вещи, возможно, он держит их при себе, — предположил Арехин. — Или же…

— Или же что?

— Или же вас опередили. — Арехин подобрал с пола карандаш — изящный, серебряный, дамский. — По-моему, это карандаш Надежды Константиновны.

— Нужно сказать Владимиру Ильичу, — протянул руку за карандашом Феликс. Но Арехин не торопился отдавать находку. Он стал на колени, осматривая место у стены, где лежал карандаш.

Ничего, никаких следов. Просто упал карандаш, покатился, стена его и остановила.

— Давайте прежде завершим поиски. — Он поднялся, отряхнулся и вышел в коридорчик.

Но никого в оставшихся комнатах не было. Никого и ничего.

Они спустились вниз. Судя по всему, здесь тоже не преуспели в поисках. Более того: ни в холле, ни в других помещениях не было и самих искавших. Исчезли. Арехин с Феликсом дважды обошли первый этаж, сначала бегло, потом основательно. Ни малейших следов.

— Это уж совсем ни в какие ворота не лезет! — В голосе Феликса было больше досады, нежели удивления. — Ничего не понимаю! Куда они все запропастились? Надежда Константиновна, Владимир Ильич, Лев Давидович, Лотта, Вальтер, — он загибал пальцы, пристально глядя на каждый, словно надеясь, что пальцы подскажут, куда и как.

Арехин же взял молоточек и начал бить в гонг. Отозвалась лишь бульдожка — пришла и начала заливисто лаять. Но стоило гонгу умолкнуть, умолкла и она.

— Нам бы ищейку, — пробормотал Феликс. — Ищи, булька, ищи, — попробовал он подключить к поискам бульдожку, но та улеглась на подстилку и на команды не реагировала, лишь зевала.

— Странное место эта гостиница, — согласился Арехин. — И люди исчезают, и время…

— А что время?

— Летит. Шесть часов пополудни.

— Не может быть. — Феликс сверился с карманными часами. — Нет, верно. Что ж, четыре часа прошло? Я бы сказал, минут сорок, не больше.

— Частит, но это как раз не удивительно, вы взволнованы.

— И что из этого следует?

— Что часы идут верно.

— Это я и сам знаю, часы хорошие. И вряд ли вдруг сломались все разом.

— Часы идут верно, а время летит невероятно быстро. То есть нам кажется, что летит.

— Как это — кажется?

— Не знаю. Кажется.

— И это тоже кажется? Исчезновение людей, гостиницы.

— Но что же случилось?

— Сами куда-то ушли.

— Сами? С чего это вдруг?

— Вот и я думаю — с чего? И куда?

Феликс посмотрел на потолок:

— В мансарду?

— Вряд ли. Но раз проверять, то проверять до конца.

Арехин взял новую порцию ключей.

Комнатки в мансарде были невелики. Пятерым никак не спрятаться. Да что пятерым, они никого не нашли. Ни одного человека.

— Скажите, ваш товарищ, тот, кто прибыл сюда прежде вас…

— Что — товарищ? — Феликс выделил последнее слово.

— Он должен был предупредить, что ожидает вас? Или, напротив, соблюдал конспирацию?

— Это имеет отношение к происходящему?

— Да. Полагаю, имеет.

Феликс колебался лишь мгновение.

— Второе. О нас он не сказал ни слова. Не должен был говорить, — поправился Феликс, — И, разумеется, он не должен был покидать гостиницу. Никаких водопадов, никаких ночевок в новом месте. Нет. Исключено.

— Раз исключено, есть основание предположить, что он и не покидал гостиницы.

— Но где же он?

— Там же, где и остальные. Пропал. Наверху мы все осмотрели. Осталось поискать внизу.

— Но и внизу мы все осмотрели тоже, — возразил Феликс.

— А подвалы? Должны же быть в доме подвалы?

Феликс кивнул.

— Подвалы. Разумеется. Я зайду к себе на минутку.

Действительно, через минуту он вышел из своей комнаты с пистолетом в руке — карманным «браунингом».

— Вам бы тоже вооружиться не мешает, — сказал он Арехину.

— Нечем. Разве что… — Он достал из кармана и показал Феликсу армейский нож, подаренный ему накануне матушкой, вернее, проданный за копейку. Матушка, видно, вспомнила его детскую мечту: двенадцать лезвий, о назначении большинства он только догадывался.

— Игрушка, — оценил Феликс. — Вы бы на кухне взяли что посолиднее.

— Вашего пистолета хватит с лихвой, — ответил Арехин.

Они спустились на первый этаж.

— Где же ход в подвал?

— Давайте начнем с кухни, — предложил Арехин.

— И поищем свечи.

Свечи нашлись за стойкой — ящичек, полный свеч, каждая завернута в отдельную бумажку. Культура.

И тут они услышали тихий, едва слышный призыв:

— Помогите! Помогите!

Голос был женский, но кто звал, Лотта или Надежда Константиновна, понять было трудно.

И шел голос со стороны чуланчика.

Феликс опередил Арехина, распахнул дверь. Никого. Но в дальней стене ход, ступени, уводящие в глубину. Ход в подвал.

— Помогите!

Как ни торопился Феликс, но свечу все-таки зажег. Зажег, подождал, пока язычок пламени устоялся, и лишь затем начал спускаться, со свечой в левой руке и пистолетом в правой.

Задним шел и Арехин. Налегке. Ни свечи, ни пистолета.

Дом располагался на скалистом основании, и ход, и весь подвал, каким бы он ни был, были вырублены в камне. Воздух сухой, это не равнинные подвалы, где подпирают почвенные воды.

Спустились они метра на четыре. Хорошо строят швейцарцы. Капитально.

Спуск привел в помещение, размерами повторяющее холл.

Пустой. Три двери, по одной в каждой стене. И — тишина. Призывы о помощи прекратились.

— Куда? — спросил Феликс. Не Арехина спросил, не себя, а — просто спросил.

Дверь, та, что слева, бесшумно приоткрылась. Чуть-чуть, на ладонь, но Феликсу хватило, чтобы принять решение. Он подошел к двери и распахнул ее.

Свеча погасла, но не от движения воздуха — ее выбил из руки Феликса Вальтер, мелькнувший в дверном проеме. Выбил и «браунинг» — пистолет упал к стене.

Темнота не была совершенной: от стен шел слабый свет, слабый настолько, что человек обыкновенного зрения его, пожалуй, и не заметил бы. Но Арехину хватало. Он видел, как Феликс, оправившись от неожиданности, схватился с Вальтером, видел и то, что шансов у Феликса не было никаких. Но главное — он видел «браунинг», отлетевший в угол.

Не мешкая, он подскочил к пистолету, поднял его и поспешил к дверному проему.

Вальтер уже повалил Феликса, не обращая внимания на попытки Феликса задушить его.

Арехин приставил пистолет к правому уху Вальтера и дважды выстрелил. Потом еще дважды, теперь уже в левое ухо.

Выстрелы его ослепили и оглушили. Но Вальтеру пришлось хуже.

Спустя минуту Феликс начал подниматься. Повернулся на живот, встал на четвереньки, постоял пару минут, потом медленно начал выпрямляться. Не стонал, терпел.

Встав во весь рост, зажег спичку, а от нее свечу, которую поднял с пола Арехин.

— Что это с ним? — спросил Феликс, дыша тяжело и прерывисто.

Вальтер ползал по полу, натыкаясь на стены. Кровавые дорожки отмечали его путь.

— Похоже, они живучие, — ответил Арехин.

— А — добить?

— Кобольда? Вряд ли. Да и патроны берегу. Ведь где-то неподалеку должна быть Лотта. Теперь я пойду первым, а вы за мною.

Феликс хотел было возразить, даже рот открыл, но потом закрыл. Видно было, что каждое движение дается ему с трудом.

Арехин вошел в новую дверь. Проход в двадцать коротких шагов — и новая камера. Размер прежний, только в стенах ниши. А в нишах — пропавшие литераторы. Они были спеленаты белесыми лентами. Не как мухи паутиной, но похоже.

— Сейчас, сейчас. — Арехин вернул пистолет Феликсу, а сам осторожно прикоснулся клеите.

Вопреки опасениям, она не была липкой. То есть прежде, видно, была, поскольку и к одежде, и к коже Надежды Константиновны приклеилась довольно прочно, но теперь ее можно было трогать без опаски.

Вот и ножик швейцарский пригодился: острое лезвие легко справлялось с лентой, и через пять минут Надежда Константиновна уже стояла сама.

Стояла и молчала. Ладно, это, пожалуй, и к лучшему. Ильича он освободил быстрее, а Льва Давидовича и вообще за минуту — пришла сноровка.

Те встали рядом с Надеждой Константиновной, тоже молча.

— Владимир Ильич! Лев Давидович! Надежда Константиновна! — взывал к ним Феликс, но напрасно.

— Они одурманены, — успокоил Феликса Арехин. — Пройдет.

— Вы уверены?

— Нет, — признался Арехин. — Я надеюсь. — Он подошел к следующей, четвертой нише.

В ней был человек, неизвестный Арехину. Мертвый человек. Мертвый основательно: видом своим он напоминал иссохшие мощи старцев Печерской Лавры.

— Это тот, кого вы искали? — спросил он Феликса.

Тот наклонился, поднеся свечу к самому лицу мертвеца.

— Да, он. Валентин. Но что с ним стало?

— Съели изнутри.

Арехин прошел вдоль стен. В камере обнаружились еще четыре ниши, и все они были заняты иссохшими телами.

— Нам лучше уйти поскорее, — сказал он.

— Одну минуту, — Феликс продолжал осматривать несчастного Валентина. — Вы не поможете мне?

— Что я должен сделать? — не удивился Арехин.

— У него на шее мешочек должен висеть, на ремешке. Вы его снимите, мешочек, пожалуйста. Или перережьте ремешок ножом.

Арехин так и поступил: перерезал ремешок и снял мешочек с тела. Мешочек небольшой, кожаный, а внутри, похоже, пара камешков размером с лесной орех каждый. И свернутые бумажки.

Он протянул мешочек Феликсу.

— Партийная касса, — сказал тот. — Мне в карман положите, пожалуйста. А то руки заняты.

Арехин положил, отчего не положить.

— Только руку вам придется освободить. Отдайте пистолет.

— Зачем?

Вместо ответа Арехин подвел Надежду Константиновну к Феликсу.

— Возьмите ее за руку.

Потом к Надежде Константиновне подвел-Владимира Ильича и вложил руку в руку. Потом — Льва Давидовича.

Держались за руки они крепко. Запросто не расцепишь.

— Ведите их наверх.

— А вы?

— А я буду прикрывать отход.

Они шли ходом, потом мимо продолжавшего ползать Вальтера, потом по лестнице наверх, в чулан, а из чулана в холл. Арехин придвинул к двери, ведущей в чулан, скамью. Невелика защита, так другой нет.

— Что будем делать? — спросил Феликс.

— Ждать.

Они рассадили всех за стол.

— Половина двенадцатого, — заметил Феликс. — Когда, вы думаете, они придут в себя?

— В сказках сказывают — поутру.

— В сказках?

— Мне няня рассказывала про подземных злыдней. Но киевских, а не швейцарских. Те злыдни утаскивали в свои норы нет послушных детей, и ели, как пауки мух.

— Вы верите в сказки?

— Как не верить.

— Но вы же современный образованный человек, студент…

— Хорошо, есть другой вариант. Наши хозяева подрабатывают разбоем. Такое среди содержателей гостиниц случается. Если путник одинок, отчего бы не ограбить, не убить? Через гостиницу проходят сотни людей. Страна вольная. Мало ли кто куда свернул. Вашего Валентина посчитали одиноким. Расспросили, не ждет ли он друзей. Нет? Точно нет? Ну, не обессудь. И сделали с ним то, что сделали.

— Но с какой целью?

— Вы сами сказали о партийной кассе.

— Ведь они ничего не забрали.

— Не успели. Считали, что у них достаточно времени. И тут нагрянули мы. Хозяева поняли, что промахнулись, что Валентина будут искать, потому решили избавиться и от нас.

— Но как бы они объяснили…

— Сказали бы, что мы пошли дальше, в соседнее селение. А оттуда прямиком куда-нибудь еще. Хоть в Берлин, хоть в Париж. Ищи-свищи. Кто бы нас особенно искал?

— Но неужели никто в Майрингене не догадывается о том, что происходит под боком?

— Как знать. Возможно, кое-кто и догадывается. Но покуда пропадают только чужаки, никто не вмешивается.

Они помолчали.

— А ловко вы Вальтера. Я, признаться, думал, что конец пришел. Похоже, отделался сломанным ребром. Или двумя.

Надежда Константиновна пришла в себя за пять минут до полуночи. Посмотрела по сторонам и сказала:

— Я, кажется, вздремнула?

— Совершенно верно, вздремнули, — согласился Феликс.

— А Володя? Лев Давидович?

— Еще спят. Устали.

— Вы… Вы дошли до водопада?

— Нет, вернулись с половины пути.

— А чем это я перемазалась? — она указала на клейкую ленту, попыталась снять ее с кожи.

Арехин достал из буфета бутылку бренди, смочил салфетку, протянул Надежде Константиновне.

— Попробуйте так.

Дело пошло: мокрая лента снималась легко. Воздух пропитался спиртовым духом настолько, что оставаться трезвым не имело смысла. Арехин отыскал пузатые рюмки.

— Будете?

— На палец, не больше, — ответила Надежда Константинова.

— А вы? — повернулся он к Феликсу.

— Мне гусарскую порцию.

Себя Арехин тоже не обделил.

— С Рождеством!

Часы показывали полночь.

— Пожалуй, переоденусь, — сказала Надежда Константиновна.

— Я провожу вас, — вызвался Феликс.

Ильич и Лев Давидович дышали ровно, цвет лица, насколько можно было судить в свете горного масла, у обоих оставался здоровым. Похоже, действительно обойдется.

Вернулся Феликс.

— Не тревожили? — он кивнул в сторону хода в подвал.

— Нет. Думаю, и не потревожат. Не должны.

Видно было, что Феликс хотел спросить, кто не должен да почему, но — сдержался.

Через четверть часа спустилась и Надежда Константиновна.

Они сидели, изредка обмениваясь малозначащими фразами. К пяти утра очнулся Ильич, спустя час — Лев Давидович. Оба они помнили, что спускались в подвал на зов, а более — ничего.

Феликс рассказал о том, что было дальше.

— Значит, наши хозяева — разбойники? — Ильич стоял посреди зала, а Надежда Константиновна очищала его от ленты той же салфеткой. Бутылка бренди, правда, была уже третьей. — И вы убили Вальтера? — обратился он к Арехину.

— Я стрелял в Вальтера, — уточнил Арехин.

— А товарищ Валентин мертв?

— Мертвее не бывает, — подтвердил Феликс.

— Да… Обращаться в полицию нам крайне нежелательно. Но что делать, что делать…

И тут в зал вошла Лотта.

— Вы встречали Рождество? Как мило! А я немножко приболела. Вальтер же уехал в Цюрих, срочные дела. Мне очень жаль, но, боюсь, гостиницу придется закрыть дня на три, на четыре. — И она прошла на кухню.

— Она пришла снаружи, — шепотом сказал Феликс.

— Кто их знает, местные подземелья, — пробормотал Арехин.

— Очевидно, нам предлагают похоронить случившееся. Забыть. Вернуться на исходные позиции, — заключил Владимир Ильич.

— В данной ситуации это приемлемо. — Лев Давидович очищал себя сам. Винный дух стоял — хоть топор вешай.

— Ваше мнение? — Ильич повернулся к Арехину.

— Здесь убивают, — ответил Арехин. — Годами. Возможно, веками.

— И вы, как странствующий рыцарь, хотите в одиночку все переменить?

— Нет. В одиночку — нет. Не потому, что не хочу. Не получится. Тут все глубже, чем кажется на первый взгляд. И на второй. Глубже во всех смыслах.

— Иными словами, вы согласны с тем, что в сложившейся ситуации следует поступиться личными амбициями во имя главного дела? — Лев Давидович закончил чистку и бросил салфетку на пол.

— Я согласен, что вам следует отсюда выбраться, и поскорее. Да и мне тоже.

— А Валентин? Мы оставим Валентина в подземелье? — спросила Надежда Константиновна.

Арехин посмотрел на нее. Похоже, память потихоньку возвращается.

— Не уверен, что в той камере остались какие-либо следы. Зато уверен, что спускаться нам туда не стоит. У вас есть еще патроны, Феликс Эдмундович?

— Нет. Только те, что в пистолете. Но ведь Лотта…

— И Лотта, и Вальтер — это вершки. Мы ничего не знаем о размерах подземелья. И о том, что в нем происходит. Ведь не Лотта и не Вальтер превратили вашего товарища в то, что мы видели.

— Кто же тогда?

— Чтобы это узнать, требуется послать в подземелье целый отряд храбрецов, с фонарями и пулеметами. Глядишь, кто-нибудь и вернулся б, рассказал. Но никто бы ему не поверил.

— Отряду хорошо вооруженных храбрецов мы найдем лучшее применение, — проворчал Лев Давидович.

Залаяла бульдожка. В холл вошел возница.

— Я слышал, господа собираются в Майринген?

— Господа собираются, — подтвердила появившаяся из кухни Лотта.

Спустя два часа они впятером сидели в привокзальной кофейне, пили кофе по-венски, а перед Арехиным и Надеждой Константиновной были еще и пирожные «безе».

— Что вы собираетесь делать? — спросила Арехина Надежда Константиновна.

— Вернусь в Россию.

— А в России?

— Буду учиться. Потом найду работу. Или она найдет меня.

— Полагаетесь на случай?

— Считаю, что жизнь сложнее наших представлений о ней.

Готовишься к одному, а случается порой совсем другое.

— Случается и третье, — сказал Ильич. — А пока учитесь, учение — дело нужное.

Остальные молча кивнули, словно знали нечто, Арехину пока недоступное.

Впрочем, он тоже знал нечто, недоступное им. Лучше бы ему этого не знать, но тут уж ничего не поделаешь.

А в Майринген он еще вернется. Когда-нибудь.


home | my bookshelf | | Швейцарское Рождество |     цвет текста   цвет фона   размер шрифта   сохранить книгу

Текст книги загружен, загружаются изображения
Всего проголосовало: 1
Средний рейтинг 4.0 из 5



Оцените эту книгу