Book: Голубые огни Йокогамы



Голубые огни Йокогамы

Николас Обрегон

Голубые огни Йокогамы

Nicolás Obregón

BLUE LIGHT YOKOHAMA


Copyright © 2017 by Nicolás Obregón

© Издание на русском языке, перевод на русский язык, оформление. Издательство «Синдбад», 2018.

* * *

Моей маме Леле. От улицы до неба


У подножья маяка господствует мрак.

Пословица

1996

Вагончик фуникулера пополз вверх, унося с собой в знойный вечерний сумрак последнюю группу туристов. Он поднимался все выше и выше над заливом, постепенно открывая для обозрения береговую линию. К востоку по побережью Хидео Акаси различил похожие на микросхемы темные очертания портовых погрузочных терминалов, — отсюда грузовики доставляли в город рыбу и известь.

Акаси обернулся к жене. Та сидела с закрытыми глазами и плотно сжав губы. Он нежно взял ее за руку.

— Я боюсь высоты, — шепнула она.

— Знаю, Юми. Скоро будем на месте.

Рядом с ними немолодые туристы кудахтали над видом открывшейся местности, а молодожены позировали перед фотоаппаратами. Служащий канатной дороги, сопровождающий пассажиров, бойко сыпал справочными данными о высоте подвесной дороги и городе, что раскинулся под ними. Акаси чмокнул жену в веснушчатое плечо и тут заметил женщину в замызганной, не по сезону теплой одежде, молча сидевшую в одиночестве в дальнем конце кабины. Смотрела она прямо в пол; ее явно не интересовало, что там, за окном. Возле нее стояла малышка, по всей видимости ее дочь, но женщина отнюдь не походила на заботливую мамашу. Апатия, написанная на ее изможденном лице, вызывала тревогу. Акаси не мог не заметить, что за ее юной внешностью скрывается что-то, терзающее душу.

— Хидео! — воскликнула Юми, отдергивая руку. — Мне больно.

— Прости, милая!

Акаси с трудом отвел взгляд от молодой женщины и достал фотоаппарат. Он отступил на шаг, чтобы снять Юми, которая улыбалась, щурясь в лучах заходящего солнца.

Щелк.

Он хотел сделать еще снимок, но ему помешали. Что-то происходило в дальнем конце кабины, явно что-то неладное. Служащий фуникулера воздел руки в белых перчатках в умоляющем жесте:

— Госпожа, прошу вас, отойдите от двери!

Он обращался к укутанной в теплое женщине.

Вжик.

Раздался резкий звук, и в ту самую секунду нож блеснул в ее залитой по локоть кровью руке. У ее ног корчился, вереща, как грудной младенец, сопровождающий. Дрожа всем телом, женщина направила нож в сторону людей, остановив взгляд на Акаси:

— Не подходите ко мне!

Толпа, скованная животным страхом, сбилась в кучку в дальнем конце кабины. Женщина вытерла окровавленную руку о полу пальто, оставив на нем алый отпечаток ладони. Затем рукояткой ножа она разбила стеклянную панель механизма экстренной остановки и вдавила кнопку. Раздался скрипучий визг тросов, кабину затрясло, пока наконец она не остановилась. Солнце почти скрылось из виду, унося с собой и этот день. Система автоматического оповещения выдала сообщение:

Дамы и господа! В ходе движения возникли небольшие технические проблемы. Служба ремонта уже приступила к работе. Просим вас сохранять спокойствие — вы находитесь в полной безопасности.


По кабине разнесся тревожный шепот. Работник фуникулера с побелевшим лицом неподвижно лежал на полу. Женщина перешагнула через него и встала перед дверцей. Закрыв глаза, она ухватилась за рычаг и сделала глубокий вдох. В тот момент Юми потянулась было к Акаси, но он, подчиняясь профессиональному инстинкту, уже проталкивался сквозь толпу.

— Полиция! Дорогу!

Женщина дернула рычаг, дверь распахнулась, и в кабину ворвался поток оглушительного ветра. Акаси пошатывающейся походкой продолжал двигаться вперед — рот полон слюны, в голове ни одной мысли. Женщина уже скинула ботинки и пальто и что-то сказала — но Акаси не расслышал из-за воя ветра. Он оттолкнул девочку, стоящую на пути, в сторону и протянул руку…

Женщина прыгнула.

Мгновение стояла тишина.

Мертвая тишина.

Акаси ринулся вперед и ухватил ее за запястье. Непреодолимая сила придавила его к полу кабины, и боль, прежде чем он успел осознать ее, охватила все его тело. За окровавленное запястье он держал женщину над бездной. Ветер развевал ее волосы, а внизу огромной пастью зияла пустота — мрачная бесконечность.

Она подняла к нему голову, моргнула, затем открыла рот, из которого, словно последние капли из сосуда, выпали странные слова:

— Там облака, как слоны…

Акаси напрягся, но мышцы не слушались его. К горлу подступил горький ком. Рука вот-вот оторвется. И тут он увидел татуировку на ее запястье. Отчетливый рисунок: большое черное солнце. Оно будто смотрело на него. И Хидео Акаси отпустил руку.

ПЯТНАДЦАТЬ ЛЕТ СПУСТЯ

Глава 1

Коробки

Ивата проснулся. Ему снова снилось, как он падает. Весь в поту, прерывисто дыша, он подошел к окну. Внизу, насколько хватало глаз, простирался Токио — город тысячи городов, бесчисленных вселенных. Тридцать пять миллионов душ днем и ночью поддерживали жизнедеятельность этого организма из проводов и бетона. Гигантский муравейник, пронизанный мириадами ходов, — на самом деле хрупкий организм, в груди которого трепещет сердце крохотной пташки.

Городские огни, как прекрасны они.

Ивата пошел на маленькую, под стать своей квартире, кухоньку налить стакан воды. Его взгляд упал на большие картонные коробки в углу, но не задержался на них. Завернувшись в одеяло, он сел на пол у стереосистемы и надел наушники. Он закрыл глаза, как только первые звуки Экспромта соль-бемоль мажор Шуберта начали вытеснять тревогу, растворяя в музыке ночной кошмар.

Когда Ивата решил, что пора собираться, сквозь шторы в комнату уже пробивался серый рассвет. Он выпил кофе в тишине, долго мылся в душе, затем надел джинсы и теплый кашемировый пуловер серого цвета. Прихватив газету из ящика, он спустился в лифте на парковку. Под дворником его «исудзу»-купе торчала записка с предложением о продаже машины. По кожаной обивке шли трещины, и вообще это была видавшая виды тачка, но такие записки Ивата обнаруживал чуть не каждую неделю. Может, кто-то из соседей развлекается?

Он завел мотор, но радио включать не стал, наслаждаясь непривычным безмолвием утренних токийских улиц. У южного входа железнодорожной станции Сибуя первые уличные торговцы, кучкуясь, словно заговорщики, предлагали друг другу жареные орешки и термосы с чаем. Ломбарды и лавочки, торгующие мобильными телефонами, поднимали жалюзи. На огромном экране под крышей супермаркета передавали новости. «Известная актриса, Мина Фонг, найдена мертвой в собственном доме. Богатая наследница рассталась с подающим надежды питчером „Йомиури Джайнтс“. Закрывается популярное кулинарное телешоу. В хит-параде синглов появился новый лидер». Выпуск завершился рекламным слоганом страховой компании:

ВОТ ОНА — ИСТИННАЯ ЯПОНИЯ

Ивата свернул с магистрали и припарковался на открытой стоянке позади торгового центра. Сунув руки в карманы, он по тенистой улочке направился к входу. Весна в этом году, казалось, не просто запаздывает, а решила вовсе не показывать носу.

В магазине он около часа потратил на покупку канцелярских товаров — маркеров, блокнотов и пластиковых разделителей для папок, после чего зашел в кафе, где заказал кофе с сиропом и фруктовый салат. Здесь не было wi-fi, но вид отсюда открывался неплохой. За соседними столиками сидели уставшие после ночной смены рабочие, а он потягивал свой кофе и глазел на магистраль внизу. Станцию уже наводнили жители пригородов и заспанные студенты. Регулировщики лихорадочно размахивали руками, управляя потоком машин, а пешеходы нетерпеливо пережидали красный свет.

Ивата раскрыл газету на странице объявлений. Оставив без внимания предложение услуг массажа, ужина в компании с женщиной средних лет и уроков французского и дойдя до раздела «Складские услуги», он углубился в чтение. Наконец он обвел одно из объявлений, сложил газету, сунул ее под мышку и покинул кафе.

Туман бесследно рассеялся, над головой сияла небесная лазурь. Ивата вернулся в машину и набрал номер из объявления. Ему ответил хрипловатый голос.

— Мацумото слушает. — Из трубки послышался кашель и следом щелчок зажигалки. — Ваше барахло — моя забота.

Ивата подтвердил свою заинтересованность в сделке, мужчина назвал адрес, и они договорились встретиться через час.

Ивата поехал на север через Харадзюку[1] и оставил машину возле станции метро. Он шел по улице Такэсита, увешанной майками поддельных брендов, «Хелло Китти» и дешевыми сувенирами. Туристы глазели на разряженных трансвеститов и верещали от восторга. Стены между палатками пестрели плакатами музыкальных групп-однодневок. Из динамиков неслась незатейливая попса, школьницы-прогульщицы отчаянно торговались за безделушки. Ивата терпеть не мог этот район, но в здешнем нудл-баре подавали на завтрак отличный тамагояки[2]. Обычно заведение почти пустовало, но сегодня по неясной причине оно было набито офисными работниками, и все курили. Ивата чертыхнулся и вернулся к машине.

Он поехал на юго-восток, миновал великолепный трехполосный проспект Омотэсандо, где, по обыкновению, паслись состоятельные домохозяйки, падкие на дизайнерскую итальянскую одежду, затем свернул на Аояма-дори и еще через пятнадцать минут — на Мегуро-дори. Найдя между двумя домами свободное место, он вышел из машины и глянул на небо — похоже, вечером будет дождь.

Через окошко в стене ему выдали картонную тарелку с овощами и креветками в тесте. Старый повар ругал вчерашнюю игру, Ивата молча ел и кивал. Уходя, он пообещал, что непременно придет еще.

В конце улицы у облезлого магазинчика с пожелтевшими газетами вместо стекол стоял невысокий, с волосами, собранными в хвост, толстяк. Он курил и беспокойно оглядывал прохожих. Увидев Ивату, он сунул сигарету в зубы и протянул ему руку.

— Вы ко мне, надо полагать? — Сигарета дергалась в такт его словам.

Ивата кивнул и пожал руку мужчине.

— Тогда идемте, я вам всё покажу.

Мацумото перешагнул через кипу рекламных проспектов и вошел внутрь лавочки. Ивата очутился в узкой комнате, но ее полумрак подействовал на него успокаивающе. По стенам шли ряды камер хранения самых разных размеров, в торце стояло несколько сейфов.

— Ну как, уважаемый? Подходит вам?

— Да, вполне.

— Что собираетесь хранить?

— Коробки с вещами — шестнадцать штук, если точно. Восемнадцать на восемнадцать на двадцать.

Хозяин присвистнул:

— Могу предложить вам заднюю комнату целиком, но не задаром.

— Сколько?

Мацумото бросил на Ивату косой взгляд:

— Если не секрет, уважаемый, почему вы просто не оставите их у себя?

— Секрет. Так сколько?

— Ладно. Для вас — тридцать пять штук в месяц.

Ивата покачал головой:

— Послушайте, предлагаю сделку: восемьдесят штук за три месяца. И в благодарность за уступчивость плачу вперед.

— Восемьдесят, — щурясь повторил хозяин, выпустив струю сигаретного дыма. — Авансом?

— Именно так.

— Да кто вы, кредитор в бегах?

— Мне нужно где-то схоронить барахло.

— Так могли бы отвезти его на большой склад, там дешевле.

— Не люблю формальности.

Мацумото пожал плечами:

— А, черт с вами. По рукам.

Незадолго до этого служащий банка вежливо напомнил Ивате, что денег от страховки осталось всего ничего. Тогда Ивата не придал этому значения. На улице Мацумото забрал у него пухлый концерт и вручил взамен связку ключей.

— Короче, увидимся через три месяца, — подмигнул он, развернулся и пошел прочь. Его конский хвост болтался из стороны в сторону.

На пути к машине до Иваты донесся раскат грома.

* * *

Около часу дня Ивата вошел в гигантский лабиринт вокзала Синдзюку и купил билет на скоростной поезд «Асама-573» до Нагано. Чистые сиденья и комфортная температура в купе были в самый раз. Проводники поклонились ему и удалились. Воцарилась тишина.

Поезд тронулся. Ивата задумчиво смотрел на удаляющийся Токио. Вот мимо пронеслись пригороды с районами новостроек и искусственными озерами. Как правило, здесь проживала дипломированная молодежь, приверженная здоровому питанию и спорту. Когда-то Ивата был одним из них — давно, задолго до того, как отправился в эту поездку. Он не мог припомнить, когда в последний раз садился в этот поезд, да не слишком и хотел.

Городские огни, как прекрасны они.

Но вот и панельные кварталы остались позади, а вокруг — километры безжизненных полей под линиями электропередачи. Зеленеющие холмы на горизонте словно вздыхали о потерянной любви.

* * *

В Нагано Ивата первым делом купил вечернюю газету и совершенно безвкусный готовый завтрак. Впрочем, аппетита у него не было. На старом поезде, лишенном всякого винтажного очарования, он направился в сторону гор. Этот тихоход размеренно трясся по зеленой долине, затем стал пыхтя взбираться на поросший лесом склон.

Ивата смотрел в окно. В городишках по пути следования размеренно протекала своя жизнь. Вот женщина на светофоре почесала локоть. А вот дети рисуют на покрытой граффити стене. Пожилая женщина на скамейке провожает глазами пролетевший мимо целлофановый пакет. Посреди рисового поля беспомощно мигает аварийкой брошенная машина.

Около пяти вечера Ивата наконец добрался до цели — безликого городка у озера Нодзири. Он сел в единственное такси у станции и назвал адрес Института Накамуры. И снова безрадостные пейзажи за окном вдоль дороги-призрака: заброшенные фабрики, полуразрушенные предприятия — все под снос. Таксист с интересом слушал по радио новость о том, как какой-то частный банк разорил компанию, занимающуюся глубоководным бурением. Его руки в белых перчатках спокойно лежали на руле.

Через прозрачный люк автомобиля было видно, как сгущаются сумерки. Вдали строительные краны застыли в ожидании прекрасного будущего. Ивате вспомнился рекламный слоган:

ПОСТРОИМ БУДУЩЕЕ ВМЕСТЕ

Ивата попросил водителя высадить его возле магазина, ему нужно было купить фруктов и пару теплых носков. Пожилая продавщица с улыбкой спросила:

— Навещаете своих?

Он кивнул ей в ответ и вышел. Подъем к зданию больницы был пологий и долгий. Несмотря на то что было холодно, Ивата успел вспотеть, пока добрался до главного входа. Девушка-администратор его сразу узнала и повела по коридору, осторожно ступая по свежевымытому полу.

— Простите, что напоминаю, но, кажется, вы уже семь недель не вносили плату…

— Прошу прощения, очевидно, я ошибся в расчетах. Как только вернусь в Токио, я все улажу.

Администратор кивнула, словно извиняясь.

— Она на улице. Сюда, пожалуйста.

Поблагодарив девушку, Ивата направился в большой ухоженный сад. В дальнем его конце пациенты сажали цветы. На легком ветерке покачивались фламинго и слоны из папье-маше и крутились разноцветные вертушки. Через открытое окно доносились вокализы какой-то женщины. На другой стороне сада, где начиналась рощица, Ивата увидел ее. Она лежала в шезлонге, прикрытая одеялом.

Городские огни, как прекрасны они.

При виде Клео у него сжалось сердце. Впрочем, так было всегда, однако теперь к его ощущениям добавились новые нотки.

Я счастлива с тобой. Прошу тебя, скажи.

Он пододвинул пластиковый стул и сел рядом. Клео было тридцать с хвостиком, как и Ивате, ее светлые волосы недавно остригли шапочкой. Ее кожа стала бледнее, чем он помнил, а синие глаза уставились вдаль.

— Привет, — сказал он по-английски.

В кроне дерева над их головами без умолку щебетали птицы.

Я иду, иду, качаясь, словно челн в твоих руках.

Он робко взял ее за руку. Его губы дрожали. Из ее руки, такой маленькой, тепло ускользало, словно из камешка, поднятого на пляже.

Я счастлива с тобой. Прошу тебя, скажи.

Испугавшись, что причинил ей боль, Ивата выпустил ее руку.

— Я принес тебе фруктов. И носки. Они вечно теряются.

Он поставил корзинку рядом с шезлонгом. Она ничего не сказала.

— Попрошу вышить на них твое имя. Тогда уж не спутают.

Она все смотрела на горизонт, словно этого занятия должно было хватить до конца жизни.

— Клео, ты кажешься сильной. И… здоровой.

Я счастлива с тобой. Прошу тебя, скажи мне слова любви.

Ивата зарыдал, зарывшись лицом в ладони.

Сучья жизнь. Сучья жизнь.

* * *

Ивата вернулся домой во втором часу ночи. В прихожей пришлось пробираться через детские велосипеды, стопки газет, швабры. Встроенные часы микроволновки окрашивали квартиру в зеленоватый цвет. В углу громоздились коробки с вещами. Он отвел взгляд. Все равно скоро он их увезет. Но не завтра.

Качая пресс, Ивата смотрел телешоу «Говорим по-английски». Ведущая с фальшивым энтузиазмом похвалила участников за их произношение, просто чудовищное. Слово дня:

Неожиданный

Ивата выключил телевизор и разложил на полу фу-тон, купленный по дешевке. Укладываясь, он потянулся к окну, чтобы приоткрыть штору. Внизу сверкал неоновый Токио. Вечная суета предпринимательства, каждый метр площади стремится к захвату и освоению. Низко нависали тяжелые тучи — Ивата затруднился бы определить их цвет. Стараясь не думать о Клео, он закрыл глаза, надеясь, что снов не будет.



Глава 2

Нелегкая работа

— Я просто о том, что в любой другой стране, сменись там за четыре года четыре премьер-министра, наступил бы кризис.

— Он ведь еще работает!

— Пфф! Это всего лишь вопрос времени. Хотя, сказать по правде, Японии кризис не грозит. Очередная отставка приведет к тому, что политический двигатель так и будет крутиться вхолостую. Кого это заботит?

— Это называется политической апатией.

— Именно. На последних выборах явка была меньше 50 процентов. Как мы собираемся что-то изменить, если половину населения Японии ничего не трогает!

— Но, может, с этим просто вообще ничего нельзя поделать, и дело не в отсутствии интереса к политической жизни…


Глядя сквозь шторы на мрачный рассвет, Ива-та представил, как жители Токио по всему городу убавляют звук радио. И не потому, что обсуждалась неинтересная тема — раздражало самодовольство ведущих. Один орет на другого, что тот с ним не соглашается, — но в том-то и дело, что вести себя так они должны по условиям контракта.

— Как их заинтересовать? Вот возьмем школьников. Их не учат спрашивать «почему», не учат возражать, отстаивать свою позицию в споре. Они как губки — просто впитывают все, что им в голову вложат. Есть неординарные? Давай их в бейсбольную команду. Пусть там ищут свое место в жизни. Вот и выходит, что каждый японец с детства со всем соглашается — лишь бы согласиться…

Ивата переключился на местную частоту.

— В Токио пять часов утра, и, если вы только что присоединились к нам, напоминаем, что сегодня наш разговор идет об одной из наиболее активно развивающихся в последнее время религиозных организаций Японии — о «Тэте». Одни говорят, что она несет людям свет, обогащающий их жизненный путь, другие — что она просто занимается мошенничеством ради обогащения. А кто-то зашел так далеко, что считает ее культом. Что думают об этом наши радиослушатели? Задавайте свои вопросы нашим гостям. Звоните прямо сейчас, будем рады услышать вас!

Ивата переключал станции, пока не остановился на новостях.

— В настоящий момент платформы железнодорожной линии Яманотэ[3] оснащены синими светодиодными лампами, специально разработанными в рамках программы сокращения постоянно растущего числа самоубийств среди пассажиров. Несмотря на отсутствие значимых научных данных о том, что использование подобных ламп способно изменить столь тревожную тенденцию, некоторые эксперты полагают, что синий цвет определенно может оказывать успокаивающий эффект. Передает Сумико Симосака.

Гудок поезда эхом отозвался в гомоне пассажиров, спешащих из только что прибывшего поезда, и в режущих слух объявлениях транспортной службы. Ивата любил подобные шумовые эффекты.

— В последние годы учащение случаев суицида в нашей стране происходило на фоне неблагоприятного экономического климата. — Голос у ведущей был детский, но боевой. — Печально, что снова и снова на платформах перегруженной линии Яманотэ совершаются такие трагедии. Какова же реакция руководства Восточно-Японской железнодорожной компании? По словам профессора Хироюки Харады из Национального исследовательского института, активного участника программы, синий цвет чаще всего ассоциируется с небом и океаном, именно поэтому он оказывает положительное воздействие на состояние людей, страдающих неврозами. Возникает вопрос, получим ли мы желаемый результат, притом что эффективность программы не нашла пока подтверждения, а денег в нее вложено уже немало? Мне удалось побеседовать с представителем Восточно-Японской железнодорожной компании.

В эфир дали фрагмент интервью.

— Господин Тадокоро, так как на данный момент нет ни одного неопровержимого доказательства, что замена осветительного оборудования поможет решить эту проблему, вы не боитесь, что при бюджете в 15 миллионов иен этот проект воспримется лишь как рекламный трюк?

В ответ послышался нервный смешок:

— Все очень просто. Люди гибнут, и наша обязанность — изменить эту ситуацию. Вот почему на всех 29 станциях линии Яманотэ внедрена новая система освещения. И это только начало. А 15 миллионов иен — сущая мелочь в случае успешного результата.

Вновь заговорил Симосака:

— Позиция вашей компании мне понятна, но к концу финансового года[4] жители Токио почувствуют на себе реальное положение вещей в экономике, оно их может и разочаровать. Не случайно пик самоубийств традиционно приходится на март. Судя по предварительным данным Национального полицейского управления, в 2011 году число самоубийств продолжит расти. Что же касается синего освещения, то пока неясно, какое влияние оно окажет на пассажиров То кийской железной дороги. С вами была Сумико Симосака…

Ивата выключил радио. Он принял душ, наспех побрился, надел темный костюм и старый черный галстук и вышел из дома.

Втиснувшись в автобус № 51, Ивата всю дорогу пялился на пассажиров, играющих в телефоны. Он сошел за одну остановку до станции Сибуя, миновал небольшой канал, притаившийся меж стоящих вплотную друг к другу жилых домов явно завышенной стоимости. Рестораны, ютившиеся здесь, выживали лишь благодаря дневным посетителям — офисным служащим. На стенах заведений красовались многочисленные граффити и ободранные объявления странноватого содержания:

DVD.

КОМПЛЕКСНЫЕ ОБЕДЫ.

ЛЕКАРСТВА

Токийский дождь отдавал зловонием сточных вод. Кроме того, в воздухе ощущался специфический запах сои и выхлопных газов.

Свернув на Мэйдзи-дори, Ивата уперся взглядом в здание полицейского участка района Сибуя. 15-этажное V-образное строение бежевого цвета скорее напоминало штаб-квартиру международной страховой компании, чем полицейскую контору. В потоке пешеходов Ивата пересек залитую дождем мостовую и поспешил к лестнице, ведущей к главному входу.

В замызганном вестибюле в ожидании своей очереди сидели с растерянным видом безликие посетители. Ходатайства родственников задержанных, жалобы молодых женщин на домогательства незнакомцев, заявления о краже велосипедов — хлеб насущный сотрудников отдела полиции. Обогнув очередь, Ивата подошел к стойке администратора и представился. Лысеющий полицейский выписал ему временный пропуск.

— Вам на двенадцатый. Лифты в дальнем конце холла.

Стены лифта пестрели объявлениями о розыске подозреваемых в преступлениях и пропавших без вести граждан. Огромный плакат инструктировал туристов о пошаговых действиях при обращении в полицию:

1. РАССКАЖИТЕ, ЧТО ПРОИЗОШЛО

Меня ограбили. — Доробо десю.

Я попал в аварию. — Котсю дзико десю.

2. НАЗОВИТЕ ВАШЕ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ

3. НАЗОВИТЕ ВАШЕ ИМЯ И АДРЕС

Из лифта Ивата попал в вибрирующую от телефонной болтовни и сигаретного дыма атмосферу просторного офиса. Галогеновые лампы придавали лицам неприятный болезненный оттенок. Всю заднюю стену занимала гигантская цифровая карта Токио, на которой тут и там вспыхивали огоньки, обозначавшие место происшествия. Город был темный, а огоньки красные. Под картой, подобно миганию уставших глаз, зелеными сигналами пульсировали ряды мониторов. Ивата уловил запах освежителя воздуха; но цветочному аромату было не под силу заглушить резкую вонь потных подмышек.

Все были погружены в работу, за исключением кучковавшейся в центре комнаты компании бездельников в скверных костюмах, что уставились на фотографии с места преступления. Самый высокий из них сжал губы и фыркнул.

— Да не гони ты, Хорибе. — Он говорил в нос, с невозмутимым видом. — При первой же возможности ты свое возьмешь.

Раздался дружный гогот, а сам Хорибе скривился в кислой мине. Ивата прошествовал мимо и в конце комнаты остановился перед дверью с табличкой

Старший инспектор Исао Синдо

Он решительно постучал и вошел. Кабинет инспектора оказался безликим квадратным помещением с опущенными шторами. Синдо, высокий мужчина лет пятидесяти с намечающейся лысиной, казалось, давно не мылся и не брился, не говоря уж о регулярных пробежках. Ивата поклонился и переложил пачку бумаг с одного из стульев. Синдо потер свой когда-то сломанный нос и уставился на гостя. Ивата словно не замечал его взгляда, продолжая осматривать комнату.

Ничего личного — ни фотографий, ни наград, ни детских рисунков, лишь картотечные шкафы, папки с документами да следы от кофейных чашек — что определенно вызывало уважение.

— Так, — начал Синдо усталым надтреснутым голосом. — Выходит, вы наш новый инспектор?

— Так точно, сэр.

— Ивата? — Он держал в руках личное дело Ива-ты, листая страницы.

— Так точно.

— В Штатах учились?

— Изучал политологию в Калифорнийском университете, потом прошел практический курс для сотрудников правопорядка в колледже Мирамар в Сан-Диего.

— Возможно, этого достаточно для американского копа. А что у вас имеется из местного опыта?

— Практика и аттестация в Национальном полицейском агентстве в Футю.

— Другие учебные заведения Японии?

— После окончания училища — нет, сэр. Все данные должны быть в моем личном деле.

— Я умею читать, Ивата. Но сейчас мы беседуем.

— Конечно, сэр.

— Скажите, вы вообще-то считаете себя японцем?

— Я родом отсюда, сэр. Мои родители тоже. На моем паспорте изображен цветок хризантемы — точно такой же, как на вашем. Я — японец, сэр, независимо от того, что я считаю.

Синдо хмыкнул и откинулся на спинку стула.

— Практический опыт полицейской работы?

— Четыре года. Полиция префектуры Тиба. Управление Тёси.

— Спокойная жизнь на побережье, а?

— Я работал в отделе убийств, сэр.

— И что же, случались у вас настоящие убийства? Самоубийства и аварии не в счет.

— Не раз. В том числе убийства на озере Хинума.

— Вели это дело?

Ивата кивнул.

— Да, припоминаю, что-то читал об этом в газетах. Громкая история. — Синдо замолчал, просматривая последние страницы дела Иваты, после чего спросил: — А потом вы взяли отпуск на… четырнадцать месяцев?

— Да, сэр.

— Это не мое дело — но это мое дело, понимаете? Ивата кивнул, и Синдо захлопнул папку. Он узнал все, что надо.

— Я должен спросить. Ты уверен, что Токио тебе по плечу? Чтобы продержаться в первом отделе, требуются стальные нервы. Это не возвращение к привычному — это подъем сразу на два-три уровня. Осознаешь это?

— Я готов, сэр. Уверяю вас.

Синдо потер пальцами губы.

— Ну ладно. Буду с тобой честен. Я не люблю парней, которых к нам переводят. Сотрудники первого отдела должны знать все нюансы работы, а не пускать пыль в глаза. — Синдо вздохнул. — Но у тебя отличное образование. Хорошие рекомендации от коллег из Тёси. И по-английски говоришь. И дела раскрывал. Это впечатляет, чего там.

Ивата взглянул на стопку толстых папок с делами на столе инспектора. Он заметил, что в пластиковом контейнере из-под еды полно салфеток, а единственным прибором, которым пользовался инспектор, был нож.

— Решено, — резюмировал Синдо, казалось, сам для себя. Затем поднял трубку телефона: — Сакаи? Зайдите ко мне, пожалуйста.

Он повесил трубку со вздохом, в котором Ивате послышалась затаенная досада.

Раздался стук в дверь, и в кабинет вошла молодая женщина лет под тридцать. На ней был серый костюм и ослепительно-белая блузка. Она словно не замечала своей красоты, а улыбка ее была дежурной. Ростом лишь немного ниже Иваты, на шее — тонкая золотая цепочка с бабочкой. Она быстро поклонилась, но Синдо замахал рукой:

— Садись, садись.

Когда она садилась, Ивата уловил аромат ее духов. Без цветочных нот, словно исключительно для формальности.

— Сакаи, это наш новый сотрудник, инспектор Ивата. Он будет вести расследование, а вы ему поможете. Добро пожаловать в отдел убийств, ребятки.

Она искоса взглянула на Ивату. Если она и обрадовалась, то никак этого не показала.

— А как же дело Такары Мацуу, сэр?

Голос у нее был неожиданно низким.

— Считайте, что «пропавших без вести» вы переросли. Этого придурка рано или поздно найдут в сточной канаве. Еще вопросы, Сакаи?

— Нет, сэр. Спасибо за доверие.

Синдо взял со стопки верхнюю папку, помеченную крупной надписью:

УБИЙСТВО СЕМЬИ КАНЕСИРО

Прежде чем передать дело своим сотрудникам, он направил в их сторону согнутый палец:

— Значит так, смотрите в оба. Будьте предельно осторожны. Это дело вел покойный Акаси — пока не звезданулся на хрен три дня назад с моста. Он был здешней легендой, так что держите марку. Кроме того, дело Мины Фонг обрушилось на нас с мощью цунами. Делайте все возможное и невозможное, но помощи от других отделов не ждите. Семья корейская, на первые полосы не тянет. Особенно когда в собственной квартире нашли труп секс-символа.

Он протянул папку через стол Ивате, который тут же принялся за чтение. Спустя минуту он спросил:

— Что, всю семью?

Синдо криво улыбнулся:

— Именно так, сынок. Это вторая, а может, третья степень тяжести. Ну, за работу! Их убили в ночь после Дня святого Валентина, так что вы уже опаздываете.

Ивата и Сакаи одновременно встали и поклонились.

— Рады стараться, сэр! — выкрикнула Сакаи.

— Хотелось бы надеяться.

Не удостоив партнера взглядом, Сакаи открыла дверь и пошла по центральному проходу офиса. Она уверенной походкой направилась к лифту, игнорируя взгляды коллег — видимо, давно привыкла. Группка мужчин вокруг кулера при ее приближении затихла. Когда они миновали эту компанию, мимо уха Иваты вжикнула резинка и отскочила от спины Сакаи. Она не замедлила шага, но Ивата заметил, как покраснело ее лицо. Обернувшись, он наткнулся на ухмылку самого высокого мужика. Землистого цвета кожа, безупречная короткая стрижка, влажные алые губы. При взгляде на Ивату его губы растянулись в улыбке — то ли в знак предупреждения, то ли насмешки. А за ними проглядывали собачьи клыки.


Господь — свет мой и спасение мое:

Кого мне бояться?


— Не теряешь времени даром! — гаркнул он.

Ивата отвернулся.

Сакаи ждала лифт, скрестив руки на груди. Двери открылись, и Ивата вошел в лифт вслед за ней.

На служебной парковке Сакаи подошла к будке охранника, показала значок и расписалась за машину. Это была темно-бордовая «тойота-краун».

— Она числится за тобой. — Сакаи бросила ему ключи. — Так что не лихачь.

Как только они выехали на Мэйдзи-дори, на них обрушился дождь. Сакаи нажала кнопку, и тусклая улица окрасилась в ярко-синий. Завыла сирена, и поток машин начал распадаться надвое. Ивата направлялся на запад, в сторону Сэтагаи.

* * *

Этот популярнейший район города в тот день словно вымер. Слышался лишь шум дождя, барабанящего по листьям деревьев. Улицы опустели. Где-то вдалеке в направлении центра города прогромыхал неторопливый поезд.

Ивата и Сакаи вышли из машины. Парковка представляла собой открытый участок, что вклинился между рекой Тама и полосой деревьев, служащей своеобразной границей университетской территории. Сакаи наглухо застегнула черный плащ и пошла вперед. Она вела его вниз по ступеням к самой воде. Ивата остановился.

— Сакаи.

— В чем дело?

— К этому времени место преступления должно быть оцеплено полицией, а свидетели опрошены. Все эти автомобили нужно проверить.

— Ты же слышал, что говорил Синдо о взаимодействии.

Ивата достал блокнот и записал номера трех машин со стоянки, после чего они двинулись в направлении юга вдоль берега реки, поверхность которой была усеяна не ко времени облетевшими лепестками вишни, пока не дошли до лестницы, ведущей к комплексу жилых домов, обнесенных оградой. Под дождем ежился несчастного вида полицейский; из-под надвинутой на лоб фуражки белым облачком вырывалось его дыхание.

— Простите, пресса не допускается.

Сакаи едва улыбнулась и вытащила свое удостоверение. Полицейский извинился, приподнял желтую ленту и открыл им ворота. Малахитовая муть луж образовала во внутреннем дворе хлюпающее болото. В брошенных касках скопилась вода. Строительная техника напоминала спящий скот. Однако броская вывеска гласила:

«Вивус констракшн» — ХОРОШАЯ ЖИЗНЬ

От комплекса осталось уже немного. Снос затронул все здания, кроме одного, самого дальнего. Сакаи чертыхалась, шлепая по грязи, но и не думала замедлить шаг.

— Догоняй, — бросила она через плечо. — Что ты топчешься.

Не считая внушительных размеров, дом семейства Канесиро являлся самой обычной двухэтажной бетонной коробкой, огороженной небольшим забором. Он сохранился в прекрасном состоянии, с гаражом и балкончиком на втором этаже. Этакий лакомый кусочек в отдалении от шумных улиц — настоящая городская дача, под нависающими кронами деревьев. Все шторы в доме были задернуты, а окна закрыты. Кроме одного.

Под навесом в длиннополых форменных дождевиках стояли двое полицейских, они изучали газетную статью, посвященную смерти Мины Фонг.

САМОУБИЙСТВО? ИЛИ НЕЧТО БОЛЬШЕЕ?

СЕНСАЦИОННЫЕ ПОДРОБНОСТИ ДАЛЕЕ В НОМЕРЕ!

У высокого худого копа напрочь отсутствовал подбородок, а коротышка с родинкой над бровью, видимо, красил волосы в рыжий цвет. Родинка подпрыгнула вверх, когда он увидел Сакаи:



— Вы кто такие?

Сакаи махнула удостоверением и стряхнула с брюк ошметки грязи.

— Отоприте дверь, — сказала она без всякого выражения.

Тот, что без подбородка, осклабился и вернулся к газете. Родинка покраснел. Облизнув губы, он спросил:

— Хотите сказать, что вы — следователи?

Как только Сакаи взглянула на него, он тут же осознал свою ошибку.

— А ты что подумал, разносчики пиццы?

— Да нет, я просто…

— Имя?

— Хатанака. Но…

— Значит, Хатанака. Я попросила тебя открыть дверь. Но по непонятной причине мы до сих пор дискутируем. Так что перехожу к угрозам. Но имей в виду, все это не для протокола. Зато касается твоей жирной задницы, камеры с бугаями и подгузников для взрослых. Надеюсь, ты улавливаешь, что подгузники твоего размера вряд ли найдутся.

Побледневший Хатанака кивнул. Сакаи повернулась к дылде и выдернула газету из его рук.

— А ты к той минуте, когда я тут закончу, оцепишь парковку и раздобудешь имена владельцев тачек, или останешься калекой. Знаю я десяток-другой плохих парней, которые с удовольствием врежут тебе по почкам — а потом подадут их мне на блюдечке. Мы поняли друг друга?

Оба испуганно кивнули.

— Славненько. Спасибо, офицеры. Пшли отсюда.

Дылда тут же затрусил к парковке, на ходу цепляя рацию. Хатанака вытащил из кармана ключи от дома. Ивата изо всех сил сдерживал смех.

— К моменту прибытия полиции дверь была закрыта?

— Да, сэр.

— Кто обнаружил тела?

— Бабушка по материнской линии.

— Где находятся тела?

— В распоряжении судмедэксперта.

Хатанака отпер дверь, и Сакаи уверенно вошла в дом, не заступая за линию, обозначенную на полу клейкой лентой синего цвета. За ней тянулся легкий шлейф пряного аромата. Поначалу легкий. Но через мгновение его накрыла терпкая с землистым привкусом волна, словно он содрал с грунта клок лесного мха и зарылся лицом в потаенные земные недра.

Я счастлива с тобой, прошу тебя, скажи мне.

— Инспектор! — Хатанака недоуменно хмурился.

— Да?

— Я говорю, могу ли я быть чем-то полезен.

Ивата прокашлялся, собираясь с мыслями.

— Во-первых, сообщите ваш номер телефона. Далее, проведите широкий опрос соседей. Я хочу знать, были ли у них долги, недоброжелатели, враги и так далее. И не забудьте про любовные делишки. Убийства произошли в ночь на святого Валентина. Шашни, старые сплетни, в общем, вы поняли.

— Да, сэр.

Хатанака нацарапал свой номер на клочке бумаги, поклонился и вышел, закрыв за собой дверь. В коридоре было сумрачно и тихо. Прихожая заставлена обувью. На стенах фотографии. Дом как дом.

Блажен тот, будь он царь или смерд, кто находит мир в доме своем.

Ивата стоял рядом с Сакаи, которая быстро пролистывала дело.

— Ну что, готов?

— Готов.

— Отлично. Итак, Фред Флинтстоун был обнаружен наверху, в спальне. Тела остальных — здесь, — она махнула в сторону гостиной.

— Хатанака сообщил, что дверь была заперта.

— Вероятно, у убийцы был ключ. Или они его знали.

— Однако наверху открыто окно, а на входной двери отпечатков пальцев не нашли.

— Значит, он был в перчатках. Поздравляю, есть первая зацепка. Приступим?

— Да, мэм.

— Сначала дамы, — с этими словами она распахнула дверь гостиной.

Ивата закрыл глаза, сделал глубокий вдох и вошел внутрь.

Я иду, иду, качаясь, словно челн в твоих руках.

Комнату освещало множество ламп. Тела убитых успели унести, но тошнотворный запах все еще наполнял воздух. Ивата хорошо его знал. Запах разлагающейся органики — белков, жиров и углеводов. Трупный смрад. Гнилостная жижа, вытекающая из кишок вследствие постепенного разрушения соединительных тканей. Словом, хлеб насущный первого отдела.

— Как живописно. — Сакаи кивком указала на гигантское кровавое пятно на стене. — Этот урод Пикассо из себя корчит, что ли?

— Ты хотела сказать, Поллока.

— Кого?

— Неважно.

Ивата переступил через пропитавшуюся кровью школьную тетрадку. Капля крови приземлилась на кончик носа улыбающейся модели, красовавшейся на обложке журнала «Домашний очаг». На подоконнике, безвольно опустив листья, умирал маленький бонсай. Сакаи кивнула на три отчетливых, уже потемневших кровавых пятна на ковре.

— Знакомься: Вилма, Бам-Бам и Крошка Пебблс.

Она молча передала ему несколько фотографий. Мать семейства лежала распластавшись на спине, со вспоротыми внутренностями и перерезанным горлом. Старший сын-подросток умер, сидя спиной к стене, с огромной раной в области живота. В углу скорчился труп маленькой девочки, со вздернутыми словно от немого ужаса перед смертью плечиками.

Городские огни, как прекрасны они.

— Думаю, схема такая. — Сакаи сжала руки так, что хрустнули суставы. — Убийца угрожает детям, мать ничем не может им помочь. Он убивает ее тут же, первой. Мальчик бросается на ее защиту. Он большой, сильный, возможно, ударил убийцу раз-другой. Так что первую ножевую рану убийца нанес ему защищаясь. Последней он убивает малышку, перерезая ей горло. Та забилась в угол от страха.

Ивата кивнул. Мертвые дети и гниющие трупы лишь часть их работы, такая же, как перегруженные перекрестки и полицейские отчеты.

— Отличный анализ, Сакаи.

Она проигнорировала комплимент, продолжая листать материалы дела.

— Наш Пикассо не оставил ни единого отпечатка.

— Идем дальше.

Они осмотрели подвальный этаж, там все было на месте. Поднявшись наверх, заглянули в ванную. Окно над унитазом было распахнуто, холодный ветер со свистом врывался в дом. Ивата опустил сиденье, и на нем обнаружился след грязного ботинка.

— Ведь об этом в деле ни слова?

Сакаи пожала плечами.

— По крайней мере, теперь мы точно знаем, как он сюда проник.

Они вышли в коридор и отправились в комнаты детей, где не нашли ничего необычного. Затем осмотрели балкон и подземный гараж. По всей видимости, у семьи не было автомобиля, несмотря на несколько масляных пятен на полу и старую бутылку с антифризом.

— Где же машина? — спросила Сакаи вслух.

— Гараж давно пустует. Они ее продали?

— Сейчас. — Ивата набрал номер Хатанаки. — Алло, это снова я. Такой вопрос, пробейте-ка мне машину, зарегистрированную на имя Канесиро. Возможно, у них были финансовые проблемы, и они ее продали. Или заявляли об угоне. Дайте знать, как только выясните.

Когда Ивата отключился, Сакаи подмигнула ему:

— Быстро соображаешь.

— Что там осталось? — спросил он в ответ.

— Кабинет и спальня родителей.

— Тогда пошли.

Они снова поднялись наверх. Дверь кабинета была распахнута настежь. Слева от клавиатуры включенного компьютера стояло ведерко растаявшего мятного мороженого.

— Странно, — тихо произнес Ивата.

— Возможно, он решил подкрепиться. После тяжелой работы.

— Не видно ложки.

Сакаи передала ему папку с делом, уселась перед компьютером и, натянув резиновую перчатку, открыла историю поиска.

— Надо же! — Она почесала затылок. — Да он просидел в сети несколько часов.

— Это точно он?

— Сайты открывали намного позже времени смерти. Театральные новинки, новости бейсбола и, наконец, поиск рейсов в Корею. В деле нет ни слова о проверке компьютера, но, думаю, нашим гениям стоит минут двадцать здесь покопаться.

Ивата отрицательно покачал головой:

— Концы не сходятся, Сакаи. Он убивает целую семью, не оставив отпечатков, и «забывает» удалить историю поиска?

— Хочешь сказать, ложный след?

Ивата пожал плечами:

— Ведь все остальное он явно спланировал.

Сакаи задумалась.

— Возможно. Слишком уж хитер наш Пикассо, мать его.

Ивата перелистывал дело.

— Тебе не кажется, что тут многого не хватает? Словно все сделано наспех?

— Неудивительно, учитывая случившееся с инспектором Акаси. Пошли взглянем, что там в последней комнате.

Из кабинета они направились к спальне, перед дверью которой обнаружили кровавое пятно. Они остановились, и Сакаи заговорила первой:

— Так. Фред лежит в постели. Предположим, неважно себя чувствует. Услышав звуки из ванной, выходит посмотреть. Почему он вышел? Почему не решил, что у жены просто несварение?

— Возможно, шум был громкий. След смазан, так? Может, убийца поскользнулся и упал.

— Не исключено. Как бы то ни было, хозяин дома выходит, видит Пикассо, и начинается драка. Убийца берет верх, выведя из строя основного противника, и теперь у него развязаны руки.

Ивата наклонился к кровавой луже.

— Отец был тяжело ранен, но нам известно, что он умер в спальне.

— И что же?

— Если он был в сознании, он мог слышать, как тот внизу разделывается с его семьей.

— Господи, как я люблю свою работу. — Сакаи сморщила нос. — Готов?

Ивата кивнул, и Сакаи открыла дверь в спальню. Повсюду была кровь Цунемасы Канесиро.

Городские огни, как прекрасны они.

Ивата знал, как совершаются убийства. Знал он и что бывает после смерти. Кремация отца займет девяносто минут. Кремация сына, Сейдзи, приблизительно столько же. Такако, жену главы семейства, кремируют за сорок пять минут. Ну а шестилетнюю Хану — минут за двадцать. Для кого-то — полдня работы, не больше.

Ивата смотрел на закат за скалистыми вершинами. Смотрел на камни внизу. На мгновение его охватила оторопь.

Я счастлива с тобой, прошу тебя, скажи.

— Ивата, что с тобой?

— Все в порядке. — Он взял себя в руки. — Здесь темновато.

Сакаи разглядывала пятно крови на кровати. Ива-та распахнул шторы, впустив в комнату яркий свет.

И тогда увидел.

Сакаи пока ничего не заметила. Она сосредоточила все внимание на снимке трупа отца. Множество колотых ран, и это уже после первого нападения в коридоре. Похоже, Фред стал для Пикассо музой.

На фотографии между ребер несчастного виднелось глубокое отверстие.

— Он вынул из него сердце, — шепотом произнес Ивата, все еще глядя на потолок. — Это ритуальные убийства, Сакаи. Сердце — это знак. Видишь, он вырезал только сердце хозяина дома, мужчины. У остальных не тронул.

— Ритуальные убийства? А ты не преувеличиваешь? Может, он убил из-за денег или из мести. А может, мы имеем дело с психом, который увидел открытое окно и решил воспользоваться случаем. Не молчи!

Вместо ответа Ивата указал на потолок. Сакаи прикрыла рот ладонью:

— Ни хрена себе!

На потолке жирными мазками было изображено черное солнце.

Глава 3

«Я рядом»

Как всегда в обеденное время, кафе «Дутор» было набито битком. Болтливые домохозяйки, ахающие и охающие над своими чашечками кофе, офисные работники, без аппетита жующие пончики. Сакаи потягивала какао, изредка покачивая головой. На столе лежали распечатки из истории веб-поиска убийцы с домашнего компьютера Канесиро.

— Тот факт, что он не забронировал рейс через их компьютер, не означает, что он не сделал этого позже. Может быть, по телефону. Ты думаешь, стал бы такой урод тратить добрых двадцать минут на поиск рейсов в Сеул, если бы не собирался туда лететь?

— Думаю, стал бы. — Ивата нервно покусывал ноготь и постукивал ногой, глядя на черное солнце, которое перерисовал себе в блокнот.

— Зачем?

— Возможно, потому, что знает, будь у нас логичное объяснение, мы пойдем по этому следу.

Сакаи рассмеялась:

— Значит, ты и вправду бывший коп.

— Забронировав рейс с компьютера Канесиро, он раскрыл бы свое имя, что для него равносильно смертному приговору.

Сакаи слизнула капельку какао с верхней губы.

— Может, он был не в себе после убийства целой семьи? А может, смылся, потому что его спугнули?

Теперь Ивата не согласился:

— Он совершил все убийства около десяти часов вечера, а к восьми утра успел прикончить еду из их холодильника, решить судоку в их газете, послушать их диски и поискать рейсы в Корею на их компьютере. И ты думаешь, преступника, который зарезал ребенка и вынул сердце из груди его отца, напугал бы звук хлопающей двери?

Сакаи немного подумала и знаком попросила официанта повторить. Ивата покачал головой:

— Или его вывели из себя настойчивые звонки бабушки.

— Возможно. Но заметь, он покинул дом средь бела дня, совершенно уверенный, что никто его не узнает.

— Я просто хочу сказать, что, если он надел перчатки и нарисовал какую-то хрень на потолке, это не значит, что он гений.

Сакаи принесли какао, и она бросила в чашку горстку печенья.

— Сакаи, не боишься потерять зубы?

Она презрительно сощурилась и продолжала с удовольствием потягивать напиток.

— Продолжай. Что же превращает его в выдающегося злодея?

— По статистике, гениальных преступников рождается один на миллион. Но может оказаться, что наш убийца не вписывается в эту схему.

— Да хрен бы с ним. Твой мозг явно без дефектов, да и я не тупица.

— Меня беспокоит не его интеллект, Сакаи. Самое страшное, что, насколько я могу судить, он не оставил после себя ни единой улики. Одержимость, дотошное планирование и хладнокровная решимость осуществить свои фантазии — наплевав на последствия. Почерк серийного убийцы.

— Но с чего ты взял, что он маньяк? Убита пока одна семья.

— По определению ФБР, один из признаков серийности — четыре или пять жертв. Формально он соблюден.

— Ты служил в ФБР?

— Нет. Это стандартная квалификация. Мы изучали это на стажировке.

— Почему ты так уверен, что он проявит себя еще?

— Этот символ, он не просто так его оставил. Это своеобразный знак качества его работы, его убеждений. Манифест. Вот ты называешь его Пикассо. Художник не оставляет автограф на картине, если не собирается писать еще.

— Что же означает этот символ?

— Понятия не имею. Но я знаю, что он хотел нам сказать.

— Что же?

— «Я рядом. Я еще не закончил».

Сакаи допила свое какао и теперь собирала ложечкой остатки печенья. Ивата тоже допил кофе и заплатил, не забыв сохранить чек — расходы им компенсировали, и он надеялся получить свои деньги назад. Дождик еще моросил, но Сакаи все равно поспешила к машине. Ивата сел за руль, и они поехали в Центр судмедэкспертизы. Пока они ехали по скоростной автостраде, Сакаи снова погрузилась в папку с делом. Вскоре зазвонил ее телефон, и она ответила без приветствия:

— Хорошо, спасибо. — Захлопнув крышку мобильного, она сказала: — Это с девятого этажа. Они не могут извлечь ДНК из мороженого. Отпечаток ботинка слишком смазан для анализа. Ясно только одно: у убийцы большой размер обуви. Сорок третий.

Ивата поднял взгляд:

— Сорок третий?

— Похоже, мы столкнулись с гигантом, — усмехнулась она.

* * *

Токийский Центр судебно-медицинской экспертизы занимал одно из крупнейших зданий в Бункё — высокая Г-образная конструкция, отбрасывающая тень на детскую площадку через дорогу. Стены вестибюля были увешаны впечатляющими статистическими данными.

ЕЖЕГОДНО

В НАШ ЦЕНТР ПОСТУПАЕТ 20 % ТЕЛ

УМЕРШИХ В ТОКИО


ОСУЩЕСТВЛЯЕТСЯ БОЛЕЕ

13 000 МЕДИЦИНСКИХ ЭКСПЕРТИЗ


ПРОВОДИТСЯ БОЛЕЕ 2650 ВСКРЫТИЙ


Ивата знал, что этим утром проведено по меньшей мере четыре вскрытия.

У стойки регистратуры Сакаи показала свой значок, и их провели через служебную дверь. На лифте они спустились в цокольный этаж. Когда двери лифта открылись, их встретила невысокая женщина средних лет в медицинском халате, с волосами, забранными в хвост, с надписями ручкой на тыльных сторонах обеих ладоней и желтыми от табака кончиками пальцев.

— Я доктор Игути. Вы насчет той семейки, да? — спросила она прокуренным голосом.

— Да. Я Сакаи, это Ивата.

— Вы рано пришли. Обычно здешние клиенты являются с опозданием. — Детективы переглянулись. — Простите — профессиональный юмор.

Она пошла вперед.

— Они здесь четвертый день, я уж думала, никто за ними не придет.

— Случилась задержка в связи со сменой группы расследования.

Игути подняла бровь, но промолчала.

Она привела их в большую, сияющую чистотой прозекторскую с бежевыми стенами и металлическими столами.

Городские огни, как прекрасны они.

Длинные ряды галогенных ламп заливали помещение ярким светом. На металлических столах не было ни пятнышка. На четырех из них покоились тела членов семьи Канесиро.

— Что ж, — начала Игути, — думаю, можно смело квалифицировать это как убийство. Все жертвы были зарезаны. Некоторые даже больше остальных. — Она с робкой улыбкой взглянула на собеседников. — Ваш предшественник обладал более развитым чувством юмора.

Игути небрежно ткнула пальцем в сторону Цунемасы и Сейдзи Канесиро, словно показывала новым жильцам электросчетчики:

— И отец и сын боролись с убийцей, но ни на одном нет чужой крови, под ногтями тоже ничего.

Отец с сыном были похожи, хотя первый пострадал гораздо серьезнее. Его вспороли, словно рыбину. С левой стороны, под нижним ребром, откуда преступник вытащил его сердце, зияла большая дыра. Его веки были порваны, со лба свисали бледные полоски кожи.

— Судя по характеру ран, ваш убийца левша. А учитывая повреждения костей в местах ударов и то, как он ловко добрался до сердца, он невероятно силен.

Доктор махнула в сторону тел матери и дочери, явно без интереса:

— Надо добавить, что ни одна из жертв не подверглась сексуальному насилию.

У девочки были длинные ресницы, рот приоткрыт, а щеки покрывала восковая бледность. Под маленьким подбородком тянулся длинный глубокий порез, изогнутый словно в улыбке.

— Доктор, а что скажете об орудии убийства? — спросил Ивата, отводя глаза от неподвижного бледного тельца.

Та загадочно улыбнулась:

— А вот это очень интересно, инспектор. Как правило, мы можем сказать многое о конкретном типе лезвия, о модели ножа и так далее. Каждый нож оставляет некий след, особые приметы.

— Но это не наш случай, так?

— У нас обширная база, но должна признаться, эта семья была зарезана предметом, с которым я еще не сталкивалась.

— Простите, доктор, что вы имеете в виду?

— То, что все они были убиты ножом, которые не продаются в Японии. Раны слишком точные, нанесенные чем-то очень острым.

— Возможно, это разновидность скальпеля?

— Нет, раны слишком большие для скальпеля. Их могли нанести чем-то вроде мачете. Возможно, небольшим мечом.

Ивата и Сакаи снова переглянулись. Доктор заговорила снова, Сакаи стала делать пометки в своих записях.

— Результаты анализов крови, мочи и содержимого желудков будут готовы завтра утром. На всех телах есть следы какой-то черной субстанции вроде сажи. Больше всего — на теле отца; ею испачкан указательный палец левой руки, хотя он правша. Возможно, против его воли.

— Черное солнце, — прошептал Ивата. — Отца заставили нарисовать его.

Доктор Игути вывела их из прозекторской.

— Вот что. Как бы выразиться поделикатнее…

— Похоронами занимается бабушка со стороны матери, — перебила Сакаи. — Тела должны забрать завтра до полудня.

— Хорошо. Мы работаем с 8:30. К этому времени я подготовлю для вас отчет.

— Вот мой номер. — Ивата вырвал листок из блокнота и протянул Игути.

Детективы поклонились и направились к выходу из здания. Когда они садились в машину, у Сакаи зазвонил телефон.

— А, это ты… Да? Прекрасно. Имя-то у тебя есть? — Она прижала телефон плечом и что-то записала. — Ладно, еще что-нибудь узнал? В 2010-м? Так, отлично. А твой дружок уже обработал номера машин на парковке? Нет, это меня не интересует. Значит, сейчас два часа дня. Я перезвоню в пять и хочу услышать имена. Твой дружок не отвечает, и ты в ответе за его косяк. Тебе все ясно? — На лице Сакаи мелькнула злорадная улыбка. — Кстати, Хатанака. Ты помнишь наш разговор? Просто учти, я — женщина, которая держит слово. — Она нажала кнопку отбоя. — Это тот придурок с родинкой.

— Хатанака?

— Именно. Сообщил две вещи. Во-первых, у семьи была машина. «Хонда-одиссей» 2010 года. Информации о продаже или угоне нет.

— Тот, кто ее позаимствовал, точно наш клиент.

— Согласна. А во-вторых, Хатанака через соседей узнал одно имя. — Она развернула перед ним блокнот.

— Кодаи Кийота, — прочел Ивата вслух.

— Все знали, что у него с Канесиро были напряженные отношения. Очевидно, он связан с девелоперской компанией, которая занимается сносом домов в этом районе.

— Он хотел их выселить, а они уперлись?

— Очень может быть. — Она пожала плечами. — Но вот что важно, в прошлом он был одним из громил в якудза. И это не все: по данным из нашей базы, его рост — 188 сантиметров.

— В таком случае нужно его найти. Я высажу тебя у главной конторы. Как только найдешь его, позвони мне.

— А ты куда?

— Отец семейства работал в колл-центре в Кейотамагаве, а мать в университете неподалеку. Поговорю с коллегами, вдруг что-то узнаю.

Сакаи зевнула и взглянула на него:

— А сам ты откуда?

— Из Миямы. Деревушка поблизости от Киото.

— Говорят, ты жил в Америке.

— Провел там какое-то время в молодости. Окончил колледж. А ты откуда?

— Из Канадзавы.

Ивата рассмеялся.

— Что тут смешного?

— Мне сложно представить, как ты задумчиво бродишь по парку Кэнрокуэн[5]. Ты правда там выросла?

— Там я стала полицейским.

Ивата искоса взглянул на нее. Она покусывала губу и глядела в окно. По обе стороны шоссе мелькали корпуса дешевых гостиниц. Клетушки для любовников на час соседствовали с унылыми и дорогими жилыми кварталами.

Я счастлива с тобой.

— А что за чувак был там утром? Когда мы шли к лифту.

— Кто? — рассеянно спросила она, не отрывая глаз от окна.

— Тот, что стрельнул в тебя резинкой.

Она повернулась к нему и с минуту изучающе разглядывала.

— Его зовут Морото.

— Что ему надо?

— Морото, он… Слушай, держись от него подальше.

Загорелся зеленый в направлении центра Сэтагаи, и Ивата свернул с шоссе.

— Конечно, по одежке не судят, но сдается мне, этот Морото — полное дерьмо.

Он отвернулась к окну.

— Знаешь, Ивата, для парня из области Кансай ты не такой уж придурок.

Они впервые улыбнулись друг другу; остаток пути до управления полиции Сэтагаи прошел в молчании.

* * *

Компания «Хеппи Клауд коммуникейшнз» располагалась на втором этаже невысокого дома в тени здания многоуровневой парковки. Пройдя по безлюдной улочке мимо корейского ресторана и крохотной зубной клиники, Ивата оказался у входа в офис. Он нажал на кнопку, и ему открыл толстяк в грязной кофте. Ивата показал свой значок.

— А, вы, наверное, по поводу Канесиро?

Ивата кивнул.

— Я Нива, менеджер. Пойдемте, я покажу вам его стол.

Ивата прошел за ним в помещение без окон с желтыми стенами и растениями в пластиковых горшках. Около тридцати сотрудников сидели каждый в своей кабинке, увлеченные телефонными разговорами. Молодой человек с длинными волосами и мягким выражением лица взглянул на Ивату и тут же отвел глаза. Вскоре он встал и вышел из комнаты.

— У Канесиро были здесь недоброжелатели, господин Нива?

Вместо ответа тот фыркнул и обернулся. Его плечи усыпала перхоть.

— Что? Да он едва с кем словом обменивался. Он занимался компьютерным обеспечением и почти не общался с сотрудниками. «Доброе утро» да «до свидания», вот и все. Вот его кабинет.

Нива театрально постучался.

— Кажется, никого.

— Я вас не задерживаю, господин Нива.

Осматривая тесную комнатку, Ивата отмечал для себя детали. Она находилась в глубине главного помещения и имела смежную дверь с кабинетом Нивы. Окно с задернутыми шторами выходило в проулок. Отодвинув занавеску, Ивата глянул вниз: разбросанный мусор, прошмыгнувший кот да неизвестно откуда взявшийся мегафон.

Прежде чем включить компьютер Канесиро, Ивата надел перчатку. Минут двадцать он изучал его почту, но не нашел ни намека на какой бы то ни было конфликт, не говоря уж о ключе к разгадке убийства. Он прочесал жесткий диск — только рабочие материалы. Ивата заблокировал компьютер. На семейном фото, стоявшем на столе, все четверо участников пикника улыбались в лучах заходящего солнца.

Прошу тебя, скажи.

Ивата поискал в ящиках стола, но и там ничего существенного найти не удалось. Однако на полу под крутящимся креслом остались потускневшие от времени кровяные кляксы.

Наверное, из носа. А может, не из носа?

На двери с внутренней стороны болтался на крючке плащ, карманы которого оказались пустыми. На стене висел небольшой календарь — сувенир из местного корейского ресторана. Просматривая его неделя за неделей, он не заметил в записях ничего необычного — назначенные встречи, школьные собрания, семейные мероприятия. Он пролистал его почти до конца, когда увидел приклеенный к странице «4 января» листок:

Встреча с И.

Ивата вышел из кабинета, поблагодарил Ниву и покинул колл-центр. Он заглянул в ближайший круглосуточный магазинчик, купил пару рисовых шариков и банановый напиток. Потом сел в машину и, наскоро перекусив, позвонил Сакаи.

— Да? — В ее голосе слышалось нетерпение.

— Сакаи, это я. Был в офисе папаши. Возможно, это тупик, но я хочу, чтобы ты кое-что проверила.

— Минутку. — Было слышно, как она копается в сумке. — Продолжай.

— Четвертого января этого года Цунемаса Кане-сиро собирался встретиться с неким И.

— Это все?

— Кийота — неплохой кандидат на убийцу, но в этом заезде нам нужна вторая лошадка. Хатанака пусть занимается своим делом, обходит соседей. Если попадется имя или фамилия на «И», сразу звони мне.

Сакаи вздохнула:

— Что до Кийоты, пока не удалось его найти — он словно испарился. Но есть и хорошая новость. Он сидел по обвинениям в насильственных действиях, связанных с якудза. И не только: он имеет отношение также к «Ниппон Кумиай». Слыхал о них?

— Кажется, националистическая партия.

— Да. Похоже, этот Кийота из шкуры вон лез, лишь бы засветиться. Да, чуть не забыла. Один из строителей видел рядом с домом наутро после убийства какого-то мужчину. Вроде тот разговаривал сам с собой.

— Ладно, я понял. Еще одно. Добудь-ка допуск к счетам Канесиро с начала этого года. В деле об этом ни слова, и это странно. И чуть что подозрительное — сразу звони.

— Кажется, я говорила, что ты не придурок? Явно поторопилась.

— Встретимся в конторе через час.

Ивата отключился.

Он уже собрался отъехать, как в окно машины постучали. Он вздрогнул. Это был длинноволосый парень из колл-центра. Ивата опустил стекло.

— Да?

— Вы из полиции? Насчет Канесиро?

Ивата кивнул.

Парень осторожно оглянулся.

— Нива сказал, что в офисе не было никаких происшествий, так?

— А в чем дело?

— Была тут одна… Молоденькая. Не знаю ее имени. Но у нее был зуб на Канесиро. Она часами стояла перед офисом и кричала в мегафон какой-то бред: «Тараканы! Тараканы! Смерть тараканам!»

— Но почему?

— Она знала, что он кореец. Видимо, сдвиг на почве расизма. Столько в ней было злобы… Никогда такого не видел. Несколько раз вызывали полицию, она убегала, но потом возвращалась. И вот примерно месяц назад Нива приказал Канесиро выйти к ней и решить вопрос раз и навсегда. Тот пошел и вернулся с глубокой раной на руке.

— Говорите, молоденькая?

— Да, не больше восемнадцати. Скорее лет шестнадцать. Рост примерно метр пятьдесят. Красилась в блондинку.

— Ваше имя и телефон, пожалуйста. — Ивата вырвал листок из блокнота. — Я с вами свяжусь.

Парень быстро нацарапал что-то на листке, то и дело оглядываясь.

— Канесиро был хороший мужик. — С этими словами он отдал листок Ивате и ушел.

Глава 4

Ирисы

В половине четвертого Ивата припарковался у старого Олимпийского стадиона и направился к главному корпусу Университета Комадзава. У входа стояла датированная 1590 годом старинная каменная плита с высеченными на ней названием университета и девизом:

ИСИТНА. ЧЕСТНОСТЬ. УВАЖЕНИЕ. ЛЮБОВЬ

На спортивной площадке тренировалась команда регбистов; на груди у игроков красовалась эмблема университета — сорока.

Один — горе.

У стойки регистрации Ивата объяснил, что он расследует убийство госпожи Такако Канесиро. Девушка немедленно вызвала начальника хозяйственной службы. Не прошло и минуты, как явился пожилой толстячок в униформе. Когда Ивата предъявил свой значок, тот низко поклонился:

— Я завхоз, чем могу вам помочь?

— Госпожа Канесиро работала под вашим началом?

— Так точно, она была уборщицей. В основном на факультетах радиологии и делового администрирования.

— У нее было рабочее место?

— Нет, не было. Только шкафчик.

— Покажите, пожалуйста.

Толстяк повел Ивату по длинному, сверкающему чистотой коридору, затем вниз по лестнице к раздевалкам для персонала. Зайдя в тускло освещенную комнату, он указал на шкафчик у дальней стены, на полу перед которым лежал ворох увядших цветов.

Два — балаган.

На дверце висел увесистый замок, раза в два больше прочих.

— У нее были неприятности на работе?

— Нет, что вы. Она была идеальной сотрудницей. Не опаздывала, не болела. Прекрасный работник и чудесный человек… Это просто кошмар какой-то.

— Простите, но, если у нее не было проблем, почему на шкафчике такой большой замок?

— Видите ли… Был один случай в начале года. Такако пожаловалась, что кто-то влез в ее шкафчик.

У них над головой вздрогнул и загудел насос.

— Что было украдено?

— Это самое странное: только ее униформа. Но это бессмысленно, форму выдает университет. Обычная дешевая форма. Ее регулярно меняют.

— Как по-вашему, у нее были враги?

— Всегда такая тихая… Не представляю, чтобы у нее были враги. Кто мог желать ей зла?

— У вас есть ключ от замка?

— Да, конечно.

Он поискал в связке ключей нужный и отдал Ива-те. Раздался скрип, и замок открылся. Шкафчик был пуст.

Три — девчонка.

Четыре — пацан.

— Значит, госпожу Канесиро обворовали в начале года?

— Именно так.

— Не подскажете точную дату?

— Все записи у меня в кабинете.

Он повел Ивату по неосвещенному и пропахшему моющими средствами коридору, в темных закоулках которого, казалось, кто-то прячется. Кабинет завхоза кое-как вмещал стол, стул и стеллажи со скоросшивателями. Толстяк с кряхтением дотянулся до нужной папки.

— Вот он.

Он открепил файл, датированный январем 2011 года.

ЖАЛОБА ТАКАКО КАНЕСИРО

О ВЗЛОМЕ ШКАФЧИКА


Ивата записал дату.

— Полицию вызывали?

— Нет. Решили уладить все на месте.

— Вора нашли?

— Уволили молодую иранку, которая проработала здесь недолго.

— Она созналась в краже?

Завхоз нервно хохотнул:

— Видите ли, процедура была скорее… неформальной.

— А работу она потеряла тоже неформально?

— Несколько ее сослуживиц дали показания о ее ненадежности. Сама женщина не стала возражать.

Ивата кивнул:

— Иранская иммигрантка вряд ли отважилась бы. Менеджер побледнел как полотно:

— Инспектор, я вас уверяю…

Ивата только отмахнулся:

— Как ее зовут?

— Саман Гилани. Правда, я не уверен в произношении.

Ивата провел пальцем по странице, стараясь запомнить иероглифы.

— У вас работают люди с криминальным прошлым?

Толстяк задумался:

— Вполне возможно. Но я имею дело только с неквалифицированным персоналом, как видите. Теперь такие проверки не проводятся. К тому же все они работают у нас внештатно.

— Что ж, ясно. Благодарю за помощь.

Завхоз поклонился и проводил его до двери. Ива-та шел по коридору один. Никакого шуршания он не слышал, зато завывание насосов и свист пара усилились. Дойдя до лестницы, Ивата набрал номер Сакаи.

— Что еще? — рявкнула она.

— Слушай, в гонке новые лошадки. Ты в конторе?

— Да. Давай имена.

— Во-первых, Саман Гилани. Но надежды мало. — Он продиктовал имя по буквам. Сакаи молчала.

Пять — серебро.

— Итак, она иранка. Депортирована около двух недель назад. Сюда приехала в девяностых по соглашению о трудовых мигрантах, обратно не возвращалась. Ребенок от гражданина Японии. Похоже, малыш на попечении государства. Но как она связана с делом?

— Никак. А теперь проверь в общей базе, есть ли среди сотрудников Университета Комадзава люди с судимостью.

Ивата услышал перестук клавиш. Сакаи прищелкнула языком:

— Два попадания. Один был судим за неуплату налогов. С тех пор за ним значатся только штрафы за парковку. И некий Масахару Идзава. Тут целый букет: сексуальные домогательства, подглядывания в женских туалетах, кража нижнего белья. Адрес за последние три года не значится.

Шесть — золото.

Ивата уже был на полпути к кабинету хозяйственника. Он распахнул дверь настежь, так что толстяк вздрогнул от неожиданности.

— Масахару Идзава работает у вас?

— Д-да.

— Адрес!

— Хорошо, но…

— Я сказал, адрес.

Тот вытащил из папки единственный листок и протянул Ивате. На нем значился адрес Идзавы, номер его страховки и график работы. Ивата поднял глаза на завхоза.

— Сейчас его смена?

Мужчина кивнул, встревоженно моргая.

— Проводите меня к нему.

Давно толстяку не приходилось так быстро двигаться. Сзади спешил Ивата, чертыхаясь себе под нос. Они неслись по каким-то помещениям, по газонам, пока завхоз не указал пальцем на молодого человека, который склонился над чем-то в тени деревьев. Масахару Идзава в уединении окучивал куст ирисов.

Заметив их, он поднялся на ноги. Это был невысокий парень с какой-то девчачьей челкой, падавшей на один глаз. Униформа висела на нем, словно мальчишка нарядился в большую по размеру отцовскую одежду. С пухлыми губами, мелкими зубами и курносый, он выглядел подростком, которого заставляют трудиться. Ивата взмахом руки отпустил завхоза.

— Господин Идзава!

— Вы кто? — спросил тот тихим, но напряженным голосом.

Вместо ответа Ивата показал ему полицейский значок, и парень быстро опустил взгляд:

— А…

Ивата стоял в трех шагах. На миг он отвел от парня взгляд, чтобы убрать значок, но успел заметить, как тот резко сунул руку в карман.

— Эй, ты чего…

В ответ ему в лицо полетел ком грязи. Ивата пошатнулся, отряхивая землю с глаз. И тут Идзава с кряхтением обрушил ему на голову мотыгу.

— А, черт!!!

Парень удирал изо всех сил, но было ясно, что далеко ему не уйти. Он волочил ногу и отчаянно хромал. Ивата уже вскочил на ноги и — ругаясь, с кровавой раной на голове — бросился догонять беглеца-неудачника.

— А ну, стой!

Идзава обернулся, в его глазах отразилось отчаяние. Семь — секрет.

Ивата навалился на него всем телом.

Восемь — ничего нет.

* * *

Ивата сидел напротив кабинета для допросов на седьмом этаже полицейского управления Сэтагаи и прижимал к ране марлевый тампон. Через зеркальную стену он наблюдал за Идзавой, сидевшим за металлическим столом.

— Пора бы сменить повязку. — Сакаи подсела к Ивате, протягивая ему стаканчик кофе из автомата.

— Я в порядке. Горячий кофе представляет сейчас гораздо большую опасность, чем рана.

— Арест и травма, нанесенная мотыгой, да за один день — это рекорд.

— Шла бы ты домой, Сакаи.

Она тихо рассмеялась и отпила кофе.

— А у меня для тебя прекрасные новости.

— Да ладно.

— Похоже, ты мне не веришь.

Ивата откинул голову назад и, опершись на стену, прикрыл глаза.

— Это профессиональное. Ты нашла Кийоту?

— Нет. Зато занялась календарем. Похоже, мы нашли загадочного И. Есть один кадр по имени Идзири — местный ростовщик.

— Он ссужал деньги Канесиро?

— Он не стал с нами разговаривать. Так что я арестовала его за отказ от сотрудничества.

Сакаи протянула руку в сторону второй комнаты для допросов. Крупный бородатый мужчина в красном костюме, нервно куря, мерил шагами комнату.

— Какой красавец.

— Люблю стильных мужиков. Ну, погнали?

Ивата застонал. Сакаи бросила свой стаканчик в корзину для мусора. Она встала, кивнула охраннику, и дверь открылась. Ивата глядел, как она входит в комнату. Ее белая блузка смотрелась неуместно в замызганном помещении. Он увидел лицо Идзири, которое при виде женщины исказила ухмылка.

— Тебя ждет большой сюрприз, — тихо произнес Ивата.

Он снова закрыл глаза, ожидая, пока уймется пульсирующая боль в голове. Потом посмотрел в стаканчик с кофе и увидел свое лицо в черном круге.

— Тьфу ты.

Он швырнул стаканчик вместе с желто-алым тампоном в корзину и кивнул охраннику. Когда он входил в допросную, ему в лицо ударил жар. Идзава даже не поднял головы. Он сидел, обхватив себя за плечи, слегка раскачиваясь на стуле, — грустный мим за решеткой.

Ивата включил диктофон, произнес свое имя, дату и имя допрашиваемого. Сел напротив Идзавы и положил руки на стол. Оба молчали. Идзава жевал губу — это был единственный звук, нарушавший тишину.

— Кофе?

Парень помотал головой.

— Сигарету?

Тот снова помотал головой.

— Что ж, господин Идзава, я задам вам несколько вопросов и прошу вас, говорите правду. Это очень важно, вы понимаете?

Идзава не поднимал глаз.

— Понимаю.

Ивата кивнул:

— Вот и хорошо. Итак, во-первых, потрудитесь объяснить, почему вы от меня убегали. Вы запаниковали?

Идзава посмотрел на него:

— Не знаю.

— Вы же видели значок.

— Я не видел. Я испугался.

— Почему?

— Не знаю.

Ивата откинулся на стуле и потер переносицу.

— У вас в прошлом были неприятности с законом, верно?

Идзава моргнул и шумно задышал носом с видом обиженного подростка:

— Д-да. Но я…

— Идзава, вы убегали, потому что решили, что я пришел вас арестовать.

— Я ничего не сделал.

В голове у Иваты пульсировала боль.

— Вы ведь знали Такако Канесиро?

Идзава отвернулся, словно ему под нос сунули гнилой фрукт.

— Все ее знали.

— И вы знаете, что с ней случилось.

Кивок.

— И несмотря на это, увидев полицейского, вы решили, что пришли за вами.

Молчание.

— Идзава, вы должны понимать, что все это неважно выглядит.

Тот пожал плечами.

— Скажите, завхоз знает о вашем прошлом?

Парень закусил губу и яростно замотал головой.

— Ладно, давайте о другом. Вы знали иранку, Саман Гилани?

— Да нет.

— А ведь у нее был ребенок.

Взгляд в сторону.

— Она потеряла работу. И как безработную ее депортировали. А ее ребенок остался здесь, под опекой. Представьте, каково ребенку расти без матери. Хорошо это, по-вашему?

Идзава раскачивался на стуле все сильнее.

Ивата резко ударил ладонью по столу.

— Отвечайте, Идзава. Вы понимаете, что вы причинили вред этому ребенку? За что иранка лишилась работы?

— Не знаю.

— Не лгите мне! Не лгите. Говорите за что.

— За кражу.

— Так, значит… — Ивата снова откинулся на спинку стула и стал смотреть на лопасти вентилятора, словно карусель разгонявшего жаркий воздух. Он подавил в себе гнев. — Значит, за кражу.

— Отпустите меня!

— Идзава, вы сбежали потому, что это вы взломали шкафчик Такако. Признавайтесь! Вы украли ее трусы, так? Вот почему вы убегали. Говорите правду!

Идзава закрыл глаза, его губы были влажные, он трясся всем телом.

— Говорите, Масахару, и с вас снимут все подозрения. Признайте свою вину за судьбу несчастной иранки и ее ребенка. Признайте, что вы украли одежду Такако. Ну же, это были вы?

Робкий, детский кивок.

— Теперь скажите, почему вы это сделали. Зачем вам ее трусы? Чтобы дрочить на них?

Идзава поднял голову, его лицо пылало.

— Нет! — хрипло вскрикнул он.

— Тогда зачем?

— Я… просто хотел иметь что-то от нее. Но она такая аккуратная, никогда ничего не забывает, она не такая, как другие.

— Другие твои зазнобы?

— Нет!

— Она была не просто зазноба, не так ли? Масахару, не лгите мне. Вы любили ее, так? Вы любили Такако.

Идзава снова отвернулся, на лице — маска боли.

— Поэтому ты и убил ее, так? Тебе было мало нюхать ее трусики. Ты хотел воплотить свои фантазии. Но обломался, верно? Она отвергла тебя, мелкого уродца, и отказ распалил тебя. И ты решил отомстить ей и ее семье. Поэтому ты так усердно поработал над ее мужем?

Идзава вскочил на ноги, он рыдал.

— Нет! — взвизгнул он. — Нет!

— Сядь.

Идзава подчинился. Его лицо перекосила гримаса.

— Где ты был с 14 на 15 февраля?

— На работе, потом дома… Я не помню.

— Не помнишь, что было несколько дней назад? Масахару, есть свидетели, которые видели на месте преступления хромого мужчину — вроде тебя. У тебя был мотив, у тебя нет алиби, мы уверены, что если проведем у тебя обыск, то найдем улики, доказывающие твои преступные действия против одной из жертв. Я могу сейчас выйти отсюда и просто умыть руки. Как думаешь, что с тобой тогда будет?

Ивата расслабил галстук и потянул за другой конец вверх, изображая висельника. Идзава смотрел на него, трясясь от страха.

— Я ни за что не тронул бы ее. Я бы никого не тронул.

— И меня не трогал, да? — Он наклонился к Ид-заве, чтобы тот увидел рану. — Нападение на полицейского, парень. Бегство от полицейского. Вещи убитой в твоей квартире.

Идзава тихо плакал, опустив безвольные, словно увядшие стебли, руки.

— Я ее не трогал…

— Если ты не убивал ее, то что ты делал? — Ива-та наклонился ближе и погладил Идзаву по вспотевшим волосам. Тот закрыл глаза, то ли из благодарности, то ли от отвращения.

— Масахару, — прошептал Ивата. — Просто скажи мне, что ты делал?

— Я фотографировал. О боже. Я ее фотографировал.

— Где? Где, Масахару?

— В университете… Иногда в спортзале… И рядом с домом.

Ивата сел прямо и посмотрел на часы.

— Ты не убивал ее? И не трогал ее родных?

Идзава опустился на колени, у него по шее струился пот.

— Нет, нет, что вы! Я бы никогда не обидел Такако. Ивата выключил диктофон.

— Ладно, Масахару. У меня еще есть к тебе вопросы, и ты обязательно ответишь за свои проступки, — сказал он, указывая на свою голову. — Но пока ты свободен.

Все еще стоя на коленях, Идзава без конца шептал имя Такако и не переставая плакал.

— Похоже, тебе сегодня повезло, — сказал Ивата, поднимаясь.

Глава 5

Город тысячи городов

Сакаи стояла снаружи и курила, любуясь темнеющим горизонтом. Ивата вышел из главного подъезда и направился на ее огонек. Она проследила за ним взглядом, потом снова обратила глаза к бледной луне.

— Выглядишь ужасно, босс.

— У тебя острый глаз, Сакаи.

— Ты повторяешься. Пацан запел?

— Заливался соловьем. Но он не убийца. А что с Идзири?

— Он не впервые попал в полицию. Но я прижала его по полной.

— Ну, в этом я не сомневаюсь. Уверен, его впечатлили твои мягкие манеры.

Она улыбнулась, выпустила колечко дыма и протянула пачку Ивате. Тот прикурил от ее сигареты. Дым от их сигарет, смешавшись, исчез в темном небе.

— Он говорит, что знал эту семью и что отец даже пару раз интересовался условиями сделки, но в результате он не ссудил им ни иены.

— И ты поверила?

— Пришлось. Он ведет строгий учет, который готов представить, если мы придем с разрешением. Кстати, доступ к счету Канесиро я получила. Оказалось, 5 января он положил на депозит полтора миллиона иен.

— В день встречи с И. Интересно.

— Целая куча денег. Может, машину продал?

— Возможно.

— Во всяком случае, достаточно, чтобы оплачивать услуги строительной компании еще несколько месяцев.

— Достаточно, чтобы кто-то прикончил всю семью?

Сакаи пожала плечами и затушила сигарету.

— Пошли. Я отвезу тебя домой, — сказал Ивата, бросив сигарету.

— Ты вести-то в состоянии?

— Гонку не выиграю, но доставлю в целости.

— Тогда едем в Нисиадзабу.

Ивата сел за руль и уверенно повел машину в восточном направлении, следуя указателям городской трассы № 3.

— Кстати, — сказала Сакаи, откинув спинку сиденья. — У меня был разговор с Синдо. Он потребовал отчет — кто-то из управления наплел ему о нас. Он остался доволен.

— Синдо? Доволен?

— Это значит, что он не лопался от злости. Сказал, завтра ты можешь получить свой постоянный значок и табельное оружие. Похоже, он не спешит от тебя избавиться.

— Да я кровь пролил за эту побрякушку!

Сакаи устало рассмеялась:

— Получил от малыша совочком по башке.

Она закрыла глаза, и Ивата включил радио; с обоих сегодня хватило разговоров.

Прошло уже больше недели со дня смерти молодой актрисы Мины Фонг, но случившееся все еще покрыто тайной. Стали известны лишь некоторые подробности; очевидно, что агентство, занимавшееся ее карьерой, настояло на охране частной жизни ее родных. Желтая пресса, однако, полнится слухами о передозировке наркотиков и о предполагаемом расторжении контракта с продюсерской компанией на исполнение роли в популярном сериале «Поколение Черри». Ее бывший друг, поп-звезда Рики Нода, назвал смерть Мины «шоком и трагедией». Тело актрисы будет кремировано и захоронено на католическом кладбище Футю в пятницу.


Далее в новостях сообщалось о все более вероятной отставке премьер-министра и необычайно холодной погоде.

— Послушай, а кто ведет дело Мины Фонг?

— Морото.

— Он вожак стаи, да?

— Можно и так сказать. Он метит на место Акаси. Начальство его обожает.

Несмотря на позднее время, они постоянно попадали в пробки. Развязки и перекрестки казались щупальцами серого осьминога, освещаемыми белыми и красными огнями. По обе стороны шоссе поблескивали стеклянные бока призрачных бетонных зданий. Бесконечные рекламные щиты, бесконечные окна и пожарные лестницы. Бесконечный Токио.

— Я слышала одно выражение о нашем городе, — произнесла Сакаи. — «Токио — город тысячи городов».

— Ага.

— Как думаешь, может, просто одни из них хорошие, а другие — плохие?

— Возможно, Сакаи. У меня к тебе один вопрос.

— Угу.

— Что случилось с инспектором Акаси?

Сакаи открыла глаза и напряженно посмотрела на него.

— Акаси спрыгнул с Радужного моста[6]. Что тут сказать?

— Ты хорошо его знала? Она отвернулась к окну.

— Просто знала, и все.

Он взглянул на нее.

— Что?

— Да ничего.

— А что ты так на меня смотришь?

— Я не смотрю.

— Почему тебя так интересует Акаси?

— Есть у меня чувство, что он увидел там что-то такое, чего мы не заметили.

— Но об этом была бы запись в деле, разве нет?

Ивата молча проехал улицу Гайен-ниси-дори и свернул налево, не въезжая в квартал Нисиадзабу. Они миновали несколько посольств стран, где правят диктаторы и закон джунглей. Улицы пестрели маленькими барами и киосками с лапшой на три столика. Люди уже выстроились в очередь перед ночными клубами, проститутки закурили призывные сигареты, перед рестораном, оформленным в стилистике Тарантино, толпились туристы.

Ивата остановил машину перед многоэтажкой белого цвета. Она больше походила на недорогой курортный отель, чем на место обитания Сакаи. С другой стороны, представить себе, где она живет, было все равно что попытаться вообразить жилище инопланетянки. Она вышла из машины, потом обернулась и посмотрела на него. Шелестел дождь, и в воде отражались разноцветные огни. Они попрощались скупо, словно за день не случилось ничего особенного.

— Поезжай выспись, инспектор, — сказала Сакаи.

И ушла, постукивая измазанными грязью каблуками.

Я счастлива с тобой.

Прошу тебя, скажи мне слова любви.

* * *

Ивате снова приснился тот кошмар, где он падает. Он оставил на ночь окно открытым, и в комнату ворвался дождевой вихрь. В это утро свинцовое небо нависало еще ниже. Боль в голове больше не трубила сигнал тревоги, но, вставая с постели, он все же стиснул зубы. Подойдя к зеркалу, он раздвинул пальцами волосы, чтобы взглянуть на вчерашнюю рану, — и заметил у себя седину.

В его мысли ворвалась Клео, так что он споткнулся и схватился руками за раковину.

Она запустила пальцы ему в волосы, слегка впиваясь ногтями в кожу.

— Какие у тебя густые волосы…

Ивата хлестнул себя по щеке, сплюнул, задышал ровнее. Затем достал из полупустого шкафа белую сорочку и серый костюм. Одевшись, заварил себе кофе покрепче и проглядел утреннюю газету в поисках новостей об убийстве семьи Канесиро. Первая полоса была полностью посвящена вызывающим высказываниям премьер-министра и смерти Мины Фонг. В криминальной рубрике Ивата все же нашел небольшую статью, где говорилось об интересующем его убийстве в общих чертах. Упоминалось лишь имя отца, возраст детей был указан неверно. И ни слова о жестокости преступления или необходимости безотлагательного расследования; лишь скрупулезное перечисление фактов, словно речь шла не о гибели семьи, а о ценах на тунца. Ивата закрыл газету, и тут зазвонил телефон.

— Инспектор, это доктор Игути.

Ивата взглянул на часы: 8:32.

— Ах да, спасибо, что позвонили, доктор.

— Анализы крови, мочи и содержимого желудков всех четверых в норме, никаких отклонений. Но знаете, чья кровь обнаружена на лице отца? Индюшачья.

— Индюшачья?

— Представьте себе!

— Похоже, вы заинтригованы, доктор.

— Вот ведь странно, да?

— Что-нибудь еще?

— Да. Все жертвы вдыхали какой-то дым, возможно благовония.

— Интересно.

— Да, и черная субстанция на пальцах отца. Это самый обыкновенный древесный уголь. Проверьте, что скажут ваши криминалисты, но я почти уверена, что на потолке на месте преступления также следы сажи.

— Благодарю вас, доктор.

— Инспектор, еще одна деталь. Я прямо не знаю, что думать. На левом предплечье у отца след рассеченной раны, примерно три сантиметра. На момент убийства она уже затянулась.

— На этот вопрос я, пожалуй, могу ответить. Коллега Канесиро рассказал мне, что его преследовала какая-то девушка. Недели три назад между ними произошла стычка — и он вернулся в офис с порезом.

— Ну хоть это объяснилось. Рана нанесена не более трех недель назад и далеко не с такой яростной силой, как остальные. Но это странно. На него напали, но в полицию он не обратился. Разве это не подозрительно, инспектор?

— Нет, если в полиции к вам относятся как к грязи на своем башмаке.

— Хм. Что ж, тогда, пожалуй, у меня все.

— Спасибо, вы нам очень помогли.

— Ага. Ну, удачи! — бодро ответила Игути.

Ивата повесил трубку и выбежал на улицу. «Тойота» стояла в закутке позади его дома. Он завел машину, одновременно набирая номер Сакаи.

— Ивата. Ты еще жив!

— И тебе доброго утра.

— О, каждый день в токийском управлении — истинное счастье.

Ивата рассказал ей о благовониях, индюшачьей крови и саже.

— Ясно, — фыркнула она. — Пикассо полный шизик.

— Это не все, Сакаи. На руке у отца порез трехнедельной давности.

— О, черт. Думаешь, это был он? А?

— Доктор считает иначе. К тому же коллега Кане-сиро рассказал, что его преследовала какая-то девушка, возможно настроенная против корейцев вообще. Недели три назад она напала на него. Надо этим заняться.

Сакаи горько усмехнулась:

— Великан и дюймовочка. Ну и хреновая работка. Кстати, пришли данные обо всех, кто был на парковке возле дома Канесиро. Ничего интересного, все как один приличные люди с алиби. Но я тебя обрадую: сегодня я говорила с более или менее вменяемым банкиром. Он рассказал, что Цунемаса Канесиро интересовался расценками на услуги различных юридических фирм. И один из лучших юристов Токио по вопросам недвижимости даже выставил ему счет.

— Значит, у Канесиро были деньги.

— Утром я позвонила этому юристу, и он не выразил желания с нами общаться. Но все же бросил мне кость.

— Цунемаса не желал продавать дом «Вивусу»?

— Угадал!

— Отлично, Сакаи. Я уже еду.

Мельканье дворников вызвало у Иваты мигрень; красный свет светофоров раздражал его. В результате путь до управления занял значительно больше времени, чем обычно.

На подземной парковке охранник отметил его временный пропуск и открыл служебный вход. Ива-та очутился в узком коридоре с ярко-голубыми стенами, увешанными пожелтевшими информационными бюллетенями типа «Внимание! Их разыскивает полиция» с фотографиями и описаниями преступников. Ивата не задержался в этом тоннеле. Мимо лифтов, туалетов и раздевалок, не оборачиваясь на доносившийся оттуда похабный смех, он шел на звуки музыки Бетховена. В конце коридора находился оружейный склад. Седовласый мужчина за пуленепробиваемой перегородкой оторвал глаза от газеты:

— Вы Ивата?

— Так точно. Седьмая симфония?

По лицу старика расплылась улыбка.

— Вот культурный человек. Меня зовут Наката. Один момент.

Старик отправился в хранилище. Вернувшись, открыл пакет и выложил на стол удостоверение в черной коже, наручники, кобуру и небольшой пистолет, «ЗИГ Зауэр P23». Ивата надел кобуру и взвесил в ладони свое оружие.

— Семизарядный, — сказал Наката. — И размер подходящий.

— Теперь я точно готов к нападению садовника.

Ивата сунул пистолет в кобуру и прикрыл свитером. Теперь у него был собственный перст божий, но пока он ощущал лишь приятную тяжесть у бедра.

— Уже стрелял в кого-нибудь?

— Только в тире.

— Кстати, инспектор. Судя по вашему акценту, вы тоже из Киото?

— Из Миямы. Деревушка под Киото.

— Красиво там? Рыбалка есть?

Ивате вспомнились комнаты с двухъярусными кроватями, заброшенные поля, вороны на столбах ЛЭП. И черное озеро, что прячется в лесной чаще.

— Я… я давно там не был.

Наката вежливо улыбнулся и кивнул, глядя на выпуклость под свитером Иваты.

— Если начнет капризничать — обращайся ко мне.

— Спасибо, непременно.

— И вот еще что. Не дай местной кодле тебя сломать.

Ивата улыбнулся и отвесил поклон. Наката вернулся к своей газете и своему Бетховену, а Ивата пошел к лифту и нажал кнопку вызова. Пока ждал, рассматривал свое удостоверение. На правой внутренней стороне значилось его имя, звание и фотография. На другой поблескивал полицейский значок с серебристой эмблемой, окантованной золотом, и двумя золотыми плашками по бокам. Знаменитый символ Центрального токийского полицейского управления. Символ справедливости. Когда приехала кабина, до его слуха донеслись звуки перебранки из раздевалки внизу.

Городские огни, как прекрасны они.

Среди хора голосов отчетливо слышалась партия Сакаи. Не раздумывая, Ивата бросился по коридору и настежь распахнул дверь раздевалки, в которой висел тяжелый запах пота и мочи. Сакаи стояла в окружении Хорибе и остальных прихвостней Морото. Сам Морото высоко над головой держал спортивную сумку девушки, ее лицо было красным от гнева.

Ивата шагнул внутрь:

— Верни сумку.

— А тебе-то что надо, Микки-Маус? — Морото улыбнулся; его натянутый резкий голос словно мячик отскакивал от стен комнаты.

Ивата сделал еще шаг:

— Верни ей сумку.

Морото, изображая детскую обиду, оглянулся на своих дружков.

— Мисс Сакаи развлекается с коллегами, старик. Лучше б ты свинтил кого-нибудь, а?

— Ивата, не надо! — умоляющим голосом сказала Сакаи.

Теперь Ивата стоял вплотную к Морото.

— Верни ей сумку. Последний раз повторяю.

Морото изобразил ужас. Остальные ухмылялись.

— Ой-ой-ой, последний раз! Да еще с интеллигентным киотским акцентом. Знаешь, что мне в тебе нравится, янки?

Ивата ударил его в живот. Морото согнулся пополам — глаза вот-вот выскочат из орбит, рот открыт и хватает воздух. Ивата вырвал у него сумку и тем же движением с силой толкнул его на пол. Теперь Ивату окружало трое: Тацуно, Ёси и Хорибе. Они не знали, что им делать. Первым очнулся и кинулся было на защиту вожака Хорибе. Но Ивата взглянул ему в глаза, и тот стушевался. Ивата передал сумку Сакаи, одновременно присаживаясь на корточки рядом с Морото. Тот часто дышал.

— Слушай внимательно, Морото. Чтобы больше и близко к ней не подходил. Надеюсь, ты усек. — В манере Иваты не было никакой театральности.

Морото с отвращением закашлялся, все еще держась за живот.

— Да ты не знаешь… кого ты решил нагнуть…

Ивата похлопал его по голове; едва отросшие волосы покалывали ему пальцы. Он ответил:

— Прекрасно знаю, Морото. Тебя, урод.

Он постоял, внимательно глядя на молодцов Морото. Потом вышел из раздевалки, Сакаи — прямо за ним. На двенадцатый этаж они спускались в молчании. Когда двери лифта открылись, перед ними возникла знакомая картина: какофония голосов, орущих в телефоны, желтушный свет, сигаретный дым, стелющийся по низкому потолку. Сакаи остановилась перед входом в туалет.

— Ивата!

— Да?

— Не надо было этого делать.

— Ты хотела сказать «спасибо»?

Она вздохнула и вошла внутрь. Ивата пересек всю комнату и вошел в кабинет Синдо. Тот сидел, уставясь в серое зеркало окна с недовольной гримасой на лице.

— Входите, инспектор.

Ивата убрал со стула пачку бумаг и сел.

— Слушай, мальчик мой, я только что разговаривал с шефом управления. Он сказал, что ростовщика отпустили, а этого кадра Идзаву еще держат. Что скажешь-то?

— Не думаю, что Идзири имеет какое-то отношение к делу — да и алиби у него железобетонное. А вот Идзава совершил как минимум несколько нарушений. Алиби как такового нет, зато есть неясный мотив и сомнительная репутация. Но семью Канесиро он не убивал, в этом я уверен.

— Как насчет хромого на месте убийства?

— Хромота по большому счету ничего не доказывает. У парня просто физически нет столько сил, чтобы расправиться подобным образом с целой семьей. А даже если б были, уж точно не хватило бы мозгов, чтобы не оставить после себя ни единой улики.

— Ясно. Мы можем держать его, не предъявляя обвинений, еще двадцать двое суток. На всякий случай предлагаю воспользоваться этим правом.

— Никаких возражений.

Вошла Сакаи и склонилась в поклоне. Она была в ярко-синем брючном костюме и бледно-голубой блузке, а волосы собрала в небрежный хвост.

— Садись, Сакаи. Твой напарник только что поведал мне, что ростовщик и Идзава невинны как младенцы, несмотря на разные интересные подробности. Согласна?

— Да, согласна.

— Есть у нас еще ангелочки?

Ивата кивнул:

— Сослуживец Цунемасы Канесиро рассказал, что его преследовала у офиса какая-то девица — кричала в мегафон непристойности и все в таком роде. Несколько недель назад у них случилась стычка, и бедняга вернулся в контору с порезом. Это объясняет затянувшийся шрам. Но описание девушки у нас туманное. Я бы хотел поручить ее поиски офицеру Хатанаке.

— Этот коротышка из Сэтагаи, который у тебя на посылках?

— Да, он.

Синдо пожал плечами:

— И вы оба считаете, что нужно разыскать Кийоту, так?

Сакаи кивнула.

— Пока поиск не дал результатов. Правда, вчера я позвонила в Бюро гражданской авиации и описала нашего подозреваемого — высокий мужчина, 43-й размер ноги, одиночка, возможно, хромает. Так он ответил, учитывая временной интервал в два-три дня, нам придется отследить примерно семьдесят пять рейсов от Сеула до Бангкока.

Синдо присвистнул:

— Ладно, Ивата, ваши дальнейшие шаги?

— Люди из Сэтагайского управления прочесывают район вокруг дома. Я считаю, пусть продолжают. А вот первый отдел нужно бросить на поиски Кийоты. Он связан с «Ниппон Кумиай», оттуда и начнем. Если кто и знает, где он, это они. Мое мнение — младший инспектор Сакаи идеально подходит для этой задачи.

Сакаи с удивлением уставилась на него:

— Но…

Синдо жестом приказал ей замолчать.

— А ты, Ивата?

— Я поеду в Университет Киото. У меня там старый друг, специалист по символике.

— И зачем? — спросил Синдо, потирая подбородок.

— Это ритуальные убийства. Знак, который оставил в доме Канесиро убийца, подтверждает это.

— Здесь вам не Голливуд, инспектор. Я вам говорил, наши ресурсы ограничены.

— Утром я беседовал с коронером. Все тела перемазаны индюшачьей кровью, в легких обнаружены следы дыма, на потолке изображен символ, у отца вынуто сердце — все это признаки ритуального убийцы. А возможно, и серийного. Чем раньше мы поймем его мотив — принцип выбора жертв, — тем быстрее выследим его. Признаюсь, мне следовало бы сразу заняться расшифровкой символа.

Синдо посмотрел в окно и потер нос, видимо сломанный еще в юности.

— Завтра утром чтоб как штык здесь. И никаких допрасходов.

— Спасибо.

— Сакаи, возьми с собой обе униформы. И обязательно надень для этих сволочей синюю.

— Слушаюсь. — Ее голос дрогнул.

Они вышли из кабинета шефа. Морото с дружками нигде не было видно. Они снова прошли через огромный общий офис и вызвали лифт. Как только двери за ними закрылись, она повернулась к нему на каблуках и зашипела:

— Таскаться по притонам ты мог послать любого придурка. Что, один день и все, пошла ты лесом? Разве я не сделала все, что могла?!

— Конечно, сделала. Но придурки упускают детали. А у тебя и глаз наметан, и язык остер. Именно это мне и нужно для поисков Кийоты.

— Чушь собачья.

Она протянула ладонь, и он отдал ей ключи. На парковке она молча направилась к «тойоте». Ивата поднялся по лестнице, вышел на улицу и потащился к подземке.

Глава 6

Влюбленные слепы

Штаб-квартира «Ниппон Кумиай» располагалась в районе Такаданобаба, в неприметном трехэтажном здании в глубине улицы. С виду то ли турагентство, то ли языковая школа. Сакаи велела двум офицерам дожидаться ее снаружи. Она показала значок молодому человеку у стойки и направилась в офис, не обращая внимания на его протесты. Она стукнула в дверь и вошла в кабинет, стены которого были увешаны черно-белыми фотографиями в рамках. Пахло сигарным дымом, мужским одеколоном и потом. Невысокий человечек лет пятидесяти с гладко зачесанными волосами восседал за чересчур массивным для него столом. Очки на его приветливом, круглом, как луна, лице смотрелись мелковато.

— Да?

В его голосе сквозило приятное удивление при виде молодой женщины. Когда Сакаи показала ему удостоверение, выражение его лица не изменилось.

— Младший инспектор Сакаи. Первый отдел.

— Я Горо Онага. Присаживайтесь.

На столе Онаги стояли подписанные фотоснимки Жан-Мари Ле Пена и Саддама Хусейна — лицом к посетителю. Еще на одной сам Онага по-дружески обнимал бывшего министра безопасности. Над его головой висел огромный портрет мужественного красавца Юкио Мисимы, глядевшего прямо на любого входящего в кабинет. Он был изображен с руками скрещенными на груди, а ниже приводилась одна из его мрачных, загадочных фраз:

ТЫ МОЖЕШЬ ДОСТИЧЬ ИСТИННОЙ

ЧИСТОТЫ, ЛИШЬ ЕСЛИ ПРЕВРАТИШЬ

СВОЮ ЖИЗНЬ В ПРЕКРАСНУЮ СТРОФУ, ПИСАННУЮ КРОВЬЮ

— Первый отдел?

— Отдел убийств, господин Онага.

Он наигранно вытаращил глаза и откинулся на спинку стула.

— Чем же я могу вам помочь, младший инспектор? Сакаи обвела жестом кабинет:

— Чем вы тут занимаетесь?

— «Ниппон Кумиай» хранит исконный характер нации.

— Понятно.

Ее взгляд остановился на длинной напольной вешалке, на которой висели майки и ветровки разных размеров — и на всех красовалась эмблема «Ниппон Кумиай».

— Вы пришли, чтобы спросить меня об этом?

— Думаю, вы знаете ответ на свой вопрос, господин Онага. Мне просто любопытно… что у вас за организация. А то много чего болтают.

Он наклонился вперед; его физиономия сияла от восторга.

— А можно спросить, что именно?

— Что вы стремитесь оправдать участие Японии во Второй мировой. И отрицаете ее военные преступления.

— Что я отрицаю, так это ненависть к себе. Я отрицаю самобичевание, которым грузят в школе наших детей. Я отрицаю Конституцию, навязанную нам Америкой. Мягкотелость и отсутствие патриотизма у нашей молодежи. И я не единственный, кто ставит под вопрос «общепринятые» представления о нашей истории.

— Понятно.

— Кажется, вы мне не верите, инспектор.

— Профессиональная болезнь.

Онага рассмеялся, но в его глазах мелькнула обида на ее колкость.

— Зайдите в любой книжный — вы найдете в свободном доступе литературу всякого сорта о роли Японии в войне и так называемых «преступлениях». На Западе это вызвало бы шок, возможно, даже запрет. Но мы невидимы для Запада. Так чего притворяться? Почему другие должны диктовать, что нам делать? Простите, но у меня есть право определять характер собственной нации по своему усмотрению.

Сакаи наклонилась вперед, взяла одну из фотографий в рамке и стала ее рассматривать. Большая компания кумиайцев улыбалась, стоя на фоне бейсбольного поля. Очевидно, на мероприятии в рамках тимбилдинга.

— Как интересно, господин Онага. Конституция, которую вы так легко отвергли, защищает как раз вашу идеологию.

Онага издал неприятный смешок, словно встряхнул мешочек со стеклянными шариками.

— Мы живем в марионеточном государстве, инспектор Сакаи. И моя группировка добивается независимости от него. Ошибки послевоенной демократии непростительны!

— Если вы верите в победу, вы просто глупец.

Онага фыркнул.

— Но от вас требуется простая вещь. — Она развернула групповой снимок лицом к Онаге и указала на вытянутую физиономию Кодаи Кийоты. — Сказать мне, где сейчас этот человек.

При этих словах улыбка сползла с лица толстяка.

— Почему он вас интересует?

— Вы думаете, я буду отвечать на ваши вопросы? Я спросила, где Кодаи Кийота. Вот и все.

Онага помрачнел:

— Я не знаю. И вообще, он больше не член организации.

— Почему?

— Он из нее вышел.

— Почему?

Онага молчал. Сакаи давно привыкла к подобным паузам, когда человек пытается подыскать правильные слова, нужный ответ.

— Кийота был многообещающим новобранцем. Я был уверен, что он добьется многого. У него был талант… заставлять людей слушать. Но в результате все обернулось иначе.

Сакаи прекратила записывать и подняла на него глаза. Онага вздохнул и откинулся на стуле.

— Вы пришли из-за убийства корейской семьи, верно? Их тупое упрямство против планов строительства стало для округи шилом в заднице. Проект «Вивус» должен был создать рабочие места, дать району Сэтагая новую инфраструктуру и благосостояние. И только одна семейка упорно демонстрировала свой эгоизм.

Сакаи махнула рукой:

— Ближе к сути. В какой момент к вам присоединился Кийота?

— Совсем недавно он вступил в нашу организацию и успел неплохо себя проявить. Он интересовался, может ли лично пообщаться с семьей. Разумеется, я четко дал понять, что разговор должен проходить мирно и в рамках закона.

— Но Канесиро не поддались на уговоры.

— Они начали судебный процесс, который обошелся бы нам в чудовищную сумму. Тогда я объяснил Кийоте, что надо знать, когда и как отказываться от борьбы. Но он упрямился. А вскоре доверенные члены коллектива донесли мне… о его сомнительных привычках.

— Не тушуйтесь, продолжайте.

— У него была алкогольная зависимость, да и криминальное прошлое начинало раздражать. У левых появлялось все больше поводов швырять в нас грязью.

— Стоп. Мне нужен только Кийота. Итак, алкоголик с криминальным прошлым. Что еще? Вы упомянули сомнительные привычки.

Онага посмотрел ей в глаза:

— У него еще была подружка. Совсем девочка.

— Имя.

— Она тоже вступила в организацию. Я попрошу подготовить информацию о ней к вашему уходу.

— Я хочу получить ее прямо сейчас.

Какое-то время Онага сидел молча, потом поднял трубку и приказал принести ему дело.

— Пара минут, инспектор.

— Спасибо.

— Должен признаться, я испытываю к вам глубочайшее уважение. Я говорю о полиции вообще. Благороднейший институт. Правда, сейчас вы теряете время, но в целом — великолепное учреждение.

— Вы не считаете, что убийство корейской семьи заслуживает внимания?

— Я этого не сказал. Просто вы зря пришли сюда. Но, возможно, вас привело ко мне Провидение и вы вернетесь снова, для продолжения разговора?

— Я занимаюсь убийствами. Вот и все. И, если начистоту, думаю, если кто и теряет время, так это вы.

Улыбка Онаги превратилась в оскал.

— Моя страна кишит этой мразью, инспектор. Говорите, вы имеете дело с убийствами? Тогда и я буду откровенен: «Ниппон Кумиай» имеет дело с ненавистью. Никто и пальцем не шевельнет ради справедливости. Но ради ненависти — еще как. У ненависти нет предела.

— Эффектная речь. Но я пришла, чтобы узнать о Кодаи Кийоте.

— Я не могу вам сказать, где он находится, а также что он совершил или не совершил. Если он причастен к этим убийствам, то я его осуждаю. Но позвольте сказать одно, инспектор. Кто бы это ни сделал, у него были на то основания.

Вошел клерк с папкой в руках. Сакаи взяла ее и сразу раскрыла. В ней содержалась единственная страница с досье на Асако Одзаки. Поперек листка шла красная печать:

ИСКЛЮЧЕНА

Он удрученно покачал головой:

— Ее отец покончил с собой, когда его выдавили из прачечного бизнеса. Угадайте, кто занял его место и переманил клиентов демпингом цен? Мать вышла за другого, и Асако оказалась предоставлена сама себе. Она так и не простила тех корейцев. К тому времени, когда она пришла к нам, по заряду злобы она могла потягаться с самыми преданными членами. Можно сказать — пиарщица мечты. Я огорчился, когда она ушла. Но что поделать? Любовь зла, влюбленные слепы.

— За что ее исключили, господин Онага?

— Она отказывалась следовать нашему кодексу поведения. У нее были постоянные стычки с законом, потом эта связь с Кийотой… Нам пришлось ее отпустить.

Сакая провела пальцем по странице.

Ага, девочка для Иваты?

— Инспектор, вы считаете нас обыкновенными расистами, так? Ладно, и так вижу. Но мы не согласны — такое определение нарушает наши интересы, отказывая нам в логике и цельности. Оно означает иррациональное отвращение или страх. Оно неверно. Напротив, мы с ясной логикой выбрали борьбу с этим могущественным меньшинством. И если это расизм — пусть. Если либеральная пресса нас проклинает — на здоровье. Мы ведем куда более серьезную и сложную битву.

Не удостоив его ответом, Сакаи вернулась к изучению файла из личного дела Асако. Та проживала в Син-Окубо, ей было четырнадцать лет.

— Господин Онага, надеюсь, мы еще встретимся. Серьезно.

Онага с улыбкой протянул ей руку:

— Конечно, инспектор, с удовольствием.

— О нет, думаю, вы меня не поняли.

И она вышла из кабинета.

Глава 7

Похвала тени

На закате Ивата бесцельно бродил по городу. На берегу океана под первыми звездами вечереющего калифорнийского неба прогуливались кутавшиеся в свои одежды люди. На легком ветру шелестели макушками стройные пальмы. Мрачные огненные волны лизали глянцевый песок, оставляя бурлящую пену на гальке. В отдалении поблескивал пирс Санта-Моники, медленно вращалось знаменитое колесо обозрения. Ивата услышал музыку, печальную, но в то же время дерзкую.

Го родские огни, как прекрасны они.

Он покинул пляж, влекомый звуками этой мелодии.

Я счастлива с тобой.

Из распахнутых настежь дверей углового магазинчика музыка волной окатывала прохожих.

Прошу тебя, скажи мне слова любви.

Ивата вошел внутрь и увидел ее.

— Привет, — сказала она.

— Привет, — ответил он.

Женщина улыбнулась.

Я иду, иду, качаясь, словно челн в твоих руках.

— Я знаю эту песню, — сказал он.

— Очень красивая песня. Знаешь, о чем она?

Ивата кивнул.

— О чем же?

— О печали.

С минуту они смотрели друг на друга.

— Я Клео, — сказала она.

У нее была загорелая кожа, а на запястье — потрепанные фенечки.

Я слышу звук твоих шагов. Молю, еще один лишь поцелуй.

Вскоре они очутились голышом на ее стареньком диване, среди свежесрезанных цветов и музыки. Она исправляла его ошибки в английском и почти каждое утро готовила яичницу. Спать она любила на боку. На рассвете он проводил рукой вдоль ее ребер — так легкий бриз ласкает песчаные дюны.

Как я нашла тебя?

Лишь в сладкой полудреме он мог прошептать: «Это чудо».

Так дни превращались в годы — они путешествовали на машине, ссорились, по выходным не вылезали из постели. Рядом с Клео всегда звучала музыка и подгорали тосты. Она ласково уговаривала тронуться с места свою старенькую машину и громко возмущалась, слушая вечерние новости. Лишь ей одной было позволено нарушать собственные правила. Ей одной удалось стать центром его жизни.

Она шла вдоль океана, бросая палку воображаемой собаке.

Гордая. Гордая. Гордая.

Освещенная предзакатными лучами, Клео обернулась и улыбнулась ему:

— Как же тут красиво!

Здесь другое солнце и другая страна. В белом, слепящем свете позади нее маяк, отбрасывающий бесконечную тень.

* * *

Ивата съехал на широкую обочину и распахнул дверь машины. Он перепрыгнул через дорожное заграждение и подбежал к ближайшему дереву; его вывернуло. Он стоял, задыхаясь, смаргивая слезы.

Сука. Сука. Сука.

Он стал бить и пинать дерево до тех пор, пока не перестал чувствовать свои окровавленные руки. Цветы осыпавшейся вишни на мгновение задержались на его плече и спорхнули в грязь.

* * *

— Университет Киото — один из старейших и престижнейших в Азии, — с этими словами пожилой охранник провел Ивату через роскошные ворота, заложив руки за спину и раздуваясь от гордости, будто он лично закладывал эти кирпичи. — Восемь нобелевских лауреатов, две Филдсовские премии, одна премия Гаусса. Каждый год здесь обучаются двадцать две тысячи студентов. — Он показал на стойку информации. — Вот мы и пришли. Вам покажут, где факультет психологии.

Ивата поблагодарил его и пошел через лужайку к зданию. Был солнечный день, и студентки группками сидели прямо на траве. Старое камфарное дерево высилось в тени башенных часов из красного кирпича у Зала Столетия. Терраса кафе была набита битком: молодежь болтала и потягивала холодный чай, нежась на солнце.

Ивата обогнул компанию молодых людей, которые прыгали через скакалку, и направился к восьмиэтажному зданию. Он только собирался войти, как совсем рядом услышал звуки борьбы и глухих ударов. Завернув за угол, он увидел двух боксирующих мужчин. Тот, что помоложе, мускулистый и приземистый, держал руки в боксерских перчатках перед собой. Его партнеру, высокому и сильному, было не меньше сорока. Он осыпал противника быстрыми ударами, точными и экономными. Молодой боксер изо всех сил сдерживал его натиск, словно защищался газетой от водяной пушки.

Ивата, наблюдая за борьбой, отметил, что второй боксер — левша. Наконец поединок закончился, и молодой, с раскрасневшимся лицом, рассмеялся:

— Профессор Игараси, ваша серия ударов — просто жесть.

— Это еще что, вот раньше…

— Пожалуй, не стоит сачковать на ваших занятиях!

Теперь рассмеялся профессор:

— Идем, угощу тебя пивом.

Пока его не заметили, Ивата поспешил удалиться. Он вошел в здание, поднялся по лестнице на третий этаж и постучал в дверь с табличкой «Судебная психология и семиотика».

— Войдите! — откликнулся женский голос.

Ивата переступил порог тесной комнатки с четырьмя партами и засыхающими комнатными растениями. Женщина, с виду ровесница Иваты, оторвалась от бумаг и строго посмотрела на него. Она носила волосы ниже плеч и длинную челку. Выдающиеся скулы придавали ее лицу форму сердца. Одета она была в зеленый кардиган, в ушах поблескивали серебряные серьги с бирюзой.

— Чем могу помочь? — спросила она спокойно и приветливо.

— Я ищу профессора Шульца.

— Он скоро вернется. Могу я узнать ваше имя?

Ивата показал значок. Она удивленно подняла брови:

— Вообще-то обычно полиция обращается ко мне, а не к Дэвиду.

— Вот как?

Она указала на табличку на краю стола:

Д-р ЭМИ ХАЯСИ — криминальная психология

— Может, в другой раз, — сказал Ивата.

— Садитесь, прошу вас.

Она указала на кресло, и на ее руке Ивата заметил часы с Микки-Маусом. Она поймала его взгляд, но он отвернулся к окну. Лужайка, где проходил тренировочный боксерский поединок, была пуста.

— Не желаете ли пока кофе, инспектор?

— Нет, благодарю вас.

— Точно? У меня тут отличная кофемашина, если что.

— Спасибо, я не хочу.

— Что ж, Дэвид вот-вот вернется.

Знакомый бардак из книг и бумаг на столе приятеля не удивил Ивату. К монитору компьютера прилеплен скотчем флажок «Питтсбург Стилерз»[7]. Возле телефона стояла фотография стройной рыжеволосой женщины с ребенком на руках.

Дверь распахнулась настежь, и в кабинет ворвался Дэвид Шульц с охапкой бумаг. Джинсы были ему явно маловаты, а рубашка в мелкую красно-белую клеточку пропитана потом.

— Мать твою. Косуке, ты?

Друзья обнялись.

— А ты растолстел, — сказал Ивата по-английски.

— Да пошел ты. Японская диета!

Женщина собрала свои бумаги и встала.

— Нет, Эми, оставайся. Я уже ухожу.

Она мило улыбнулась и снова углубилась в работу. Шульц выудил из хаоса на столе свой бумажник и повел Ивату в то самое кафе у часовой башни. Он поздоровался с несколькими студентами на почти безупречном японском и направился к уединенному столику, вдали от шумных компаний. Заказав кофе, он пустился в рассказ о своей карьере, недавнем разводе и прелестях отцовства на расстоянии. В одну из пауз Шульц посмотрел на набежавшие облака, и его лицо помрачнело. Их молчание заполнилось птичьим щебетом и смехом студентов.

— Ивата, мы же не виделись с тех пор… с несчастья. Я только хочу сказать, что мне жаль. Черт, мне так жаль! Я не знаю, что еще сказать.

Шульц опустил свою тяжелую лапу на плечо Ива-ты, который отвел от него взгляд и уставился на солнечные струны, проникавшие сквозь листву камфарного дерева. Под его кроной девушка читала книгу, лениво поводя на ветерке босыми ступнями.

— Не стоит говорить об этом, Дэйв.

Шульц с готовностью закивал:

— Конечно, конечно. Просто я так рад тебя видеть, Кос.

Ивата открыл сумку и положил на стол папку. Дождавшись, когда официантка поставит кофе на стол, он открыл ее. Шульц вытаращился на него:

— Только не говори, что снова работаешь.

— Мне нужна твоя помощь.

— Почему мне не верится, что ты притащился сюда только из дружеских побуждений?

— Потому что ты слишком умен.

Улыбка Шульца померкла.

— Нет, серьезно, ты уверен, что готов? Может, тебе стоило немного подождать…

Ивата поднес к глазам друга снимок и понял, насколько черное солнце поглотило все мысли Дэвида.

— Сукин ты сын.

Ивата ухмыльнулся. На снимке солнце казалось особенно черным на белом фоне.

— Чем оно нарисовано?

— Углем. Убийца заставил жертву нарисовать это пальцем, а потом вырвал его сердце. У меня с собой есть другие фотографии.

Шульц вздохнул и посмотрел в небо, уже иссиня-багровое.

— Что ты хочешь узнать?

— Первое: это символ или знак? Второе: что он означает?

Шульц закатил глаза:

— Кос! Я спец по семиотике, а не Эркюль Пуаро, мать его.

— Я из кожи вон лез, чтобы меня сюда послали. Не могу я вернуться с пустыми руками, Дэйв.

— Твои проблемы. — Он снова вгляделся в снимок и, качнув головой, сдался: — Ну хорошо.

— Ты отличный парень, Дэвид.

— Я бы назвал тебя бездушной сволочью, но таков ваш национальный характер.

* * *

Ивата и Дэвид Шульц сидели на скамейке в окружении красно-зеленых холмов. Где-то внизу мерцал огнями Киото, словно намеревался согреть своим светом округу.

Городские огни, как прекрасны они.

— Местечко класс, — сказал Ивата.

— Я прихожу сюда, когда мне нужно проветрить голову.

— Ну и как, помогает?

— Да, иногда.

— Лучше «Питтсбурга»?

Дэвид расхохотался.

— Слушай, ты читал Дзюнъитиро Танидзаки?

Ивата кивнул.

— Эми дала мне его книгу. Там есть одна строчка, которая не идет у меня из головы: «Красота заключена не в предметах, но в игре тени и света, созданных ими».

— «Похвала тени», — сказал Ивата.

— Она вертится у меня в мозгу, не знаю почему.

— Я понимаю, о чем ты.

Шульц устало улыбнулся и протянул руку:

— Тогда валяй. Показывай свои сраные фотографии.

Ивата снова открыл сумку и передал другу папку со снимками. Шульц медленно перебирал их; его лицо лишь слегка подрагивало. Теперь он осмотрел изображение солнца со всех ракурсов, а также оценил его положение относительно изуродованного тела Цунемасы Канесиро. Наконец он снова вложил их в папку и опасливо отдал Ивате.

— Как ты можешь привыкнуть к таким вещам?

— Я просто скольжу по ним взглядом.

— Но, Кос, — он указал на стопку кошмарных снимков, — ты уверен, что готов этим заниматься? Ведь у тебя самого случилось…

Ивата выставил вперед ладонь:

— Дэйв, прошу тебя. Не надо.

Шульц кивнул:

— Ладно… Ладно.

— Спасибо.

— Ты спросил, символ это или знак. Я думаю, что символ. — Он показал на предупреждающий знак у самого края скалы. — Видишь ли, знак указывает: «стой», «иди», «езжай» — и так далее. А символ, напротив, представляет некую идею, процесс или физическую сущность. Здесь главное слово — представляет. Символ представляет нечто иное, нечто за пределами видимого, тогда как знак означает то, что означает. Христианский крест означает не мертвеца на кресте, он означает жертвенность, веру, надежду и так далее — иными словами, религию. Знак решает за тебя, а символ предлагает тебе подумать — абстрактное против конкретного, я бы сказал.

— Значит, ты не думаешь, что черное солнце дает прямой приказ или предупреждение?

— Я могу лишь догадываться, но не думаю, что убийства как таковые что-то означают. Каков бы ни был замысел убийцы, мне не кажется, что убийство семьи было его конечной целью. Символ может означать, что убийства — это лишь начало. Исходная точка чего-то другого.

— Говоришь, убийства… каким-то образом подчинены черному солнцу?

— Кос, я думаю, они принадлежат ему. Скорее всего, убийца тоже. Кто его знает, дружище. Реальность — для выживания, но фантазия — для жизни.

Сумерки давно растворились; теперь друзей окружала холодная ночь, над головами повис серп луны.

— Ты спросил, что оно означает. А это вопрос на миллион долларов, понимаешь? — фыркнул Шульц. — Черт возьми, да это все равно, что спросить математика о значении нуля. Хочешь, чтобы я начал от печки?

— Неважно, лишь бы я понял.

— Ну ладно. Я так понимаю, ты ищешь убийцу. Скорее всего, одержимого черной символикой. Черное солнце можно трактовать как отсутствие света — и это для него абсолют, как конец жизни, вечная тьма. Сатана и все такое. Символ черного солнца традиционно тесно связан с оккультизмом, не говоря уж об эзотерическом нацизме.

— Каком нацизме?

— Черт, надо было пойти в какой-нибудь кабак. Я не знаю, насколько ты хочешь во все это углубиться, но речь идет о полурелигиозной, мистической ветви нацизма, возникшей в 1950-х годах. Его адепты рассматривали черное солнце как мистический источник энергии, способный возродить арийскую расу. Существует целая литературная традиция, связывающая арийскую расу с черным солнцем. В «Теософии» Елены Блаватской говорится о «центральном солнце». Для древних греков Гиперборея была местом, где обитал «народ за северным ветром». По другим толкованиям, это и есть место обитания древней арийской расы. Да, Гиммлер был большим поклонником идеи «Ура-Линда», которую иногда называют «Нордической библией» и часто цитируют в дискуссиях по эзотерике и «литературе Атлантиды». В любом случае Гиммлер участвовал в перенесении древнего «арийского символа» в Вевельсбургский замок[8]. Думаю, ты знаешь, что он выбрал. Впрочем, все это сто раз описано.

Шульц наглухо застегнул куртку и уставился вдаль, на горизонт.

— Ты упомянул, что семья была корейская, «из чужаков», и наверняка думаешь, что тут может иметь место расовая ненависть или комплекс расовой чистоты. Я не могу с уверенностью утверждать, что именно символизирует черное солнце, но, безусловно, можно допустить и нацистский след. То есть твой убийца может запросто оказаться тупым сатанистом или фундаменталистом.

Шульц почесал небритый подбородок и продолжил:

— Кос, мы говорили лишь о прошлом веке. Тебе нелишне знать, что символ черного солнца так или иначе присутствует во всех культурах древности. У египтян, у шумеров, у ацтеков… Это священный символ, связанный с мифами о рождении мира, апокалиптическими легендами и так далее. Но об этом больше расскажут историки. А я, пожалуй, поведал тебе все, что знал. Но могу дать что-нибудь почитать.

— Дэвид Шульц, это было блестяще.

Они вернулись в машину и поехали в темноте, не разговаривая, краем уха слушая репортаж по радио о растущем в Японии спросе на услуги по уходу за пожилыми людьми и о сокращении рождаемости. Ивата ехал не спеша, весь погруженный в мысли о черных символах. У ворот колледжа Шульц открыл дверцу машины; в салоне зажегся свет.

— Я позвоню тебе, если попадется что-то любопытное. И в следующий раз приезжай, пожалуйста, без трупов.

Они коротко обнялись. Шульц вылез из машины, потом повернулся и просунул голову в окошко.

— Макс Вебер сказал, что человек — это животное, запутавшееся в паутине символов, которую он сам же и сплел. Знаешь, что я думаю? Тот, кого ты ищешь, запутался в черном солнце. Для него это не просто символ. Думаю, для него это весь мир. Он им живет и дышит.

Шульц похлопал по крыше машины и резко захлопнул дверцу.

Глава 8

Капля меда

Ивата свернул с автострады Мейсин на Томейскую, ведущую на Токио. Он не сводил глаз с освещаемой фарами дороги, не отвлекаясь по сторонам. Хотя голова все еще побаливала, он чувствовал, что скоро ему полегчает. Ивата включил радио: какой-то молодой человек застенчиво рассмеялся.

— Нет-нет, конечно, я вижу себя иначе, и вовсе не считаю себя каким-то особенным. Меня интересует личностное взросление. Если я смогу помочь кому-то достичь духовного роста, то буду счастлив. Но — нет, я не гуру. Я просто осознаю, что у людей внутри пустота. Их гложет неуверенность, на них давит груз сомнения. Меня же волнует ясность восприятия и благополучие. А самое главное — мне интересны люди.

— Если вы нас смотрите, напоминаем, что наш гость — Акира Андзаи, лидер неоднозначного религиозного движения «Тэта», в отношении которого в последнее время развернута публичная дискуссии. Как всегда, мы ждем ваших комментариев, а господин Андзаи ответит на ваши вопросы. Наш телефон…

Ивата выключил радио и наудачу набрал номер оружейного склада полицейского управления Си-буи. После долгого ожидания ответил старческий голос:

— Да?

— Господин Наката, это Ивата, мы виделись утром.

— Да, я вас помню. Мне сюда не очень часто звонят.

— Я хотел попросить вас об одолжении. Мне нужен адрес одного коллеги.

— У меня есть доступ к личным данным. Кто вам нужен?

— Инспектор Акаси. — Ивата произнес имя как можно небрежнее.

Наката молчал: до Иваты доносились приглушенные звуки Малера.

— Хидео Акаси?

— Именно так.

— Одну минуту.

Ивата услышал металлический лязг ящика, и вскоре старик снова взял трубку:

— Ручка у вас есть?

Ивата записал адрес и тепло поблагодарил Накату. Он ввел адрес в навигатор. Оказалось, что Акаси жил почти в часе езды от Токио, в Тибе. Ивата свернул на нужную дорогу, и тут же у него зазвонил мобильный.

— Ты еще дома?

— Я еду, Сакаи.

— Куда?

— Куда глаза глядят.

— Ага. Ну понятно. Никакой конкретной цели?

— А что, ты соскучилась?

— Размечтался, придурок. И вообще, в моей жизни появился мужчина.

Ивата подался вперед:

— Кийота?

— Он самый. По крайней мере, крепкая зацепка. В «Ниппон Кумиай» давно с ним распрощались, но у него есть подружка-малолетка, Асако Одзаки. Готова поспорить, это та самая девица, которая преследовала Цунемасу на работе. Найдем ее — найдем и Кийоту.

— Ты молодец, Сакаи!

— Вот спасибо.

* * *

Когда Ивата добрался до Тибы, уже почти рассвело. В воздухе повисла дымка. Навигатор привел его к огромному пустырю, заваленному мусором. За ним виднелись заброшенные строительные площадки. На юг тянулся обрубок недостроенной развязки. На востоке уныло торчало несколько заброшенных зданий. В пустующих залах с игровыми автоматами завывал ветер. Никому не нужный бизнес-центр разваливался на глазах, непроданные дома заполонили заросли сорняков. Жизнь не сумела пустить здесь корни. На севере Ивата разглядел покрытые ржавчиной рельсы. Местность была плоская, бесцветная, тянулась куда-то вдаль. Стая ворон взлетела с грязной земли и растворилась в тумане.

Ивата еще раз проверил адрес. Он вышел из машины и заметил утоптанную тропинку, ведущую от дороги вглубь пустыря. Прищурившись сквозь пелену тумана, он различил неясные очертания какого-то строения. Осторожно приблизившись, он увидел, что тропа упирается в обгорелые останки небольшого дома. Кирпичная кладка фундамента сохранилась, но дерево и пластик пламя не пощадило. Все, что от дома осталось, — лишь тощий черный каркас, напоминавший обгоревший скелет. Ивата чувствовал запах гари, от которой долго теперь не избавиться. Рядом стоял полицейский знак «Проход запрещен». Ивата подумал: наверняка они решили, что это несчастный случай.

Он прошел через воображаемую дверь, и его поразило увиденное. Столбы солнечного света прорезали разрушенную крышу, стены пропитала дождевая влага. Обуглившаяся домашняя утварь хрустела под ногами Иваты, и любое его прикосновение рождало облака пепла. На полу громоздились искореженные и истерзанные огнем причудливые предметы, потерявшие свою первоначальную форму.

Ивата огляделся в поисках вероятных очагов возгорания, у двери и с внешней стороны. Проверил розетки, понюхал, не тянет ли от них воспламеняющейся жидкостью. Но ничего, что объясняло бы причину пожара, не обнаружил. Так же как и следов пребывания наркоманов.

Блажен тот, будь он царь или смерд, кто находит мир в доме своем.

От пепелища веяло печалью. Дом поскрипывал на ветру, словно радовался, что наконец-то уж догорел. Ивата попытался вообразить, как мог выглядеть этот дом прежде, как жилось его обитателям в этом убогом, всеми брошенном, не пригодном для жизни месте. Он даже не представлял, как Хидео Акаси мог ютиться здесь, в этой старой хижине посреди грязного пустыря, под недостроенной петлей развязки, и что чувствовал при этом.

Может, туман проникал в твой дом сквозь стены? Может, в последние дни перед смертью он заполнил и твое жилище, и твое сознание? Может, ты жил как во сне, лишь произнося заученные фразы? И чувствовал облегчение во время прыжка?

Ивата ощутил, насколько одинок был погибший, и проникся к нему сочувствием. Даже дыхание перехватило.

Кто наслаждается одиночеством — тот либо дикий зверь, либо божество.

Ивата набрал полную грудь воздуха и выпрямился. И в этот момент под кучкой гвоздей, головешек и мусора что-то блеснуло. Он потянулся и вытащил маленький и гладкий кусочек янтаря, словно застывшую каплю меда. Он сдул с него золу и поднес к свету. Внутри он увидел маленькие пузырьки и крошечных насекомых, замурованных в нем навечно.

«И откуда ты здесь взялся»?

Ивата закрыл глаза. В тишине он услышал приближающийся рокот.

Когда пришли недобрые, чтобы съесть меня живьем, они споткнулись и упали.

Он положил янтарь в карман и снова вышел в туман. Рокот нарастал. Ивата сделал несколько шагов вперед и услышал визг тормозов.

Господь мой свет, мое спасенье. Кого страшиться мне?

Туман окрасился в розовый — сквозь него прорывался красный свет фар. Прямо на него в развороте неслась черная машина. Ивату спасла реакция: он кинулся обратно к дому. Машина приблизилась вплотную, но Ивата успел нырнуть в бывшее окно. Тут же раздался лязг металла о кирпич.

Кап. Кап. Кап.

Ивата лежал на полу. Из его вновь открывшейся раны сочилась кровь, а ребра словно сжимало огромное кольцо. Он попытался подняться — и снова рухнул со стоном, адская боль пронзила его лодыжку. Он все-таки смог поднять голову и увидел машину, врезавшуюся в стену. Кровь звучно, с ритмичностью аплодисментов, капала у него из носа на колени. Красный свет фар освещал разрушенный дом, клубы выхлопных газов смешивались с туманом. Мотор работал на полную мощность. Ивата достал пистолет и заставил себя подняться на ноги.

— Выходите из машины спиной ко мне, руки за головой!

На долю секунды все замерло.

А потом машина резко рванула вперед, и красные точки исчезли в тумане. Ивата выбрался из обломков и заковылял подальше от дома. Он чувствовал, что по его лицу и по ребрам течет кровь, а лодыжка горит — большой привет «исудзу». По дороге к машине он несколько раз отключался. Оказавшись на заднем сиденье, он набрал номер Сакаи, но она не отвечала. Задыхаясь, он набрал телефон службы спасения и продиктовал номер своего значка.

— Черная «хонда-одиссей» десятого года, повреждения на капоте…

— Алло? Инспектор? Алло!

— Попытка наезда на полицейского…

— Алло! Инспектор! Вы меня слышите?..

Взгляд Иваты уперся в часы на приборной доске. Перед глазами запрыгали звездочки, а потом разлилась темнота.

Его дыхание становилось все тише и тише.

Глаза закрылись. Он отключился.

Глава 9

Послание к галатам

Как холодно.

Первый день 1986 года.

Огромный, суетливый автовокзал.

Стрелки часов показывают 8:20 утра — время он уже научился понимать.

Косуке крепко держался за мамину руку, хотя не поспевал за ее шагом.

Она то и дело оглядывалась, на лбу у нее блестели капли пота.

С Косуке раньше такого еще не бывало.

Он тоже стал оглядываться, хотя и не понимал зачем.

— А что ты ищешь? Я тоже хочу, — сказал он, задрав повыше голову.

Она словно не слышала его.

Ее челюсть двигалась, когда она изо всех сил сжимала зубы.

Косуке уже знал: когда она такая, лучше помалкивать, не задавать вопросов.

Одни автобусы приезжали, другие уезжали. Семейные пассажиры стояли в ожидании опаздывающих родственников, чтобы, соединившись с ними, вместе продолжить путь.

Косуке знал, что у него, кроме матери, больше никого нет.

Они подошли к стоянке автобусов, от которых сильно пахло бензином.

Она усадила его на скамью возле сломанного автомата для напитков и рядом положила его рюкзачок с капитаном Цубасой[9].

И все время оглядывалась. Розовые уголки ее век над лихорадочно метавшимися по сторонам глазами блестели от влаги.

— Косуке, твоей маме нужно кое-куда поехать по делам, ты понимаешь?

Она никогда не говорила «я», «мне».

Он кивнул, хотя внутри у него все так и сжалось.

— Не потеряй рюкзачок, ладно?

Косуке снова кивнул.

Она повернулась, готовая уйти.

Задержалась на месте. Развернулась и присела перед ним, так что он почувствовал запах ее потного тела.

— Косуке, оставайся и сиди здесь, на виду. Ты помнишь стишок?

Косуке кивнул.

— Давай, расскажи.

— Один — горе… Два — балаган…

— Умничка! Давай дальше.

Она улыбнулась, одновременно покусывая губы.

Она была очень красивая. Косуке не мог не заметить, что люди с трудом отводили от нее взгляд.

Так бывает, когда случается авария.

Или когда по улице идет сумасшедший.

Она вытащила из-за пазухи деньги и сунула Косуке в задний карман.

— Будь хорошим мальчиком, Косуке.

Она встала и пошла прочь с опущенной головой.

Он смотрел на нее, пока она окончательно не растворилась в толпе.

Повжикав туда-сюда молнией на рюкзаке, Косуке заглянул в него и обнаружил там сэндвичи и чистую одежду.

В ожидании, когда мама вернется, он принялся болтать ногами.

Этим утром они встали рано — она разбудила его еще до рассвета, — и Косуке успел утомиться.

— Три — девчонка, четыре — пацан…

Потирая глаза, он лег головой на рюкзачок.

Не в силах сопротивляться он провалился в сон.

Когда Косуке открыл глаза, он почувствовал явное беспокойство.

Прошло слишком много времени, и у дальнего конца автовокзала уже не было семейных компаний, ожидавших автобуса.

Мать наказала ему находиться на виду, но здесь его никто не видел.

Косуке взял свой рюкзачок и пошел ко входу.

Окружающие с улыбками посматривали на него, но он их словно не замечал.

Снаружи уже смеркалось, хотя часы показывали лишь четыре часа.

Было очень холодно; Косуке пожалел, что не взял перчатки.

Мужчина в длинной темной куртке загородил ему путь и потрепал его по голове:

— Привет. Сдается мне, ты проголодался. Любишь сливы?

Косуке не взглянул на мужчину и ничего не ответил.

Это мать научила его.

Мужчина постоял немного, оглянулся и ушел, а Косуке вернулся на скамейку.

Может, не стоило ему бродить по вокзалу.

Что, если она вернулась, а он ушел?

Косуке знал, с мамой шутки плохи.

С той минуты, как он осознал, что замерз, он больше ни о чем не мог думать.

Он снова лег головой на рюкзачок и закрыл глаза. Прошло довольно много времени, когда его разбудил незнакомый мужчина.

Высокий, пожилой, в форме.

Полицейский.

Косуке доверял полицейским, но, глядя на этого, увидел в нем просто мужчину.

— Как тебя зовут?

Косуке пробормотал свое имя.

— Ты потерялся, верно?

— Мама сказала, чтобы я ждал здесь.

— Когда это было?

— Часы показывали 8:20.

Полицейский в задумчивости поджал губы.

— Сколько тебе лет?

— Десять.

— Правда?

Косуке ничего не ответил.

— Ты когда-нибудь катался на полицейской машине?

Косуке замотал головой.

Полицейский взял его за руку и повел с вокзала прочь.

В машине стоял запах лимона и табака.

Полицейский, посадив Косуке в машину, стал вызывать кого-то по рации.

В машине было холодно, и он включил обогрев.

Теплый воздух вырывался из печки с громким гудением.

В зеркале заднего вида Косуке наблюдал, как уменьшался вокзал, по мере того как они набирали скорость.

Совсем стемнело, и в свете фар деревья по сторонам дороги казались ему седыми.

Они направлялись в горы.

Из потрескивающей рации раздавалась быстрая нечеткая речь.

Наконец полицейский ответил «понял».

Косуке видел, как деревья океанской волной взбирались на холм.

Их мерное покачивание навевало на него сон.

От нахлынувшего тепла у него разгорелись щеки. Наконец после долгого пути полицейская машина остановилась у небольшого домика на краю леса.

Полицейский, открыв дверь, положил руку на плечо Косуке:

— Сегодня останешься здесь. А завтра посмотрим. Ступеньки крыльца поскрипывали, вокруг светильника кружила мошкара.

Полицейский зашел внутрь и повесил шляпу на крючок.

— Подожди здесь, — сказал он и исчез.

Косуке уловил запахи чужого дома. Вскоре вернулся полицейский, неся в руках стеганое одеяло. Он отвел Косуке в комнату, положив одеяло в угол. Потом потрепал мальчика по голове — Косуке почувствовал исходящий от него запах дерева с дымком — и вышел.

Косуке совсем не устал.

Он шептал себе под нос:

— Пять — серебро, шесть — золото.

Так и сидел, играя с молнией на рюкзачке.

Вжик. Вжик. Вжик.

* * *

Назавтра было пасмурно и дождливо.

Косуке заметил, что в горах дни короче, чем в городе.

Когда открылась дверь, в дверном проеме возникло искаженное злобой лицо пожилой женщины с шапкой нечесаных седых волос на голове.

Закрыв за собой дверь, она испарилась.

Вскоре Косуке услышал тихий и печальный баритон вчерашнего полицейского:

— Он совсем малыш.

Женщина говорила довольно громким шепотом.

Ее голос напоминал шорох колес по гравию.

— Черт, но на сколько, Эйдзи?

Что ответил мужчина, Косуке не разобрал, женщина перебила его:

— Теперь корми его еще. И одевай. Ему много чего нужно, Эйдзи. Какой же ты тюфяк! Тебе же не будут платить за присмотр, так? Знаешь, это просто жестоко. Ты думаешь, что проявляешь доброту, а на самом деле — наоборот.

Дверь в комнату распахнулась, и вошла упитанная девчонка немного старше Косуке.

Закрыв дверь, она уселась напротив телевизора.

— Это бабушка, — обратилась она к нему вполоборота. — Вечно она ворчит.

Она включила приставку, на экране которой появился блестящий серебристый логотип Sega Genesis.

Косуке непроизвольно пристроился рядом.

Пока она пролистывала меню, Косуке и без того знал, что она выберет:

«Обнажив кулаки» — 2

Когда-то Метро-Сити был мирным городом, но однажды… его захватил могучий преступный синдикат, возглавляемый загадочным Мистером Зэдом. Застигнутый врасплох безжалостной волной преступности, город погрузился в хаос, а полиция оказалась коррумпированной. Теперь ты и только ты сможешь спасти Метро-Сити… ОБНАЖИВ КУЛАКИ!


Девочка выбрала Флейм — мастера дзюдо, — и начался первый раунд.

Как опытный игрок, она почти не несла потерь и косила плохих парней пачками.

Ее щеки в мерцании экрана были голубого оттенка. Косуке весь день наблюдал, как она жала на кнопки и освобождала Метро-Сити, избавляясь то от одного негодяя, то от другого.

И только ближе к вечеру он снова увидел полицейского.

Перебранка в коридоре давным-давно стихла.

Полицейский стоял в дверях в фуражке.

Косуке взял свой рюкзачок и помахал на прощание девочке.

— Пока, — сказала та, не отрывая глаз от экрана.

Полисмен посадил Косуке в машину и пристегнул его ремнем безопасности.

Теперь они ехали с горы вниз.

— Мы будем искать маму?

Полицейский посмотрел на Косуке через зеркало заднего вида, но не сказал ни слова, продолжая вести машину.

Единственные звуки издавал обогреватель.

Косуке надеялся, что ничего дурного не совершил, но поклялся себе быть осторожнее.

Закатное солнце исчезало за горами.

Косуке мечтал съесть чудо-гриб и вырасти в два раза. Косуке мечтал съесть волшебный цветок и метать пальцами огонь.

Косуке мечтал наблюдать за игрой девочки вечно.

* * *

Ехали они долго, и, когда полицейский остановил машину, на улице стояла уже кромешная тьма.

За высокими воротами посреди голого пустыря высилось здание с большими окнами.

Вывеска гласила:

ХРИСТИАНСКИЙ ПРИЮТ ДЛЯ СИРОТ

САКУДЗА РАЙОНА КИТАКУВАДА

— Где мы?

— Ближайшая деревня называется Мияма.

Кожаное сиденье запищало, когда полицейский вылезал из машины.

Возле входа в здание над его головой сам по себе загорелся осветительный прибор, похожий на логотип компании Sega.

Полицейский исчез за дверями.

В томительном ожидании Косуке вдруг понял, что страшно проголодался. Он достал из рюкзака сэндвичи и принялся за них.

Он изнывал от жажды, к тому же ему нестерпимо хотелось в туалет.

Он подумал о матери, но от этих мыслей становилось только хуже, и он снова принимался разглядывать здание.

Позади него застывшей волной нависала гора.

Куда хватало глаз, тянулся лес.

Полицейский вернулся в сопровождении женщины в черно-белом одеянии.

Ее голову прикрывал черный капюшон, а на шее висел большой серебряный крест, который при ходьбе постукивал по животу.

Полицейский открыл дверцу машины, и Косуке почувствовал, как на улице холодно.

— Выходи, сынок.

Косуке вышел из машины и надел рюкзачок. Где-то поблизости раздавалось журчание реки.

— Спасибо, офицер Тамура.

Голос женщины показался ему каким-то странным.

Она была высокой и очень бледной.

Полицейский кивнул ей в ответ и, не говоря ни слова, сел в машину.

Он вырулил, глядя через плечо, и исчез во мраке.

Женщина взяла Косуке за руку.

— Я сестра Мари-Жозефина, я здесь старшая. Пойдем, ты, наверное, устал.

Она повела Косуке по влажной траве к большому зданию.

Внутри, запирая дверь, она улыбнулась ему.

У Косуке возникло странное ощущение в животе: словно маленький зверек изо всех сил старается вырваться на волю.

Коридор был увешан изображениями умирающего мужчины.

На одних он был одет в красивую синюю юкату[10].

На других — практически голый, весь израненный и с закатившимися глазами.

В темноте пол в коридоре казался застывшей рекой.

Их шаги гулко отдавались в тишине.

Женщина слегка кашлянула:

— Должно быть, ты очень устал, Косуке.

Косуке не знал, устал он или нет.

Она вела его по скрипящим ступенькам вверх.

Когда она проходила мимо окна, ее бледное лицо озарилось лунным светом.

Она не смотрела на Косуке, только прямо перед собой.

На ее губах играла слабая улыбка.

Косуке не видел ни ее волос, ни ее ног.

Она казалась тенью с женским лицом.

В конце коридора женщина остановилась и достала ключи.

Она завела Косуке в комнату, источавшую зловоние немытых ног, обитателям которой навечно гарантированы хронический насморк и неспокойный сон.

Монахиня развернулась к выходу, и только тут до

Косуке дошло, что мать его бросила.

Что она больше не вернется.

Что этот полицейский вовсе не собирался ее искать.

Косуке закричал.

Из темноты на него таращились лица незнакомых людей; одни улыбающиеся, другие гневные. Серые в лунном свете.

Косуке в обеих руках зажал деньги, которые оставила ему мать.

Словно сокровище.

— НЕТ! ПОЖАЛУЙСТА, НЕ НАДО! НЕ УХОДИТЕ! ПРОШУ ВАС!

У Косуке перехватило дыхание.

Страх захватил его целиком.

В этот момент в коридоре послышались голоса.

Включился свет.

Косуке вцепился в щиколотки монахини.

— Отпусти, дитя мое…

Но Косуке не мог позволить ей уйти.

— Я БОЛЬШЕ ТАК НЕ БУДУ! НЕТ! НЕТ! Я НЕ ХОТЕЛ! ПРОСТИТЕ МЕНЯ! ПРОСТИТЕ!

Другие мальчики тут же расхватали у него из рук деньги, что дала ему мама.

Рассерженная монахиня настойчиво пыталась отцепиться от него.

По рукам пошли его сэндвичи.

За мутной завесой облаков ухмылялась луна.

* * *

Господин Иесуги прохаживался вдоль рядов мальчиков, скользя взглядом по маленьким головкам.

Косуке чувствовал коленями ледяной холод камня. Он соединил ладони вместе, так же, как это сделали другие.

Полилась речь, и он закрыл глаза.

Какие-то странные слова.

Если закрываешь глаза, кажется, что это заклинание.

— НИКОГДА!

Голос господина Иесуги рокотал, словно просыпающийся вулкан.

Его шаги отдавались в часовне гулким эхом, и Ко-суке посмотрел на его ботинки. Они походили на блестящие баклажаны.

— Делая добро, да не предадимся унынию…

Господин Иесуги следил, чтобы все дети стояли на коленях как положено: спина прямая, руки вместе, — поправлял тех, кто портил картину.

— Ибо в свое время пожнем, если не ослабеем, — последнее слово он произнес с нескрываемым отвращением. — Послание к галатам, глава 6, стих 9.

Шаги господина Иесуги замерли рядом с Косуке. Он опустил ладонь ему на голову.

— Мальчики мои, — произнес он, издавая радостный вздох, — посмотрите в окно!

Все головы обратились к окну.

— Взгляните, как щедро одарил нас Господь. Запомните эти слова, мальчики: «И власть и слава наши парят меж небом и землей, как облака, шатры светила»[11].

Засвистел холодный ветер, и деревянные стены часовни застонали.

Косуке вообразил, как на них сверху смотрит ветер.

Рисованный домик-коробок посреди заснеженной травы, окруженный голыми деревьями.

— И ПОМНИТЕ! — Он улыбнулся Христу на витраже. — Здесь мы все сообщны. Мы сообщны, а потому возрадуемся. Ибо кто наслаждается одиночеством — тот либо дикий зверь, либо божество. Аристотель.

Господин Иесуги взирал поверх аккуратно стриженных голов коленопреклоненных детей, безмолвных и неподвижных, словно камни на дне колодца.

* * *

По ночам Косуке плакал.

Мальчики привыкли не обращать внимания на его слезы и зажимали уши.

Поэтому Косуке удивило, когда однажды, спустя несколько дней после его прибытия сюда, сверху свесились две ноги.

Мальчик по имени Кеи спрыгнул на пол, приземлившись неслышно, как кошка.

Косуке замер, по-прежнему стараясь заглушить свои всхлипы подушкой.

Кеи похлопал по его одеялу, но Косуке отвернулся лицом к стене.

Он почувствовал на плечах теплое объятье.

Постарался высвободиться, но Кеи не позволил ему, он был сильнее.

— Ч-ч!

Косуке подчинился. Сделав глубокий вдох, он принялся считать про себя до трех.

Потом до двух.

И напряжение спало.

Глава 10

Большая белая акула

Ивата почувствовал, что не может дышать носом.

Он открыл глаза.

Больничная палата.

Где это я?

Посмотрев вниз, он обнаружил на своем запястье ярлык с номером: Больница Университета Тиба.

На подоконнике — засохшие головки давно истлевших цветов. Снаружи темной змеей течет на восток канал. На улице дождь.

— Доброе утро, инспектор.

Напротив его кровати сидела обложенная бумагами Сакаи.

— И давно я здесь?

— Сутки. Потеря крови. Вывих лодыжки. Ушиб носа. Швы уже наложили, тебе идет. Не хочешь рассказать, как тебя угораздило?

— Черную «хонду» нашли?

— Ни следа.

Ивата уловил двусмысленность за ее словами.

— Что, Сакаи?

— Новое убийство.

— Это он?

— Похоже на то.

Ивата спустил ноги на пол. Голова раскалывалась от боли. Лодыжка казалась хрупкой, как стекло.

Сакаи бросила на постель пакет с неброской дешевой одеждой и бельем из супермаркета.

— Твои шмотки превратились бог знает во что, я их выбросила.

Ивата проковылял к ширме и переоделся. Когда он закончил, Сакаи открыла дверь и зацокала каблуками по коридору, где царила больничная суета. Ива-та еле поспевал за ней.

— Ничего не понимаю, — бормотал он.

— О чем ты?

— Кто-то пытался убить меня средь бела дня.

Сакаи остановилась и повернулась к нему:

— Ага. Кто-то. В черной «хонде-одиссей».

— Мне кажется или ты в чем-то сомневаешься, Сакаи?

Она подождала его, и они пошли дальше рядом.

— Ивата, я понимаю, ты в последние дни почти не спал, да и ел кое-как. Потом получил удар по голове…

Он резко рассмеялся:

— Очень мило с твоей стороны, но я видел то, что видел. Помедли я на долю секунды, и проблемы со сном показались бы безделицей.

Они дошли до лифта, Сакаи нажала кнопку вызова.

— Водителя разглядел? Номер запомнил?

— Нет.

— Значит, это мог быть кто угодно.

— Сакаи, и я и ты прекрасно знаем, кто был за рулем.

— Ты думаешь, что это убийца. Но ты не можешь этого доказать. Ты даже не можешь утверждать, что это не пьяный, который просто-напросто тебя не заметил.

— Задним ходом? На пустыре? Какого черта он туда приперся?

— Хотела задать тебе тот же вопрос.

Они глядели друг на друга. Открылись двери лифта.

— Ты как хочешь, но Синдо рвет и мечет. Думаешь, от его внимания ускользнуло, что вместо работы по делу ты шляешься рядом с домом погибшего коллеги? Не сомневаюсь, ему ты навешаешь лапши на уши, но меня не проведешь.

Она нажала кнопку, и они поехали вниз.

— Ладно. Черт возьми, я считаю, что Акаси узнал больше, чем есть в официальном деле.

Сакаи качнула головой, как утомленный вечным нытьем жены муж.

— Даже если так — что нам это даст сейчас?

— А ты подумай, Сакаи: почему ни с того ни с сего Акаси покончил с собой? Почему сгорел его дом? И почему меня пытались убить, когда я заглянул туда?

— Полицейские отчеты говорят, что обычно там собиралась покайфовать местная шпана. Видимо, они и подожгли. Что касается наезда — вероятно, они решили тебя проучить.

Они вышли к парковке и направились к своей машине.

— Сегодня за рулем ты, ладно? — Ивата указал на свою лодыжку.

— Все равно ты водишь, как моя бабушка.

— Сакаи, я осмотрел дом очень внимательно. Никаких следов пребывания наркоманов. «Шпана» — удобное слово, сказал, и работать не надо. Но кто-то нарочно сжег дом. И напал на меня, когда я там появился.

По переулкам они добрались до шоссе и притормозили, ожидая просвета в движении.

— Хорошо, допустим, Акаси знал больше, чем содержится в деле. Что это доказывает? Он был явно не в себе. Нормальный человек не бросится с моста.

— Но его могут сбросить.

— То есть?

Ивата пожал плечами и отвернулся к окну. По крыше машины стучал дождь. Они ехали в молчании, Ивата прикрыл глаза, пытаясь забыть о боли.

— Куда мы едем?

— Залив Сагами, — ответила Сакаи. — Жертву зовут Юко Оба. Вдова, ей было под восемьдесят. Детей нет, родственников, похоже, тоже. Извлечено сердце, как и у Цунесумы Канесиро. Отделение полиции Канагавы уже оцепило место преступления.

— Время смерти установлено?

— Это случилось позапрошлой ночью. Но ничто не указывает на Кийоту, если ты об этом.

Сакаи свернула к автомагистрали.

Она ехала на юг в объезд Йокогамы, направляясь к оконечности полуострова Миура. Залив Сагами, полуостров Босо, пролив Урага. Ивата помнил эти названия с уроков географии. Около ста лет назад на острове Идзуосима, что находится южнее, произошло Великое землетрясение Канто[12]. Оно разрушило Токио, Йокогаму и близлежащие территории. Тогда погибло около ста тысяч человек.

Сегодня же море будто бы выстлали по всей поверхности ровным слоем серебристой фольги. Вдоль береговой линии трепетала на ветру трава. Песчаные склоны, подступающие к воде, украшали кринумы — водяные лилии, похожие на упавшие с неба звезды. За ними высились черные японские сосны, охраняя гнездившихся в прибрежной полосе бакланов. Птицы пронзительно клекотали, бросаясь в воду и обратно и прижимаясь друг к другу при порывах ветра.

Дом № 6082 по улице Мисакимати Мороисо находился по другую сторону сосен, почти полностью скрытый от глаз ковром плюща и буйно разросшимся кустарником. Его окна покрывал толстый слой пыли, а краска на фасаде облупилась. Телефонные провода переплелись с виноградной лозой. По обеим сторонам высились горы мусора и старой мебели. Видимо, когда-то отсюда открывался красивый вид, но заросли ежевики не прореживали годами. К дому — современному зданию белого цвета — вела короткая тропка, но все вокруг указывало на запустение. Прилегающая дорога была оцеплена полицией.

Сакаи припарковала машину, вышла наружу и прищурилась, когда ей в лицо ударил океанский бриз. Ивата тоже выбрался и наглухо застегнул куртку. Крепкий полицейский лет пятидесяти отделился от компании коллег и подошел к ним:

— Сержант Наката. Я к вашим услугам.

— Я Ивата. Это младший инспектор Сакаи. Первый отдел. — Он кивнул в сторону дома: — Полагаю, свидетелей у нас нет?

— К сожалению, нет.

— Соседей уже опросили? — вступила в разговор Сакаи.

Накату, похоже, застал врасплох ее тон, но он все же кивнул.

— Они приехали только сегодня утром, на выходные. Они отдыхают здесь вот уже десять лет и ни разу не видели жертву. Думали, что дом заброшен.

— Кто нашел тело?

— Мальчик-рассыльный. Он был ее единственной связью с миром. Но и он едва ее видел. Она оставляла деньги, а он ей продукты и забирал мусор.

— Что мальчик? — спросил Ивата, оглядывая дом.

— Ему пятнадцать.

— Алиби у него есть?

Наката подобострастно улыбнулся, приняв ее вопрос за шутку. Но быстро понял свою ошибку и, прокашлявшись, ответил:

— Он всю ночь был дома. С родителями.

Тем временем они подошли к входной двери, и Сакаи отослала его, бросив вслед «спасибо». Наката помрачнел, но подчинился. Ивата вздохнул и пролез под желтую ленту. Мощные лампы освещали тусклый коридор, заваленный старыми газетами, телефонными справочниками и обрывками упаковки. Слева, через открытые сёдзи виднелась почти пустая комната — лишь в углу стоял домовой алтарь. Рядом на стене висела черно-белая фотография седовласого мужчины с мешками под глазами. На нем была черная судейская мантия с белым воротничком, а на запястье дорогие золотые часы.

Ивата почувствовал аромат благовоний, который, как ему показалось, отличался от запаха в доме Кане-сиро. Слишком сладкий, цветочный. Сакаи повернула налево, в кухню, и, пораженная увиденным, резко остановилась: здесь, похоже, уже давно безраздельно царила жуткая грязища.

— Сакаи? Что там?

Она ответила, рукой прикрывая рот:

— Ничего, гниль повсюду.

Ивата прихрамывая поднялся на второй этаж. На стенах он увидел множество фотографий пожилой четы, ракурсы и интерьеры которых менялись так же, как со временем и лица супругов Оба.

Дверь в спальню была открыта. Из дверного проема виднелись лишь голые ноги жертвы. Сквозь похожую на папирус тонкую кожу с пигментными пятнами просвечивали бордовые вены. На пол рядом с телом падал сероватый свет из окна. Ивата почувствовал запах фекалий, но сквозь него пробивался другой, землистый, с нотками цитруса, тот же, что и в спальне у Канесиро.

Снова ты.

Стоя в дверях, Ивата рассматривал место преступления. Женщина лежала на полу, на смятых простынях, очевидно, ее на них тащили. Два мраморных шарика ее глаз были направлены в сторону моря. Пониже груди у нее зияла дыра. А позади трупа, на стене, было изображено черное солнце, размером с Ивату.

Ивата услышал слабое тиканье золотых часиков — тех, что он заметил на фотографии на руке госпожи Оба; она держала их на прикроватном столике.

— О, просто супер! Классный дизайн обоев. — Сакаи поднялась на второй этаж и вручила Ивате резиновые перчатки. Он аккуратно обошел пятна крови и присел на корточки рядом с телом, опираясь на руку для равновесия. Потом достал фонарик и посветил в отверстие в груди женщины.

— Сердца нет.

Ивата поднялся и подошел к черному символу на стене.

— Есть различия в размере и форме — возможно, у него тряслись руки, — но символ тот же самый. — Он приблизился к стене и принюхался.

— Опять уголь? — спросила Сакаи и, понюхав рисунок, добавила: — Нет, что-то другое.

Оба уставились на пол. Урна с прахом была перевернута, пепел лежал небольшой серой горкой.

— Останки бедного господина Оба? — сказал Ивата.

Сакаи наморщила нос и присела рядом с телом. Она осторожно перевернула указательный палец правой руки жертвы. Он был испачкан углем и пеплом.

— Он заставил ее нарисовать черное солнце прахом собственного мужа. — Сакаи прикусила губу. — Потом вырвал у нее сердце. У Канесиро-отца тоже. Но почему ни у кого другого?

— Он пришел туда из-за отца — за его сердцем. Остальные умерли, потому что оказались рядом.

Сакаи сложила руки на груди.

— Ну и какая же связь между Цунемасой Канесиро и госпожой Оба?

— Не забывай про господина Оба, — усмехнулся Ивата.

— Мы не можем включить покойника в список жертв.

— Я включаю его в список сопричастных. Он ведь участвовал в ритуале.

Сакаи легонько потыкала кончиком ручки свою щеку и прищелкнула языком.

— Ненавижу эту тварь.

— Сакаи, тебе придется включить все свое обаяние, для того чтобы удостовериться, что местные ищейки глубоко покопались в ее прошлом. И в прошлом ее мужа — если он был судьей, то может обнаружиться мотив, месть.

Сакаи оживилась:

— Злодей отсидел тридцатник и решил добраться до умника, который его посадил. Уз нав, что старикан дал дуба, он вымещает злобу на его жене?

— Но какая тут связь с Канесиро?

— Может, запудрить нам мозги?

Ивата кивнул, мол, кто знает.

— Свяжись с судебным управлением Токио — посмотрим, может, там что нароем. И пробей информацию по базам данных, Сакаи.

— В смысле?

— Нам нужны ответы. Проживали ли когда-нибудь семьи Канесиро и Оба по соседству? В одном городе? Обращались ли к одному и тому же врачу? Пользовались одним автосалоном, супермаркетом, банком? Еще проверь, нет ли пересечений в контактах на мобильных. Любая связь.

Сакаи кивнула:

— В чем дело, Ивата? Почему ты морщишься?

— Мне кажется, все это бессмысленно. Старуха не покидала своего дома лет десять. Откуда убийца мог знать, что она здесь живет? Они же не были друзьями.

Сакаи пожала плечами:

— Может, он и не знал. Может, он решил, что дом пуст, а тут она.

Ивата с сомнением покачал головой:

— И что он здесь искал?

— Деньги.

Ивата кивнул на столик.

— Оставив золотые часы и не заглянув в богатый дом по соседству? Нет, он знал, что она здесь, как знал и про Канесиро.

— Оба дома стоят на отшибе…

— И старшего Канесиро, и старуху он заставил нарисовать черное солнце. У обоих вынул сердце. Почему? Если мы обнаружим связь, это будет прорыв.

Сакаи выглянула в окно. Там собралась толпа.

— Черт!

— В чем дело?

— Синдо явился.

— Ты иди, Сакаи. Я тебе позвоню.

Она кивнула и хотела что-то сказать, но лишь вздохнула и вышла. Ивата слышал, как она поздоровалась с Синдо у входной двери. Тот промолчал. Лестница застонала под тяжестью шагов. Мужчины стояли лицом к лицу в тускло освещенном коридоре. Было слышно лишь дыхание запыхавшегося шефа.

— Жертва там?

— Да.

Синдо миновал спальню и открыл дверь в маленькую захламленную комнату. Юридические справочники, научные статьи и газетные вырезки наводили на мысль, что это бывший кабинет хозяина дома. Один угол все же оставался за женой: в нем высились аккуратные стопки журналов с судоку и лежал недовязанный шарф, нитки от которого тянулись через стол. Синдо указал на старое кожаное кресло. Ивата послушно уселся. Шеф закрыл дверь и негромко заговорил:

— Ты читал местную прессу?

— Нет.

Синдо долбанул кулаком по стене над головой Иваты, так что посыпалась штукатурка.

— Они стали в стойку и готовы перегрызть друг другу глотки ради сенсации, которая имеет здесь место впервые с 1923 года. И вот что я скажу, местные — это только начало.

— Они не услышат никаких подробностей.

— Подробностей? — Синдо стал мерить шагами комнату. — Сейчас я проясню для тебя подробности. Прошлым утром один самодовольный говнюк из федералов позвонил мне и пригрозил, что, если я не брошу ему кусок пожирнее, назавтра первые полосы газет затрубят о профнепригодности полицейских. Естественно, я посоветовал ему засунуть свои угрозы в одно место и повесил трубку, убежденный, что мозговитый инспектор Ивата в поте лица занимается делом. Но этот разговор, признаться честно, оставил осадочек, и, просто для очистки совести, я звоню надежной, как скала, младшему инспектору Сакаи. И представь себе мое изумление, когда Сакаи докладывает, что, вместо того чтобы выполнять мой приказ — то есть рыть носом землю и продвигаться с расследованием, — Ивата, нате вам, навестил покойного предшественника и умудрился, твою мать, попасть под машину. Ладно, в конце концов, на то могла быть причина. Но потом мне становится известно, что один из моих старших инспекторов избит в результате разногласий — и не кем иным, как инспектором…

Ивата подался вперед: — Синдо, погодите…

— И вот теперь я в полной растерянности. Я спрашиваю себя: что Токийское полицейское управление может предъявить обществу, чтобы продемонстрировать свою компетентность? И загибаю пальцы: жалкого извращенца в наручниках, алконавта в розыске и сраные граффити на стенах.

На мгновение воцарилась тишина, которую вскоре нарушил Ивата:

— Я не могу раскрыть подобное дело за неделю. А Морото просто лжет.

— Да хрен с ним, с Морото. Но ты, инспектор, нахватал всех «оскаров». Браво, мать твою.

— Что вы от меня хотите, шеф?

— Два часа назад какой-то поганый журналист позвонил мне и сказал, что слышал о зверском убийстве в заливе Сагами. Слухи летят со скоростью света. Знаешь, что такой Фудзимура?

Ивата дважды поднял большой палец высоко вверх.

— Вот именно, суперинтендант Фудзимура. Он вызвал меня для беседы. Сказал, что пресса вот-вот свяжет убийства жены судьи и корейской семейки. И спросил, что мы собираемся предпринять для изменения ситуации, учитывая, что смерть Мины Фонг добралась до международной прессы, а у нас ни единой зацепки. И вот я сижу и думаю, похоже, все это дело рук инспектора Иваты. И еще, а что, если он вовсе не такой уж крутой? И тут вырисовывается очевидное решение: надо его уволить.

— Я понимаю, что на вас давят. Но газетные заголовки все равно появятся.

Синдо скептически усмехнулся:

— Ты что, издеваешься?

Ивату трясло.

— Шеф, выслушайте меня. Черное Солнце убил пятерых человек за пять дней и не оставил ничего, что навело бы нас на след. Он — большая белая акула, Синдо. Он покруче Мины Фонг и поважнее визга прессы. Вы должны дать мне шанс его схватить.

Синдо кивнул в сторону спальни:

— И получить еще парочку таких трупов? Нет уж, подавись своими гребаными предположениями, Ивата. Акула, говоришь, — так у меня их полная контора, жадных до работы.

— Я его поймаю.

Синдо вздохнул и смахнул с костяшек пальцев белые крошки штукатурки.

— Если этот урод такой крутой, приведи хотя бы один аргумент в пользу своей версии, мать твою.

Ивата потер переносицу. Он изо всех сил пытался унять жар в голове и бурчание пустого желудка. Синдо ткнул пальцем ему в плечо.

— Итак.

— Черное Солнце действует в спешке. — Ивата быстро выдохнул, он знал, его судьба на волоске. — А это значит, что мы идем по горячим следам. Кроме того, он нас не боится, это ясно. Я считаю, это его слабость, и рано или поздно он ошибется. Поверьте, у меня с головой все в порядке и с реакциями тоже. Дайте мне шанс.

Синдо задумчиво скреб небритый подбородок, затем откинулся на спинку стула и помотал головой.

— Малыш, а ведь я пришел тебя уволить.

— Прошу вас.

— Ничего личного. Результат или до свиданья.

Ивата сжал голову руками.

— Мне это необходимо.

— Что?

— Необходимо! — крикнул он.

Синдо разглядывал своего подчиненного. Беспокойного. Обессилевшего. Но крутого. Он выдохнул и выругался.

— Так и быть. Только вот что, инспектор. Найди его. И я требую ежедневных результатов.

— Спасибо, — тихо ответил Ивата.

— Должно быть, я сбрендил. — Синдо встал, сдув остатки штукатурки с пальцев. — Слушай, Ивата, в управлении есть люди не слишком довольные твоими… методами.

— О чем вы?

— Сделай одолжение — побереги себя.

— Да что вы говорите?

Синдо вышел из комнаты, и лестница снова заскрипела под его шагами. Ивата расслышал доносящиеся с улицы звуки дождя. Над ним висел снимок супругов Оба, сделанный во время их поездки в Помпеи. Они улыбались на фоне развалин. В дверях возникла Сакаи:

— Все путем? Ивата кивнул.

— Ну тогда пляши, в кои-то веки хорошие новости, — улыбнулась она. — Нашли девчонку. Нашли твою Асако Одзаки.

Глава 11

Водоворот

Отделение полиции Цукуба-Кита находилось на безлюдном отрезке автострады-125, в тени горного склона. Возле парковки красовалась большая скульптура синей лягушки[13]. На крыше развевался флаг Японии. Если бы не стоящие снаружи патрульные машины, здание было не отличить от конторы по продаже подержанных автомобилей. Позади управления тянулись до горизонта зеленеющие рисовые поля, изредка пронзаемые столбами ЛЭП.

В одной из тюремных камер, сжав голову сучковатыми пальцами и забившись в угол, сидел Кодаи Кийота. У него было вытянутое, лошадиное лицо с сильно выдающимися скулами, при улыбке обнажались крупные, квадратной формы зубы, а вены на висках походили на рвущихся наружу червяков. При мощном телосложении он был чрезвычайно худым.

Его держали в камере уже два дня безо всяких объяснений. Он всхлипывал и стонал от боли, кутаясь в отсыревшее одеяло. Через решетку на окне он мог видеть большую вывеску вдоль дороги:

ГОРА ЦУКУБА — ЛЮБИМОЕ ДЕТИЩЕ ИБАРАКИ[14]

Кийота закрыл глаза и стал вспоминать легенды, которые слышал в детстве от деда.

Тысячу лет назад с небес спустилось божество и обратилось к горе Фудзи с просьбой приютить его на ночлег, обещая взамен благословение. Прекрасная гора Фудзи, возгордившись своей безупречной вершиной, ответила отказом. Тогда божество обратилось с той же просьбой к горе Цукуба, которая кротко приняла его как почетного гостя и даже предложила еды и питья. Сегодня гора Фудзи одинока и пустынна, тогда как Цукуба изобилует растительностью и каждый сезон меняет цвет.


Кийоту вывернуло в унитаз. Придя в себя, он постарался сдержать всхлипы. Полицейские забарабанили дубинками по двери его камеры.

Говорили мы тебе, что обязательно свидимся.

Рады снова тебя видеть.

Добро пожаловать домой.

* * *

По улицам Сэтагаи загромыхали первые трамваи. Окна пекарен уже бросали отсвет на блестящие от дождя тротуары. Зонтики прохожих распускались подобно анемонам. Хатанака с надутым лицом стоял в ожидании перед главным входом в управление. Увидав в луже собственное отражение, он тут же отвернулся.

— Какие люди! — крикнул Ивата.

Хатанака поздоровался, опустив глаза.

— Ты где зацапал девчонку? — спросила Сакаи.

— У дома Канесиро, — тихо ответил полицейский. — Прошлой ночью она пыталась расписать стены из баллончика — расистскими лозунгами, между прочим.

Ивата и Сакаи взглянули друга на друга.

— Тебя вызвали соседи? — спросил Ивата.

Хатанака покачал головой:

— Я несколько раз обходил дом. И случайно оказался там в тот момент. Мне просто повезло.

— И где она? — спросила Сакаи.

— В столовой. Я не стал отправлять ее в камеру.

Сакаи молча прошла мимо него, но Ивата задержался и положил руку ему на плечо:

— Отличная работа, Хатанака.

Даже в столь ранний час столовую наполнял нести-хающий шум, звон тарелок и гогот, а по потолку стелился сигаретный дым. Полицейские, заступающие на пост, пили кофе и читали газеты. Казалось, никто не удивлялся присутствию 14-летней девчушки.

Асако Одзаки сидела за столом в углу, опустив глаза в пол. У нее были розовые тени на веках и ярко-зеленые контактные линзы, а из одежды футболка с группой «Бейбиметал», гольфы в шотландскую клетку и старые, видавшие виды «конверсы» — единственная молодежная вещь в ее облике. Все остальное прямо источало едкую иронию. Они устроились по обеим сторонам от девушки, Сакаи поставила на стол чашку какао.

— Асако, — начала она. — Я знаю, что ты не хочешь с нами разговаривать, так что у нас есть два варианта. Мы квалифицируем твою ночную шалость как незначительное правонарушение, и через десять минут ты свободна как ветер. Или же мы называем ее «преступлением на почве религиозной ненависти». А это, как ты понимаешь, повлечет последствия. Твое дело, конечно, но задумайся: 14-летняя ультранационалистка оскверняет дом зверски убитой семьи. Если мы станем развивать эту тему, пресса вцепится в тебя мертвой хваткой. Тебе это точно не понравится. Все твои тайны выйдут наружу, поверь, Асако. Мне этот путь не нравится. Лучше поговори с нами.

Девочка заморгала:

— О чем?

— О Кодаи Кийоте.

Асако скрестила руки на груди.

— «Рискованно рассуждать о счастье, которое не нуждается в словах».

Ивата фыркнул:

— Цитаты из Мисимы тебя не спасут, деточка. Если тебе нравится трахаться с мужиком, годящимся тебе в отцы, — ради бога. Но своим запирательством ты не поможешь Кийоте. Только себе навредишь.

Сакаи сверкнула на него глазами.

— Мы хотим только поговорить с ним, — улыбнулась Сакаи. — Кое-что прояснить.

Одзаки горько рассмеялась:

— Ну-ну. Слушайте, да я вообще не в курсе ни о какой убитой семье.

— Вот как? — Ивата поднял брови. — Может, ты не знаешь, кто такие Канесиро?

— Ну знаю, и что дальше?

— Еще скажи, что не нападала на Цунемасу Кане-сиро?

Девушка смерила его взглядом:

— Этот червяк унизил Кодаи, вот почему тот бежал из Токио. Думаете, я могла это проглотить? Может, я и малолетка, но эта корейская свинья меня недооценила. А Кодаи тут ни при чем.

Ивата потряс головой:

— Жаль, что ты пытаешься убедить нас, будто сама вырезала целую семью.

— Вырезала? О чем вы говорите! На него я напала, это да.

— То есть ты хочешь сказать, что не слышала об убийстве Канесиро? Ты что, газет не читаешь?

Девушка переводила взгляд с одного на другого.

— Да не знала я. Думала, они наконец съехали.

— Так когда ты на него напала? И где?

— Рядом с его работой. Недели три назад. Но похоже, вы и так все знаете.

Заговорила Сакаи:

— Ты говоришь, Киота уехал. И куда?

Ивате не понравилось, что она сменила тему разговора.

— В Ибараки. Его родители живут у горы Цукуба. Давайте, ищите его, мне плевать. Я тоже кое-что понимаю. Когда-нибудь он пожалеет, что бросил меня как тряпку. Кстати, знаете, в чем главное отличие между ними и нами? — Асако дернула подбородком в сторону Иваты. — Все мы сидим в дерьме, только они не тратят столько времени на нытье. Пошел он, Кодаи. Черт бы с ним. Но он никого не убивал, это точно.

Сакаи, еле сдерживая улыбку, подалась вперед и расстегнула наручники девушки. Та стала натягивать на покрасневшие запястья браслетики, а Сакаи, нависая над ней, сказала:

— Если ты солгала мне, я очень рассержусь.

Асако улыбнулась:

— Честно говоря, не хотелось бы.

— Ладно, ты свободна. И брось ты это дело.

Асако Одзаки поплелась к дверям, словно наконец-то закончилась скучнейшая лекция.

Сакаи отхлебнула нетронутое какао.

— Что ты на меня пялишься?

— Что ты вытворяешь? — спросил Ивата.

— Действую в рамках закона.

— А может, ты ее просто пожалела?

— Иди ты, Ивата. Она все нам рассказала.

— Она призналась, что испытывала ненависть к жертвам. Созналась, что напала на отца семейства. Она — член ультранационалистической организации. Где гарантия, что граффити — единственное, что она еще может выкинуть?

— Ну ладно. Расскажи Синдо, что подозреваешь малышку, а я отправлюсь на розыски Кийоты.

Ивата чертыхнулся себе под нос и поднялся. Он проводил Сакаи до машины и сел на пассажирское сиденье. Не реагируя на удивленный свист Сакаи, он опустил спинку и тут же отрубился.

* * *

Воскресенье. После молитвы Косуке полагалось свободное время. Одни мальчики играли на улице в пинг-понг, другие резались в вестибюле в карты. Ко-суке лежал на кровати и читал книгу. Он жил здесь уже третий год.

Насвистывая, руки в карманах, в спальне появился Кеи.

— Пойдем, чё покажу?

— Что?

— Хочешь или нет?

Косуке спрятал книгу под подушку и пошел за Кеи. Дойдя до низкого ограждения, они перепрыгнули через него и направились в лес.

Если они дойдут до высоких деревьев — они в безопасности. Так говорил Кеи, и Косуке верил ему. Другие мальчики не общались с Кеи, но того это не волновало.

Косуке наблюдал, как ловко Кеи шел по упавшему дереву, расставив руки словно канатоходец.

— Почему они не пускают тебя в лес?

— Меня? — Кеи улыбнулся и спрыгнул. — Не меня, а нас, Ивата!

— Ладно, нас.

— Из-за медведя. Во всяком случае, они так говорят.

— Медведя?

Кеи широко улыбнулся. Тонкие ветви над их головами стонали от тяжести выпавшего ночью снега. Каменистый холм был усеян побуревшей листвой. Щеки ребят алели, словно мухоморы. При дыхании наружу вырывались белые облачка пара и паутиной обволакивали их плечи. Где-то неподалеку слышался плеск воды.

— Кеи, как думаешь, там есть медведь?

— Может быть. — Он дернул плечом. — Но сучка сестра просто не хочет, чтобы мы делали что хотим.

Дойдя до вершины холма, они оказались на краю обрыва, а внизу, у подножия, переливалась серебром лента реки. От высоты у Косуке подкосились ноги. Как же больно будет при падении, промелькнуло у него.

Они двинулись по тропке вниз по течению. Кеи шел впереди, взъерошивая ногами палую листву и посылая ее целыми кипами вниз. Косуке следовал за ним по пятам, вдыхая аромат мерзлой земли. Небо начало темнеть, и по листьям зашелестел редкий дождик.

— Давай вернемся! — выкрикнул Косуке.

Кеи развернулся. Заведя руки за спину, он начал описывать по земле круги. Пародия на господина Иесуги вышла грубоватой, но блестящей.

— Господь — мой свет, мое спасенье! Кого страшиться мне? — С безумной улыбкой на лице он высоко подпрыгнул, разрезая ботинками воздух. — Господь дает мне силы! Кого страшиться мне?

Косуке, развеселившись, решил тоже вступить в игру и стал намерять шагами круги.

— Когда пришли недобрые, чтобы съесть меня живьем, они споткнулись и упали, — продекламировал он с восторгом.

Кеи взобрался на камень и окинул взглядом лес, словно паству в часовне.

— НИКОГДА!.. Не бойся медведя. Ибо того, кто верует, никогда не сожрет медведь.

Когда пришли недобрые, чтобы съесть меня живьем, они споткнулись и упали.

Косуке привалился спиной к дереву и хохотал, держась за живот.

Таким невероятно торжественным и гордым Ко-суке ни разу до этого Кеи не видел.

После игры они спрятались в углублении холма и молча пережидали, пока не стихнет дождь.

Когда дождь наконец прекратился, уже почти стемнело.

Они отправились дальше кромкой обрыва по тропинке, которая становилась все уже и уже.

Пробираясь вперед, Кеи руками хватался за ветки. Здесь, в лесной чаще, всегда холодно, и сюда никогда не проникает яркое солнце.

Косуке услышал странный звук, который становился все громче: такой ужасающий грохот из глубины самой земли.

Ур р. Ур р. Ур р.

— Кеи! — позвал Косуке.

— Мы почти пришли, — ответил тот, не оборачиваясь.

Тропинка вдоль склона стала совсем узкой, только-только хватало места, чтобы им обоим встать рядом.

Кеи остановился. Он показал пальцем вниз, и Ко-суке посмотрел через его плечо.

На них уставился безумный, моргающий глаз водоворота.

Ивате захотелось убежать и больше никогда сюда не возвращаться.

Кеи же завороженно уставился вниз.

— Иногда он мне снится, — прошептал он.

И кружит.

И кружит.

И кружит.

Глава 12

Апельсин

Ивата и Сакаи подъехали к полицейскому отделению Цукуба-Кита в шесть вечера. Дежурный полицейский оторвал взгляд от своей манги.

— Сибуя. Первый отдел, — сказал Ивата. — Нам нужен адрес родителей Кодаи Кийоты.

— Не стоит их беспокоить. Он уже здесь, внизу. Мы взяли его за дебош в доме родителей.

Ивата и Сакаи переглянулись, их лица расплылись в улыбке. В маленькой допросной, расположенной в цокольном этаже, Кийота не мог унять дрожи. Мелкие, свинцовые капли пота покрывали его тело. Руки его сковывали наручники. Сакаи с грацией тигрицы пересекла комнату и включила таймер на часах. Ива-та, этакий усталый смотритель зоопарка, сел напротив задержанного и закурил сигарету. И нажал кнопку записи.

— Пятница, 25 февраля 2011 года, восемнадцать часов девять минут. Допрашиваемый Кодаи Кийота, возраст 45 лет, допрос в отсутствие адвоката.

Пару минут слышались лишь легкий шелест бумаги да дыхание курящего Иваты. Кийота сидел сгорбившись, обхватив голову руками.

— Эй, вы в норме? — наконец спросила Сакаи.

— Вполне, — процедил Кийота сквозь зубы.

— А на вид вам хреново.

— Господин Кийота, зачем вы приехали в Ибараки? — спросил Ивата с дежурной улыбкой.

— Это мой родной город.

— Вы живете в Токио.

— Приехал своих повидать, развеяться. Может, сообщите наконец, какого лешего здесь происходит?

Сакаи с силой ударила по спинке стула, и Кийота весь сжался.

— А ты будто не в курсе, гаденыш, — фыркнула она.

Кийота взглянул на нее покрасневшими глазами.

Ивата щелкнул пальцами.

— Не на нее смотри, а на меня.

— А чё это с ней?

— Кийота, не нарывайся. Сейчас у нас спокойная, вежливая беседа. Расскажи мне все про «Ниппон Кумиай».

Кийота отмахнулся:

— Я больше с ними не якшаюсь. И вообще, там полное дерьмо.

— Почему?

— Сплошная болтовня, а дела ноль, на все клянчат разрешение. Финансирование утекает сквозь пальцы. Я там только время потерял.

Сакаи фыркнула:

— Они с тобой, похоже, тоже. Плюс — сказали, ты никчемный алкаш и извращенец.

Кийота помрачнел, но промолчал. Ивата прокашлялся.

— Знаешь Юко Оба? И ее мужа, Тераи?

— Нет.

— А семью Канесиро?

— Да, мерзкие кореяшки. А чё?

Сакаи брякнула на стол свое удостоверение.

— Ну-ка прочитай вслух.

Кийота раскрыл документ:

— Норико Сакаи, младший инспектор. И чё?

— А ниже что?

— Полицейское управление Токио.

— То-то. Полицейское управление Токио. К твоему сведению, это синоним выражения: «Кийоту поимеют в задницу».

— Дай я объясню. — Ивата быстро взял документ со стола, протер рукавом и вернул Сакаи. — Мы можем припаять тебе неподчинение закону, и ты проведешь здесь еще двадцать три дня.

— Неподчинение?

— Плюс к сроку в двадцать один день, который тебе вынесли местные орлы за буйство в квартире твоих родителей. И здоровому мужику хреново пришлось бы, а уже тебе-то, в твоем состоянии… — Тут Кийота пнул по ножке стола.

— Я ничего не нарушал! Скажите, наконец, какого вам от меня надо!

Сакаи присела на край стола.

— Колись, Кийота, — ухмыльнулась она. — Рассказывай.

— Чё рассказывать-то?

— Ведь это ты их убил, да?

Кийота расхохотался:

— Кого? Всю семейку? Ага, и порезал в мелкий винегрет. Чего там, бросьте меня в камеру, и дело с концом.

Ивата затушил окурок.

— Вы не слишком удивились, узнав об их смерти, господин Кийота. Неужели в газете прочли?

— Вы из отдела убийств, задаете про них вопросы — я ж не идиот.

— Вы отрицаете причастность к этим убийствам?

— Блин, конечно отрицаю!

Сакаи спрыгнула со стола и начала ходить вокруг него кругами.

— Я расскажу тебе одну историю, Кийота. Иногда, имея дело с лгунами, мы проверяем их на мини-полиграфе. Но там все по-взрослому — куча проводов, специалист при аппарате, все дела. Но знаешь, на чем все прокалываются?

Кийота молчал.

— Мы сами им лжем. Говорим — пот влияет на результат, и отправляем их мыть руки. А сами бежим в комнату с мониторами, чтобы поржать. Лгун обычно шумно включает кран, потом сушилку — в общем, из кожи вон лезет. Но, конечно, руки он при этом не моет. Так что заруби себе на носу: мы чуем ложь. Носом чуем. Это для нас вопрос чести. А от тебя просто несет.

Лицо Кийоты исказилось от ненависти. Он с трудом сдерживался.

— Вы меня не знаете.

— Да ну? — Сакаи лучезарно улыбнулась. — В девятнадцать лет ты впервые заночевал в этом заведении по обвинению в мелком жульничестве. Всего было четыре ареста, последний — за изнасилование. Ты получил восемь лет, что вообще-то многовато. Когда вышел, сразу свалил в Токио. Такому тупице, как ты, даже удалось неплохо устроиться в районе Синдзюку. Вступив в тамошнюю банду, ты выпадаешь из нормальной жизни лет на десять. Потом — нате вам, появляешься в костюмчике, с мегафоном в руке. Видно, решил, что политика позволит тебе максимально раскрыть свои таланты и измениться. Ты всегда был националистом, так почему бы не наехать на сраных эмигрантов? Перебегаешь из одной организации в другую, пока не попадаешь в относительно приличную, «Ниппон Кумиай». Как раз в это время компания «Вивус» объявляет о многоцелевом строительном проекте в Сэтагае, где ты живешь с женой — пардон, с бывшей женой. Проект должен стимулировать торговлю, принести пользу всему району — а значит, и Японии. Но, как всегда, проклятые кореяшки ставят палки в колеса. Канесиро, видите ли, не хотят продавать дом. «Ниппон Кумиай» решают действовать жестко, и ты берешь задачу на себя. На кону твоя репутация. На старину Кодаи Кийоту можно положиться. Он вытравит эту шваль из Сэтагаи. Только они не испугались. И не захотели съезжать. На самом деле ты выставил себя на посмешище. Романтика а-ля якудза коту под хвост. В «Кумиай» не клеится, с женой тоже, верно? Особенно когда она прознала, что ты трахаешься с малолеткой.

Кийота повернулся к Ивате:

— Я не собираюсь выслушивать…

— Возможно, ты решил показать себя. А этот упертый Канесиро ни в какую! Возможно, именно тогда твоя беспомощность и бездарность породили безумие, и ты идешь и вырезаешь корейцу кишки — только потому, что он хотел защитить свою семью, свой дом. Типичный обыватель, мать его.

Кийота в изумлении покачал головой:

— Да она чокнутая.

Ивата постучал по столу, как учитель, призывающий к порядку.

— Кийота, вы знали супругов Тераи и Юко Оба?

— Нет, сказал уже!

Ивата вынул из внутреннего кармана копию старой статьи из местной газеты.

МЕСТНЫЙ ЮНОША ПРИГОВОРЕН

ЗА ИЗНАСИЛОВАНИЕ

Слева от текста стояла мутная фотография судьи Тераи Оба.

Ивата наклонился к Кийоте:

— Теперь-то припомнил?

— Ну не запомнил я, как звали судью. Хрень какая-то. Вы не можете держать меня без…

Сакаи снова пнула по ножке его стула, он вздрогнул.

— Кончайте!

— Я кончу, когда ты заговоришь.

— Чего вам надо?!

— Восемь лет за изнасилование… Возможно, ты решил, что это слишком. За восемь лет человек может измениться до неузнаваемости.

Кийота чуть не плакал от бессилия.

— Чё она мелет, а? Какое все это имеет ко мне отношение?!

— А такое, дружок. Возможно, после расправы с семьей Канесиро ты подумал, что все могло сложиться совсем по-другому, если бы с тобой поступали по справедливости с самого начала. Тебе уже было нечего терять. Ты решил, что заодно можно расквитаться и с коротышкой-судьей. Но тут обнаружил, что слишком долго ждал и старый пердун подох. Осталась вдова-старушка. Но ты очень зол и, в конце концов, проделал долгий путь. Тебя вела месть. Ведь без мести ты ничто, так, Кийота?

— Что за бред…

— Ты убил семью. От мала до велика. И получил удовольствие. Потом, безо всяких угрызений, ты едешь в залив Сагами и убиваешь госпожу Оба. Насильник, совратитель малолетних, бандит, а теперь и убийца. Вот почему ты очутился там, откуда пришел, и надрался до потери пульса. Все вернулось на круги своя. У тебя ничего не осталось, тебе некуда идти. Что, не так, Кийота?

Кийота пытался сморгнуть крупные, злые слезы. Его губы тряслись от ярости. Ивата взглянул на Сакаи.

— Видишь, Кийота, ты ошибался. — Сакаи оперлась о стену, закончив свою речь. — Я отлично тебя знаю. И изложила твою убогую биографию за каких-то две минуты.

Теперь заговорил Ивата, но негромко:

— Где вы были в ночь с 14 на 15 февраля?

Кийота поднял взгляд:

— Да, я рад! Я рад, что они сдохли!

Он потряс наручниками и сплюнул на пол.

— Это вы их убили?

— Я никого не убивал!

— А по какому же поводу пьянка, а? — фыркнула Сакаи.

— Да по мне! Сучка ты долбаная, я скоро сдохну! Она взглянула на Ивату, и Кийота это заметил.

— Спросите у моего онколога, и увидите. — Он развернулся к Ивате: — Инспектор, я хочу попросить вас об одолжении. Когда поймаете убийцу — передайте от меня поклон.

Ивата остановил запись, и Сакаи моргнула, словно ее вывели из гипнотического состояния. Она вызвала охранника, тот вошел, сгреб Кийоту со стула и увел прочь.

* * *

Настала ночь. Тяжелые дождевые тучи окутали гору Цукуба, словно ватой. Редкие автомобили освещали фарами дорогу; их свет напоминал мерцание прикрытой ладонями свечи.

Красота заключена не в предметах, но в игре тени и света, созданных ими.

Ивата и Сакаи сидели в полупустой лапшичной напротив отделения полиции. Оба сгорбились над своими пиалами и тянули гречневую лапшу. Официантка поставила перед ними пластиковые стаканчики с зеленым чаем и вернулась к телешоу. Ивата допил бульон и оглянулся. В зале сидел один полицейский и несколько шоферюг, каждый сам по себе, заглянувшие сюда утолить голод.

— Ты меня почти убедила в какой-то момент, — произнес Ивата.

— На моей стороне слишком много фактов, — ответила Сакаи и отодвинула пиалу.

— Но не все. На местах преступления нет его следов. К тому же он правша.

— Да, но физически он мог совершить эти убийства и не раз уже шел на насилие. Ул ики еще могут всплыть во время следствия. А онкологу я позвоню. Возможно, это тоже липа.

Сакаи заплатила, забрала счет, они вышли и быстрым шагом направились к полицейской парковке.

— Не мешало бы ее помыть, — сказала Сакаи, садясь за руль. — В принципе тебе нужна другая машина. Это просто драндулет.

— Это же классика!

— Иными словами, ты цепляешься за прошлое.

В зеркале заднего вида Цукуба постепенно превращалась в лаковую миниатюру.

* * *

Сегодня Косуке исполнилось тринадцать. Он сидел на скамье у дороги в своем лучшем костюме и не сводил глаз с горы. Позвонила мать и сказала, что возьмет его на весь день.

— Ты рад меня слышать?

— Да.

— Что-то не похоже.

— Я рад!

— Я понимаю, мы давно не виделись, и ты волнуешься.

— Где ты живешь?

— Поговорим об этом позже. Скоро приедет твой новый отец. Он прекрасный человек. Ув ажаемый. Он американец.

— Американец?

— Оденься как подобает, Косуке. Ты меня понял? От волнения у него бурлило в животе и в душе затаился страх.

День тогда выдался погожий, пыльца плыла над полями волшебным облаком. До сих пор Косуке игнорировал дни посещений. Как и другие мальчики. Эти дни всегда заканчивались одинаково: родители буквально убегают, ребенок ревет, скотина Иесуги демонстративно его утешает. Никто в сиротском приюте Сакудза не любит вспоминать о прошлом. Они оказались здесь — и этого довольно.

В стену рядом с головой Косуке ударил камешек. Он поднял глаза: по крыше корпуса шагал, растянув руки в стороны, Кеи.

— Вот, сам хочу посмотреть, — сказал он, указывая на костюм Косуке.

Он пошатнулся, восстановил равновесие — и спрыгнул вниз. Плюхнувшись рядом с Косуке, он достал апельсин, разделил его пополам и протянул половинку другу.

— Как тебе удалось сбежать с уроков? — Косуке жевал апельсин, по его подбородку стекал сок, и его слова звучали неразборчиво. Кеи сощурился на солнце. Он сглотнул, ухмыльнулся и пожал плечами.

— А какая твоя мать? — спросил он.

Косуке облизнул пальцы и вновь запустил их в апельсиновую мякоть.

— Нормальная… С другой стороны, она бросила ребенка на автовокзале.

Кеи улыбнулся и бросил кожуру на землю.

— Я бы тоже тебя бросил.

Они смотрели, как надвигаются и набухают тучи, пожирая голубизну небес. Мухи с резким жужжанием пикировали на теннисные столы и тут же взлетали вновь.

— А твоя?

— Она умерла. Я помню какие-то обрывки, но не могу их соединить. Они похожи на фотографии. Но вроде она добрая была.

Косуке не знал, о чем еще говорить, и посмотрел на часы. Мать опаздывала уже на час.

— А что сказал Иесуги? — спросил Кеи, скидывая с одной ноги ботинок.

— Так, ничего.

— Если она повезет тебя в город, привези с собой контрабанду, дурила.

Кеи встал.

Косуке кивнул и снова уставился на дорогу. Ему хотелось заметить мать первым.

— Она приедет! — крикнул Кеи и скрылся в корпусе.

Поднялся ветер.

Прошло много времени. Мари-Жозефина позвала Косуке в дом и крепко обняла. И все повторяла — не переживай, я уверена, этому есть серьезное объяснение, — но Косуке не реагировал.

Она повела его в часовню и велела прочесть псалом 27. Он опустился на колени, и слова свободно полились наружу.

К тебе, Господи, взываю: твердыня моя! не будь безмолвен для меня, чтобы при безмолвии Твоем я не уподобился нисходящим в могилу.

Ус лышь голос молений моих, когда я взываю к Тебе, когда поднимаю руки мои к святому храму Твоему.

Не погуби меня с нечестивыми и с делающими неправду, которые с ближними своими говорят о мире, а в сердце у них зло.

Воздай им по делам их, по злым поступкам их; по делам рук их воздай им, отдай им заслуженное ими.

За то, что они невнимательны к действиям Господа и к делу рук Его, Он разрушит их и не созиждет их.

Благословен Господь, ибо Он услышал голос молений моих.


— Хорошо, — мягко проговорила она. — Эти слова будут помогать тебе в испытаниях долгие годы.

Косуке был глубоко убежден, что эти слова не значат ничего.

Глава 13

Черное пятно

Ивата пил кофе, стоя у окна и глядя на улицу. Ночь всей своей тяжестью обрушилась на район Мотоёёгитё — с такой же неизбежностью валится на мостовую перебравший лишнего прохожий. Там, внизу, израильтяне-лоточники торговали фальшивыми «ролексами», а проститутка посматривала на часы, словно ей предстояло деловое свидание. Не успевшие на последнюю электричку служащие в полном отчаянии покидали станцию; по движению их губ Ивата понял, что они бормочут себе под нос слова сожаления, пытаясь найти нужные аргументы в свое оправдание.

Городские огни, как прекрасны они.

Он обернулся, рассеянно посмотрел в пустой угол, где раньше громоздились коробки, и поставил чашку в раковину. Хорошо, что он избавился от них. Холодильник бубнил в углу, точно монах на богослужении.

Я счастлива с тобой.

Ивата снял одежду, купленную Сакаи, стараясь не задеть ран. Он представил, как она ходит в магазине меж стоек с одеждой, прикидывая, какой у него размер. Может, он ей нравится? Или это всего лишь проявление профессиональной солидарности? Он уже успел понять, что Сакаи из тех женщин, что выражают любовь скорее делами, а не словами. Если ей понравится мужчина, она станет действовать сугубо прагматично и прямо. Можно ли назвать ее симпатичной, подумал Ивата, при всем сочетании в ней мягких и жестких черт одновременно? Интересно, она всю жизнь считала свою внешность досадным недостатком или, напротив, привыкла к ней и даже научилась этим пользоваться? Как она стала такой, какая есть? Глубокий внутренний гнев буквально распалял ее, и она была готова страдать и причинять страдания на пути к своей цели. Он видел ее во гневе, и это до определенной степени напугало его. Почему это с ней происходит, ему не узнать никогда. Впрочем, в тот момент ему это было не нужно.

Прошу тебя, скажи мне слова любви.

Ивата скинул ботинки и снял брюки, повесил пиджак на спинку стула. Потом буквально упал на футон, вытянув руки и ноги. Об отжиманиях не могло быть и речи, но он осознал, что боль переносить уже легче — только надо поспать.

Только он закрыл глаза, как услышал легкий глухой стук.

Краем сознания он понял, что это за звук. Заставив себя подняться, он увидел, что пиджак соскользнул на пол. Он поискал в карманах и выудил кусочек янтаря. Взяв его большим и указательным пальцами, он снова рухнул на футон. В темноте цвет камня был неразличим. Ивата представил символ черного солнца на стене, оно колебалось и мерцало. Вспомнил машину в ночном тумане, ее исчезающие фары. Он сжал янтарь в кулаке.

«Я тебя найду».

* * *

На следующее утро Ивата осмотрел свои раны. Порезы вздулись, нос распух, под левым глазом зеленел фонарь. Все болело, но он был в рабочем состоянии. Он неплохо справился с задачей: поменял бинты и смыл запекшуюся кровь. Сегодня седина снова бросилась ему в глаза. Он заметил, что костяшки пальцев содраны, хотя не мог вспомнить, как это случилось.

Когда он чистил зубы, раздался стук в дверь.

— Инспектор!

Ивата молчал. Потом зазвонил телефон и включился автоответчик.

— Инспектор Ивата, вы дома? Это инспектор Ёдзи Ямада из подразделения религиозных объединений и культов. Я стою у вашей квартиры. — Голос был радостный, но с признаками явного беспокойства. — В общем, я решил зайти, потому что мне случайно попалась на глаза копия вашего отчета об Убийце Черное Солнце. — Мужчина вздохнул: — Хочу предложить свою помощь. Это касается всевозможных культов и ритуалов, относящихся к вашему делу. У меня есть кое-какие идеи на сей счет. Вы найдете меня в управлении, в цокольном этаже, или позвоните по этому телефону.

Под дверью показалась визитная карточка. Голос умолк, и Ивата услышал удаляющиеся шаги.

— Помощь, — повторил Ивата. — Как же.

Он стер сообщение, выбросил карточку и позвонил Сакаи:

— Привет, это я. Ко мне только что заходил некий Ямада, говорит, из отдела культов. Ты его знаешь?

— Конечно, он у нас вроде белой вороны.

— Как думаешь, его послал Морото?

— Вряд ли. Он существо безобидное. Если честно, я даже питаю к нему слабость.

— Не знал, что у тебя есть слабости.

— Не так много людей ее заслуживают.

— Твоя правда. Ладно, я хочу, чтобы ты поискала связи между супругами Оба и Канесиро.

— Кажется, я догадалась: ты не веришь в мою версию мести Кийоты.

— Тераи Оба вынес тысячи приговоров; не думаю, что Кийота единственный недовольный. Он совершил преступление, отсидел свое и начал новую жизнь. Какой смысл мстить через столько лет? Кроме того, маловероятно, что он сумел бы не оставить улик.

— Тогда нас ждет прекрасный мир приговоров на любой вкус, — вздохнула Сакаи. — Куда ты сейчас?

Он поднял кусочек янтаря к лучу света и понюхал.

— Куда приведет нюх.

Ивата надел джинсы, серый свитер и замшевый пиджак. Зайдя на кухню, порылся в ящике и вытащил оттуда старую адресную книгу.

— Ага, нашел.

Он долистал до нужной страницы и постучал пальцем по записи, сделанной рукой Клео.

Юндзабуро Хюга. Благовония

Ивата вырвал страницу с адресом, схватил ключи и вышел из квартиры. Сев в машину, он проверил, сможет ли жать на педаль. Боль в щиколотке была сносной.

До Айомы было десять минут езды, но утренние пробки способны были перечеркнуть все планы. На горизонте в просветах меж низких облаков виднелись голубые штрихи, чего не случалось уже долгое время.

В 9:10 Ивата наконец припарковался на маленькой стоянке. Над входом в небольшое помещение висела деревянная вывеска. Крыша здания была покрыта традиционной синей глазурованной черепицей, какую уже почти не встретишь в Токио. Внутри магазина тянулись деревянные полки, заставленные статуэтками и растениями, под стеклянным прилавком теснились пузырьки с благовониями, а стены украшали каллиграфические надписи в рамках и традиционные японские акварели. Улыбающийся кот — талисман удачи — ритмично помахивал лапкой. Ивата ощутил в воздухе легкий травяной аромат.

— Чем могу служить? — спросила девушка за прилавком.

Ивата предъявил свой значок. Он знал полицейских, которым нравилось произвести эффект на обывателей, внезапно огорошив их символом власти. Но он был не из их числа.

— Полиция. Господин Хюга здесь?

— Одну минуту.

Она подняла телефонную трубку и сообщила о его приходе.

— Проходите, пожалуйста.

Ивата вошел в удивительно просторный кабинет, наполненный разнообразными ароматами. За столом восседал старый человек, похожий на птичку. Он поднял на Ивату блестящие глазки, и его рот под неровной полоской усов расплылся в улыбке. Ивата снова показал полицейский значок и по предложению старика опустился в кресло напротив.

— Господин Хюга, я инспектор Ивата, отдел убийств района Сибуя. Мне нужна ваша помощь.

— Я весь внимание.

Ивата вынул из кармана кусочек янтаря и передвинул его по столу, словно шахматную фигуру.

— Разрешите?

Хюга водрузил на переносицу древние очки и повернул к себе настольную лампу. Когда свет проник сквозь кристаллическое нутро камня, старик сощурился. Он вглядывался несколько секунд, затем кивнул.

— Полагаю, это как-то связано с расследованием?

— Именно так.

— Что ж. Я больше пятидесяти лет в этом деле. Но такое вижу впервые.

— Это не янтарь?

— Нет, это копал[15]. Причем один из дешевых видов. Дорогие обладают молочно-белым цветом. Иногда его называют «мексиканским ладаном» или «молодым янтарем». Копал легко отличить от янтаря благодаря более светлой, золотистой окраске последнего. Кроме того, при попадании на него капли хлороформа или ацетона он размягчается.

— Продолжайте, прошу вас.

— Это древесная смола, известная еще в доколумбовых и мезоамериканских культурах. Позже ее использовали для приготовления лаков, им покрывали рамы парадных портретов, вагоны поездов на Диком Западе.

— И где он встречается?

— Во-первых, в Японии. Но также в Новой Зеландии, Центральной Америке, Восточной Африке. Наверняка где-то еще.

— Господин Хюга, на месте преступления ощущался резкий землистый запах. Как по-вашему, так может пахнуть жженый копал?

— Инспектор, если вы когда-нибудь слышали запах копала, вы его ни с чем не спутаете. Судя по вашему описанию, похоже, это он и есть. Можем провести эксперимент — но вам придется попрощаться с вашим образцом.

— Если это поможет — я не возражаю.

Хюга положил копал на каменную жаровню, поверх смеси песка и угольных таблеток. Постепенно нагреваясь, кусочек смолы начал таять, превращаясь в желе, и наконец распался на прозрачные золотые капельки. Не прошло и двух минут, как Ивата учуял запах убийцы.

— Спасибо, господин Хюга. Как по-вашему, где в Японии можно купить копал?

Старик погасил пламя и пожал плечами.

— Думаю, в трех-четырех местах, не более. Ну и разумеется, где-нибудь в интернете. Сдается мне, вряд ли это популярный товар — для носа японца у него слишком уж сильный запах, — сказал он, усмехнувшись.

— А сами вы для кого-нибудь его приобретали?

— Да, бывало. Но очень давно.

— У вас остались контакты оптовиков или постоянных покупателей?

— Боюсь, что нет.

Ивата встал и протянул старику руку. Тот ответил неожиданно сильным рукопожатием.

— Инспектор, ведь мы уже встречались? Ваша фамилия кажется мне знакомой.

— Моя жена была вашей клиенткой.

— О! — Хюга рассмеялся с облегчением, словно решив головоломку. — Она американка, верно? Приехала из Тёси, если не ошибаюсь?

— Все верно.

— У нее прекрасный японский. Как ее здоровье?

— Спасибо, хорошо. Я передам от вас привет.

— Ее заказы всегда отличались хорошим вкусом. А еще она была чудесной собеседницей.

— Благодарю вас за помощь, господин Хюга.

Они еще раз пожали руки, и тут старик хлопнул себя по лбу:

— Я только что вспомнил. Был один мужчина, который искал копал… Да, конечно. Я встречал его на ярмарках, бизнес-конференциях и в прочих подобных местах. Он называл себя специалистом по древним южноамериканским культурам. Или вроде того.

— Вы помните его имя?

Хюга поднял вверх палец и начал шарить в столе, после чего протянул Ивате визитку.

— Можете оставить себе. Бизнес-связи меня больше не интересуют.

— Благодарю.

— Позвольте один совет, инспектор. — Старик улыбнулся. — Доверьтесь своему нюху. Нос никогда не подводит.

Снаружи ясное, ветреное утро уже уступало дорогу новому дню. Сев в машину, Ивата понюхал пальцы, от них пахло копалом. Он взглянул на полученную визитку, и у него перехватило дыхание: он знал это имя!

Переполняемый эмоциями, он вырулил с парковки и набрал номер Сакаи.

— Сакаи, хочу, чтобы ты сходила в службу надзора. Нам нужно взглянуть на одного человека.

— Постараюсь. Имя?

Ивата снова посмотрел на карточку. На ней незатейливыми крупными буквами было написано:

ПР. ЁХЕИ ИГАРАСИ — КУРАТОР/ПРОФЕССОР

КАФЕДРЫ АНТИЧНОЙ КУЛЬТУРЫ

* * *

Ивата подъехал к парку Уэно с юга, со стороны Тюодори. Заруливая на подземную стоянку, он пытался сдержать в себе уверенность, что наконец вышел на след убийцы. Убийцы, который не оставляет следов. Убийцы, который знает, что́ будет искать полиция. Убийцы, который готов к любым случайностям. Но не найдется такого умника, который смог бы просчитать заранее элементарное везение.

И все же Ивата старался не впадать в эйфорию. Он не мог допустить, чтобы Игараси догадался о его намерениях. Не хотел встревожить его. Их встреча должна выглядеть просто эпизодом стандартного расследования, где Игараси — лишь один из списка опрашиваемых. Но в личном списке Иваты он стоял на первом месте. Он сыграет свою роль, выведает все о его жизни и непременно обнаружит слабое место. Если убийца — Игараси, то шансов у него нет, на спасение он мог рассчитывать, пока о нем не знали. Но если уж Ивата взял след, то ни за что его не упустит.

Зазвонил мобильник.

— Надеюсь, ты с хорошими новостями, Сакаи.

— Связи между Канесиро и Оба установить не удалось, но перед домом Игараси мои люди в штатском, а еще двое спешат к музею. У нас четыре дня. Я позвонила в юротдел, они добывают разрешение на доступ к телефону и банковским счетам — думаю, к вечеру получим. Без конкретного обвинения и улик, я полагаю, это максимум, на что мы можем надеяться.

— Ты бесподобна.

— Ты вспомнил о записи на календаре Канесиро, так? И — это Игараси?

— Вроде того.

— Мне приехать?

— Нет, не стоит.

— Ивата, я тебе не секретутка какая. Знаешь ведь, что можешь на меня рассчитывать.

— Да я уже на месте. Позвоню тебе, когда выйду.

— Надеюсь, твои подозрения оправдаются. Времени у нас в обрез.

Он отключился и вышел из машины. В северной части парка над грядой деревьев гигантской аркой нависало здание Национального музея Токио. Вдоль улицы, примыкающей к музею, сновали туристические автобусы, словно рыболовные суда, выгрузившие добычу. Ивата миновал очередь и показал полицейский значок охраннику. Не взглянув на свое отражение в пруду, он направился ко входу.

Фойе было облицовано мрамором цвета беж, наверх вела широкая лестница. Ивата повернул налево, к столу информации. Молодой человек за стойкой было поднялся, но Ивата быстро показал свой значок и спросил, где можно найти профессора Игараси. Тот кивнул и снял телефонную трубку, но Ивата с улыбкой остановил его:

— Понимаете, мы старые друзья. Хочу сделать ему сюрприз.

Молодой человек выдал Ивате пропуск и сказал, что тому нужна временная экспозиция ацтеков и майя на третьем этаже.

Национальные сокровища, раритеты греко-буддистского искусства, тайны исчезнувших цивилизаций Ивата проигнорировал. Сегодня его интересовал современник. Он искал высокого левшу крепкого телосложения с 43-м размером ноги. Ивата был почти уверен, что именно профессор осыпа́л ударами противника в спарринге в Университете Киото.

Он подошел к двери с единственным словом на табличке:

КУРАТОР

Из-под таблички торчала визитка Игараси. Ива-та замер; перед его глазами пронеслась череда снимков: дети Канесиро на металлических столах в морге, известковой белизны ноги старой вдовы, черное солнце на стене в спальне. Он будто поймал радиоволну.

И ее источник находится здесь.

Ивата постучал, затем повернул ручку. Дверь не поддалась. Он услышал тяжелые шаги. Дверь открылась, на пороге стоял высокий человек:

— Кто вы?

Ивата показал свой значок, наблюдая за мимикой Игараси. Удивление, возможно смешанное с любопытством, но страха Ивата не заметил. У мужчины были широко расставленные глаза и вытянутый нос, но лицо в целом симпатичное. Над средней длины волосами, похоже, совсем недавно потрудился парикмахер. Густые ресницы придавали его лицу мягкое выражение, которому Ивата не доверял. В воздухе чувствовался слабый аромат одеколона. Кажется, с нотками лимона. Изысканный. Пряный. Дорогой.

— Профессор Ёхеи Игараси?

Мужчина приветливо улыбнулся:

— Да, это я.

— Я могу войти?

Игараси отступил в сторону и жестом пригласил Ивату в гостевую зону с диванами. Кабинет был просторный, светлый, со стенами, от пола до потолка заставленными книгами. Из огромного окна открывался вид на парк Уэ но. На дизайнерском белом столе лежали ровные стопки бумаг, испано-японский словарь и стояла фотография самого Игараси где-то в джунглях. Под столом Ивата заметил небольшой распахнутый чемодан с аккуратно сложенной одеждой и пластиковыми папками.

— Кабинет что надо, — сказал Ивата. — Не то что мой скромный стол в управлении.

Игараси рассмеялся и снова никак не отреагировал на слово «управление».

— Я бы предложил вам чаю, но, к сожалению, я спешу. Извините, — и он указал глазами на чемодан.

— Я понимаю и не отниму у вас много времени.

— Конечно, я буду рад помочь. Инспектор, мы раньше не встречались?

— Возможно, в Университете Киото. Я недавно навещал там старого друга.

Игараси улыбнулся:

— Конечно! Вы прогуливались с Дэвидом.

— Кстати, я вас тоже видел. Вы боксировали. Под этим строгим пиджаком у вас неплохая левая.

Игараси отмахнулся от комплимента:

— Она куда слабее правой.

Ивата достал блокнот, хотя не собирался пока ничего записывать. Игараси внимательно посмотрел на блокнот.

— Значит, вы не левша?

— Нет. — Игараси засмеялся. — Я думал, это сразу видно.

Ивата тоже засмеялся, но заметил, как у профессора напряглись мышцы лица. Неопытный глаз не распознал бы, что под английским костюмом скрывается тело боксера.

— Совсем не видно.

— Вы слишком любезны. А вы тоже боксируете, инспектор?

— Не приходилось со времен академии.

— А это откуда? — Игараси указал на сбитые костяшки пальцев Иваты.

— Работа.

Оба улыбнулись. С улицы доносилась птичья трель.

— Профессор, у меня лишь несколько вопросов, я вас не задержу.

— Простите, я опять болтаю. Что вас интересует?

— Копал, — кратко сказал Ивата.

Он изучающе смотрел в глаза Игараси. Большие глаза умного, образованного человека. Но пока Ива-та распознал в них только любопытство, никакой лжи.

— Копал?

— Именно, профессор. Меня интересует это вещество, и по этому поводу мне рекомендовали вас.

— Я изредка жег его здесь, чтобы придать выставке более аутентичную атмосферу. Не думаю, что посетители обращали внимание — разве что удивлялись, что за странный запах.

— Скажу прямо, профессор. Я расследую серийные убийства, и на месте преступления очевидно жгли эту смолу.

Игараси напрягся. Ивата продолжал:

— У жертв вырезали сердца. На телах обнаружили индюшачью кровь. Раны нанесены необычайно острым лезвием. Я хотел попросить вас рассказать немного об использовании копала.

Игараси отвернулся к окну; казалось, ему вдруг стало нехорошо. Глаза потемнели. Он оскалился.

— Профессор, все в порядке? Игараси оправился и кивнул:

— Да, все в порядке, простите. У меня небольшие проблемы с пищеварением. Значит, копал? В мексиканских и доколумбовых культурах его в основном употребляли как эффективный очиститель. А также в медицинских целях и чтобы подготовить дар для жертвоприношения.

— Для жертвоприношения?

— Ну, то, что вы описали, выглядит как ритуальное убийство. Индюшачья кровь, сердца, смола — все это элементы человеческих жертвоприношений в культурах Южной Америки.

— Зачем их совершают?

— В наше время? Не представляю. В историческом контексте такие жертвоприношения были широко распространены. Если говорить в целом, древние люди считали, что отдают кровью долг богам, дабы избежать чумы и природных бедствий. В жертву приносили в основном животных, но лилась и человеческая кровь.

— Что-то вроде искупления?

— Можно и так сказать. Ацтекская легенда о Пяти Солнцах гласит, что ради выживания человечества боги принесли себя в жертву. В каком-то смысле жизнь могла продолжаться, лишь подпитываясь от мертвых. Среди мезоамериканских племен бытовало верование, что существование Вселенной поддерживается благодаря непрерывному жертвоприношению. Все сущее на Земле есть тонакайотль — нечто вроде ее «духовно-плотской оболочки». Почва, урожай, луна, звезды и все люди — все это произошло благодаря жертвенности богов. Само человечество есть мачехуалли — те, кто заслужил право вернуться к жизни путем искупления.

— И живут, чтобы отдать этот долг?

— Если упрощенно — да. Этот ритуал служил метафорой общечеловеческой жертвы. А сам приносимый в жертву считался «выполнившим долг».

— А если долг не будет отдан?

— Тогда солнце почернеет, и вселенная прекратит существование. Но я не уверен, что все это напрямую связано с вашим расследованием, инспектор.

— Что интересно… — Ивата достал из сумки фотографии с изображением символа черного солнца. — Возможно, все-таки связано.

Игараси прищурился.

— Хм, черное солнце. Или это затмение?

— Автор рисунков — сам убийца.

— Очень странно. — Игараси взглянул на часы. — Что ж, инспектор, боюсь, я должен поспешить, чтобы успеть на рейс.

— Разумеется. Экзотическое путешествие?

— Я лечу в Пекин, на переговоры. Всего на несколько дней. Предлагаю встретиться снова и обсудить все подробнее.

— Благодарю. Вас подвезти в аэропорт?

— Я уже вызвал такси.

— Я провожу вас.

Игараси закончил сборы, и они оба вышли из кабинета. Пока они шли по коридорам музея, им то и дело попадались экскурсанты и группы школьников.

— Профессор, вы можете сказать мне, какое оружие применялось в подобных ритуалах?

— Как правило, обсидиановое.

— Обсидиановое?

— Оно режет с поразительной точностью. Сейчас хирурги все чаще используют скальпели из этого материала. Их острота совершенна, другого слова не подберешь.

Ивата усмехнулся:

— Слишком изощренно для столь примитивной культуры, а?

Игараси нахмурился, его глаза гневно сверкнули.

— Мезоамериканские культуры не были примитивны, отнюдь. — Он прокашлялся и продолжил в прежней доброжелательной манере: — На самом деле они были весьма продвинутыми во многих областях. Впрочем, к металлургии это не относится, что связано с избытком вулканического камня в Мексике и Гватемале. Он использовался для изготовления самых разных предметов обихода: инструментов, оружия, украшений…

— И для того, чтобы вырезать человеческие сердца.

Игараси ухмыльнулся:

— И это тоже.

Они остановились возле мраморной лестницы, ведущей к главному входу.

— Как вы полагаете, профессор, убийца мог бы сам сделать обсидиановый нож? Это в принципе возможно?

Тот прикусил нижнюю губу и, поскрипывая своими мокасинами, двинулся вниз по ступеням.

— Думаю, мог. Правда, разновидность обсидиана, подходящая для изготовления лезвий, хранится на спецскладах в Мексике, Гватемале и Армении…

Они вышли под моросящий дождь. На оживленной дороге автобусы выплевывали свое содержимое на тротуар: потоки рубашек поло, фотоаппаратов и толстых животов. Игараси подозвал такси. Подъехав, водитель распахнул заднюю дверь. Профессор немного помедлил.

— Должен сказать, инспектор, что история о психопате, разгуливающем по улицам Токио и вырезающем у людей сердца обсидиановым ножом, звучит нелепо.

Ивата криво улыбнулся:

— Счастливого пути, профессор.

Игараси протянул ему для пожатия крупную руку, и они тепло попрощались. Проводив взглядом рассеянный свет красных фар, Ивата задумчиво посмотрел в хмурое небо. И тут он что-то почувствовал на своей ладони. Посмотрев, обомлел: в центре красовалось огромное черное пятно.

Глава 14

Бумажный человек

Одно из лучших в городе просторное кафе «Ля Флёр» находилось в районе Ниси-Адзабу и было популярно среди домохозяек и гайдзинов[16]. Обычно к пяти вечера народу здесь собиралось предостаточно, но сегодня сильный дождь заставил многих изменить свои планы. Фоном негромко звучали старые французские шлягеры. Ивата и Сакаи сидели за угловым столиком у запотевшего окна. Он потягивал свой первый капучино, она курила вторую сигарету.

— Не понимаю его логику, — сказала она и затянулась. — Зачем ему помогать тебе, если он убийца? Чтобы отвести подозрение?

— Он знает, что у нас на него ничего нет. Может, это его даже забавляет. — Ивата вздохнул. — Не думаю, что я чем-то выдал себя, но мне показалось, что он тоже меня изучает.

— Интересно. — Сакаи посмотрела в окно. — Наружка подтвердила, что он вылетел в Пекин. Я еще копаюсь в его прошлом, но пока никаких зацепок.

— И почему я не удивляюсь?

— Ты не из тех, кого легко удивить, Ивата.

— Вот как. Что еще ты обо мне знаешь?

— Тебе вряд ли захочется это услышать.

— Нет, напротив! Продолжай.

— Ну ладно. Ты разведен, так? Точно разведен — это у тебя на лбу написано. Что там было? Другая женщина? Нет — другой мужчина, точно. Это она от тебя ушла, да? Муки ревности, вечно красные глаза, эмоциональная зажатость. А вот детей у тебя нет. Ты еще больше ушел в себя, переехав в Токио. В нашей работе вечеринки с коллегами в караоке не предусмотрены. Напротив, я уверена — ты одиночка. И ни с кем не встречаешься. Тебе нечего предложить, нечего отдать женщине. Я бы сказала, ты из тех, кто предпочтет сам все испортить, чем ждать ударов судьбы. Ты не можешь просто послать все к черту и стать офисным служащим. Нет, ты неординарный человек — хотя и очень ответственный. Ты ненавидишь эту работу, но она нужна тебе как воздух. Тут и гадать нечего: тот Ивата, что был до отдела убийств, ушел навсегда.

Ивата допил кофе и кивнул:

— Ты не раз встречала таких, с красными глазами?

— Ты сам спросил.

— Да, сам. И всегда ты так любезна со своими напарниками?

— О нет, — засмеялась она. — Обычно я не такая общительная. — Закончилась очередная песня, и Сакаи затушила сигарету. — Итак, — сказала она, меняя тему. — Какие у тебя планы насчет профессора?

— Для начала выяснить его местонахождение на момент обоих убийств. Сил у него точно хватило бы, да и с ритуальной стороной он знаком неплохо.

— Ясно.

— Как только я обнаружу хоть тень улики, хоть малейшую связь, я его прижму.

Сакаи вытащила из зеленой кожаной сумки блокнот.

— Кстати, об уликах. Полицейское управление Канагава прислало результаты банковской проверки. Оказывается, госпожа Оба была довольно состоятельной женщиной. На те деньги, что у нее имелись, она могла бы заказывать продукты на дом лет до трехсот. Но, в отличие от семьи Канесиро, ее счет не пополнялся. Расходы тоже ничего особенного не показали.

— Возможно, убийца знал, что деньги не заинтересуют ее, в отличие от Канесиро.

— Что ж, еще одна из загадок мироздания. Ивата, отправляйся домой. Выглядишь отвратно.

— Ты всем это говоришь.

— У меня острый глаз, сам же сказал.

Ивата почувствовал, что у Сакаи сегодня новые духи. Цветочный запах, с медовыми нотками. Он впервые видел ее с накрашенными губами, а под глазами были темные круги. Она была в облегающих вытертых джинсах и объемном черном свитере, спадавшем с плеча. Через подлокотник ее кресла была перекинута кожаная куртка.

— Пожалуй, я и правда поеду домой. А ты куда?

— У меня встреча с другом.

— Тогда иди, а я расплачусь.

Сакаи помахала ему на прощание и направилась к выходу. На улице она раскрыла зонтик и быстро исчезла из виду. Ивата отодвинул чашку из-под кофе, достал сигареты и только теперь заметил знак «Не курить». Он убрал сигареты и ощутил бездонную пустоту. Он хотел, чтобы Сакаи осталась с ним, хотя пока не понимал, затруднялся сказать, что им движет: мимолетное желание, любопытство или скука. При мысли о Сакаи у него возникали разные мысли, но он не мог определить, какие превалируют.

Ивату не очень беспокоили его чувства к Сакаи. Но нежелание быть одному его поразило. Он стал вспоминать разных людей, с которыми его сводила жизнь, прикидывая, кому бы сейчас позвонить, кто бы ему обрадовался. Никто не пришел на ум.

Ивата расплатился и вышел из кафе.

* * *

На улице Васаи-дори, пролегающей прямо за станцией Иидабаси, Сакаи миновала рощицу еще не распустившихся берез и остановилась перед зданием бурого цвета. Над вывеской торгового центра висела видавшая виды табличка:

ЗАЛ БОКСА ОСИНО

Еще поднимаясь по лестнице, Сакаи расслышала приглушенные звуки ударов по боксерским грушам, поскрипывания матов и канатов ринга. В зале было светло, в воздухе стоял легкий запах аммиака. Юные боксеры разминались в углу зала, а на ринге в самом центре уже боксировали. Никто не обратил на Сакаи особого внимания. В рамке на стене возле ринга висело изречение на английском:

«НИКОГДА НЕ СДАВАЙСЯ.

РАБОТАЙ НА ИЗНОС — И БУДЕШЬ

ВСЮ ЖИЗНЬ ЧЕМПИОНОМ»

В дальнем конце зала распахнулась дверь, откуда вышел высокий мускулистый мужчина, стриженный ежиком и с татуировкой в виде бабочек на руках. Он тепло поздоровался со знакомыми. Увидев Сакаи, он замер как вкопанный, но тут же его рот расплылся в улыбке:

— Норико!

Она улыбнулась уголком рта и крикнула:

— Осино! Наш чемпион!

Молодые боксеры зааплодировали, кто-то присвистнул. Осино покраснел и махнул ей, чтобы она следовала за ним. Пока они шли, Сакаи любовалась его мощным торсом и едва сдерживалась, чтобы не шлепнуть его по заднице. Он провел ее в небольшой аккуратненький кабинет, два окна которого выходили на парк Кораку и на реку Канда. Сев к столу, они некоторое время просто улыбались друг другу, вглядываясь в знакомые черты и отмечая произошедшие с каждым перемены, этакие печати времени — свидетельства потерь и новых приобретений.

— Давно же мы не виделись, — сказал он тихим, низким голосом.

— Отлично устроился, Осино.

Он смущенно потупился:

— Спасибо.

— С твоим-то опытом ты можешь заламывать за свои услуги любую цену.

— Сейчас особо не заработаешь, но на жизнь мне хватает.

— Ты никогда не был рвачом.

— А ты? Уже закончила академию?

Сакаи протянула ему полицейский значок. Он осторожно взял его, стараясь не дотронуться до ее руки.

— Отдел убийств? — спросил он с уважением.

Она рассмеялась:

— Ты удивлен?

— Нет.

— Признайся.

— Я удивлен не этим. Я знал, что ты далеко пойдешь.

— Тогда чем же?

Он погрустнел.

— Просто… я не думал, что мы когда-нибудь увидимся.

Сакаи резко отвела взгляд, поднялась и стала рассматривать фотографии, висевшие на стене. С них на нее смотрел молодой мужчина с блестящим от пота телом, усталый, но со взглядом победителя. Ее на снимках не было, хотя она присутствовала на всех его поединках. Она помнила эти бои, с их запахами, музыкальными паузами, с брызгами горячего пота, которые долетали до зрителей в первом ряду. Помнила, как ее переполняла гордость.

— Национальный чемпионат, — с придыханием произнесла Сакаи.

— Среди юниоров, — добавил он. — Половина этих ребят куда талантливее, чем я в свое время.

— Что-то ты стал скромнее к старости.

— Просто честнее. В любом случае прошлое есть прошлое.

Сакаи грустно улыбнулась, не поворачиваясь.

— Прошлое просто есть, — пробормотала она.

— Что же привело тебя ко мне?

— Нужна твоя помощь, Осино.

— Я очень рад, что ты обо мне вспомнила. И для тебя готов на все. Ты же знаешь.

— Ты все еще общаешься с теми… парнями?

— Давненько не имел с ними никаких дел… — Он посмотрел на нее со значением. — Но что конкретно тебя интересует? Я сделаю все, что в моих силах.

— Я ищу одну женщину. Мне нужно ее свидетельство о рождении, школьный аттестат, все в таком роде. Сейчас она должна быть моего возраста.

Сакаи четко записала имя в блокноте с зажимом, лежавшем на столе.

— Почему ты не ищешь ее через полицейские каналы?

— Понимаешь, такие поиски оставляют следы. А следы вызовут расспросы. Кроме того, я сильно сомневаюсь, что за ней числится что-то криминальное.

— Это по работе или для себя?

— Какая разница?

Оба улыбнулись. Затем Сакаи вытащила пачку купюр и визитку.

— Хватит твоим друзьям?

— Более чем. Я позвоню, когда свяжусь с ними.

— А чего хочешь ты, Осино?

Он облизал губы и опустил взгляд.

— Что ты имеешь в виду?

— Деньги, конечно.

— Ты сама сказала, я никогда не гнался за деньгами.

Сакаи рассмеялась.

— Ты всегда стремился прыгнуть выше головы, чемпион.

— С тобой всякий бы стремился.

— Держи. Должно хватить. — Она передала ему еще несколько купюр.

— На что?

— А ты как думаешь?

Она встала, а он сказал с улыбкой:

— Таких женщин, как ты, больше нет.

— Сзади все мы одинаковые. — Она открыла дверь и, обернувшись, подмигнула ему. — Главное, добудь, что я попросила.

Он посмотрел на ежедневник:

Мидори Андзаи

Осино стал тереть буквы пальцем, пока по странице не расползлось чернильное пятно.

* * *

Следующие несколько дней были не богаты на события. Ивата встретился со старыми знакомыми Канесиро и Оба в надежде обнаружить упущенные детали или существенные подробности их жизни, но его ждали только прекрасные отзывы и сочувствие, совершенно для него бесполезное. Тогда Ивата вплотную занялся профессором Игараси, но не нашел в его биографии ничего подозрительного, в том числе и связи с жертвами. Сакаи, со своей стороны, проштудировала все доступные архивы и другие источники информации, но и ее поиски не выявили между жертвами никакого связующего звена.

Сидя за своим «временным» столом, Ивата позвонил Сакаи и тихо заговорил:

— Ну должно же быть что-то общее. Я просто отказываюсь поверить, что Черное Солнце действует наугад. Все, что мы знаем, свидетельствует о его скрупулезности.

— Не все, а всего лишь кое-что, Ивата. Ты буквально заставляешь меня искать иголку в стоге сена.

— Вот и продолжай. — Он бросил трубку и потер глаза. Когда он их поднял, с дальнего конца комнаты ему ухмылялся Морото.

— А, Микки-Маусу грустно, — протянул он. — Купите ему сосиску в тесте!

Из разных уголков первого отдела послышались сдавленные смешки.

* * *

Утром 2 марта, через две недели после первого убийства, Ивата подъехал к району Дэн-эн-тёфу, что в получасе езды к югу от Сибуи, застроенному в стиле города-сада. Он даже не представлял, где еще можно хоть что-то разузнать, и на эту поездку возлагал последние надежды. В этом немноголюдном токийском районе вдоль улиц были высажены деревья, а в больших домах разноплановой архитектуры проживали, помимо состоятельных японцев, экспаты, известные бейсболисты, звезды поп-музыки, создатели комиксов и политики.

Дом, расположенный по адресу, который он взял у ребят из охраны, находился на тихой улочке у парка Тамагавадаи. Ивата надел бейсболку, темные очки и купил в ларьке кофе с сиропом агавы. От его внимания не ускользнуло, что в серой машине напротив дома Игараси сидят двое полицейских в штатском: один читал спортивную газету, другой дремал. Случайно брошенный на них взгляд тотчас же вызвал бы подозрения, но Ивата надеялся, что Игараси не самый наблюдательный человек.

Он направился к дому, потягивая кофе и посматривая на окна. Дом явно пустовал. Полицейский с газетой бросил на него мимолетный взгляд и, не отметив для себя ничего интересного, вернулся к спортивным новостям. Ивата прошелся перед домом, прежде чем сесть в машину. Хотя его физическое состояние еще нельзя было назвать идеальным, но щиколотка больше не ныла. Он бросил взгляд на серый седан и ощутил что-то вроде симпатии к ребятам из наружки. Они работали в одной команде, где главным был он, Ивата. Ограниченные, но верные псы, которые только и ждут команды: «Фас!»

Ивата снял кепку и очки и наудачу набрал номер Игараси.

— Да. — В голосе профессора он узнал тот же нетерпеливый тон, с каким он встретил Ивату у себя в офисе.

— Профессор, это инспектор Ивата.

— Как вам повезло. Я только что прошел паспортный контроль в Нарите[17].

Ивата без особого волнения слушал этот низкий спокойный голос.

— Как прошла поездка?

— Не так успешно, как хотелось бы. А у вас наметился прогресс?

— В общем, да. Вы не будете против, если завтра утром я загляну в музей и задам вам несколько вопросов?

— Я буду там к полудню.

— Тогда до завтра, профессор.

— Я приготовлю кофе к вашему приходу.

Ивата нажал на кнопку отключения, словно тронул пальцем горящую спичку. Он уставился на телефон. Кофе!

— До завтра, ублюдок.

Он поднял от телефона глаза и понял, что в серой машине что-то происходит.

Любители спортивной хроники и полуденного сна поспешно снимали с себя наушники и убирали камеры наблюдения. Затем сонливый вылез из машины, держа в руках бумажный пакет. Не успел он дойти до мусорного контейнера, как Ивата уже держал его за шиворот:

— Эй, куда это ты собрался?

Полицейский обернулся и злобно зашипел:

— Ты смотри, с кем разговариваешь…

Ивата сунул ему в лицо полицейский значок.

— Я не давал вам никаких особых распоряжений! Никаких! А ну марш в машину и глядите в оба, ясно?

Взглянув на значок Иваты, полицейский нахмурился. Документы и авторитет, стоящий за ними, никак не вязались с этим нервным дерганым типом.

— Ус покойтесь, пожалуйста.

— Я успокоюсь, когда ты вернешься к работе, мать твою!

— Только что звонил шеф отдела. Газеты… Вы что, не в курсе?

Ивата моргнул, а внезапно заработавшая во дворе поливальная машина словно разразилась смехом.

— Нет, а что?

Второй коп, который находился уже на полпути от машины, бросил ему газету. Она приземлилась у ног Иваты, возвращая его мыслями к суровой реальности:

ТОКИО ПОД СТРАХОМ НОВОГО УБИЙСТВА:

УЧАСТЬ СУПЕРЗВЕЗДЫ РАЗДЕЛИЛА ВДОВА

Начало статьи было посвящено безнаказанности жестокого убийцы и некомпетентности полиции. Новый министр юстиции сетовал на сокращение бюджета полицейского ведомства и необходимость реорганизации полицейских кадров. Центральное место в публикации отводилось фотографии улыбающейся Мины Фонг, полной любви и благодарности публике. Ниже располагался размытый снимок Ива-ты, входящего в дом супругов Оба.

— Я лучше пойду, — сказал второй полицейский. Ивата указал на дом Игараси:

— Он снова совершит убийство.

— Мне приказали — я выполняю. Вы же знаете наши правила, — ответил полицейский, возвращаясь к машине, по ходу поправляя пиджак и разглаживая волосы.

— Он не отступит! — крикнул ему Ивата.

Седан зарычал и мягко снялся с места, выпустив на прощание облачко дыма. Голос Иваты дрожал от гнева.

— Даже если отступим мы!

В кроне дерева у него над головой щебетали птицы. Из-за дорогущих штор и стеклопакетов соседних домов за ним шпионили любопытные взгляды. Ивата сел в машину, часто дыша носом. Он крепко зажмурился и закусил губу, страстно желая унять злость. Он хотел тишины, но тут же услышал жужжание телефона.

— Ивата. — Голос Синдо был низким и бесстрастным. — Ты меня слышишь?

— Да.

— Ты знаешь, почему я звоню.

Ивата с силой надавил себе на переносицу, стараясь не разораться.

— Вы обещали дать мне время.

— Этого никто не может обещать. Я жду тебя здесь через тридцать минут. Все отменяется.

Ивата отключился и попытался взять себя в руки. Может, просто одни из них хорошие, а другие — плохие?

Он представил восковое личико малышки Кане-сиро.

Зарычав как дикий зверь, только чтобы не разрыдаться, он яростно колотил кулаком по рулю. Автомобильный гудок пронзил безмятежное безмолвие тихой улочки. Холодное утро как ни в чем не бывало продолжило свое неспешное течение.

* * *

В кабинете Синдо стоял все тот же кислый запах, несмотря на то что мир за его окнами, с тех пор как Ивата впервые переступил его порог, заметно переменился. В дурном расположении духа и весь покрытый испариной, он вошел в кабинет, потрясая в воздухе рукой:

— Ни слова, Ивата.

Синдо захлопнул дверь и буквально рухнул на свое кресло, которое жалобно заскрипело. Он швырял на стол газеты, одну за одной. Убийство, паника, ужас. Крупным шрифтом.

— Убийство Фонг так и так выплыло бы наружу. Но смерть вдовы необходимо было скрыть! Ума не приложу, как они узнали. Ребята из Каганавы клянутся, что это не их источник. Впрочем, это уже не имеет значения.

Синдо ткнул пальцем на стопку газет, словно это собачьи экскременты, которые лучше обойти.

— Прошло две недели, и вот Сацуки Эда позвонила суперинтенданту Фудзимуре. Сегодня утром. Сацуки, блин, Эда. Министр гребаной юстиции. Ты знаешь, что это значит, Ивата?

— Будет жарко. — Ивата прикрыл ладонью глаза.

— Вот именно, жарко! И куча проблем. Люди под угрозой увольнения. — Он провел языком по зубам, подыскивая нужные слова, но безуспешно. — Слушай, сынок. Это уже неважно, но, наступив на собственное самолюбие, я попросил, чтобы тебе дали шанс и не отбирали дело. Я пытался. Но Фудзимура…

— Оставим благотворительность. Зачем вы меня вызвали?

— Хорошо. Итак. Против тебя выдвинута официальная жалоба. Вот в чем дело, Ивата. Ты все еще на испытательном сроке, и очень скоро твое назначение будет пересмотрено. В данный момент у тебя оплаченный отпуск. Иными словами, тревогу вызывает твое поведение, а не профессиональная деятельность. Если все утрясется, ты снова вернешься к расследованию.

— Синдо, но как же мое дело?

— Дело Канесиро раскрыто. Послушай, ты не должен сидеть сложа руки. Можно подать встречную…

— Что?!

Синдо выдохнул и отвел взгляд.

— Ивата, так я не смогу защитить тебя. Вопросы стали возникать сразу после твоего появления. Твои отлучки, твое прошлое. Ты должен подумать…

— Что значит «раскрыто»?! — Его сердце колотилось как бешеное.

— Это тот хромой парень. Обвинение в убийстве было предъявлено Масахару Идзаве.

— Я не понимаю. Как можно обвинять его в том, чего он не совершал?

— Ивата, слушай, подумай о себе.

— Какие улики были ему предъявлены?

— В результате обыска в его квартире были обнаружены различные предметы, принадлежавшие жертве, а кроме того, видеозапись с ней.

Ивата всплеснул руками:

— Он сам признался в этом на допросе! Это побочное обстоятельство.

Синдо снова поднял руку:

— Ивата, парень сознался.

— Хрена с два!

— Сознался вчера утром.

Ивата прижал голову к коленям, приняв позу пассажира в падающем самолете. Он зажмурился и с такой силой сжал кулаки, что ссадины на костяшках снова закровоточили.

— Это лажа, Синдо! Он физически не способен.

— Факт есть факт.

Ивата ударил кулаком по столу. Несколько человек за матовым стеклом обернулись.

— Так ты себе не поможешь.

— Хорошо, как вы тогда объясните убийство вдовы Оба, если Идзава все это время находился в камере в Сэтагае?

— Убийство Оба отделено от дела семьи Канесиро. Пока ведется опрос свидетелей.

— Кому передали дело?

— Ивата…

— Кому передали дело?!

— Хорибе.

Ивата прижал кулаки к глазам и надавил до боли. Потом потряс головой. Он чувствовал, что сейчас сорвется. Ему нужно в бар. Согреться. Он конченый алкоголик, и нет смысла себя обманывать.

— Послушай меня, Ивата, ты должен заняться собой.

— Нет. Я поговорю с Идзавой. Он еще может отказаться от своего признания.

— Это невозможно.

— Я не шучу. Вы знаете, что это не Идзава. Вы же знаете!

— Знать — одно дело, а доказать — другое. По мнению Фудзимуры, у тебя был шанс, но ты упустил его.

— И что, парня повесят? Пошел ты, Синдо. Может, он и чокнутый, но не должен признаваться в том, чего не делал. Не должен.

Синдо посмотрел в сторону.

— Парень мертв. Он повесился у себя дома, куда был отпущен под подписку.

Ивата вскочил на ноги. Он словно прозрел. Конечно, теперь Идзава — идеальный преступник, потому что мертв. Система работает безупречно. Преступник не уйдет от правосудия. Ветер дует, трава колышется.

Качая головой, Ивата распахнул дверь. В кабинет ворвался гвалт общей комнаты.

— Кто его допрашивал?

— Сынок, ты и так на грани. Ты должен забыть об этом.

— Кто?!

Синдо вздохнул:

— Морото. По приказу Фудзимуры.

— А вы что предприняли?

— По поводу чего?

— Хоть чего-нибудь!

— Ну что я мог сделать?

— Поработать с документами. — Ивата с презрением покачал головой. — Жалкий бумажный человек. Вот вы кто, Синдо.

Он вышел, не обернувшись. По пути к лифтам он посмотрел на кабинет Фудзимуры. В щелку жалюзи он заметил пристальный взгляд старых водянистых глаз.

Глава 15

Игры

Ивата резко затормозил у Центра судмедэкспертизы. Он прошел мимо регистратуры, не предъявив значка и не обращая внимания на возмущенного служащего за стойкой. Он сбежал по ступенькам в цокольный этаж. Его вела ярость, неукротимая и в то же время тихая, как безопасный с виду электрический провод под напряжением.

Двери разъехались, и он увидел доктора Игути, склонившуюся над бумагами за столом в правом углу. Бросив на него взгляд, она подняла вверх палец — мол, одну секунду, — однако это не остановило Ивату, и он распахнул дверь в помещение слева, где стоял полумрак, создаваемый излучением бактерицидных ламп. Одна из стен представляла собой огромный шкаф с металлическими ящиками, в которых содержались мертвые тела. Ивата принялся открывать их один за другим в поисках нужного трупа.

— Инспектор!

— Что?

— Что вы тут вытворяете?

Наконец из сине-зеленой глубины появилось детское личико Идзавы.

— Расскажите мне, что с ним случилось, — произнес Ивата сдавленным голосом.

— Инспектор, это немыслимо, вы не можете просто ворваться сюда и…

Он схватил ее за плечи и оскалился.

— А ну рассказывай, слышишь!

Игути вскрикнула, Ивата отпустил ее и заморгал в растерянности.

— Простите. Простите меня. Расскажите, и я тут же уйду.

Игути взглянула на бледное лицо Иваты и вздохнула. Она вышла и вскоре вернулась в защитном халате, пластиковых очках, хирургической маске для лица и бахилах. Включила верхний свет и выдвинула ящик до конца — в нем находилось щуплое тело Ид-завы.

Игути указала мизинцем на темные борозды на шее и лопнувшие капилляры:

— Самоудушение, это очевидно. Видите следы веревки? Но есть и другие.

Она подняла простыню, обнажив тело до пояса. На тощей груди красовались множественные гематомы. Два пальца на левой руке были сломаны. На обоих запястьях виднелись глубокие порезы — очевидные следы пут, сковывавших руки.

— Это не причина смерти. Но его сильно избили. Он был в ужасном состоянии перед самоубийством.

Игути обошла ящик с другой стороны и снова указала мизинцем:

— В общем, странгуляционные борозды объясняют отсутствие травм, которые жертва могла бы получить в процессе самообороны, они, как правило, обнаруживаются здесь… и здесь. Да, кстати, его привезли вот с этим во рту. — Доктор указала на большой прозрачный полиэтиленовый пакет с женским бельем, испачканным засохшей спермой.

Но Иваты уже не было.

— Инспектор?..

Но ее окружало лишь молчание мертвых. Игути прислушалась, затем тщательно укрыла тело Идзавы и задвинула ящик обратно, чтобы никогда к нему не возвращаться.

* * *

В двух кварталах от Главного полицейского управления Токио, между секс-шопом и ларьком с поддельными брендовыми сумками, находилось пятиэтажное здание с игровыми автоматами. Над входом горела неоновая вывеска:

ИГРЫ

Входные двери разъехались, и Ивата быстро осмотрел помещение. Офисные служащие, влюбленные парочки да подростки со школьными рюкзаками в ногах — все заядлые игроманы, фанатично бьющие поклоны перед своими персональными алтарями. Сигаретный чад поднимался под синий потолок, а от грязнущего розового ковролина несло болотной сыростью.

Пока Ивата обходил залы заведения, писк электроники и бешеные звуки, несущиеся из динамиков игровых автоматов, били его по ушам. На верхнем этаже располагался бильярдный зал, где вокруг столов толклись офисные служащие в ботинках с прилипшей к подошвам жвачкой. Взмыленные официанты в розовой униформе и желтых кепках разносили пиво и закуски. Сквозь стук шаров и пронзительное треньканье электронных табло до Иваты донесся мужской гогот: это возле дартса тусовались Хорибе, Ёсида и Тацуно. В одной компании с ними были и другие парни из отдела — в дешевых костюмах и шелковых рубашках с расстегнутыми воротниками. На их столе лежала небольшая пачка 10 000-йеновых купюр. Морото, в центре группы игроков, готовился сделать бросок.

— Вы только поглядите, Ивата! Присоединяйся!

— Надо поговорить.

— Всему свое время, — с этими словами Морото метнул дротики.

Двадцать.

Двадцать.

Девятнадцать.

Такой результат вызвал восторженный вой части игроков и проклятия Тацуно и Ёсимы. Они бросили на стол новые купюры.

— Ивата, мы играем в «убийцу». — Морото подмигнул. — Ты азартный чувак? Конечно, азартный.

Ивата подошел вплотную к компании — все они, усмехаясь, уставились на него.

— Надо поговорить.

— Расслабься немного, инспектор. Как насчет вступительного взноса в 50 штук? Что думаешь? Или боишься, что я сорву банк?

Ивата не успел ответить: его шею удушающим захватом обвила чья-то рука, и его потащили к дивану. По кряхтению он узнал Тацуно. Один из якудза, в кошачьих очках и расстегнутой кожаной рубашке, выхватил нож и приставил его к горлу Иваты. Грудь бандита украшала татуировка в виде четырех драконов с распахнутыми пастями, которые вот-вот сожрут женщину, с блаженной улыбкой и закрытыми глазами сидящую скрестив ноги. Морото отвернулся от мишени.

— Правила очень просты, Ивата. Три раунда, три броска. В каждый следующий раунд нужно набирать больше очков, чем в предыдущий, и в конце общий счет должен превышать счет противника. Так Ёсида круто набрал 174 очка.

Два по 11.

Два по 11.

Двадцать.

И снова свист и ругательства.

— Не буду отрицать: я в отличной форме.

Двадцать.

Восемнадцать.

Три по одиннадцать.

Компания зашлась от восторга, и Морото отвесил поклон. Хорибе раздал выигрыш, а Морото уселся на засаленный виниловый стул напротив Иваты, ухмыляясь в неоновом мерцании.

— Отпусти его.

Тацуно с неохотой подчинился. Воздух резко ворвался в легкие Иваты, в глазах замелькали черные точки. Кошачьи очки прижимал нож к бедру Иваты. Никто из других посетителей не смотрел в их сторону. Морото двумя глотками допил банку пива и нарочито медленно слизал пену с губ, как мальчишка, лакомящийся мороженым. Шея жирафа, глаза дьявола.

— Может, тебя это удивит, но я рад этой встрече. Ты не вылезаешь у меня из головы, инспектор Ивата.

Дротики врезались в доску, вызывая новый взрыв эмоций. Морото помахал кончиком галстука, словно кошка хвостиком.

— Как тебе? Хочу надеть на работу на следующей неделе и пойти послушать, как тебя будут распекать на комиссии.

— Это тебя должны были отстранить, — выдавил Ивата со стоном.

Пухлый рот Морото разошелся в улыбке.

— А знаешь, ты был прав, что не стал играть, Ива-та. Не твоя это игра. Ты сразу метнул бы по максимуму, и что потом? Сел бы в лужу. Как сейчас.

— Идзава никого не убивал. Но ты знал, что он покончит с собой, так? А может, это ты ему предложил?

Якудза возмутился, словно всем недовольная старушка. Морото зажал ладонью рот в притворном изумлении:

— Инспектор!

— Ты ненормальный, Морото.

— А что вообще такое «нормальный»? Чем, скажем, солнечный свет нормальнее холеры? Допустим, я псих. Я же не бог. Но я и не создаю таких, как Ид-зава. Я их уничтожаю.

— Ты кончишь тюрьмой.

Морото от души расхохотался:

— А кто, по-твоему, не дает тюрьмам опустеть? Кстати, мне не нравятся твои намеки. Да, Идзава сопротивлялся при аресте, и были предприняты необходимые меры. Он ведь и тебе не подчинился, а? Это ему не впервой. Но он был безжалостным убийцей, а мы не могли рисковать.

— И устроили избиение доходяги в наручниках? Морото открыл новую банку пива и с наслаждением сделал несколько глотков. Взглянув на Тацуно, он закатил глаза, словно разговаривал по телефону с женой-занудой.

— Знаешь, что касается деталей, ты какой-то маньяк деталей!

— Можешь подать на меня жалобу — плевать. Но я сделаю все, чтобы ты за это ответил.

— Ага, особенно теперь.

— Клянусь.

Морото снова улыбнулся и провел ладонью по своему стриженому затылку.

— Не понимаю я тебя, Ивата. Ты вот-вот превратишься в простого обывателя. Какой смысл вести заранее проигранную битву?

— Да потому что это наша миссия. Нас, полицейских. Ты забыл?

Тацуно прыснул. Морото и кошачьи очки улыбнулись.

— Бесподобно. Но, увы, Главному управлению Токио требуется свежая кровь. Нам нужны кардинальные перемены.

Городские огни, как прекрасны они.

В голове Иваты раздался щелчок.

— Так это был ты? Ты слил информацию об убийстве вдовы!

Морото хлопнул в ладоши, и Тацуно, рванув вперед, схватил Ивату за волосы.

— Знаешь, что мне в тебе нравится, Ивата? Раньше как-то не получалось сказать. Что мне в тебе нравится, так это то, что ты чертовски туп, раз не понимаешь, насколько я опасен для тебя. И не потому, что я могу разрушить твою карьеру. А потому, что я все про тебя знаю, Ивата. Я, типа, заглянул в волшебный колодец. Знаю и про твою жену-американку в психушке, и про вашего мертвого ребенка. И про твой «отпуск» — в особой клинике. И это еще далеко не все, правда? Ты запивал алкоголем снотворное. Короче, нервишки у тебя ни к черту.

Морото наклонился вперед и похлопал его по колену.

— Я все про тебя знаю. И ты знаешь, что будет на следующей неделе на дисциплинарной комиссии. Там будут обсуждать твою профнепригодность. И тогда тебя направят на психиатрическую экспертизу, и доктор скажет: «Что ж, вероятно, на вашем состоянии так отразилась чрезмерная нагрузка. Ничего удивительного, учитывая, через что вы прошли». Возможно, вновь всплывет тема алкоголя. И возможно, будет прослежена связь с твоими приступами ярости. Прискорбно, учитывая твой талант сыщика, но безопасность личного состава — превыше всего.

Ивата пытался вырваться, но Тацуно снова схватил его, а якудза приставил нож к его уху. Морото снова заговорил, с какой-то печальной улыбочкой:

— Знаешь, чего я хочу от тебя, Ивата? Просто скажи мне правду, и все. Ты ведь не полицейский, так? Ты здесь, чтобы заткнуть дыру. Нет, пропасть. Чтобы удержать себя от алкоголя. Ты ведь не работать сюда пришел, как мы. Я тебя знаю, Ивата. И знаю, что у тебя в жизни больше ничего не осталось. И знаешь, что я намерен сделать? Отнять все это у тебя. И твою подружку Сакаи в придачу. — Он прошелся двумя пальцами по груди Иваты и потянул его за нижнюю губу. — Ну же, не расстраивайся, рано или поздно это должно было случиться. У нас с тобой как любовь с первого взгляда, только наоборот. Мы люди разной породы. Нашей ненависти друг к другу не нужен повод. Это у нас в крови, полагаю.

Морото сделал знак рукой, и Ивата оказался на свободе. Он нетвердо держался на ногах, перед глазами плыли цветные круги.

— Ты забрался слишком далеко от Диснейленда, мышонок. А Токио — моя территория.

Ивата побрел прочь, стараясь ни с кем не столкнуться. Морото, раскрасневшийся, встал на стул ногами и восторженно проорал, поднимая вверх руку с банкой пива:

— Инспектор, время-то даром не теряй!

* * *

Ивата спустился в слабо освещенный полуподвальный бар. Там была лишь одна оживленная компания: пять пингвинов теснились на небольшом бетонном выступе над бассейном с мутной водицей. В последний раз он был здесь очень давно — в другой жизни; ему не хотелось вспоминать точнее. Разочарованные американские туристы старались не смотреть на птиц; официант на ломаном английском зачитывал им сегодняшнее меню. Но для Иваты оно ничем не отличалось от вчерашнего.

Он сел у стойки бара и заказал водку с тоником. На другом конце юноша — белый воротничок — заливисто хохотал над остротами своего клиента, хотя его раскрасневшееся лицо выражало крайнее смущение. Ивата выпил три коктейля подряд, чувствуя, как приятное тепло разливается по всему телу, наслаждаясь и одновременно страшась этого состояния. Ведь он изо всех сил старался вновь начать пусть и бессмысленную жизнь — подобно человеку, выбравшемуся из разбитой машины и голосующему на шоссе, размахивая окровавленными руками. Но агрессивный алкоголик, что сидел у него внутри, сопротивлялся. Его было не уломать. А знакомое тепло гигантской волной могло унести его прочь отсюда, за сотни миль, где он трепыхался бы как ненужный обломок на поверхности никчемной жизни.

Он выпил еще три стакана. У него горели уши, а в животе урчало. Он знал, что алкоголь придаст ему легкости и спасет от последствий. Поможет взлететь над бездной и взглянуть в ухмыляющуюся рожу своей поганой жизни. Он хотел погрузиться во всеобъемлющий холод, чтобы вообще забыть об ощущениях.

Ивата глушил спиртное в попытке забыть о Клео, пока сон и явь не перестали разниться. А где-то вдали, за пределами разума, бормотало черное солнце.

Э-эй!

Ивата, ты меня слышишь?

Тут нельзя спать.

Ивата открыл глаза; все вокруг расплывалось неоновыми волнами.

— Иди домой, дружище. Тут нельзя спать, — повторил бармен с нажимом.

Проснулись пингвины. Пластиковое ведро с рыбой перевернулось, и его поблескивающее содержимое вывалилось на пол. Рыбешки пытались увильнуть от острых клювов, но птицы методично заглатывали добычу. Лишь один из пингвинов не участвовал в трапезе; он взбирался на самый высокий приступок, чтобы нырнуть оттуда в бассейн, а вынырнув, повторить все сначала.

Тук, тук, ууть, плюх.

Тук, тук, ууть, плюх.

Черные головы и белые фраки птиц были измазаны кровавыми рыбьими внутренностями. В углу пустовала конура с нарисованной головой улыбающегося пингвина.

Вдруг с ясностью ночного кошмара Ивата вспомнил, почему он узнает это место. Они бывали здесь с Клео — в прошлой жизни, конечно. Приходили на кофе с тостом после ночной попойки с друзьями.

С какими еще друзьями?

Этого Ивата не помнил. Он только помнил, как Клео высмеивала это дурацкое заведение. Она ужасно любила странности Токио — все эти мультяшные приколы на каждом шагу, несмотря на серую, невыразительную действительность.

Ивата слез со стула, забыв оставить деньги — так торопился убраться прочь, пусть бежать было и некуда. Он в последний раз оглянулся на ныряльщика, словно застрявшего в замкнутом круге, мечтающего вынырнуть далеко-далеко отсюда.

* * *

Он снова шел по закоулкам района Икэбукуро, переступая лужи блевотины, опираясь на поросшие мхом стены. Он двигался на юг. Находясь в одиннадцати километрах от своей квартиры, но был не в состоянии этого осознать, как и того, какое сейчас время суток.

Ивата миновал Университет Гакусюин, вдоль которого стеной стояли старые деревья, чьи могучие кроны печально нависали над дорогой, идущей параллельно линии Яманотэ, которая так и не напомнила ему о путешествии из далекого детства. Он прошел мимо больницы Такаданобаба, где у крыльца столпились пациенты-курильщики. Наконец показался необъятных размеров вокзал Синдзюку, уже успевший заглотнуть почти всю свою каждодневную порцию в три с половиной миллиона пассажиров.

Теперь Ивата направлялся на запад, где поднимался ввысь частокол небоскребов — живой монумент порядку и наживе. Логотипы компаний на рекламных вывесках удивляли своей бессмысленностью: так, два кота представляли курьерскую компанию, орел — фирму, торгующую шинами, а красный цветок — производителя йогуртов. Возле роскошных отелей стояли стайки желтых и бежевых такси со спящими водителями, уповающими на то, что их таки разбудит богатый турист, желающий прокатиться в Большой Токио. Ивата продолжал свой путь под гигантской автомобильной развязкой № 4. Над его головой оглушительно грохотали машины. Подняв глаза к небу, он попытался разглядеть звезды, но меж небоскребов висел лишь серый мрак.

До дома он добрался в половине второго. Его тут же вырвало, и, пытаясь вообразить Сакаи обнаженной, он отрубился.

* * *

Над Тисё повисла серебристая россыпь звезд. Океан был кроток и тих. Клео в кухне ждала возвращения Косуке. Она не рассказывала ни про стертые суставы, ни про а. Она не отвечала на звонки, хотя позвонить ей могла только мать. А если не мать — то Молчун. Клео теперь почти не выходила из дома. Ей не хотелось думать, к чему свелась ее жизнь. Она предпочитала вспоминать прошлые дни. Услышав вдалеке гудки, она выглянула из окна: это в тусклом свете мигал маяк. Когда он впервые привел ее сюда, они долго смотрели на огни маяка — единственный яркий штрих в багровых сумерках. «Они наводят на меня тоску, — говорила она. — Созданные помогать, они в то же время предостерегают держаться от них на расстоянии». Косуке не ответил.

Он снова задерживался. И хотя час ужина давно миновал, она достала из холодильника овощи, закатала рукава и начала резать морковь. Медленно, в попытке убедить себя, что у нее все в норме.

Тук. Тук. Тук.

Внезапно Клео замерла, уставившись на нож. Из радионяни до нее доносились звуки спокойного посапывания спящей Ниины, но они не нашли в Клео отклика. Совсем. В других обстоятельствах подобное безразличие напугало бы ее, но сейчас это было куда лучше, чем страшные мысли. Мысли, о которых не говорят.

Клео закрыла глаза, возвращаясь в прошлое.

Ей вспомнилось, как они с Косуке, обнаженные, опьяненные жаром юности и любви, проводили время в своем гнездышке. Поначалу их поцелуи были робкими, словно им было неловко друг перед другом, как стеснительным гостям, оказавшимся за одним столом в компании малознакомых людей. Спали они урывками. Клео рассказывала, как любила разглядывать витрину кондитерской, когда была девочкой. А папа катал ее на плечах, как верховного правителя на слоне. Косуке любил ее истории. Они говорили так, словно в прошлом все происходило лишь для того, чтобы привести их в эту постель. От их дыхания окна старой квартиры Клео запотевали, и она рисовала на стекле сердечки. Квартира находилась недалеко от церкви, колокола которой звонили во время службы и обязательно по праздникам. Они улыбались этому звону, как пьянящей душу шутке. Она любила смотреть из окна на улицу, по которой бриз гнал прибрежный песок. Днями они ходили обнаженными и садились за стол, как в последний раз. Тело Клео воспаряло, словно стая лебедей, стремящихся навстречу зимнему солнцу.

Они жили друг другом, каждый отдавая себя другому без остатка, — в мире, где обитают подлинные чувства, подобные россыпи самоцветов, скрывающихся подо мхом. Косуке целовал ее в пупок, пока она по телефону отпрашивалась с работы, сказавшись больной. Она целовала его колени, когда он читал стихи.

Воспоминания.

Горе.

Пятна.

Но вот открылась дверь, и вошел Косуке, бросая ключи на стол.

— Прости, — сказал он, почесывая щеку.

Клео уже перестала задавать вопросы. Правда, про себя она думает, а знает ли он сам, за что извиняется?

— Ты голодный?

— Особо не заморачивайся.

Тук. Тук. Тук.

— Как прошел день? — спросил он, принюхиваясь к запаху своих подмышек.

Тук. Тук. Тук.

— Хорошо, — улыбнулась Клео.

Тук. Тук. Тук.

— А как Ниина? — без особого интереса спросил он.

— Прекрасно, — улыбнулась Клео. — Она спит.

— Ну и хорошо.

— Как расследование?

Тук. Тук. Тук.

— Да никак, — вздохнул он. — Ты же знаешь, как это бывает.

Уж Клео знала.

Япония, покинутый всеми остров, населенный томящимися в одиночестве людьми, одержимыми горами и смертью.

— А-а, — ответила она, моя нож под струей воды. Косуке, открыв холодильник, казалось, о чем-то вспомнил:

— Клео!

Ее сердце готово было разорваться от любви, горькой правды, от всего, что переполняло ее сердце. Она знала, Косуке уже не тот, знала — того, что было между ними, уже не вернешь, но он все еще был нужен ей. Она надеялась услышать, что он все еще любит ее. Надеялась хоть на какое-то проявление искренних чувств. Даже если это ложь.

— Да?

— Как насчет этих зеленых перцев?

От собственного крика Ивата резко подскочил в постели, запачканной блевотиной. В своем кошмарном сне он стоял у маяка, а вокруг бились волны с резким звуком, похожим на вжиканье молнии рюкзака. Он бросился на кухню и принялся неистово шарить по шкафам.

Нет, нет, нет!

Он кое-как натянул ботинки, схватил плащ и выбежал на улицу. Промокнув насквозь на сильном дожде, он вдруг обнаружил, что не надел брюки. Да наплевать. Завернув за угол, он ворвался в супермаркет. Раздвижные двери предупредительно разошлись перед ним. На часах 3:04. Вокруг никого. Негромко звучала медленная мелодия.

Потупив взгляд, он схватил с полки бутылку водки. Кассир без лишних слов положил ее в пакет. На экране высветилась цена. Он побежал бы за деньгами, если потребовалось бы, но во внутреннем кармане плаща оказалась кредитка. Кассир вставил ее в терминал, а Ивата, дрожа всем телом, ждал, пока пройдет оплата.

— Благодарю вас.

Прежде чем он успел поклониться, Ивата уже бежал к выходу. На улице он сорвал крышку и стал жадно пить из горлышка, словно прошел ради этого пустыню. Желудок обдало огнем, потом скрутило, и наконец наступило спокойствие.

Он пошел к детской площадке через дорогу. Лег спиной на мокрую металлическую горку. Выпил еще и поднял глаза к небу. Дождь хлестал его по лицу, но он продолжал там лежать до серых предрассветных сумерек.

Женщина, вышедшая погулять с собакой в другом конце парка, старалась не смотреть на него. На его груди оставалась засохшая блевотина, а спину ломило от холодного металла. Ивата встал, поплотнее закутался в плащ и пошел куда глаза глядят. Очнулся он на станции Ёёги-Коэн, куда уже потянулись утренние пассажиры. Было 6:02. Ивата перешел на нижний уровень, пробираясь между велосипедистами, которые ждали, пока пройдет поезд. Затем он миновал тоннель, но не свернул налево, как обычно. Вместо этого он прошел по узкой тропинке у забора, идущего вдоль рельсов. Метров через сто он увидел дверь, невидимую в зарослях бамбука. На ней было написано:

МЫЛО

Ивата спустился по узкой лестнице, освещаемой лампочками, и очутился в небольшой прихожей. На ковре были следы от сигарет, стены обшиты дешевой фанерой. Пожилая женщина с наброшенным на плечи одеялом и приколотой к платью розой открыла ему дверь. Она улыбалась как-то по-лисьи. Ивате захотелось убежать.

За спиной женщины возникли четыре девушки, с опущенными взорами и мягкими улыбками.

Ивата помотал головой.

— Я очень голоден, — выдавил он.

Женщина невозмутимо прошептала что-то в телефонную трубку. Девушки вышли, а Ивату пригласили присесть. Ему принесли поднос с холодной лапшой соба[18] и зеленым чаем. Он буквально заглотнул пищу, хотя совершенно не чувствовал вкуса. Доев, он хотел уйти, но тут появилась пожилая хозяйка.

— Лучше?

— Да. Я пойду. Сколько я вам должен?

— О нет, о вас нужно было позаботиться.

Ивата промолчал, но с удивлением понял, что кивает. За спиной женщины возник молодой монгол. Она повернулась к нему и медленно произнесла:

— Отведи этого господина вниз и приготовь ему ванную.

Монгол улыбнулся, подтолкнул Ивату к лестнице, ведущей вниз, и провел в отделанную зеленой плиткой ванную, где пахло хлоркой, а обстановку составляли пластиковый стул да старая ванна в углу.

— Длинная ночь, да? — сказал монгол на тягучем, ломаном японском.

— Я полицейский, — зачем-то сказал Ивата.

— Вы здесь не первый.

Юноша взял плащ Иваты и бережно повесил на крючок. Затем, наклонившись, он снял с Иваты ботинки, не выказывая удивления по поводу отсутствия брюк. Не глядя на него, он расстегнул ему рубашку. Потом забрал одежду и повесил где-то за дверью. Вернувшись, он захлопнул дверь из прочного стекла, чтобы удерживалось тепло внутри. Он стянул с Ива-ты трусы, чем привел его в явное возбуждение. Но юноша никак не отреагировал на это и подвел Ива-ту к стулу.

— Садитесь.

Ивата сел и закрыл глаза, прислушиваясь к шуму воды из душа. Он вздрогнул, когда вода потекла по его спине и ягодицам. Юноша долго намывал Ивату, оттирая его мягкой губкой. Член Иваты подпрыгивал, словно рыба на берегу. Юноша сжал его рукой.

— Надо?

— Погоди.

Ивата подошел к стене. Он уперся лбом в горячую трубу, часто дыша. Плитки кафеля приятно холодили грудь. Монгол стоял сзади вплотную. Ивата почувствовал меж своих лопаток прикосновение его лица, а на позвоночнике — поцелуи.

Затем рука юноши скользнула ниже его живота и начала дрочить.

Я иду, иду, качаясь, словно челн в твоих руках.

Ивата кончил на плитку.

Монгол помыл их обоих, сперма медленно стекала со стены.

Ивата стоял весь дрожа, в горле застряла тошнота, и страшно хотелось спать.

— Я должен уйти? — спросил он.

Монгол покачал головой.

Он снова подошел к Ивате сзади и, невидимый в облаках пара, обнял его.

Ивата заплакал.

— Прости меня. Прости. Прости.

Я тот, кого бросили на скамейке, свет померк, цветы завяли.

Глава 16

Иные места

Домой Ивата вернулся в 9 утра. Глядя на себя в зеркало, он впервые почувствовал, что стареет. Конечно, это биологическая сущность всех живущих тварей. Но сегодня он ощущал это каждой клеточкой своего тела. Ивата тщательно вымылся и побрился, зачесал волосы назад и достал чистую рубашку. Оделся, чувствуя в голове оглушительную тишину, какая наступает разве что после землетрясения.

Сварив себе кофе, он поставил «Гольдберг-вариации» Баха в исполнении Глена Гульда и стал смотреть в окно. Он прослушал только одну часть композиции — арию да капо, позволив себе ровно 2 минуты и 8 секунд наслаждения. Когда ария закончилась, он вымыл чашку и вышел из дому.

Небо нависало металлическим колпаком, но дождя не было. По линии Тиёда Ивата доехал до Мэйдзи Дзингумай и перешел на линию Фукутосин. Он сел между подростком, углубленным в задачки с уравнениями, и мужчиной, который мучился над сопроводительным письмом в компанию по производству медицинской техники. Он вспомнил, что говорила Сакаи, тогда, в машине:

Токио — город из тысячи городов. Может, просто одни из них хорошие, а другие — плохие?

Ивата снова представил личико малышки Канесиро на металлическом столе. Он закрыл глаза и сжал руками голову, чтобы прогнать этот образ.

Сегодня он ничего не чувствовал, кроме притупленной боли и похмелья. Сойдя с поезда на Икэбукуро, он через десять минут был на маленькой парковке под жилым домом, где вчера оставил машину. Дважды набрал Сакаи, но она не отвечала. Он завел машину, однако радио включать не стал.

* * *

Над глубокой синевой залива Сагами кружили чайки. На поверхности воды одиноко покачивался обломок дерева, вокруг которого, словно оберегая его, кружил хоровод листьев. Дорога к дому Оба все еще была перекрыта, во дворе дежурил полицейский. Ивата припарковался на песчаной площадке и показал ему свой значок.

Он со всей тщательностью обыскал каждую комнату в надежде найти хоть какую-то новую зацепку. А приехал сюда, а не в дом Канесиро, потому что по опыту знал, что самонадеянность убийцы во время совершения им второго преступления только возрастает. В конце концов, старуха, живущая в полной изоляции от мира, требовала куда меньших усилий, чем целое семейство. В пользу этого говорили и данные полицейской статистики. К тому же Ивата надеялся, что потеря контроля над собой вынудит Черное Солнце рисковать. А кроме этой надежды у него, в сущности, ничего не осталось.

Когда Ивата впервые переступил порог этого дома, у него возникло какое-то особенное ощущение, связанное с личностью убийцы, нечто еле уловимое — так бывает, когда при пробуждении в голове крутятся обрывки только что виденного сна, до того, как успеваешь распутать его целиком. Но то, что он почувствовал тогда, в этот раз не повторилось.

Наверху раздавался лишь отдаленный шум волн да деликатное тиканье золотых часов на тумбочке. Ива-та вернулся в коридор и стал рассматривать курортные снимки супругов — хронику их увядания, — отмечая, как стареют их лица и тяжелеют фигуры. Под каждой фотографией была помещена белая карточка с названием места и датой поездки.

Париж, 1988.

Гуам, 1994.

Италия, 1979.

Лондон, 2000.

Окинава, 1973.

Египет, 1992.

Здесь оставил след каждый их ежегодный отпуск, с начала 70-х. По просьбе супругов Оба незнакомцы во всех уголках света запечатлевали их улыбки на фоне местных достопримечательностей. Теперь это все, что от них осталось. Ивата вытащил блокнот и переписал туда названия мест и даты.

Он спустился по лестнице, на этот раз пытаясь угадать, откуда убийца мог наблюдать за госпожой Оба. Как правило, серийные убийцы какое-то время «ведут» своих жертв. Но в данной обстановке это было бы крайне затруднительно. Очевидно, вдова не использовала комнаты внизу, кроме той, где помещался домашний алтарь, но там окон не было, внизу же их держали занавешенными. Оставались большие окна на верхнем этаже, но дом был довольно высоким, а позади не нашлось ни одной подходящей точки для наблюдения. Впереди простирался океан. Убийце понадобилась бы лодка и подзорная труба, чтобы что-нибудь разглядеть.

Возможно ли такое, хотя бы теоретически?

Ивата помотал головой.

«Нет, он знал, что она здесь, он пришел именно за ней. Но почему?»

Ивата опустился на пол и закрыл глаза, усталость волной окатила его. На расстоянии вытянутой руки он представил пухлое изуродованное тело вдовы, которое отсюда убрали, как убирают с ярмарочной площади не пользующийся спросом аттракцион.

* * *

Кеи стряхнул пепел в сторону девчонки.

— Только погляди, какая толстуха. Я же говорил: этот городишко — просто отстой.

Косуке пялился на девчонку. При виде подрагивающих под юбкой ягодиц и поблескивающих на осеннем солнце темных волос он ощутил мощный прилив желания.

А школьница, пробегавшая мимо, посмотрела на них с удивлением — почему это мальчишки ее возраста утром в будний день могут позволить себе просто так сидеть, потягивая колу и покуривая сигареты.

Они расположились перед одним из двух городских кафе, тем, что более приличное с виду. Кеи только исполнилось пятнадцать, но черты его лица уже почти сформировались, о чем говорили пухлые волевые губы, потемневший подбородок, копна жестких черных волос. Косуке выглядел иначе, на его лице все еще играло нежное удивление подростка. Он вернулся к столику, а из музыкального автомата зазвучала мелодия Билли Холидей «Грустное воскресенье». Кеи закатил глаза к потолку и щелкнул пальцами:

— Еще одну колу моему другу!

— Кеи, а у тебя деньги-то есть? Не хочу снова убегать.

Кеи откинулся на спинку стула, выпустил дым изо рта и прищурил один глаз.

— Знаешь, в чем твоя беда, Косуке?

— Не умею выбирать друзей?

— Нет в тебе веры.

Кеи задрал вверх рубаху, демонстрируя поразительное обилие волос в области пупка и тонкую пачку купюр за поясом.

— Пошли отсюда. До чего ж херовое место.

Кеи намеренно громко произнес эти слова, когда к ним подошел официант с бутылкой колы. После чего презрительно бросил на стол деньги.

— Давай бери.

Они побрели вдоль дороги. Кеи покачивался на каблуках, Косуке следовал за ним, расплескивая кока-колу себе на пальцы.

— Слушай, а откуда у тебя бабки? — спросил он, тронув Кеи за плечо.

— Я их не украл, если ты об этом.

— Я не говорю, что украл. Я спросил, откуда они.

— Это твой недостаток. Ты никогда не говоришь прямо.

— А ты во всем видишь недостатки.

Кеи засмеялся:

— Разве я не прав?

Косуке допил колу и отбросил бутылку, которая исчезла в высокой сухой траве. Они шагали дальше. Проходя через бетонный мост, Кеи сплюнул в воду. Этот мост, который построили, казалось, исключительно от нечего делать, соединял две безликие деревушки. Собака, лежащая у дороги, приподняла голову, но лаять ей было явно неохота.

— Куда мы идем? — поинтересовался Косуке.

Кеи пожал плечами:

— Куда-то. Я не знаю. Да куда здесь идти-то, в этой дыре?

Косуке взглянул на часы, и Кеи едко усмехнулся:

— У тебя что, другие планы?

— Иесуги обосрется от злости, если мы не вернемся.

— Ну и ладно.

Гора на горизонте казалась бледно-голубой пирамидой. По обе стороны дороги тянулись, словно блеклое лоскутное одеяло, поля с разбросанными по ним фермами. Из любой точки этого городишки была видна его окраина.

— Знаешь, в чем я не нахожу недостатков? — спросил Кеи. Он снова улыбался.

— В чем?

— В якитори[19] из «Лисьей норы». Ну что, заглянем туда, Косуке-кун[20]? Я даже разрешу тебе завести твои долбаные американские любовные песенки.

— Кеи…

— Черт, только не это. Слышь, хорош. Давай сядем за столик на улице, с якитори и пивом, и будем обозревать местных толстушек, как два короля. Расслабься, старик!

— Но Иесуги…

— Да забей. Ну что он сделает, выгонит тебя? Так тебе же будет лучше.

Косуке бросил насмешливый взгляд в небо и представил, каково это, жить в другом месте.

В это время суток в «Лисьей норе» было малолюдно, и друзьям представилась возможность занять лучшие места для наблюдения за стайками школьниц. Отбросив последнюю шпажку, Косуке облизнул пальцы.

— Вот что, — сказал Кеи, похлопывая себя по пузу. — Этот цыпленок — единственная стоящая вещь сегодняшним утром на этой гребаной горе.

— Так вали отсюда!

— Вот увидишь, Косуке: через пару лет я как пить дать рвану в Токио. Буду жить в городе, со всеми су-перскими наворотами. — Тут он кивнул в сторону улицы: — Э, зацени эти буфера! Жаль, что лицо ее все в прыщах.

Косуке посмотриел на девушку, довольно хорошенькую, поражаясь способности Кеи говорить одновременно о совершенно разных вещах.

— А что, если Токио окажется такой же сраной дырой?

Кеи покрутил бутылку с пивом между большим и указательным пальцами, затем, допив из нее, ответил:

— Ну, поеду дальше. В любом случае хуже, чем здесь, не будет.

— А как тебе эта?

— С кривыми зубами?

— Нет, которая пониже.

Кеи, ковыряя в зубах палочкой, усмехнулся:

— Я начинаю думать, что ты зациклен на толстухах.

— Она-то уж точно к ним не относится, мать твою!

— Я не сомневаюсь, что она славная девушка и что твои родители — условные — были бы в восторге. Но если по правде — она просто жирная свинья.

— Кеи, не могу вспомнить случая, чтобы ты сказал хоть об одной девчонке в городе: «Она ничего».

— Потому что здесь таких нет.

— Ни одной? Во всей округе?

— Никого, чтоб я сдох. Покажи мне хоть одну сносную девку в этом вонючем болоте.

Ивата помотал головой.

— Ну давай, хоть одну!

Косуке допил пиво, вытер насухо пальцы и кивнул.

Они шли по пустынным полузатопленным рисовым полям в направлении карамельно-медной полосы деревьев. В лесу царил густой непроглядный мрак, поскольку сюда никогда не мог пробиться солнечный свет из-за тени, отбрасываемой горами. Пробираясь через бурелом, то и дело подныривая под поваленные деревья, они наконец добрели до тропинки, испещренной оленьими следами.

Они прошли около мили, прежде чем перед ними возникла кирпичная стена высотой почти в человеческий рост, и Косуке предложил обойти ее с одной стороны. Посреди огороженного участка стоял дом, а от вида чудесного сада, в котором с тихим шелестом по камушкам струились ручейки, невозможно было отвести взгляда. Казалось, все здесь, от изысканных растений до камней, существует в единой гармонии.

Из-за стены послышалось негромкое потрескивание. Косуке, вслед за ним и Кеи, заглянули через ограду. От небольшой пирамидки из хвороста, обложенной каштанами в игольчатой кожуре, тянулся дымок, который уходил ввысь через закрепленный над костром полотняный мешок. Рядом лежала горстка уже очищенных печеных каштанов.

Но на все это Косуке не обратил никакого внимания. Его заворожила фигура девушки, сидевшей у костра с книгой в руках. Она изредка отвлекалась от чтения, чтобы раздуть пламя костра. Ее волосы были прихвачены широкой лентой. Чтобы не пропахли дымом, предположил Косуке. В золотистом свете пламени ее красивое лицо казалось просто волшебным, а губы напоминали два ломтика спелого красного яблока. Косуке до смерти захотелось узнать, зачем она так ярко их накрасила. Зачем — и для кого.

— Смотри, — прошептал он, — какая.

Кеи бросил взгляд на друга и заметил, что член Косуке уперся в кирпичную кладку. Прикусив губу, Кеи еле сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Ладно, — ответил он шепотом, снова глядя на девушку. — Засчитано.

А девушка, щурясь на солнце, захлопнула книгу, даже не подозревая о двух своих поклонниках.

Глава 17

Просьбы

Ивата шел по ярко освещенным улицам Роппонги мимо иностранных посольств, международных школ, модных бутиков и галерей современного искусства в сторону небоскреба элитного жилого комплекса «Парк Резиденс». Он пересек парк Хинокитё с его каменными садами, кипарисами и искусственным озером, окруженным голыми вишневыми деревьями.

Ивата прорвался сквозь толпу журналистов, взявших в кольцо здание «Парк Резиденс», и предъявил свой значок полицейскому при входе. Изысканный вестибюль пустовал, если не считать безупречно одетого консьержа за стойкой. По натертому до блеска полу из розового мрамора Ивата направился вглубь коридора, по обе стороны которого стояли столики с дорогими лампами и стулья в стиле модерн. На стене висела большая репродукция рисунка Генри Мура[21] «Роза и зеленые спящие».

Ивата поднялся на лифте в зону пентхаусов. Двери лифта плавно разъехались, и он оказался в коридоре с мягким, приглушенным освещением. В воздухе витал аромат дерева и лимона. Под ногами — ковер из чистой шерсти. На стенах — странная масляная живопись, изображающая танцующих на берегу ночного озера людей. Ивата миновал первую квартиру, принадлежавшую известной телеперсоне. В дальнем конце коридора находилась дверь в апартаменты Мины Фонг, и она была открыта.

Просторная гостиная была выдержана в темно-зеленых с нежно-палевым тонах, мебель и стены идеально сочетались друг с другом. Если бы не взвод полицейских-криминалистов, квартиру можно было бы назвать уютным гнездышком.

В дальней части комнаты, перед открытым окном волнами вздымались занавески. Ивата увидел Сакаи. Она стояла там одна и смотрела на Токио, обхватив себя за плечи. Ее короткие волосы безжалостно трепал ветер.

— Сакаи!

— Ивата.

— Ты уже все знаешь?

Сакаи кивнула.

— И о том, что Идзава повесился?

— Да, утром я говорила с Синдо. — Она быстро оглянулась. — Ты не должен здесь находиться, Ивата. Если вернется Морото…

Далеко внизу, под ними, потоки машин прокладывали себе путь по прямым траекториям, а поезда — по изогнутым. Миллионы жителей Токио заполонили все пространство города. Неисчислимое множество жизней. Стайки водомерок на поверхности гладкого озера.

— И что у вас здесь?

Тяжелый вздох.

— Убийца другой, но все то же чувство беспомощности. Жертва — Мина Фонг, как известно тебе, а теперь и всему миру. Она была избита до смерти. И никаких явных улик. Расследование приказано ускорить. С другой стороны, что им еще остается.

— В таких местах должны быть камеры.

— Они есть! На стоянке, в лифте, в вестибюле. Но в коридорах и самих квартирах их нет. Мы видели незнакомого мужчину в ночь ее гибели. Он поднялся на лифте и через двадцать минут спустился вниз. Ни одного изображения лица.

Она отошла от окна и налила кофе из термоса.

— Что говорит консьерж?

— Преступник вошел через стоянку, консьерж его не видел.

— Значит, у него был пропуск.

Сакаи скривилась, отпивая кофе, и махнула рукой в сторону, предлагая отойти подальше от группы криминалистов, которые толпились у кровавых пятен на стене. Они сели за длинный черный лакированный обеденный стол — живое воплощение сценического образа «молодожены за завтраком».

— Телеметрия ничего не дала. Охранная система не зарегистрировала вход или выход посторонних посетителей. Последний раз жертва пользовалась электронным ключом с наружной стороны — то есть когда возвращалась домой.

— А гости?

— Все отмечены у консьержа. К ней приходило несколько человек. Последним был инспектор Акаси.

— Акаси? Они были знакомы?

— Он расследовал поступавшие в ее адрес угрозы. Она кивнула на небольшую стопку разноцветных конвертов на столе.

— Веселая предстоит неделька. — И она сдула прядь, упавшую на лицо.

Ивата кивнул:

— Как я понимаю, у нас имеется версия: безумный поклонник каким-то образом вынудил ее открыть ему дверь, вошел и убил ее?

Сакаи поднесла к его лицу веер из писем с угрозами.

— Да, Ивата. Именно что версия. — Она подняла снимки кадров с изображением человека в капюшоне. — Но здешние ребята привыкли исходить из объективных данных.

— У тебя есть копии снимков?

— Нет. Итак, ночью 14 февраля в 2 часа 12 минут он прикатил на велосипеде…

— 14-го? Это же ночь убийства Канесиро!

— Очевидно, всему виной полнолуние. Короче, он приехал на подземную стоянку на велосипеде и оставил его вне зоны видимости. Поднялся на лифте на верхний уровень. А в 2 часа 31 минуту спустился на стоянку и укатил. Ни разу не посмотрел ни в одну камеру, будто знал, где они находятся. В любом случае качество видеозаписи отвратительное.

— Что за велосипед?

— Цвет темно-синий либо черный. Но в стране 72 миллиона велосипедов.

Ивата в задумчивости закусил губу.

— Как называется охранная компания?

— «Ястреб».

— И никаких признаков взлома?

Сакаи закатила глаза:

— О том и речь, как это ни смешно. Еще спроси, зачем же она добровольно открыла дверь, если получала письма с угрозами?

— Ну и?

— Может, ее все достало, и она решила с этим покончить. Может, она заказала пиццу. А может, из-за барбитуратов ничего не соображала.

— Она что, принимала таблетки?

— Она крепко торчала, студии грозили разорвать контракты, если она не возьмет себя в руки.

— Говоришь, ее избили до смерти?

Сакаи вытащила фотографии с изображением места преступления. Мина Фонг лежала навзничь, голая, вся в крови. У нее были сжаты кулаки и плотно, словно у рыдающего ребенка, сомкнуты веки. Там, где на коже не было крови, виднелись багровые подтеки. Лицо страшно распухло, оба глаза заплыли от синяков. Нос напоминал раздавленный гриб. Губы набухшие, а веки почернели, словно обожженные.

— Время смерти? — Ивата передал фотографии обратно Сакаи.

— Судмедэксперт говорит, что, возможно, это произошло от четырех до восьми вечера. Но неизвестный зафиксирован в тот день системой видеонаблюдения в более раннее время, так что будем считать, что этот период увеличивается.

— Расскажи подробнее о маньяке.

— Фонг обратилась в полицию несколько недель назад, но не могла сказать ничего определенного. «Кажется, за мной следят», и все. Никаких подтверждений, пока у нее не украли собаку. В тот день ее помощница выгуливала пса в парке. Сказала, к ней подошел мужчина, ударил в лицо и забрал собаку. И скрылся прежде, чем она успела понять, что случилось. Описать его не смогла.

Сакаи протянула Ивате еще один снимок: обезглавленного трупа собаки на лице мертвой хозяйки.

Вскинув брови, Сакаи отхлебнула кофе.

— Хотя бы собачка нашлась, да?

Ивата положил снимки и потер глаза. Какое-то тревожное чувство овладело им: дежавю в сочетании с бессилием.

— Что-то тут не складывается, Сакаи.

— Это убийство слишком скучное, на твой взгляд?

— Напротив. Это безумие. Разыгранное как по нотам.

— Пошел ты, Ивата.

— Патологическая привязанность к объекту прослеживается довольно четко. Есть несколько типов маньяков, которые подпадают под этот случай. Поклонник, зацикленный на Фонг и идеализирующий ее на расстоянии. Преследователь из «своих» — бывший любовник, который никак не оставит ее в покое, — по статистике, это самый частый случай. Или же это банальный эротоман. Но…

Сакаи допила кофе и слишком громко поставила кружку на стол.

— Ивата, все это дерьмо из энциклопедии ФБР, что ты несешь, никого тут не впечатляет. Ты теперь даже не полицейский.

— Возможно, но тебе не кажется, что в этом деле слишком все подчищено?

— Уж не хочешь ли ты сказать, что между письмами с угрозами и зверским избиением нет никакой связи?

Ивата покачал головой:

— В том-то и дело. Связь, безусловно, есть. Но выглядит все чересчур идеально. Мужчина, который шлет письма, отрезает голову собаке и пишет имя любимой на руке, таким образом оставляет следы. А этот чувак, — Ивата постучал пальцем по размытому снимку человека в капюшоне, — не оставил ничего. Вся ваша профессиональная команда криминалистов не нашла ни волоска. Вот в чем загвоздка.

Сакаи потерла виски.

— Ладно, пока это все, что у нас есть. Но перчатки и капюшон еще не делают из него гения маскировки. Мы его возьмем.

Ивата поджал губы.

— Да, конечно.

— Но ты вряд ли пришел сюда с советами. Зачем пожаловал?

Ивата закусил губу и покачал головой с отсутствующим видом.

— Послушай, что бы там ни было, лучше скажи.

Он тяжело опустил ладони на стол.

— Идзава мертв, и Фудзимара закрыл дело.

— Твое дело.

— По мнению Центрального управления полиции Токио, Черное Солнце мертв, а меня они почти выставили за дверь. Но мы-то с тобой знаем, что он на свободе.

— Чего ты хочешь?

— Мне нужна твоя помощь.

— Помощь?!

— Мы ведь отлично поладили.

— Нет, Ивата. Я лишь выполняла твои поручения — а это не одно и то же. Да и чем я могу тебе помочь? Мы теперь не работаем вместе.

Ивата откинул со лба прядь спутанных волос и провел пальцем по верхней губе.

— Ты знаешь, что Морото подал на меня официальную жалобу? На следующей неделе дисциплинарная комиссия.

— Знаю.

— Так вот, я прошу тебя подать встречную жалобу против него. Тебе не нужно ничего выдумывать, просто расскажи правду. По крайней мере, станет ясно, что у меня была причина его ударить.

Сакаи горько усмехнулась:

— Ты никогда не доверял мне до конца. А теперь хочешь подвести меня под монастырь. С какой стати я должна это делать? Ты себя об этом спрашивал? Что — может, в порыве благодарности за то, что защитил меня от Морото? А может, по доброте душевной? Или потому, что так должны поступать женщины?

Ивата ущипнул себя за переносицу.

— Я просто прошу тебя рассказать правду.

Она посмотрела на него и опять пошла к столику с кофе. Ивата последовал за ней.

— Сакаи, без твоей помощи делу конец.

— Нет, это тебе конец.

— А когда Черное Солнце проявится снова, конец и тебе.

Сакаи вышла с кружкой кофе в коридор и оказалась под взглядами многочисленных Мин Фонг.

— Ну ладно, я тоже не верю, что убийства совершил Идзава. Но мы все равно зашли в тупик в этом деле. Самое время остановиться.

— А он, думаешь, остановится?

— Ты просишь меня о большой услуге. Чтобы я выступила против Морото. Что будет с моей карьерой?

— Ты волнуешься из-за карьеры? Или из-за Морото?

Сакаи коснулась пальцем его груди:

— Да пошел ты.

— Ладно, извини, я просто…

— Думаешь, если назвал меня трусихой, что-то изменится? Хватит делать вид, что сделал мне великое одолжение. Хотел помериться членами с Морото, на здоровье. Я только предлог.

— Мы отлично сработались, и ты это знаешь. Со мной такое впервые, да и с тобой тоже, я уверен. Мы можем его сцапать.

— Мы оказались вместе из-за Черного Солнца. Больше нас ничего не связывает.

— Сакаи, прошу тебя. Мне нужна твоя помощь.

Она прикусила губу и заговорила тише:

— Фудзимура не вечен. И кому на голову упадет тогда его корона? Думаешь, Синдо, только потому, что он старше всех? Очнись! Да, Морото сволочь. Но покажи мне хотя бы трех достойных мужиков в управлении. — Она потрясла головой, тяжело дыша. — Я видела, как утром он говорил с общественным обвинителем. Я думаю, что не открою тебе Америку: у него связи как наверху, так и в управлении.

— Значит, твой ответ — нет.

— Разве мое слово что-то значит? С тобой все было ясно, как только ты переступил порог отдела. Но я иду своим путем, Ивата. Я делаю карьеру. И не хочу ею рисковать. Ни ради тебя, ни ради кого-то еще. А ты сам неси ответственность за свои поступки.

— Я единственный, кто может поймать Черное Солнце. Ты ведь знаешь это, скажи?

Вместо ответа она повернулась к нему спиной.

— Удачи, Ивата.

Он остался в коридоре и стал разглядывать лицо 10-летней Мины Фонг, которая улыбалась, задувая свечи на торте вместе с девочкой, похожей на нее, как близнец. Она смотрела в камеру с радостным сознанием, что великий день будет увековечен. Вторая девочка, видимо ее старшая сестра, смотрела на фотографа. Ивата выдохнул и направился к выходу. Но тут одна из фотографий привлекла его внимание.

Она висела криво, словно ее повесили в спешке. Сестра Мины во время получения школьного аттестата — немного смущенная, но явно гордая собой. Ее лицо так и светилось. Она была не так красива, как младшая сестра, — выше, полнее, да и улыбка не столь ослепительна, — зато куда теплее. Ивата окинул взглядом остальные снимки. Под углом висела только эта. Вряд ли криминалисты задели ее и не поправили.

Тогда кто?

Ивата провел пальцем поверху рамки. На кончике пальца остался тонкий слой черного пачкающего вещества. Принюхавшись, он почувствовал слабый запах паленого.

— Странно.

Он проверил другие рамки, но на них была только пыль. Повинуясь порыву, он вернулся в гостиную. Никто не обратил на него никакого внимания, и он прихватил со стола папку с делом Мины Фонг, а на выходе еще и криво повешенную фотографию со стены.

В машине Ивата набрал номер частной охранной компании.

— Компания «Ястреб».

— Говорит инспектор Ивата, полицейское управление Токио.

— Вы насчет актрисы?

— Именно так.

— Одну секунду.

Раздался щелчок, и трубку взяла женщина с хриплым голосом:

— Да?

— Меня зовут инспектор Ивата…

— Просто скажите, что вам нужно.

— Запись видеонаблюдения в «Парк Резиденс» за 48 часов, начиная с утра 13 февраля и до вечера 14-го. Этаж Мины Фонг, все входы и выходы. Кроме того, фото кадров с посетителями. Сколько времени это займет?

— Если заберете сами, будет готово через час.

— Уже еду.

Повесив трубку, Ивата открыл папку с делом, украденную им из квартиры. Он листал ее, пока не добрался до нужной страницы.

МИНА ФОНГ. РОДСТВЕННИКИ

Отец: Сёэй Накасино. Японец. Умер (естественной смертью).

Мать: Мэри Фонг. Находится в психиатрической клинике «Зеленый мыс» (Гонконг).

Сестра: Дженнифер Фонг. Умерла (самоубийство/несчастный случай). Смерть зафиксирована медицинской служой «Катей Пасифик»[22](Гонконг).

Ивата снова кинул взгляд на снимок Дженнифер Фонг, который прихватил из квартиры. Он всматривался ей в глаза.

— Что с тобой приключилось?

По лобовому стеклу забарабанил дождь. На решение у Иваты ушло несколько секунд. Он пролистал записную книжку, пока не наткнулся на имя:

Таба

Он пару раз подбросил мобильный, словно прикидывая его вес.

— У меня нет выбора.

Он выдохнул воздух и набрал номер. После пяти гудков ответил знакомый голос.

— Полицейское управление Тёси.

— Таба, ты?

— Да, кто это?

— Это я.

— Ивата?..

— Да.

Повисла напряженная тишина. Ивата уж было испугался, что тот повесил трубку.

— Чего ты хочешь?

— Хочу попросить тебя об одолжении.

Таба расхохотался:

— После того, что ты сделал? Ты решил попросить одолжения у меня?

— Прости, но так уж сложилось. Я знаю, у меня нет никакого права. Но выбора тоже нет.

Он услышал, как Таба затянулся и выпустил дым.

— Да, о наглости Косуке Иваты ходят легенды.

— Таба, послушай. Прости, что позвонил. Серьезно. Но дело касается не нас с тобой. Я веду дело о серийном убийце. Никогда не сталкивался с подобным. Поэтому прошу твоей помощи. В последний раз — и больше ты обо мне не услышишь.

Таба снова затянулся и выдохнул. Ивата представил, как тот сидит за своим столом. А когда разворачивается, может в окно наблюдать, как солнце садится за океан.

Городские огни, как прекрасны они.

— Серийный убийца, говоришь?

— Ты даже себе не представляешь.

Таба вздохнул:

— Я тебе помогу, но после этого мы квиты. Ты меня понял? После этого я больше никогда не желаю тебя слышать. Оставь меня и мою жену в покое, мать твою.

— Конечно.

— Так чего тебе надо?

— Твой шурин все еще работает в гонконгской полиции?

Глава 18

Дары моря

Рейс Токио — Гонконг, вылетевший из аэропорта Ханэда в 6:20, продолжался более пяти часов. Во время полета Ивата внимательно изучил дело Мины Фонг и снимки, полученные в компании «Ястреб». К моменту посадки в Международном аэропорту Гонконга почувствовал, что простудился. В зале прибытия потягивал безвкусный кофе и ждал. Через полчаса к нему подошел худощавый мужчина с густыми бровями, держа руки в карманах.

— Это вы Ивата? — спросил он по-английски.

— Да, я.

— Послезавтра в представительстве медицинской службы «Катей Пасифик» вас будет ждать доктор Вай.

— Спасибо.

— Я не знаю, зачем вы приехали, и не знаю, почему Таба решил вам помочь. Но я знаю, что вы причинили ему и моей сестре. На вашем месте я бы не искал со мной встреч.

Мужчина ушел. Ивата проглотил пару антигистаминных таблеток и направился к стойке заказа такси.

Такси уносило его по туманным дорогам острова Лантау, а затем по сети мостов в направлении округа Тхюньмунь. До психиатрической больницы «Зеленый мыс» они добрались в два часа дня. Выходя из машины под моросящий дождь и сжимая руках сумку, Ивата оглядел старинное здание. Построенное англичанами в те времена, когда покой и вид на океан были единственными методами лечения душевнобольных, оно стояло на вершине зеленого холма с видом на Баттерфляй-Бич.

На лестнице при входе его ждал крепко сбитый человек в льняном костюме с дорогим раскрытым зонтиком в руке.

— Господин Ивата? Я господин Ли, адвокат семьи Фонг.

— Спасибо, что согласились встретиться, господин Ли.

— Добро пожаловать в Гонконг. — Адвокат протянул ему холодную мягкую руку. — Должен сказать, что ваш английский превосходен. Для японца, разумеется.

Его смех был неожиданно высоким. Ивата пошел вслед за ним к стойке регистрации. Медсестра за стойкой взмахом руки пригласила их внутрь.

— К госпоже Фонг уже не приходят посетители. Она будет вам рада. Правда, говорит она мало, но зато слушает.

Адвокат провел Ивату в просторную комнату с французскими окнами. Пожилые пациенты кто читал газету, кто подремывал. Новости по телевизору шли почти без звука. У дверей в сад Ли остановился.

— Господин Ивата, думаю, будет лучше, если вы встретитесь с ней с глазу на глаз. Увидев меня, она может подумать, что я опять принес плохие новости. В последние годы их было слишком много.

Ивата поблагодарил упитанного адвоката и вышел на огромную лужайку с видом на небоскребы Гонконга. Мэри Фонг сидела под большим полотняным зонтом, укутанная в одеяло, в солнечных очках. Ее лицо было лишено выражения. Глядя на нее, Ивата представил себе, как Клео стареет, тоже превращаясь в пускающую слюну старуху, со взглядом, упертым в точку на горизонте.

— Здравствуйте, госпожа Фонг, я Косуке.

Она повернула голову на звук, но не ответила. И вернулась к созерцанию.

— Я знаю, что полиция не раз разговаривала с вами по поводу ваших дочерей. Но, надеюсь, вы не откажетесь уделить мне несколько минут. Я приехал из Токио.

Я счастлива с тобой,

Прошу тебя, скажи.

— Из Токио? О-о.

— Именно так, госпожа Фонг. Как вы знаете, подозреваемый в убийстве Мины пока не найден. Но это лишь вопрос времени. Но я здесь не поэтому.

Высоко в небе парили чайки. Казалось, они ничем не отличаются от чаек из залива Сагами. Еще выше самолеты готовились идти на посадку. Ивата достал фотографию, что он взял из квартиры Мины Фонг, и поднес ее к лицу женщины. Скривив его, она отвернулась.

— Госпожа Фонг, прошу вас, помогите мне.

— Ну конечно. — Она говорила на английском с легким акцентом. — Вы же вон откуда приехали.

— Насколько я понимаю, Дженнифер погибла несколько лет назад, катаясь на лодке?

Она удивленно рассмеялась:

— Боюсь, вы обратились не по адресу. Дженнифер жива и здорова, спасибо. На самом деле вы с ней разминулись.

— Она вас навещала?

— Только что.

— Госпожа Фонг, насколько я знаю, тело Дженнифер было найдено в море, причем очень далеко от берега. Кто был с ней на лодке? Может быть, ее друг?

Прошу тебя, скажи мне слова любви.

Женщина хихикнула и взглянула на него поверх очков. Ее глаза были розоватыми и влажными.

— Дженнифер хорошая девочка. Она никогда бы так не поступила.

— Насколько мне известно, полиция решила, что это был несчастный случай или самоубийство. Скажите, вы не замечали изменений в ее поведении незадолго до смерти? Может, она была подавлена?

Мэри Фонг отвернулась и еще плотнее закуталась в одеяло.

— Дженнифер хорошая девочка.

— Простите меня за настойчивость, но мне необходимо точно знать, что случилось.

Она немного нахмурилась:

— Сожалею, что вы проделали такой путь. Но вы меня с кем-то перепутали. Я очень устала, и моя память…

Ивата встал, разгибая ноги, затем придвинул себе стул от ближайшего столика.

— Не возражаете, если я закурю, госпожа Фонг?

— Ну что вы. Скажите, а в Беппу[23] уже зацвела сакура?

Ивата выдохнул дым. Сигарета повисла у него на губе.

— В Беппу?

— Прелестное место для медового месяца. Какая там теперь погода?

— Не знаю. Но в Токио еще слишком холодно для сакуры.

— Ах, вы из Токио. — Она дышала полной грудью, словно вдруг очутилась в весеннем парке и вдыхала ароматы цветущих растений.

— Вы ведь знаете Токио? Бывали там у Мины?

— Она такой красивый ребенок! Решила после окончания школы стать актрисой, вы можете себе представить?

Ивата молча курил. Потом притушил сигарету в пепельнице. Сизые облака охватывали Гонконг плотным кольцом. Ивата взглянул на часы.

— Иногда я за нее беспокоюсь, — со вздохом произнесла женщина. — Она никогда меня не навещает.

— Вам знакомы имена Юко и Тераи Оба?

— Никогда не слышала.

— Вы знали кого-нибудь из семьи Канесиро?

— К сожалению, нет.

— Спасибо за беседу, госпожа Фонг.

— До свидания, дорогой мой. И передайте Дженнифер, что мне пора сделать стрижку.

Ивата ушел, оставив старую женщину во власти грез.

Адвокат ждал его снаружи, глядя на дождь.

— Ну что, она вам помогла?

— Увы, нет.

Адвокат вытащил из кармана брюк связку ключей.

— Адрес на ярлыке.

— Спасибо за помощь, господин Ли.

— Надеюсь, вы найдете то, зачем приехали, инспектор.

Ивата пошел вниз по холму, по направлению к морю.

* * *

Пока паром вез его через залив, Ивата жевал рисовые колобки и глядел на волны. Он точно знал, простуда сначала его измучает — и лишь потом отпустит.

Сойдя на берег, он обошел Дискавери-Бэй — жилой район класса люкс в форме подковы, расположенный у подножья зеленеющих холмов на самом берегу океана. Он проследовал мимо современных таунхаусов, роскошных вилл, дорогих ресторанов и клубов на любой вкус, с обязательным членством. В это время суток по улицам прогуливались в основном молодые мамочки с колясками ценой в две средние зарплаты да пожилые пары, экипированные для игры в теннис.

Минут через сорок Ивата наконец разыскал дом, где проживала госпожа Фонг с дочерьми. Он стоял на окраине жилого комплекса, представляя собой бетонное воплощение старомодной архитектурной мысли. Ивата поднялся на лифте на верхний этаж, отпер квартиру № 912 и чуть было не задохнулся от тяжелого запаха увядших цветов. Первое, на что он обратил внимание, — это зеркала в золоченых рамах, несколько подвесок «музыки ветра» и поблекшие, выполненные тушью изображения птиц. Справа от входа находились комната госпожи Фонг и ванная, а слева — комнаты девочек.

Комната Мины была просторной, с видом на море. Оранжевые стены с наклейками, морскими ракушками выложено ее имя. Неприкрытое тщеславие. Стены пестрели вырезками из подростковых журналов и постерами с торсами спортивных юношей. Ивата около часа осматривал комнату, но не нашел ничего, кроме жалких свидетельств жизни, от которой Мина сбежала не оглядываясь. В ее «тайниках» не было ничего интересного, в шкафу для одежды — только одежда. В этой комнате ничто не напоминало атмосферу ее новой токийской жизни.

Присев за стол, Ивата просмотрел табели с оценками: вначале высокие, но неуклонно снижавшиеся, что говорило о природном уме ученицы и ее взбалмошном характере. Он так и видел сцену: родительское собрание, перед учительницей Мина с матерью, измученной очередным далеким перелетом и лишь кивающей в ответ на замечания.

Если бы Мина старалась, она могла бы поступить в любой университет — перед ней открывались все возможности.

Но Ивата знал, что она выберет. В восемнадцать лет она отказалась от стипендии Лондонской школы экономики, предпочтя карьеру модели в Токио. Она добилась славы и богатства. А еще — одиночества и барбитуратов. И в результате — убита в собственной квартире.

Борясь с болью и усталостью, Ивата принял еще одну таблетку, запив ее водой из-под крана. Потом он прошел в комнату Дженнифер. Не такая большая, с сиреневыми стенами — либо это любимый цвет девочки, либо протест против ослепительной яркости комнаты младшей сестры. На стене — один-единственный постер с группой «Бон Айвер»[24]. В углу сиротливо лежала мягкая игрушка — собака почти в натуральную величину, в полиэтиленовом пакете, видимо после химчистки. Он представил, как Дженнифер лежит в обнимку с собакой, поверяя ей свои печали и тайны, а та отвечает ей стеклянным взглядом и неизменной улыбкой.

Ивата присел на кровать Дженнифер и достал расписание парома. Он вычислил, что девочкам приходилось вставать в полшестого утра, чтобы с парома успеть на школьный автобус. Он уже выяснил, что отец регулярно выплачивал суммы на содержание дочерей. Зарплата миссис Фонг в авиакомпании была мизерная, и за вычетом школьных расходов и квартплаты жизнь семьи была бы суровой на протяжении долгих лет.

Ивата начал обыск: посмотрел в ящиках стола, под кроватью, между аккуратно сложенными вещами. Под матрасом обнаружился лишь чек на недорогое летнее платье. Он заглянул под мягкие накладки наушников, но нашел лишь проводки. Пролистал книги — там были лишь страницы. Провел рукой за зеркалом, но нащупал лишь стекло.

Наконец он выдвинул ящик с нижним бельем, и вот там-то, под свернутыми носками, он нашел дневники. Записи были сделаны на английском, и в них отсутствовали даты. В течение двух часов Ивата погружался в надежды и страхи покойной. Пытался понять, к кому она испытывала страстное влечение, а кого ненавидела.

В детстве все вокруг говорили, какая она хорошенькая. Но она росла, становилась крупнее, и комплименты стали адресовать уже Мине. Дженнифер постоянно переживала из-за своей фигуры. Она была выше всех своих подруг, крупная, с большой грудью. Когда она перестала влезать в прежнюю одежду, то решила, что она толстуха. Ее отношения с подругами можно назвать сложными. Порой она исписывала страницы признаниями в любви к ним и уповала на то, что они сохранят дружбу на всю жизнь. Но чаще она рассматривала их как неизбежный придаток жизни и не выражала к ним особой привязанности. И несмотря на частые ссоры, была очень близка с сестрой и матерью.

Когда ее подруги начали встречаться с мальчиками, всякий раз при виде симпатичного парня она терялась, считая себя уродиной. Однажды в старшем классе на школьной экскурсии английский мальчик по имени Нил заговорил с ней. Он все твердил, какая она красивая. Он был щуплым и ниже ее, носил брекеты и выглядел ужасно жалким. Но он был первым, кто проявил к ней интерес. Так что, сама не зная почему, она согласилась встретиться с ним.

На следующий день они три часа бесцельно шатались по городу, и в конце концов он привел ее на пляж. По небу носились тучи, а вдалеке начинался настоящий шторм. Они сидели на влажном песке и потихоньку тянули банку колы на двоих. Оба молчали. А когда допили, Нил ее поцеловал. Как только она почувствовала металлический привкус его слюны, она поняла, что совсем этого не хочет.

По дороге домой Дженнифер вдруг расплакалась. Когда она рассказала обо всем подругам, они так раскудахтались, что волей-неволей она почувствовала, будто ее жизнь все-таки может представлять интерес. Ей казалось, что очень скоро с ней произойдет нечто важное. Она перестала носить очки и начала принимать противозачаточные таблетки. С того дня они с Нилом не разговаривали, хотя позднее, по всей видимости, между ними завязалась крепкая дружба.

Учителя любили Дженнифер, возможно, потому, что, в отличие от Мины, она не была склонна к истерикам. Пусть, в отличие от младшей сестры, она и не демонстрировала такой потенциал знаний, но была доброжелательной и вежливой. Судя по дневнику, она испытывала явную привязанность лишь к одному человеку — своему отцу-японцу, по имени Сёэй Накасино.

Мина с отцом часто дразнили Дженнифер. Они называли ее «маленьким слоненком», шагали по гостиной, словно трубя в хоботы и нарочно опрокидывая вещи. Это была одна из немногих игр, в которых участвовал отец. Дженнифер давала волю слезам лишь ночью.

Когда он возил девочек на пляж, то ждал их на берегу подальше от воды, облаченный в костюм-тройку и лишь слегка ослабив галстук. Единственным отступлением от дресс-кода была бейсболка, прикрывавшая от солнца наметившуюся лысину. Дженнифер часто звала отца поплескаться с ними, но он делал вид, что не слышит, закрывшись газетой.

Ивата дошел до записей, сделанных уже в ранней юности.

Позвонил папа. Он приедет на два дня и просит меня забронировать столик на троих, «как обычно». Как обычно — это у нас означает «раз в году». Я предложила заплатить за ужин, но он только рассмеялся. Вообще, мне уже не хочется стараться. Наши ужины обычно проходят так: пару раз дата переносится, а когда мы наконец встречаемся, он слушает вполуха и все время смотрит на часы. Он никогда не смотрит мне в глаза. Как только у меня начала расти грудь, он перестал на меня смотреть. Может, он считает, что я уже взрослая и его отцовский долг выполнен?


Накасино умер, не дожив две недели до 52 лет. Классический инфаркт, случившийся в лондонском офисе международного производителя подгузников. Дочери и мать Фонг ездили на похороны, где их тотально игнорировала вторая семья Накасино.

В дневнике Дженнифер записи об этом коротки и печальны. Девушка не представляет себе, как она проживет целый год до университета. И ждет, чтобы в ее жизни появился «кто-то».

Судя по тому, как обрываются записи, это произошло.

Между страницами сохранились билеты в кино и засушенный цветок китайской розы. А внизу незатейливая фраза:

Я никогда не встречала такого, как он.

Ни рассказа, ни объяснений, ни излияний первой любви. Лишь утверждение. Ивата перечитал сначала, но не нашел ни единого упоминания о неизвестном.

Взглянув на часы, он положил дневники на место и стал разглядывать фотографии вокруг зеркала. На большинстве были засняты Мэри и Мина, обе в эффектных позах. Дженнифер была лишь на одной: она сидела на берегу, прикрывая глаза от лучей закатного солнца. Ее волосы были влажными от воды; теплый оранжевый свет четко очерчивал ее бицепсы.

Ивата уже знал, что Дженнифер отлично плавала. Сохранились благодарственные письма от службы береговой охраны за ее работу волонтером-спасателем.

Обожаю океан. Это единственное, чего мне будет не хватать в будущем году.


Будущий год наступил и промчался.

Ивата сел за письменный стол девушки и открыл ее альбом по случаю окончания школы. Он смотрел на имена и лица, гадая, кто мог хорошо знать Дженнифер, кто ее ненавидел, а кто был тайно влюблен. Сопоставляя фотографии с информацией из дневника, Ивата взял на заметку всего три имени:

Келли Хо

Сьюзан Чун

Нил Маркам.


Захлопнув альбом, Ивата провел пальцем по рельефным золотым буквам:

МЕЖДУНАРОДНАЯ ШКОЛА НОРТ-ПОЙНТА

Глава 19

А есть ли «он»

В такси Ивата подключил роуминг и открыл веб-сайт школы. Международная школа Норт-Пойнта готовилась отметить свое тридцатилетие. Студенческий коллектив школы насчитывал полторы тысячи человек, причем на одного преподавателя здесь приходилось всего девять студентов. Ежегодный взнос за обучение в школе составлял 15 с половиной тысяч долларов, для учеников старших классов — 24 тысячи. Директорствовал в школе швейцарец с докторской степенью по экономике и впечатляющим опытом менеджмента в области образовании в Европе, США и Азии.

Улица, ведущая к школе, была засажена эвкалиптами. Персональные водители учеников толпились под зонтиками и ржали. Завидев «свое» чадо, они быстро гасили бычки и надевали на лица положенные улыбки.

Ивата попросил водителя остановиться в самом начале улицы и наблюдал, как из ворот тянулись последние ученики — ни дерзких стрижек, ни пирсинга, ни поцелуев взасос. Ивата прикрыл глаза, и ему снова привиделось здание с высокими окнами в центре пустынного поля.

— Должно быть, ты очень устал, Косуке.

Почувствовав приступ тошноты, он отбросил тягостное воспоминание. Расплатившись с водителем, он поднялся по лестнице и показал свой значок охраннику.

В опустевших коридорах школы слегка попахивало потными ногами и линолеумом. Пафосное заведение было полной противоположностью приюту Сакудза, но запах здесь стоял очень знакомый. Ива-та изучил поэтажный план и поднялся на лифте на верхний этаж. В конце коридора он постучал в дверь с табличкой:

Д-р Гийом Росетти

Дверь отворил пухлый, лысеющий мужчина в очках без оправы. Из нагрудного кармана его песочного цвета костюма выглядывал уголок красного шелкового платка, а на пальце поблескивало обручальное кольцо. Его нос обступили веснушки, а на лице читалось любопытство. Ивата снова предъявил свой значок.

— Доктор Росетти? Я инспектор Ивата, Главное управление полиции Токио. Прошу вас уделить мне буквально одну минуту.

— Конечно. Проходите.

Окно от пола до потолка словно служило обрамлением для холста с видом Гонконга на фоне нефритовых вод залива. Ивата опустился в роскошное кожаное кресло у стола с покрытием из муранского стекла.

— Вижу, вы проделали долгий путь. Полагаю, не ради того, чтобы расспросить о процедуре приема?

Он хихикнул с неприятным кряхтением.

— Я пришел поговорить о ваших бывших ученицах, Мине и Дженнифер Фонг.

— Да, конечно. — Улыбка Росетти померкла. — Мы с большим огорчением узнали о произошедшем. Прискорбный случай. Вы его расследуете?

Ивата уклончиво кивнул.

— Доктор Росетти, вам известно, были ли у Дженнифер интимные отношения с кем-либо во время учебы?

— У Дженнифер?! Нет, я ни о чем таком не слышал.

Росетти деликатно пощипывал подбородок — словно осторожно снимал с куста миниатюрный плод.

— Можете сказать о ней что-то особенное?

— Честно говоря, инспектор…

— Ивата.

— Кстати, что означает ваше имя?

— «Каменистое рисовое поле». Так вы говорите…

— Честно говоря, Дженнифер была из стеснительных девушек. Я бы не стал подозревать ее в подобных вещах.

— Мне понадобится информация о ваших трех бывших учениках.

— Конечно, никаких вопросов, но я как раз собирался уходить, так что могу отправить вам информацию завтра утром или…

— Это не займет много времени. Мне нужны эти сведения сейчас же. Первое имя — Сьюзан Чун.

Росетти вздохнул и подошел к большому металлическому картотечному шкафу.

— Возможно, вам повезет — мы стараемся по мере возможности обновлять нашу базу данных, поскольку регулярно проводим встречи выпускников и благотворительные мероприятия с их участием. Так, давайте посмотрим. Сьюзан Чун. С ней были кое-какие проблемы, если мне не изменяет память. Вот она… Увы, у нас есть только ее старый адрес. Похоже, она переехала.

— А как насчет Келли Хо?

— Ах да, Келли. Ее-то я прекрасно знаю. Она отработала здесь год.

— Она преподаватель?

— Да. Во всяком случае, пока.

— Почему она уволилась?

Росетти заерзал на стуле.

— Мисс Хо была прекрасным преподавателем. Но потом она вышла замуж, ну, вы знаете, как это бывает. А кто третий?

— Нил Маркам.

Росетти поднял на него взгляд:

— Это как-то связано с публикациями в прессе?

— Я ничего не слышал об этих публикациях.

— Ну, как знаете.

Росетти откинулся в кресле, записал два адреса в блокнот и оторвал страницу, словно врач — бланк с рецептом.

— Первый адрес — Келли Хо. Второй — Нила Маркама. При встрече передайте им от меня привет.

Ивата поднялся и отвесил небрежный поклон.

* * *

В семь вечера такси остановилось перед окруженным металлической решеткой изящным жилым комплексом с высокими белыми стенами. Проходя мимо пальм и идеальных зеленых лужаек, Ивата чихнул и промокнул слезящиеся глаза носовым платком. При виде окрестностей создавалось впечатление, что кто-то решил выстроить небольшую деревню для богачей прямо на поле для гольфа. Темная вода в бассейнах овальной формы застыла в неподвижности. Входные двери охраняли львы из искусственного мрамора. Не считая рокота самолета вдалеке да лая собаки, вокруг стояла тишина.

Ивата остановился у дома № 14 и нажал на звонок. Дверь открыла невысокая женщина с приветливым, но усталым лицом. Она как раз надевала сережку, а макияж был явно сделан наспех. Губы накрашены, волосы уложены дорогим мастером, а под глазами краснота. Пахло от нее, как от грудного ребенка.

— Прошу вас, инспектор, — сказала Келли Хо.

— Простите, что не предупредил заранее.

— Ничего страшного. Проходите.

Пол темного дерева сиял чистотой, и практически на каждой поверхности стояли вазы с цветами. От ламп исходил мягкий свет. Женщина указала Ивате на большой белый диван со множеством подушек. На журнальном столике лежала раскрытая «Тайная история» Донны Тартт. В углу комнаты стояла включенная видеоняня.

Ивата перевел взгляд на хозяйку дома.

— Кофе не хотите?

— С большим удовольствием.

Келли Хо вернулась через минуту с кофейником, двумя чашками и небольшой баночкой меда. Она налила Ивате кофе, добавив в него ложку меда.

Меда для милой пчелки.

— Вам нездоровится, инспектор?

— Все в порядке, — ответил он, сжимая зубы. — Просто плохо переношу полеты.

Хрупкая хозяйка села напротив Иваты, подогнув под себя босые ноги и плотнее завернувшись в кардиган.

— Мой муж постоянно летает. У него то же самое.

— А чем он занимается?

Она обвела рукой свое огромное жилище.

— Банковскими инвестициями.

Ивата засмеялся и сразу закашлялся.

— Сейчас он в Дании, навещает мать. Она больна.

— Сочувствую. Он что, датчанин?

Она кивнула.

— А вы женаты, инспектор?

Ивата сделал глоток кофе, но вкуса не почувствовал.

— Да, — сказал он со слабой улыбкой. — А вы чем занимаетесь, миссис Хо?

— Лунд. Теперь я Келли Лунд. Прошло уже несколько лет, а я еще сама не привыкла. А насчет занятия… — Она кивнула вбок: — Я сижу с ребенком. Читаю. Беседую с незнакомыми полицейскими.

Оба улыбнулись. Келли осторожно поставила чашку на столик.

— Инспектор, по телефону вы сказали, что расследуете убийство Мины Фонг. Но позвольте спросить, зачем вы, следователь по убийствам, приехали в такую даль, чтобы поговорить со мной? Я ведь толком ее не знала.

Ивата тоже допил кофе и поставил чашку на столик.

— Но вы знали Дженнифер Фонг.

При этих словах она как-то вдруг погрустнела и машинально бросила взгляд в сторону детской — спящий малыш был так далек в своей невинности от печалей мира.

— Почему вы хотите о ней поговорить?

— Потому что хочу разобраться, была ли ее смерть несчастным случаем, суицидом или чем-то еще.

Женщина на секунду взглянула ему в глаза.

— Я не верю, что Дженнифер покончила с собой.

— Почему?

— Потому что я ее знала! Абсурдна сама мысль, что она себя убила. Не знаю, как объяснить, но это так с ней не вяжется.

— Считаете, она бы этого не сделала?

— Нет, ни за что! Глупо даже предполагать, что она умерла от передозировки на лодке в компании незнакомца. Джен просто была не такая!

Ивата положил на стол снимок неизвестного в капюшоне.

— Вы, случайно, не узнаете его? Возможно, по одежде?

— Нет! Да и кто тут что разберет.

— Эти снимки сделаны с записи камер видеонаблюдения около дома Мины в день ее смерти.

Келли еще раз посмотрела на снимки, потом снова на Ивату.

— Думаете, что убийца Мины повинен и в смерти Дженнифер?

— Во вском случае, пока я эту версию не исключаю.

Он убрал фотографии в сумку и достал газету со статьей об открытии выставки мезоамериканской культуры в Национальном музее Токио.

— А его вы знаете? Это доктор Игараси.

Женщина вгляделась в фото и затем покачала головой. Ивата сменил тему:

— Дженнифер встречалась с кем-нибудь в тот год, когда погибла?

— Да нет вроде бы. Мы иногда созванивались, вместе ходили в кафе. Она никогда не упоминала ни о ком.

— А вообще она была общительным человеком?

— Ну конечно! Правда, она больше слушала, чем рассказывала, но у нее не могло быть причин скрывать от меня такие вещи.

— А кто из друзей мог пригласить ее поплавать на своей лодке?

— Да многие. Мы ведь учились с детьми богачей. Но никто из них не дал бы ей утонуть. Или выйти одной так далеко в открытое море. Это какая-то нелепица.

Ивата обдумал сказанное, затем взглянул на листок, полученный от Росетти.

— А что вы можете рассказать о Ниле Маркаме?

— Славный парень. Они с Джен нравились друг другу в школе, но я не могу представить, что он как-то в этом замешан.

— У него была лодка?

— Нет, насколько мне известно. Но пару лет назад он заработал целое состояние на экспорте автомобилей через какой-то сайт, так что мог и обзавестись.

Ивата вдруг почувствовал, как накатила усталость, и он на секунду откинулся на спинку дивана. Над ним — стараниями художника — занимался ослепительный розовый рассвет, обдавая скалы огненным жаром, а белые каменистые выступы формой напоминали сломанную челюсть.

Я счастлива с тобой.

— С вами все в порядке?

— Да… Все нормально… Просто я вымотался.

Прошу тебя, скажи мне слова любви.

— Я принесу вам холодной воды.

Я иду, иду, качаясь, словно челн в твоих руках.

Ивата покачал головой:

— Нет, спасибо, мне уже пора.

Он поднялся на ноги. Теперь его знобило, на шее и на лбу выступил пот.

— Спасибо за ваше время. И за кофе.

Келли лишь пожала плечами:

— Боюсь, я вам не особенно помогла. Если вы что-то надумаете, я на связи.

Она открыла входную дверь, и в дом ворвался шелест дождя.

— Кстати, чуть не забыл: у вас есть адрес Сьюзан Чун?

Она было заколебалась, но кивнула и вернулась с листком бумаги.

— Вероятно, ее не будет дома до утра. Да, и будьте там очень осторожны.

— Вы больше не дружите?

— Ну, мы… вращаемся в разных кругах.

— Еще раз спасибо за помощь, миссис Лунд.

— Надеюсь, вы поймаете его, инспектор. Если он существует.

Глава 20

Одинокая роща

Ивата поставил свой прокатный «фольксваген-гольф» у тротуара перед роскошным жилым домом на тихой Саут-Бей-роуд. Перейдя дорогу, он позвонил в дверь Нила Маркама. В домофоне послышался уставший женский голос:

— Да?

— Мне нужен господин Маркам. Я хотел бы поговорить с ним о…

— Боже, да вы что, не слыхали про выходные?

Ивата услышал в глубине приглушенный мужской голос, потом снова заговорила женщина:

— Не торчите тут, мой муж не станет с вами разговаривать.

— Но…

— Отвяжитесь!

Она отключилась, но Ивата чувствовал чье-то присутствие.

— Раньше я вас не видел, — произнес хриплый голос.

В тени слева от двери, скрестив ноги, сидел мужчина. Он был завернут в дождевик, слушал портативное радио и пил кофе из термоса.

— Простите?

— Вы из какой газеты?

— Я не журналист. Я инспектор полиции, из Токио.

Мужчина поджал губы.

— Из Японии?! Зачем этот чувак вам понадобился?

— Боюсь, этого я вам сказать не смогу.

— Что ж, значит, у него неудачная неделя.

— Почему?

— Вы и правда не здешний. Нил Маркам был кем-то вроде випа в местном бизнес-сообществе. Входил в рейтинг, как его, «сорок самых влиятельных личностей моложе сорока». Несколько лет назад он начал экспортировать автомобили класса люкс, и с большим успехом. Но вот несколько дней назад вдруг оказалось, что его разыскивает налоговая полиция.

— Даже так?

— Да. А любимый пунктик моего главреда — как раз падение кумиров. Вот я тут и кукую. — Журналист кивнул на свой термос и контейнер с едой.

— Спасибо. — Ивата вернулся в машину и пару часов сидел там, пытаясь согреться.

* * *

Незадолго до полуночи из ворот гаража вылетела спортивная машина лаймового цвета. Ивата безошибочно узнал водителя по снимку из дневника Дженнифер. Нил Маркам. Он направлялся на юг, постепенно набирая скорость. Ивата поехал за ним.

Уз кая дорога извивалась между лесистыми склонами и отвесными скалами. Маркам держал курс к прибрежному шоссе, вдвое превышая допустимую скорость.

Наконец он затормозил на светофоре.

Ивата остановился вровень с его машиной и бросил взгляд на водителя. В сизом мраке машины Маркам в нетерпении поднял глаза к свету, и Ивата увидел человека, чье некогда привлекательное лицо с годами изменилось, и не в лучшую сторону. Он начал лысеть, но при этом нуждался в стрижке. На шее и на щеках появились заметные складки.

Загорелся зеленый, и Маркам резко тронулся с места. Желтый свет фонарей бликами разлетался в стороны от лобового стекла его автомобиля. Он двигался в направлении Айленд-роуд, сопровождаемый возмущенными гудками других автомобилистов, и вскоре свернул на трассу № 1. Строительные краны вдалеке напоминали спящих фламинго. Еще дальше за серебристыми небоскребами прятались почти черные горы. Шоссе сузилось: вдоль него велись дорожные работы и рядами тянулись оградительные сигнальные конусы со светоотражателями — на городских улицах образовалась пробка, и Маркам сбросил скорость.

На Линдхурст-террас он резко проскочил в узкий проезд. Ивата поставил машину у паркомата дальше по улице и побежал обратно, в проезд. Свернув за угол, он продолжил свой путь мимо пожарных лестниц, гор мусор и в облаках теплого воздуха, извергаемого из вентиляционных отверстий. Машина Маркама стояла у входа в здание, красные неоновые буквы на котором гласили:

ЗЕЛЕНАЯ ГВОЗДИКА

Ивата спустился в тесный, заполненный сигаретным дымом бар. По правую сторону располагались шесть закрытых кабинок. На стенах в розовой подсветке мигающих гирлянд висели черно-белые фотографии старого Гонконга. Звучала военная музыка. Маркам сидел в одиночестве в самой дальней кабинке, потягивая пиво из бутылки и разглядывая посетителей бара.

Ивата сел у стойки, заказал выпивку и стал наблюдать за Маркамом, пока не стало ясно, что тот никого не ждет. Напротив — каждый раз, когда мимо проходил мужчина, он с надеждой скользил по нему взглядом. Ивата решил действовать. Одна нога тут, другая там — и вот он уже в кабинке.

— Привет, — сказал Маркам с улыбкой.

Ивата улыбнулся в ответ.

— Безо льда? — Маркам кивнул на виски Ива-ты. — Это выбор истинного знатока.

— Меня зовут Косуке Ивата, и я…

— Расслабься. — Маркам в соблазнительной манере отпил из бутылки. — Впрочем, если ты предпочитаешь старомодный стиль, могу представиться: я Нил.

— Я знаю, кто вы такой, господин Маркам. А я — следователь Главного управления полиции Токио.

Маркам посмотрел по сторонам. Его улыбка не изменилась, но тон стал жестким.

— Почему вы здесь?

— Вы дружили с Дженнифер Фонг. Я хочу задать вам несколько вопросов.

Маркам провел по губам указательным пальцем.

— Хорошо. Но не здесь.

— А где же?

* * *

Было уже за полночь, когда Ивата и Маркам припарковались у одинокой рощицы в горах, недалеко от пика Виктория[25]. Маркам вышел из машины и отвернулся от ветра, прикуривая. Ивата стоял почти у самого обрыва, пытаясь охватить взглядом открывшуюся картину. Гонконг лежал гигантским бриллиантом меж темнеющих гор. Маркам предложил ему сигарету, но Ивата покачал головой. Потом он наклонился и поднял камешек, холодный и гладкий на ощупь.

— Нил, я тут поговорил с одним журналистом у вашего дома.

— Только с одним? Какой прогресс. Еще вчера их была целая свора. Всю неделю там торчат.

— Ваша жена знает о вашем пристрастии к гей-барам?

— Возможно. Или не знает — потому что не хочет знать.

— Понятно. — Ивата бросил камешек в пропасть. — Это не мое дело — но вы уверены, что это правильный выбор, учитывая внимание прессы?

— Может, да, а может, нет. — Маркам вспомнил о сигарете и судорожно затянулся. — Вы вроде хотели поговорить о Дженнифер.

Ивата кивнул:

— У вас был школьный роман?

— Да нет. — Он улыбнулся. — Мы просто дружили.

— Близко?

— Да, близко. Правда, мы потеряли связь друг с другом примерно за год до ее смерти. А так были не разлей вода.

— Почему же вы перестали общаться?

— Я с головой ушел в свой бизнес, да и жениться собрался. Она готовилась к поступлению в универ. Это было не то что сознательное решение.

— Вы что-то знаете о ее ухажерах?

— Пожалуй, нет. Она особо ни с кем не общалась за пределами нашей компании. Джен нельзя было назвать раскованной девушкой.

— Подумайте, Нил. Одно имя. Пусть не ухажер, а знакомый? Некий мужчина, который много для нее значил?

— Ну, пожалуй, был один тип, который подпадает под это описание. Не знаю, ухажер ли, но пару раз я видел их вместе. И кстати сказать, он японец.

Ивата собрался:

— Имя знаете?

— Увы, нет.

— Опишите его.

— Высокий. Накачанный. Намного старше ее.

Ивата полез в сумку, достал газетную вырезку с фотографией Игараси и направил на нее фонарик.

— Это он?

— Фотка плохая, но я уверен, что нет.

— Расскажите об этом мужчине.

— Я случайно встретил Джен в ночном клубе, что удивило меня само по себе — для нее это было неподходящее место. Я спросил, как она там оказалась, она ответила, что пришла с другом.

— Она выглядела как обычно?

— Да нет, по-новому. Она похудела, была модно одета, но мне показалось, что она под кайфом. Мы немного поболтали, потом она сказала, что позвонит мне, и исчезла. Я сразу забыл об этом, но, когда пошел в туалет, на меня напал этот мужик. Я думал, он меня убьет.

— Что он сделал?

— Зажал меня в углу. А потом прошептал в ухо: если еще раз подойдешь к этой бабе, я тебе морду располосую.

— Что, прямо так и сказал? Именно такими словами?

Маркам горько улыбнулся и затушил сигарету.

— Да. Такие фразочки не забываются.

Заморосил дождь, и они сели в машину Иваты.

— Он говорил по-английски?

— Немного ломано, но прилично.

— Вы уверены, что не знаете его имени?

— В голову не пришло спросить. Только подумал, вот черт, ну почему Джен встретился такой отморозок, не повезло бедняжке.

Ивата вглядывался в капли на стекле, потом включил противотуманные фары.

— Вы сказали, «под кайфом». Что вы имели в виду?

— Ну не знаю, не кокаин, конечно. Просто казалось, что она… не здесь. В трипе. Это была незнакомая Джен. Но все же именно она.

— Вы встречались после этого?

— Да, недели через три. Каким-то чудом она нашла время выпить со мной кофе. Но была какая-то рассеянная. Скоро она должна была начать учебу, но призналась, что пока ничего не разузнала: про стипендию, жилье. Я даже не уверен, что ей прислали официальное приглашение. Я был в шоке. Да и она казалась расстроенной. В общем, это был тревожный звонок.

— А про того мужчину вы говорили?

— Да. Они по-прежнему встречались. Я сам ее спросил. Сказал, что мне кажется, что этот человек не даст ей нормального будущего. А она ответила, что я не врубаюсь, что эти отношения для нее крайне важны, что это связующая нить с ее японскими корнями, вроде того. Я обалдел. Никогда раньше не слышал, чтобы она так истерила. Особенно при мне.

— А дальше?

— Я сказал, что знаю мужчин не понаслышке. Убеждал ее спросить саму себя: что ему надо-то? Ладно, для нее он очень важен, но она уверена, что это взаимно? Она совсем разозлилась и ушла. Больше я ее не видел.

Ивата потер глаза и после паузы устало произнес:

— Спасибо, Нил. Я позвоню, если что-нибудь всплывет.

Маркам кивнул и вылез из машины.

— Если что — всегда рад помочь. Удачи, инспектор!

Ивата завел машину и поехал обратно в Дискавери-Бей. Он был в квартире Мэри Фонг в три часа с небольшим. Рухнув на диван, он заснул лицом к океану.

Глава 21

Работа есть работа

Ивату разбудили звуки зарождающегося дня. Через открытое окно их маленькой квартирки доносилось мерное дыхание океана. Ивата перекатился на сторону Клео — постель еще хранила ее тепло. Он слышал, как Клео, тихонько напевая, на кухне моет посуду. Закончив с посудой, она стала поливать цветы, шепча им что-то ласковое.

С безделушек Клео на комоде взгляд Иваты скользнул на ее одежду, сваленную на полу. Сквозь занавески в комнату пробивалось яркое утреннее солнце. И тут он понял: вот что значит быть влюбленным.

Дверь открылась, и спальню заполнил кофейный аромат.

— Просыпайся, соня!

Ее голос звучал как-то странно. Словно издалека. И шаги чудные.

И в этот миг чашки полетели на пол, а по ковру расползлось темное пятно.

Ивата понял почему.

Она не могла ровно ни стоять, ни ходить. У нее были переломаны ноги, и из кожи торчали обломки костей.

— Ни сливок ни сахара. Только ложечка меда для моей пчелки.

Ее слова походили на бульканье. Словно в легких у нее вода.

Ивата закричал.

* * *

Он проснулся уже за полдень, но чувствовал себя разбитым, словно и не спал вовсе. Последние двое суток он практически не ел, но аппетита так и не было. Так что завтрак его состоял из пары таблеток да воды из-под крана. Ивата взглянул на адрес, что дала ему Келли Лунд, и вызвал такси — не было сил снова кружить по серпантину, тем более когда ноет все тело.

В ожидании такси он решил еще раз посмотреть видеозапись, полученную от охранной службы «Парк Резиденс». На экране появилось размытое изображение, разделенное на восемь квадратов, как в комиксах. И на всех квадратах, кроме одного — где консьерж читал газету, — не было ни души.

Запись начиналась в 23:59 12 февраля 2011 года и заканчивалась в 23:59 14-го. Ивата стал просматривать запись в режиме перемотки, наблюдая, как с наступлением дня закипает жизнь вокруг дома. Когда таймер достиг значения «02:11» — 14 февраля, — он нажал кнопку воспроизведения. Вокруг дома никого не было. Консьерж сидел на своем посту.

В начале следующей минуты на нижнем правом квадрате открылись ворота парковки. Въехал велосипедист, не притормаживая, низко опустив голову. Он оставил велосипед вне поля видимости, спокойно подошел к лифту, потом нажал кнопку верхнего этажа. Его руки болтались вдоль тела, голова — по-прежнему опущена. За время подъема он не пошевелился. Лифт остановился, человек вышел. И все.

Ивата промотал вперед: когда таймер показал 02:31, двери лифта на верхнем этаже открылись, человек зашел внутрь. Манера его поведения не изменилась. Поза тоже. Он казался спокойным. Когда лифт выпустил его на парковке, он неторопливо направился к велосипеду. И был таков. Больше ничего не происходило, пока часа через три первые жители не начали покидать здание.

Здесь запись обрывалась.

Ус тавившись в черный экран, Ивата нахмурился и провел кулаком по губам. Он перемотал пленку на самое начало; это было утро накануне смерти Мины Фонг. Он просмотрел запись несколько раз подряд и записал передвижения обитателей дома до момента приезда Акаси в 08:06. Ничто не вызывало подозрений. На четвертый раз Ивата просто смотрел на экран.

Акаси пришел пешком. Он был высокого роста, но сильно сутулился. Шел словно через силу. Таким Ивата видел его впервые. Бритый наголо, он внешностью напоминал скорее светского льва, что-то вроде актера Ан Сон Ки. Мужественные, правильные черты, открытое лицо. То, что нужно для рекламы дорогого виски или швейцарских часов.

В вестибюле Акаси встряхнул зонтик и с обаятельной улыбкой показал консьержу полицейский значок. Он зашел в лифт и, пока ехал, перебирал какие-то бумаги в папке. Ивата смотрел на экран как завороженный. Он так долго шел по его следам, что ничего другого, в сущности, и не помнил. И вот сейчас он собственными глазами видел, как этот человек оставлял те самые следы. Поразительное ощущение.

В 08:07 Акаси вышел на этаже Мины Фонг и пропал из поля видимости. Ивата нажал перемотку. В 08:50, когда Акаси снова зашел в лифт, Ивата нажал воспроизведение. Акаси говорил по мобильному. Внизу он поблагодарил консьержа и вышел через главный вход, а на улице замер на секунду, глядя в небо. Он что-то пробормотал, возможно, выругался — шел дождь.

Ивата снова нажал перемотку, остановив запись на отметке «16:22» того же дня, когда Акаси приходил во второй раз. Консьерж впустил его, просто махнув рукой. Тот поблагодарил и подхватил свою сумку, как видно тяжеленную. Зонтика с ним не было. Он снова поднялся на этаж Мины Фонг и вышел из лифта в 16:24.

Ивата промотал вперед. В 17:11 Акаси вошел в лифт на верхнем этаже. Но он не давал лифту закрыть двери, выставив ногу, очевидно продолжая разговор, хотя Мина Фонг была невидима для камеры. Акаси улыбался, кивал и щурился в последних, ослепительно-ярких лучах предзакатного солнца. Ивата не мог разобрать слов, но было ясно, что говорил тот в высшей степени красноречиво. Прошла почти минута, наконец Акаси поклонился, и двери лифта закрылись.

Тогда Мину Фонг видели в живых в последний раз.

«Какого черта ты с ней обсуждал, инспектор?» — подумал Ивата.

По дороге вниз Акаси рассматривал свои ногти, его улыбка постепенно таяла. В вестибюле он попрощался с консьержем и ушел. Навсегда.

Ивата закрыл глаза, пытаясь выстроить график временной зависимости известных ему фактов.

— Три часа спустя ты покончил с собой, — прошептал он.

Ивата несколько раз пересмотрел эту сцену и покачал головой. У него мелькнула абсурдная мысль, а что, если над пленками кто-то поработал. Это было практически невозможно, но Ивата точно знал: что-то тут нечисто.

* * *

Через полчаса такси уже петляло по улочкам округа Самсёйпоу. Это был другой Гонконг: город замызганных жалюзи и жалких лавчонок. Чем глубже они забирались, тем более убогим становился городской пейзаж. Драные парусиновые навесы, казалось, не чистились веками. Из грузовиков сгружались мясные туши и синие пластиковые контейнеры с продуктами в захудалые ресторанчики, над которыми болтались покрытые ржавчиной, перекошенные неоновые вывески. Из окон прачечных вырывались густые клубы пара.

Ивата вышел из такси у одной из многоэтажек, стены которых обросли остовами неработающих кондиционеров, а из окон исходило мерцание телевизионных экранов и раздавалось шипение плит и человеческая ругань. В подъезде воняло мочой, из-под ног Иваты в полутьме разбегались тараканы.

Тараканы. Тараканы. Убить тварей.

Ивата подумал об убитой семье. Вспомнил, как, хромая, убегал от него Идзава. Ивата все-таки нашел его, а теперь он мертв. Все они гниют в земле.

Ветер дует, трава клонится.

К тому моменту, когда Ивата добрался до 16-го этажа, у него начали дрожать ноги и он еле дышал. Постучав в дверь Сьюзан Чун, он услышал детский рев. Ему открыла худая бледная женщина в бесформенной одежде, неопределенного возраста. Зато по выражению ее лица многое можно было прочитать. В одной руке у нее была сигарета, в другой яблоко. На Ивату она смотрела без страха, лишь со скукой.

— Полиция?

— Нет.

— Нет?

— Да, но…

— Я заплатила за этот месяц. Она резко захлопнула дверь.

— Я насчет Дженнифер! — крикнул он.

Секунд через десять дверь приоткрылась. В щель глядел глаз.

— Какой Дженнифер?

— Фонг.

Сьюзан закусила губу.

— Говорите.

— Меня зовут Косуке Ивата, я из полиции Токио. Я знаю, что вы дружили с Дженнифер.

— Ну и?

— Полагаю, тот, кто убил Мину Фонг, также причастен к смерти Дженнифер.

Сьюзан откусила от яблока и открыла дверь шире.

— Дженнифер Фонг покончила с собой, — сказала она с набитым ртом.

— А если нет?

Она затянулась и пожала плечами:

— Ну ладно, господин-из-Токио. У вас есть пара минут. Я устала.

Ивата вошел вслед за ней в обшарпанную комнату-студию. На полу ревел малыш. В кресле сидела пожилая женщина, безучастно глядя в окно и машинально издавая баюкающие слух ребенка звуки. Малыш замолчал и в изумлении уставился на Ива-ту — красными зареванными глазами, с соплями над верхней губой. Комната была завалена ворохами грязной одежды, а в маленькой раковине громоздилась гора немытой посуды. На полу лежал матрас, а рядом стоял пластиковый шкаф, в котором висели платья в красно-черных тонах.

Сьюзан поставила для Иваты стул, а сама уселась на матрас по-турецки. Она продолжала курить и медленно грызть яблоко.

— Задавайте вопросы, инспектор. Времени у вас в обрез.

— Вы хорошо знали Дженнифер?

— Я любила ее. А она меня.

— Она встречалась с кем-нибудь в 2005 году?

— Да.

Мальчик потерял интерес к Ивате, взобрался на колени к бабушке и стал наматывать на пальцы свои волосы.

— С кем?

— Подробностей не знаю. Я лишь пару раз видела ее со взрослым мужчиной. Она представила его, но мы никогда не говорили о нем, да и о других мужиках тоже.

— Он был японец?

— Ага.

— Как его звали?

— Икуо. Я запомнила только потому, что имя чудно́е. Не подходило ему.

На лице Иваты ничего не отразилось, но сердце его сжалось от боли. Он вспомнил запись на календаре Канесиро в офисе:

Встреча с И.

— Почему странное? Хотите сказать, вымышленное?

— Не вязалось оно с ним. Он… внушал ужас. Я говорила с ним лишь однажды, когда Джен нас познакомила, и не знаю… он словно видел меня насквозь. С моей профессией я повидала немало отморозков и одиноких мужиков, набивающих себе цену. Но этот совсем из другого теста.

— Он крепкого телосложения?

— О да, мощного, но не в этом дело. В нем было что-то звериное. Джен это либо нравилось, либо она просто не замечала.

— Вы можете описать его?

Сьюзан прищелкнула языком, как девчонка, которой мать приказала подобрать с пола одежду.

— Ну, высокий, как я сказала. Почти лысый. Густые брови. Глаза навыкате, словно он не высыпается. Мне трудно вспомнить его лицо. Как ни странно, я скорее помню выражение. Какое-то пустое.

Ивата достал вырезку с портретом Игараси и, почти ни на что не надеясь, показал ей.

— Нет, точно не он. Сразу видно, этот из умников. Слишком симпатичный.

— Сьюзан, вы часто виделись с Джен в последнее время? Келли Лунд и Нил Маркам говорят, что она как-то выпала из компании.

У женщины пискнул мобильник-раскладушка. Она открыла его, скривилась и тут же захлопнула.

— Нет, я тоже с ней не часто виделась. Нелегко мне пришлось, да и ей тоже. Но Келли-то при чем? По-моему, она была не особенно близка с Джен. По крайней мере, та не стала бы с ней откровенничать.

— Почему?

— Мне так кажется. Келли слишком приличная девочка. Всегда такой была. А чистеньким доверять нельзя. Я бы не стала верить ее россказням.

Ивата удивленно поднял брови:

— Келли считает, что Джен ни за что не завела бы отношений со взрослым мужчиной. Это просто не в ее стиле.

Сьюзан затушила сигарету в детскую тарелочку из пластика.

— Я и говорю, врет она.

— Когда вы в последний раз видели Джен, помните?

— Когда она разговаривала с Чарли Чоем — местным королем ночной жизни.

— Где?

— Я точно не помню, но он снабжает отели на Портленд-стрит и в районе Ваньчай. Где-то в тех местах. Вообще-то я страшно удивилась, что Джен якшается с подобным типом. Но она как раз была с этим Икуо, так что я не стала заморачиваться. Решила, что он знаком с Чарли и хочет разжиться дозой.

— И как она выглядела? Испуганно? Тревожно?

— Она была довольна. Ей все это нравилось.

Мобильник Сьюзан снова пискнул. Она чертыхнулась, поднялась и подошла к шкафу. Понюхала розовое коктейльное платье и вытащила его.

— Ну, господин-из-Токио, вам пора. Работа есть работа.

— Где мне найти Чарли Чоя?

— Пять тысяч. Думаю, этого достаточно.

— Вы говорили, вы любите Джен.

— Так и есть. Но она мертва, а я нет. Думаете, мне все даром достается? — Сьюзан указала на спящего малыша в объятьях бабушки.

— У меня с собой столько нет.

— Дойдем до банкомата, мне все равно сигарет надо купить.

— Как я его узнаю?

— Чарли-то? Уж поверьте, вы не ошибетесь.

Глава 22

Несчастный случай

Ивата шел в толпе экспатов, лоточников и зазывал, которая постепенно вливалась в гостеприимные объятья Ланькуайфона[26]. Было одиннадцать вечера. Грязные узкие улочки, загроможденные строительными лесами, подсвечивались розовым неоном. Под ногами чавкали серые от примеси цемента лужи. Сваленные в огромную кучу мешки с мусором напоминали гигантскую ежевику. Все свободное пространство между строительными конструкциями и питейными заведениями заполняла реклама пива и сигарет.

Ивата услышал приближающиеся шаги. Он обернулся и увидел мужчину в кожаной куртке не выше четырех футов ростом, который протягивал ему руку:

— Английский?

Ивата кивнул.

— Чарли Чой?

Мужчина широко развел руками — мол, да, единственный и неповторимый. С улыбкой победителя. Выразительные черты лица, ухоженная кожа, аккуратно уложенная прическа. На одежде не было ярлыков, но относительно ее стоимости сомневаться не приходилось.

Он привел Ивату в бар на углу под названием «Ягуар». Вышибала почтительно кивнул. Стены заведения были отделаны черным искусственным мехом, а обстановка выдержана в стиле ночного сафари. Чой направился в кабинку для ВИП-персон, что находилась в глубине зала. Внутри стоял деревянный стол в виде щита масаи и места для сидения, покрытые шкурами зебр, на стенах висели снимки в деревянных рамках: на них Чой позировал с разными знаменитостями. Официантка в набедренной повязке а-ля подруга Тарзана поприветствовала их с несомненно искренней радостью.

— Чарли! Что на этот раз?

— Вам виски? — спросил Чой Ивату.

Тот кивнул.

— Виски для моего гостя, а мне «Сан-Пелегрино». Я на работе.

Тарзаночка подмигнула и исчезла.

Чарли все улыбался, хотя от Иваты не ускользнуло, что тот напряжен.

— Значит, вы японец?

— Самый настоящий.

— Сьюзан — ваша подруга?

— Нет, я был другом Дженнифер. Через нее познакомился со Сьюзан.

Услышав имя Дженнифер, Чарли кивнул, но Ива-те показалось, что он ее не помнит.

— Вы впервые на Ланькуайфоне?

— Впервые.

— Что ж, — сказал Чарли, широко поведя рукой, — добро пожаловать в мой офис. Лоточники, проститутки, гомики, дилеры, гангстеры — все к вашим услугам. Говноэлита.

Принесли напитки. Чой наблюдал, как Ивата залпом осушил бокал.

— Итак, зачем пожаловали? Травка? Девочки?

Ивата достал снимок, взятый из дневника Дженнифер, и ткнул пальцем в юное улыбающееся лицо.

— Черт, — прошипел Чарли, оглядываясь. — Вы коп?

— Это дело личное. Я заплачу.

— Я этим не торгую.

— Взгляните на нее. — Ивата наклонился к Чарли, зубы стиснуты. — Вы знали ее?

С минуту Чарли вспоминал:

— Да, возможно. Не помню. Я встречаю кучу народа.

Ивата положил на поднос купюру в десять тысяч.

— По мне так лучше, если ты возьмешь деньги. Но есть и другие варианты.

— Ладно, не боись. — Чарли взглянул на купюру. — Кажется, видел ее пару раз. Но ни хрена не знаю, даже как ее зовут!

— Но имя Икуо тебе знакомо.

Чарли кивнул и посмотрел на него с интересом.

— Ее чувак? Да, его я помню, жуткий тип. Я как раз думал, когда же кто-то начнет задавать вопросы. И вот вы тут как тут.

Ивата достал газетную вырезку со снимком Игараси.

— Это он?

Чарли покачал головой:

— Телосложением похож, но точно не он. Говорил, что бизнес у него. Правда, я не особо поверил. Слишком похож на гангстера. Сильная, злобная тварь. Я так понял, он из якудза, может, в бегах. Посмотришь на его рожу — сразу ясно, что дерьма он навидался по самое не хочу. Одевался цивильно — костюмы, ботинки, все дела. Но ясно было, что такие, как он, не торчат в офисе от зарплаты до зарплаты.

— Что еще?

— Я припоминаю, что у него был шрам на ладони. На левой, кажется. Когда прикасаешься — неприятно так.

— В каком смысле?

— Слушай, я не знаю. Ну шрам. Может, от ожога. Ивата задумался.

— Когда вы его видели в последний раз?

— А хрен его знает. Лет пять уж прошло. Но тогда он приходил один. Я точно помню.

— Что он покупал?

— ЛСД. Он заходил к нам на маркет только за колесами. Любовь-морковь его не интересовала.

— Как вы встретились? Он просто подошел?

Чарли фыркнул:

— Мать же твою! Нет, я так дела не веду. Такие, как я, на своей орбите, сечешь? Нет, нет. Для танца с Чарли нужен членский билет.

Ивата подозвал тарзаночку и заказал еще виски.

— И как же ему достался билет?

— Понятия не имею. Я их кому попало не раздаю. Наверное, он знал моего человека в Токио.

— И кто ваш человек в Токио?

— Да послушай ты меня! Я ничего о его делах не знаю. Вот в чем фишка!

Принесли виски. Ивата сдержался, чтобы не выпить все махом.

— Как мне его найти?

Чарли отпил воды, чтобы скрыть свое раздражение.

— Ага, щас. Только сбегаю за ежедневником. Думаешь, нашел лоха?

— Чарли, поверь, я не собираюсь тебя подставлять.

— А в чем твой интерес?

— Интерес простой: я ищу Икуо, и ты можешь мне помочь.

Ивата снова наклонился к нему и заговорил сквозь зубы:

— Может, показать тебе фотки порезанных детей? Потому что я расследую убийство, Чарли. Или настаиваешь, чтобы я перешел к угрозам? Так или иначе ты расскажешь мне, что знаешь. Без этого я не уйду.

Чарли обдумывал услышанное, грызя ноготь на большом пальце.

— А что дети?

— Я не могу это обсуждать. Но очень может быть, что твой человек в Токио знает, где сейчас Икуо. Так что колись.

— Если это настоящее имя.

— Ага, если это настоящее имя, — эхом отозвался Ивата.

Вошла стайка молодых девушек. Они хором поздоровались с Чарли. Он ответил натянутой улыбкой. Девушки ушли, и Чарли заговорил:

— Ладно, послушай: можешь пообщаться с моим человеком на форуме 2Chan. Это такой чат. Его ник — Коко ла Круа. Напиши пост, и он тебе ответит. Или не ответит. Это все, что я могу сделать. — Он протянул руку и сунул купюру Иваты в карман. — Напитки за счет заведения. — Сделка завершилась, и фирменная улыбка вернулась на место. — Это Гонконг!

Ивата ушел. На улице было уже совсем не протолкнуться, и он с трудом добрался до машины. Взглянул на часы — было за полночь. Значит, в Токио час ночи. Он достал записную книжку и набрал номер Хатанаки, молодого полицейского, который нашел Асако Одзаки.

— Кто это?

— Кто не спит — всю ночь дрочит?

— Какого…

— Это Ивата. Инспектор Ивата.

Хатанака вздохнул:

— Что вам нужно?

— Смотри-ка, быстро учишься. Ручка есть?

— Говорите.

— Запиши имя: Икуо. Завтра первым делом поищешь в базе. Любое упоминание. Это очень срочно. Мне нужен результат, малыш.

— Только имя? Больше ничего нет?

— Только имя. И второе. Свяжись с Туристической палатой Гонконга…

— Гонконга?

— Пусть они прошерстят архивные записи всех отелей и арендованных квартир за 2005 год в поисках постояльца-японца…

— Позвольте угадать: по имени Икуо.

— Умница.

Ивата отключился и завел машину.

* * *

Приемная в бежевых тонах на втором этаже медицинской службы «Катей Пасифик» была пуста. В горшках чахли растения, в углу скучал старый автомат со снэками. Одно окно выходило на аэропорт, другое — на шоссе, ведущее к заливу Дискавери и отчему дому Дженнифер Фонг.

Ровно в 8:30 стеклянные двери стремительно разъехались в стороны, и в приемную, приветствуя Ивату, влетел молодой человек с тонкой зеленой папкой в руках, на вид не больше тридцати лет. Это был доктор Вай, патологоанатом… Худощавый, с открытым лицом, в очках, слишком маленьких для его лица.

— Инспектор! Я Вай. Мы с вами общались по телефону.

— Да. Благодарю, что согласились встретиться так скоро.

Вай, на ходу листая бумаги, провел Ивату в маленький кабинет, где пахло сосновым ароматом.

— Извините, инспектор. Я недавно вступил в должность и только вхожу в курс дел. Хотите чаю?

— Нет, благодарю.

Вай снял очки и разложил перед собой листы, словно части головоломки.

— Во-первых, я хочу подчеркнуть, что это не моя специализация. В основном я занимаюсь случаями внезапной остановки сердца. А здесь… — Вай опустил взгляд к бумагам. — Короче говоря, это не моя сфера.

— Я понял.

Доктор Вай снова надел очки.

— Для начала я предлагаю вам прочитать отчет о вскрытии, который оставил мой предшественник, доктор Панг.

Вай протянул Ивате листок.

ФОНГ, ДЖЕННИФЕР

Тело женщины, плотного сложения, 18 или 19 лет. Вес 73 килограмма. Глаза нормальные, радужка темно-коричневая, зрачки фиксированные и расширенные. Склеры и конъюнктивы без особенностей, следов точечного кровоизлияния не обнаружено. Зубы верхней и нижней челюстей естественные. Десны, щеки и губы без повреждений. Пороков развития, рубцов или ампутаций не обнаружено. Тип черепа мезоцефалический. Нос и рот без особенностей. Шея и верхняя часть груди без повреждений. Рана над брюшной полостью описана ниже. Половые органы здоровые, без повреждений. Колотая рана находится на расстоянии 58 см ниже основания черепа. Входное отверстие снаружи через подкожный слой прямо под пятым ребром. Рана нанесена резко и точно. Возможно, ударом винта. Причина смерти с высокой вероятностью вызвана утоплением, возможно в результате несчастного случая.


Ивата посмотрел на доктора:

— Несчастного случая?..

— Мы дойдем до этого. Диагноз «утопление», сделанный после вскрытия, как правило, неоднозначен, так как его признаки часто минимальны или неточны. Существует несколько достоверных признаков утопления, но у Дженнифер наличествовал только один: легкие заполнены водой. Так что, на мой взгляд, это была смерть в бессознательном состоянии. То есть в обмороке.

Ивата кивнул.

— Вы считаете, она была мертва до того, как оказалась в воде?

Вай скорчил физиономию — он сомневался:

— Пожалуй, да. В случае смерти в бессознательном состоянии признаки всегда неявные. Далее в отчете ясно сказано, что у нее в крови обнаружено высокое содержание ЛСД — около 200 миллиграммов, что почти вдвое превышает дозировку, при которой человек начинает переживать ЛСД-трип. И все же такое количество далеко от смертельного — не это убило ее.

— Выходит, если она не утонула и не умерла от передоза, то причина смерти — эта рана?

Вай немного помолчал. Казалось, он хотел что-то добавить, прежде чем передать папку Ивате.

— Вот, взгляните сами.

Ивата вытащил из папки две фотографии. На первой — крупный план обезображенного торса Дженнифер. Сплошные рубцы и шрамы. На второй — общий план, где видна нижняя половина воскового, бескровного лица. Под левой грудью зияла массивная рана.

— И никаких следов разложения?

— Никаких, если не считать незначительных повреждений вследствие вмешательства морской живности — ничего серьезного. Тело обнаружил рыбак уже через день после смерти. Максимум через два..

— Значит, удар винта. — Ивата постучал по второй фотографии. — Доктор, это выглядит именно так?

Вай снял очочки и потер усталые глаза.

— Вообще-то, на рану, нанесенную винтом, это не похоже.

Ивата стал лихорадочно копаться в сумке. Наконец он достал то, что искал: фотографии обезображенных трупов Цунемасы Канесиро и Юко Оба. Широкие раны во всех трех случаях выглядели идентично. Ивата чувствовал, что его догадка верна. Знал прежде, чем успел спросить:

— В теле Дженнифер Фонг отсутствовало сердце, ведь так?

Вай кивнул.

— В отчете этого нет. К нам не поступало ее сердце — в отличие от остальных органов.

Сердце же Иваты ухало как бешеное. Он пожирал глазами снимок тела Дженнифер на фоне двух других. Да, возраст и пол жертв различались, и пока у него не было внятного объяснения, что же их объединяло. Но тела погибших, выложенные в ряд, казались родственными. Черное Солнце по какой-то причине выбрал именно их. Семья Канесиро. Вдова Оба. И Дженнифер Фонг.

— Ее убили, — прошептал Ивата. — Первой.

Вай помотал головой и указал на ее рану:

— Вот, посмотрите — это не удар винта. И не следы укуса рыбы. Трупы с такого рода ранением автоматически отправляют к главному коронеру для возбуждения следствия.

— Почему же он попал к вам?

Вай снова снял очки и протер глаза.

— Я не знаю. У нас нет никаких подробностей. Хотя доктор Панг должен был знать, что моторные лодки так далеко в море обычно не заходят…

— Продолжайте!

— Понимаете, обнаружение трупов в открытом море не такая уж редкость. Но этот был найден намного южнее острова Сидань — почти в сорока километрах. Так что речь не о неторопливой морской прогулке.

— И сколько же могло занять такое путешествие на лодке?

— Конечно, это зависит от судна. Но при средней скорости на открытой воде пять с половиной узлов — полагаю, от четырех до пяти часов ходу.

— Значит, тот, кто привез ее туда, был опытным моряком?

Вай пожал плечами:

— Неплохим. Умелый шкипер выбрал бы для такого путешествия ясный безветренный день. А для этого необходимо лишь изучить прогноз и наметить выход в море в один из дней благоприятного периода. Тут не требуется семи пядей во лбу.

— Доктор, токийский патологоанатом предположила, что такой удар мог быть нанесен острым мечом вроде мачете. На всех снимках сходство ранений очевидно, не так ли?

Вай вздохнул:

— Я не могу с уверенностью сказать, чем нанесли удары. Я таких ножичков точно не видал. Но берусь утверждать, что они нанесены намеренно — и вовсе не винтом.

Ивата кивнул:

— Тогда я задам вам очевидный вопрос. Почему не рассматривалась версия убийства? Почему доктор Панг отступил от протокола?

Вай отвел глаза и с минуту смотрел на фотографию своей жены с маленьким ребенком.

— Не могу сказать. Доктор Панг был честный человек, коллеги его ценили. Он умер совсем недавно… Я не знаю.

— Хорошо, тогда поставлю вопрос так: что, по-вашему, произошло с Дженнифер Фонг?

— Инспектор, я бы применил здесь метод бритвы Оккама. «Объяснение должно строиться на минимуме предпосылок». Я не знаю ни как она очутилась на лодке, ни зачем, ни кто сотворил с ней такое. Но я знаю, что кто-то заманил ее на лодку, накачал кислотой и вырезал у нее сердце. А затем бросил в море.

— Вы знали доктора Панга лично?

Вай внезапно поднялся, подошел к окну и ухватился за подоконник. Правда, смотреть там было не на что.

— Он мой учитель.

— Ради чего он мог подделать отчет?

— Я знаю, что у него были финансовые проблемы. Но заявить, что это рядовая смерть… Я просто не могу понять. Не вижу смысла. Кто от этого выигрывает?

— Убийца.

Вай помотал головой — в явной растерянности. Ивата убрал снимки обратно в сумку, а заодно прихватил отчет о вскрытии Дженнифер Фонг. Если доктор, стоявший к нему спиной, и заметил это, то не подал виду.

— Я отнял у вас слишком много времени, доктор Вай. Мне пора.

Вай обернулся, мужчины пожали друг другу руки. Ощутив гладкость и прохладу собственной ладони, Ивата вдруг вспомнил об одной детали:

— Доктор, скажите, у моряков часто встречаются шрамы на руках?

— О да. Обычно в результате происшествий, связанных с установкой паруса и крепежом. Такие шрамы обычно четко диагональны. А что?

— Незадолго до смерти Дженнифер встречалась с мужчиной с подобным шрамом на руке.

— Такие раны плохо заживают, инспектор. А шрамы напоминают об осторожности.

Ивата поклонился доктору и оставил его любоваться туманным горизонтом.

Сев в такси, он попытался представить этого типа по имени Икуо. Имя означало «благоуханный» — что противоречило портрету его хозяина.

«Кто же ты?»

Ивате было известно не много.

Он знал, что ищет высокого и физически сильного человека.

Японца, который носит вымышленное имя.

Который балуется кислотой.

Который умеет ходить под парусом.

Возможно, что он охотился за призраком.

Кто бы ты ни был, я найду тебя.

Глава 23

Шахматная партия в темноте

На мосту Цинма[27] Ивата остановил арендованный автомобиль и включил интернет на телефоне. Потратив пару минут на утомительное перелистывание бесконечных объявлений ресторанов и клубов, он наконец увидел пост «Коко ла Круа»:

Уникальный артист — диджей Мотра выступит с закрытым концертом 06/03/11.

Начало сета в 00:00. До встречи!

К.

Ивата написал:

Мой друг Чарли в диком восторге от Мотры! Не подскажете координаты великого события? Я специально лечу из Гонконга!

Он вышел из машины и стоял на обочине, глядя на океан. Рваные облака носились по небу, а их тени ложились покрывалами на зеленые холмы. В море пыхтели юркие катера ловцов омаров.

Повинуясь порыву, он позвонил на мобильный Сакаи.

— Ивата?

— Привет, Сакаи.

— Вот уж не думала, что ты позвонишь.

— Я хочу тебе что-то рассказать.

— Если ты про украденную папку с делом, я даже…

— Мину Фонг убил Черное Солнце.

Она замерла.

— Знаю, что ты скажешь: он не оставил там своих визиток. Но я уверен, Сакаи. Он убил и сестру Мины, Дженнифер. Я видел отчет о вскрытии. У девушки вырезано сердце.

— Но к чему такой риск? Мина была звездой, это привлекло бы массу внимания…

— Вот именно! Неужели не понимаешь? Звезда, маньяк, мертвая собака… Все сделано для привлечения внимания.

Логика боролась с истиной. Удар — и наступил момент озарения.

— О господи, — сказала она слабым голосом. — Он убил Канесиро менее чем сутки спустя!

— Да, когда вся токийская полиция топталась на другом конце города и рылась в белье Мины.

— Проклятье. Мина Фонг была наживкой!

Ивата взглянул на часы.

— Мне пора, Сакаи. Мое время здесь истекает.

— Где это — здесь? Погоди…

— Неважно. Все, что ты говорила про меня, — правда. Просто я подумал, ты должна знать.

Ивата отключился и набрал номер Хатанаки.

— Как поживает наш бойскаут? — Он невольно улыбнулся.

— Нашел я того типа, инспектор. Икуо Уно. Единственный, кто засветился в нашей базе.

Ивата ухватился за перила — у него перехватило дыхание.

Через минуту он спросил:

— Где его можно найти?

— А нигде. Он мертв. Утечка газа в квартире, два года назад. После чего его банковский счет был опустошен, а карточки где только не светились — в Южной Америке, Гонконге, по всей Японии… Это же он, да? Тип, что использует документы мертвеца?

Ивата задумался, потом покачал головой: он играет в шахматы в темноте.

— Хатанака, я приземлюсь в аэропорту Ханэда через двадцать четыре часа. Встречаемся на стоянке. Передашь мне дело Икуо Уно.

— Надеть шляпу или еще чего?

— Очень смешно. В какой гостинице он жил?

— Ни в какой. Туристическая палата любезно согласилась проверить архивы по всему городу — по нулям. Но они сообщили, что не собирают данные об аренде плавательных средств.

— Плавательных… — Ивата хлопнул себя по лбу. — Ну конечно!

— Я составил список и побывал во всех компаниях, сдающих внаем плавсредства, кроме трех. Имя Икуо Уно ни в одной не значится. Три оставшихся — это «Сихорс Чартерс», «Фан Яхтинг, Гонконг» и «Руби Ренталс». Записали?

— Хатанака, ты чертов гений.

* * *

К югу от Силверленда, на зеленом мысе, что напротив Шелтер-айленда, Ивата остановился у входа в контору «Руби Ренталс». У старенькой пристани были пришвартованы семь лодок разного калибра. Офис представлял собой бетонный кубик с разбитым окном, у вывески не хватало букв.

— Чем могу служить? — спросил мужской голос с американским акцентом. Южный Кентукки, оценил Ивата.

Из конторы вышел высокий белый мужчина с рыжей щетиной на обгорелом лице. Его гавайская рубашка была расстегнута, и по большому веснушчатому животу стекали струйки пота. Ивата показал свой значок, не упомянув, однако, что он в этом городе на птичьих правах.

— Я расследую одно убийство и хочу задать вам пару вопросов. Мы можем поговорить?

Мужчина смачно сплюнул в воду табачную жвачку и жестом пригласил Ивату внутрь. В конторе стоял полумрак и запах пота. Карты и таблицы занимали все мыслимое пространство. По ноутбуку шел американский футбол, рядом лежала раскрытая жестянка с табаком.

— Я инспектор полиции Ивата.

— Хоппер.

Мужик махнул на один из пластиковых стульев напротив стола и сунул за щеку новую порцию табака.

— Я ищу человека, который мог брать у вас лодку пару лет назад. Вы сдаете лодки в долгосрочную аренду?

— Да, я один из немногих в городе, кто этим занимается.

— Каков у вас максимальный срок аренды?

— Неделя. Практически у всех остальных компаний — 24 часа.

— А клиент может автоматически продлить срок?

— Официально — нет.

— Пожалуйста, поищите в базе имя Икуо Уно. Он японец.

Хоппер вздохнул и прошел в дальнюю комнату. Минуту спустя он вернулся с мятым листком в руках.

— Вот он. Провел на «Полуночной Вив» три недели, заплатил налом. Он последний, к то брал ее в 2005-м. Не самая популярная модель. Вот его подпись.

Он протянул дешевый бланк с простеньким красного цвета логотипом «Руби Ренталс» и подписью внизу страницы — в виде крупного спирального росчерка черной ручкой.

— Этот человек хотел именно эту лодку?

— Если честно, не помню. Но я предупредил его, что она девочка с характером — двадцать один метр сплошного темперамента. Но ему, похоже, было по херу.

— Как он выглядел?

— Мощный, бритоголовый, этакий громила.

— С ним был кто-то еще на борту?

— Я никого не видел. Мы не ведем учет пассажиров. Если лодку вернули в исправном состоянии — я с вопросами не лезу.

— Ничего необычного на лодке не заметили после ее возвращения?

— Только одно: идеальную чистоту. Обычно находишь полный бардак. А этот кадр каждый крючок отмыл. Теперь-то ясно почему — говорите, речь об убийстве?

В широкой улыбке недоставало зуба.

— Разрешите посмотреть?

— Мой дом — ваш дом, как говорится. Это красотка бермудского розлива, с широким задом. Только умоляю, не задерживайтесь там! Я хотел поскорее свалить, судя по всему, он приближается.

— Кто?

— Да тайфун. Вот я везунчик, а? Копы и тайфун в один день.

Море было свинцовое. Пенистые волны злобно врезались в причал, оставляя на трухлявом дереве бурлящую пену. Гагары как заведенные ныряли за добычей. Дойдя до конца пристани, Ивата почувствовал запах гнили. День стоял теплый, но его бил озноб.

Вот и «Полуночная Вив». Несмотря на грацию, было видно, что она далеко не девочка. Она почти незаметно покачивалась на легких волнах.

— На рыбалку?

Ивата обернулся и увидел старого морского волка, сидящего среди ящиков и мотков веревки. Между коленей у него была зажата удочка, а в серых губах — леска. Его глаза неотрывно глядели в море.

— Я инспектор полиции, — сказал Ивата. — Вы здесь живете?

— Здесь никто не живет.

Старик замолчал. Ивата поднялся по узким ступеням лодки и представил, как по ним взбегает Дженнифер. Он так и видел: вот она, в новом летнем платье, вся в предвкушении морской прогулки.

Обожаю океан. Это единственное, чего мне будет не хватать в будущем году.

Спасаясь от подступившей тошноты, Ивата спустился под палубу. Все чисто, ничего лишнего: банкетка, раковина, прикрепленный к полу стол, кухонька, небольшой телевизор. На стенах — карты и старые полки с совсем уж древними романами.

Ты сказал ей, что лодка твоя? Что хочешь прокатить ее с ветерком?

Ивата представил, как Дженнифер качается на волнах в кромешной тьме. Девушка-поплавок.

Она была в летнем платье? Надела его для тебя? Ивата сел на встроенную кровать, и та заскрипела под его весом.

Она была у тебя первой. Почему ты выбрал ее? Чем она тебе приглянулась? Она лежала здесь с тобой? Ты хотел ее? Она не хотела тебя отпускать?

Ивата откинул одеяло. Под ним были молочно-белые простыни. Никаких посторонних запахов. По версии отчета о вскрытии, гениталии повреждены не были.

Тебе не нужно было ее тело — только сердце.

Ивата внимательно осмотрел стены вокруг кровати в поисках особенных пятен, но их там не было.

Здесь слишком тесно, правда?

Он снова выбрался на палубу и взглянул на солнце. Оно выбросило последние лучи и скрылось за тучами.

Ну конечно, все произошло здесь. На открытом воздухе. Свидетелей-то не было.

Ты предложил ей остаться на палубе? Устроить пикник?

Принес еду и напитки — напичканные кислотой.

Она ждала, что ты поцелуешь ее?

Где ты прятал нож?

Она закрыла глаза?

Да, закрыла глаза в ожидании поцелуя.

Ты спустил лямки с ее плеч.

И она покорно легла.

А ты, целуя, вонзил в нее нож.

Вонзил в самое нутро.

Одним ударом ты перерезал артерии и вены.

И просунул руку в зияющую рану.

Не успела она понять, что это был не поцелуй, как ты добрался до ее сердца.

Ты почувствовал его в руке, словно схватил зверька в норке.

И рывком вытащил на свет.

Ты поднял сердце, глядя, как ее орошает собственная кровь.

Она все видела? Видела, как бьется ее собственное сердце, маленькое и беззащитное?

Она успела осознать, что ты — не человеческое существо?

И, выбросив тело за борт, ты наблюдал, как оно тонет?

Ивата наклонился через борт. Его рвало.

Придя в себя, он оперся спиной на мачту. Ветер переменился, и на Ивату упала неровная тень. Он поднял глаза вверх и увидел сквозь парус очертания солнца.

На самом верху. Очень странно.

С огромным трудом он начал взбираться по кормовой мачте. Ноги и руки у него подрагивали. Он несколько раз останавливался, держась за перекладины, чтобы отдышаться. На 10-метровой высоте он увидел, что искал. На уровне его лица, на расстоянии вытянутой руки находился разрыв в парусине.

— Что за…

Порыв ветра словно заткнул ему рот.

Ивата потянулся на сколько смог и дотронулся до рваных краев.

Потянулся еще на сантиметр.

Еще на один.

Ветер усилился.

Ивата потерял равновесие.

И ослабил хватку.

Безнадежно пытаясь за что-нибудь уцепиться, он полетел вниз, крепко сжимая в кулаке кусок парусины.

Падение было серьезным, он даже на некоторое время потерял сознание, но его спасло то, что он ухватился за рвущийся парус. Тяжело дыша, он кое-как поднялся на ноги и взглянул вверх.

Залитое предзакатными лучами и трепещущее на ветру, на парусе красовалось большое черное солнце.

А за ним, вдалеке, начинался шторм.

* * *

Было десять вечера. Ивата набросил на плечи одеяло. Рядом, на журнальном столике, стояла недоеденная картонка с лапшой. Снаружи бушевала стихия. Делать нечего, идти тем более некуда, и он еще раз просмотрел запись с камеры видеонаблюдения. Тот момент, когда Акаси разговаривал с Миной Фонг, стоя одной ногой в лифте. Это заняло меньше тридцати секунд.

Ивата промотал на начало.

И еще раз.

Он смотрел и смотрел беззвучные кадры, потягивая холодный миндальный чай.

Что здесь не так, Акаси?

Ивата поднялся на ноги, не снимая одеяла, принял антигистаминное, запивая виски из бара. Внутри все обожгло, но ему стало легче.

Вдруг зажужжал мобильный на журнальном столике. Пришла ответная СМС от «Коко ла Круа».

Наш гонконгский фанат, ты не будешь разочарован! Место встречи — самое лучшее заведение Догендзака. Увидимся на танцполе! Ищи цилиндр!

Твой КЛК.

Ивата поднял тост. «За новых друзей!»

Он выпил с закрытыми глазами. Тепло распространялось по телу подобно стремительному полету птицы. Море снаружи билось в истерике. Лишь редкие городские огни мелькали во мраке.

Ивата, как думаешь, может, просто одни из них хорошие, а другие — плохие?

* * *

Ивате снилось, что он идет по пристани, весь во власти смертельного страха. Пристань тянется на километры в спокойном сером море. «Полуночная Вив» кажется совсем крохотной. На палубе спиной к Ивате стоит темнокожий незнакомец, шатаясь на ветру, словно вдрызг пьяный. Шея у него очень тонкая — прямо тростинка. А живот неправдоподобно огромен. И кажется, он задыхается.

Старик-рыбак кричит Ивате:

— Не поднимайтесь на борт, инспектор!

— Мне нужно поговорить с этим человеком.

Старик переводит на него свои водянистые глаза:

— Он не человек.

— Что вы несете?

— Это Нго-гвай. Голодный призрак. — Рыбак замотал головой. — Сейчас же уходите. До того, как он увидит вас.

— Я не могу. Я знаю, кто он.

Ивата начинает подниматься по трапу, вынимая пистолет.

Темная фигура медленно поворачивается.

Глава 24

Метафора что надо

Над заливом Дискавери поднимался хмурый рассвет. Шторм затих и растворился в ночи, и остров окутала туманная тишина. Ивата с усилием поднялся с дивана и выглянул из окна. Рыбак чинил сеть; пожилая женщина выгуливала собаку; мужчина счищал птичий помет с зонтиков на террасе ресторана, — подчиняясь ритму привычной жизни.

Полумрак комнаты прорезали синие отблески экрана.

Видеозапись с Акаси в лифте стояла на паузе. Он подался вперед. На его лице застыла улыбка. Из коридора струился солнечный свет. Его тень распласталась на стенке лифта.

Красота заключена не в предметах, но в игре их тени и света.

— Вот твоя тень. На тебя падает свет, — прошептал Ивата. — А тень Мины…

Ивата ринулся к телевизору и почти вжал лицо в экран.

— Где ее тень, Акаси?!

Он расхохотался и ударил в стену кулаком. Есть! Ошибки быть не может. Мины Фонг там уже не было! Акаси стоял один и только изображал диалог.

— Это что, спектакль? Или крыша у тебя поехала? Ивата вспомнил его сгоревшую халупу в Тибе.

Может, туман проникал в твой дом сквозь стены?

Может, в последние дни перед смертью он заполнил и твое жилище, и твое сознание?

Может, ты жил как во сне, лишь произнося заученные фразы?

Зазвонил телефон, разрываясь, как младенец в крике.

Ивата рассеянно ответил, все еще не отрывая взгляда от фальшивой улыбки Акаси.

— Господин Ивата? Это Ли, адвокат миссис Фонг. Ко мне только что приходила полиция.

Ивата инстинктивно выглянул в окно.

— И?

— Они спрашивали, чем вы здесь занимаетесь. Я объяснил, что причина нашей встречи совершенно легальна, но они четко дали понять, что, приехав сюда, вы нарушили закон, так как не обладаете полномочиями, чтобы проводить расследование. Они сказали, это дипломатический инцидент.

— Я здесь не с официальной миссией. Я говорил с людьми только с их согласия.

— Господин Ивата, я звоню вам, потому что верю: вы занимаетесь этим в интересах семьи Фонг. Так вот, они спросили меня, где вы остановились, и я был вынужден сказать правду. Это произошло не более десяти минут назад.

Часы показывали 5:50. До рейса Иваты оставалось менее полутора часов.

— Спасибо, что предупредили, господин Ли.

— Удачи вам, инспектор. На вашем месте я бы сюда не возвращался.

Ивата отключился, вынул кассету из магнитофона и стал лихорадочно собирать вещи — бумаги, фотографии, одежду. Он еще раз обошел всю квартиру, напоследок зайдя в комнату Дженнифер. Взглянул на пыльные предметы, которыми уже никогда не воспользуются. Тишина била по ушам, словно не могла дождаться, когда вновь вступит в свои права. Весь больной, задыхаясь, он повернулся к выходу.

Как он мог не заметить.

Одна из фотографий вокруг зеркала, где Дженнифер совсем девочка.

Он, конечно же, видел ее, но не заметил этого. Снимок датирован 1996 годом. Отец неловко обнимал дочь сзади. Где сделан снимок, неизвестно. Они стояли на фоне фантастического заката в небольшом помещении с огромным окном. Но кое-что только сейчас бросилось Ивате в глаза.

Позади Дженнифер и ее отца были видны размытые изображения других туристов. Среди прочего — чья-то рука, ухватившаяся за перила.

А на запястье — золотые часы.

Золотые часы!

Ивата схватил фотографию, выбежал из квартиры и взмахом подозвал такси. Уже мчась в аэропорт, он смотрел, как старый рыбак на берегу расставляет свои удочки.

Он закрыл глаза.

* * *

Озеро похоже на доисторический кратер, заполненный ржаво-зеленой водой. Кеи и Косуке в одних трусах, покуривая дешевые сигареты, ловили рыбу. Бледные тела мальчиков на солнце выглядели мраморно-белыми. Вокруг их убогой стоянки валялись пустые банки из-под пива.

Косуке выдохнул облачко дыма.

— Блин, ну и жара.

— Слушай, — одной стороной рта, чтобы не выронить сигарету, сказал Косуке. — А ведь нам будет этого не хватать, а, блин? Во бред.

И снова забросил удочку.

— Ты продержался до конца. Честно сказать, я даже не верил.

— Кто-то ведь должен был приглядывать за тобой, сосунком.

Леска задергалась.

Кеи бросился к воде и стал яростно тянуть.

Потом повернулся, ухмыляясь и держа в руках серебристую извивающуюся рыбину, и кивнул в ее сторону:

— Удачная метафора десяти прошедших лет.

— Похожа на тебя.

Кеи поцеловал рыбину прямо в рот и швырнул ее в ведро.

— Куда ты подашься после выпуска?

— В Токио, наверное. Не у всех же есть богатые отчимы-американцы, — пожал плечами Кеи.

— Не уверен, что он такой уж богатый.

— Что-то мне не верится, что твоя мать могла выйти за нищего.

Теперь пожал плечами Ивата. Между ними прогудела стрекоза.

— Наверное, ты прав. Ты знаешь ее не хуже меня.

— Так зачем ты ей теперь?

— Кто знает.

— Не, я хочу сказать, почему именно теперь? Ты же сам прекрасно знаешь. Родители приезжают только к малышне.

— Кеи…

— Новый муж, новый дом, новый «кадиллак». Сдается мне, ей понадобился и брошенный сынок до кучи?

— Знаешь что? Да мне наплевать.

— Да ладно, Ивата-сан. Тебе неинтересно, почему она вернулась?

— Я уезжаю отсюда. Это все, что я знаю, и все, что мне нужно знать.

— Я понял, я понял. Ты хочешь знать, почему она тебя бросила.

— Кеи…

— Да, я прав. И ты это знаешь. Ты хочешь узнать, почему она бросила тебя. Как и любой засранец здесь, в приюте. С первого дня, как тебя сюда притащили. Даже тогда, когда я положил руку тебе на плечо. И до сих пор хочешь знать.

— Ну снова-здорово. — Косуке бросил удочку в воду и пошел прочь.

— Ивата! — закричал вслед Кеи.

— Ты же все знаешь, да?

Кеи побежал за ним и схватил за плечи мокрыми руками.

— Ладно, брось! Плевать тебе — о’кей. И ты прав. Что́ такого я могу знать? У меня и гребаных родаков-то нет — что́ я себе возомнил?

— Рыбалка меня достала.

— Хорош, парень. Давай выпьем пива.

С их спин скатывались капли пота, а грязь, скопившаяся между пальцами ног, напоминала теплую жижу. Сверчки извещали о конце лета.

— Кончай, Ивата. Ты что, утопиться решил?

— Ты лицемерная задница, — бросил Косуке, щурясь на солнце. — Ужасно пить хочется.

Кеи хлопнул его по спине. Они вернулись на песчаный берег и открыли по последнему пиву. Косуке не смущало, что пена по подбородку стекает прямо на колени.

— А знаешь, — сказал Кеи, почесав пупок. — А было прикольно. Местами.

— Ты про сегодня?

— И про все остальное.

— «Местами», — повторил Косуке с горькой усмешкой. — Да уж.

Отдаленный рев плотины не мог заглушить птичьего щебета у них за спиной.

— Значит, в Штаты рванешь?

— Ага, в страну свободы. — Ивата поднял свою банку.

— Может, я подсоберу деньжат и навещу тебя через годик-другой. Попробуем все на свете! Кино прямо из машины, чизбургеры, большие сиськи — все эти гребаные штучки.

— Американская мечта.

Кеи сжал банку по центру и выдавил на язык последние капли.

— Как думаешь, в Калифорнии есть якитори? — вопросил Кеи задумчиво, и на его лице серебрились сверкающие блики, отраженные зеркальной гладью воды.

— Не знаю, — ответил Косуке, — но «Лисьей норы» там точно нет.

Кеи подсмеивался над ничтожностью их мира — вот это да, они стали королями, и даже не заметили как!

Теперь дернулась удочка Косуке, и он начал сматывать спиннинг. Рыбка совсем маленькая, такую и отпустить не грех. Но он все же бросил ее в ведро.

— Слушай, Ивата-кун, — обратился к нему Кеи с застенчивой улыбкой. — Я тебе что-то принес.

— О чем это ты?

Кеи закрепил свою удочку и стал рыться в сумке. Достав из нее портативный магнитофон, он повесил его на ближайший сук.

— Это же собственность приюта!

— Жми кнопку, придурок!

Косуке недоверчиво сощурился и нажал на пуск. Услышав звуки духовых — грустные, но решительные, затем струнных — печальные, но не тоскливые, — он ощутил восторг от любимой песни.

Городские огни, как прекрасны они.

Я счастлива с тобой.

Прошу, скажи,

Йокогама, твои голубые огни,

Мне слова любви.

Косуке повернулся к другу:

— Блин, прикольная песня. Откуда она у тебя?

— В Киото достал. Да ты не парься. Делов-то.

— Что, в тот день, когда Иесуги возил тебя к врачу?

Лицо Кеи омрачилось, но лишь на секунду; он подскочил к Косуке, приобнял его за талию и начал вальсировать. В ритме вальса он пародировал Иесуги: положил на голову Косуке руку и стал цитировать кого-то из великих — Платона, Христа, Чехова.

Постепенно Иесуги в его фантазии перевоплотился в рыжеволосую девушку. Вальс замедлил темп.

— У меня есть идея, — сказал Кеи.

Он окунул пальцы в ведро и намазал себе губы рыбьей кровью. Потом грязью подрисовал брови, и намочил ресницы водой — слипшиеся между собой, они стали похожи на черные шипы.

Косуке уже было не до смеха.

Кеи шагнул вперед. Его губы приоткрыты. Его дыхание пахнет кровью.

Косуке отвернулся к сверкающей воде. Но Кеи начинает пальцами ощупывать его тело, пробегая по ребрам, словно по клавишам.

И целует Ивату сзади в шею.

— Ты чё делаешь? — прошептал Ивата, закрывая глаза и весь дрожа.

Поцелуй в плечо.

Потоки воды потекли по его спине.

Я иду, иду,

Качаясь, словно челн в твоих в руках.

Я слышу звук твоих шагов.

Поцелуй меня еще.

Я слышу запах твоих сигарет.

Йокогама, твои голубые огни.

Это наш мир навсегда.

Рука Кеи сползла в трусы Косуке и схватила его член. Другая рука обхватила Косуке грудь, словно ремнем безопасности на американских горках, и Кеи начал мастурбировать.

— Нет, — сдавленным низким голосом проговорил Косуке. — Кеи…

А Кеи продолжал петь «Огни Йокогамы».

Еще один лишь поцелуй.

Я иду, иду,

Качаясь, словно челн в твоих в руках.

Кеи ускорился, а Косуке уже не мог выдавить из себя ни слова и только закрыл глаза, став маленьким мальчиком на краю пропасти над водоворотом. Мальчиком, шпионящим за купанием монахинь в озере. Мальчиком, подглядывающим за рыжеволосой девушкой в окно ее спальни.

— Нас никто не любит, — шептал Кеи. — Кроме нас самих. А я нас люблю. Я тебя люблю.

У Косуке перехватило дыхание; его сперма устремилась прямо в воду. Солнце играло на ней, придавая ей жемчужный блеск рыбьей чешуи.

Еще дрожа, Косуке открыл глаза и обнаружил, что испачканные пальцы Кеи все еще держатся за его член. Вода в ведре с мертвой рыбой побагровела. На Косуке накатила волна гнева и страха, и он снова стал маленьким мальчиком, которого бросили одного на скамейке на автовокзале. Он обернулся.

Кеи неуверенно улыбнулся, и удар в лицо застал его врасплох. Он опустился на одно колено, в его глазах заблестели слезы. Он зажал челюсть, меж его пальцев сочилась кровь.

— Трус! — заорал он, глядя на удирающего Косуке. Превозмогая боль, он продолжал говорить:

— И власть и слава наши парят меж небом и землей, как облака, шатры светила.

Он засмеялся, и его рот наполнился густой кровью.

— Гребаный трус, мать твою, Ивата!

Кеи сорвал с дерева магнитофон и запустил им в удаляющийся силуэт Иваты.

— Тебе от этого не уйти!

Это наш мир навсегда.

Глава 25

И ста сердец не хватит мне

Ивата вышел из самолета и посмотрел вверх. В Японии было теплее, чем неделю назад, когда он улетал, но небо по-прежнему оставалось серым и неприветливым. Идя по аэропорту, он каждую минуту ожидал хлопка по плечу, но паспортный контроль прошел без осложнений.

Хатанака поджидал его на стоянке, сложив руки на груди. Он успел перекраситься в брюнета. Без формы он походил на юношу, встречающего отца.

— Папка у тебя?

Хатанака протянул ему сложенную газету с папкой внутри.

— Молоток, лейтенант. Поедешь со мной.

— Скажите, инспектор, меня уволят, из-за того что я помогаю вам?

— Ты молод, у тебя все впереди. Так, папка есть, теперь подробности.

— Значит, Икуо Уно ничем особо не отличился — в основном азартные игры плюс явные связи с якудза. Его дело велось пять лет, но до ареста так и не дошло.

— Чей он был информатор?

— Акаси, старшего инспектора отдела. Который погиб. Вы знаете его?

Ивата помотал головой и горько улыбнулся:

— И да и нет.

— А я покопался в этом деле. Информации о самоубийстве на удивление немного. Лишь одно упоминание в новостях. «Инспектор Акаси, заслуженный офицер полиции, покончил с собой, бросившись с Радужного моста, — человек, который всю жизнь боролся с преступностью, не смог справиться с депрессией после развода, ля-ля-ля». Статью я распечатал, она в папке.

Ивата сел в свою машину, кинул папку на приборную доску и опустил стекло.

— Хатанака, мне нужна еще одна вещь.

— Кстати, об этом. Мой шеф стал замечать, что я кучу времени трачу на дела, не связанные с основной работой. У меня начнутся проблемы.

Ивата презрительно махнул рукой:

— Ты хочешь еще лет десять торчать на улице или все-таки займешься настоящим сыском? Слушай, ты добываешь для меня инфу, а я помогу тебе с рекомендацией. Слово старшего инспектора отдела убийств немало значит в нашем мире. Так, записывай.

Хатанака вздохнул и достал мобильник.

— Я слушаю.

— «Коко ла Круа» — сетевой ник наркоторговца.

— «Коко» — как?

— «Ла Круа». Разузнай, кто это и где обитает. Во сколько у тебя сегодня кончается дежурство?

— В девять.

— Так вот, когда освободишься, найди его и не спускай с него глаз. Вечером он должен отправиться в клуб на Догендзака. Понял?

Он завел машину.

— Вот как звучит настоящая тачка!

* * *

Ивата припарковался позади дома 6082 по Мисакимати Мороисо. Гр охот волн и завывание ветра сливались в единый рев с противными бакланьими криками. Свинцовое небо нависало над заливом Сагами, качающиеся деревья склонялись над черным обрывом.

Время было за полдень, но улицы словно вымерли. Желтую полицейскую ленту с двери убрали, и дом Оба ничем не выделялся среди таких же пустующих домов. Хотя дверь была заколочена, Ивата справился с ней без труда. Он щелкнул выключателем, но электричество в доме уже, вероятно, отрубили. Ивата достал фонарик и крест-накрест прочертил лучи света в полумраке коридора, однако увидел лишь хлопья пыли. Спальня наверху была убрана, впрочем, на ковре осталось бледное пятно в том месте, где госпожа Оба рассталась с жизнью.

Ивата услышал слабое тиканье и перевел взгляд на тумбочку. Он взял часы. Перевернув их обратной стороной, прочитал на золотой крышке гравировку:

И ста сердец не хватит мне,

Чтоб выразить любовь к тебе.

Он вытащил из сумки фотографию из спальни Дженнифер Фонг и поднес ее к часам судьи Оба. Вне всякого сомнения, это были часы с запястья человека на снимке.

— Попался, — прошептал Ивата.

Он проверил дату на фотографии. 1996 год. Схватив блокнот, Ивата кинулся в коридор. Дрожащими руками он еще раз осмотрел снимки отдыхающих супругов Оба. Ни одна из дат на них не совпадала с датой на снимке, где изображены Дженнифер, ее отец и часы господина Оба.

— Давай же, давай, давай!

Он пролистал свои записи. Первый отпуск Оба провели в Окинаве в 1973 году. Последний — на Гавайях в 2008-м. В прошлый раз эти записи Ивата делал без особой систематизации, просто переписал данные с висевших на стене снимков, по мере того как переходил от одного к другому. Но в этот раз он расположил все даты соответствующих фотографий в хронологическом порядке.

— Одного года не хватает!

1996-го.

Он побежал обратно в спальню и стал рыться в ящиках и коробках. Но нашел лишь пыльные, никому не нужные мелочи. Он прошел в маленький кабинет, где они ругались с Синдо. Начал один за другим выдвигать ящики и перебирать бумаги.

— Ну же!

Под столом он наткнулся на коробки с архивами, на каждой — карточка с датой. Он выбрал одну коробку, датированную 1995–2000 годами, сметая остальные в сторону, и сорвал с нее крышку. Она была доверху заполнена фотоальбомами в темно-зеленых обложках. Ивата вытащил альбом за 1996 год и сел по-турецки, словно мальчишка, получивший подарок. Надпись на альбоме гласила:

НАГАСАКИ/ОСТРОВ ГОТО

Ивата не дыша открыл альбом. С оборотной стороны каждого снимка было указано место съемки.

• Парк мира в Нагасаки

• Голландский склон

• Музей атомной бомбы

• Окулярный мост

• Музей изобразительного искусства префектуры

• Нагасаки

• Католическая церковь Оура

• Католическая церковь Куросаки

• Храм Митимори


На этом альбом заканчивался.

Однако между последними страницами обнаружился конверт коричневого цвета. А в нем — еще фотографии. И на них ни одной надписи.

Супруги Оба поднимаются на борт маленького самолета.

Госпожа Оба смотрит на фотографа через окно, подняв вверх большие пальцы.

Господин Оба спит с приоткрытым ртом.

Какой-то национальный парк с высокими скалами и вулканическими образованиями конусообразной формы.

Супруги Оба садятся в кабинку фуникулера.

Супруги Оба перед самой кабинкой, оба с легким загаром.

А следующее фото почти идентично тому, что он взял из комнаты Дженнифер. Только на нем крупным планом господин Оба и лишь часть волос Дженнифер.

Теперь Ивата понял, что они находились не в помещении, а в кабине фуникулера — где-то в префектуре Нагасаки. Следующая фотография… У Иваты перехватило дыхание.

— О господи.

На ней были все. Супруги Оба. Дженнифер с отцом. Молодой Цунемаса Канесиро. Хидео Акаси, которому нет и тридцати. Все мертвецы вместе.

— Попался, — прошептал Ивата снова. — Сукин ты сын. Я тебя нашел!

Ивата рассматривал тех, кого не видел прежде. Акаси с девушкой, возможно с женой. Маленькая девочка лет десяти.

И какая-то женщина с безучастным лицом — сидит на полу, в грязной, не по сезону теплой одежде. Последняя фотография — прекрасная панорама островов и океана, сияющего в лучах заката.

Ивата сложил фотографии вместе и ринулся к выходу.

Шторм словно собрался с мыслями и наконец обрушился на берег.

Ивата бросил коричневый конверт на пассажирское сиденье, снял мигалку с базы и прикрепил на крышу. Включив сирену, он понесся с бешеной скоростью, на ходу набирая номер:

— Давай же, давай!

Наконец Синдо ответил:

— Ивата?

— Хидео Акаси был женат?

— Что?

— Нет времени, Синдо. Был или нет?

— Да. Один раз. То есть жена его бросила, но…

— У нее были веснушки? Рост примерно метр шестьдесят?

— Да, но какого черта…

— Синдо, прошу, просто отвечайте на мои вопросы. Откажетесь, будут новые жертвы. Итак, жена Акаси жива?

— Юми? Жива. Но тебе не мешало бы мне рассказать, что все это значит.

— Синдо, я понял, по какому принципу он их выбирает. И знаю, где он нанесет следующий удар.

Ивата промчался на красный, в направлении автострады, стараясь четко формулировать свои мысли.

— Объясни!

— Почему-то это связано с поездкой на фуникулере в 1996 году где-то в префектуре Нагасаки. Причины пока не знаю, но вы должны приставить к этой женщине круглосуточную полицейскую охрану, и немедленно. Если вы этого не сделаете, он зарежет и ее, и всех, кто окажется рядом. В опасности еще двое, но их личности я пока не установил.

Синдо вздохнул. Голос его дрожал.

— Ивата…

— Я знаю, что вы хотите сказать, но я уверен в своей правоте.

— А если ты ошибаешься?

— Заявление об отставке будет у вас на столе на следующий день.

Долгая пауза.

— Если я соглашусь, тебе придется мне все объяснить.

— Сестру Мины Фонг убил этот урод, Черное Солнце. Ее смерть была самой первой. Более того, я уверен, что он убил и саму Мину.

— Мину Фонг?!

— Для отвлечения внимания, Синдо. Дымовая завеса.

— Слушай, парень, ты больше не ведешь дело. Ты не имеешь права вмешиваться…

— Вообще-то, веду. — Ивата с силой нажал на гудок, обгоняя джип. — Уже десять минут как.

— Что ты несешь?

— Если Мина Фонг — очередная жертва Черного Солнца, значит, расследование дела о ее убийстве ведется не по тому следу, что доказывает невиновность Масахару Идзавы. Посмотрите видеозапись из ее квартиры. Все станет очевидно.

— Мать твою, Ивата…

— Вы сами сказали, что вопросы вызвало мое поведение, а не то, как я вел расследование. Значит, по протоколу, до заседания дисциплинарной комиссии дело должно быть возвращено на доследование, а мне должны вернуть полномочия следователя. По протоколу, Синдо.

Ивата так и видел, как старый служака невидяще уставился в окно и обдумывает услышанное.

— Заседание комиссии 11 марта. Ты понимаешь, что осталась всего неделя?

— Понимаю.

Синдо рассмеялся:

— В Джеронимо Стилтона играешь, да?

— Синдо, сейчас не время хохмить.

— Ладно, ладно. Я приставлю охрану к бывшей жене Акаси. Сейчас пришлю тебе адрес. Но я не могу дать тебе людей — твоя репутация подмочена. Никто не станет с тобой работать. В оставшееся время тебе придется справляться самому — это все, что у тебя есть.

— На большее я и не рассчитывал, шеф.

— Ладно, ты снова в деле.

Ивата отключился и прибавил скорости.

Краем глаза он взглянул на папку с делом Икуо Уно, которую раздобыл Хатанака. На обложке — полустертая наклейка:

СЛЕДОВАТЕЛЬ ХИДЕО АКАСИ

Ивата в задумчивости покусывал губы.

Ты работал в отделе убийств — с чего вдруг взялся за такую мелочовку?

И если Икуо Уно был твоим информатором, ты должен был знать, что кто-то воспользовался его деньгами после его смерти. Но ты не помешал этому…

Он вспомнил, как Акаси улыбался в лифте, улыбался загадочной пустоте.

Ивата слишком быстро думал. И слишком быстро ехал. И то и другое он делал недостаточно быстро.

Городские огни, как прекрасны они.

Он резко повернул, обгоняя грузовик, и папка на приборной доске распахнулась. Сверху лежала статья о самоубийстве Хидео Акаси. Фотография была старая — скорее всего, сделана на момент выпуска из Академии полиции. Волосы стрижены ежиком, уверенная улыбка на загорелом лице.

Что же ты скрываешь, инспектор? Чем шантажировал тебя Черное Солнце?

Акаси улыбался Ивате.

Сирена все выла и выла.

Глядя в глаза мертвецу, Ивата все понял. Озарение пронзило его как холодный клинок.

* * *

К северу от аэропорта Ханэда, напротив Центрального Токио, расположен остров Одайба[28]. Здесь жили Юми Татибана и ее муж Ёси. Летом они устраивали пикники на берегу. Зимой сидели в прибрежных кофейнях, глядели на море и читали — Ёси, как правило, скандинавские детективы, Юми — сборники рассказов. Утром по понедельникам они сетовали, что приходится ехать «на большую землю». Им нравились здешние широкие, обсаженные деревьями улицы. На Одайбе ощущался простор, которого не было в Токио. Парковочные места отыскивались без труда, очередь в детские сады не казалась бесконечной, а владельцы собак здоровались друг с другом на улице. Появление на свет малыша ждали уже через несколько недель, и имя ему выбрали заранее. Юми и Ёси были счастливой парой.

* * *

Машина Косуке Иваты с синей мигалкой мчалась по Радужному мосту к острову Одайба. В шесть часов вечера солнце уже садилось, и прогулочные лодки, по обыкновению, включили розовую подсветку. В отдалении переливалось разноцветными огнями колесо обозрения Дайканранша, клином врезавшееся в толщу огромных торговых павильонов. Навстречу Ивате, в сторону города, но на нижнем уровне моста, по монорельсу Юрикамомэ несся поезд, устремив вдаль свои красные прожектора и тем самым посылая низко летевшему самолету предупреждение: «Прочь с дороги!» Токио неприспособлен к темноте.

Через пару минут после того, как Ивата съехал с моста, показались желтые полицейские ленты — отряд токийской полиции заблокировал вход в жилой комплекс «Грин-Гарденс». Ивата даже воспрянул духом.

«Синдо, старый пес, не обманул!»

Он припарковался и направился к дому, на ходу оценивая обстановку. Толпа жильцов — в равной степени взволнованных и раздраженных — о чем-то переговаривались. Ивата обратил внимание на очень высокую ограду, видеокамеры и наличие внутренней охраны. Нелегкая добыча, не говоря уже о полицейском кордоне.

Придет ли теперь Черное Солнце?

Ивата знал ответ.

Он вгляделся в толпу в поисках высокого мужчины. Один-два от силы. И никаких признаков агрессии на их лицах — лишь любопытство. При вечернем освещении и не разберешь толком.

Ивата начал сомневаться, не совершил ли он ошибку.

Что, если этот урод ушел в подполье? Он обязан выползти на свет — но когда? Через месяц? Год? Десять лет?

Зазвонил мобильный.

— Да?

— Это Хатанака.

— Удиви меня.

— Настоящее имя Коко ла Круа — Масанао Маэда. Среди прочего он студент-химик. Организует вечеринки, торгует кислотой, экстези — все легально. Да, еще ведет собственный модный сайт.

— Хвалю, парень. Где ты сейчас?

— В Университете Токио, веду наружку. Он сел в метро, как я понимаю. Перезвоню позже.

Ивата отключился и вылез из машины. У ворот он показал свой значок, поймал на себе пару любопытных взглядов из толпы и прошел внутрь. До дома супругов Татибана была пара сотен метров. Прямоугольное бежевое здание с коричневыми ставнями и небольшим гаражом. Перед входной дверью стояла группа полицейских. Ивата показал значок, и его имя вычеркнули из короткого списка. Он оказался в длинном коридоре со стенами, увешанными современной живописью.

Блажен тот, будь он царь или смерд, кто находит мир в доме своем.

Ивата пошел наверх, на приглушенный звук голосов — в просторную гостиную, совмещенную с кухней, полы в которой были выложены темной сланцевой плиткой геометрически правильной формы. Здесь стояли угловой диван и обеденный стол со стеклянной столешницей, а по углам комнаты — большие горшки с бамбуком и пальмами. Юми и Ёси Татибана за столом пили чай. Они сидели рядом и смотрели прямо перед собой, чем напоминали Ивате парочку полуночников из фильма Эдварда Хоппера.

При появлении Иваты оба встали.

Юми была на сносях. Она выглядела старше, чем на фотографии, но Ивата сразу узнал ее по очертаниям тела и веснушкам. Ёси — мужчина высокого роста, с узким лицом и бородой, которая скрадывала худобу лица, как-то нервно улыбался.

Ивата поклонился:

— Инспектор Ивата. Я веду это дело.

Юми выглядела бледной. Очевидно, держалась она из последних сил.

— Синдо сказал, что вы один из лучших сотрудников. — Она жестом пригласила его садиться.

— Ясно. Я уж думал, не доживу до его похвалы.

— Что здесь происходит, инспектор? Нам ничего не объяснили.

— Моя задача — остановить… человека, пытающегося добраться до вас.

— Человека, значит. И чего конкретно он от нас хочет?

— Мы работаем над этим.

Юми фыркнула.

— Ну хоть какие-то предположения у вас есть?

— Да. По всей видимости, он хочет отомстить вам за что-то.

Ёси прокашлялся. Он тоже побледнел и смотрел испуганно.

— Инспектор, я не понимаю. Мы — обычные люди и не замешаны ни в чем… ни в чем таком.

Ивата кивнул:

— Я прекрасно понимаю, какой это шок для вас обоих. Но, боюсь, должен просить вас проявить терпение. Я не могу рассказать вам все. Слишком многое еще неясно.

Юми отпила чай и горько улыбнулась.

— Это как раз понятно.

Желая разрядить обстановку, Ёси сказал:

— Не хотите чаю, инспектор?

— С удовольствием.

Ёси Татибана подошел к сверкающему чистотой кухонному столу и включил чайник. Ждал он, облокотившись на столешницу. Ивата понимал, какой дикой должна казаться вся эта ситуация постороннему человеку. Сама мысль — что кто-то намерен проникнуть к тебе в дом, ради которого ты пахал всю жизнь, и уничтожить твою семью. Татибана принес чай в чашке из цельного камня. Ивата поблагодарил его.

— Инспектор, вы сказали, что этот человек что-то имеет против нас. Чего же мы натворили? У вас есть предположения?

Юми закатила глаза.

— Разумеется, он знает.

Ивата вскинул руку, призывая к спокойствию.

— Вот что. Сначала я попрошу вас ответить на мои вопросы, а затем поговорю с вашей женой. Наедине.

— Я выйду на балкон. — Юми поднялась. — Мне нужен свежий воздух.

Мужчины остались вдвоем.

— Инспектор, можете себе представить, как мое начальство отнесется к моему участию в такого рода истории. Да и на Юми этот стресс скажется не лучшим образом.

— Я вас понимаю. Но всего лишь прошу вас набраться терпения. Здесь вы в безопасности.

— Но это не может продолжаться бесконечно! А вдруг окажется, что это ошибка?

— Господин Татибана, если так — я буду безумно счастлив.

Хозяин с силой ударил по столешнице.

— Сколько нам ждать?! Вам может потребоваться несколько месяцев, чтобы поймать его!

Ивата подался вперед и заговорил с язвительной интонацией:

— Слушайте. Этот человек способен сотворить с вами и вашей женой такое, о чем вы даже помыслить не можете. Было бы лучше, если б вы мне доверяли, это все-таки моя работа. На вашем месте я бы молился, чтобы я нашел его раньше, чем он — вас.

Татибана заморгал:

— Простите. Я просто…

— Не извиняйтесь. Давайте начнем. Вы ничего необычного не замечали в последнее время?

— Я уже об этом думал. Но нет. Ничего.

— Напрягите память. Это может быть что угодно. Татибана покачал головой:

— Я правда не могу припомнить. Извините.

— Никто не преследовал вас или вашу жену? Не было странных звонков или других происшествий?

— Нет.

— А на работе? Значение имеет любая мелочь.

— Боюсь, что нет.

— Чем вы занимаетесь?

— Дизайн интерьера. Я архитектор.

Ивата достал из сумки фотографию с изображением черного солнца.

— Вы когда-нибудь прежде видели этот символ?

Татибана покачал головой. Ни малейшего намека, что он узнал его.

— Уверены?

— Да, я бы его запомнил.

— Хорошо, господин Татибана. Возможно, у меня появятся вопросы позже.

Ивата поднялся и вышел на балкон. Юми сидела у стола, глядя на Радужный мост, сверкающий огнями на фоне холодного вечернего неба.

— Садитесь.

Ивата сел. Она посмотрела ему в глаза:

— Он хочет нас убить, так? Поэтому вы здесь.

— Юми, поверьте, я не дам этому случиться.

— Он уже кого-то убил?

— Да. Но раньше, чем мы поняли, кого искать. Теперь же вам не о чем беспокоиться.

Юми отвернулась с печальной улыбкой.

— Вы знаете, что я была замужем за полицейским?

Вы мне его напомнили.

Ивата улыбнулся, думая, похож ли он на Акаси.

— Хорошо, инспектор, — вздохнула она. — Задавайте ваши вопросы.

Ивата показал ей символ черного солнца.

— Вы когда-нибудь его встречали?

Юми покачала головой.

— Тогда взгляните.

Ивата выложил на стол снимки из фотоальбома супругов Оба за 1996 год. Она вздрогнула и отвернулась.

— Юми!

— Да.

— Расскажите мне об этом все, что сможете.

Глава 26

Трепещущая плоть

Юми разложила фотографии, словно карты Таро, постепенно передвигая и рассматривая их одну за другой. Она долго смотрела на улыбающиеся лица.

— Как давно это было, — почти прошептала она.

— Это фуникулер, верно? — спросил Ивата.

Она кивнула.

— Где?

— Его больше не существует. Он был не очень популярен. В часе езды от Нагасаки. Он шел с одного из маленьких островов через море на «большую землю», к храму Митимори и дальше к… горе Яхазудаке. Да, именно так.

— Вы были там с бывшим мужем. Акаси. Почему?

— Это вышло неожиданно. Стоял чудесный день. Вообще-то, я не хотела, но Хидео настаивал. Решительно настаивал. Должны поехать, и все.

Ивата привстал со стула, у него засосало под ложечкой.

— Там что-то произошло? Что-то необычное?

— Там была… женщина не в себе. Она ударила ножом сопровождающего, а потом выпрыгнула из кабинки.

Ивата указал на женщину в теплой одежде; Юми кивнула.

— С 1996 годом связаны плохие воспоминания.

— Простите?

— Поэтому они и спрятали фотографии.

— Кто?

— Неважно, прошу вас, продолжайте. Что было дальше?

— Хидео… Мой бывший муж пытался спасти ее, но не смог. Нельзя спасти того, кто этого не хочет. Я повторяла ему это снова и снова. Бедняга. Это было просто ужасно.

— Расскажите про него.

Она с любопытством взглянула на Ивату.

— С того случая он изменился полностью. Словно в кабинку фуникулера сел один человек, а вышел из нее другой.

— В каком смысле? — спросил Ивата. — В чем он изменился?

— Он… словно бы закрылся. Был раздражителен, часто проявлял жестокость. Иногда не появлялся дома по нескольку дней подряд. А когда приходил, мне казалось, что он меня ненавидит. Бывало, уставится на меня разинув рот. Я думала, может, он просто смотрит в мою сторону, но нет, его глаза следили за мной.

Ивата потягивал чай, чтобы взбодриться.

— Он говорил с вами о том случае?

— Мы никогда не говорили о подобных вещах. Не такой он был человек. Мы не говорили о его детстве. И о поездке на фуникулере тоже. Даже о нас не говорили. Он просто окаменел. С того дня наш брак, можно считать, закончился.

— Когда вы развелись?

— Весной 1998-го.

— Он был в ярости?

Юми опустила глаза.

— Кажется, он огорчился, но все понял. Он извинился передо мной и сказал, что очень меня любит. С тех пор я его не видела. Но какое отношение поездка на фуникулере имеет к нынешней ситуации? Похоже, вы нашли связь.

— Госпожа Татибана, по некой причине кто-то убивает людей, ехавших в тот день в этой кабинке.

Она была поражена.

— Но почему?

— Я не знаю. Но на сегодня в живых осталось только двое. Вы. И она. — Он указал на фигурку маленькой девочки.

Юми поднесла к глазам снимок почти вплотную.

— Боже мой, там и правда была девочка!

— Вы знаете, как ее зовут?

— К сожалению, нет. Может, слышала… Но это было так давно!

— Хидео Акаси говорил с вами о планируемом самоубийстве?

— Нет, не припомню.

— Ни разу? Никогда не говорил, что ему незачем жить? Что он лишь бремя для вас и для других? Не жаловался на ощущение загнанности или невыносимую боль?

Она покачала головой.

— Может быть, он прощался со своими близкими? Раздаривал особо ценные вещи?

— Нет. Иногда он был словно опустошен. А порой страшно агрессивен. Он то игнорировал мое присутствие, то вел себя с крайним раздражением. В общем, как я уже сказала, на него фатально повлиял случай на фуникулере. Но что касается мыслей о самоубийстве — это вряд ли.

— Госпожа Татибана, что вы думаете о самоубийстве вашего бывшего мужа?

— Что за странный вопрос? Конечно, это ужасно. Но какое это имеет к нам отношение?

— Хорошо, я перефразирую. Его прыжок с Радужного моста вписывается в его линию поведения?

Юми прикусила губу.

— Я давно его не видела…

Она передернула плечами и поднесла к губам чашку, не осознавая, что чай уже допит.

Тут у Иваты зазвонил мобильный.

— Прошу прощения.

Он отошел в другой конец балкона. От залива, раскинувшегося внизу, поднимался прохладный бриз. Далекие облака озаряли немые молнии.

— Да, Хатанака.

— Коко ла Круа только что вошел в клуб «Эклипс». Мне пойти за ним?

— Нет. Стой у выхода и смотри, чтобы он не сбежал. Буду через пятнадцать минут.

* * *

На улицу Догендзака обрушился ливень. Ива-та мчался мимо питейных забегаловок и отелей на час — дешевых китайских заведений в стиле парижских борделей и вавилонских гаремов. Красные фонари раскачивались на ветру, замызганные стены пестрели граффити, яркая светящаяся вывеска гласила:

ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

НОМЕР НА ВРЕМЯ 4000 ИЕН — НОЧЬ 6000 ИЕН

Над головой нависала паутина блестящих черных проводов. Все свободное пространство занимали пустые синие пластиковые ящики. Горшки с чахлыми растениями превратились в гигантские пепельницы. Но постепенно дома становились выше, а улица шире. Было 11 вечера, и толпа густела на глазах. Здесь жизнь начиналась с наступлением темноты.

Наконец Ивата увидел вход в клуб.

Вдоль стены уже тянулась длинная очередь. Девушки жались в кучки под зонтиками, из-под которых наружу белыми облачками вырывалось их дыхание. Охранники клуба прижимали к уху ладони, словно они из службы сопровождения премьер-министра. Хатанака стоял напротив, держа куртку над головой. Ивата хлопнул его сзади по плечу.

— Ивата, ни хрена ж себе! Вы меня напугали.

— Он все еще там?

— Да. Я уже полчаса тут задницу морожу.

— Клуб занимает один этаж?

— Да. Двадцать третий. Охранники в курсе происходящего.

Ивата задрал голову, глядя на небоскреб, верхушка которого упиралась в сизую тучу.

Городские огни, как прекрасны они.

— Давай мне номер шефа твоего отдела, и завтра будешь официально в моей команде. Сроком на одну неделю. Он мне не откажет.

— Да вы чё, серьезно?

— Что, предпочитаешь выступать в роли шарика для патинко[29]?

Лицо Хатанаки просияло как масленый блин.

— Спасибо, Ивата. Я хочу. Просто…

— Обниматься будем потом. А теперь мне нужна твоя помощь. У меня возникла идея, когда я прочитал статью. Выясни, куда отвезли тело Акаси после того, как он сиганул с Радужного моста. Утром жду информацию.

— Вы что, подозреваете, что это не самоубийство?

— Просто выясни, куда увезли тело.

Он снова посмотрел вверх на отливающий серебром небоскреб, устремившийся в багрово-пепельную высь. У него закружилась голова.

— Ивата?

— А?

— Я говорю, мне пойти с вами или нет?

— Нет. Езжай домой. Тебе надо отдохнуть. Завтра у нас будет тяжелый день.

Ивата показал свой значок охраннику и зашел в лифт. Двери раскрылись на 23-м этаже, напротив стальной лестницы. Путь вниз заливал пульсирующий ультрафиолет, а стены сотрясались от мощного техно. Ивата оглядел танцевальный зал, и в его груди защемило от тревожного предчувствия. Сквозь вспышки света ему с трудом удавалось разобрать очертания помещения. С противоположной стороны, за грядой беснующихся тел, из огромного, во всю стену окна открывался вид на ночной город. Гигантский экран под потолком крупным планом демонстрировал диджейский пульт. Виниловый диск бешено вращался, напоминая черный водоворот. Струнные, подхваченные электронной волной, играли все выше. Ватага танцующих походила на гигантского осьминога с непрестанно меняющими окрас щупальцами — от красного до ядовито-синего, от синего до зеленого. Сюда пришли не общаться. Сюда пришли молотить ногами и с плотно сжатыми веками возносить руки вверх в приветствии пустоте.

Ивата вступил в толпу, словно в море трепещущей плоти. Разноцветные тела рейверов содрогались в экстазе. Басы били по ушам тяжелой артиллерией. Электронный голос пробасил:

МОТРА МОТРА МОТРА

Весь зал взвыл и задергался в упоении, прямо поросята, которым кинули корм.

Ивата увидел цилиндр.

Коко ла Круа — покрытый татуировками худощавый мужчина с длинными платиновыми волосами — самозабвенно подчинялся власти танцевального ритма в компании парня и девицы. Троица передавала по кругу бутылку шампанского.

Ивата начал было проталкиваться сквозь толпу, но инстинктивно метнулся за колонну. Цилиндр поворачивался.

Коко обернулся на кого-то позади себя.

Высокий человек с искусно загримированным лицом.

Я слышу звук твоих шагов.

Глаза его, неестественно широко раскрытые, представляли собой два идеально правильных круга с бездонными черными зрачками — как у кота Феликса из известного мультика. Что-то в этом было не так.

Господь — мой свет, мое спасенье. Кого страшиться мне?

И тут до Иваты дошло, что на лице этого человека была вовсе не краска, а маска — ярко-синий кобальт на фоне черно-смоляного черепа.

Наклонив голову, человек в маске говорил с Коко. Тот кивнул в ответ, снял цилиндр и протянул что-то незнакомцу, который с силой выхватил это из рук Коко и тут же отвернулся, махнув рукой на прощание. Неоновое мерцание лишь на секунду осветило его руку, но Ивата успел разглядеть: ладонь пересекал четкий диагональный шрам.

Почти не сознавая, что делает, Ивата выбросил вверх руку.

Он указывал на человека в маске.

Я нашел тебя!

Человек застыл в колышущейся массе, словно нелепая статуя.

Господь — мой свет, мое спасенье. Кого страшиться мне?

Он обернулся.

Посмотрел на Ивату.

Потом указал на себя.

Словно глупый мультяшный персонаж: кого, меня?

Ивата нащупал пистолет, но было слишком поздно: человек в маске полоснул Коко по горлу и уже проталкивался сквозь толпу к выходу. Мерцающий зеленым луч выхватил из темноты фонтан крови. Ивата медленно проталкивался за убийцей.

— О боже, боже, боже!

Он дышал с большим трудом — словно дайвер на большой глубине, когда баллон с кислородом почти пуст. Все в нем кричало: прочь отсюда, — но он продолжил преследование. Человек в маске пробирался к пожарному выходу. На секунду Ивата потерял его из поля зрения, а когда увидел вновь, тот сжимал в сгибе локтя шею какой-то женщины, таща ее за собой. Она пыталась отбиваться, несчастный морской котик в пасти акулы. Никто не обращал на них никакого внимания.

Теперь Ивата смог разглядеть маску — абсолютно безумную: «лицо» скелета пересекали черные и бирюзовые полосы, сквозь дыру во рту проглядывали вполне реальные человеческие зубы, а в огромных черных глазах застыл остекленелый взгляд.

Чей-то локоть угодил ему в челюсть, и он выронил оружие.

Опустившись на колени, Ивата стал шарить по полу среди вороха пустых пластиковых стаканчиков и чужих ног в поисках пистолета. Он быстро его нашел, однако дверь пожарного выхода уже захлопнулась. Распахнув ее, он бросился сломя голову по лестнице, и в этот момент шестью пролетами выше хлопнула другая дверь. Дрожащими руками он достал телефон и набрал номер Синдо. Пока он поднимался по лестнице, его шаги звучали в один такт с гудками в телефоне.

— Синдо! Я в клубе «Эклипс» на Догендзака. Он здесь.

— Не так быстро. Кто там у тебя?

— Ну кто, по-твоему?

— Что, он?

— Одного уже убил, другого взял в заложники. Направляется на крышу. Я преследую.

— Ивата, погоди…

Ивата отключился и понесся вверх, перепрыгивая через три ступени. Перед дверью, ведущей на крышу, он остановился, чтобы отдышаться, — и вышел под дождь.

Под ногами шуршал гравий. Сюда, на крышу, выходили трубы и вентиляционные решетки, из которых с шипением вырывались клубы пара. Вокруг завывал холодный ветер, а молнии словно воровато попрятались за причудливой формы тучи. Сквозь струи воды серебрились крыши токийских небоскребов. Ивата осмотрелся, стараясь сдерживать дыхание, вытер рукавом пот с глаз и окинул взглядом углы и выступы.

Тут можно спрятаться повсюду.

Наконец он услышал стон и увидел заложницу, лежавшую на полу, у края крыши. Ивата склонился над ней и пощупал пульс. Женщина получила серьезные травмы в области носа и челюсти, и все же она была жива.

— Не волнуйтесь, — прошептал он.

Она открыла глаза и посмотрела куда-то за спину Иваты. Он щелкнул пальцами перед ее лицом, но она не перевела взгляда. Только издала хриплый звук.

— Все будет хорошо, только потерпите.

Она захрипела громче, и Ивата понял, что она предостерегает его.

Молю, еще один лишь поцелуй.

Он не успел обернуться, как мощным ударом ботинка у него из руки вышибли пистолет. Ивате показалось, что он слышал щелчок, — но тут в его висок врезалось колено, и перед глазами все поплыло.

Я слышу звук твоих шагов.

Ивата услышал скрип влажного гравия под тяжелыми шагами. Дождь заливал ему глаза. Самого падения он не ощутил, только вдруг понял, что лежит на полу.

Я иду, иду, качаясь, словно челн в твоих в руках.

Над ним высилась гигантская фигура человека в маске — еще один небоскреб в ночном небе. Ивата пытался достать до пистолета, как малыш тянется за улетевшим шариком. Мужчина ногой отбросил пистолет и встал над ним, почти зажав ботинками его голову. Ивата никак не мог разглядеть лицо, точнее то, что заменяло ему лицо. И понял, что сейчас он умрет.

Именно так наступает смерть.

Господь — мой свет, мое спасенье. Кого страшиться мне?

Человек в маске схватил Ивату за грудки и поднял на уровень глаз. Ивата слышал, как его куртка затрещала по швам. Ветер раздувал его брюки, и краем сознания он понял, что висит над краем крыши. Его ботинки болтались над россыпью огней большого Токио.

Городские огни, как прекрасны они.

И мужчина каким-то странным, низким голосом произнес:

— Иик.

Он приблизил к нему лицо, словно любопытный пес. От него пахло землей и кровью.

— Хак к-ас. Иик.

— …И все же я нашел тебя, — прошептал Ивата, стараясь не потерять сознание.

Человек в маске издавал булькающие, рваные звуки. Ивату осенило: он смеялся! Адским гортанным смехом.

Это наш мир навсегда.

Глава 27

Грядущий мир искупит грехи мира нынешнего

Косуке проснулся от холода. Постель Кеи пустовала. После возвращения с озера они так ничего и не сказали друг другу. Косуке хотелось поговорить с Кеи, но правильные слова ускользали от него, словно рыба сквозь крупную сеть. Надо бы еще поспать, подумал Косуке, однако странное чувство сильной тревоги, которое он испытал много лет назад, заставило его подняться. Открыв дверь, он крадучись двинулся по студеному коридору. Он миновал спальню для младших мальчиков — оттуда не доносилось ни звука. Мимо комнаты сестры Мари-Жозефины, что в конце коридора, он пробирался тихо как мышка — женщину отличал чуткий слух.

Внутренний двор напоминал ледяную пещеру, куда никогда не проникал лунный свет. Дощатый пол был настолько холодным, что Косуке вообще не чувствовал ступней. Поднявшись вверх по скрипучей лестнице, он повернул направо, в сторону лазарета. Двойные двери вели к стеклянной галерее с видом на лес и горы с одной стороны и на внутренний двор — с другой. В центре двора окруженный кустарником стоял разбитый фонтан.

Заслышав приглушенные голоса, Косуке даже пригнулся.

— Нет, вы знаете правила. Давайте, что там у вас.

Присмотревшись, Косуке понял, что этот голос принадлежал Кеи. Тот стоял отвернувшись в сторону от обнаженного Иесуги. Его тело покрывали капли пота, волосы взмокли, а от морозного воздуха при дыхании от его лица поднимались облачка пара. Торчащий член Иесуги заметно подрагивал.

— Ну же, мальчик… — обратился он к Кеи, кладя ему на плечо руку, но надолго она там не задержалась.

— В следующем месяце. Давайте сюда эти гребаные деньги.

Иесуги отошел к краю фонтана — там лежала его куртка — и вытащил из кармана конверт. Выхватив конверт из его рук, Кеи тут же убрал его в задний карман брюк. Вынужденный признать поражение, старик неохотно стал натягивать штаны. Он наблюдал за беззаботно одевающимся Кеи, и гримаса злобы искажала его лицо.

— Сбегаешь, значит…

— Здесь холодно.

— Прежде ты был сговорчивей…

Кеи натужно улыбнулся, как будто ему рассказали несмешной анекдот. Взбешенный его безразличием, Иесуги схватил Кеи за руку. Мальчик будто ждал этого: он что есть силы врезал Иесуги ногой в живот, и тот со стоном повалился на землю. А Кеи продолжил одеваться.

— Ты же знаешь, как я люблю тебя, мальчик мой. Ведь знаешь, правда? — разрыдался старик.

— Нет, Иесуги. Ты никого не любишь.

— Я заботился о тебе как никто другой!

— Да, потому что я особенный.

— Почему ты не можешь обращаться со мной по-человечески…

Кеи рассмеялся — его презрительный смех был хорошо знаком Косуке.

— Потому что ты этого не заслуживаешь, — ответил он и погладил лысеющую голову Иесуги. — Все. Это было в последний раз. В следующем месяце ты просто дашь мне денег. А если заартачишься — я иду к газетчикам. Понял, старикашка?

И Кеи пошел прочь, растворяясь в бесформенном сизом полумраке зарослей.

Косуке казалось, будто он получил удар под дых, настолько глубоко его переполняло чувство страшной потери и отвращения. Он взглянул вниз, на Иесуги; тот стоял — одинокий и несчастный. Его глаза, направленные в небо, поблескивали, как холодные береговые огни, а губы тихо шептали:

«Я тот, кого бросили на скамейке, свет погашен, цветы завяли».

* * *

Ивата проснулся на мокрых простынях в крошечной серой квартире-студии. Сакаи сидела на подоконнике, прижав колени к груди, и курила, глядя на моросящий дождь и пастельно-голубоватый рассвет. На ней был старый серый кардиган и доходящие до босых ступней гетры.

— Дурной сон? — спросила она не повернувшись. Ивата сел и, подняв руку к затылку, сморщился от внезапной боли.

— Не трогай повязку. Тебя шарахнули довольно сильно.

Ивата застонал, глядя на свою замотанную бинтами правую руку, — чувство было такое, что ее переехал поезд.

— Где я?

— На этом свете.

— Который час?

— Почти пять.

— А ты что здесь делаешь?

— Это моя квартира, придурок.

— Тогда что я здесь делаю?

— Заливаешь ее кровью. И еще треплешься во сне — болтаешь больше, чем в реальной жизни.

— Что?

Она рассмеялась:

— Не волнуйся, ничего компрометирующего. Просто ты все время бормотал о маяках.

Ивата огляделся по сторонам. В такой комнате мог жить кто угодно. Неопрятная. Неуютная. Предназначенная для одиночества.

Вентилятор разносил теплый воздух по тусклой комнате, обставленной простенькой разнокалиберной мебелью. На единственном складном столе валялись письма из страховой компании, кассеты, какие-то рекламки и диктофон. Ни картин, ни безделушек. На тумбочке возле кровати высились стопкой папки с делами и расшифровки допросов. Одежда в шкафу выглядела дорогой, однако белье, раскиданное по полу, явно куплено в супермаркете.

— Приятное место.

— Дом, милый дом, — ответила Сакаи, выдохнув табачный дым.

Мгновение они смотрели друг на друга, и Ивата в который раз пытался понять, какие чувства он к ней испытывает. Он и раньше не находил ответа на этот вопрос, и ему казалось, она чувствует нечто похожее.

Без косметики она казалась намного моложе. Он пытался представить, как она росла, но безуспешно. Как ни старался, он не мог вообразить ее маленькой девочкой. Мыслями он перенесся в ярко освещенный зал морга, к телу Ханы Канесиро, одиноко лежавшему на столе из нержавеющей стали. Над ней как призрак нависал череп Черного Солнца.

— Ивата?!

— Что?

— Вообще-то я с тобой разговариваю. Что-то не так?

— Ничего.

— Ничего?

— Просто у меня все болит. Но это не важно. Главное, я нашел его.

— Это точно. Но как, как тебе это удалось?

Сакаи погасила сигарету и отошла к захламленному кухонному уголку. Она налила виски в два бокала, затем бросила в каждый из них по таблетке от головной боли и принялась вытаскивать кубики льда из формы.

— Рассказывай, я слушаю.

— Черное Солнце прикинулся полицейским информатором по имени Икуо Уно в Гонконге. Он приехал туда, чтобы убить сестру Мины — Дженнифер. Он покупал ЛСД у местного дилера, и через того я смог выйти на Коко ла Круа. Мне просто повезло, что Черное Солнце пришел туда прошлой ночью.

— Блин, это твоя первая удача!

— Удача? Наверное…

— Как бы то ни было, ему удалось выйти сухим из воды, — пожала плечами Сакаи. — Ты единственный, кто его видел, а описать его не смог, когда тебя привезли. Полиция там все оцепила, однако ничего не нашла. Никаких интересных записей с камер наблюдения. Никто ничего не видел. Фудзимура взбешен до крайности.

Она протянула Ивате стакан и поставила бутылку с виски на пол. Затем села на край кровати, глядя в сторону.

— А что с заложницей? — спросил Ивата.

— Потребуется пластическая хирургия. Она практически и взглянуть-то на него не могла, но уверена, что на нем была маска.

— Да, это так. Выглядел он просто кошмарно. И мог легко меня убить. Ума не приложу, почему он этого не сделал.

— Убийство полицейского не остается без внимания. Возможно, он смекнул, что лишняя шумиха ему ни к чему.

— Это-то меня и беспокоит, Сакаи.

— Только тебя может так колбасить оттого, что тебя не пристрелили на крыше!

— Мы же понимаем, что он нас не боится, и знаем, что он убивает не колеблясь. Потому-то его последний поступок и кажется мне лишенным логики.

— Что ж, несмотря на все твои старания, ты еще жив, — улыбнулась она. — Твое здоровье!

Они молча выпили. У Иваты ломило все тело, губы опухли, в голове пульсировало. Попытки унять боль, меняя положение тела, только усиливали ее.

— Итак. — Сакаи допила свое виски и ухмыльнулась: — И что теперь?

— Не знаю.

— Ивата, весь первый отдел пребывает в шоке. В течение нескольких часов ты умудрился запутать одно дело, дискредитировать нашу работу по другому и парализовать полгорода. Пресса уже точит свои ножи, а у министра юстиции на тебя стояк размером с Токийскую телебашню. У тебя осталась неделя до увольнения, если не до возбуждения дела.

— Но я нашел его, Сакаи! Я нашел Черное Солнце.

— Знаю. Поэтому и спрашиваю еще раз. Что теперь, Ивата?

Ивата закусил нижнюю губу.

— Дом Юми Татибаны находится под полицейским надзором, однако его снимут после дисциплинарного слушания. Думаю, именно туда Черное Солнце нанесет свой следующий визит. Но что делать прямо сейчас, я не представляю.

Он потряс пустым стаканом, и Сакаи потянулась через кровать, чтобы наполнить его, а Ивата наклонил голову вперед, пытаясь не смотреть на ее задницу.

— Отдаю тебе должное, — мягко сказала она. — Я и не думала, что ты сможешь. В смысле, найти его.

Ивата кивнул:

— Я знаю.

Они сидели рядом, думая каждый о своем и глядя, как дождь стекает по оконному стеклу. Прошло довольно много времени, прежде чем Сакаи вновь заговорила:

— Меня попросили свидетельствовать против тебя на слушании.

Ивата взглянул на нее, а затем вновь уставился в окно, задумчиво посасывая кубик льда.

— Что скажешь? — Она взглянула на него.

— Соглашайся — это неплохо для карьеры.

— Я, собственно, уже согласилась. Думаю, тебя это не удивляет. Ты с самого начала мне не доверял.

— Я никому не доверяю, Норико.

Она уставилась на него, удивленная тем, что он назвал ее по имени. Ивата допил виски и откинулся на подушку. Он чувствовал, что она смотрит на него, прямо в затылок. Где-то далеко внизу послышался слабый звук сирены, и окна окрасились мягким розово-синим светом.

— Ивата, скажи мне.

— М-м-м?

— Ты не задумывался, почему это дело поручили именно тебе?

Но он не ответил. Он спал.

* * *

Хирофуми Таба раздраженно постукивал ногами, глядя на календарь. 2009 год подходил к концу. Из-за своих габаритов обычно он не помещался ни в одном кресле, но это казалось ему особенно неудобным. Рядом сидел человек, одетый в свитер крупной вязки, с лица которого не сходила вежливая улыбка. Несмотря на его доброжелательный спокойный тон, это странное место не особо располагало к непринужденному общению. Таба решил, что собеседник своей внешней раскованностью специально пытается переключить внимание «клиента» на висящую перед ним картину с изображением горного ландшафта, и кивнул в ее сторону:

— Это поможет мне расслабиться?

— Мне просто нравится эта картина, — ответил мужчина с вежливой улыбкой.

Ландшафт на картине не походил на японский, скорее американский или европейский. Маленькая, заставленная полками с книгами и цветущими растениями комнатка выглядела довольно уютной. Однако в ней было слишком жарко.

— Господин Таба, когда отношения заканчиваются, вполне естественно появление травмирующих переживаний… смятения… противоречивых эмоций… — Психотерапевт задумчиво посмотрел в окно с таким видом, будто ему впервые приходилось иметь дело с подобными понятиями. — Мне бы хотелось, чтобы после нашей встречи вы уяснили для себя следующее: то, как вы реагируете на происходящее, идеально соответствует вашей ситуации. Это совершенно нормально.

Таба поднялся.

— Вы не против?

— Против чего?

— Если я открою окно.

— Я предпочитаю держать его закрытым, чтобы до клиентов не доносились звуки из внешнего мира и они не чувствовали…

— Знаете, вашего сегодняшнего клиента совсем не трогают звуки автомобильных клаксонов. Итак, вы не против?

— Да, пожалуйста.

Глядя на улицу, Таба вдохнул холодного воздуха. Интересно, подумал он, была ли замечена и как-то оценена эта его мини-истерика. Где-то внизу, на оживленном перекрестке, светофоры управляли движением постепенно слабеющего транспортного потока. Через дорогу, возле правительственного здания, собралась небольшая группка митингующих с плакатами — то ли в знак протеста против чего-то, то ли, наоборот, в знак поддержки чего-то. Деревья, растущие вдоль улицы, чернели пока голыми ветками. Энергичное сегодня утро.

— Господин Таба, я знаю, что этот опыт может оказаться для вас довольно неприятным. — Психотерапевту наконец удалось вновь изобразить прежнюю мягкую улыбку. — Но я попробую привести в норму ваши сегодняшние переживания. И знайте, все ваши чувства типичны. Что бы вы ни испытывали — облегчение, отчуждение, обиду, вину…

Таба сел обратно в кресло.

— Почему я должен чувствовать вину?

— Я не имею в виду, что вы должны испытывать какие-то определенные чувства. Я просто пытаюсь донести до вас мысль, что процесс расставания, для которого, конечно же, характерны свои критические точки и моменты разногласий, редко является результатом одного-единственного события. И редко возникает по вине одной стороны. Подобные ситуации часто развиваются годами, и важно знать, что в итоге оба совершенно закономерно оказываются на разных ступеньках своего жизненного пути.

— На разных ступеньках? То есть для моей жены было естественным трахаться с моим напарником?

Психотерапевт несколько мгновений покусывал губы. Конечно, Таба ничего не знал об этом докторе, однако распознать салагу был способен.

— Господин Таба, я просто пытаюсь подчеркнуть, что вам не стоит винить в произошедшем только себя…

— Черт, я же сказал, я и так знаю!

Психотерапевт, вымучивая очередную улыбку, щелкал кнопкой ручки.

— Вы сожалеете, что пришли сюда?

— Я получил на это прямой приказ начальника отдела, — сказал он, доставая сигареты.

Он протянул пачку психотерапевту и тут же закурил сам, не давая тому шанса возразить, что здесь не курят.

— Это очень смешно… Мой напарник трахает мою жену, я из-за этого расстраиваюсь, а теперь еще сижу у мозгоправа. У жизни отличное чувство юмора…

Психотерапевт пододвинул к нему пустой стакан — для пепла, а Таба уставился на горящий кончик сигареты, время от времени покачивая головой. Доктор застыл в ожидании.

— Итак, — наконец спросил Таба. — Сколько времени это займет?

— Каждый сеанс длится один час.

— А сколько их всего?

— Я понимаю, что вы хотите знать точно. Но терапия требует времени.

Когда психотерапевт начал разглагольствовать о стратегии дистанцирования и ошибочности взаимных упреков, Таба его уже не слушал.

Он вновь думал о дочери. Прочитав книгу о влиянии развода на детей, он представлял возможный исход в случае собственного развода — в книге это описывалось такими словами, как отрицание, отказ, гнев, реагирование, триангуляция и проекция. Значений большинства из них он не знал, однако понимал, что разлука с ним расстроит Хосико. Ему хотелось уберечь ее от этого, но не в его силах было изменить случившееся. Того, что наделали Хосико и Ивата.

Ивата.

Это имя вызывало у него во рту неприятный привкус. Задумывался ли когда-нибудь Ивата о том, как это повлияет на ребенка? Не говоря уже о чувствах Клео и Ниины. Таба всегда считал, что у него идеальная семья. Так почему Ивате так легко удалось ее разрушить? И как ему могло не хватать такой женщины, как Клео? Она была невероятно яркой. Однажды, на одной из вечеринок, он даже подумал, что влюблен в нее. Однако идея пригласить Клео на свидание, не говоря уже о том, чтобы прикоснуться к ней, казалась ему совершенно дикой. Как такое вообще пришло ему в голову?

Таба вытер лоб трясущейся рукой. Он покрылся потом, несмотря на холодный воздух, наполнивший комнату. Психотерапевт все еще говорил, кивком головы акцентируя самые важные мысли своего дорогостоящего сеанса.

Что за херня…

Таба затушил сигарету. Он прекрасно понимал, что с ним происходило — морочил себе голову, занимаясь бессмысленным самокопанием.

Ивата никогда бы этого не сделал. Что особенного нашла в нем Хосико? Таба не переставая задавал себе вопросы, на которые невозможно найти ответы. И постоянно думал об Ивате. Не о реальном Ивате, не о человеке с мышцами, волосами и кровью, а об образе, созданном кривыми зеркалами — отражающими и подчеркивающими каждый недостаток Табы.

В каждой черте характера, в каждой клеточке тела Иваты Таба чувствовал превосходство. Любая особенность этого человека превращалась в его глазах в нечто недостижимое. Он много раз видел Ивату в раздевалке полицейского участка Тёси, но никогда не смотрел на него как на мужчину.

Рядовой коп — такой же обычный, как синие скоросшиватели на полках, шкафы с вещдоками или вкус плохого кофе из автомата. Однако поведение Хосико заставило его думать об Ивате как о мужчине. Ива-та ниже его ростом, он язвителен и имеет привычку действовать быстро и решительно. Очевидно умнее. И даже обладает некоторой элегантностью.

Таба — высокий, что большая редкость для японца, — в его семье даже шутили о неизвестных монгольских предках. Что увидела в Ивате Хосико, чего не видела в самом Табе? Может, он был слишком тупым и грубым. Возможно, ему недоставало нежности или он не проявлял к жене достаточной привязанности.

Таба догадывался, что если он решится посмотреть фактам в глаза, то поймет, что жена больше его не любит. Более того, возможно, ненавидит. Он даже был способен понять, почему Хосико так поступила. Но его напарник?

Теперь ему казалось, что Ивата в последнее время и правда был не в себе. С появлением ребенка Ивата стал замкнутым, раздражительным и некоммуникабельным. Уже год как. Он почти никогда не отвечал на простые вопросы коллег о доме, ребенке и планах на будущее. Не поддерживал шуток о ворчливых женах. Но, несмотря на это, Таба никогда не сомневался в том, кем на самом деле для него был Ивата, — его напарником. Это была данность. Да, они никогда не делились секретами и не были вместе под пулями. Их нельзя было назвать друзьями. Однако их сближало нечто большее, чем просто публичные обязательства и служебные проблемы. Ивата прикрывал его. Бился с ним бок о бок. В самых отчаянных ситуациях травил анекдоты. И хотя они не соглашались друг с другом почти ни по одному вопросу, делили на двоих одну глубокую привязанность — рабочие будни. И автомобиль, стол, комнату для допросов… Практически все звенья работы требовали их совместных усилий, подобно батарейкам в игрушке.

Но это прежде. В какой-то момент Ивата перестал быть его напарником.

Таба думал о жене.

Кто знает, любил ли он еще Хосико — он уже давно перестал размышлять об этом. Но то, что Ивата мог запасть на его жену, ему даже в голову не приходило — ведь тот женат на красивой американке с зелеными глазами. Так что он нашел в тощей и угрюмой женщине из их захолустья?

Табу до сих пор удивляло, что он почти не испытывал ревности. Но вот что действительно вызывало в нем страшное отвращение, так это то, что Ивата разрушил его привычную жизнь. С шутливой болтовней в офисе, остротой ощущений во время допросов, чувством удовлетворения от закрытого дела, размеренностью существования.

Очевидно, кого-то из них теперь переведут на другой участок. И вряд ли им станет Ивата — один из лучших детективов, не говоря уже о том, что не Ивата, а Таба устроил скандал в офисе. И даже пытался ударить Ивату, хотя это выглядело крайне неубедительно.

— Надеюсь, вы не станете скрывать от меня…

— Знаете что? — Таба прервал собеседника на полуслове. — Главное, что я чувствую, — это желание отомстить. Так и запишите. Но не беспокойтесь, я не стану ему ничего делать — напарнику то есть, да и ей тоже. Что случилось, то случилось. Но я нестерпимо хочу, чтобы с ним случилось что-нибудь ужасное, понимаете? И тогда я приеду, чтобы насладиться каждым моментом происходящего. Вот, собственно, и все, что я хотел вам сказать.

Наступило долгое молчание, которое прервал звонок телефона Табы. Психотерапевт попытался протестовать, однако Таба поднял палец, призывая его замолчать.

— Да, шеф?

— Таба, вы где?

— Я на сеансе.

— Вы еще не слышали?

— О чем?

— Об Ивате. Мне нужно, чтобы вы прямо сейчас отправились к маяку.

При упоминании имени Иваты мгновенный, подобно фотовспышке, приступ ярости охватил Табу. Его бесило и то, что Моримото знает о его унижении, и то, что Моримото наверняка думает, что Та-ба будет вести себя, как будто ничего не произошло. Или же шеф ожидает, что он изольет ему свою душу. Таба сжал пальцами переносицу. Ему так и хотелось проорать: «Да пошел этот Ивата на хер». И добавить: «Надеюсь, это труп Иваты валяется там в скалах». Ему очень хотелось гаркнуть: «На хер вас всех, и Ивату, и полицейский участок Тёси, и терапию, и самого Моримото».

Но Таба просто вздохнул:

— К маяку… Еду.

Через час с небольшим он остановился на парковке возле маяка Инубосаки. Территорию вдоль бухты огораживала полицейская лента. Люди в форме удерживали журналистов на расстоянии, не делая исключения даже для токийских телевизионщиков. Поодаль стоял шеф Моримото, глядя на бьющиеся о берег волны. Он с самым серьезным видом подозвал к себе Табу.

— Шеф.

— Таба.

— Что у нас есть?

— Ивата. Тебе нужно с ним поговорить.

— О чем? Вы же знаете, что случилось между нами. Нам не о чем говорить.

Моримото указал на карету скорой помощи, стоявшую у края обрыва, где завернутый в одеяло сидел Ивата — с открытым ртом и лицом, лишенным всякого выражения. Табе доводилось видеть немало людей и на кушетке скорой помощи, и находившихся в состоянии шока. Но такого — никогда. Казалось, что Ивата напялил на себя какую-то дурацкую маску.

Внезапное осознание очевидности происходящего обрушилось на него с чудовищной силой.

— А где Клео? Где ребенок?

— Она сказала ему, что хочет прогуляться. — Моримото покачал головой и сплюнул.

— Прогуляться… И?

— Судя по всему, ее сильно напугали. Она была с ребенком.

У Табы свело желудок. Он уже начал понимать, что произошло, но отказывался в это верить. Ведь он никогда особо не отличался сообразительностью — может, и на этот раз он все понял не так?

— Что в-вы сказали?

Ветер свистел в ушах, на губах чувствовался привкус соли, и чайки будто насмехались над ними. Журналисты за полицейской лентой изо всех сил пытались хоть что-нибудь разглядеть и все царапали и царапали в своих блокнотах. Завтра утром тысячи и тысячи людей купят их слова, которые расскажут им очередную историю — одну из множества подобных.

Моримото указал на скалу под маяком.

— Таба, сюда приходят два типа людей. Вы знаете какие. А Клео явно не была туристкой.

— О, черт!

— Поговори с ним. Вы когда-то были друзьями.

— Думаю, что я должен… должен следовать процедуре, — сказал он, поглядывая на Ивату, лицо которого в свете ламп скорой помощи становилось то розовым, то синим.

— Процедуре? О какой процедуре вы говорите? Ребенку было всего десять месяцев, мать твою! — произнес Моримото и, закрыв глаза, добавил: — Будем надеяться, что грядущий мир искупит грехи мира нынешнего.

* * *

Ивата открыл глаза. Ему потребовалось немало времени, чтобы понять, где он находится. На подушке, которая лежала рядом, он увидел длинную прядь волос.

Клео?

Нет, волосы были темными. На другой стороне кровати, отвернувшись от него, спала Сакаи. Она не издавала ни звука. И излучала спокойствие. Ивата машинально потянулся и коснулся ее обнаженного плеча. Оно дрогнуло, и по коже побежали мурашки, нежные и шероховатые, как океанское дно. Не надо было этого делать — он отдернул руку.

Почувствовав это движение, Сакаи повернулась к нему лицом. Ее глаза метались по его лицу в попытке поймать его взгляд.

— Извини, — пробормотал он.

Она на мгновенье задержала взгляд на его губах, а затем одним махом сбросила одеяло. В ее глазах застыло желание. Ивата стиснул зубы, когда она, ухватившись за его больные плечи, попыталась его оседлать.

— Сакаи, — хрипло выдавил он.

Она прижалась к его лицу небольшими грудями, чтобы он не мог говорить, и сжала его член.

— Прекрати!

Она сидела на нем верхом, не произнося ни звука, а он ошарашенно пялился на нее. Ее лицо не выражало ни единого чувства, обнаженное тело покрывали бесчисленные рубцы, словно пластилиновую фигурку — отпечатки пальцев ее создателя, а ноги все еще хранили желтовато-синюшные следы ушибов. Сакаи, продолжая все так же бесстрастно смотреть на него, начала двигать телом в нужном ей ритме.

Ей не потребовалось много времени. Ее тело конвульсивно сжалось, а потом она закашлялась.

Она слезла с Иваты, и он увидел свой пенис — блестящий и слегка окровавленный. Сакаи накрылась одеялом и отвернулась. Так они и лежали.

Глава 28

Нестыковки

Ивата проснулся в пустой квартире. Сакаи не было видно. Зазвонил его телефон, и, невзирая на боль в голове, он поднялся на ноги и взял трубку.

— Хатанака?

— Я звонил вам раз пятьдесят. Вы в порядке?

— Могу стоять на ногах.

— Шеф не мог до вас дозвониться, он рвет и мечет…

— Хрен с ним. Ты выяснил, куда отвезли тело?

— Да, я узнал все, что вы просили. Хидео Акаси спрыгнул с Радужного моста 17 февраля в час ночи. Сначала его отвезли в Центральную больницу Сайсёкай, где и констатировали смерть, потом — в больницу Университета Тиба для опознания, которое произвел некий доктор Танигути.

— Отлично. Где ты сейчас?

— В полицейском участке Сэтагаи.

— Я еду к тебе.

* * *

В нескольких минутах езды к северу от станции Миновабаси Сакаи припарковалась перед многоэтажкой, расположенной между парикмахерской и магазином подержанной электроники. Она поднималась по узкой лестнице, а сквозь тонкие двери доносились звуки телесериалов и пылесосов. Она остановилась перед дверью Осино и трижды постучала.

— Кто там?

— Откройте, полиция.

Осино открыл дверь, вытирая лицо полотенцем. Его шея и щеки покраснели от недавнего бритья, а ослепительно-белый жилет подчеркивал рельеф мускулов на его обнаженных руках.

— Норико, заходи.

Проходя мимо него, она почувствовала запах гвоздики и мыла.

— Доброе утро, чемпион. Извини, что опоздала.

В руках Сакаи держала пакет с булочками и два стаканчика с кофе. Улыбнувшись, Осино провел ее в полупустую квартиру. Она бросила свой пиджак на кровать, села, скрестив ноги, за низкий столик и выложила булочки на бумажные тарелки.

— Когда-то ты был сладкоежкой, — сказала она. — Надеюсь, ты не перерос эту привычку.

Осино сел напротив и одним махом откусил полкруассана.

— Такое остается навсегда.

— Как мило, — сказала она и высыпала сахар из двух пакетиков в свою чашку.

Отпив кофе, Сакаи посмотрела на Осино. Он несколько раздался по сравнению с прежними временами, однако его тело по-прежнему было привлекательным.

Ей нравилось наблюдать, как играют желваки на его скулах, когда у него меняется настроение. И нравилось, что у нее всегда получалось какой-нибудь парой слов вызвать эту перемену.

— Так и не женился?

Осино слегка качнул головой и не задал ей того же вопроса.

— Никакой подружки?

— Постоянной нет.

— Бойфренд?

Он рассмеялся, посмотрел на свою чашку и размешал кофе.

— Раньше ты не мог оторвать от меня взгляд, — сказала Сакаи. — Неужели я так состарилась?

— Да ладно тебе! Когда ты вошла в тренажерный зал, все мои приятели тут же перестали заниматься своими упражнениями и уставились на тебя.

— Но только не ты. Ты не смотришь на меня.

Он поднял глаза. Сакаи улыбалась, но он понимал, что она не шутит.

— Норико, это непросто.

— Что именно?

— Смотреть на тебя… Это все равно, что смотреть в прошлое.

— Однако в прошлом было много хорошего. Остались приятные воспоминания.

— Приятные и горькие. — Осино снова посмотрел в чашку и еще раз размешал кофе. — По крайней мере, для меня.

— Ты прав. Извини. Именно я тебя бросила, а теперь возвращаюсь и вываливаю на тебя свои проблемы.

Он потряс головой:

— Мне приятно видеть тебя, Норико. Я просто не умею подбирать нужные слова.

Они обменялись короткими печальными улыбками, и Сакаи закашлялась. Осино вышел в спальню и вернулся оттуда с небольшой папкой, которую осторожно положил на стол.

— Это она, та девочка, которую ты ищешь. Однако вряд ли ты откопаешь что-нибудь интересное. Ни свидетельства о рождении, ни школьного аттестата, ни других документов до 12-летнего возраста. Она напоминает привидение.

— Что случилось с ней в двенадцать лет?

— Открой папку.

Сакаи открыла папку и вытащила распечатку статьи из газеты «Нагасаки симбун».

12 июля 1996 г.

Прошлым вечером 30-летняя женщина зарезала мужчину на фуникулере Митимори.

Кейко Симидзу, безработная мать, без постоянного места жительства, выпрыгнула из кабины фуникулера навстречу смерти после совершенного преступления. Ее жертвой стал Хирокадзу Ина, 19-летний студент, подрабатывавший на канатной дороге. Судя по всему, господин Ина получил удар, когда пытался оттащить женщину от открытой двери кабины. Местная полиция исключает наличие близких отношений между жертвой и нападавшей, а также оснований для мести. Очевидно, они не были раньше знакомы друг с другом.

Во время убийства в кабине фуникулера находился Хидео Акаси, полицейский следователь из Токио. «Я попытался остановить эту молодую женщину, однако она была явно не в себе», — прокомментировал он случившееся и добавил: «Хорошо, что больше никто не пострадал».

Это происшествие явилось очередным эпизодом в цепи неудач, преследующих новую канатную дорогу с самого момента ее открытия. В начале прошлого года местного энергетического магната, которому принадлежал фуникулер в Митимори, постигли неприятности, связанные с падением продаж билетов и проблемами технического характера.

12-летняя дочь женщины, Мидори Андзаи, была передана органам государственной опеки.

Отец Кейко Симидзу, Юкитоси, житель Нагасаки, отказался от комментариев.


Сакаи отложила статью.

— Это она. — Осино постучал по газетному листу. — Наверняка.

— Что стало с ней после этих событий?

— Загадочная история. Приюты, приемные семьи по всей Японии, а потом тишина. Может, она умерла. Могло произойти все что угодно. Сменила имя. Уехала в Ботсвану. Как бы то ни было, ее след потерялся.

Сакаи повернула голову к окну.

— Кто она? — Осино одним глотком допил свой кофе. — Мидори Андзаи?

— Та, о которой тебе не стоит меня спрашивать.

— Хорошо, я все понял.

В конце папки Сакаи обнаружила небольшой листок с написанным на нем адресом:

— Что это?

— Дедушка этой девочки, — сказал Осино. — Он все еще живет в Нагасаки.

Сакаи закрыла папку и встала.

— Спасибо тебе. Очень тебе признательна, Осино.

Сакаи поцеловала его в щеку и взяла свой пиджак.

— До свидания, чемпион.

Осино поднялся, чтобы проводить ее до двери.

— Мы правда еще увидимся?

Сакаи улыбнулась и смахнула мизинцем крупинки сахара с его губ.

— Не думаю.

* * *

В кабинет доктора Кена Танигути в больнице Университета Тиба постучали, и в дверь вошли Ивата и Хатанака, который принарядился в новый, но плохо сидящий на нем серый костюм. Лицо Иваты выражало присущую ему сосредоточенность.

— Доктор Танигути? Я — инспектор Ивата из первого отдела полиции Сибуи. — Он показал свой значок. — Это мой помощник, Хатанака.

Танигути, очевидно встревоженный резкостью тона, с каким к нему обращались, жестом указал на ряд стульев напротив своего стола.

— Вы подписывали заключение об осмотре тела инспектора Хидео Акаси несколько недель назад, не так ли?

— Да, все верно.

— У нас к вам несколько вопросов. Мы можем взглянуть на это заключение?

Танигути кивнул, повернулся к своему компьютеру и уставился на монитор поверх очков. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы найти нужный файл.

— Вот он. Хидео Акаси. Суицид.

— Вы не могли бы распечатать этот файл?

Танигути выполнил просьбу и передал им страницу. Ивата и Хатанака пробежали ее глазами.

— Доктор, это заключение подписали вы? — спросил Ивата.

— Да!

— Однако здесь сказано, что медицинское обследование проводил кто-то другой, — вмешался Хатанака.

— Так и есть.

— Но вы ведь главный патологоанатом, правильно? — перехватил эстафету Ивата.

— Да, однако эту процедуру проводила моя тогдашняя помощница. Это вполне нормальная практика.

— Ее имя?

— Аяко Вакацуки. Она была весьма многообещающей студенткой.

— Была?

— И есть.

— Я бы хотел поговорить с ней.

Танигути заерзал в кресле, переводя взгляд с Ива-ты на Хатанаку.

— Инспектор, позвольте вас спросить, что все это означает?

— Боюсь, я не смогу ответить, — сказал Ивата и указал на заключение. — Но здесь нет ни одной фотографии тела.

— Нет, а почему они должны там быть?

— Вы хотите сказать, в смерти Акаси не было ничего странного?

Танигути откинулся в кресле.

— Насколько мне известно, нет.

Ивата посмотрел через плечо на Хатанаку, но тот не проронил ни слова. Ивата вновь обернулся к доктору. Танигути явно нервничал, но старательно изображал равнодушие, как неопытный игрок в покер, блефующий со слабой комбинацией.

— Доктор, вы лжете.

Танигути натужно рассмеялся:

— К чему мне это?

Воцарилось молчание, а Ивата ядовито осклабился:

— Доктор, если я попрошу моего помощника инспектора Хатанаку запереть эту дверь, он так и сделает. Но я бы предпочел обойтись без этого. Вы понимаете, что я хочу сказать?

Танигути выдохнул, совершенно обезоруженный:

— После того как мы покончим с этим делом, я не хочу больше к нему возвращаться, понятно?

— Расскажите, что вы знаете, доктор. А потом мы посмотрим.

Танигути провел рукой по седым волосам.

— Хорошо. В процессе осмотра тела Акаси Вакацуки обнаружила некоторые… нестыковки.

У Иваты перехватило дыхание.

— Продолжайте.

— На самом деле вам стоило бы поговорить с самой Вакацуки. Я не вполне уверен в деталях. Суперинтендант Фудзимура четко дал понять, что этот вопрос не подлежит обсуждению.

Ивата и Хатанака обменялись взглядами.

— Фудзимура, — выплюнул имя Ивата. — Вы говорили с Фудзимурой?

— Да, лично. Я позвонил ему, чтобы сказать, что у нас есть основания для проведения вскрытия и что нам необходимо связаться с прокурором. Он разъярился. И дал понять, что ни к чему создавать шумиху вокруг этого трагического события, и прямо заявил, что не верит в другие версии.

— И что было потом?

— Он узнал, что тело осматривала Вакацуки. А на следующее утро она решила перевестись на другой факультет. Она действительно очень способная, и, честно говоря, это меня огорчило.

— Хорошо, — сказал Ивата и положил в карман сложенный лист с протоколом осмотра тела Акаси. — Где я могу найти Аяко Вакацуки?

Глава 29

Кетчуп

Аяко Вакацуки сидела перед стопкой учебников в одном из залов библиотеки Университета Тиба. Это была миловидная полноватая девушка с короткой стрижкой и большими кольцами в ушах. Когда Ивата и Хатанака подошли к ней, она взглянула на них с любопытством, тут же сменившимся беспокойством.

Ивата показал ей полицейский значок.

— Вы — Аяко Вакацуки?

Она переводила взгляд с одного на другого:

— Почему вы спрашиваете?

— К вам никаких претензий. Вы помните Хидео Акаси?

Она оглянулась по сторонам.

— Я предпочла бы поговорить в другом месте.

Аяко Вакацуки повела их из университета в расположенную через несколько кварталов полупустую закусочную. Несмотря на ранний час, Хатанака и Вакацуки заказали по чизбургеру и лимонаду. Ивата ограничился кофе. Покрасневший Хатанака настоял на том, чтобы заплатить по счету. Они сели за угловой столик.

— У нас всего несколько вопросов, — сказал Ива-та. — Вам не о чем беспокоиться, Аяко.

Вакацуки вытерла рот салфеткой.

— Правда?

— Именно так.

— Уже через час после осмотра тела этого полицейского я стала получать угрозы. Мне говорили, что у меня могут быть неприятности. За мной следили: в моей квартире, в учебной аудитории, даже в доме моей матери — днем и ночью. Это были полицейские, и все это лишь потому, что я хорошо сделала свою работу. Вы уж извините, но я до сих пор беспокоюсь по этому поводу.

Ивата поднял руки вверх:

— Да-да, мне хорошо знакомы их методы. Но постарайтесь довериться нам — мы не имеем к ним отношения.

— И кто же вы такие? Хорошие копы?

— Мы расследуем серию убийств и считаем, что смерть Акаси может быть с ними связана. Вот и все. О нашем с вами разговоре никто не узнает, не сомневайтесь. Однако нам нужна ваша помощь. От этого зависят жизни людей. От вас, Аяко.

— Ладно, вроде вы меня убедили. — На лице Вакацуки появилось подобие улыбки. — Я поняла, что вы не из этих, в ту самую секунду, когда спросили насчет Акаси. У тех полицейских не было ко мне никаких вопросов.

— Они просто придурки, — выпалил Хатанака. — У нас совершенно другая задача. И мы не собираемся оказывать на вас давление.

Девушка на мгновение остановила свой взгляд на Хатанаке, а затем вновь посмотрела на Ивату:

— Серия убийств, да? Вы хотите сказать, что речь идет о маньяке?

Он кивнул, а Вакацуки наморщила нос.

— Хорошо. Думаю, в такой ситуации у меня нет выбора.

Ивата достал свидетельство о смерти Акаси.

— Доктор Танигути сказал, что вы обнаружили какие-то нестыковки. — Он развернул страницу. — Но я не вижу здесь ничего необычного.

Вакацуки отпила немного лимонада.

— Это неудивительно. — Она достала из сумки блокнот. — Это мои предварительные записи. Я всегда их делаю, прежде чем готовить официальный документ. То, что вам выдали, написано Танигути уже после того, как я ушла.

Боязливо оглянувшись, она передала свои записи полицейским. Ивата и Хатанака принялись внимательно читать мелкий текст.

Обширные челюстно-лицевые повреждения.

Ивата посмотрел на девушку:

— Насколько обширные?

— Челюсти полностью раздроблены.

— То есть… у него фактически не было лица?

— Именно так.

Хатанака нахмурился:

— То есть Акаси был мертв еще до того, как долетел до воды?

Вакацуки кивнула:

— Это не очень типично для такого рода смерти, но травмы могли возникнуть от столкновения с опорами или железными выступами моста.

— Но как? Между мостом и водой нет никаких препятствий.

— Нет, но он спрыгнул с башни — с самой высокой части моста, — а не с проезжей части. Там больше сотни метров.

— Для полной ясности спрошу, — сказал Ива-та. — Акаси можно было узнать?

Вакацуки достала из сумки ручку и нарисовала на салфетке рожицу. Затем она взяла бутылку кетчупа и начала выдавливать его на салфетку, пока он полностью не покрыл рожицу.

— Это выглядело примерно так.

Она положила ручку обратно в сумку, а затем, заметив каплю кетчупа на пальце, лизнула его.

Хатанака покраснел, но Ивата продолжил чтение.

Небольшие рваные раны на голове.

— Что за раны? — спросил Ивата. — Его покусали морские обитатели?

— Вряд ли. Он провел в воде слишком мало времени. Я бы сказала, что незадолго до случившегося он обрил наголо голову. Причем довольно небрежно.

— Продолжаем играть в адвоката дьявола, — сказал Ивата. — Какие еще нестыковки вы увидели?

Вакацуки выпила немного лимонада через трубочку, а затем кивнула на свои заметки.

— Дочитайте до конца.

Безымянный палец на левой руке сломан. Небольшие, но явные следы кровоизлияний на запястье.

— …Он был к чему-то прикован.

— Судя по форме отметин, я бы сказала, что на нем были наручники, — прошептала Вакацуки.

— Но подождите-ка, почему только на одном запястье? — спросил Хатанака. — Акаси был довольно крупным, поэтому если бы кто-то хотел его удержать…

Ивата прервал коллегу:

— Потому Акаси приковали к чему-то.

Они молчали, пока мимо них проходила семья с заставленными едой подносами.

— Тогда вы, Ивата, были правы. Акаси не покончил с собой. Ему помогли умереть.

— Кто опознавал тело? — спросил ее Ивата.

— Это был полицейский по фамилии… — Вакацуки закрыла один глаз в попытке вспомнить. — Судзуки? Да, думаю, его звали Судзуки.

Ивата нахмурился:

— Судзуки? Полицейский?

— Да, я уверена, что его звали именно так. Я слышала, что он был кем-то вроде напарника Акаси. Бывшего напарника. Правда, совершено не похожим на полицейского.

— Почему?

— Алкаш какой-то, еле стоял на ногах. Честно говоря, он производил впечатление бродяги. В любом случае у доктора Танигути должен быть его адрес.

Вакацуки сверилась с часами.

— Вы можете взять себе эти записи. Но у меня через сорок минут начинаются занятия.

— Последний вопрос, Аяко. Как вы думаете, что там случилось?

Она мрачно ухмыльнулась:

— Сломанный палец, разбитое лицо, кровоподтеки… Инспектор, если вы спрашиваете меня, был ли убит Хидео Акаси, то мой ответ — да. Я не сомневаюсь в том, что раны на его теле вполне согласуются с тем, что его приковали, пытали, а затем, скорее всего после смерти, сбросили с Радужного моста с целью имитации самоубийства.

Она на секунду закусила губу, а затем продолжила:

— И дело совсем не в том, что я тут за вас пытаюсь сделать вашу работу, ребята, а в том, что мне до сих пор непонятно, почему ваши коллеги-полицейские так настойчиво отказывались от версии убийства.

— Спасибо, что уделили нам время, госпожа Вакацуки.

— Удачи со всей этой неразберихой, — сказала она, а затем повернулась к Хатанаке: — И спасибо за обед.

После того как она вышла из кафе, Ивата повернулся к Хатанаке, который продолжал смотреть ей вслед. Ивата щелкнул пальцами:

— Слушай меня, Ромео. Я хочу, чтобы ты отправился на Радужный мост и связался с портовыми службами. Мне нужны данные с камер наблюдения в день смерти Акаси. А еще лучше, если ты сможешь добыть записи и за другие дни.

— Понял.

Они покинули кафе и направились обратно в сторону парковки больницы Тиба.

— Послушайте, Ивата, у меня вопрос. Если Черное Солнце убил и Акаси, то почему он вообще заморачивался с тем, чтобы представить это как самоубийство? Я имею в виду, что с другими жертвами он так не церемонится, верно?

Ивата улыбнулся и потрепал Хатанаку по щеке:

— Да, это вопрос из вопросов…

Хатанака пожал плечами, пытаясь не рассмеяться.

— А что, если это вообще никак не связано с Черным Солнцем?

Ивата заговорщицки улыбнулся:

— Уж не хочешь ли ты сказать, что это кто-то из полицейского управления?

— Нет. — Хатанака пнул камешек, и тот полетел в кусты. — Я этого не говорил.

— Тогда ты не так глуп, как кажешься. И скажи мне, почему бы тебе не пригласить Вакацуки на свидание?

Хатанака уставился на него:

— Ну конечно… Если вы отпустите меня после обеда, я встречу ее после занятий!

— Я говорю серьезно.

Молодой человек фыркнул:

— Ивата, я не…

— Что, тебе не нравятся женщины?

— Мне нравятся женщины, просто я не…

— Что?

— Я сам не нравлюсь женщинам, ясно?

Ивата закатил глаза ухмыльнувшись.

— Ну да, рад, что вы находите это смешным! Может, я и не нравлюсь женщинам, но, как минимум, я счастлив оттого, что у меня такой крутой и понимающий начальник.

Ивата взял его за руку:

— Да не смеюсь я над тобой, приятель. Просто хочу сказать одну важную вещь. Единственная причина, по которой ты им не нравишься, — это то, что ты не нравишься сам себе. Так что соберись с духом. Пригласи девушку на свидание. Если она скажет «да» — отлично! А если она скажет «нет», то что это изменит?

— Слушайте, я так не могу. «Привет, я расследую убийство, ты такая симпатичная, может, сходим в кино?» Забудьте. Что между нами общего?

— Для начала — трупы. Она ответила на наши вопросы, и ей было интересно. Черт побери, Хатанака, ты уже купил ей бургер. А теперь пригласи ее на пиво.

Они подошли к машине.

— Знаете что, Ивата? Под вашей личиной тихого и задумчивого засранца таится настоящий ублюдок, сующий нос не в свои дела.

— Вот почему я так хорош в своем деле.

— Ну конечно! И куда вы теперь?

— Я найду этого Судзуки. А ты поедешь в портовую администрацию.

— Да, я понял.

Ивата завел машину и уехал. Хатанака проводил глазами черный «исудзу» и представил себе Вакацуки, облизывающую палец.

* * *

Несмотря на то что удары в дверь сыпались один за другим, Редзо Судзуки не открывал глаз. Он молился, чтобы удары прекратились, но знал, что этого не случится. Ругаясь и причитая, он поднял свое хрупкое тело с постели. На самом деле это не была кровать в обычном понимании — ни футона, ни матраса, а просто угол, куда он свалил одежду, на которой и спал. Комната, в которой царил невыносимый кавардак, настолько провоняла табаком и потом, что входящего в нее одолевал приступ кашля. Единственное окно, похоже, было давно разбито, а заменявший стекло полиэтилен нисколько не спасал от холода.

Судзуки сплюнул на пол и, скорчив гримасу, натянул на ноги ботинки.

— Хорошо, хорошо!

Кое-как собрав вещи в кучу, он открыл дверь. Мимо него тут же пронесся гибкий, как землеройка, человек в темной одежде. Он сбросил на пол пакеты с собранными на улице пластиковыми бутылками и банками, после чего скинул с ног обувь.

— По-хорошему ты мне должен за лишний час, — прорычал человек. — Торчал на улице как чертов снеговик!

Судзуки высунулся в дверной проем и осмотрел улицу и автостоянку. На старом рекламном щите висели часы.

— Да не больше десяти минут, ты, старый козел!

— Это были мои десять минут!

Старик продолжал визжать, но Судзуки уже закрыл дверь комнаты, чтобы его не слышать. Он попытался перевесить свой грязный рюкзак по-другому, но так и не нашел положения, при котором боль не докучала бы спине. Проходя мимо открытого окна чьей-то кухни, он услышал новости местной радиостанции.

На часах нет еще и одиннадцати, но какое прекрасное утро стоит в Тайто. Но вернемся к главным новостям. Полиция ранним утром закрыла станцию метро Угуисудани после самоубийства 44-лет-него безработного мужчины. Это второе за месяц самоубийство на этой станции, и местные жители уже начинают сомневаться в эффективности дорогостоящих антисуицидных синих ламп. Пресс-секретарь Железнодорожного управления пока недоступен для комментариев…

Судзуки схватился за перила узкого балкона и посмотрел вниз на улицу. В кафе через дорогу сидели люди, лакомившиеся французскими пирогами. Рабочие чинили телефонный провод. Подъехал грузовик с кулерами питьевой воды для офисов. Деревья сакуры только начинали выбрасывать первые нежные белые лепестки. Когда-то этот уголок города был родным домом для гробовщиков, мясников и проституток.

Теперь же Тайто напоминал большинство других районов Токио: он готовился к чему-то новому.

Дыхание Судзуки сбилось. Он ухватился за перила в ожидании приступа кашля. Ему казалось, что он вдыхает одновременно стекло и горячую воду. Последний раз приступ закончился горловым кровотечением. Судзуки знал, что он умирает, но его жизнь и без того была не слишком завидной.

Впрочем, он не жаловался. По крайней мере, погода сегодня не вызывала у него никаких нареканий.

Через тридцать минут Судзуки уже устанавливал свой синий брезентовый тент на обычном месте.

В такой час парк обычно посещали только любители бега и собачники. Вот и сегодня большинство местных жителей еще не вышли на улицы, но Судзуки решил, что хорошая погода может заставить их поменять планы. Солнце делало людей щедрее, Судзуки хорошо это знал, но почему-то сегодня людской толпы он не увидел. В его горле стоял слишком сильный привкус крови, боль в конечностях резала ножом, а холод пронизывал до костей.

Его желудок скрутило от голода, и бедняга попытался вспомнить, когда ел в последний раз. Он достал банку бобов, открыл ее ножом и выпил солоноватую жижу. Он позволил себе сделать несколько глотков, после чего закрыл банку и спрятал в сумку. Судзуки закрыл глаза, смакуя выпитое, а затем в знак удовольствия облизнул пальцы. Именно тогда он почувствовал, как на его лицо легла тень.

— Редзо Судзуки?

Над ним стоял худой человек в мятом дождевике. Хотя он явно не спал уже долгое время, его взгляд был проницательным.

— А ты кто такой?

Человек показал полицейское удостоверение — Косуке Ивата, инспектор.

— Я так и понял, что ты коп.

— Мне нужно задать вам несколько вопросов, — произнес человек усталым голосом.

В ответ Судзуки вытащил бумажник из кармана куртки и открыл его. Мол, смотри, совсем пусто.

Глава 30

Дьявол собственной персоной

Судзуки съел три большие миски лапши удон и выпил четыре чашки кофе. Ивата передал ему сигареты и 10 тысяч иен налом. Судзуки зажег сигарету и с наслаждением почувствовал, как в легкие впитывается никотин, а немытое лицо ласкает легкий дымок.

— Черт побери, хорошо-то как.

— Пришло время поговорить, Судзуки.

— Истина — вот настоящая красота. Задавай свои вопросы.

— Почему именно тебя попросили опознать тело Акаси?

— Я многие годы был его напарником — думал, ты знаешь.

— Почему не попросили кого-то из членов семьи?

— У него не было семьи.

— И ты не находил это странным?

— Что именно, чувак?

Судзуки уставился на горящий кончик сигареты.

— Что для официального опознания полицейское управление пригласило человека, который живет в парке и который уже десять лет как уволен из полиции.

— Как-то не задумывался об этом.

— Они тебе заплатили?

— Больше, чем ты. Может, тебе это и кажется странным, но ты сам видел, как я живу. Тебе не нравится? Что ж, я тебя удивлю — мне тоже.

— Я пришел сюда не для того, чтобы высказывать суждения. Я просто хочу знать, что случилось с Акаси.

Судзуки допил бульон из последней миски, затем вытер рот грязным рукавом.

— Ивата, ты напрасно тратишь время. Ты уже знаешь, что он спрыгнул с Радужного моста. Чего ты от меня хочешь? Я всего лишь осмотрел мертвое тело.

— Откуда ты знаешь, что это был он?

— В морге? Конечно, это был он. Я сразу это понял.

— Но как? У него ведь не было лица.

— То же телосложение, та же дешевая одежда, обручальное кольцо. Слушай, это точно был он. Двух мнений быть не может.

— Кольцо?

— Его бывшая жена вернула его, когда они расстались.

— Юми…

Судзуки улыбнулся, обнажив желтые зубы, и позволил себе окунуться в воспоминания.

— Что за женщина!

— А могло случиться так, что Акаси не покончил с собой?

На губах Судзуки заиграла шаловливая улыбка.

— Тогда бы я сказал — полный вперед, капитан Ахав[30]!

— Почему?

— Я никогда не думал, что Акаси относится к людям, которые на это способны. Однако я не видел его много лет. Люди меняются. Посмотри хотя бы на меня.

— А кто мог хотеть его смерти? Может, он кого-то боялся?

Судзуки фыркнул:

— Уверен, что его смерти хотели многие. Акаси совершил немало зла. Но вряд ли он кого-то боялся.

— Почему?

Судзуки пожал плечами.

— Дело не в том, что он вообще не испытывал страха. Скорее он всегда правильно оценивал ситуацию. Я бы сказал, что Акаси был самым толковым ублюдком из всех, кого мне довелось знать.

— Тогда начнем сначала. Я хочу знать все, что знаешь ты.

Судзуки вздохнул — сделка есть сделка.

— Сначала, очень давно, мы были напарниками в полицейском управлении Нэримы. Скажу так — Акаси рыл носом землю. Он пер как танк. Я ни у кого такой раскрываемости не видел. Уже через несколько лет он перешел на работу в первый отдел Сибуи и получил право собрать собственную команду.

— Думаю, тебе повезло.

— Да, и мне, и этому дебилу Номуре. Честно говоря, этот выбор поначалу меня смутил. Номура неплохой парень, но на решение любой простой задачи у него уходила куча времени. Он задумывался над бессмысленными мелочами и не замечал важного. Он полностью зависел от Акаси, словно умственно отсталый братишка или вроде того. Хотя в какой-то момент мы его полюбили.

Внезапно Судзуки харкнул кровью на барную стойку, а глаза его заслезились. Как только он смог вновь нормально дышать, небрежно вытер кровь салфеткой.

— Тебе нужно сходить к врачу.

— У меня нет страховки, меня не примут. Так что давай просто поскорее закончим с твоими вопросами.

— Хорошо. Ты говорил, что Акаси перевелся.

— О, это целая история. — Судзуки заказал бутылку пива и закурил новую сигарету. — Золотая эпоха нашей работы в полиции. За сравнительно небольшое время Акаси и мы, его верные солдаты, превратились чуть ли не в самых крутых копов. Мы владели этим гребаным районом. Комиссар обожал нас. А другие полицейские жутко завидовали. Они называли нас «Тремя поросятами». И, честно говоря, мне нравилось это прозвище.

— И как все закончилось?

Лицо Судзуки сразу как-то скисло, и он посмотрел на сгусток крови в пепельнице.

— Что происходит со всеми везунчиками? Везение заканчивается.

— Продолжай.

— В 1994 году Акаси поручили возглавить инфильтрационное подразделение — работающее полностью на нелегальном положении, хорошо финансируемое и имеющее право действовать как заблагорассудится.

— Инфильтрационное? Внедрение в организованную преступность?

Судзуки отрицательно покачал головой.

— В культовые организации.

— Зачем?

— Вся Япония была в то время напугана до усрачки. Секта «Аум Синрикё» совершила атаку в Мацумото и Токио с использованием газа зарин, а люди в полицейском управлении вдруг поняли, что у них нет инструкций для работы в таких ситуациях. Пару лет после этого я не видел Акаси. Не знаю, что случилось с инфильтрационным подразделением, но пара культовых групп была разгромлена, а их члены — осуждены.

— И что потом?

— Акаси вернули в наше подразделение. Нам дали дело, которое никто не хотел брать. Один урод убил трех детей, а затем просто исчез с радаров. У нас еще не было такого сложного дела, однако в конце концов мы смогли установить его личность — его звали Мацуу.

Ивата почувствовал внезапную тяжесть в груди. Он вспомнил, как, в первый раз сидя в кабинете Синдо вместе с Сакаи, услышал ее вопрос: «А как же дело Такары Мацуу?»

— Мацуу? — повторил Ивата.

— Да, именно так его звали. Мы нашли каждую «крысу» в Японии и заплатили каждому придурку-стукачу. В конце концов нам удалось сцапать Мацуу в каком-то грязном поле в провинции Тиба. Мы решили, что он прячется в хижине. Акаси велел нам оставаться снаружи, а сам зашел внутрь. Через десять минут вышел один. Сказал, там никого нет. После этого случая Акаси словно перестал быть самим собой. Казалось, что-то поедает его изнутри. Примерно в то же время у нас начала падать раскрываемость. Мы стали принимать «подарки». Мы влезли в долю нелегальных казино. Мы задолжали деньги не тем людям — таким, кому плевать, есть у тебя полицейский значок или нет. Как говорится, одно потянуло за собой другое…

— Подожди-ка. Такара Мацуу?

— Точно. Так этого ублюдка и звали.

Ивата покачал головой:

— Но его же нашли. По крайней мере, так считалось, пока его вновь не объявили в розыск несколько недель назад.

Судзуки пожал плечами.

— Полагаю, его должны были поймать. Но я не в курсе нынешней повестки, ты же понимаешь.

— Если он убил трех детей, как он вообще выбрался из этой истории? Его должны были повесить!

— А хрен его знает. Видать, повезло с адвокатом.

С этими словами Судзуки допил свое пиво.

— А такие в этой стране еще встречаются. По всей видимости, Мацуу отсидел свой срок, а затем, после освобождения, стал информатором. И тогда понятно, почему его не могут найти. Стукачей никто не любит.

— Но кого и о чем он мог информировать?

— Это ты кумекай сам. А сейчас — хочешь знать, что случилось, или нет?

— Хочу.

— Наши взятки становились все больше, так же как и риски. Мы пустились во все тяжкие и стали охрененно богатыми. Перестали заниматься инсценировками захвата наркопритонов. Дела пошли серьезные — подтасовка голосов на выборах, подделка результатов публичных торгов, жилищные проекты. Мы оказались так глубоко внутри якудза, что могли целыми неделями не показываться в участке. У нас не было татуировок, но мы знали, в кого превратились.

— И что дальше?

— Номура, чертов ублюдок. Как-то раз он приходит к Акаси и говорит ему, что больше не может этим заниматься, что хочет уйти. Он говорит, что не хочет стоять перед дилеммой — убить или оказаться убитым. Акаси обнимает его, что-то шепчет ему на ухо и провожает до двери. А едва Номура поворачивается к нему спиной, Акаси перерезает ему глотку.

Судзуки посмотрел на потолок, где крылья вентилятора медленно дробили маслянистый воздух.

— Думаю, что тогда я и понял, чем все закончится. Однако Акаси, как обычно, смог все рационально объяснить. Он сказал, что рано или поздно Номуру допросили бы сотрудники комиссии по этике, раскололи бы его, и мы бы оказались в жопе. Я поклялся никому не говорить о случившемся, и мы несколько месяцев пытались не гнать волну. Забавно, но Акаси оказался прав. Полицейское управление решило основательно прибраться в доме. Однажды утром я проснулся оттого, что мне прямо в рожу светит фонарь — за мной пришли мои собственные коллеги.

Судзуки заказал еще пива.

— Хочешь знать, что было дальше, инспектор? Сначала тюрьма, потом автомобильный завод, а далее — парк.

Ивата покачал головой:

— Стало быть, ты хочешь сказать, что Хидео Акаси, помимо всего прочего, был убийцей. Ты в этом уверен?

— Я учился с Номурой в полицейской академии. Когда видишь, как хладнокровно убивают твоего кореша, тут сложно дать иную трактовку. Ты понимаешь, что я имею в виду?

— Как же Акаси удалось выбраться из этой истории?

— Он представил дело как месть якудза. Нашел какого-то простофилю, кандидата на виселицу, а мы оба дали нужные показания. И все. А что касается остальных косяков, то Акаси все свалил на меня. Возможно, он сам инициировал разбирательство в комиссии по этике.

Судзуки провел грязным пальцем по горке табачного пепла и глубоко вздохнул. Ивата посмотрел на часы и встал.

— Я должен идти. Спасибо за потраченное время. Позаботься о себе, Судзуки.

Он открыл скрипучую дверь.

— Инспектор, — сказал Судзуки. — Ты думаешь, что он спрыгнул, потому что пытался от кого-то сбежать?

Ивата кивнул.

— Тогда это мог быть только дьявол собственной персоной.

— Почему?

— Потому что единственным человеком, которого боялся Акаси, был сам Акаси.

* * *

Быстро мчась по серым артериям Токио, Ивата постоянно бросал взгляд на часы на приборной панели. Время истекало. Зазвонил телефон.

— Хатанака?

— Ивата, я у Радужного моста. Контора охраны закрыта. Но не волнуйтесь, я не уйду, пока не раздобуду все записи с камер.

— Молодец, сынок. Если будет нужно кого-то разбудить, не стесняйся.

— Вы нашли Судзуки?

— Да, и его рассказ подтверждает наши подозрения: так или иначе Акаси играет во всем этом ключевую роль.

— А куда вы направляетесь сейчас?

— В Центральный архив управления. Хочу найти информацию о парне по имени Такара Мацуу. Перед тем как Сакаи поручили дело Черного Солнца, она занималась его исчезновением.

— Вы не хотите ей позвонить?

— Нет. Я узнал, что и Акаси перед смертью вел дело Мацуу. Каждый раз, когда я упоминал его имя, Сакаи замолкала. Здесь что-то не так.

— Ладно, босс. Я поеду в лабораторию управления Сибуи, как только раздобуду пленки.

— Хорошо, буду ждать тебя там.

Через четверть часа Ивата уже ехал в сторону Тиёда. К северу мерцали огни Императорского дворца. На востоке вырисовывались здания министерства иностранных дел и парламента, а немного поодаль — парк Хибия.

Перескакивая через ступени, Ивата поднялся по лестнице Главного городского полицейского управления Токио. Проверка службой безопасности заняла всего несколько минут. Войдя в лифт, он набрал выданный ему одноразовый код и опустился на четвертый подземный этаж. Двери лифта впустили его в огромный офис без окон, и молодой человек в безукоризненном костюме тепло поприветствовал Ивату.

— Добрый вечер, инспектор. Вам нужен доступ к центральному архиву?

— Именно так. Незакрытое дело о пропаже человека. Такара Мацуу.

— Прошу следовать за мной.

Ивата прошел в угол, где стояло несколько удобных кресел. Секретарша предложила ему воды, а молодой человек быстро вернулся с планшетным компьютером.

— Вот и он, инспектор. Такара Мацуу. Был обвинен в убийстве трех детей в возрасте от пяти до восьми лет — в соответствии со статьей 199, пункт два Уголовного кодекса.

— Приговор?

— Его отправили в психиатрическую клинику, где он провел пять лет. После освобождения в 2004 году он стал информатором полицейского управления.

— Что?! Он получил всего пять лет?

— Так здесь написано. — Мужчина нахмурился. — Хотя мне непонятно, как это возможно — столь мягкое наказание за убийство детей.

— Мне кажется, я знаю, почему так произошло, — сказал Ивата, поднявшись. — Спасибо за помощь.

Глава 31

Облака-слоны

Юкитоси Симидзу проживал в бедном районе Нагасаки — там, где по обыкновению селились мелкие служащие, фабричные рабочие и неблагополучные семьи. Рекламный щит, установленный на крыше его дома, гласил, что здесь продается место под рекламу, — на что охотников так и не находилось.

На рассвете Сакаи деликатно постучала в нужную дверь. Ей открыл невысокий пожилой человек. С замиранием сердца она показала ему свое удостоверение.

— Вы пришли из-за моей дочери? — прохрипел он.

— Именно так.

Крошечная квартира, вполне опрятная, была почти пустой — и в ней стоял унылый запах многолетнего страдания.

Старик приготовил чай и вернулся в комнату с дрожащим в руках подносом. Сев за низкий столик, они некоторое время пили чай в полном молчании. Лицом Симидзу походил на безжизненное изваяние — человека из потустороннего мира.

— Меня давно никто не посещал.

— Простите за то, что вынуждена вас побеспокоить, господин Симидзу.

— Ничего-ничего. Пожалуйста, задавайте свои вопросы.

— Спасибо. Их немного. Позвольте для начала спросить, когда вы в последний раз видели Кейко?

— 15 мая 1982 года. Тогда она уехала с друзьями в турпоход на выходные, но так и не вернулась.

— Вам удалось выяснить, куда она отправилась?

— Нет. Через несколько месяцев после исчезновения она прислала мне письмо. В нем было сказано лишь, что она счастлива. Она писала о природе, горах, поисках самой себя. Через год-два она прислала еще одно письмо. На этот раз в конверте была фотография.

— Господин Симидзу, она пыталась как-то еще связаться с вами? Если не считать этих писем?

— Она звонила мне пару раз, но говорила как-то несвязно. Ни разу не сообщила, где живет. Конечно, я уговаривал ее вернуться, но она отвечала на это, что довольна своей новой жизнью.

— Она говорила именно такими словами? «Новая жизнь»?

— Да.

— А потом вы услышали о случившемся на фуникулере?

— Да. Полиция допрашивала меня.

Сакаи поглубже уселась в кресло и внимательно изучала своего собеседника. Могла ли она представить, что он причинял боль Кейко? Вынуждал ее страдать? Она попыталась угадать, не мог ли он солгать, — но нет, единственным, что ей удалось разглядеть в нем, было всепоглощающее горе. Маленькая головка, пучки белых волос в ушах, тонкие, влажные от чая губы, глубокие складки на веках. Для нее было очевидным, что Юкитоси Симидзу проведет остаток своих дней в мучительной пустоте безысходности.

— Позвольте вас спросить… Как вы думаете, почему она покончила с собой на фуникулере?

— Не знаю. Но… я могу винить только себя. Могло ли все сложиться иначе? Ее мать умерла в молодом возрасте. А я был для нее не самым лучшим отцом.

Глаза Симидзу покраснели, а голос будто застрял в груди.

Он отхлебнул чая, чтобы немного успокоиться, и глубоко вздохнул:

— Я познакомился с матерью Кейко в университете. Это был период перемен для Японии, и, полагаю, у меня были определенные идеалы. Возможно, это ей импонировало. Поначалу мне казалось, это какая-то шутка, розыгрыш — как такая женщина способна полюбить меня. Однако она меня действительно любила. Мы просыпались рано утром и начинали подробно планировать наше будущее: в десять мы делаем то-то, в одиннадцать у нас булочки с кремом… Но мы никогда не реализовывали свои планы. Мы просто оставались в нашей маленькой комнате. Япония разрывалась на части, а мы словно умудрились все проспать.

Симидзу замолчал, и улыбка медленно сползла с его лица. Он уставился в свою чашку с чаем.

— Вы замужем, инспектор?

Сакаи отрицательно покачала головой.

— Может быть, это и к лучшему. Я часто чувствовал по ночам этот ужас, неотвратимую тоску. Самое страшное время начиналось под утро — примерно после часа ночи каждый из нас оставался наедине со своими мыслями. А днем у каждого свои занятия в университете. Я понял, что мы можем быть вместе только урывками. И ужас от этой мысли никогда не покидал меня. Я ждал, что в конце концов он победит. Каждую ночь, выключая свет возле кровати, я понимал, что меня окружает не только темнота, но и разлука…

Охваченный воспоминаниями Симидзу начал часто моргать.

— Говорят, что встреча с человеком — это первый шаг к его потере. Вы слышали такое?

Сакаи кивнула.

— Вот как я чувствовал себя каждую ночь. И то же самое я ощутил в больнице, в самом конце. Отключение системы жизнеобеспечения моей жены оказалось подобным выключению прикроватной лампы после долгого дня. Я не знаю, почему в тот момент думал именно об этом… Возможно, иногда мышление фокусируется на мелочах для того, чтобы мы прекратили размышлять о чудовищности нашей потери.

Он сложил руки на коленях.

— Она была такой маленькой… Мне кажется, что после ее смерти у меня не осталось ничего, что я мог бы дать Кейко.

Сакаи кивнула, смахивая пальцем слезу.

— Прошу прощения, — сказала она, еле ворочая языком.

— Нет, это я должен извиниться. Вы пришли сюда не для того, чтобы слушать истории о моем прошлом.

Она прочистила горло.

— Может, у Кейко были какие-то неприятности, о которых вы знали? К примеру, недоброжелатели?

Старик взглянул на потолок.

— Честно говоря, не знаю. Я никогда не был с ней близок. Да и времени прошло слишком много…

— Господин Симидзу, почему она ушла?

— Не знаю. Думаю, что я слишком сильно любил свою жену для того, чтобы с такой же страстью относиться к своему ребенку. Мне сложно об этом говорить, но это так. Когда она родилась, то помимо обычного беспокойства я испытывал что-то еще. Словно некий голос пытался предупредить меня, что с этим ребенком я потерплю неудачу. Она принималась кричать всякий раз, когда я брал ее на руки. Став постарше, она отказывалась играть со мной. Единственное, во что ей нравилось играть, — это в облака. Вы ведь знаете, как это? Смотрите на небо и пытаетесь найти облака в форме животных или принцесс. Она обожала это занятие. По какой-то причине мы всегда находили слонов. Облака-слоны — говорила она.

На его губах вспыхнула и погасла болезненная улыбка.

— Могу я увидеть фотографию, которую она вам прислала?

Симидзу кивнул. Он вышел в другую комнату, и несколько минут Сакаи слушала, как он перебирает вещи. Видимо, старик глубоко запрятал фото.

Вернувшись, он протянул снимок Сакаи, даже не посмотрев на него. При взгляде на карточку у Сакаи перехватило дыхание.

Кейко была прекрасна, и ее лицо показалось Сакаи знакомым. Она стояла в лесу, с любовью глядя на ребенка, которого держала на руках, и одной рукой убирала волосы с лица. Их заливал золотой солнечный свет, слегка поблекший от времени.

— Я даже не знаю, моя ли это внучка, — сказал он тихо.

Сакаи пыталась найти на снимке какие-то значимые детали, однако не увидела ничего существенного, кроме даты — июнь 1984 года.

Уже возвращая фотографию, Сакаи бросила взгляд на запястье Кейко. Прищурившись, она заметила татуировку.

— Не найдется ли у вас увеличительного стекла, господин Симидзу?

Симидзу взял с кипы старых газет лупу и протянул ее Сакаи. Она навела стекло на запястье Кейко и удивленно заморгала.

Перед ней было размытое изображение черного солнца.

* * *

Косуке мечтал о новой жизни в Америке. Уже через несколько недель он покинет приют. Уедет из Японии. Мать приедет за ним с новым отцом — американцем.

Хлопнула дверца автомобиля, и Косуке открыл глаза.

Стояла безлунная летняя ночь, однако его комнату озарило светом. Синим. Затем розовым. Он набросил на плечи плед и подошел к окну. Он узнал полицейского, который когда-то привез его сюда. Тот заметно постарел, а в униформе казался еще и меньше ростом. Он переговаривался с Иесуги, а за ними шныряли с фонариками другие полицейские. Иесуги неистово жестикулировал, время от времени хватаясь руками за голову — в отблесках розового и синего света его конвульсии напоминали какой-то жуткий танец. А на горизонте в теплом воздухе ночи уже багровела кайма рассвета.

Косуке надел шорты и теннисные туфли и поспешил вниз, стараясь ступать как можно тише. Дверь в прихожую была приоткрыта, и оттуда доносились взволнованные голоса.

— Как я могу быть «спокойным», Тамура? Репутация нашего заведения зависит от безопасности этих детей!

— Я все понимаю, но, господин Иесуги…

— Это точно был медведь, сержант. Всего один медведь! Неужели так сложно его выследить?

— Но это лишь одна из версий. Более вероятно, что мальчик просто заблудился.

— Так идите в лес и найдите его!

Услышав приближающиеся шаги, Косуке поспешил укрыться в тени фонтана. Едва закрыв за собой дверь, Иесуги медленно осел на пол. Сверху вниз на него глядел Иисус. И падшие ангелы. И бывшие ученики — с черно-белых фотографий, на каждой из которых перед школьниками красовался сам Иесуги с широкой улыбкой на лице.

Мы сообщны, а потому возрадуемся. Ибо кто наслаждается одиночеством — тот либо дикий зверь, либо божество.

Дрожащей рукой Иесуги вытер пот со лба, посмотрел на свою влажную ладонь и как-то покачал головой. Затем вынул носовой платок и вытер шею и подмышки. Он задыхался.

Косуке вышел из своего укрытия.

— Зачем они здесь?

У Иесуги перехватило дыхание, и он вздрогнул.

— Ивата, — прокудахтал он, — ты меня напугал.

— Почему они здесь?

— Не беспокойся. Уже поздно, тебе следует вернуться в постель.

В темной синеве сумрака Косуке видел лишь зубы Иесуги и слышал поскрипывание старых досок и тиканье напольных часов. И тут к нему пришло осознание происходящего.

— Где Кеи?

Вопрос громом прокатился по коридору. Рот Иесуги вытянулся в тонкую линию.

— Идите спать, молодой человек!

Над ними, на балконе, появилась Мари-Жозефина, и Иесуги бросил на нее взгляд, собираясь что-то предпринять, но, похоже, передумал и пошел прочь — его шаги эхом отдавались в темноте. Косуке уставился на монахиню, но она опустила глаза долу.

Он выбежал из приюта и помчался со всех ног — через поле, сквозь серебро паутины в лучах восходящего солнца. Он бежал туда, к деревьям, верхушки которых уже окрасил теплый свет. Бежал к водовороту, забытому всем миром. Однако в глубине души Косуке знал, что он не найдет Кеи.

И никто не найдет.

Глава 32

Люди, ищущие истину

Через 15 часов после разговора с Юкитоси Симидзу в Нагасаки Сакаи шагала по лабиринту полицейского управления Сибуи. Нырнув в тусклый коридор, она остановилась напротив двери с табличкой:

ЁДЗИ ЯМАДА ОТДЕЛ КУЛЬТОВ И РЕЛИГИОЗНЫХ ГРУПП

Рядом с именем на табличке кто-то нарисовал кучку дерьма. Несмотря на то что было уже за полночь, в кабинете горел свет. Постучавшись, Сакаи открыла дверь в большой захламленный кабинет с футоном в углу. Укутанный в одеяло Ямада, закинув ноги на стол, потягивал кофе. Это был невысокий плотный мужчина лет под сорок. Несмотря на седоватые волосы и намечающуюся лысину, его лицо выглядело моложавым. Тонкие усики придавали ему вид человека из другой эпохи.

Увидев Сакаи, Ямада чуть не упал со стула.

— Вы что, сова? — спросила Сакаи и скрестила руки на груди.

— Что-то не спится.

— Вам известно, кто я?

— Все знают, кто вы такая. — Он пригладил исчезающую шевелюру. — Могу я вам чем-то помочь?

— Надеюсь. — И Сакаи протянула ему фотографию с изображением символа Черного Солнца, сделанную на месте преступления. — Узнаете?

Ямада кивнул:

— «Убийства Черного Солнца». Я уже предлагал свою помощь в этом деле. Но меня проигнорировали.

— Послушайте, Ивата — упрямый сукин сын, но ему нужна ваша помощь.

— Нисколько в этом не сомневаюсь. Но, насколько я понимаю, его скоро отстранят. Об этом все говорят.

— Это правда, он спекся. Однако у него есть несколько дней. А у меня есть зацепка.

Ямада, отхлебнув немного кофе, откровенно разглядывал Сакаи в свете лампы. Она уже давно привыкла к таким взглядам.

— Садитесь, — сказал он.

Она села в пыльное кресло напротив.

— Итак, что же такого натворил печально известный инспектор Ивата?

— Скорее дело состоит в том, чего он не сделал.

— А именно?

— Хватит, Ямада. Вы же работаете здесь и прекрасно понимаете, чего они хотят. И они знают, что Ивата потянет за все ниточки. Он призовет их к ответу за фальсификацию доказательств и другие маленькие шалости. А еще он ударил Морото. Якобы.

Ямада потряс головой, стараясь не улыбнуться. Он еще раз посмотрел на Сакаи — решительную и красивую, несмотря на болезненный цвет лица. Он никак не мог понять, как ее угораздило оказаться в этом мире.

— Вы будете вести дело после Иваты?

— Нет, я уже получила другое задание.

Усики Ямады с одной стороны поползли вверх.

— Хорошо, вы самостоятельно что-то там нарыли. Но какие у нас есть основания заниматься этим делом?

Сакаи указала на дверь:

— Ямада, где-то бродит серийный убийца. Он вырезает у людей сердца. Это все, что я пока могу вам сказать.

— С чего это вы мне так уж доверяете?

— По трем причинам. Во-первых, вам не доверяет никто в полицейском управлении. С вами здесь не считаются, и потому вы находитесь в одной лодке с Иватой. Во-вторых, я убеждена, что серьезную роль в этом деле играет религиозный культ. Ваши знания могли бы ускорить расследование. Как бы то ни было, инспектор Ивата будет вести его еще несколько дней. Не знаю, пойдет ли это на пользу вашей карьере, но пока она все равно ограничивается тем, что вы сидите в подвале и читаете.

Ямада выслушал ее с видом человека, который только что хлебнул кипятка.

— А третья причина?

— Как я уже сказала, у меня есть зацепка.

Сакаи сунула руку в карман куртки и достала фотографию. Ямада уставился на изображение Кейко Симидзу и ее татуировки с черным солнцем.

— Вы когда-нибудь такое видели?

Ямада посмотрел еще раз и кивнул.

— Это символ Детей Черного Солнца, — сказал он и, подняв на нее глаза, произнес: — Господи, да это тот же символ, который оставляет после себя убийца!

— Расскажите мне об этом культе.

— Довольно жуткий, но уже давно не давал о себе знать. Его активная фаза приходилась на 60, 70 и 80-е годы. А в 90-е он практически умер. Хотя у него имелся определенный потенциал, он не отличался большим числом последователей. В свои лучшие времена он насчитывал не больше пары тысяч сторонников. Представлял собой довольно типичную модель — тайное знание, харизматичный гуру, отредактированная правда и так далее.

— А конкретнее?

— Комбинация псевдобуддистских учений с апокалиптическими мифами, позаимствованными из древних южноамериканских верований. Довольно редкое сочетание. Понятно, что все элементы знаний открывались только тем, кто входил во внутренний круг. Однако для этой секты было характерно причинение себе увечий, а также нанесение на тело определенных знаков.

— Понятно. — Сакаи постучала пальцем по изображению татуировки. — Ну, лично я в сказки не верю. Этот культ связан с нашими убийствами — уж поверьте, я знаю, что говорю.

Она достала из рюкзака несколько листов бумаги и передала их Ямаде.

— Это информация об этой девушке и том деле. Почитайте!

Ямада закатил глаза к потолку.

— Допустим, я согласен. И чем я могу быть вам полезен?

— Прежде всего, мне нужно знать, где была их база.

— Тут все просто. Насколько я помню, их офисы располагались в Токио, Саппоро и Осаке. Однако штаб-квартира находилась в поместье в горах около Геро. Что еще?

Сакаи закрыла глаза, подавляя приступ тошноты.

— Геро? — тихо повторила она.

— Да, а что?

— Ничего.

Ямада смотрел на нее, пока она, потирая глаза, не успокоилась.

— Вы в порядке, Сакаи?

— Да, все нормально.

— Вам еще что-то нужно?

— Мне нужно, чтобы вы встретились с Иватой на станции Ёёги-Коэн через три часа. Вы готовы?

— А вы там будете?

— Нет. Я больше не могу этим заниматься.

Ямада кивнул, сам не зная почему. Он не мог не заметить печати страдания на лице Сакаи.

— Почему же Ивата продолжает этим заниматься? Сакаи посмотрела на изображения черного солнца, сначала на одно, потом на другое.

— Потому что только он может все это остановить.

— Хорошо, — кивнул Ямада. — Я сделаю это.

— Спасибо, — улыбнулась она. Хотя улыбка была вымученной, ему все равно было приятно. — Да, и вот еще что…

Она достала небольшой желтый конверт и положила его на стол. На конверте было написано одно слово:

ИВАТА

— Что это? — спросил Ямада.

— Всего лишь пленка с записью. Когда вернетесь из Ге ро, отдайте ему это. Но не раньше. Хорошо?

— Хорошо.

Она встала и поклонилась. Ямада устремился за ней. У двери они обменялись взглядами.

— Куда вы идете? — спросил он.

— Подготовиться.

— К чему?

— К тому, что может случиться.

Она прикусила губу и как-то неопределенно кивнула:

— Знаете что, Ямада?

— Что?

— Я тоже плохо сплю.

Сакаи печально улыбнулась и на прощание шлепнула ладонью по двери.

* * *

В 3:30 утра Ямада уже бежал через пустую дорогу к стоявшей на обочине «йсудзу». Ночные поезда медленно грохотали мимо, а на пересечении путей панически звенели предупреждающие сигналы. Вдалеке монотонно гудело шоссе. Ямада сел на пассажирское сиденье автомобиля и пристроил между ног пластиковый пакет.

— Кто ты, черт возьми? — Ивата потянулся к пистолету, но Ямада схватил его за руку.

— Ёдзи Ямада, отдел культов и религиозных групп. Вы помните меня?

— А где Сакаи?

— Не придет. Она отправила меня.

Ямада достал фотографию татуировки Кейко Симидзу.

— Она дала мне эту фотографию, чтобы я показал ее вам, Ивата. Она попросила меня поработать с вами. У нее появилась зацепка.

Воцарилась напряженная тишина.

— Говорите, — наконец произнес Ивата.

— В 1982 году девушка по имени Кейко Симидзу отправилась из своего дома в Нагасаки в турпоход, но так и не вернулась домой. В 1996 году она покончила с собой на фуникулере, где перед этим убила человека.

— Этот символ, инспектор Ямада, — тот же, который убийца оставляет после себя на местах преступления.

— А еще это символ культа, воспевающего конец света. Так что выкладывайте подробности. Ивата, я в курсе, вы не склонны доверять незнакомцам, но вы должны понять, что я реально могу вам помочь. У меня есть опыт. Сакаи рассказала мне о деле в целом, но мне нужно знать больше.

Ивата постучал пальцами по рулю и неохотно кивнул.

— Если я расскажу вам все, вы не должны трепаться об этом. Понятно?

Ямада взмахнул руками.

— Да меня и так никто не слушает! Включая вас, между прочим.

— Хорошо. Я считаю, что убийца, Черное Солнце, тоже находился тогда в кабине фуникулера.

Ямада поджал губы.

— Ни хрена себе!

— По какой-то причине он убивает всех, кто был на фуникулере в тот день. Теперь мы знаем, что Кей-ко мертва, а это значит, что у нас остались Юми Татибана — она сейчас находится под присмотром полиции — и маленькая 10-летняя девочка.

— Вы думаете, что девочка на фотографии — та самая, что была на фуникулере?

— Вполне может быть. Расскажите мне об этом культе.

— Итак, ваш символ почти идентичен символу культа смерти под названием «Дети Черного Солнца». У него было несколько тысяч сторонников. Рассказы о Судном дне, о том, что Апокалипсис никак не приходит, и о том, что его придется инициировать с помощью массовых убийств, биологического оружия и всего такого. Их база находилась в горах около Геро. Наш убийца почти наверняка был членом культа.

Ивата посмотрел на него.

— Теперь я понимаю, почему Сакаи, когда звонила, попросила захватить все мои наработки по делу. — Он указал на спортивную сумку на заднем сиденье.

— Я же говорил, она хотела, чтобы мы поработали вместе. Так что у нас есть?

— Не много. Сомнительный модус операнди. Ни одного серьезного подозреваемого, никаких прямых улик и куча вопросов без ответа.

Некоторое время они просидели в молчании, наблюдая за тем, как меняются цвета на светофоре.

— Ну что ж, — усмехнулся Ямада. — Как минимум, я хотя бы выбрался из кабинета.

— Сакаи сказала, куда она отправляется?

— Нет. Она сказала лишь, что ей нужно подготовиться.

— К чему?

Ямада пожал плечами и посмотрел на спортивную сумку.

— Думаю, в дороге я это почитаю.

Ивата запустил двигатель и тронулся с места. Яма-да достал из своего пластикового пакета термос и налил кофе.

— Ивата, выпейте! Нам далеко ехать, и, судя по всему, вы можете отрубиться в любой момент.

Ивата отхлебнул кофе и нахмурился:

— Это что такое?

— Особая смесь от Ёдзи. Настоящий кофе, — подмигнул ему Ямада.

— Лучше вернемся к культам.

Ямада, что-то пробормотав, забрал у него чашку.

Они выехали из Токио и помчались на север на максимальной скорости. Дороги были пустыми, если не считать грузовиков, направлявшихся в город, и мусоровозов, покидавших его. Помидоры, карандаши, секс-игрушки. Токио хотел всего. Токио всегда был голоден.

Ямада разглядывал карту и время от времени давал указания. Включив свет в салоне, он перебирал гору заметок и фотографий Иваты.

Через пару часов он выключил свет.

— Ну, что? — спросил Ивата.

— В целом я увидел картину.

— И?

— Я думаю, что мы облажались. Во-первых, ваше отношение к этому делу кое у кого из властных структур определенно не вызывает одобрения. Вы это понимаете?

— Ну да.

Ямада в задумчивости пощипывал свои усы.

— Послушайте, Ивата. Я знаю одного парня, он сотрудничает с крупной газетой. Почему бы вам не встретиться с ним? Конечно, это звучит нелепо, но всякое может… случиться с нами, и хорошо было бы иметь что-то вроде страховки…

Ивата отрицательно покачал головой:

— На это у меня нет времени. На следующей неделе в это же время вы можете общаться с кем сочтете нужным. А сейчас я просто хочу, чтобы вы поделились со мной своими мыслями об этом деле.

Ямада кивнул:

— Хорошо. Я смею предполагать, что Кейко Симидзу принадлежит к культу Черного Солнца. Я также думаю, что та маленькая девочка — ее ребенок. Если там, на фуникулере, ей было 10–12 лет, то по возрасту она вполне годится ей в дочери. Хотя Кейко слишком уж молода, чтобы быть матерью 10-летнего ребенка, но во многих культах происходят изнасилования.

— Подождите, разве вы не сказали, что в этой организации было несколько тысяч человек? Неужели не нашелся ни один, кто возразил бы против изнасилования молодой девушки?

— Зачастую многие участники культа чувствуют, что происходит какая-то гнусь, однако нужно понимать, что они утрачивают способность принимать самостоятельные решения. Для них не существует понятий добра и зла.

Ивата бросил на него скептический взгляд:

— Промывка мозгов? Вы это серьезно?

— А вы сомневаетесь, что такое возможно?

— Совсем нет. Я просто думаю, что нужно быть на грани безумия, чтобы присоединиться к этому сумасшествию.

— Ивата, я говорю не о контроле над мышлением, как в фильме «Звездный путь». Я имею в виду людей, которые не столь умны, как им кажется. Вы не поверите, насколько легко и крепко можно захватить даже недоверчивый ум. Человек по природе склонен подстраиваться под обстоятельства. Вот им твердят: «Каждый из вас — Бог собственной вселенной, созданной вами. Мы любим вас». Специалисты называют это любовными бомбардировками, и для многих людей они очень притягательны.

— Лесть чистой воды.

Ямада закатил глаза.

— Мы заточены на то, чтобы искать одобрения и любви со стороны других. Мы — социальные существа. Когда вы предстаете богом в глазах других людей хотя бы пару недель, когда вас осыпают любовью и вниманием, вы к этому привыкаете. А когда у вас это забирают, вы хотите все вернуть — и сможете ради этого свернуть горы.

Ивата покачал головой:

— Простите, но если человеку демонстрируют хорошее отношение в течение нескольких дней, этого недостаточно, чтобы он отказался от своей прежней жизни, от денег. Как это вообще возможно?

Ямада, только положивший в рот пару сухариков, ответил с набитым ртом.

— Иногда — довольно просто. Достаточно лишить человека белковой пищи или не давать ему спать больше трех-четырех часов в сутки. Достичь подчинения не так уж и трудно. Ваш скепсис, Ива-та, вполне естествен. Но поверьте мне, людей не так трудно загнать в ловушку.

Ивата отправил в рот половинку ролла.

— Как конкретно?

— Способов много. Часто для этого используют семинары продолжительностью по нескольку дней. Или, скажем, выпускник университета заходит в книжный магазин и заговаривает там с привлекательной женщиной, которая старше его. У них есть общее хобби, например йога, и она приглашает его в свой класс. Там он начинает общаться с другими — старшими, мудрыми людьми, демонстрирующими к нему искренний интерес. Эти люди постепенно поощряют его недоверие к обществу, ведут себя с ним как тайные заговорщики. К тому времени, когда он понимает, что стал членом культа, он думает так: «Конечно, это немного безумно, однако сами эти люди явно в своем уме, с ними очень интересно, тут нет ничего такого». Понятно, что к этому моменту, вложив в новые отношения много времени, усилий, а иногда и денег, молодой человек вряд ли склонен называть их культом. Я хочу сказать, что парень, который покинул книжный магазин, уже не тот, каким туда вошел. Что касается семинаров и занятий, они отлично рекламируются под маской стандартного образования.

— И кто на них ходит?

— Одинокие, любопытствующие, потерянные — у таких людей нет единого профиля. В более жестких случаях после посещения таких семинаров они подвергаются оскорблениям, деморализуются. Им постоянно твердят, что им не к чему стремиться. Все это доводит многих до истерики. Их вытаскивают на сцену и начинают унижать. Порой дело доходит до пощечин. А затем им говорят, что они вскоре «проснутся». Они испытывают чувство восторга и удовлетворения. Начинают воспринимать свой мир более осмысленно и, таким образом, попадаются на крючок. Им говорят: «Присоединяйтесь к нам и станьте свободными». А кто не хочет быть свободным? Поэтому они могут в конце концов бросить работу, отказаться от брака и собственных детей — фактически от всей жизни — ради этого нового пути. Но они идут по нему совершенно добровольно.

Ивата посмотрел на Ямаду в зеркало заднего вида.

— Люди, ищущие истину?

— Но ведь именно это главная мечта человечества. Вы должны помнить — господи, Ивата, разве можно так чавкать! — что в любой подобной организации рано или поздно появляется непогрешимый лидер. Харизматичный, привлекательный, остроумный, агрессивный — это неважно. Главное, что он представляет собой высшую власть. Новые члены культа быстро понимают, что одобрение со стороны лидера является самым главным. И они начинают подстраивать под него все свое существование.

На скоростной магистрали Тюо было тихо. К северо-востоку от нее мерцала черная окантовка озера Сува.

— Так что же представлял собой этот культ — «Дети Черного Солнца»?

Ямада протянул Ивате еще кофе. На этот раз, выпив крепкую жидкость, Ивата лишь передернул плечами.

— Его идеология представляла собой типичную смесь мистицизма и шарлатанства под вывеской типа «Человек сам кузнец своего счастья». Я не помню точных формулировок, но краеугольным камнем учения были «смерть солнца» вместе с некоторыми креационистскими мифами доколумбовой эпохи. Однако кроме сугубо религиозного аспекта оно включало в себя астрологический и терапевтический.

— Не могу поверить, что пью этот кофе, — скривил лицо Ивата. — А откуда взялся терапевтический?

— Почему нет? В конечном итоге в терапии нет ничего плохого. В нее верят. Это было очень неглупо с их стороны. Члены секты работали над улучшением самих себя, поднимались все выше в иерархии, и со временем им открывалась «истина».

— И что за истина?

— Песнь о неминуемом Апокалипсисе. В данном случае речь шла о смерти солнца и наступлении господства тьмы. Черного Солнца.

Ивата улыбнулся:

— Ничто не повышает ставки так, как конец света, верно?

— Это типичная составляющая большинства основных религий. И конечно же, все чада, которые последуют за гуру, спасутся, а остальные погибнут.

— И кто был наш гуру?

— Такаси Андзаи. Сын японского нефтяного магната. Он вырос в джунглях Центральной Америки. В подростковом возрасте вернулся в Японию. Впервые он возник на радарах, когда организовал клуб йоги в Осаке. Количество его последователей росло — как и гонорары. Затем он занялся семинарами. Примерно в начале 70-х он, по всей видимости, решил сыграть по-крупному и основал собственную духовную группу. Его культ возник из личной ненависти к традиционному буддизму. Он включил в свою версию религии древний фольклор, существовавший еще до прихода Колумба, и разбавил его доброй порцией различных техник психического развития. К 1977 году число его последователей выросло с двух-трех десятков до примерно 250 человек. Ко времени его ареста в группе уже было свыше двух тысяч участников, а Андзаи купил земельные участки на Филиппинах, в Восточной Африке и в Мексике.

— Продолжайте!

— Мы знаем довольно мало. После ареста он не проронил ни слова. Об этой истории писали не так много, как об «Аум Синрикё», да и у прессы было много других тем — обвинительные заключения, банкротства и смертные приговоры. «Дети Черного Солнца» уже воспринимались как очередная блажь. Однако со временем очередь дошла и до них. Что касается Андзаи, то на день казни он был отцом более тридцати детей, а в его поместье были обнаружены массовые захоронения.

Ивата задумался. Они проехали мимо садового центра с пустой парковкой. В открывшемся придорожном магазине, торговавшем пончиками, только-только загорелся свет. Неоновая корова над закрытым стейк-хаусом мигала красным светом. Ямада протер глаза.

— Ивата, знаете, что я думаю? Мы, полицейские, ищем улики — и каким-то естественным, органическим способом находим. Улики подкрепляют наши подозрения. Кажутся важными. Расставляют все по местам. Они становятся для нас путеводной звездой, с учетом которой мы выстраиваем все остальное.

— Да, ну и что?

— Вашей путеводной звездой стал этот символ черного солнца. Он, вместе с извлеченными сердцами, является единственной непреложной составляющей данного дела.

— Но его не было в квартире Мины Фонг.

— Но вы считаете, что это было убийство для отвода глаз. Если не принимать его во внимание, то вы сталкиваетесь с черным солнцем на каждом этапе расследования — вплоть до инцидента на фуникулере в 1996 году.

— К чему вы клоните?

— Что, если мы ошибаемся? Что, если между Кей-ко, культом и вашим убийцей нет никакой связи? Что, если это два схожих символа, которые оказались под нашей лупой в силу простого совпадения?

Ивата уставился на Ямаду:

— Тогда у нас нет ровным счетом ничего.

Ямада пожал плечами:

— В любом случае поворачивать обратно уже поздно.

Они пронеслись мимо дорожного знака с надписью:

ГЕРО 110 МИЛЬ

Глава 33

Бог никогда не спешит

Над горой Онтаке стояло холодное солнце. Из лесу доносилось мягкое бормотание снега, падавшего с ветвей. Скалистые утесы на востоке сверкали в рассветных лучах. Под ними вповалку лежали стволы деревьев, полностью заросшие мхом, с сухими, мертвыми ветвями. Бледный кустарник на холмах клонился к земле, будто в мольбе. Туман тяжело нависал над землей. Казалось, что в этих краях слишком холодно, чтобы раскрашивать пейзаж в яркие цвета.

Ямада шел впереди, поглядывая на компас. Ивата двигался за ним, то и дело оборачиваясь.

Они дрожали от холода и шмыгали носами. Пересекая черные мертвые поля, они согревали руки собственным дыханием, пар от которого делал их похожими на пару локомотивов, медленно ползущих в никуда.

Пройдя почти два часа, они набрели на дорогу, которую искали. Через потрескавшийся асфальт пробивались кусты высотой в человеческий рост. Дорога почти терялась среди заснеженных растений. Она уходила вглубь лесной чащи и была такой узкой, что по ней мог с трудом проехать автомобиль.

Ямада сверился со старой картой и настроил компас, а Ивата воспользовался этой заминкой, чтобы, опершись о дерево, перевести дыхание. У него все еще звенело в ушах от удара в голову, нанесенного ему Черным Солнцем на крыше ночного клуба, а сломанные пальцы скрипели от боли. Холод использовал его дыхание, чтобы рисовать в воздухе фигуры, похожие на белые смайлики.

— Вы как, ничего? — спросил Ямада, укладывая карту обратно в рюкзак.

Ивата кивнул, и они пошли по дороге. Примерно через двадцать минут дорога нырнула в сосновый бор.

Они увидели бетонную стену высотой около пяти метров и сильно напоминавшую тюремную. Хотя стена была старой и уже начала осыпаться, перебраться через нее без лестницы не представлялось возможным. Несмотря на пронизывающий ветер, у основания стены образовались огромные сугробы. Главный вход представлял собой две наглухо закрытые толстые двери, заклеенные полицейской лентой.

Ивата и Ямада обошли стену по периметру и остановились у бокового входа — высоких ворот с цепями и навесными замками. Ямада решил вскарабкаться на ворота. Добравшись до верха, он выругался, облизывая кровь с большого пальца руки.

— Осторожнее, Ивата. — Он легонько смел снег с верхней части ворот, демонстрируя своему спутнику битые стекла. Ивата, поморщившись, схватился за ледяную металлическую стойку. Пользуясь лишь одной здоровой рукой, он с большим трудом вскарабкался на ворота, стараясь не касаться осколков.

Он не мог позволить себе новых травм.

Спрыгнув с забора, он разглядел перед собой длинное приземистое здание. Его заржавевшие двойные двери оказались открытыми, и за ними располагалась столовая — с прохудившейся крышей, через которую стекал таявший снег. Сквозь щели в стенах пробивались частицы солнечного света. Стулья были перевернуты, столы повалены. Ивата увидел несколько пустых птичьих клеток и засохших травяных венков. Сломанное ведро перекатывалось на ветру из стороны в сторону.

Ямада пошел вперед через столовую, заворачивая палец в носовой платок.

— Вы поранились? — спросил Ивата.

— Надо же, почти четырнадцать лет на службе, — засмеялся он. — И это мое первое боевое ранение!

Они вышли из столовой, и перед ними открылся вид на все поместье — небольшой стилизованный парк. По обе стороны дороги, которая вела к церкви на краю поместья, было разбросано более двух десятков зданий.

Не говоря друг другу ни слова, мужчины разошлись в разные стороны: Ямада двинулся направо, а Ивата налево.

Пробившись сквозь заросшее травой бейсбольное поле, Ивата подошел к запертой двери. Ржавый навесной замок на ней казался довольно хлипким. Ива-та без труда сломал его с помощью рычага. Когда он открыл дверь, в комнату проник луч света, и Ивата понял, что когда-то здесь находился учебный класс. Доску с написанными на ней заданиями почти полностью затянуло слизью и мхом. На стенах висели свернувшиеся по углам детские рисунки с изображением солнца и луны. На полу дождевые лужи перемежались с горами всякого хлама. Школьные парты представляли собой баррикаду.

В дальнем конце комнаты на боку лежал стол размером больше остальных. На стене над ним висела фотография. Это было изображение старого человека с седой бородой и тонированными очками вполлица. Ивата предположил, что это и есть Такаси Андзаи. Его рот казался слишком длинным и тонким для столь узкого лица. Глаза устремлялись куда-то вдаль, а выражение лица вызывало у смотрящего на него легкую улыбку.

В самом столе не было ничего интересного. Ивата вышел на улицу и направился к следующему зданию. Проходя мимо высоких кустов рядом с бейсбольным полем, он услышал громкий шум и поспешно укрылся в зарослях.

Поняв, что это всего лишь Ямада, пытающийся сломать очередной замок, он выругался и вошел внутрь здания. Оно было больше первого и все завалено ржавыми нарами. Под обрушившейся крышей образовалась небольшая гора щебенки.

Несмотря на завывающий ветер, в комнате не чувствовалось никакого движения воздуха. Ивата покопался в коробках и небольших шкафах, но нашел лишь брошенные личные вещи — мелочи, которые не считают важными и о которых забывают в спешке. При помощи этих вещей Ивата попытался представить себе их владельцев и их семьи — детей, одиноких мужчин, вдов. Все они ушли отсюда, чтобы больше никогда не вернуться.

Внутри каждого шкафа он обнаружил по экземпляру одной и той же толстой книги:

Окончательная истина Черного Солнца

Автор — Такаси Андзаи

Ивата пролистал подмокшие страницы и прочитал предисловие. В нем говорилось о том, какой смелый и достойный восхищения шаг совершает читатель, открывая эту книгу. А вместе с тем он открывает себя для осознания того, что он сам, как и все сущее в этом мире, подчинено притяжению солнца. Не только с точки зрения гравитации, но главное — с духовной, личностной точки зрения. Андзаи отказался от традиционных богов, вокруг которых была выстроена целая фантастическая теологическая архитектура, и вместо этого просто указывал на солнце, которое сопровождает читателя на протяжении всей жизни. Он говорил, что солнце и есть бог. Его послание было простым: бог скоро умрет, и людям откроется «реальный мир».

«Вам, мой дорогой друг, досталась драгоценная возможность, которую просто нельзя упустить».

Ивата отбросил книгу и вскарабкался на гору мусора, вызвав небольшую лавину из бетона и грязного снега. В дальнем конце комнаты ничего интересного он не обнаружил. Следующее здание, к которому направился Ивата, находилось поодаль от всех остальных и было заметно меньше по размеру. Небрежная кирпичная кладка не оставляла сомнений, что его строили в спешке. Дверь была сорвана с петель — судя по всему, у полиции возникли сложности с тем, чтобы попасть внутрь.

Отсутствие оборудованного места для светильника свидетельствовало о том, что, похоже, в освещении здесь не было надобности. Вдоль одной стены стояло в ряд десять старых проржавевших холодильных камер — с окошками, вмонтированными в дверцы, через которые, вероятно, передавали внутрь еду и забирали обратно отходы. Сломанные замки лежали в кольцах заржавевших цепей.

— Тюрьма, — прошептал Ивата.

Он продолжил обыскивать каждое здание по очереди, но не нашел ничего, кроме руин исчезнувшей цивилизации Андзаи — бесчисленные следы секты и ее приверженцев. И ничего, связанного с Кейко Симидзу.

Ивата закончил обход своей части поместья ближе к полудню. Он сел на разбитые ступени у церкви и, не обращая внимания на ноющую боль в пальцах, закурил.

Ямада выбрался из последнего здания и беспомощно развел руками. Ему тоже не удалось найти ничего существенного. Он сел рядом с Иватой, и они стали затягиваться и передавать друг другу сигарету. Пока один курил, второй дул на руки, пытаясь согреться. Ямада стряхнул снег с обуви.

— В следующий раз стоит одеться по сезону, а?

Ивата усмехнулся, выдыхая дым и морщась от боли в черепной коробке.

— Для человека, который провел четырнадцать лет в подвале, читая в основном байки про психов, у вас довольно радужное настроение.

— Зато я всегда обеспечен интересной работой, не то что вы.

Ямада вернул сигарету. Ивата сделал последнюю затяжку и отбросил окурок.

— Я ничего не нашел.

— Я тоже. — Ямада поднял раненый большой палец к солнцу. — Продолжим?

Полицейские поднялись и направились к дверям церкви — они оказались закрытыми на толстую цепь. Обойдя церковь сбоку, они обнаружили пожарный выход, тоже запертый на цепь, но с обратной стороны — однако зазор между створками позволил им, хоть и с трудом, протиснуться внутрь. Поднявшись по лестнице, устланной промокшими коврами, они вошли в мрачного вида помещение. Зловоние от мочи и битые бутылки, разбросанные по полу, не оставляли сомнений, что в теплые месяцы это место служило убежищем для местных бомжей. Углы комнаты были драпированы паутиной, а стены покрывали граффити и следы поджогов. Ивата осветил фонариком грязные скамейки, и в воздух поднялась стая голубей, заставив обоих мужчин подпрыгнуть на месте. Сквозь трещины в потолке сочилась вода, а в воздухе кружились снежинки, выхваченные из темноты рассеянным солнечным светом. Выпотрошенное пианино, видимо, частично пошло на топливо для костра. Здесь полицейские вновь разделились, и каждый занялся своей частью церкви. Внимательно осмотрев половину церковных скамей, Ямада окликнул Ива-ту. В руках он держал несколько пистолетных гильз и указывал на следы от крупных пуль на стене.

— Похоже, визит прошел не слишком мирно.

В нескольких шагах от него Ивата нашел на полу магнитофон. Подняв его, он смахнул с него пыль и поставил на небольшой столик, с которого тот, видимо, и упал. Над столиком висела фотография Андзаи в рамке с треснувшим стеклом. Ивата случайно вдавил кнопку воспроизведения, и магнитофон захрипел на полной громкости. Ивате никогда не доводилось слышать подобного голоса. Он был громким и сильным, но не напряженным, одновременно мелодичным и монотонным.

«Братья и сестры, МАЛО ЧТО можно сделать хорошо ВТОРОПЯХ. Бокал вина, прогулка, разговор, созерцание, секс — ВСЕ ХОРОШЕЕ требует времени. БОГ никогда не торопится. Он дает время на рождение ребенка, цветка или дельфина. Он никогда не спешит».

Повисла долгая пауза, которую прерывало только шипение пленки.

«Если только не сердится».

Теперь послышались неуверенные, но взволнованные аплодисменты.

«До меня дошли слухи — СЛУХИ — в нашем счастливом мире. До меня дошли слухи, что я слишком стар, чтобы вести своих братьев и сестер дальше. До меня дошли слухи, что наши дни СОЧТЕНЫ. До меня дошли слухи, что вы уверены, что ЗА НАМИ ПРИДУТ неверные».

Ивата положил включенный магнитофон на стол и подошел к закрытой боковой двери. Сдвинув ногой кучу грязи, он нажал на дверную ручку.

«Что ж, дети мои, я должен сказать вам… что эти слухи верны».

Аудитория затаила дыхание.

Ивата оказался в небольшой комнатке, ковер в которой был застлан промокшей бумагой и где воняло голубиным пометом. Два картотечных шкафа лежали на боку. Одна половина комнаты потемнела от давнего пожара, а в углу чернела гора обгорелых папок с документами.

«Но НЕ БОЙТЕСЬ! Страх МЕШАЕТ всему тому, чему я вас учил. Разве не говорил я вам, что это время придет? Разве мы не знали всегда, что эти дни закончатся? Да, это правда, за нами ПРИДУТ неверные. ОНИ ПРИДУТ ЗА НАМИ, и это так же верно, как и то, что сейчас вы слышите мой голос. Но пусть они приходят. Они НИКОГДА не смогут запятнать нашу ИСТИН У. Нет, дети. Истину невозможно у нас отобрать. ОТЕЦ этого НЕ ПОЗВОЛИТ. Позволит ли он это?»

Послышались негодующие выкрики.

«Позволит ли ОН это?»

Раздался хор голосов, кричащих «НЕТ!». Андзаи рассмеялся.

«Назовите Его имя!»

Толпа завопила в голос:

«ТЕСКАТЛИПОКА!»

«Назовите Его имя!»

«ТЕСКАТЛИПОКА!»

«Все правильно, дети. Владыка ночи, Владыка бесконечности. Владыка ветра, Владыка тьмы. Его время грядет. ГРЯДЕТ! И никто не сможет отобрать у меня то, чем он меня ОДАРИЛ. И никто не сможет отобрать у вас то, что ДАЛ ВАМ я. Всегда помните, что скоро солнце почернеет и умрет, и на его место придет Его ПОДЛИННОЕ ВОПЛОЩЕНИЕ. Тескатлипока Черное Солнце будет ПРАВИТЬ в этом ночном мире, а все неверные вокруг нас будут ПОВЕРГНУТЫ. Их сердца будут ВЫРВАНЫ, и станут они СЛЕПЫМИ».

Визги.

«Но не вы, дети мои. Ибо ВЫ последовали за мной, вашим смиренным отцом, к ГРЯДУЩЕМУ СВЕТУ. Вы пошли за мной к ЕДИНСТВЕННОМУ спасению от ТЕМНОТЫ».

Громкие аплодисменты.

«В грядущие годы, когда меня уже давно не будет, это послание останется ясным и сильным, а из наших тел появятся новые люди. Новые люди и новая вера, с новыми принципами и новыми миссиями. Я подарил вам новых братьев и сестер, и моя сущность будет жить в них. Я всегда буду здесь, чтобы вести вас — и сейчас, и в новом мире. Однако помните, дети мои…»

Наступило долгое мучительное молчание. Те слушатели, кто не смог его выдержать, закричали: «Скажи нам! Скажи нам!»

«Бог никогда не торопится. И ВЫ ВСЕ — его создания. И не торопитесь выполнять свою миссию. ПУСТЬ сюда придут неверные. Помните, что близится время ЧЕРНОГО СОЛНЦА. Помните, что невежды и их кукловоды могут затронуть вас только снаружи. НЕ БОЙТЕСЬ их. Примите их. О них позаботится ТЕМНОТА. Темнота УКРОЕТ их. А вы ВОЦАРИТЕСЬ в новом откровении».

В дверном проеме появился Ямада.

— Знаете, я никогда прежде не слышал его голоса. В нем что-то есть, правда?

— Для чего он записал это?

— Возможно, для того, чтобы здесь собралось достаточно людей к моменту, когда появятся полицейские. Андзаи исчез задолго до полицейского налета. Он приказал своим людям драться до смерти, а женщинам и детям — отравиться. Погибло свыше пятидесяти человек.

— А ему самому удалось ускользнуть?

— Годом позже Андзаи обнаружили во Вьетнаме, он пристроился священником в церковь.

Ямада кивнул на следы пожара.

— Похоже, что они пытались уничтожить все, что только могли.

— Но они использовали неправильное топливо. — Ивата понюхал стены. — Видите эти отметины? Чтобы разгореться, огню потребовалось немало времени, а это значит, что они не пользовались бензином. Потому все, что загорелось, вытащить из огня не составляло труда.

— Будем надеяться, что в документах остались хоть какие-то сведения о Кейко Симидзу или ее девочке.

Они принялись разбирать шкафы с документами в поисках личных досье. Многие папки были уничтожены огнем, но несколько сотен уцелело. В папках содержалась информация о членах секты от анкетных данных до деликатных подробностей. Состояние их банковских счетов. Длина пенисов. Судимости. Тайные страхи, признания и извращения. В каждой папке лежал небольшой поляроидный снимок. Молодые, старые, мужчины, женщины. И в каждом лице — подобострастие, покорность, надежда.

Ивата открыл одну папку и стал читать вслух:

— «Дзюнъити Андо, 206:F — во время групповых занятий признался в сексуальном контакте с собственной сестрой». Зачем им нужно было это записывать?

— Давление. Они использовали искренность членов секты как терапевтический прием и, располагая таким образом нужной информацией, уже требовали от них значительных «пожертвований». Кроме того, это гарантировало, что члены секты никогда не покинут ее из страха разоблачения.

Ивата отложил в сторону одну папку и поднял следующую. Оба полицейских пытались хотя бы немного размяться и согреться — они работали уже целый день.

Почти стемнело, когда Ямада, глядя на своего напарника широко раскрытыми глазами, наконец произнес:

— Ивата, кажется, есть.

— Вы уверены?

— 1137:H, Кейко Симидзу. Да, это она. — Он еще раз посмотрел Ивате прямо в глаза. — У нее был ребенок… О, черт!

— Что такое?

— Имя маленькой девочки — Мидори Андзаи. Я думаю, что она была дочерью лидера культа. Согласно нашим данным, они не были женаты. Возможно, она не была наложницей. Непонятно, по какой причине, но она была увезена из лагеря, а затем отлучена от секты. Через несколько месяцев Кейко вернулась за Мидори и «похитила» ее из поместья.

— Но если Андзаи хотел, чтобы Кейко ушла, почему он оставил здесь ребенка?

— Он был лидером культа. Не знаю, насколько часто он мог или хотел общаться с ребенком. В таких лагерях дети живут повсюду. Часто их забирают от матерей в раннем возрасте, отдают на воспитание другим женщинам, им меняют имена — иногда бывало так, что участники секты уже не помнили, кто был родителем ребенка. Возможно, Мидори воспитывалась именно таким образом. Как бы то ни было, очевидно, что Кейко любила ее. Она вернулась за ней, несмотря на серьезный риск.

Ивата посмотрел через дыру в потолке на холодное пурпурное небо. Он вспомнил, как часами напролет глядел на дорогу в ожидании матери. Она придет. Кеи обещал.

— Ивата?

— Да.

— Судя по всему, после побега Кейко и Мидори приходилось опираться только на свои собственные силы. Возможно, их пугал мир вокруг. Поместье, хотя и таило секреты, было, по крайней мере, хорошо им знакомо. Мир снаружи не предлагал им никакой защиты. В нем ни лиц друзей, ни вообще ничего знакомого. Возможно, что к этому моменту Кейко приходилось так часто сталкиваться с сексуальным насилием, что она потеряла всякую чувствительность. Не исключено, что она выживала за пределами культа с помощью проституции — а может быть, вовлекала в нее и дочь. Они вели слишком непредсказуемую жизнь, бедствовали, и в какой-то момент Кейко просто сломалась.

— А она не могла вернуться к отцу в Нагасаки?

— Отчуждение от семьи — довольно распространенная вещь. Многие из тех, кто подпадает под влияние культа, уже не восстанавливаются. После того как вам промыли мозги, вы порой просто не в состоянии вернуться к нормальной жизни. Кроме того, кто знает, какие отношения у них были?

Ивата посмотрел на фотографию Андзаи, висевшую на стене. Под портретом он увидел изображение черного солнца.

— Ну-ка, передайте ее мне!

Ямада протянул Ивате фотографию в рамке. Она наполовину сгорела, однако изображение на ее левой части было вполне отчетливым. Такаси Андзаи в черной церемониальной одежде, а рядом с ним — молодой человек со знакомым лицом и одетый намного более скромно.

— Это его старший сын, — сказал Ямада. — И, судя по всему, любимчик — Акира Андзаи.

На плече у Акиры лежала мускулистая рука третьего человека. Его лица было почти не видно, но на руке человека висела маска, которую Ивата уже видел раньше. Ивата закрыл глаза и воскресил в памяти слова:

Хак к-ас. Иик.

— Сукин сын. — Ивата постучал по фотографии. — Это он. На голове у человека, напавшего на меня в клубе, была эта маска. Это убийца!

— Это мог быть личный шаман Андзаи. Мы знаем не все, но из того, что я успел изучить, эта должность означала нечто среднее между личным охранником и доверенным слугой. Этот человек был готов умереть за него.

Ивату шатало.

— Мне не стоило самому лезть через стену.

— Уж это точно. — Ямада положил ему руку на плечо. — И что вы собираетесь делать дальше?

Ивата похлопал себя по лицу и закивал головой.

— Мидори Андзаи! Мы должны найти ее. Ей грозит неминуемая опасность.

— Тогда нам лучше действовать незамедлительно. Ивата и Ямада покинули церковь и вернулись к стене. У того места, где Ямада порезался, уже собралась стайка ворон. Они клевали кровавый снег и нарушали морозную тишину стуком когтей.

Глава 34

На краю

«Исудзу» на полной скорости гнал по пригородам Токио, словно черный пинбольный шарик. Вокруг как грибы повылезали небоскребы. Темное грозовое облако жалось к горизонту. Несмотря на то что лодыжка Иваты, давившая на педаль, пульсировала от напряжения, больше из двигателя он выжать не мог.

Зазвонил телефон.

— Хатанака, говори быстро, батарейка садится.

— Я нашел его!

— Ты о чем? Кого — его?

— Приезжайте в Сибую, немедленно! Комната четыре, девятый этаж.

— Скоро буду! Не пускай в комнату никого другого. Ты понял?!

— Да.

— Хатанака, ты уверен, что это он?

— В эту секунду я смотрю ему в лицо.

* * *

В промозглом мраке автостоянки полицейского управления Сибуи Ивата выключил двигатель и глубоко вздохнул.

Часы на приборной панели показывали 21:37.

— Ямада, у вас есть коды доступа к центральной системе?

— Я никогда ими не пользовался, но теоретически они должны быть актуальными. — Ямада потянул себя за усы. — Да они просто обязаны сработать!

— Вы можете войти в систему из своего офиса?

— Нет, мне придется использовать один из компьютеров в первом отделе. Надеюсь, никто не спросит меня, что я там делаю.

— Поторопитесь! Необходимо найти Мидори Андзаи. Сегодня же вечером. Найти и привезти сюда.

— Я сделаю все, что в моих силах! — патетически произнес Ямада.

— Ёдзи, если вы облажаетесь, она умрет.

На парковку зашла хохочущая группа полицейских. Только когда они удалились, Ямада, опустив голову, вылез из машины и направился к главной лестнице. Ивата подождал несколько секунд, прежде чем двинуться в обратную сторону. Возле лифта, нажимая на кнопку вызова, он бросил взгляд через плечо. Полицейские посматривали в его сторону, о чем-то шушукаясь. Когда двери лифта открылись, он проскользнул внутрь. Настенные плакаты совсем не изменились с тех пор, как он впервые зашел в этот лифт несколько недель назад.


1. РАССКАЖИТЕ, ЧТО ПРОИЗОШЛО

Меня ограбили. — Доробо десю.

Я попал в аварию. — Котсю дзико десю.

2. НАЗОВИТЕ ВАШЕ МЕСТОНАХОЖДЕНИЕ

3. НАЗОВИТЕ ВАШЕ ИМЯ И АДРЕС


Ивата закрыл глаза. Он знал, что близок к разгадке. Знал он и то, что его время на исходе.

Двери открылись. На девятом этаже располагался склад — ряды высоких стеллажей бесчисленных коробок с вещественными доказательствами.

В больших синих пластиковых поддонах лежали улики, которые еще предстояло обработать, — забрызганные кровью стулья, почерневшие от огня простыни, нижнее белье, на котором могли оказаться следы семени и лобковые волосы. Все эти предметы ждали своей очереди для упаковки и маркировки, как на какой-нибудь гаражной распродаже криминальных редкостей. По обе стороны узкого коридора располагались большие лаборатории, оснащенные системами климатического контроля. Токсикологи и судмедэксперты сидели за микроскопами, время от времени записывая какие-то цифры. Все это напоминало производственную линию.

В конце коридора располагался отдел электронных улик. Четвертая комната, сразу за торговым автоматом, предназначалась для хранения видеоматериалов и представляла собой звуконепроницаемую кабину. Хатанака с тревогой посматривал в коридор сквозь дверные жалюзи. Увидев Ивату, он открыл дверь, на его лице читалось явное облегчение. Впустив его, Хатанака запер дверь, сел перед большим компьютерным экраном и размял пальцы. Ива-та пристроился рядом.

— Готовы, босс?

— Включай!

Видеозапись стояла на паузе. На экране появилась пешеходная дорожка на Радужном мосту. Хатанака указал в угол экрана, где отображались дата и время: 17 февраля, 00:35.

— И что?

Хатанака нажал клавишу, и началось воспроизведение записи. На краю моста остановился темный автомобиль. Запись была не очень четкой, однако в вылезшем из машины человеке можно было безошибочно узнать Хидео Акаси. Он перескочил через шлагбаум и неторопливо пошел по тротуару. Через одиннадцать минут, не встретив никого на своем пути, он добрался до первой опорной башни моста. В ней было две двери — одна от лифта, другая — от служебного входа. Акаси осмотрелся, после чего взял в руки огнетушитель и выбил дверной замок.

— Это последние кадры с ним, — сказал Хатанака.

Он нажал кнопку ускоренной перемотки и отмотал запись до момента приезда охранников. Некоторое время те суетились, пока не появилась полиция. Пленка закончилась примерно через 24 часа после прыжка Акаси. Ивата нетерпеливо взглянул на Хатанаку.

— Это мы уже знаем, Хатанака. Ты сказал, что нашел его.

Хатанака поднял вверх палец, а затем еще раз нажал кнопку перемотки назад — до даты 14 февраля.

— Так, это примерно за 70 часов до прыжка Акаси. Смотрите.

На мосту появился тот же автомобиль. И опять Хидео Акаси вылез из машины.

На этот раз он был не один.

Вместе с ним из машины вышел еще один человек.

В черном капюшоне. Высокого роста.

— Ивата, это он. Это убийца Черное Солнце.

— Как это?..

— Просто смотрите. Он пытается спрятать лицо, но я могу увеличить изображение.

— Кто…

— Смотрите!

Когда мужчина в капюшоне на долю секунды посмотрел в сторону камеры, Хатанака нажал на паузу.

И тут все стало ясно как день.

* * *

Десять минут спустя в дверь яростно заколотили. Ошеломленный увиденным на экране, Ивата словно прирос к своему креслу — хотя именно это и ожидал увидеть. Стук в дверь становился все более настойчивым.

— Кто это? — прошептал Хатанака.

— Парень, что бы с тобой ни случилось, не потеряй эту пленку, понял? Я должен идти, но позвоню тебе, как только смогу. Ты со мной?

— Я с вами, босс.

Ивата приподнял шторку, висевшую на дверном окошке, и обнаружил за ним разъяренное лицо Хорибе.

— Что вам нужно?

Хорибе уставился на Хатанаку, а затем вновь на Ивату.

— Что, черт побери, тут происходит?

Ивата открыл дверь и встал прямо перед Хорибе, блокируя ему обзор.

— Вы уже знаете, что я не люблю повторяться, Хорибе. Чего вы хотите?

— Собственно говоря, вас. Фудзимура хочет немного поболтать. Я как раз иду к нему. Прошвырнемся вместе?

— Идите, я за вами.

Ивата слышал, как дверь за ним защелкнулась на замок, и он последовал за Хорибе к лифту. Когда кабина тронулась с места, Ивата готов был взорваться, однако Хорибе держал руки в карманах и не проронил ни слова. Так, в полном молчании они поднялись на двенадцатый этаж.

Двери лифта открылись, и их поглотил привычный гомон первого отдела. Из лифта Ивата вышел один и, бросив взгляд на съезжающиеся двери лифта, не смог не заметить за ними ухмылявшуюся физиономию Хорибе. Ямада сидел в углу, держа в руке телефонную трубку и не сводя глаз с аппарата. Они с Иватой даже не взглянули друг на друга. Идя к кабинету Фудзимуры в конце этажа, Ивата старался не замечать любопытные взгляды коллег.

Он зашел без стука и посмотрел на старика. Фудзи-мура сцепил в замок свои тонкие, как веточки, пальцы и улыбнулся. Это был невысокий, слабого здоровья человек в возрасте хорошо за семьдесят. На его черепе проступали темно-лиловые пятна, словно ископаемые наросты, а его серые усы непроизвольно дрожали, пока он рассматривал своего подчиненного.

— Косуке Ивата, — сказал он с улыбкой. — Наконец-то мы встретились. Садитесь, пожалуйста.

— Спасибо…

— Расскажите мне что-нибудь, инспектор. Как ваши дела?

— Хорошо. Хорибе сообщил, что вы хотели поговорить со мной.

— Хотите сразу перейти к сути дела? Ценю! — Фудзимура обернулся и посмотрел на висевшие за ним часы. — В конце концов, время — это самое ценное.

Ивата ничего не ответил.

— Как вам работается с помощником инспектора Сакаи?

— Сейчас мы не работаем вместе.

— Да, как я понимаю, ее направили на подмогу инспектору Морото. А что с ней происходит?

— Я не понимаю вашего вопроса.

— О чем она думает, инспектор Ивата? Она опаздывает на работу. Она не заполняет нужные ведомости. Не выполняет свою работу. Она тратит свое время на что-то другое. Итак, что вы об этом знаете?

Ивата уселся в кресле поудобнее.

— Не уверен, что понимаю, о чем вы меня спрашиваете. Но мне кажется, что Сакаи не занимается ничем, кроме работы. И неважно, делает это она в офисном здании или где-то еще.

— Ладно, скажите, что вы думаете о ней?

— Я очень ее уважаю. Она — очень способный следователь.

— Согласен. А вне рамок работы? Вы дружите?

В крошечных усах Фудзимуры спряталась дрожащая улыбка. Ивата принялся постукивать ногой.

— Почему вы спрашиваете?

— В департаменте было немало разговоров вокруг вас, Сакаи и вашего дела. Уверен, что вас это не удивляет.

— Не удивляет и не заботит.

— Это хорошо. Я тоже не особенно интересуюсь слухами.

Фудзимура принялся молча разглядывать Ивату. За его спиной в окне поблескивал в тусклом свете омываемый дождем город.

— Прошу прощения. Почему вы хотели меня видеть?

— Мне интересно ваше мнение.

— По поводу?

— Что вы думаете о себе самом? Инспектор Морото считает вас изгоем. Он говорит, что вы не подходите для нашей работы. И уверен, что грядущее дисциплинарное слушание это подтвердит. А вы-то что думаете?

— При всем уважении, Морото волен говорить вам все, что ему в голову взбредет. Но я — не из тех полицейских, кто готов повесить на невиновного убийство только потому, что так удобнее.

— Понятно.

Фудзимура не без труда поднялся и посмотрел из окна на город. Ивату удивило бы, если бы он там, внизу, разглядел образцовый порядок. Сам-то Ивата чувствовал, что от прежних дней осталась лишь тень.

Тут можно спрятаться повсюду.

— Инспектор, проблема не в том, что говорит о вас Морото, а в том, что ко мне поступают жалобы из полицейского участка Сэтагаи о неправомерном использовании ресурсов. Китайские власти направили нам уведомление о незаконных расследованиях первого отдела в Гонконге. А нелицеприятные заголовки в национальной прессе о работе моего подразделения? И меня, инспектор, сейчас больше всего заботит, почему налогоплательщики должны оплачивать внеурочную работу тридцати человек по охране какой-то домохозяйки только из-за того, что, как я понимаю, ее изображение оказалось на старой фотографии?

Фудзимура опустил штору и вновь повернулся к Ивате:

— Вы спросили меня, почему я вас вызвал. Я сделал это, потому что хочу знать, почему я вообще должен тратить время на то, чтобы все это выслушивать. Я хочу знать, почему я не должен просто забрать у вас это дело, до сих пор не закрытое по непонятной мне причине, и начать в отношении вас немедленное разбирательство. Что скажете?

Ивата засмеялся и бросил через плечо, даже не глядя на старика:

— Меня не убедила ваша пламенная речь, Фудзи-мура. Если бы вы хотели это сделать, то уже сделали бы. Как бы то ни было, я вот-вот схвачу убийцу. Именно на это не способен весь ваш хваленый первый отдел.

Фудзимура выдавил из себя смешок и откинулся в кресле.

— Теперь я вижу, почему Синдо питает к тебе слабость, сынок, но, к сожалению, я не разделяю твоей уверенности.

— Я знаю, что Идзава — это идеальный козел отпущения в деле Канесиро. Однако у нас слишком много трупов, и никаких доказательств. Рано или поздно пресса за это ухватится и сядет нам на голову. Представьте, что случится, если Черное Солнце вновь нанесет удар. Для прессы это как праздник — неважно, уволят меня при этом или нет.

— Инспектор, вы мне угрожаете?

— Я лишь говорю о возможных перспективах.

Фудзимура усмехнулся, приходя в полный восторг.

— Итак, вы вот-вот поймаете убийцу, да? И какие у вас есть улики?

— При всем уважении, я смогу предать эту информацию гласности только после дисциплинарного слушания.

— Вы мне отказываете?

— Совершенно верно.

Усы Фудзимуры дрогнули, а его мелкая физиономия зарозовела.

— Ивата, единственная причина, по которой ваш перевод был одобрен, связана с тем, что после смерти инспектора Акаси нам не хватало людей. Вы — просто обезьяна в униформе, и больше никто. Я дам вам сорок восемь часов, только потому, что столько же времени мне потребуется на ваше полное отстранение от работы. Но знайте — вам не пережить дисциплинарного слушания. Оно поставит точку на вашей карьере в полиции. А как только вас вышвырнут, я буду с нетерпением ждать, когда против вас откроют дело, здесь или в Гонконге.

— И для этого вы меня вызывали?

— Я хотел сказать это вам лично. Как мужчина мужчине.

Ивата встал.

— Тогда вы зря потратили мое время.

Подойдя к двери, он обернулся на старого человека — высшую власть первого отдела. Фудзимура держал жизнь и смерть в своих старых, хрупких руках. Он мог щелкнуть пальцем, и весь Токио выстроился бы по струнке.

Но, с другой стороны, это был всего лишь старик, сидящий за столом. Ивата не мог подобрать нужных слов, чтобы назвать его как-то иначе.

Дверь закрылась, и главный суперинтендант Фудзимура остался один. Старик посмотрел на часы и вздрогнул:

— Пора!

* * *

Стоя под Радужным мостом, в слабом желтом свете доков Сибаура, Фудзимура уже в который раз обернулся. Он ждал довольно долго, на своем обычном месте — за складом, самом дальним от улицы. Уже наступила весна, но ночи пока оставались промозглыми. Старик всматривался в неугомонные черные воды залива, пока свирепый ветер не заставил его прослезиться.

Из полумрака между ржавыми портовыми контейнерами отделилась темная фигура. Фудзимура без труда узнал, кто это. Он старался не сжиматься, когда тот — почти вдвое выше — нависал над ним. На голове мужчины был черный капюшон, а лицо было закрыто маской. Его яркие глаза внимательно и неторопливо осмотрели доки, после чего он произнес:

— Почему… вы… здесь?

— Из-за этого гребаного Иваты. Он сует свой нос куда не следует.

— Куда не следует…

Мужчина повторил эту фразу, как будто услышанное было для него каким-то откровением. Его голос пугал Фудзимуру, но он изо всех сил старался не показывать беспокойства.

— Да, он пронюхал про Такару Мацуу. И не только. Говорит, что совсем скоро вас поймает.

— Совсем скоро. — Мужчина посмотрел на мост, зеленой светящейся полосой перекинувшийся через залив. — Да… скоро.

— Просто я подумал, что должен вас предупредить.

Высокий человек повернулся к Фудзимуре спиной.

— Есть кое-что еще. Ивата и Сакаи больше не работают вместе… Она вроде как сама по себе. Мне кажется, что она ведет собственное расследование. И возможно, оно тоже связано с вами.

— Сакаи, — прошептал он, больше не слушая Фудзимуру и неторопливо исчезая во тьме. Закоченевший от холода Фудзимура еще долго ждал, дабы убедиться, что больше не нужен своему собеседнику.

* * *

Уже второй раз за последние сутки Ивата мчался по шоссе. Его била дрожь, а к горлу, словно желчь, подступало чувство сильной тревоги. Через несколько минут после своего возвращения в видеолабораторию Ивата вызвал Синдо с девятого этажа и показал ему запись с Радужного моста. Потрясенный увиденным, Синдо сказал, что свяжется с судьей, которому может доверять, чтобы получить ордер на арест человека, который вне всякого сомнения и есть убийца Черное Солнце.

И в этот момент у Иваты зазвонил телефон.

Определив по коду номера, что звонят из предместья Нагано, Ивата с ходу принялся оправдываться за задержку платежей по счетам Института Накамуры.

— Нет, сэр. Я звоню по поводу вашей жены. Она пропала.

Часы показывали 2:45 утра, когда Ивата добрался до городской окраины. Визжа на поворотах тормозами, он несся мимо заброшенных фабрик и магазинов, взбирался по холмам Нодзири. У ворот института его дожидались две медсестры.

— Что случилось?

— Господин Ивата, все в порядке. Мы ее нашли.

Он прошел мимо сестер в пахнущий дезинфекцией коридор и по нему в затемненный сад. Фламинго из папье-маше смотрели на него своими желтыми глазами, а слоны радостно приветствовали его, помахивая хоботами.

Городские огни, как прекрасны они.

— Клео!

Она лежала в шезлонге в расстегнутом халате, а на подоле ночной сорочки проступали красные пятна. Ивата рванул рубашку, чтобы рассмотреть рану.

Я счастлива с тобой. Прошу тебя, скажи.

— Господин Ивата! — Одна медсестра пыталась оттащить его от жены, а другая в это время побежала за помощью.

— Господин Ивата, она в порядке!

Мне слова любви.

И правда, она не была ранена. Он смотрел на ее бледную кожу, опавшую грудь, узкие ребра. И на послание. Поперек грудной клетки ярко-красным маркером было выведено:

СКОРО УВИДИМСЯ, ИНСПЕКТОР!

Ивата развернулся и зарычал на медсестру:

— Кто это сделал?!

Она в ужасе отступила назад.

— М-мы не знаем. Дверь ее палаты была открыта, а сама она ушла. Мы нашли ее здесь вскоре после того, как позвонили вам.

Ивата обхватил голову руками, а его изуродованные пальцы вновь отозвались болью. Он посмотрел на свою измученную жену — глаза полуоткрыты, из уголка рта вытекает струйка слюны. При виде ее шрама он отвернулся, испытывая одновременно два желания — проблеваться и напиться.

Медсестра мягко положила руку ему на плечо:

— Вы в порядке?

— К ней сегодня кто-нибудь приходил?

— Да. Высокий человек. Он не назвался. Но у него был значок, и он сказал, что он — ваш друг.

Ивата поднял глаза к небу, все понимая.

— Это они, — тихо сказал он. — Они просто хотят выиграть у меня время.

Он опустился на влажную траву рядом с Клео, взял ее маленькую и слабую руку и приказал себе не плакать, хотя по-прежнему чувствовал боль и беспомощность. Эта боль уже никуда не уйдет, она навсегда останется рядом и будет ждать, когда ей представится шанс возродиться.

Он посмотрел на Клео, на ее медленно угасающее, умирающее тело. Он понимал, что ее мозг умер — умер окончательно. И он завидовал ей и вместе с тем негодовал. Не только из-за того, что она с ним сделала, но и из-за того, что она смогла найти идеальный выход. Теперь жизнь для Клео представляла собой блаженство небытия. Высшее наслаждение. Бескрайнее совершенство. Никаких страданий. Никаких жертв. Никаких сомнений.

У Иваты закружилась голова, и он почувствовал, что вот-вот потеряет сознание. Крепко, до боли, сжав веки, он изо всех сил боролся с собой и отчаянно искал довод, чтобы выстоять. Довод, чтобы бросить им всем вызов. Довод, чтобы не достать пистолет и не покончить со всем тут же, на лужайке. А затем ему показалось, что его руку накрыла чья-то крошечная ладонь, и увидел маленькую Хану Канесиро. Он сунул руку себе под рубашку в поисках раны между ребрами — ему было нужно почувствовать эту боль. Жизненно необходимо.

Это наша миссия. Миссия полицейских.

Он поднялся, вытирая слезы рукавом.

— Прошу вас, верните мою жену обратно в палату. И пошел прочь, стараясь не смотреть на Клео, пока медсестры готовили ее к транспортировке. Добравшись до машины, Ивата обнаружил, что бензобак почти пуст. Прежде чем заправить машину на ближайшей заправке, ему пришлось проехать около семи миль. Он пытался выровнять дыхание, прислушиваясь к монотонному гудению насоса бензоколонки, пока машина жадно заглатывала свой любимый напиток. Это был теплый, знакомый шум. Он закрыл глаза, понимая, что сейчас заснет. Еще несколько секунд, и он бы уже не проснулся.

Ивата рванул к торговому автомату и залпом осушил две банки энергетического напитка одну за другой. Отхлестав себя по лицу, он завел машину и заорал в полный голос:

— Блажен тот, будь он царь или смерд, кто найдет мир в доме своем.

Он включил фары и уже приготовился вдавить педаль газа в пол, когда бросил взгляд на телефон — в этот момент ему кто-то звонил.

— Алло? — закричал Ивата, слышавший в трубке лишь звук сирен. — Синдо, я вас не слышу!

— Сакаи! — сообщил Синдо срывающимся голосом. — На этот раз Сакаи.

Глава 35

Знакомство по-новому

В 5:50 утра вконец измученный Ивата выбрался из своей «исудзу» и вошел в кабинет судмедэксперта в Бункё. Доктор Игути стояла у входа, куря в одиночестве сигарету и глядя на нависавшие над ней ветви деревьев. Она кивнула Ивате, но ничего не сказала.

Я счастлива с тобой.

Оказавшись в здании, Ивата несколько раз останавливался, чтобы перевести дыхание. Выходя из лифта, он чуть не потерял равновесие.

На этот раз Сакаи.

Ивата покачал головой, не в силах принять очевидное. Он столько раз выверял свою версию, ради нее он пролил кровь. Он не должен был ошибиться.

Прошу тебя, скажи мне слова любви.

За открывшимися дверями лифта он увидел длинный коридор, ведущий к моргу. Свет горел лишь в одном помещении — в комнате для проведения вскрытия. Перед тем как войти в нее, Ивата сделал глубокий вдох и выдох.

Господь, о свет мой и спасенье,

Кого страшиться мне?

Тело Сакаи лежало на одном из четырех патологоанатомических столов. Синдо стоял перед ним на коленях и рыдал. Увидев Ивату, он поднялся на ноги и покинул комнату.

Лицо Сакаи даже после смерти не потеряло своей холодной красоты. Оно лишь заострилось и более не менялось в мимике. Раны и синяки на лице и шее доказывали, что она умерла, сражаясь. Ивата закрыл глаза и вновь почувствовал боль от ударов Черного Солнца, ощутил невероятную первобытную силу, которой тот владел. У Сакаи не было никаких шансов. В оцепенении Ивата отдернул простыню, чтобы взглянуть на ее изуродованное тело. Он увидел открытую полость под грудной клеткой. И уже знал, что не найдет там сердца.

— Почему ты?

Он убрал волосы с ее лица и уже собирался накрыть тело простыней, как заметил, что ее левая рука сжимает какой-то предмет. Ивата надел резиновую перчатку и разжал пальцы Сакаи. Это оказался бумажник в черной коже. Он знал, что это, ведь у него самого был точно такой же. Ивата осторожно его открыл.

САКАИ, НОРИКО — МЛАДШИЙ ИНСПЕКТОР, ПЕРВЫЙ ОТДЕЛ

С фотографии на него смотрела Сакаи, молодая, хоть и без улыбки, но полная надежд. Края фотографии пропитались кровью. Он видел эту фотографию десятки раз, но никогда раньше не замечал печати в уголке — печати полицейского управления Нагасаки.

Ивата вспомнил о дне их знакомства и разговоре в машине. Она упомянула Канадзаву.

А ты откуда?

Там я получила полицейский значок.

Видимо, машинально соврала ему.

Он аккуратно вернул бумажник на место, и, когда сжимал ее пальцы, все для него вдруг встало на свои места.

Он присел на краешек стола, качая головой.

Глядя на белое лицо Сакаи, он испытывал и горечь, и облегчение одновременно.

— Так вот кто ты, — прошептал Ивата.

Наконец-то он все понял. Но слишком поздно.

— Прости меня, Норико.

Он склонился перед телом Сакаи в глубоком поклоне и простоял в этой позе очень долго. После чего вышел из комнаты.

Как только он оказался в коридоре, Синдо развернул его за плечо и сильно ударил в лицо.

Отлетев к стене, Ивата сплюнул изо рта кровь.

— А вы умеете бить!

Синдо стоял над ним — глаза красные, срывающийся голос.

— Это был ты?

— Что?

— Это ты?!

— Синдо, вы можете врезать мне еще раз, но я вас все равно не понимаю.

— Говорят, что ты — главный подозреваемый.

— Что?

— Твою ДНК нашли в квартире. Соседи видели, как ты уходил оттуда.

Ивата вспомнил о разговоре в офисе Фудзимуры.

А что вне работы? Вы дружите, не так ли?

— Сукин сын! Ты был там?!

— Да, был, но это невообразимо. Вы же должны понимать…

Синдо начал приходить в себя.

— Черт, я не должен был тебе этого говорить… Фудзимура хочет арестовать тебя как подозреваемого в убийстве Сакаи. У тебя осталось совсем мало времени.

Он ударил кулаком по стене, и громкое эхо от удара пронеслось по коридору.

— Ты должен был лучше за ней присматривать!

— Синдо, вы не хуже моего знаете, что за Сакаи было невозможно «присматривать».

Старик прислонился к стене рядом с Иватой, его гнев иссяк, а в глазах стояли слезы.

— Я чувствую себя слишком старым, — сказал он. Ивата потрогал свою онемевшую челюсть и почувствовал, как она опухает.

— Это был Черное Солнце.

— Да, я знаю, — вздохнул Синдо. — Потому я и общался со своим знакомым судьей. Ордер на арест Ёси Татибаны будет готов завтра к полудню. Однако мы должны сделать все правильно, или просто его не поймаем.

Ивата кивнул:

— Вы хороший человек, Синдо.

— Нет, не хороший. И ты тоже.

Ивата с трудом поднялся на ноги и потрепал по плечу своего начальника, отрешенно глядевшего на пол. Что он мог еще сказать.

Выйдя из здания, Косуке Ивата окунулся в поток солнечного света. Игути, насвистывая ирландскую песню «Зеленые рукава», стряхнула пепел с сигареты в его направлении.

— Вам нужно отдохнуть, инспектор. Я не хочу в следующий раз увидеть в черном мешке вас.

Ивата слишком устал, чтобы отвечать на остроту. К дому он ехал медленно, несколько раз чуть не заснув за рулем. Оказавшись в квартире, он рухнул на футон и провалился в сон еще до того, как его голова коснулась подушки.

* * *

Ивата отдернул занавески навстречу заурядному холодному рассвету. Небо приобрело серый оттенок с бледно-желтым отливом в том месте, где оно встречалось с горизонтом. Он приготовил кофе, поставил «Гольдберг-вариации» в исполнении Глена Гульда и включил арию да капо. Когда та закончилась, он вымыл чашку и вышел из дома.

* * *

В самом начале второго ночи две патрульные машины остановились возле квартала «Гарденс-Гейт». Ивата, Хатанака и Ямада вместе с тремя полицейскими офицерами в штатском подошли к дому Тати-баны. Их видели всего несколько жильцов. Ус талый Ёси Татибана открыл дверь. Он уже привык общаться с полицейскими, но в этот раз сразу заметил, что они вели себя как-то иначе.

— В чем дело?

Один из полицейских применил захват и впечатал Татибану в дверь. Другой надел на него наручники и схватил за шею.

— Что вы делаете?!

Ивата вытащил ордер и неторопливо произнес громким голосом:

— Ёси Татибана, согласно статье 199 Уголовного кодекса вы арестованы по подозрению в убийстве нескольких человек. Вы не обязаны ничего говорить, однако все, что вы скажете, может быть использовано против вас в суде, поэтому я призываю вас проявлять осторожность. Вам понятно?

Лицо Татибаны застыло.

— Это что такое, Ивата? Что за хрень вы тут вытворяете?!

Ивата махнул рукой полицейским, и те потащили Татибану к стоявшей неподалеку машине.

У двери появилась Юми:

— Где мой муж?

Решив не ждать, пока у нее начнется истерика, Ямада увел ее внутрь и закрыл входную дверь.

Хатанака передал Ивате сигарету, и тот отвернулся от ветра, чтобы закурить.

— Как, по-вашему, она все это воспримет?

— Без энтузиазма, — ответил Ивата.

Они проводили взглядом отъезжавшую патрульную машину. Татибана на заднем сиденье пребывал в полном шоке.

— И что теперь? Что еще нужно сделать?

Ивата покачал головой.

— Сегодня мой последний день, Хатанака. Время остановилось. Все кончено. Иди домой.

Молодой человек разочарованно уставился в пол. Ивата хлопнул его по спине:

— Да ладно, парень. Ты сделал отличную работу, я не шучу. Я попрошу Синдо замолвить за тебя словечко. Надеюсь, что моя рекомендация тебе не повредит.

Хатанака потряс головой:

— Для меня было честью работать с вами, инспектор.

Они обменялись рукопожатиями, и Ивата повернулся, чтобы уйти.

Через мгновение Хатанака окликнул его:

— Шеф!

— Что?

— Ваше удостоверение действительно до полуночи, так?

— И что?

— Наискосок от станции «Морской парк Одайба» есть одно кафе. Если я вам понадоблюсь, можете меня там найти. Ну так, на всякий случай.

— Хатанака…

— Просто позвоните, если что-то понадобится. Мало ли что.

Ивата кивнул, а молодой человек улыбнулся.

На улице не было видно полицейских, и казалось, жизнь района вернулась в норму. Возвращаясь к своей «исудзу», Ивата старался не смотреть на крыши соседних зданий. И хотя ничего подозрительного не было видно, он знал, что отряд снайперов из спецназа уже находится на своем месте. Он сел в машину и поправил зеркало заднего вида, чтобы проверить, не происходит ли на крышах движения, способного спугнуть Черное Солнце.

Он ничего не заметил.

Твой ход.

Синдо сидел на заднем сиденье, кусая ногти и пытаясь вести себя непринужденно.

— Сколько их там? — спросил он.

— Не меньше одиннадцати. Они закрывают все сектора подхода. А стрелять поручено шестому.

— Я ни хрена не вижу.

— Так и должно быть, Синдо.

— Если мы ошиблись, то, надеюсь, ты применишь свой дар убеждения, потому что вся полиция будет в ярости.

Ивата рассмеялся.

— А что вы сказали судье?

— Как мы и договаривались. Я сказал, что Ёси Татибана убил семью Канесиро, чтобы ускорить строительство проекта «Вивус» в Сэтагае. Он, как независимый архитектор, находился в сложном финансовом положении. От проекта зависела и его карьера, и благосостояние его жены и еще не родившегося ребенка. Эта семья была его единственным препятствием. После убийства он сымитировал его ритуальный характер, чтобы пустить следствие по ложному следу.

Ивата кивнул:

— Отлично, продолжайте.

— Кроме того, ему была нужна смерть жены Оба. Сам Оба изначально дал проекту добро, пока юристу Канесиро не удалось получить судебное решение против него. Когда Оба умер, воцарилась неопределенность, и в дело вступила госпожа Оба. Ёси не мог позволить себе оставить свидетелей, поэтому убил ее. После этого разрешение волшебным образом восстановилось, а контракты Ёси с «Вивус» были возобновлены.

Ивата покусывал губы.

— Эта версия долго не проживет, Синдо.

— Наверняка. При этом мой судья спросил, как связан с этими событиями Акаси. Казалось, его изрядно беспокоит, что именно Акаси вел дело перед тем, как оно было передано тебе.

Ивата уставился на Синдо:

— И что вы на это сказали?

— Я сказал, что Акаси страдал от депрессии и стресса. Единственным лучом света в его жизни была Юми, хотя они успели развестись. Я сказал судье, что, с моей точки зрения, совершенно ясно, что человек типа Хидео Акаси, которому уже было нечего терять, предпочел бы умереть, чем расследовать дело ее нынешнего мужа. В конечном итоге он разрушил бы ее жизнь, арестовав Ёси. Не говоря уже о том, что она ждала ребенка.

Ивата завел двигатель.

— Это звучит абсолютно бредово.

— Тем не менее сегодня судья подписал ордер. Другой вопрос, загремим ли мы за это в тюрьму, причем не далее чем завтра.

Ивата не отводил взгляда от двери Татибаны. Никакого движения, ничто не менялось, ничего необычного. Синдо осмотрел окна верхних этажей. Черное Солнце мог быть за любым из них. Как и находиться в тысячах километров отсюда.

— Ты думаешь, он наблюдал за нашим миленьким спектаклем?

— Думаю, что он наблюдает и сейчас, — ответил Ивата.

— А ты считаешь правильным оставить Ямаду здесь?

— Это идея самого Ямады. Он правильно сказал: если мы будем соблюдать стандартную процедуру, все будет выглядеть намного естественнее. В противном случае Черное Солнце насторожится.

— Отлично. Нам лучше отправиться обратно в контору и убедиться в том, что Ёси не обосрался прямо в штаны.

— Я все ему объясню, а ты урезонь адвоката.

Ивата отъехал от тротуара и двинулся в сторону полицейского управления Сибуи, бросив последний взгляд на дверь.

Господи, прошу тебя — пусть он заглотнет эту наживку.

* * *

Высокая фигура в капюшоне скорчилась в сточной трубе, держа перед собой факел. Пробираясь по темным лабиринтам, он разговаривал сам с собой. Другой рукой он удерживал извивающийся мешок, из которого доносились истошные вопли.

— О господин, о Господь, о Господь всего Нового, о ночь, о тьма — что я должен делать во имя тебя?

Пламя трепетало в темноте, а у его ног бурлил поток отходов человеческой жизнедеятельности. Его левая рука сжимала обсидиановый клинок. Он щелкал языком за пожелтевшими стариковскими зубами шаманской маски; замызганная ткань одежды обтягивала его пенис.

— Прости, прости, ма’таали’теени’, ма’таали’ теени’. Скоро, скоро, скоро, скоро, скоро.

Шаман трясся от нетерпения и страха.

— А вот вы где! Да, да, да.

Он поднес факел к скользким кирпичам — на стене была сделана меловая метка. Осмотревшись, он обнаружил ржавую лестницу и принялся по ней карабкаться.

— Я слеп, я глух, я глуп и покрыт испражнениями, моя жизнь прошла в грязи… Возможно, ты принял меня за другого; возможно, ты ищешь другого вместо меня.

Шаман добрался до верхней ступеньки, остановился, чтобы перевести дух, как перед прыжком в воду, затем вставил ключ в скважину. Спустя секунды он выбрался наружу.

— Титлакауан — мы его рабы. Ипалнемани — тот, для которого мы живем. Некок Яотль — враг и тех и других. Ты — Владыка Темноты. Властелин Ночи. Тескатлипока, ты мой Бог, и я буду питать тебя, Господь, я накормлю тебя. Позволь мне служить тебе, позволь накормить тебя. Позволь мне очистить эту землю к твоему возвращению. Умоляю тебя, не омрачай небеса, я отплачу тебе, Господь.

Шаман выбрался на солнечный свет и оказался прямо под балконом Татибаны.

* * *

В двухстах метрах от этого места снайпер номер шесть, стоявший на плоской крыше складского помещения, немедленно доложил о движении внизу. Он описал внешний вид, оружие и местоположение шамана, выбравшегося из канализационного люка. Когда шаман принялся карабкаться по водосточной трубе, радиоприемник снайпера ожил.

«Шестой, вы слышите меня?»

«Слышу».

«Цель установлена. Можете приступать».

Снайпер номер шесть по обыкновению сверился с часами.

Время смерти — 2:46 дня.

Он взял шамана на мушку винтовки M24 и подмигнул смерти. И замер с уверенностью истинного профессионала. В следующую секунду 175 гран свинца пронзят цель, превратив ее в труп. Снайпер начал нажимать на спусковой крючок и в тот же момент услышал какой-то незнакомый звук. Металлический скрежет.

Затем невероятной силы удар свалил его с ног, и земля взревела, как живое существо.

На всех радиочастотах зазвучали сообщения:

«Землетрясение! Землетрясение!»

Шестой попытался встать на ноги, но у него ничего не получилось — но это землетрясение не было похоже на то, с чем он сталкивался раньше. Металлические леса над его головой раскачивались. Снайпер бросил взгляд на улицу.

Цель исчезла.

Остался только след от пули в метре от водосточной трубы. Пошатываясь, снайпер попытался передать сообщение по радиопередатчику.

«Результат отрицательный, — крикнул он. — Повторяю, результат отрицательный».

Но его больше никто не слушал. Дерево рвалось на части. Металл кричал. Пол под ногами обваливался. Балки с грохотом падали вниз. Он посмотрел вверх и увидел его.

Время смерти.

* * *

Прошло шесть незабываемо долгих минут, и землетрясение в Тохоку наконец утихло.

Ивата выполз из-под стола. Свет не горел, не заработала и система резервного электропитания. В офисе полицейского управления творился сущий бедлам — горы бумаг вперемешку с опрокинутой мебелью.

Ивата, один из немногих людей, кому удалось не впасть в состояние шока, схватился за ближайший телефон и набрал номер Ямады. Сеть была недоступна. Он позвонил в квартиру Татибаны, но с тем же результатом.

— Проклятье!!!

Перепрыгивая через перевернутые стулья и отталкивая встречных, он побежал в кабинет Синдо, дверь в который распахнул ударом ноги.

— Синдо! Наш план провалился! Снайпер промахнулся, а он все еще там!

Синдо, лежавший под поваленным картотечным шкафом, застонал:

— Кажется, у меня сломана рука.

Ивата выругался и побежал к лестнице аварийного выхода. И уже оттуда помчался к автостоянке.

Глава 36

Одинокие, но вместе

Ивата с визгом вырулил с парковки, но, оказавшись на улице, тут же заглушил двигатель.

Ему представилось, будто он попал в зону военных действий из новостного репортажа. Дорога разворочена, в воздухе висела плотная белая взвесь, откуда-то издалека тянуло гарью, а небо заволокло черной пеленой. С верхних этажей нападали отвалившиеся куски бетона размером с домашний холодильник. Телефонные столбы полегли как один. Стекла в окнах разлетелись вдребезги.

Ивата выбрался из машины, и его ноги тут же завязли в жиже расплавленного асфальта. Он вскарабкался на капот и огляделся вокруг — светофоры не работали, и ни одна машина не двигалась. Опасаясь повторных толчков, многие автомобилисты бросали машины и спешили выбраться с улицы. В Токио воцарился хаос.

Ивата находился в семи милях от дома Татибаны. При обычном дорожном движении поездка туда заняла бы пятнадцать минут. Но теперь ехать на машине стало невозможно. Пешком — попадешь туда часа через два. Он вытащил телефон и набрал номер Юми, но мобильная связь не работала.

— Твою мать!

Он хотел лично рассказать Ёси Татибане о хитром маневре с его задержанием, поскольку не сомневался в способности снайперского подразделения защитить Юми и ее еще не родившееся дитя. Однако он не принял в расчет промысел Божий. Теперь Черное Солнце станет убивать их всех, и он уже ничего не может с этим поделать.

Ни один человек не в состоянии просчитать чертово везение.

Ивата обхватил голову руками, взревел и в полной безысходности рухнул на землю.

Мимо него по направлению к магазину пробежал человек в засаленном комбинезоне. Когда тот переходил улицу, Ивата разглядел вышитый у него на спине логотип с изображением змеиной головы на фоне клетчатого гоночного флага с надписью:

ГРЕМУЧАЯ ЗМЕЯ. РЕМОНТ МОТОЦИКЛОВ

Ивата вскочил на ноги и бросился за мужчиной. Догнав его у входа в мастерскую, Ивата сунул свой значок ему в лицо:

— Мне нужен мотоцикл!

Мужик стоял и хлопал глазами, так что Ивате пришлось хорошенько его встряхнуть.

— Мотоцикл! Немедленно!!!

— Мы только торгуем запчастями и занимаемся ремонтом…

Ивата указал на винтажный мотоцикл, стоявший в витрине. На табличке под ним было написано:

1980 TRIUMPH BONNEVILLE — 800 000 иен

— Сколько бензина в баке?

— Достаточно для тест-драйва, но…

Ивата уже выводил мотоцикл на дорогу. Он повернул ключ зажигания и нажал кнопку стартера, пару раз поддал газу, чтобы бензин добрался до цилиндров, после чего мотоцикл рванул с места, быстро набирая скорость. Мгновение спустя Ивата уже мчался по улицам потрясенного — во всех смыслах — Токио. В воздухе стоял запах гудрона, выхлопных газов и густой пыли. Несмотря на то что байк весил всего несколько сотен фунтов, его двигатель был невероятно мощным, а отсутствие у него ветрового стекла давало возможность охватить взором разрушенный город.

Ивата несся сквозь огонь и разруху, всем сердцем разделяя общую беду. А Токио застыл в безмолвии — так ребенок цепенеет в испуге перед разгневанным родителем. Ивата мчался навстречу Черному Солнцу, навстречу самой смерти, не чувствуя ничего, кроме облегчения, — возможно, из-за ясного осознания того, что скоро все закончится. Завидев впереди Радужный мост, он понял, что готов.

* * *

К моменту, когда Ивата добрался до квартала Гарденс-Гейт, мотоцикл уже начал возмущаться и ныть. Район Одайба пылал. Над ним нависла плотная пелена черного дыма. Повсюду высились горы искореженного металла. Люди с пустыми взглядами сидели прямо на земле. Где-то вдалеке выла автосигнализация.

Ивата пошел к воротам, доставая пистолет. Часы показывали 3:05 — после неудачного выстрела номера шесть прошло минут двадцать. Ивата пробежался взглядом по крышам. Склад через дорогу, в котором должны были находиться снайперы, просто исчез. Ивате хватило и секунды, чтобы осознать, что на его месте теперь лишь щебень, пыль и дым, и никакого движения. Внутри дома должны были быть Ямада и еще один полицейский в штатском.

Ивата добрался до входной двери — на удивление, она все еще оставалась закрытой. Он на мгновение сомкнул веки и попытался собраться с мыслями.

«Господь — о свет мой и спасенье мое: кого страшиться мне?»

Дверная ручка подалась совершенно без шума. Зайдя во мрак, Ивата тут же почувствовал запах копала. Его желудок сжался, а колени ослабли.

Гребаный трус, мать твою, Ивата! Тебе от этого не уйти!

«Отец мой и мать моя оставили меня, но Господь примет меня…»

Пересиливая себя, Ивата направился вверх по лестнице.

«Научи меня, Господи, пути Твоему и наставь меня на стезю правды, ради врагов моих; не предавай меня на произвол врагам моим, ибо восстали на меня свидетели лживые и дышат злобою».

Ивата услышал крик и ускорил шаг. Пистолет в руке казался невероятно тяжелым, точно это была наковальня.

«Но я верую, что увижу благость Господа на земле живых».

Ивата вытер покрывшийся испариной глаз и прищурился, всматриваясь в пыльную темноту. Он пригнулся к ступеням и ползком преодолел остаток пути. На последней ступеньке приподнял голову.

И снова услышал крик.

Вокруг ничего не происходило.

Глядя во все глаза, он различил в темноте большую индейку, ковыляющую по ковру. Рядом лежали две закланные птицы. Комната была вся в крови и черных перьях. Черные глаза птиц сверкали как драгоценные камни.

Дрожа всем телом, Ивата поднялся на ноги, пытаясь понять, не он ли сам вопил во все горло. И все вслушивался и вслушивался в надежде распознать хоть какие-то звуки, но в квартире стояла гробовая тишина. Но теперь, помимо запаха копала, он уловил еще и запах пороха.

Ивата пошел на этот запах и обнаружил Ямаду, лежавшего с закрытыми глазами на полу около кухонного уголка. Из раны на его затылке сочилась кровь. Ивата ощупал его, но не нашел никаких других повреждений. Поднеся пальцы к носу Ямады, он уловил слабое дыхание, но на оказание помощи у него не оставалось времени. Осмотревшись, Ивата заметил второго полицейского — того буквально выпотрошили, его внутренности розовыми змеями спешили выбраться из его живота, а в безжизненных глазах застыло выражение еле уловимого беспокойства. Рядом с его телом Ивата разглядел настежь распахнутую балконную дверь.

Ивата продолжил движение по лестнице. Страх застилал глаза, а ноги стали мокрыми от пота. Каждое из его чувств пронзительно протестовало против животного страха — яростного, сильного, зловонного. Каждая мышца дрожала от напряжения.

«Надейся на Господа, мужайся, и да укрепится сердце твое».

Ивата добрался до верхней ступеньки и услышал шипение. В ванной работал включенный душ, однако там никого не было. Ручей из мочи тянулся из ванной по коридору в направлении спальни.

Ивата стал красться по коридору, сам не зная зачем шепча слова:

— Городские огни, как прекрасны они… я счастлива с тобой… я счастлива с тобой… прошу тебя, скажи… мне слова любви.

Дверь спальни была закрыта. Он вытер слезы. Его сердце колотилось, как крылья умирающей птицы.

Никогда не бойся медведя.

Ивата выбил дверь плечом, но тут же завопил от боли и потерял равновесие. Он заметил движение в левой части комнаты — черная маска и сверкающий черный клинок над головой. Ивата дважды выстрелил, в следующую секунду поняв, что его пули разбили зеркало на стене. Шаман находился совсем близко. Огромного роста, обнаженный и покрытый сажей.

При каждом движении декоративные кости издавали дребезжащий звук. Его грудь украшали перья индейки, а с черного лезвия сочилась кровь.

Кап, кап, кап.

Он двигался в какой-то чудовищной манере, как на старой кинопленке, — то ускоряясь, то замедляясь.

Ивата выстрелил три раза.

Промах.

Промах.

Есть!

Шаман взревел и дернулся в сторону, теряя равновесие. Он упал на матрас, перекатился и приземлился на другой стороне кровати. Ивата нацелил оружие на матрас и выстрелил вслепую.

Тишина.

Стук.

Хрип.

Юми, обездвиженная, распласталась на полу в окружении свечей и перьев. Не отрывая взгляда от кровати, Ивата подполз ближе. На покрытой кровью коже не было ни одной раны. На выпирающем животе нарисовано черное солнце. Гл