Book: Небо цвета надежды



Небо цвета надежды

Амита Траси

Небо цвета надежды

The Color Of Our Sky by Amita Trasi

Copyright © 2015 Amita Trasi


Все права защищены.

Любое воспроизведение, полное или частичное, в том числе на интернет-ресурсах, а также запись в электронной форме возможны только с разрешения владельца авторских прав.


Издано при содействии William Morrow, HarperCollins Publishers и Литературного агентства Эндрю Нюрнберга


© А. Наумова, перевод с английского, 2019

© “Фантом Пресс”, оформление, издание, 2019

* * *

Посвящается памяти моего отца, моему чудесному мужу Самиру

и, конечно, девушкам, подобным Мукте, –

пусть у каждой из вас будет друг, готовый вывести вас из тьмы


Глава 1

ТАРА

Мумбаи, Индия. Июнь 2004

Воспоминания о той ночи накатывают океанской волной и тянут меня за собой. Кислый вкус темноты и всхлипы, словно эхо из бездонной шахты. Я так долго старалась избавиться от них, но не учла, что места тоже обладают памятью. Стоя на полутемной площадке возле квартиры, в которой выросла, я пыталась отпереть дверь. Ключи выскользнули из рук и со звоном упали на пол. Все оказалось сложнее, чем я думала. «Вдохни поглубже – и храбрости прибавится», – говорил мне в детстве папа. Сейчас же мне было двадцать пять, я стояла перед запертой дверью и снова чувствовала себя ребенком.

Подняв ключи, я сделала еще одну попытку. Потом толкнула двери, и они заскрипели. В квартире было сумрачно. Там, снаружи, раскаты грома сотрясали небо, а по крышам барабанил дождь. Сиротливое солнечное пятно замерло на мебели, покрытой многолетней пылью. Я застыла посреди заброшенной комнаты, глядя на паутину в углах моего бывшего дома. Включив свет, я провела рукой по пыльному письменному столу. «Это всего лишь квартира», – убеждала я себя. Но в ней осталось столько связанных с детством вещей – мой письменный стол, за которым папа учил меня читать, и диван, где мы сидели всей семьей перед телевизором.

В спальне стояла моя кровать – тщательно заправленная, какой я ее оставила. Я слышала наш смех, вдыхала запах детства – запах приготовленной ааи[1] еды, которой она с такой любовью кормила меня, – цветочное благоухание шафрана в пулао[2], дал[3] с куркумой, сладкий аромат расгуллы[4]. Нет, конечно, все эти ароматы давно уже выветрились, оставив лишь затхлый душок запертых комнат и похороненных секретов.

Я отдернула занавески, выпустив облачко пыли. За окном лил дождь, и капли покачивались в колыбелях листьев. На улице все было таким же, как одиннадцать лет назад, когда мы с папой уехали отсюда в Лос-Анджелес, – гудящие и сигналящие машины, рикши, лай бродячих собак, трущобы вдали. Чемоданы я оставила у порога. Сейчас, глядя в окно, я поняла, почему папа никогда не делал попыток ни продать, ни сдать эту квартиру. Уже одиннадцать лет наш дом был в Америке, но папа надеялся когда-нибудь вернуться сюда и отправиться на поиски Мукты. Ведь, в конце концов, именно отсюда ее похитили.

Говорят, время лечит любые раны. Я в это не верю. Годы проходят, и я с удивлением замечаю, как самые невинные мелочи воскрешают воспоминания о тех ужасных временах или как моменты, которые изо всех сил стараешься забыть, навсегда врезаются в память.


В тот день я вышла из квартиры, твердо решив отыскать ответы. Таксисты выстроились в очередь – каждый ждал, надеялся, умолял сесть к нему в машину. Есть в этом городе нечто, чего мне никогда не забыть. Я вижу, чувствую, слышу это повсюду – застывшие на человеческих лицах мечты, запах пота и грязи, гул хаоса в воздухе. Это случилось здесь – стены обрушились, машины смело с дороги, осколки стекла пронзили наши жизни, а наши близкие превратились в воспоминания. Я остановилась, перед глазами появилась ожидающая меня где-то ааи. Она взяла меня на руки, и ее подведенные глаза наполнились слезами. Пока взрывы не забрали ее, все было иначе.

– Мадам, я везти вас, куда вы пожелать, – выкрикнул какой-то таксист.

– Нет, нет, сюда! – замахал руками другой.

Я кивнула одному из таксистов, и тот торопливо уселся за руль. Когда я залезла в машину, заморосило, влага висела в воздухе.

– Отвезите меня в отделение полиции в Дадаре, – сказала я.

– Мадам из-за границы? Это понимать, потому что вы так говорить. Я отвезти вас в самый наилучший отель в Мумбаи. Вы…

– Отвезите меня в полицию, – строго повторила я.

Больше водитель ничего не говорил и только мычал, подпевая едва не разрывавшим динамики болливудским песням. Копавшиеся в мусоре обитатели трущоб и уличная ребятня бросали свои занятия и бежали за машиной. Несмотря на морось, город накрывала волна зноя, а ветер пах гарью, карри и нечистотами. Пешеходы по-прежнему разгуливали в опасной близости от проезжей части, рядом что-то бубнили рикши, а побирушки, прося милостыню, стучали мне в окно. На тротуарах, как и раньше, сидели нищие, чья крыша над головой была простым куском брезента, женщины громко торговались с рыночными лоточниками, а мужчины с отсутствующим видом слонялись по улице. На стенах над ними пестрели болливудские плакаты с рекламой новых фильмов.

По этим улицам папа водил меня в детстве гулять. Однажды ааи взяла меня с собой на базар, где я, по ее примеру, пыталась торговаться. Этой же дорогой мы с Муктой и папой ездили на такси в Азиатскую библиотеку. С каким восторгом я показывала Мукте море и сад, знакомила ее с моим миром. Сколько раз она несла мой рюкзак, провожая меня в школу, или сидела рядом на скамейке в парке, прихлебывая ледяной гола[5]. Сейчас, сидя на заднем сиденье такси, я чувствовала, как желудок сжался в комок. От этих воспоминаний я словно оцепенела: дыхание перехватило, совершенное мною преступление душило меня. Я наклонилась к окну и постаралась вдохнуть.

– Мадам, вот полиция, – сказал водитель, сбавив ход.

Когда такси остановилось, мелкий дождь уже превратился в настоящий ливень, и дворники яростно терлись о лобовое стекло. Выйдя, я оказалась по колено в луже. По зонтику забарабанил дождь. Я расплатилась с таксистом. Чуть поодаль, возле мусорных баков, дети в дождевиках с визгом плескали друг в дружку грязной водой.


В знакомом участке я уселась на скамейку в углу и положила сумку на колени. Одиннадцать лет назад мы с папой просиживали тут часами, силясь понять и осмыслить случившееся. Сейчас, среди людей в очереди, я мечтала, чтобы папа сидел рядом. В каком-то смысле он и сейчас был со мной: в сумке лежала урна с его пеплом. Исполняя последнюю волю отца, я привезла сюда его прах, чтобы развеять над Гангом.

Рядом располагался стол, заваленный документами, из-за которых выглядывала макушка полицейского, а позади первого еще один стол, за ним тоже сидел дежурный. Он вел прием посетителей, выслушивал жалобы и делал пометки. Их третий коллега устроился в кресле неподалеку, уткнувшись в газету. Быстро просеменив мимо меня, чайвалла, разносчик масала-чая[6], расставил по столам стаканы с бурой жидкостью. Снаружи донесся вой сирен, и полицейские втащили в отделение двоих мужчин в наручниках.

Женщина передо мной со слезами умоляла полицейского побыстрее отыскать ее пропавшего сына; полицейский, позевывая, сделал несколько пометок, после чего выпроводил посетительницу. Наконец очередь дошла до меня, и я уселась перед дежурным. Тот потер глаза.

– Что у вас? – Судя по голосу, он устал.

– Я хотела бы поговорить с вашим начальником, старшим инспектором.

Он оторвался от экрана и прищурился:

– И о чем же, мадам?

На деревянной доске за его спиной таблица: количество убийств и похищений за год, с пометкой о раскрытых.

– О похищении, случившемся одиннадцать лет назад. Тогда украли девочку. Заявление написал мой отец.

– Одиннадцать лет назад? – Дежурный изумленно вытаращил глаза. – И разыскать ее вы решили сейчас?

Я кивнула.

С любопытством глядя на меня, он тоже кивнул:

– Ладно, подождите.

Полицейский поднялся, подошел к какой-то двери и постучал, а когда та открылась, показал на меня и что-то прошептал. Открывший дверь инспектор взглянул на меня и шагнул навстречу.

– Инспектор Правин Годболе. – Он пожал мне руку и сообщил, что занимает должность старшего инспектора.

– Я… У меня… Я разыскиваю похищенную девочку. Пожалуйста, помогите мне. Я… я только что прилетела из Америки.

– Прошу вас подождать несколько минут, у меня сейчас посетитель. А потом займемся и вашим делом.


В кабинет старшего инспектора я попала лишь спустя пару часов. За это время успела съесть припасенный сэндвич и понаблюдать за дежурным, который принял еще нескольких посетителей. Я с радостью выпила стакан предложенного чайваллой чаю. Ожидание меня не пугало. Я чувствовала облегчение, пусть и мимолетное: наконец-то у меня есть возможность поговорить не просто с кем-то, а с человеком, занимающим достаточно высокую должность, а значит, способным помочь.

Глаза у инспектора Годболе были умными и проницательными, и у меня появилась надежда, что от его взгляда не укроется то, что осталось загадкой для других. Он пригласил меня присесть. На столе лежала его полицейская каска с гербом и девизом: «Сатьямэва джаяте» – «Лишь истина побеждает».

– Чем я могу вам помочь?

Представившись, я села, открыла бумажник и вытащила фотографию. Мукта и я, совсем юные, возле Азиатской библиотеки. Инспектор взял снимок и вгляделся в него.

– Это ее я разыскиваю. Девочку на фотографии, – сказала я.

– Которую? – уточнил полицейский, всматриваясь в снимок.

– Та, что справа, это я. А другую похитили одиннадцать лет назад.

Брови у него поползли вверх:

– Одиннадцать лет назад?

– Э-э… Да. Ее похитили из нашего дома в 1993 году, сразу после взрывов. Когда это произошло, я была рядом, в той же комнате, что и она.

– Значит, вы видели похитителя?

Я замялась.

– Нет… Почти не видела, – солгала я.

Инспектор кивнул.

– Ее звали… зовут Мукта. Она была… сиротой. Мои родители удочерили ее. – Я пустилась в объяснения: – Папа был очень добрым и в свободное время сотрудничал с приютами и разными благотворительными организациями – помогал с усыновлением сирот. Иногда он приводил таких детей к нам домой. Папа подбирал на улице беспризорников или привозил из деревни детей из нищих семей, и те жили у нас дома. Один, иногда сразу двое. Спали они на кухне, ааи готовила для них еду, а через несколько дней папа устраивал их в детский дом или в приют. Папа всегда пытался помочь. А Мукта… он так старался. В ее родной деревне с ней случилось какое-то несчастье. И она долго молчала, отказывалась говорить. Она…

– Ясно, ясно, – перебил инспектор, – мы попробуем ее отыскать.

Мне захотелось сказать ему, что Мукта, в отличие от других детей, остававшихся у нас самое большее пару недель, прожила с нами пять лет. Была нам настоящим другом. Захотелось рассказать, как она любила читать стихи и как боялась отбойных молотков. И как нам с ней хотелось вырасти рядом.

– Мисс Тара?

– Мой… мой отец тогда написал заявление. О том, что… О похищении.

Инспектор глубоко вздохнул, потер щетинистый подбородок и поднес снимок к глазам. Фотография, обтрепанная и поцарапанная, превратилась в замороженное во времени воспоминание, в котором мы обе улыбались фотографу.

– Мисс Тара, все это случилось очень давно. Сейчас она… выросла! Более свежих снимков у нас нет, а без фотографии искать человека очень сложно. И тем не менее я подниму ее дело. Для этого мне надо будет связаться с отделом, который занимается поиском без вести пропавших. А почему вы вообще спустя столько лет решили искать эту нищую деревенскую девочку? Она украла что-то из вашего дома? Какую-нибудь фамильную драгоценность?

– Нет-нет, просто… Папа так старался подыскать всем остальным детям семью. По-моему, папе казалось, будто Мукта – единственная, кого ему не удалось уберечь. Он так и не простил себе этого. Нам говорили, что ведутся поиски. Мне же папа сказал, что Мукта мертва. Возможно, так ему сообщили в полиции. Не знаю. После этого папа увез меня в Америку. Я… я не знала, что она жива. После его смерти я нашла в его столе документы. Он долго разыскивал ее. И все то время, пока он искал, я считала ее мертвой. Ему бы хотелось, чтобы я продолжила поиски.

– Мадам, когда такие дети пропадают, их никто не ищет. Посмотрите, сколько детей разгуливает по трущобам – до них никому нет дела, и даже когда они исчезают, то никого это не волнует.

Я молча смотрела на него. Одиннадцать лет я мысленно возвращалась к той летней ночи, к тем мгновениям, когда в моих силах было предотвратить случившееся. Я знала, кто ее похитил. Всегда знала. В конце концов, это была моя идея. Но инспектору я об этом не сказала, иначе одним признанием мне было не ограничиться. Как бы то ни было, я не собиралась рассказывать ни о причинах, побудивших меня к этому поступку, ни о похитителе. Мне хотелось лишь найти Мукту.

Инспектор помахал фотографией и громко вздохнул.

– Дайте мне пару дней. Я подниму ее дело. У нас зарегистрировано много подобных случаев. Дежурный запишет ваши показания. – Он вызвал дежурного и попросил его проводить меня.

– Благодарю вас. – Я поднялась, но в дверях обернулась: – Я буду очень признательна, если вы мне поможете!

Инспектор поднял голову и слегка кивнул, после чего вновь погрузился в работу. С показаниями дежурный управился за несколько минут.


Выйдя из полиции, я остановилась на крыльце, глядя на припаркованные рядом служебные машины, на полицейских с папками в руках, на посетителей, нетерпеливо дожидающихся своей очереди, и внезапно вся эта затея показалась мне совершенно безнадежной. Почему я вообще решила прийти сюда и попросить о помощи? Ведь они даже не стали задавать мне вопросов. Помню ли я день, когда это произошло? Слышала ли я что-то необычное перед тем, как поняла, что происходит? Сколько времени было на часах в спальне? Почему преступник не похитил заодно и меня? Почему я не кричала? Почему я не разбудила папу, ведь он спал в соседней комнате? Задай они мне их – и я не смогла бы удержаться от признаний.


Я прикурила, сделала несколько затяжек и выпустила дым через нос. Двое стоявших на крыльце женщин-полицейских наградили меня неодобрительным взглядом. Я улыбнулась. Курящих женщин встретишь здесь нечасто. Свою первую сигарету я выкурила в Лос-Анджелесе вместе с Брайаном, когда мне было восемнадцать. С Брайаном, моим женихом и когда-то – великой любовью, которого я без излишних страданий оставила в Лос-Анджелесе. Будь все по-прежнему, в этот самый момент мы с ним валялись бы на пляже, глядя на лижущие песок волны. Но с Брайаном покончено. Посмотрев на безымянный палец без кольца, я вздохнула, бросила окурок и наступила на него ногой.

Я вышла в уличный шум, под влажный ветер. Не обращая внимания на раны на грязных ногах, ко мне торопливо заковыляла шестилетняя девочка в лохмотьях. Она протянула руку и с мольбой посмотрела на меня. Я заглянула в ее полные надежды глаза, и она словно уцепилась за мой взгляд. Другие дети собрались чуть поодаль и с любопытством наблюдали за мной. Порывшись в сумочке, я отыскала несколько рупий и протянула их девочке. В следующий миг меня окружила толпа ребятишек. Я раздала им еще несколько купюр, и дети с восторженным визгом бросились врассыпную.

– Есть тут где-нибудь ресторан? – спросила я одного из мальчишек, и на его темном лице засияла ослепительная улыбка.

– Вон там, мадам. Лучший масала-чай… Очень вкусный, очень хороший. – И он помахал мне на прощанье.


В это время дня в ресторане было почти безлюдно. Я положила сумочку на стул и заказала чай с сэндвичем. Мальчики лет десяти-двенадцати протирали столы, и на их влажные поверхности тут же садились мухи. Официант принес мне стакан чая. Тучи на небе расползались, между ними проглядывала синева. Когда я впервые увидела Мукту, она сидела у нас в кладовке, темной и грязноватой, и смотрела в окошко, не сводя глаз со звезд, словно искала среди них что-то. Я вспомнила ту ночь, когда родители спали, а я прокралась в ее комнату. Она вновь глядела на небо. Мукта обернулась, удивленная моим появлением.

– Чего ты все высматриваешь? – спросила я.

– Смотри, – ответила она, показывая в окно, – и сама увидишь.

Я вошла в комнату, уселась подле нее и посмотрела на звезды, алмазами поблескивающие на ночном небе.

– Амма[7] говорила, что после смерти мы превращаемся в звезды. Она сказала, что когда умрет, то станет звездой и будет за мной присматривать. Но там их так много, видишь? И которая из них амма, я не знаю. Может, если смотреть подольше, я наконец это пойму. А она подаст мне знак. Ты в такое веришь?

Я пожала плечами:

– Не знаю. Если ты сама в это веришь, значит, так оно и есть.

– Это все правда, – прошептала она, – надо только присмотреться.


Мы сидели и разглядывали звезды на безоблачном темном небе. В ту ночь, как и много ночей после, я допоздна пробыла у нее. Шли годы, а мы по ночам сидели в темной комнатке и в лучах лунного света говорили о нашей жизни. Так мы спасались от мира. Мукта научила меня смотреть на небо как на сцену, где облака превращались в разных персонажей, меняли форму, наползали друг на дружку. Небо рассказывало нам больше историй, чем книги, больше, чем рисовало воображение.



Глава 2

Мукта

Деревня Ганипур, Индия. 1986

Мы похожи на дурман-траву: наши цветы, яркие, лишающие рассудка, распускаются по ночам, а на рассвете увядают. Так говорила мне в детстве бабушка Сакубаи, мать моей матери. Тогда ее слова звучали как стихи, мне нравилось слушать ее, хотя порой я лишь хихикала, не понимая смысла. Эти воспоминания приходят в голову первыми, когда меня спрашивают о моей жизни.

Долгое время я не знала, что моя мама – храмовая проститутка и что наша семья принадлежит к касте, по давней традиции посвящающей своих дочерей богине Йелламме[8]. Сакубаи рассказывала, что, когда нашей страной правили англичане, нам покровительствовали раджи и заминдары[9]. Люди относились к нам с почтением, как к жрицам. В храмах мы исполняли священные танцы и молитвенные песнопения, а во время невзгод селяне просили нас о благословении. Традиция осталась прежней. Вот только раджей среди наших благодетелей больше нет, и нам покровительствуют всего несколько мужчин, принадлежащих к высшей касте. Когда девочкам из низшей касты исполняется восемь лет, они проходят церемонию посвящения Богине. В нашей маленькой деревушке на юге Индии нас еще называют девадаси[10] – «служительницы Богини».

На протяжении многих поколений женщины в моей семье становились девадаси, так что мне суждено было повторить их судьбу. Однако в детстве я не знала об этом. Не знала о том, что мое тело мне не принадлежит. Порой я забываю, что когда-то была ребенком и мир представал передо мной радостным и наивным. Все вокруг напоминало сон – светлые утренние часы, пробуждение в деревенском доме под безоблачным небом, откуда тянулись столь щедрые лучи солнца, что, казалось, для жизни ничего больше и не нужно. У нас в деревне выращивали рис, кукурузу и просо, и со всех сторон к домам подступала буйная зелень. Когда ветер ласково гладил меня по лицу, амма говорила, что это Бог решил потрепать меня по щеке. Она говорила, что Бог наблюдает за каждым моим движением, а я ей верила и, срывая с чужого дерева плоды манго, боялась Божьего наказания. В детстве, когда я не знала о моем предназначении, жизнь была иной.

Моя амма была красавица. Однажды я сказала ей, что ее медового цвета кожа похожа на золото, а белки ее глаз – будто алмазы. Она засмеялась. Я на нее была совсем не похожа. Сакубаи говорила, что для девочки из низшей касты кожа у меня чересчур светлая, так что я, очевидно, унаследовала внешность и зеленые глаза от отца, принадлежавшего к высшей касте брахманов[11].

Думая о тех временах, я вспоминаю нежные темные глаза аммы, вспоминаю, как она рассказывала мне сказки и пела песни. Как глаза ее менялись по ходу развития событий в сказке и как преображались с песней. Голос у нее был мягкий и мелодичный – порой я и сейчас его слышу.

Ветер дует над лесом,

Над горами и морями,

И я ясно слышу его,

Как он нашептывает мне на ухо,

Поет песни о королевствах и храбрых королях,

О прекрасных принцессах и благородных рыцарях.

О, это ветер говорит со мною.

Слушая ее, я и сама седлала ветер и взмывала вверх, над деревней, над горами, оставляя позади камни и скалы, задевая ветви деревьев, пролетая мимо птиц, я мчалась в город, где жил мой отец. И я думала об отце: интересно, что он сейчас поделывает? Может, глядит в окно, высматривая в толпе мое лицо, или переходит улицу, думая обо мне, или едет сюда, чтобы познакомиться со мной?

Отца я никогда не видела, а то немногое, что знала о нем, услышала от Сакубаи. Амма почти никогда про него не говорила, и если вдруг вскользь упоминала о нем, то на лице у нее появлялось мечтательное выражение – отблеск любви. Иногда, когда мы с аммой ходили в деревню, я видела на базаре другие семьи и понимала, что в нашей чего-то не хватает. Я видела девочек, таких же, как я, но они держали за руку своих пап или же сидели у них на плечах. Они казались мне такими счастливыми и спокойными. Амма говорила, что отец на все готов, чтобы защитить своих дочерей. По ее словам, со мной все было иначе, но она знала, что когда-нибудь и на моей улице будет праздник. Все, что нам оставалось, – это ждать! Я никогда не спрашивала амму, где мой отец или кто он, хотя спросить ужасно хотелось. Я боялась пробудить в ней воспоминания, но порой все же осмеливалась спросить и видела в ее глазах отчаяние. Поэтому я слушала ее сказки и никогда не перебивала: а хочет ли вообще мой отец меня увидеть? Что ж, подождем, говорила я себе.


Дом, в котором жили мы с аммой и Сакубаи, стоял на самой окраине нашей деревушки Ганипур, а сама деревня лепилась к подножию гор Сахьядри, неподалеку от границы со штатами Махараштра и Карнатака. Когда-то давно этот дом выстроил для Сакубаи ее покровитель-заминдар, владевший окрестными землями. Дом был небольшой, всего-то две комнаты, в одной жила Сакубаи, а в другой по ночам спали мы с аммой. В углу нашей комнаты ютилась кухня, просто маленький, обложенный закопченными камнями очаг. Когда-то дом был обнесен деревянным забором, но с одной стороны он прогнил и обвалился, задолго до моего рождения, так что теперь задний двор стоял пустой и открытый.


Однажды Сакубаи достала из старого сундука потрепанную черно-белую фотографию. На ней дом выглядел иначе и был совсем не похож на тот, в котором мы жили. Когда она показала мне снимок, я ахнула и не поверила, что вижу наш дом.

– Это не наш дом, – упрямо заявила я.

– Наш! – возразила Сакубаи. Она посмотрела в окно, словно мир за ним вдруг стал другим, и я проследила за ее взглядом. – Вон там, – показала она, – был сад. Видишь розы у калитки и белые цветы кое-где по эту сторону забора?

Я вглядывалась, но ничего не видела. По крайней мере, все это не шло ни в какое сравнение с домом на снимке. По словам Сакубаи, на доме – том, с фотографии, – была прекрасная черепичная крыша, свежевыкрашенная, сливочного цвета. Мне казалось, будто я и вправду чувствую запах той краски. Дом же, в котором мы жили сейчас… Его крыша обветшала и протекала, а стены выцвели от старости. Глядя на дом издалека, я видела тянущиеся к крыше усы вьюна, трещины, привычным орнаментом расчертившие стены.

Наш дом почему-то всегда казался мне очень печальным. Мне никак не удавалось представить тот, другой дом из рассказов Сакубаи. Окно, выходившее на улицу, было разбито, да еще и перекосилось, отчего стена напоминала грустную рожицу, а во время дождя мы подставляли ведро под щель в крыше. В детстве я смотрела, как капли, словно слезы, падают в ведро, и думала, будто крыша плачет. Оно и неудивительно – видно, она чувствовала себя никому не нужной и заброшенной.


Разговоры о доме всегда печалили Сакубаи.

– Он оставил меня ради более молодой девадаси, – вздыхала Сакубаи, а когда я пыталась поймать ее взгляд, она опускала глаза и утирала слезы краешком паллу[12].

Амма говорила, что наш ветхий домишко напоминает Сакубаи о былой, давно утраченной любви.

Когда я думала об этом, мне тоже становилось грустно.


Я никогда не говорила амме, что вечер стал для меня самым ненавистным временем. По вечерам на наш порог падала тень – это приходили мужчины из высших каст, всегда разные. Они приносили амме мешок зерна или одежду, у некоторых были с собой сладости, или бидончик с какой-то жидкостью, или несколько кокосов. Мне казалось, что никто из них не видит амму такой, какой ей хочется предстать перед ними. Они были чересчур пьяны, чтобы заметить ее струящиеся по плечам волосы, браслет из жасминовых цветов на запястье или благоуханные лотосы, которые мама разбрасывала по полу.

В такие вечера Сакубаи уходила на всю ночь. Она говорила, что идет в деревню в гости к подруге и что мне с ней нельзя. В дом заходить мне тоже запрещалось. Оставалось лишь сидеть на заднем дворе, и моей постелью на эту ночь становилась холодная бетонная плита. На ней я ела и там же спала. Взбунтоваться мне и в голову не приходило – другой жизни я не знала. Вот только, сидя под луной, одинокой, подобно мне, я чувствовала, как в мое сердце вползает боль. По утрам мне разрешалось войти в дом, когда амма позовет меня, что бывало лишь после ухода мужчины. Но однажды, просто из любопытства, я открыла дверь и замерла. С порога я видела всю комнату – разобранную кровать со смятыми простынями, рассыпанные по полу цветы жасмина, слышала запах духов и спиртного. И еще я видела мужские ступни и волосатые голени, а рядом – ноги аммы. Что именно мне думать и чувствовать, я не знала. В каком-то оцепенении я повернулась и вышла во двор, где сидела, пока амма не позвала меня в дом. Как обычно, постучав в заднюю дверь, она с порога окликнула меня. Я бросилась к ней, а она обняла меня, поцеловала и попросила прощения за то, что мне пришлось провести ночь на улице. Обычно этого бывало достаточно – через мгновение моя боль уходила, а злость и вопросы рассеивались. Сейчас же вопросы никуда не делись, но, так как смелости задать их амме у меня не было, я решила выяснить все у Сакубаи.

В тот вечер амма сбивала на заднем дворе масло. В деревянном чане, полном молока, крутились лопатки, прямо как мысли у меня в голове. Сакубаи ушла к себе в комнату, где теперь играла на танпуре[13] и пела, прославляя Бога:

Ночное небо молчит,

И мир уснул,

Но мы в нашем скромном доме

Слышим голос моего Бога,

Моего Парамешвары[14].

Я на цыпочках прокралась к ее комнате и остановилась у двери. Иногда, слушая музыку, я думала, что слышу сердце нашего дома, звуки лились мне в уши, наполняя тело ритмом. Но сегодня я лишь понуро стояла, дожидаясь, когда песня закончится.

– Ну чего тебе? – проворчала Сакубаи, кладя перед собой танпуру. Задать вопрос было нелегко, но я знала, что надо просто быстро выпалить слова – и все.

– Зачем к амме приходят все эти мужчины? Среди них и мой папа есть, да? – проговорила я почти шепотом.

– Да, – вздохнула Сакубаи. – Пора тебе узнать обо всем.

Она поманила меня к себе и похлопала рукой по лежанке рядом. Похоже, мой вопрос привел ее в какое-то странное возбуждение. В глазах появился блеск, как бывало, когда они с аммой сплетничали, и Сакубаи прижала к губам палец, будто просила меня хранить тайну.

– Я расскажу тебе о том, о чем амма говорить не желает. Видишь ли, мы – одни из многих женщин, чьи прародительницы дали обет посвятить всех рожденных в их семье дочерей богине Йелламме. После того как твоя амма прошла обряд посвящения, к ней начали приходить мужчины. Вот так это и происходит. Сейчас обряд всего один, и он становится все короче и короче, но в мои времена церемоний в нем было две. Во время обряда посвящения мне надо было искупаться в трех священных прудах, после чего моя мать и старейшины отвели меня к главному жрецу. В этом состоял основной обряд. Тогда мне было восемь лет. Жрец прочел молитвы и рассказал о моих обязанностях перед Богиней и деревней.

– Каких еще обязанностях? – спросила я.

– Не перебивай. А потом меня ждала вторая церемония, Удитумбуваду[15]. Когда я прошла ее, мне было двенадцать или тринадцать. Ах, я сияла, словно невеста! Меня нарядили в красное сари, а жрец несколько часов читал надо мною мантры и осыпал мою голову рисом. А после этого… – она глубоко вздохнула, – после этого жизнь изменилась…

Я никак не могла взять в толк, при чем тут мужчины, которых принимает амма, и почему Сакубаи молчит, когда я расспрашиваю ее о моем отце. Я подумала, что, возможно, Сакубаи просто не расслышала, и решила еще раз спросить ее об этом, но она так увлеченно рассказывала, что перебивать я не стала.

– Каждый день рано утром я принимала ванну и отправлялась в храм, где жрец совершал пуджу[16] в честь богини Йелламмы. Обычно я подметала в храме полы, но иногда старшие девадаси учили меня песнопениям, прославляющим Йелламму. Они же показали мне, как играть на танпуре, научили танцевать танец садбир, который исполняется в храме для Богини в знак почтения. В некоторые дни мы ходили от дома к дому и просили подаяние. А потом пришел день, когда меня увидел в храме один заминдар. Он сказал, что хочет сделать меня счастливой, и даже выстроил для меня этот дом. В те времена жизнь была прекрасной. Тогда…

– Что же ты не расскажешь ей, как твоя жизнь изменилась и как, несмотря ни на что, ты возложила бремя этого ремесла на плечи твоей дочери? – раздался вдруг голос аммы. Она вошла в дом с заднего двора и теперь стояла перед нами, упершись рукой в бедро. При каждом слове ее длинные серьги подрагивали. – И, если уж ты об этом заговорила, почему бы тебе не признать, что на свадьбу это не особенно похоже? Свадьба, значит? А жених тогда где?

– Нельзя так говорить, – Сакубаи зажала руками уши, – рассердишь Богиню. Осквернишь традицию – и Богиня наложит на нас вечное проклятье. Наша судьба решается в ту секунду, когда мы рождаемся на свет.

– Какая еще традиция? Что решается? Что мы во имя Бога всю жизнь должны спать с разными мужиками? Что для Бога мы служанки, а для всех деревенских мужчин – жены?

– Это отец Мукты тебе голову заморочил. Вложил в нее грешные мысли. Как ты не поймешь, мы – нитья сумангали[17], спасены от тягот вдовства, потому что ни единому мужчине не суждено взять нас в жены. Нам не нужен муж. Мы удостоены привилегии связать судьбу с Богиней. Ты сошла с ума – столько лет ждать его! Он оставил тебя, когда ты была беременна Муктой, – неужели ты думаешь, что он вернется к тебе? Он и правда тебя околдовал. – Сакубаи вздохнула.

– Никто меня не околдовывал. И ни от чего мы не спасены. По-твоему, наша жизнь – это привилегия? Посмотри вокруг. В каком мире ты вообще живешь? Отец Мукты лишь открыл мне глаза. Нельзя так жить!

– Вон оно что. И как же тогда нам жить? Впрочем, об этом я и слышать не желаю. Через пару лет Мукту ждет обряд посвящения. И тебе пора ее подготовить.

– И что, по-твоему, я должна ей рассказать? Как каждый мужчина в деревне приходит попользоваться нами, чтобы потом выбросить? Или мне научить ее, как отказаться от надежд? Рассказать, что мужчина ее никогда не полюбит и что ожидания напрасны? Научить, как не рожать детей, как не… – Голос аммы задрожал, она едва сдерживала рыдания. Когда я увидела в ее глазах слезы, то и сама расплакалась, коря себя за глупое любопытство.

– Можешь сколько угодно себя обманывать. Женщины нашей общины не знают своих отцов. Отца никто из нас не заслужил. С чего ты решила, что Мукта заслужила? – И Сакубаи махнула рукой, выпроваживая амму из комнаты.

Слова эхом отдавались у меня в ушах. Так больно мне еще не бывало, даже когда амма ругалась или била меня за какие-нибудь проступки. Я выбежала из дома и долго просидела во дворе, наблюдая, как вечер наполняется темнотой. Здесь, на улице, было тихо, а разговаривать мне было не с кем, и я просто смотрела на небо, на яркую, словно улыбающуюся мне луну. Я говорила с луной – рассказывала, что мне нужен отец, и спрашивала, согласна ли она со мной. А потом я попросила луну передать мою мольбу Богу, чтобы тот вернул мне отца. Я надеялась, что однажды луне надоест слушать мое нытье и смотреть на меня, и тогда она придумает, как мне помочь.


Размышляя о жизни, которая меня ожидает, я слонялась по скалистым лесам у подножия Сахьядри. Друзей у меня не было. Деревенские жители никогда не разрешали детям приближаться к общине девадаси, живших на окраине. До моего рождения там было много женщин – им, как и нам, суждено было прожить жизнь рабынями, но много лет назад наша деревня сильно пострадала от засухи и девадаси решили покинуть эти места. Амма уезжать отказалась, поэтому теперь наш дом сиротливо торчал на окраине. Прямо как я. Горы Сахьядри – вот с кем я дружила. Я карабкалась по скалам так же стремительно, как обезьяны по деревьям. Амма вечно тревожилась, что я заблужусь, разобьюсь или что на меня нападет какой-нибудь дикий зверь, но здесь, в дремучих лесах, я находила утешение – звуки и свежий воздух успокаивали меня. Чего мне бояться, когда вокруг благоухают цветы? По ночам путь мне освещали светлячки, я бежала за ними, и они всегда выводили меня из леса.

Все мои горести начались с того самого момента, когда к нам впервые явилась Мадам. Мне тогда было девять лет. Она постучалась в нашу дверь, и браслеты у нее на руке мелодично зазвенели. Вместе с ней пришел сильный, хорошо сложенный мужчина. День был пасмурный, дождь начал накрапывать уже рано утром, а вскоре в сгустившихся тучах загремел гром. Ливень колотил по разбитым дорогам, утрамбовывая грязь. Я глядела в окно и вдыхала сладкий запах земли, когда по нашему крыльцу затопали их заляпанные ноги.

Сакубаи все утро слонялась по дому и нетерпеливо теребила паллу своего сари, явно кого-то ожидая. Увидев их в окно, она торопливо засеменила к двери. Ее глаза сияли, а лицо расплылось в улыбке. Она пригласила гостей в дом и долго обнималась с ними. Я стояла позади, боязливо выглядывая из-за спины Сакубаи. Мадам сложила зонтик, поставила его возле двери и протянула руки в приветствии:

– Намаскар[18], Сакубаи. Сколько же лет мы не виделись! У тебя все хорошо?

Сакубаи кивнула. Она отвела Мадам в угол, и они обе уселись на пол, скрестив ноги и глядя друг на дружку. Мужчина же привалился к косяку и дальше не пошел. Его налитые кровью глаза шарили по сторонам, но время от времени он задерживал взгляд на мне. Из-за щетины на подбородке выглядел он каким-то неряшливым. Ухмыльнувшись, он развязал обмотанный вокруг шеи платок, потом почесал треугольник черных волос, торчащих из-под расстегнутой рубахи.



– Это, наверное, твоя внучка Мукта? – Мадам повернула голову ко мне, а я с опаской посмотрела на нее. – Подойди сюда. – Мадам взяла меня за руку и попыталась подтянуть к себе, но я увернулась и схватилась за сари Сакубаи.

– Не бойся. Это друг, – сказала Сакубаи, высвободила свое сари из моих пальцев, и в следующую секунду я уже стояла перед Мадам.

Яркое оранжевое сари оттеняло ее кожу, а губы были красные, словно вымазанные в крови. Несмотря на толстый слой белой пудры, я разглядела на ее пухлых щеках маленькие шрамы, как будто кто-то не пожалел времени и наделал в ее коже крошечных дырочек.

– Какая ты красавица! – Она сжала мои плечи. – Глаза зеленые, да еще и кожа светлая. Сакубаи, тебе выпал счастливый билет!

– Иди в комнату, Мукта, – приказала амма. Я и не заметила, как она вошла. – И пока я не позову, сиди там.

Я вывернулась из объятий Мадам и скрылась в другой комнате, но тут же приникла к стене, вслушиваясь в разговор и время от времени выглядывая из-за занавески.

– Это что за поведение? Ты даже не поприветствовала нас. Что же это, девочка? Забыла, кто я такая? – спросила Мадам амму.

– Нет, не забыла. Разве о таком можно забыть? – с отвращением воскликнула амма, скрестив руки на груди.

– Перестань, как ты разговариваешь с гостями! – Сакубаи потянула ее за руку.

– Мы хотим, чтобы ты отпустила свою дочь вместе с нами в Бомбей, – сказала Мадам амме, – ты же знаешь, что именно за этим я и приехала.

– Никуда она не поедет. Я напою вас чаем, а потом попрошу вас покинуть наш дом.

Вздохнув, Сакубаи потерла руками колени и опять вздохнула.

– Такого обращения я не заслужила, – сказала Мадам, когда амма вышла.

– Ты же знаешь мою дочь, она такая несдержанная. Сама не понимает, что говорит.

Амма стояла рядом со мной – готовила чай. Я смотрела, как она разливает густую бурую жидкость по низеньким стаканам. Когда она ставила стаканы на поднос, руки ее дрожали. Дышала она часто и прерывисто и постоянно моргала. Мадам же, будто бы простив грубость аммы, как ни в чем не бывало болтала с Сакубаи.

– Как дела в Бомбее? – спросила Сакубаи.

Сердце у меня замерло. Бомбей. Они приехали из Бомбея – города, где жил мой отец. Я вдруг напрочь забыла обо всем остальном. Мне захотелось выбежать из-за занавески и спросить, знают ли они моего отца. Впрочем, у меня были другие вопросы, и немало. Знают ли они, где находится мой отец? Они вообще с ним знакомы? А сам город, Бомбей, какой он? В голове у меня появилось целое море мыслей. Эти люди приехали, чтобы забрать меня в Бомбей? Их прислал мой отец?

Какое-то время все шло хорошо. Амма подала чай, и Мадам с наслаждением прихлебывала из стакана. Сакубаи и Мадам увлеченно беседовали, и мне казалось, будто они меня не замечают.

И вдруг Мадам позвала меня:

– Подойди сюда.


Я посмотрела на амму и по ее взгляду поняла, что слушаться я должна лишь ее, а иначе меня ждет выволочка.

– Подойди сюда. – На этот раз голос Мадам звучал тихо и потому почти грозно. Я вышла из укрытия и шагнула к ней.

– Чего тебе надо? – спросила амма, вцепившись мне в плечи.

– Чего мне надо? – Мадам подала знак своему спутнику, тот отлепился от двери, бросился к амме и схватил ее за руки; амма принялась вырываться и браниться.

– Пусти! – требовала она, а я накинулась на него, осыпая ударами. Но он, конечно, был намного сильнее и лишь отмахнулся от меня, словно от мухи.

Мужчина подхватил амму на руки, словно одну из моих тряпичных кукол, вынес ее из комнаты и, связав веревкой, бросил за занавеской. Я и ахнуть не успела, как Мадам дернула меня за руку и поставила перед собой. Держа меня за подбородок и вглядываясь в мое лицо, она повернула мне голову сначала в одну сторону, а потом в другую, после чего расстегнула мне блузку и развязала нада[19], так что юбка упала на пол. Ее рука скользнула вниз по моей шее и змеей поползла по телу. Я с трудом сдерживалась, чтобы не расплакаться. Сквозь пелену слез я смотрела на Сакубаи и ждала знака, который подсказал бы мне, как поступить, но она даже не взглянула на меня. Сакубаи не сводила глаз с окна, дождь барабанил по крыше, капли падали в ведро.

– Хм. Ты совсем еще юная, – сказала Мадам, разглядывая мое голое тело. – Что скажешь? – спросила она мужчину.

Тот пристально осмотрел меня с головы до ног, и стыд горячей волной захлестнул меня.

– По-моему, она готова. Даже если и нет, то через год уж точно будет. – Он ухмыльнулся и потрепал меня по щеке.

Мадам подняла с пола блузку с юбкой и одела меня так нежно, будто забыла, как грубо обошлась со мною минуту назад.

– Ты представляешь, сколько денег заработаешь, если поедешь со мной в Бомбей? – спросила она меня. – Ох, не плачь. Глаза у тебя как изумруды, а когда ты плачешь, они меркнут.

Она подошла к амме, сидевшей возле двери со связанными руками.

– Ты поступила умно, родив дочь. Она красивая и такая светлокожая! Только в нашей общине понимают, насколько важны девочки. Они – хранительницы традиции, на них лежит благословение Богини. Даже если будешь прятать свою дочь, от судьбы все равно не убежишь.

На прощанье Мадам пообещала Сакубаи:

– Мы щедро заплатим за обряд твоей внучки.

– Главное, чтобы она исполнила свое предназначение, – смиренно ответила Сакубаи, глядя в окно, словно уже прощалась со мной.

После их ухода Сакубаи проковыляла в комнату, развязала амму и погладила ее по спине. Амма стряхнула ее руку. На щеках у аммы я заметила следы слез. Она обняла меня, и я разрыдалась. Сакубаи обхватила нас руками, стараясь утешить.

– Это ты их вызвала, да, Сакубаи? – спросила амма.

– Да. Ты же меня не слушаешь. Все надеешься, глупенькая, что отец Мукты вернется. А я не могу просто сидеть и смотреть. Мы должны следовать традиции.

– Я этого не допущу, – сказала амма.

– У тебя нет выбора, – возразила Сакубаи.


Много дней спустя случившееся стало казаться мне ночным кошмаром, плодом моего собственного воображения. Мне хотелось так думать. Хотелось считать, будто я уснула в лесу и видела сон, а потом меня разбудили пробравшиеся сквозь листву лучи солнца. Воздух был горяч и полон лесных ароматов – точь-в-точь моя жизнь до того дня. Я никак не могла взять в толк, почему наши гости так грубо обошлись с нами и зачем Сакубаи вообще пригласила их к нам в дом, однако в душе у меня поселился страх. Грудь сдавливало, сердце порой ни с того ни с сего начинало бешено колотиться, и даже в моем прекрасном лесу я не могла больше спокойно дышать.

Дома же наша жизнь теперь текла совсем неслышно. Готовя еду и смешивая специи, мы с аммой старались не смотреть друг на друга – боялись, что если взгляды наши встретятся, то воскреснут мучительные воспоминания о том дне. Сакубаи держалась в стороне. Чаще всего она сидела у себя в комнате и смотрела в окно или бродила вокруг дома, не обращая на нас внимания. Тишина вползла в наши жизни, запирая страхи и мысли в наших душах. Мы жили, как и прежде, делая вид, будто ничего не случилось.


Однажды утром я услышала нежный голос аммы.

– Мукта, Мукта, иди сюда, доченька! – звала она меня.

Она сидела возле очага, а за ее спиной кипел котел с рисом. Натянуто улыбнувшись, амма похлопала по полу рядом. Я присела возле нее, стараясь не шелохнуться, страшась, что малейшее мое движение все испортит. Амма обхватила мое лицо ладонями.

– Я обдумала все, что произошло в тот день, – сказала она. – Я позвоню твоему отцу. Мне неизвестно, где именно в Бомбее он живет, но в деревне осталась его мать – твоя бабушка, – и она обещала дать мне его номер. А потом мы с тобой поедем туда и поговорим с ним. Твой отец не похож на других мужчин. Он всегда помогает тем, кто нуждается в помощи. Уверена – он поймет, как сильно я мечтаю уберечь тебя от такой жизни. Я хочу, чтобы твоя жизнь сложилась иначе. Лучше. – Она печально посмотрела на меня и отвела взгляд.

Я ошарашенно кивнула. Мне и в голову не приходило, что мать моего отца жила в нашей деревне и что амма общалась с ней. Но расспрашивать вновь я не решилась.

– Я тогда не смогла защитить тебя, – прошептала амма, погладив меня по голове.


Я взглянула на нее, чувствуя, как разрывается мое сердце. Из глаз у меня брызнули слезы. Амма обняла меня, а я прижалась к ней. Не помню, сколько мы просидели там, возле очага, сжимая друг друга в объятиях, согреваясь теплом кипящего позади нас котла. Сквозь слезы я видела языки пламени в очаге – они взметались вверх и вновь опадали, предсказывая, что моя жизнь вот-вот изменится.

Глава 3

Тара

2004

Проснувшись тем утром, я сперва растерялась. Несколько секунд смотрела в потолок, разглядывая пыльные лопасти вентилятора и вслушиваясь в позвякивание китайских колокольчиков. Выцветшие бежевые стены вокруг лишь еще сильнее сбивали с толку. Где же я? И тут я вспомнила. Я в доме, где прошло мое детство. В папиной квартире в Мумбаи, далеко-далеко от моей собственной скромной квартирки в Лос-Анджелесе. После моего возвращения прошло уже две недели. Две недели с того дня, как я оставила заявление в полиции. И до сих пор я не имела ни малейшего представления, где искать Мукту.

Я вздохнула, взяла с тумбочки сумку и достала список благотворительных организаций, который скачала в интернете. В списке было всего пять названий; эти центры занимались розыском похищенных детей. Я принялась обзванивать их. По первым трем номерам никто не брал трубку. В четвертой организации меня вежливо выслушали и обещали перезвонить, если обнаружат что-нибудь важное. По пятому номеру трубку снял мужчина, и я надеялась, что хотя бы он мне поможет.

– Мой отец обратился в детективное агентство, чтобы они нашли Мукту, – повторила я, сперва рассказав мужчине обо всем в общих чертах.

– Ясно. И вы говорите, что на звонки в этом агентстве не отвечают, так? – Голос у него был низкий и хриплый.

– Да. Я много раз им звонила, но трубку там не берут. И с того самого дня, как я приехала сюда, я без конца к ним езжу, но постоянно натыкаюсь на запертую дверь. Я просто… Я не знаю, с чего начинать поиски. Даже от полиции толку мало. Я здесь уже две недели, и ничего не происходит. – От отчаяния я искала утешения у совершенно постороннего человека, даже сама удивилась.

Мой собеседник вздохнул.

– Как, вы сказали, вас зовут?

– Тара.

– Тара. Попытайтесь все же связаться с детективным агентством. Возможно, им что-то известно. Отказывать не в наших правилах, но она исчезла одиннадцать лет назад, а мы занимаемся только делами не старше пяти лет. Наша организация появилась недавно, и сейчас мы стараемся расширить сферу наших услуг, однако вашим делом заняться не сможем. Говорить подобные вещи тем, кто разыскивает близких, неприятно, но факты таковы, что каждый час в Индии исчезает не менее десяти детей, и семьдесят процентов из них навсегда остаются пропавшими без вести. Существует также вероятность…

Он продолжал говорить, но я положила трубку, а потом встала, вышла на балкон и оглядела окрестности с высоты нашего второго этажа. На улице возле дома колыхалось море разноцветных зонтиков. Прохожие брели по колено в воде, чайвалла в киоске зазывал всех желающих выпить чаю с пакорой[20], лоточник торговал жареной кукурузой. Когда он дул на угли, в воздухе плясали языки пламени. В детстве я обожала дождь – главным образом, за то, как он менял город, вдыхая жизнь в его шумную уличную суету. Мне тогда казалось, что укротить этот город под силу лишь дождю.

Я вспомнила, как пускала кораблики в сточных канавах, проложенных бомбейскими ливнями, как играла в крикет с соседскими мальчишками на мокром после дождя поле, как возвращалась домой, вымокшая и перепачканная, а ааи выговаривала мне за не подобающий девочке вид. Я закрыла глаза и увидела мою ааи, гнев в ее обычно ласковых глазах и бинди[21], подрагивающую у нее на лбу. Иногда ааи приглашала к нам в гости соседок. Они располагались у нас в гостиной и начинали сплетничать, поднимая такой гвалт, что стены дрожали. Больше всех перемыть другим косточки любила круглолицая и острая на язык Мина-джи, мамина лучшая подружка.

– Я тебе давно собиралась сказать. Про дочку твою… – часто говорила Мина-джи маме, – уж слишком у нее много джош[22]… Чересчур она боевая. Редко кто скажет о таком напрямую матери. Вот только как потом найти такой девочке мужа? Лишь мы, женщины, знаем, что подыскать достойного супруга нашим дочкам ох как непросто. Как она будет вести хозяйство? Она же играет только с мальчишками, да еще и колотит их. Вот ужас-то! Приструни ее, иначе замуж не выдашь. Так и будешь до конца жизни приданое копить, а жениха-то не найдется.

Вспомнив тот разговор, я улыбнулась. Интересно, что бы Мина-джи сказала, увидев меня сейчас, незамужнюю, да и семьей назвать некого. Будь папа жив, мы бы сейчас вместе посмеялись над ее словами. Папа всегда поддерживал меня, оберегая от сплетен и пустых пересудов.

Папа был высоким и красивым, и соседи нередко приходили к нему за советом. Он усаживал их на диван в гостиной и участливо выслушивал их жалобы. Время от времени я пряталась в кухне – старалась подслушать. Поначалу до меня доносился приглушенный голос, полный горя и отчаяния, а затем начинал говорить папа. Голос его звучал мягко и ободряюще, гости покидали наш дом, светясь от радости, и я воображала, что папа брызжет на них колдовской водой. Иногда я спрашивала папу, не волшебник ли он, а он в ответ смеялся.

– Волшебство прячется в словах, доченька. Это когда тебе удается подыскать слова, проникающие прямо в душу. Такое еще называют вдохновением.

Я вспомнила, как здесь, на этом самом балконе, папа болтал со своим закадычным другом дядей Анупамом. Они курили, пуская колечки, ааи угощала друзей самосами[23], и квартира наполнялась дымом и чадом. Порой папа сидел здесь в одиночестве, уткнувшись в книгу, а я докучала ему, требуя, чтобы он рассказал о своей жизни в деревне.

– И как тебе не надоедает выслушивать одно и то же столько раз? – смеялся он.

Я любила эти рассказы и готова была бесконечно их слушать. Папа словно брал меня с собой, и мы вместе бродили по его воспоминаниям о детстве в деревне Ганипур. Я забиралась к нему на колени и будто глядела на мир его глазами. Я видела, как он играет в кабадди[24] и крикет с другими деревенскими мальчишками. Он рассказывал о манговых деревьях и свисающих с них плодах, о танцующих под дождем павлинах, о том, как колышутся на ветру колосья риса и проса, и об огромном баньяне, который рос посреди деревни и под которым он впервые увидел ааи.

– И в какую сторону ни посмотри, Тара, небо там повсюду чистое и голубое, и на сердце от этого так спокойно. Бывало, вдохнешь, а воздух такой чистый… Такой свежий.

Мир в его рассказах был другим, совсем не похожим на знакомый мне Бомбей, где из-за домов вырастали новые дома, а там, где не было домов, раскинулись стройплощадки. Я никогда не видела ни рисовых полей, ни танцующих посреди них павлинов. В моем воображении эти образы превращались в сказочные истории, подобные тем, которые я читала.

– Однажды я свожу тебя в мою деревню, – обещал мне папа, и я ждала. Но этот день так и не настал.


Папа рассказывал, что еще до моего рождения они с ааи сбежали из деревни в шумный город и поселились здесь, в районе Дадар, в этой самой квартире. Стоя на балконе и разглядывая улицу, я вдруг поняла, что за эти годы почти ничего не изменилось. Вдоль стен нашего дома по-прежнему росли ашоки[25] и кокосовые пальмы, а на углу торчало одинокое миндальное дерево, покачивая на ветру ветвями. Мне вспомнился покосившийся щит при подъезде к жилому комплексу, гласивший: «Жилищный кооператив Виджайя». Унылый вахтер у ворот всегда казался мне похожим на Суппанди – простачка из комиксов. Каждый раз, проезжая мимо ворот, мой лучший друг Навин, на два года старше, толкал меня локтем в бок, напоминая об этих комиксах, чем вызывал приступ безудержного хихиканья.

С этого балкона мы с Навином глазели на свадебные церемонии, восхищенно рассматривая жениха верхом на лошади и людей, танцующих вокруг под громкую музыку. До появления в нашей жизни Мукты мы с Навином не разлучались ни на секунду – болтали, смеялись или ругались, вместе ходили в школу, играли с мальчишками, а летом бегали за мороженым или ловили бабочек в пластиковые бутылки.

Помню, просыпаясь по утрам, я слышала, как Навин играет на ситаре, его голос и ритм раги[26]. Я вскакивала с кровати, в спешке заглатывала завтрак и мчалась к Навину – послушать его пение. Папа смеялся и поддразнивал меня:

– Только один знакомый нам всем мальчик может вытащить тебя из постели в такую рань.


Папа говорил, что нам с Навином было суждено подружиться и предрешено это было еще до нашего рождения. Мой папа и отец Навина, дядя Анупам, дружили с самого детства. Дядя Анупам был высоким и широкоплечим, по сложению похожим на папу и тоже зеленоглазым. Папа окончил Индийский институт технологий и стал инженером, а дядя Анупам открыл в Бомбее собственное дело. По словам папы, в деревне они росли, как братья, хотя на самом деле их семьи жили по соседству. Папа и дядя Анупам вместе играли, вместе ходили в школу и занимались. Дядя Анупам часто рассказывал, как в детстве они разыгрывали доверчивых односельчан. Помню, он разговаривал с папой о своей жене, маме Навина, которая умерла, когда сыну было шесть лет. Дядя Анупам постоянно ее вспоминал, рассказывал папе, какой у нее был нежный голос и как чудесно она пела. Из их бесед я узнала, что мама Навина изумительно играла на ситаре и мечтала, чтобы ее сын стал знаменитым музыкантом. Исполняя последнюю волю матери и желание отца, Навин каждый день часами занимался музыкой. На моей памяти мальчик никогда не жаловался, ни разу, хотя мне эти бесконечные уроки казались настоящей пыткой.

Я взглянула на соседний балкон – когда-то в этой квартире жили Навин с дядей Анупамом, но сейчас с самого моего приезда там царила тишина. Я всматривалась в темные окна, в запертые двери, и мне захотелось, чтобы однажды Навин и дядя Анупам тоже вернулись. Возможно, они, как и мы, бежали подальше отсюда. Тот судьбоносный день, когда папа увез меня в Америку, положил конец нашей дружбе. С тех пор я больше никогда не разговаривала ни с Навином, ни с дядей Анупамом. И я никак не могла взять в толк, почему папа разорвал все отношения со своим другом, почему он никогда не звонил дяде Анупаму из Америки. Тогда же все мои добрые детские воспоминания внезапно испарились, и теперь, чтобы оживить их, мне надо было хорошенько покопаться в памяти. Соседка с другой стороны развешивала белье на сушилке. Где-то по радио играла старинная индийская песня.

– Я столько здесь потеряла, – проговорила я вслух, – и не знаю, как мне все исправить.

Откуда-то издалека слышался птичий щебет, а вороны на проводах прямо передо мной тревожно взмахивали крыльями.


Вечером я решила дать детективам еще один шанс. Не знаю, о чем думал папа, решившись потратить время и деньги на сыскное агентство, которое даже на звонки не отвечает. Я вытащила документ, который они прислали папе по факсу в США. В письме были указаны два адреса, и я решила съездить в их центральный офис.

Поймав такси, я зачитала адрес водителю. Где это, он не знал, но обещал выяснить. По пути мы несколько раз останавливались и спрашивали дорогу у прохожих, а те терпеливо объясняли нам, как добраться. Подъехав наконец к нужному месту, я отпустила такси и осталась в одиночестве. Здание было старым и обветшавшим, стены потрескались. Я подошла к двери и посмотрела на вывеску: «Частное детективное агентство Дхарам и партнеры».


Лифта внутри не было, и я пешком поднялась на третий этаж. К моему удивлению, дверь оказалась открыта. Я заглянула внутрь. На детективное агентство это было ничуть не похоже. Два заваленных бумагами стола и голые стены. За одним из столов сидела девушка лет двадцати с густо подведенными глазами. Она быстро подняла голову и посмотрела на меня.

– Добрый день, – сказала я.

– Да, слушаю вас?

– Мой отец… был вашим клиентом.

Она промолчала.

– Я могу поговорить с владельцем агентства? – спросила я.

– Минуточку, пожалуйста.

Я огляделась. Повсюду на полу валялись документы.

– Имя? – Теперь девушка смотрела в компьютер.

– Ашок Дешмух – так звали моего отца.

Она ввела имя в систему и быстро просмотрела стопку документов на столе.

– Да, вспомнила. Но его дела здесь нет. Шеф забрал его с собой.

– Шеф?

– Да, владелец агентства, мистер Дхарам Део.

– А, ну да, ясно. Послушайте, у меня есть копии всех писем, которые отец отправлял из Америки мистеру Дхараму Део. И вот еще квитанции – это платежи, которые отец вам переводил. Но мистер Део не написал ни слова о том, как продвигаются поиски. Отец просил его разыскать девочку, которую похитили много лет назад.

– Прошу меня извинить, мадам, но мне ничего не известно. Если хотите, можете дождаться мистера Део – возможно, он вернется через пару часов. Или я попрошу его вам позвонить.

– Я подожду. – И я уселась на стул возле окна.

Мое присутствие девушку явно не обрадовало, и она бешено застучала по клавиатуре. Я просидела там пять часов – вслушивалась в далекие автомобильные гудки, наблюдала, как работает секретарша, вытирала выступивший на шее пот и смотрела на вращающийся под потолком вентилятор.

Устав от ожидания, я подошла к девушке.

– Могу я узнать номер его мобильного? – спросила я. – Или, возможно, у вас найдется визитка вашего начальника? По номеру, который у меня был, никто не отвечает.

Она порылась в ящике, выудила оттуда заляпанную карточку и бросила ее на стол:

– Держите. Но этот номер не работает.

– Вон оно что. Вы бы вели себя повежливей. Иначе придется мне пожаловаться вашему шефу.

Она взглянула на меня и махнула рукой.

– Ладно, – сказала она, – здесь в шкафу есть еще дела. Давайте посмотрим – может, и отыщем что-нибудь.

Девушка принялась выдвигать ящики и просматривать бумаги.

– Ашок Дешмух – это ваш отец, верно? Смотрите, вот список благотворительных организаций, с которыми он сотрудничал. Самого дела я не нахожу. Свяжитесь с этими организациями – возможно, они вам помогут.

– Благодарю.

Девушка кивнула, но не улыбнулась. Сжимая в руке список, я спустилась вниз. На листке были названия семи благотворительных организаций, с которыми общался папа. Скольким же детям он помог найти дом? И сколько детей жило с нами? Честно признаться, я даже не все имена помнила. Был Абдул, очаровательный четырехлетний малыш, который постоянно писался, а ааи убирала за ним. А еще одиннадцатилетняя Шобна – она откусывала кусочек шоколадки, разжевывала ее и выплевывала прямо на пол. И такой лохматый мальчик-побирушка, от которого пахло словно от мусорного бака. Ааи так боялась, что я подхвачу от него вшей, что потом еще несколько недель мазала мне волосы кокосовым маслом.

Передо мной остановилось такси, водитель опустил стекло и выжидающе посмотрел на меня. Я назвала ему первый адрес в списке. Может, им известно что-нибудь о Мукте… Я не теряла надежды.

Глава 4

Мукта

1987

Интересно, много ли девочек так тоскуют по отцовской любви? Словно ловишь луну, а та прячется за деревьями. С той самой секунды, когда амма сказала, что мы позвоним отцу, в моей голове неутомимыми пчелами кружились мысли. Я представляла, как впервые услышу голос отца, и вздрагивала от восторга. Хорошо бы голос у него был мягкий и ласковый. А мой голос – понравится ли он ему? Но больше всего меня тревожили слова: вот мы поздороваемся, и что мне ему сказать потом? Дни напролет я прокручивала в голове разные фразы и повторяла их, словно дрессированный скворец. «Меня зовут Мукта» – так я скажу. Нет, как-то глуповато. Ведь имя-то мое ему прекрасно известно. Может, лучше спросить: «Как ты поживаешь? И как там Бомбей?» Нет, тоже глупо. Я отметала фразу за фразой, идею за идеей и в конце концов решила выложить все начистоту. «Аппа, я скучаю по тебе». Аппа – вот как я его буду называть.

Видеть телефон мне никогда прежде не доводилось. Амма говорила, что телефон есть в деревне, но она никогда не звонила по нему. По ее словам выходило, что это какая-то волшебная машинка, которая отвечает голосом того, с кем нам хочется побеседовать. Амма говорила, что это настоящее чудо. Я представляла себе маленького человечка, совсем крошку, он запросто уместился бы в мою коробку для бездомных котят. Наверное, этот человечек – великий волшебник, если уж умеет разговаривать с обоими собеседниками.

Утро было солнечное. Когда мы вышли из дома, Сакубаи еще спала, а иначе стала бы выпытывать, куда мы идем. Солнце в тот день было таким ярким. Оно выглядывало из-за облаков, и в улыбке аммы пряталось счастье. Я и мысли не допускала, что день пройдет совсем не так, как я себе представляла. Перед выходом я никак не могла выбрать наряд и в конце концов решила надеть желтую юбку с блузкой, потом устроила переполох из-за прически – мне не понравилось, как амма причесала меня. Я даже в ванной торчала дольше обычного, пока амма не крикнула мне:

– По телефону отец тебя все равно не увидит!

Этого я не знала, но сказала, что папа обязательно поймет по голосу, какое у меня настроение, поэтому мне непременно надо чувствовать себя хорошо. Амма закатила глаза.

По пути в деревню я бежала впереди аммы, взметая в воздух мягкую пыль, покрывавшую узкую дорогу, что вела к нашей цели. Навстречу лишь прогрохотала телега, да еще два трактора, натужно пыхтя, проехали в сторону фермы. Потом я увидела бредущих мимо усталых рабочих, настолько вымотанных, что они даже не заметили нас. Помню, как мы с мамой шли, ветер лениво перебирал листву на высоких деревьях вдоль дороги и приглаживал траву под ними, а вокруг чирикали птицы, но больше всего мне запомнилось ощущение переполнявшего сердце счастья, и я даже позабыла о своих ногах, грязных и до боли натертых.

Помню большой баньян – он рос на деревенской площади, в самом центре, растопырив в стороны воздушные корни. Неподалеку от него располагался базар, где женщины горласто торговались с лоточниками, сидевшими на корточках возле весов. Телефон находился в бакалейной лавке, и к нему выстроилась длинная очередь. День выдался жаркий, и мы ждали нашей очереди, а с неба нам сияло солнце. Телефон стоял на табуретке, и, когда мы подошли к ней, амма сняла трубку и принялась растерянно вертеть ее в руках – как пользоваться телефоном, она не знала. Бакалейщик вздохнул, взял у аммы бумажку с цифрами и набрал номер.

– Передай сагибу, что я тебе помог, – сказал он удивительно вежливо и учтиво. Судя по всему, мой отец занимал в этой деревне не последнее место.

– Это я! Я! – проговорила в трубку амма. Глаза ее расцвели радостью, на губах заиграла улыбка.

Что ей отвечают, я не слышала. Амма прижимала к уху трубку, а руки ее дрожали. Я с любопытством разглядывала стоявшую на табуретке квадратную черную коробку с круглым диском.

– Тут со мной Мукта. Хочешь поговорить с дочерью?

Амма умолкла, вслушиваясь в слова человека на том конце провода. Ее глаза заблестели.

Меня охватила настоящая буря чувств, я вдруг испугалась этого незнакомого отца, испугалась, что услышу его голос, однако я вдруг почувствовала себя защищенной, и осознание этого захлестнуло меня. Я протянула руки к телефонной трубке, но передавать мне ее амма не торопилась.

Она слушала молча, нахмурившись.

– Но… но… она – твоя дочь. Поверь мне. Она правда твоя дочь. – Амма вновь умолкла, а потом тихо пробормотала: – Она… оставаться здесь для нее… опасно. – И, словно не в силах больше говорить или слушать, амма прижала трубку к груди, как младенца, и задумчиво посмотрела вдаль.

Из трубки доносился монотонный гудок. Нам бы знать, что это звук отказа. От нас отреклись – вот что он означал. Но амма так просто не сдавалась.

– Он за тобой приедет… заберет тебя… – бормотала она по дороге домой.

Спустя всего несколько дней после нашего звонка я почти увидела отца – этот момент я потом то и дело вспоминала. Эту весть принесла нам Сакубаи. Она заглянула к нам в окно и, во весь рот улыбаясь, воскликнула:

– Готовится праздник! Заминдар готовит праздник и уже пригласил богачей из соседней деревни. Сын заминдара приезжает, из самого Бомбея! Отец Мукты приезжает!

Приподняв юбку, амма выбежала на улицу.

– Я знала, знала! Он придет сюда, к нам! – И она бросилась на шею Сакубаи.

Наша радость была преждевременной, но надежда всегда одерживает верх над доводами. В тот вечер, когда из Бомбея, по слухам, должен был приехать отец, наш дом выглядел так, как на одной из старых бабушкиных фотографий. Конечно, красить его никто не стал, и трещины на стенах никуда не делись, да и крыша по-прежнему протекала, однако теперь дом утопал в цветах, которые амма накупила в деревне, – лилиях, жасмине, подсолнухах и розах, наполнявших дом красками и ароматом. Амма повсюду расставила масляные светильники, и огонь ярко плясал на фитильках, озаряя комнаты ярким желтым светом. Она вымыла мне голову и надушила волосы особыми духами. Я нарядилась в зеленое платье, купленное специально по этому поводу. Амма убрала волосы в пучок и украсила их гирляндой гайра. Окончив приготовления, мы устроились на пороге и принялись ждать, не сводя глаз с ведущей к нашему дому пустынной улицы. Солнце нависло над горизонтом, грозя вот-вот закатиться за горы, а мы все сидели и ждали. Каждая уходящая минута уносила с собой свет и приближала сумерки. Пламя в светильниках возле дома металось из стороны в сторону и отбрасывало на стену длинные тени, будто дразня нас. Вскоре над нашими головами засияла луна.

На пороге появилась Сакубаи. Держась за больное бедро, она осторожно опустилась на ступеньки возле нас.

– Я же говорила, дочка. Я предупреждала, – прошептала она.

Но амма не слышала. Она не отрывала глаз от дороги.

– Пошли. – Амма вдруг вскочила на ноги. Она была полна решимости, в голосе звенело непривычное упрямство. – Вставай. – Она схватила меня за запястье и потянула вверх.

– Ты куда это? – спросила Сакубаи.

– К дому заминдара.

Путь нам освещала луна. Ноги наши были заляпаны грязью, а на новые юбки оседала пыль. Сейчас, вечером, в деревне царила тишина. Мы шли молча, ни о чем не думая, и остановились только перед домом заминдара. Лишь тогда я вдруг заметила, что пальцы аммы до боли сжимают мне руку.

– Здесь живет твой отец… вернее, жил до того, как оставил нас и уехал в Бомбей.

Дом был высокий, кирпичная стена почти скрывала двор. Возле входа горели изящные светильники, мы слышали музыку и звон браслетов, какие носят на ногах танцоры. Прежде я никогда еще не видела этого дома – того самого, где жил заминдар и где вырос мой отец.

Амма направилась к дому, я шла за ней следом. Возле ворот стояли двое грозных охранников в униформе, каждый сжимал в руках латхи[27]. Ворота у них за спиной были украшены бархатцами и жасмином. К приему гостей хозяева подготовились хорошо.

– Убирайтесь отсюда! Да побыстрей, а то сагиб сейчас выйдет и отругает нас. Нечего всяким шлюхам из низшей касты делать рядом с его домом! – крикнул один из охранников.

Амма не испугалась.

– Мне надо поговорить с сагибом.

Охранники посмотрели на нас, потом переглянулись и расхохотались.

– Ну да, ну да, сагиб спит и видит, как бы ему с тобой поговорить! – И они засмеялись еще громче.

– Никуда я не уйду. И вы меня не заставите.

Один из охранников махнул рукой:

– Ну жди тогда.

– Но если будешь тут отираться, то хоть отойди подальше, тебе нельзя подходить к дому ближе чем на десять футов, – сказал другой. Он показал на баньян: – Вон, сиди там.

Мы сели под баньяном, его ветви скрывали нас от глаз принадлежащих к высшей касте гостей, что прибывали на собственных автомобилях. Мы видели, как из некоторых машин выходят женщины, на их шеях блестели золотые ожерелья, их шелковые сари переливались, а паллу развевались на ветру. Порой из машины выходили мужчины. Все они были наряжены в курты[28], и все казались гордыми и благородными. И каждый раз амма вглядывалась в их лица, высматривая того, кого любила. Когда охранники открывали ворота, впуская гостей внутрь, музыка становилась громче, а затем ворота закрывались и музыка словно удалялась.

Амма разрешила мне вскарабкаться на дерево, откуда был виден двор. Я и не знала, что празднования бывают такими роскошными. В просторном дворе легко могло уместиться пять наших домиков. Гости бродили по двору, смеялись и болтали, их лица озаряла радость, а драгоценности сверкали в отсветах фонарей. Мне казалось, будто их лица тоже светятся – их наполняет светом мудрость, благодаря которой им доступен мир, какого нам никогда не достичь.


Даже издали я разглядела длинные, накрытые белыми скатертями столы, уставленные блюдами с соленьями, чатни, роти[29], рисом, разными овощами и карри. В одном конце двора собрались мужчины, они разговаривали серьезно и лишь время от времени улыбались. Женщины же, сбившиеся в группки по другую сторону двора, перешептывались и смеялись. Вокруг сновали слуги. Некоторые разносили воду и шербет, а другие предлагали гостям качори[30].

Немного погодя машины перестали подъезжать к воротам, а я, устав сидеть на дереве, слезла и села возле аммы. Мы молча слушали звуки ночи и доносившуюся из дома музыку, мы слышали, как охранники курят кальян и, прихлебывая дару[31], рассказывают о том, что вытворяют их отпрыски.

Амма сказала, что именно так они с моим отцом и познакомились. Ее пригласили танцовщицей на праздник, который заминдар давал в честь своего сына – моего отца.

– И я сразу запала ему в душу. Мы сидели вдвоем под этим деревом, где нас никто не видел, – она засмеялась, – а когда твои бабушка с дедушкой уезжали в гости в соседнюю деревню, мы с ним встречались на террасе, говорили о жизни, болтали обо всем на свете, даже о звездах.

Неужто амма и впрямь бывала в этом доме? Нет, такое не укладывалось у меня в голове. Сама я о таком и мечтать не смела.

– Мне тогда едва исполнилось шестнадцать, а ему было уже двадцать, и он собирался поступить в колледж в Бомбее. – Она задумчиво посмотрела на небо. – Твой аппа так любил показывать мне разные звезды. Они создают в небе особые картины – так он говорил. Знаешь, умирая, мы превращаемся в звезды и с неба наблюдаем за теми, кто нам дорог.

В ту ночь я смотрела на небо. Я надеялась, что когда-нибудь мой отец покажет звезды и мне, как когда-то амме.

– Мне кажется, наша жизнь, она как небо. – Амма вздохнула, по-прежнему глядя вверх. – Однажды, Мукта, однажды ты посмотришь на небо, а оно будет сплошь темным. И ты решишь, что все тебя бросили. Что из темноты тебя никто не выведет. Так вот, поверь мне, пройдет время, и на небе вновь проглянут звезды, ты посмотришь на них и ощутишь вкус надежды. Я хочу, чтобы ты навсегда это запомнила. Хочу, чтобы ты надеялась и не отчаивалась.

Я кивнула и сказала, что запомню ее слова.

Вероятно, мы уснули – прямо там, под баньяном, – потому что, когда я проснулась, сквозь листву уже пробивались солнечные лучи. Музыка в усадьбе стихла, ворота были открыты, а привратники спали на обочине дороги. Рядом со мной крепко спала амма. Внезапно из дома вышел мужчина. Он неторопливо прошел мимо спящих охранников и направился к ожидающей его возле ворот машине.

Я медленно двинулась к усадьбе, не сводя глаз с мужчины, словно давно уже знала его. Лица его я разглядеть не могла, но, судя по движениям, по походке, по отутюженной одежде, мужчина был богатым и почитаемым. Помню, как ужасно я смущалась из-за моего собственного неопрятного вида: забираясь на дерево, я в клочья изорвала юбку, а волосы растрепались. Но затем я сделала нечто, чего сама от себя не ожидала. Я побежала к мужчине. Не знаю, что на меня нашло, но я вдруг закричала:

– Аппа!

Мужчина обернулся. Солнце било ему в глаза, и он прищурился.

– Аппа! – снова закричала я, на этот раз громче, и остановилась в нескольких ярдах от него.

Мне по-прежнему не удавалось рассмотреть его лицо, солнце светило чересчур ярко, но я почувствовала, что он разглядывает меня, что он растерян и раздумывает, как ему поступить. Он шагнул ко мне, но потом развернулся, открыл дверцу машины, уселся на заднее сиденье, и машина тронулась с места. Я бежала следом, махала руками, кричала, умоляя остановиться, но машина оказалась быстрее. Скоро машина скрылась за углом, оставив лишь облако пыли.

Позже я призналась во всем амме, а та сказала, что этот мужчина – не мой отец. Мой отец – человек благородный, он никогда не уехал бы от нас вот так. Но теперь я и сама все понимала. Когда я бежала следом за машиной, мужчина быстро обернулся и взглянул на меня, будто бы жалея, что вынужден меня оставить. И, вдыхая поднятую колесами пыль, я поняла, что не нужна отцу, что он никогда не приедет и не заберет меня отсюда. Сакубаи была права – отца я не заслужила.

Глава 5

Тара

2004

– Мой отец до конца жизни разыскивал эту девочку. В свободное время он сотрудничал с вашей и другими подобными организациями – помогал найти детям семью, – рассказала я сотруднику благотворительной организации, оказавшейся в списке. – Я хотела бы узнать больше об этой девочке. Ее имя Мукта. У вас должны сохраниться дела спасенных вами детей.

– Простите, но я работаю здесь недолго и поэтому не в курсе.

– Может, я тогда поговорю еще с кем-нибудь из ваших сотрудников?

Он озадаченно посмотрел на меня, но согласился:

– Да, наверное. Моего начальника зовут мистер Читале. Возможно, он что-то знает. Я его позову. – Мужчина встал и исчез за дверью.

Я успела выяснить, что в тот день, когда папа привел к нам домой Мукту, были зарегистрированы дела двух девочек с именем Мукта. Однако мне хватило одного взгляда на фотографии, чтобы понять: ни одна из них не была той Муктой, что пять лет прожила со мною под одной крышей. В базах данных некоторых организаций вообще не было девочек по имени Мукта, в других же мне заявляли, что не регистрируют вновь прибывших и что вести картотеку обязаны сиротские приюты.

– Меня зовут Читале. Чем могу вам помочь? – спросил мужчина с тростью. Он направился ко мне, прихрамывая.

– Я разыскиваю девушку по имени Мукта. Когда она была совсем маленькой, мой папа – его зовут Ашок Дешмух – спас ее. Я хотела бы узнать хоть что-нибудь о ее жизни, неважно что, главное, чтобы это помогло мне отыскать ее.

– Ашок Дешмух… – он нахмурился и поправил очки, – да-да, Ашок-сагиб. Он стольких детей спас. Такого не забудешь. Как он поживает?

– Он… неплохо, спасибо, – солгала я. Расскажи я, что папа покончил с собой, это вызовет множество вопросов. – Он попросил меня отыскать Мукту, девочку, которую он привел к нам домой в 1988 году. И вот я ищу ее.

– Ясно, – кивнул он. – Но в те времена компьютеров у нас не было, мы вели бумажную картотеку. А пять лет назад здесь случилось нашествие термитов, которые уничтожили все сохранившиеся личные дела.

– Ох…

– Но перед этим мы успели занести все данные в компьютер. Давайте проверим – возможно, ее дело у нас тоже сохранилось. – Он снял очки и положил их на стол. – Как, вы сказали, ее зовут?

– Мукта.

Склонившись к монитору, он открыл несколько личных файлов.

– В нашей системе пять девочек с именем Мукта. Но все они были отправлены в сиротские приюты относительно недавно. В 1988 году у нас не было девочки с таким именем.

– А не могли какие-то данные потеряться, когда их переводили в электронный вид?

– Вряд ли. Организация у нас совсем маленькая, и многие работают здесь на добровольных началах, однако ошибок мы не допускаем. Сожалею, что не смог вам помочь. Ашок-сагиб был добрым человеком и хорошим другом. За все эти годы я и правда не встречал никого, кто помогал бы детям больше, чем он. Погодите-ка… вы сказали, что эта девочка, Мукта, была родом из той же деревни, что и ваш отец?

Я кивнула.

– Тогда почему бы вам не съездить туда? Не исключено, что вы выясните что-нибудь важное.

– Не могу, – ответила я. – Звучит странно, понимаю, но мне почему-то кажется… мне кажется, если я сунусь в эту деревню и там узнают, что я дочь Ашока Дешмуха, то они меня убьют.

– Хм. Да нет, ничего странного в этом нет, в своем стремлении творить добро он наверняка нажил немало врагов. Мне ли этого не знать! – Он вздохнул. – Я дам вам список спасенных им детей. Возможно, это хоть немного прояснит ситуацию.

Он застучал по клавиатуре и немного погодя протянул мне распечатанный список:

– Здесь все дети, которым он когда-либо помогал. Он попросил меня составить этот список, чтобы иметь возможность следить за судьбой пристроенных ребятишек и убедиться, что в приемных семьях им живется хорошо. Понимаете, программы усыновления несовершенны, что поделать… Людям хочется собственного ребенка. А такие дети – кому они нужны? Поэтому порой мы разрешали вашему отцу слегка отступить от правил и оставлять детей на какое-то время у себя дома, чтобы помочь им привыкнуть. Это было незаконно, но делалось с благими целями. Вот только эта девочка, Мукта… похоже, официально ее дело не зарегистрировано… Нигде не указано, что ваши родители удочерили ее. Следы некоторых детей бесследно теряются. Некоторых из тех, кого удалось спасти, ждет судьба прислуги. Мы стараемся избежать подобных случаев, однако нам всем известно, что иногда так происходит. Сожалею, что больше ничем не смогу помочь.

– Ничего, вы и так помогли, благодарю вас. – Я положила список в сумочку, даже не взглянув на него.

Мое расследование опять зашло в тупик. Когда я вышла на улицу, мне уже казалось, что, решив прилететь в Мумбаи ради поисков пропавшей одиннадцать лет назад подруги, я поступила вовсе не смело, а глупо. И возможно, к прежней жизни мне уже никогда не вернуться. В Лос-Анджелесе я работала официанткой в маленьком ресторанчике, и это в придачу к двум другим подработкам. Работа занимала все мое время, но денег едва хватало, а Брайан играл в своей группе. Здесь, в этом городе, у меня не было ни единого знакомого, кто мог бы мне помочь. Хотя, может, я просто не знала, с какого конца начинать поиски. Впрочем, из этой ситуации есть один простой выход – взять и уехать, вернуться в Лос-Анджелес, к жизни, которую мне удалось там устроить. Но я понимала, что для меня это не выход.

Я подумала о папе – о том, что бы он сказал, если бы узнал, что я так скоро решила отказаться от поисков. «Мы с тобой, Тара, ты и я – сильные люди. И мы выживем, несмотря ни на что». Я вспомнила его ясные глаза, в которых пряталась улыбка и взгляд которых всегда придавал мне храбрости. А потом вдруг осознала, что сам он взял и отступился, покончил с собой, бросив поиски Мукты, бросив меня. Папиным друзьям я сказала, что он умер от инфаркта. На самом же деле он повесился, но в этом я никому не признавалась. Произнести это вслух казалось мне постыдным.


Следующие несколько дней я посвятила уборке: оттирала полы, снимала паутину с потолка, сметала пыль со столов и отмывала окна. Когда я распахнула окна в гостиной, на пол свалились несколько рамок с фотографиями. Большинство рамок оказались пустыми – снимки я забрала с собой в Америку. Уцелевшие фотографии были совсем старыми, черно-белыми, так что остальные цвета оставалось домысливать. На одной из фотографий были мы с ааи в день моего пятилетия. На другой трехлетняя я сидела на папином левом плече, а папа крепко сжимал мои руки. С дочкой на плече он выглядел таким гордым… Свадебный снимок моих родителей: ааи в зеленом сари светится от счастья, папа в белой курте с золотой вышивкой. Свадьба у них была скромной, без суеты со стороны их родителей, без узоров хной на руках ааи, без украшений – ааи довольствовалась простенькой золотой цепочкой и браслетами, подаренными ей бабушкой. Не было у ааи ни замысловатой прически, ни дорогих заколок, ни жасминовых цветов, какими невесты обычно убирают волосы, – ее пучок украшал один-единственный цветок, такой же одинокий, как и она сама в тот день. На фотографии ааи и папа улыбаются, но мне всегда казалось, что в их глазах что-то прячется. Рассказывая о свадьбе, ааи была не в силах удержаться от слез: ни папины родители, ни ее собственные не одобряли их брак.

Я горячо желала познакомиться с бабушками и дедушками. Время от времени я недоумевала, почему никто из них не жаждет встретиться со мной, а в летние каникулы мучилась от тоски: ко всем моим друзьям приезжали бабушки и дедушки, и те сломя голову мчались домой поприветствовать их. Однажды я напрямую спросила у ааи, не оттого ли бабушка с дедушкой не желают меня видеть, что я совершила что-то предосудительное. Ааи ответила, что в этом виновата вовсе не я, а они с папой. Они сбежали из деревни и вступили в брак, не заручившись согласием родителей. Ааи вздохнула и сказала, что бремя их бегства не покидало их ни на секунду, куда бы они ни поехали, и что явись она в свою деревню, отец убьет ее.

– Именно так в моей деревне поступают с дочерями, совершившими что-то недостойное. Тебе туда тоже ехать опасно. Окажешься там, и жизнь твоя будет под угрозой. – Она опять вздохнула и добавила: – Там только папу простили. Ему одному разрешается туда приезжать.


Больше я про бабушек и дедушек не спрашивала и не уговаривала родителей свозить меня в деревню.

Однажды я услышала, как ааи, по своему обыкновению смущаясь, рассказывает соседке:

– Впервые я увидела этого высокого благородного мужчину на деревенской площади – он объяснял собравшимся, почему мы не должны служить представителям высших каст. Люди ходили за ним толпой, словно за Богом.

Когда ааи рассказывала подругам про деревенских женщин, сраженных его отвагой и непреклонностью, никому и в голову не приходило усомниться в ее словах.

– А потом молочник принес мне письмо от него. Я глазам своим не поверила, когда поняла, что он приглашает меня встретиться на площади под баньяном. Если, конечно, я захочу…

Папа выбрал ааи – в этом сомнений не оставалось. Конечно, из-за своей стеснительности она не сразу согласилась на встречу и, лишь поддавшись настойчивым папиным уговорам, решилась тайно встретиться с ним после заката, когда никто не мог их увидеть. Мои родители были из высшей касты брахманов из Ганипура, однако из-за некоторых нюансов в мамином гороскопе родители папы яростно воспротивились их союзу. Впрочем, папу это не остановило и он женился на ааи.

– Любовь ослепляет человека и мешает мыслить трезво, – говорила ааи.


Я всегда знала, что на такой смелый шаг ааи толкнуло папино обаяние. Чтобы воспротивиться воле родителей, моей тихой маме, считавшей главным предназначением женщины и жены исполнение мужней воли, потребовалось проявить немалую храбрость. Наверное, тем, кто знал о ее бегстве из дома, нелегко было в это поверить. Ааи рассказывала, что завершить учебу ей так и не удалось: ее родители хотели дать образование сыновьям, а ее забрали из школы после пятого класса, чтобы она помогала по дому.

– Но меня это ничуть не печалит, Тара. На что мне эта учеба? Мозги у меня не такие, как у твоего папы, – говорила мне ааи, – а настоящая женщина должна жить ради счастья своего мужа, быть хорошей женой и матерью, заботиться о семье. И тебе тоже пора этому научиться. В деревне даже шестилетние девочки знают, как готовить дал и сабжи[32]. Пора и тебе взяться за ум.

Именно ааи рассказала мне о жизни в деревне.

– Я была дочерью ростовщика, а твой папа, – в голосе ее звучало благоговение, – он был не похож на других. Он женился на мне, темнокожей девушке, и никогда не видел в этом ничего зазорного. И до сих пор не видит. Даже тогда, когда ему едва исполнилось восемнадцать, он отказывался принимать правила, установленные брахманами из высшей касты для деревенских жителей, которые принадлежали к низшей касте. Он бунтовал против заминдаров и говорил им в лицо, что они должны достойным образом обращаться с представителями низших каст. Заминдары пришли в ужас. Папины родители решили отправить его на учебу в Бомбей, чтобы поумерить его бунтарский пыл. – Она рассмеялась. – Они, видимо, считали, что учеба в Бомбее отобьет у него всякий интерес к деревенской жизни. Но твой папа – человек умный. Получив образование инженера, он вернулся в деревню и возбудил среди местных немалое волнение. Кто-то в деревне сказал, что папины речи подобны молнии, воспламеняющей человеческие души.

Я старательно запоминала такие рассказы ааи: в каждом из них папа представал героем, похожим на киноперсонажа из тех, что спасают детей и восстанавливают справедливость.

Однажды я спросила папу, зачем он так поступил, зачем взбунтовался против родителей и вызвал такое смятение среди односельчан. Он рассмеялся и ответил:

– Я тогда был совсем молод и не знал, как иначе донести до людей из высшей касты мысль, что представители низших каст тоже достойны уважения. – Папа посерьезнел. – Но вообще-то… я отдавал долг дорогому мне человеку. В детстве, когда мне было примерно столько же, сколько тебе сейчас, нас иногда навещал дядя Ракеш, мамин брат. Совсем в юном возрасте он пошел служить в авиацию. Дядя не знал страха и всегда был готов помочь. Узнав, что он придет в гости, я выбегал на улицу и часами торчал на веранде. Наконец к дому подъезжал старенький дядин «амбассадор», дядя ужинал вместе с нами, а потом мы с ним сидели на этой вот веранде и он рассказывал мне всякие истории. Дядя часто вспоминал один случай. Его самолет потерпел крушение и упал в незнакомой деревне. Там поначалу решили, будто это Бог спустился к ним с небес, – папа усмехнулся, – и дотащили его до местной больницы. Дядя много дней не приходил в сознание и только после нескольких операций пошел на поправку. То, как деревенские жители обошлись с ним, совершенно чужим человеком, поразило его: они молились за него и помогли выжить. Для них не имело значения, откуда он и к какой касте принадлежит… Дядя называл это человечностью. Я восхищался его смелостью, а он гулял со мной по деревне и говорил, что все люди равны и что члены низших каст достойны лучшего обращения. Сначала я никак не мог понять, о чем он толкует. Но со временем я осознал, что у нас всех, независимо от касты или от религии, есть кое-что общее: каждого из нас жизнь заставляет страдать, каждый из нас стремится выжить и стать счастливым, и все мы заслуживаем достойного обращения. В конце концов, мы не выбираем, где нам родиться, но ничто не мешает нам достичь успеха благодаря усердному труду. И такой шанс должен выпасть каждому человеку на земле.

– А где сейчас дядя Ракеш? – спросила я.

Папа тяжело вздохнул:

– Он погиб под колесами автомобиля, пытаясь спасти пешехода. Умер, стараясь помочь другому. Знаешь, Тара, я все время хотел вырасти таким, как он. Он, можно сказать, живет во мне. Но в молодости я со своими бунтарскими идеями едва не устроил в деревне революцию. Сейчас я полагаю, что донести до людей эти мысли можно более мирными способами. И тем не менее мне по-прежнему очень хочется, чтобы люди открыли глаза и осознали, что человечность намного важнее каст или даже религии. И что у каждого человека есть права, а обходиться с другими плохо – это грех.

Для папы это были не просто слова. Каждую благую мысль он старался воплотить в жизнь. Я помню, как папа привел к нам домой первого ребенка, подобранного на вокзале, восьмилетнего беспризорника Арама с обожженным лицом. Папа сказал, что ни одна пара не захотела не то что усыновлять Арама, но даже взять его к себе ненадолго.

– Пусть он поживет у нас несколько дней. Я найду ему дом, – уверял папа ааи.

– По-твоему, таким детям самое место в нашем доме? – мягко поинтересовалась ааи.

Папа посмотрел на нее, но промолчал.

В первую ночь, пока родители не проснулись и не утихомирили его, Арам перебил всю посуду на кухне. Во вторую ночь, раздобыв ножницы, он изрезал шторы и одежду, до которой сумел добраться. Наутро после этого ааи расплакалась прямо за столом и деликатно напомнила папе, что тот обещал подыскать Араму дом. Из-за случившегося ааи старалась оградить меня от общения с подобными детьми, попадавшими к нам в дом, и запрещала мне разговаривать с ними.

– Это плохая компания для тебя, – говорила она.

Видимо, чтобы преодолеть предрассудки жены, папа попросил ее обучать этих детей работе по дому – мол, в жизни пригодится. Судя по всему, ааи отнеслась к его просьбе со всей серьезностью, и с той поры все жившие у нас дети вполне сносно управлялись с домашними делами: мыли посуду, стирали одежду, натирали полы и бегали по разным поручениям. До появления Мукты ааи ни разу не пожаловалась папе и никогда не сетовала на то, что ей приходится присматривать за этими дурно воспитанными и озлобленными детьми. А потом в нашу жизнь пришла одинокая и потерянная Мукта – и ааи словно прорвало.

Я лишь сейчас понимаю, как страдала ааи из-за папиной добросердечности. Каждый раз, когда папа приводил в дом малолетнего бездомного сироту, ааи заботилась об этом чужом ребенке, безропотно кормила и обстирывала его. Были среди детей проказники, далеко не все рвались помогать ей по дому, а некоторые, злые на весь мир за то, что их бросили, даже открыто грубили. Наверное, у каждого есть своя точка кипения – вот и появление Мукты раскрыло темные стороны характера ааи. Когда в нашем доме поселилась Мукта, ааи часто говорила мне:

– Знай я, что мне уготовано такое, никогда не сбежала бы из деревни!

Сейчас, надраивая полы, я размышляла о воспитании моей ааи – девушки из высшей касты, привыкшей с пренебрежением смотреть на таких детей, и о свободном от предрассудков папе, всегда готовом помочь. Несмотря на совершенно разные системы ценностей, ааи и папа очень любили друг друга. По крайней мере, мне нравилось так думать.

Расправившись с пылью в гостиной, я огляделась. В квартире еще оставались уголки, требовавшие уборки, но я решила отложить ее до следующего дня. Я сгрызла припасенные заранее батончики мюсли, рухнула на диван и, глядя, как клонится к закату солнце, принялась вспоминать лето 1988 года, когда в нашей жизни появилась Мукта.

Глава 6

Мукта

1988

Когда я смирилась с жизнью без отца, мне было почти десять лет. Амма тоже научилась уживаться с мыслью, что отец никогда не вернется. После случившегося возле усадьбы заминдара она больше не заговаривала о нем, и утрата надежды навсегда поселилась в ее глазах. Страдания обладают одним удивительным свойством – они проникают так глубоко, что порой вернуться к себе прежнему уже нельзя. Можно даже заболеть, да так, что больше не поправишься. Именно это и случилось с моей аммой. Начиналась тяжелая пора.

Амма серьезно заболела, но недуг, которому суждено было разрушить ее тело, только-только поселился в ней. Впрочем, тогда я об этом не подозревала. Я видела лишь, что днем она бродит унылая, а ночью ее мучают тяжелые думы. Видела, что под глазами у нее залегли темные тени, а когда-то пышущая здоровьем кожа побледнела. Мужчины давно забыли дорогу к нашим дверям, и домашние хлопоты почти полностью легли на мои плечи. Я варила дал и рис, таскала воду из колодца, прибиралась, стирала, мыла посуду. Теперь, когда амма мне не помогала, работа стала бесконечной.


Сакубаи первой заметила, что амма очень сильно похудела.

– Мужчины не желают платить за то, чтобы пообниматься со скелетом. Неудивительно, что они и носа сюда не кажут. Вот только кто теперь будет кормить семью? Я уже потратила все свои сбережения, даже любимые сережки пришлось на днях продать. Так больше нельзя… – сокрушалась она.

Ее сетованиям не было ни конца ни края – она жаловалась на амму, у которой теперь ни на что не хватало сил, и говорила, что это просто недопустимо. Сама амма отмалчивалась и лежала в постели, бледная и измученная, поэтому я встала на ее защиту. Впервые в жизни я осмелилась открыть рот и заявила Сакубаи, что амма – увядающий цветок, который уже много дней не видел ни капли надежды, и уж ей-то, Сакубаи, стоило бы понять это без моих разъяснений.

Сакубаи захихикала:

– Увядающий цветок? Ни капли надежды? Да ты никак поэтом заделалась? – Она рассмеялась и пошаркала к себе в комнату.


Однажды вечером амма с глухим стуком упала в обморок прямо на кухне, а я, закричав от ужаса, бросилась к ней и попыталась привести в чувство, однако она лежала как неживая, лишь слезы текли из-под сомкнутых век. Не зная, что предпринять, я начала, дрожа, вытирать ей слезы, пока мне в голову не пришло сбегать в деревню за вайдьей[33].


Когда я подбежала к его дому, то увидела в окно, как жена лекаря что-то готовит, а над очагом поднимается дымок. Я решительно постучалась, но, увидев меня на пороге, вайдья лишь зевнул.

– Пожалуйста, быстрее! Амме плохо! Она упала и глаза не открывает.

Он опять зевнул, неторопливо вернулся в гостиную и опустился на подушки.

– Пожалуйста, помогите! У вас же есть лекарства, которые ее вылечат, правда?

– Да, но сейчас я как раз собирался поужинать. Приходи попозже.

Его жена возле очага бросала на сковородку кусочки теста, дом наполнял аромат горячих роти, а шестеро забившихся в угол детишек с жадностью вгрызались в добычу.

– Я подожду, – сказала я.

Он пожал плечами:

– Да и после ужина я, может, к вам не сразу приду. Сперва вздремну.

Из-за занавески выглянула жена лекаря. От жары щеки у нее раскраснелись, и в ее глазах я увидела жалость. Она тихо, почти шепотом сказала мужу, что перед ним ребенок.

– Закрой рот. Это шлюхи из низшей касты, чего ты взялась их защищать? – одернул он жену.

Женщина торопливо шлепнула на сковороду еще один комок теста. Больше она на меня не смотрела.

– Я пожалуюсь отцу, – сказала я.

Лекарь уже склонился было над тарелкой, но тут поднял голову и посмотрел на меня.

– Я пожалуюсь отцу и скажу, что вы не стали нам помогать, – повторила я.

– Да твой отец вообще не знает, что ты существуешь, – рассмеялся он.

– А вот и неправда. Мы с папой часто видимся. Просто он не велел об этом рассказывать, – соврала я.

Смех стих. Я сама не ведала, что творю, но моя хитрость сработала. Я и прежде видела, как при одном упоминании о моем отце наши деревенские жители принимались таращить глаза и словно коченели – ведь папа был сыном заминдара. На этот раз я обратила власть, которую отец имел над ними, себе на пользу. Не раздумывая, я просто выпалила то, что первым пришло в голову. Лекарь тоже особо не размышлял: быстро отодвинув тарелку, он сунул мне в руки свою докторскую сумку, и мы отправились в путь. Мне хотелось идти побыстрее, но сказать об этом я не осмелилась, боясь, как бы он не передумал. Помню, что на лбу выступил пот, а сердце всю дорогу до дома колотилось как бешеное.

Уже возле дома я побежала вперед, не зная, чего ожидать. Однако амма сидела на кухне, прямо на полу, привалившись к стене, и пила воду из стакана, который держала перед ней Сакубаи. Я выпустила из рук лекарскую сумку, бросилась к амме и обняла ее. Переступив порог дома, в котором жили представители низшей касты, вайдья поморщился, но не сказал ни слова. Он присел возле аммы, проверил ей пульс, заглянул, оттянув веки, в глаза, а затем открыл сумку и вытащил оттуда зеленые и желтые травки.

– Смешайте с медом и молоком, и пускай принимает три раза в день, – сказал он, сунув их Сакубаи.


Через несколько дней амме стало лучше, она явно приободрилась, и я нарадоваться на нее не могла. Вот только Сакубаи постоянно бранила мою стряпню – то, мол, рис переварен, то дал пересолен или овощи получились чересчур острыми. А потом амме стало совсем худо. По ночам ее тело горело огнем, в бреду она принималась уверять меня, что тревожиться не стоит и что я непременно найду свою любовь. Почти каждую ночь я сидела возле нее, протирая ей лоб мокрой тряпкой, и надеялась, что лихорадка отступит. Днем было не лучше: изнуренная болезнью, амма не могла передвигаться самостоятельно и по нужде ходила, опираясь на мое плечо. Все мои попытки накормить ее она яростно отвергала.

Однажды вечером я сидела возле окна – поглядывала на лес и латала старую юбку, – а амма спала рядом со мной. Вдруг Сакубаи выскочила из своей комнаты и, громко крича, стала сыпать обвинениями:

– Твоя мать болеет, потому что ты не желаешь проходить посвящение! Не желаешь принимать нерушимый обет, которому следовали женщины нашего рода! Это не что иное, как проклятие Богини.

– Мукта никогда не станет одной из нас, – едва слышно пробормотала амма, с трудом приоткрыв глаза.

Сакубаи прошаркала обратно к себе в комнату и пробурчала:

– Не понимаю, чего она добивается… Чем нам платить за еду, если она не зарабатывает? И надолго ли нам хватит сбережений?

Обдумывая слова Сакубаи, я вспомнила, что она оказалась права, когда заявляла, что мой отец никогда к нам не вернется. Возможно, сейчас она тоже права и амма действительно заболела из-за меня? Может, решение в моих руках? Да и в конце концов, что это за обряд посвящения? Что мне надо будет каждый день прибираться в храме? Готовить еду для жрецов? Ведь амма именно за этим и ходила в деревню. Я не видела никакой связи между обрядом посвящения и приходившими к амме мужчинами.


Однажды пасмурным утром я сидела на заднем дворе, раздумывала над словами Сакубаи и решила принять ту участь, что она для меня уготовила, – уж тогда-то Богиня наверняка исполнит мое желание и амма исцелится.

Я, как мне самой казалось, набралась достаточно храбрости, чтобы сообщить об этом амме, и направилась в спальню, сгорая от нетерпения побыстрее выложить все начистоту. Амма лежала на койке, глядя в окно. Она все время кашляла, ее глаза подернулись темноватой пленкой, а укрытое простыней тело казалось совсем тщедушным. От моей аммы в ней ничего не осталось. Нет, я не буду рассказывать. Лучше уж все скрыть.


Никогда раньше я не видела, чтобы Сакубаи так радовалась.

– Ты спасешь свою мать, и за это на небесах тебя ждут особые почести, – воскликнула она и впервые в жизни обняла меня.

После этого события развивались так быстро, что мне не верилось. Мне казалось, будто все происходит во сне. Из Бомбея явилась Мадам. Она шагала к нашему дому, и с ее волос на тропинку падали жасминовые цветы, а потом, когда она заговорила со мною, ее губы подрагивали от радости.

– Даже будь ты против, тебе все равно пришлось бы на это пойти. Никто не стал бы дожидаться, пока ты надумаешь. Ты рождена для этого. – И она погладила меня по голове.

Потом Сакубаи и Мадам несколько дней, сидя на полу, строили планы: составляли длинные списки вещей, которые нужно купить, жертв, которые следует принести, и обязанностей, которые предстоит выполнить. Однако в процессе обсуждения Мадам и Сакубаи проникались друг к другу глухой враждебностью. Мадам хотела провести обряд быстро и просто, без особой суеты, а Сакубаи, рьяно защищавшая традиции предков, настаивала на соблюдении старинных ритуалов.

– Какой смысл так разбрасываться деньгами? – возмутилась Мадам.

Сакубаи сердито посмотрела на нее:

– Если уж Мукта проходит обряд, то пусть все будет как положено. Сколько понадобится денег – столько и потратим. Даже если ты сейчас раскошелишься, то Мукта ведь все отработает и вернет, разве нет?

Мадам пожала плечами:

– Ладно, будь по-твоему. Но такой долг Мукта еще не скоро отработает.

Вскоре прибыл жрец – разодетый в шелковое белоснежное дхоти[34], он явился и, скрестив ноги, уселся прямо на земляной пол у нас в доме. Мадам и Сакубаи сели напротив и пункт за пунктом принялись обсуждать церемонию. Наконец они добрались и до даты: обряд требовалось провести в такой день, чтобы он принес деревенским жителям великое счастье.

– Вот в этот день! – объявила Мадам и выплюнула паан[35] прямо на пол, где от него осталось бурое пятно. – В этот день она пройдет обряд посвящения!

Церемонию назначили на особенный день – день полнолуния, то есть спустя трое суток. Сакубаи сказала, что за нами приедет автобус, который и доставит нас в храм.

– А как же амма? – спросила я.

– А что с ней?

– Как мы довезем ее туда?

– Она никуда не поедет. Пока нас не будет, за ней присмотрит одна деревенская женщина из низшей касты. – И Сакубаи заковыляла к себе в комнату.

Мне не хотелось бросать амму, не сообщив ей, куда мы едем. И я сказала Сакубаи, что амму надо предупредить, иначе она встревожится. Однако та отвечала, что мой поступок должен исцелить ее, а когда мы вернемся, нас встретит прежняя амма, радостная и полная жизни. Я кивнула, и перед моими глазами тут же предстала амма – такая, какой она была до болезни. Я представила, как мы с ней вновь будем вместе хлопотать на кухне и заживем той жизнью, которой жили, пока не стряслась беда.


Наступил вторник – священный день поклонения богине Йелламме. Для нас этот день начался на рассвете. Мы с Сакубаи искупались в священном пруду неподалеку, после чего Сакубаи нарядила меня в сари – несколько раз обернув меня тканью, она положила один край сари мне на плечо, а второй обвязала вокруг талии.

– Запоминай. Отныне ты должна одеваться только так. Ходить в детской одежде тебе больше нельзя, – наставляла она.

Затем подвела мне глаза и накрасила губы чем-то красным. Намазав мне лицо какой-то густой пастой, она поставила передо мною зеркало и одобрительно взглянула на мое отражение. Увиденное заставило меня отшатнуться. Лицо в зеркале было чужим.

– Какая же ты красавица! – И Сакубаи легонько постучала кулаком себе по голове, чтобы не сглазить.

Я вышла на улицу, и несколько приехавших из соседней деревни девадаси захлопали в ладоши и воскликнули:

– Какая чудесная девочка!

Возле дома стояла повозка с необходимыми для обряда предметами. Мадам уже подошла к старшим девадаси и сообщила им, что перед обрядом девочкам желательно дойти до храма пешком, тем более что и идти тут всего метров пятьсот. Мы, босые, двинулись в путь. До этого момента мне и в голову не приходило, что в мире существуют другие девочки, подобные мне. Я огляделась, высматривая вокруг тех, кому тоже предстояло пройти обряд. Рядом со мной шагали еще пять девочек, трое из которых были явно помладше, лет восьми. Я даже засомневалась, что такие крохи вообще осознают, насколько важная задача ждет нас всех – пройти посвящение Богине и принять ее благословение. Какая же я была глупышка! Сейчас, вспоминая их невинные личики, я узнаю в них себя: я тоже не представляла, на какую жизнь себя обрекаю. Ни о чем не ведая, они следовали за своими матерями, как я шла за Сакубаи. Девочки повзрослее понимали, куда их ведут, и их лица блестели от слез, а сами они то и дело начинали дрожать. Старшие девадаси играли на танпуре и распевали песни, похожие на ту, что Сакубаи часто пела дома, вот только сегодня музыка меня не трогала и страхов моих не успокоила.

Храм стоял на холме, дорога поползла вверх, и Сакубаи стала ворчать, что не по возрасту ей карабкаться по горам. Мы гурьбой шли по узенькой улочке, по обеим сторонам которой тянулись дома, а люди глазели на нас – выглядывали из окон и выходили на крыльцо. Возле храма ютилось множество магазинчиков, и продавцы, стоя на пороге, зазывали прохожих, предлагая им сложенные аккуратными пирамидками кокосы, разноцветные браслеты и банановые листья. Вокруг храма бродили несколько торговок, которые тут же попытались продать нам длинные гирлянды желтых и оранжевых бархатцев.

– Мы прибыли, – возвестила одна из девадаси. Песни и шум тут же стихли.

Продавцы во все глаза смотрели на нас. Несколько девочек помладше попросили воды, но Мадам одернула их: перед обрядом положено поститься; мы действительно с утра ничего не ели и не пили. После слов Мадам малышки заплакали еще громче, и их потащили в храм. Остальные тоже поднялись по ступенькам и оказались перед Богиней. Я ведь и правда считала, что Богиня мне поможет и исцелит амму.

Я принюхалась – здесь пахло чистотой, водой и коровьими лепешками, а на полу пестрел орнамент ранголи[36]. После церемонии нас ждали сладости и фрукты, и в животе у меня радостно заурчало. В храм вошел обритый налысо жрец с тремя белыми лентами на лбу. На его голой груди висели четки из рудракши[37]. Усевшись перед большим костром, он брызнул в огонь масла, отчего языки пламени взвились к потолку, а затем начал нараспев читать стихи, смысла которых никто, похоже, не понимал. Мадам заявила, что первой обряд пройду я, и попросила меня занять место перед костром напротив жреца. Четверо старших девадаси расселись по четырем углам, все они держали в руках по калаше[38]. В каждом из сосудов лежали банановые листья, кокосы и листья бетельной пальмы. Остальные девадаси пели и играли на танпуре – так громко, что жреца я почти не слышала. Потом они обвязали все сосуды нитью и, читая вслух мантры, окружили нас. Помню, мне казалось, будто я сижу в плывущей по реке лодке, которая несет меня с одного края жизни на другой.

Кто-то подбросил вверх горсть куркумы, щедро осыпав нас пыльцой. Я услышала крики:

– Удхейо! Удхейо![39] Поднимись и поприветствуй Мать!

Я оглядела собравшихся, выискивая среди них амму, хотя и знала, что ее здесь нет. Как же мне ее не хватало! А потом жрец повязал мне на шею мутку[40], ожерелье, навсегда связавшее меня с храмом и Богиней.

– Хочешь ли ты посвятить твою внучку Богине? – спросил жрец Сакубаи.

– Да, – ни секунды не раздумывая, кивнула бабушка.

Затем жрец повернулся ко мне и, склонившись вперед, красной краской нанес мне на лоб тилаку[41].

– Ни один мужчина не станет твоим мужем. Ты связана узами с божеством, и тебе разрешается утолить голод лишь после поклонения Богине. Постись два дня в неделю и угождай любому посетившему тебя мужчине. Если он ударит тебя, давать сдачи тебе запрещается.

Потом пришел черед остальных пяти девочек, часы сливались в единый круговорот из музыки и мантр. Когда все закончилось, ко мне подошла Сакубаи.

– Твоя мать будет гордиться тобой. Теперь ты – девадаси, как и все мы.

Ночью, возвращаясь с Мадам и Сакубаи домой, я попыталась влезть в автобус, но запуталась в сари, так что одна из девадаси просто приподняла меня и затащила внутрь. Я начала было теребить ожерелье, но Сакубаи легонько шлепнула меня по руке и сказала:

– Ты к нему привыкнешь.


Автобус медленно катил вниз по дороге, и Сакубаи протянула мне яблоко и конфету. Я с жадностью сгрызла их – больше я ничего в тот день не ела. Вскоре мы вылезли из автобуса и пересели в повозку.

От нетерпения я места себе не находила и все представляла, как амма с улыбкой стоит на крыльце и ждет меня, здоровая и счастливая. Я представляла, как брошусь ей на шею и повинюсь за то, что уехала, не предупредив ее. Я искренне верила, что Богиня все уладит, самой мне эти простые мечты и желания ни на миг не казались наивными. Я уже повернулась к Сакубаи – собиралась удостовериться, что мои ожидания оправданны и что все будет так, как мне мечтается, – как вдруг повозка повернула совсем не туда, куда надо. Мы направлялись не к нашему дому на окраине, а в соседнюю деревню. Я хотела было сказать об этом Сакубаи, однако она наградила меня таким взглядом, что я промолчала. Значит, так и задумано и Сакубаи знает, куда мы едем, догадалась я.

Я вглядывалась в темноту и вскоре поняла, что эта деревня ничуть не похожа на нашу. Мы подъехали к воротам богатого особняка, где стоявшие у забора привратники остановили нашу повозку и спросили, как нас зовут. Услышав наши имена, они тотчас же распахнули ворота, словно перед долгожданными гостями. Двор был залит желтым светом фонарей, цветы в саду слегка покачивались от легкого ветерка, а пруд посреди сада подернулся рябью. Мы поднялись по каменным ступеням и оказались перед железной дверью, где нас уже дожидался слуга. Эта усадьба была даже больше, чем дом заминдара у нас в деревне. Слуга попросил нас троих подождать в гостиной. Где-то высоко над головой переливалась и сверкала огнями люстра, на стенах висели фотографии, с каждой на нас смотрел холеный раджа со своей женой, а потолок, как мне показалось, был вровень с небесами.

Сакубаи наказала мне вести себя в доме заминдара с достоинством. Как только заминдар войдет, наставляла она, сложи ладони и поприветствуй его, скажи «намаскар».

Мы сидели на корточках на кафельном полу и ждали.

Спустя некоторое время одна из дверей распахнулась и на пороге появился толстый приземистый мужчина, который торжественно, прямо как беременная, нес свой живот. Он махнул рукой Мадам, они вдвоем вышли из залы и зашептались. Голос заминдара звучал непреклонно, Мадам же, похоже, слегка нервничала, но, даже несмотря на это, торговалась просто мастерски. Она просила все больше, а заминдар настаивал на той же цене, что предложил сразу. Впрочем, в тот вечер из их разговора я мало что поняла.

– Я же вам девственницу привезла, – сказала Мадам.

– Она не одна такая…

– Но я прошу совсем немного!

Я попыталась отвлечься, но мысли мои занимала лишь амма. Повернувшись к Сакубаи, я прошептала, что амма наверняка нас уже заждалась.

– Тс-с! – Она сердито посмотрела на меня.

Мадам позвала Сакубаи, и они вдвоем отошли в угол.

– Не знаю… Может, надо подождать, когда она подрастет? – Голос Сакубаи звучал растерянно.

– Сакубаи, если тебе так важны ритуалы, то нам придется ждать еще года два-три. Тебе что, деньги не нужны?

Сакубаи глубоко вздохнула и кивнула, после чего вернулась ко мне и отвела меня в другую комнату.

– Жди здесь, я скоро вернусь, – сказала она.

Мне не хотелось оставаться одной, и я вцепилась в руку Сакубаи, стараясь удержать ее, но бабушка разжала мои пальцы и вышла. Комната была просторной, а в углу возвышалась громоздкая старинная кровать с инкрустированным золотом изголовьем. Присев на кровать, я посмотрела на стоявшие рядом комод и стол, на столе покачивалось зеркало. В сердце закрался страх, и я уже было решила улизнуть, как дверь открылась и в комнату вошел тот низенький мужчина, что беседовал с Мадам. Прикрыв за собой дверь, он остановился и оглядел меня, после чего закурил и, выпуская колечки дыма, двинулся ко мне. Несмотря на страх, я вспомнила наставления Сакубаи, сложила ладони и кивнула, пробормотав:

– Намаскар.

Услышал ли он меня, не знаю, потому что улыбки на его лице так и не появилось.

Он ухватил меня за подбородок, и его сонные глаза принялись буравить мое лицо. А потом он сказал, что обязан это сделать, чтобы Богиня благословила его семью.

Не говоря больше ни слова, он расстегнул рубашку и пояс и, бросая одежду на стул, стал раздеваться. Я забралась под кровать, тщетно стараясь сдержать рыдания. Вскоре он засунул под кровать свои грубые волосатые руки, вытащил меня и швырнул на кровать.

– Слушай, не реви. Тебе только хуже будет, – сказал он.

Я кричала и звала Сакубаи, однако он зажал мне рот ладонью. Сперва я захныкала, но потом затихла, а он, решив, что вырываться я больше не буду, ослабил хватку и вновь сказал, что вынужден так поступить. Повинуясь инстинкту, я метнулась в угол и укрылась под столом, на котором стояло зеркало, умоляя заминдара отпустить меня.

– Меня амма ждет! – повторяла я.

Но он, похоже, меня не слышал. Схватив меня за руку, он рассмеялся:

– Ничего, привыкнешь.

Я попыталась разжать его пальцы, но он с силой потянул меня к себе, обдав запахом чеснока и перегара. Стол покачнулся, следом зашаталось и зеркало, а затем оно упало на пол и разлетелось на миллион осколков, из которых на меня смотрело мое отражение.

Глава 7

Мукта

1988

Я не знала, долго ли плакала, не помнила, долго ли у меня болело там, внизу, и когда эта боль утихнет, я тоже не представляла. Сейчас же я помню лишь, что лицо мое намокло от слез. Я думала, будто случившееся – наказание за то, что я утаила все от аммы.

– Ну будет тебе, – проговорил мужчина, – в первый раз все девочки плачут. – Он надел рубашку и затянул ремень.

Я лежала на кровати, глядя на потолок, такой же голый, как моя кожа. Даже когда мужчина открыл окна и в комнату заглянуло солнце, тепло его лучей не тронуло меня. Мужчина вышел, за дверью его ждала Мадам. Едва заминдар переступил порог, она протянула руку, и он сунул ей несколько банкнот. Она спрятала их и махнула рукой, подзывая Сакубаи. Войдя в комнату, та накрыла меня белой простыней, по которой тут же расплылось кровавое пятно.

– Пойдем, милая моя, – проговорила она несвойственным ей ласковым тоном, – мы все через это прошли. – Она завернула меня в сари. – Сможешь идти?


Я кивнула, и мы медленно двинулись к двери. Кажется, я не знала, что со мной происходит, я словно покинула собственное тело и теперь откуда-то извне наблюдала за его движениями.

Сакубаи подсадила меня в повозку, и мы отправились домой. Я больше не обращала внимания на знакомые дома и не слышала шелеста листвы. Впоследствии я решила, что во время той поездки детство покинуло меня. Мне запомнилось лишь, как телегу затрясло и я проснулась, но потом, видно, снова заснула, потому что в следующий раз меня разбудил чей-то удивительно знакомый голос.

Когда мы въехали на деревенскую площадь, небо заволокло темными тучами. Деревенские жители столпились перед храмом – они глазели на женщину, осыпавшую их проклятьями.

– Мы заживо гнием, а виноваты в этом те из вас, кто принадлежит к высшим кастам! Все вы прикрываетесь ее именем – говорите, что это, мол, богиня Йелламма вас заставляет. Вы и мою дочь погубили!

Амма – это была она. Она стояла перед толпой, ее руки дрожали от слабости, а усталое лицо исказила страдальческая гримаса. Я рванулась было к ней, но Сакубаи остановила меня. Судя по всему, селян такие речи сильно разгневали.

– Кто разрешил тебе так с нами разговаривать? Ты оскорбляешь традиции. Богиня накажет всю нашу деревню! – крикнул кто-то.


По небу прокатились раскаты грома, засверкали молнии. Амма осыпала собравшихся ругательствами, каких я не слышала от нее никогда в жизни. Я видела, как толпу, подобно лесному пожару, охватывала злоба, слышала сердитые голоса, разжигающие гнев зевак.

– Шлюха… какое право ты имеешь оскорблять нас? Богине нельзя перечить…

Один из них поднял руку, и на спину аммы опустилась латхи. В следующую секунду амма уже лежала на земле. Собравшиеся стояли ко мне спиной, я видела лишь их руки, сжимающие латхи, – они поднимались и с глухим стуком опускались. Наверное, я все-таки вырвалась, потому что помню, как расталкивала толпу, пробираясь вперед, и как я увидела ее, лежащую в луже крови. Я подошла и легла рядом. Она посмотрела на меня и, превозмогая боль, улыбнулась и сжала мою руку. С неба закапало. Роняя на наши лица капли дождя, небо оплакивало нас. В эту минуту я поняла, что потеряла амму, что дождь пришел, чтобы забрать ее у меня. Навсегда. Дождь превратился в ливень, стирающий все вокруг. Помню, я смотрела, как дождевая вода мешается с кровью и превращается в красноватый поток. Мои глаза закрылись, и меня окутала тьма.


Открыв глаза, я увидела вентилятор на потолке и желтые светильники на стенах. Я была в деревне, но в чьем-то чужом доме. Тело, покрытое кровоподтеками, пронзала невыносимая боль. Надо мной склонился какой-то старик с кустистыми бровями и маленькими глазками. Озабоченно нахмурившись, он вгляделся в мое лицо, а потом погладил по голове. Его руки, которые жизнь испещрила сеточкой морщин, дрожали.

– Прими вот это лекарство. – Я никак не могла взять в толк, чего он хочет, и ему пришлось повторить это дважды.

Я попыталась соединить обрывки воспоминаний. Вот амма, она лежит на земле в луже крови. Дождь. Я хотела заговорить, рассказать этому старику, что человека, которого я любила больше всех на свете, теперь уже нет, но старик прижал к губам палец:

– Тсс… тсс. Молчи. Я доктор, а докторов надо слушаться.

Я вновь заснула, а когда проснулась, утренние птахи уже разлетелись по гнездам и наступила ночь. За дверью кто-то несколько раз назвал мое имя. Сперва голос звучал где-то далеко, он эхом отскакивал от стен, добираясь до комнаты, где я лежала. Потом послышались шаги и какая-то женщина спокойно и по-матерински заботливо проговорила:

– Ты же сотрудничаешь с той организацией в Бомбее и помогаешь детям. Помоги и ей. Она ребенок. Если ты бросишь ее здесь, то сам знаешь, что ее ждет. Она будет жить, как все эти женщины. Забери ее, умоляю.

Мне представилась пожилая седовласая женщина.

– Но, ааи, куда же мне ее забрать? – пророкотал в ответ мужчина. – В Бомбее я работаю с беспризорниками и сиротами, а у нее есть бабушка. Не могу же я отнять ее у бабушки…

– Послушай, бабушка только испортит ей жизнь. Полицейские собираются арестовать тех, кто убил ее мать и поступил так с девочкой. Но ты и сам знаешь, чем это закончится. В тюрьму они никого не посадят. Деньги здесь решают все проблемы. Так какова же судьба этой девочки? Ты мой сын, и я рассчитываю на твою помощь. Если ты не увезешь ее, помощи ей ждать неоткуда. – Женский голос звучал мягко, но настойчиво.

Мужчина покорно вздохнул.

Шаги стали громче. В комнату кто-то вошел. Пожилая женщина присела ко мне на кровать, заправила мне за ухо выбившуюся прядь волос и ласково улыбнулась.

Я хотела спросить, куда подевалась Сакубаи и почему она не пришла ко мне. Я бы тогда закричала на нее – спросила бы, почему она не спасла амму. Но слова не складывались. Вместо этого я вспомнила вдруг, как амма умирала. Как ее дыхание становилось все слабее и слабее, как она закрыла глаза – медленно, будто не желая уходить. Не желая покидать меня. Она крепко сжимала мою руку, а лицо ее превратилось в одну сплошную кровоточащую рану. Но глаза ее я помнила. И я навсегда запомню страх, который увидела в ее взгляде, страх, что моя жизнь сложится так же, как и ее.

– Ну ладно тебе, перестань. Не бойся. Они тебя не тронут, и бабушка твоя тоже будет держаться подальше. – Женщина вытерла мне слезы.

Она с надеждой взглянула на мужчину, ожидая, видно, что тот скажет что-нибудь, но он лишь беспомощно посмотрел на меня, покачал головой и снова вздохнул.

– Милая моя, ты поедешь вместе с этим сагибом в Бомбей и станешь там жить вместе с его семьей. Во всем его слушайся. Поняла, милая? – спросила она.

Я кивнула.


Перед отъездом я издалека увидела погребальный костер аммы. Языки пламени взмывали прямо в небо, а тело аммы лежало на бревнах. Удивительно – неужели живое когда-то тело и правда превратится в дым, неужели от улыбающегося лица останется только пепел? Жрец прочел мантру, слова которой растворялись в пустоте и улетали вместе с пламенем. Возле костра не было ни души, даже Сакубаи не явилась. Никто не пел поминальных песен и не пришел попрощаться с аммой. Никто, кроме нас с сагибом. Он заплатил жрецу, а потом, когда жрец покинул нас, стоял поодаль и смотрел на огонь. Дождавшись, когда пламя погасло, сагиб отвернулся и зашагал прочь, оставляя позади обугленные останки. Я двинулась следом. В тот момент сагиб и признался, что заплатил Сакубаи и попросил ее оставить меня в покое.

– Так будет лучше, – улыбнулся он.


Моя жизнь круто изменилась, однако первые дни я жила словно в тумане, все вокруг утратило смысл. Я никогда не задавалась вопросом, почему все это случилось именно со мной. У меня не хватало сил даже оплакивать смерть самого близкого мне человека. Я чувствовала себя пустым ведром, брошенным в море и плывущим туда, куда толкают его волны. Как мы добрались из нашей деревни до бомбейского поезда, я не помню. Может, на телеге, а может, на автобусе до станции. От нашей поездки на поезде у меня остались лишь обрывки воспоминаний: вот бегут вдоль поезда лоточники, предлагая пассажирам самосы, чай и холодные напитки, вот ветер обдувает мое лицо, а вот сагиб – его лица я почти не помню, – он угощает меня печеньем и, поправив очки, утыкается в книгу.

Все это произошло в 1988 году, и с тех пор жизнь моя стала меняться. Поезд приехал на бомбейский вокзал и остановился, а я выглянула в окно. Амма столько рассказывала про этот город. Здесь живет мой отец. Мы с сагибом подошли к дверям, но другие пассажиры тоже устремились к выходу и оттеснили нас. Меня это встревожило – толпа на платформе, и столько людей вокруг, некоторые из них спешили на поезд, другие нетерпеливо дожидались следующего поезда. Мне казалось, что все они знали, что произошло со мной в ту ночь в доме заминдара, что они примутся с осуждением качать головой и плеваться. Я представляла их взгляды и сгорала от стыда. Прячась за спиной сагиба, я опустила глаза и уткнулась в узел с одеждой. Однако когда решилась все же поднять голову, то осознала, что прохожим нет до меня никакого дела.

Сагиб приподнял меня и усадил на заднее сиденье такси, и тело мое вдруг заполнила ужасающая пустота, тут же сменившаяся паникой: за окном замелькал город – гудели автобусы, ревели машины, попрошайки стучались в стекло. От этого мельтешения мне хотелось закричать, выплеснуть ужас, но я заставила себя сидеть тихо. Такси остановилось перед огромным домом, и привратник бросился открывать нам ворота. Я едва дышала, так что сагиб взял меня за руку и почти втащил в двери, в мир, где моя жизнь изменилась навсегда.

Глава 8

Тара

2004

Тем утром в полиции инспектор Правин Годболе сказал мне, что Мукту продали в услужение в состоятельную семью и что с тех пор она живет у них в рабстве. Я представила, как Мукта, съежившись, сидит в углу, вздрагивая от прикосновений и надеясь, что кто-нибудь спасет ее.

– Это она, – с уверенностью заявил он, – у нее зеленые глаза, как у девочки на вашей фотографии. К нам обратились из благотворительной организации и попросили провести обыск в этой квартире и спасти девушку. Мне сказали, что ее зовут Мукта, а семья эта жила на той же улице, где находится ваша квартира. Какой, напомните, у вас адрес? – Он открыл папку и прочитал вслух: – «Жилищный кооператив Виджайя». Ну да, вот он.

– Вы уверены? – спросила я.

– Разумеется, – ответил он. – Там уже наши люди.

Меня же не оставляли сомнения. Неужели отыскать человека спустя одиннадцать лет действительно так легко? «Может, мне просто повезло?» – говорила я себе.


Я ехала в полицейском джипе в район, где никогда прежде не бывала. Джип мчался по узким переулкам, резко поворачивал, лишь чудом не сбивая пешеходов, едва успевающих отскочить в сторону. Когда мы наконец доехали, меня почти укачало.

– Это здесь. – Инспектор Годболе махнул водителю рукой, джип пристроился за другой машиной и остановился на небольшой парковке перед жилым комплексом.

Позади засигналил огромный грузовик. Инспектор открыл дверцу и вышел из машины.

– Ждите здесь, – сказал он мне, словно обращаясь к ребенку.

Глядя, как он бежит вверх по ступенькам, я захотела выскочить и рвануться следом за ним – добежать до квартиры, постучаться и позвать Мукту. Она узнает меня, я обниму ее, увезу домой и расскажу, как сожалею обо всем, что произошло. Во мне жила надежда.

Сверху послышались крики и плач. Полицейские вывели из квартиры мужчину в наручниках и потащили его к джипу.

– Я ей ничего не сделал! – повторял арестованный. Одеться он не успел, так что ничего, кроме нижнего белья, на нем не было.

Следующей инспектор Годболе вытолкнул из квартиры девушку. Спускаясь по лестнице, она дрожала и ежилась. На лбу у нее зияла глубокая рана, под глазом виднелся синяк, а на правой щеке алел кровоподтек.

– Мукта?! – закричала я.

Девушка на секунду задержала на мне взгляд, но тут же отвела глаза. Она была зеленоглазой. Я пошла к ней навстречу.

– Мукта? – повторила я и взяла ее за руку. Она вырвала руку.

– Я не Мукта. И не лезь не в свое дело, – прошипела она и залезла в полицейскую машину. Девушка была совсем молодой, почти подростком. Это была не Мукта.

– Она сказала, что ее зовут не Мукта.

Инспектор пожал плечами, словно и так уже знал об этом.

– И ей всего лет восемнадцать. А Мукте, когда ее похитили, было пятнадцать. Значит, сейчас ей двадцать шесть. Я же говорила… Я, наверное, как-то неясно выразилась…

– Мадам, послушайте… Даже одну девушку спасти нелегко. Вы же видели, какую работу нам пришлось проделать сегодня. И таких случаев много. Вы приехали из Америки и, возможно, не понимаете, что тем, кто согласится искать эту девушку… как уж там ее зовут… Мукту… полагается вознаграждение.

Он выжидающе посмотрел на меня и кашлянул. Другие полицейские терпеливо ждали в машине.

– Так что скажете, мадам? – Его глаза алчно заблестели.

Я глубоко вздохнула. Значит, все, что произошло сегодня утром, было проделано только ради того, чтобы заставить меня раскошелиться. А девушка в джипе? Если бы не мои поиски, ее вообще вряд ли спасли бы. А может, они просто-напросто все подстроили? Заплатили этой девушке и разыграли спектакль, чтобы я согласилась на взятку. Можно отказаться и не платить ему, и тогда мне никогда не отыскать Мукту. Нет, так не пойдет. Со вздохом положив в конверт несколько тысячных купюр, я протянула его инспектору.

– Постарайтесь помочь мне.

– Хорошо. – Он кивнул и пошел к машине.

Я поймала такси. Оглянувшись, я увидела, что девушка по-прежнему смотрит на меня, и вспомнила себя восьмилетнюю, когда в нашей жизни появилась та зеленоглазая девочка.


Все эти годы я нередко вспоминала тот день, когда впервые увидела Мукту. Это произошло в 1988-м, в том году мне исполнилось восемь. Солнце едва начало клониться к закату. Было воскресенье, и мы ждали папу, уехавшего на выходные в свою родную деревню. Мы с соседскими мальчишками играли в крикет, но игра меня не занимала – я то и дело поглядывала на ворота, надеясь первой увидеть папу.

Он часто ездил в заграничные командировки и привозил мне подарки, которыми я очень дорожила, но вовсе не оттого что их привезли из дальних стран, а потому что подарил их мне мой папа. Работа и заботы не мешали ему думать обо мне, и для меня это значило немало. Может статься, папе казалось, что предвкушение подарка немного разбавит горечь моей тоски, но даже подарки не утешали меня. Когда папа уезжал, я каждый день просыпалась с единственным желанием – увидеть его лицо, забраться к нему на колени и послушать, как он вслух читает мне стихи. На этот раз он поехал в деревню навестить родителей и обещал, по своему обыкновению, вернуться с подарком.


Увидев, как привратник открывает ворота, я забыла об игре и со всех ног бросилась к папе. Девочку у него за спиной я не заметила.

Папа взял меня на руки и чмокнул в лоб.

– Что ты привез мне из деревни? – спросила я.

– Сегодня ничего, Тара.

Голос его звучал устало. Он даже не пообещал привезти мне что-нибудь в следующий раз и за то, что вернулся с пустыми руками, тоже не извинился. Мысли его были заняты чем-то другим, а меж бровей пролегла морщинка. Хотя на меня это было и непохоже, донимать его расспросами я не стала и допытываться, почему он без подарка, – тоже. Вместо этого я обняла его за шею, и он понес меня домой. Именно в этот момент я и заметила щупленькую девочку с узелком в руках и серьезным личиком. В тот вечер она стала частью нашей жизни… Помню, как лучи заходящего солнца золотили ее фигурку, как болтались из стороны в сторону ее тоненькие косички с красными ленточками и как переливались бриллиантовым блеском ее зеленые глаза. Она беспомощно посмотрела на меня и отвела взгляд.

Кумушки, что присматривали за игравшими на площадке детьми, зашушукались. Медленно переставляя ноги, девочка поднялась следом за нами по лестнице. И вот она уже стоит посреди нашей гостиной.

– Кто это? – Ааи вышла из кухни и с ног до головы оглядела девочку. Та отступила, а на глаза у нее навернулись слезы.

– Она поживет у нас какое-то время, ладно? – сказал папа. – А потом я пристрою ее в приют.

– Как тебя зовут? – спросила ааи девочку.

Но девочка, едва сдерживая слезы, лишь смотрела вниз, себе под ноги. Ааи задала ей еще несколько вопросов, но девочка молчала, только иногда кивая или качая головой. Мне показалось, что она шевелит губами, но я ни звука не услышала.

– Она вообще говорить не умеет? Она что, немая? – спросила ааи папу. – Как ее зовут?

– Ее зовут Мукта. Она просто не привыкла к городу. Ничего, пусть привыкает. – Папа уселся на диван и развернул газету.

– Надеюсь, она недолго будет привыкать. – Ааи вздохнула и пробормотала еще что-то, подталкивая девочку в сторону кухни.

– Давай поселим ее в кладовой? Ты же на прошлых выходных там прибралась? Пусть у нее будет своя комната.

– Ты что, серьезно? – удивилась ааи.

– Ну да. Собственная комната – это здорово!

– Поселить ее в кладовой? – переспросила ааи.

Папа кивнул, и ааи опять вздохнула, на этот раз громче.

– Можешь жить вот тут, – сказала она девочке.

Вот так Мукта и поселилась в нашей маленькой квартире, в крохотной каморке.

Наша квартира была не так просторна, как другие в этом комплексе. Помимо гостиной и кухни там еще было две спальни, одна из которых принадлежала моим родителям, а другая, рядом с кладовкой, – мне. Поначалу если у нас с новой девочкой и было что-то общее, то это стена между нашими комнатами. Я слышала, как по ночам она плачет, ее рыдания то стихали, то становились громче. Время от времени я вылезала из постели и подходила к двери кладовой, но так и не решилась постучаться и предложить помощь. Вместо этого я сказала папе, что по ночам девочка плачет. Он потрепал меня по щеке.

– Ничего, не волнуйся. Тут все новое, и ей не по себе. Не страшно, она привыкнет.

Помочь я ничем не могла, но подумала, что, возможно, девочка плачет, потому что ей не нравится ее новая комната – тесная, темная и мрачная, с облупленной краской на стенах, мне она казалась пещерой какого-то чудовища. Если память мне не изменяет, то солнца в этой комнате почти не бывало, хотя по ночам луна изредка заглядывала туда.

Шли дни, мы мало-помалу привыкали, ее приглушенные рыдания и сдавленные всхлипы постепенно слились с другими повседневными звуками – шумом машин, стрекотанием сверчков и далеким собачьим лаем. Девочка еще долго ни слова не говорила, и соседи, окликая ее, бормотали под нос что-то странное. Возможно, наша собственная жизнь – тихая и уютная – мешала нам разглядеть печаль в ее глазах.


Ааи сделала попытку обучить девочку некоторым домашним премудростям – готовить еду и мыть посуду, подметать и мыть полы, стирать одежду и развешивать ее, – но девочка оказалась неуклюжей, все валилось у нее из рук. От малейшего стука она вздрагивала, а стоило ааи слегка пожурить ее, как на глазах у нее выступали слезы. Вскоре ее беззвучные ночные рыдания сменились воплями. Помню, как-то раз в родительской спальне зажегся свет, после чего кто-то прошагал мимо моей комнаты в кладовку. Вскочив с кровати, я бросилась следом и увидела, что Мукта скрючилась на полу, а папа брызжет ей в лицо водой. Когда кошмары отступили и Мукта проснулась, она забилась в угол, лихорадочно оглядываясь вокруг, словно искала что-то.

В одну из таких ночей нас поднял с постелей стук в дверь. На улице дул ветер, и, когда папа отворил дверь, нас обдало холодом. Выглянув из-за папиной спины, я увидела рассерженных соседей. Один из них, лысый мужчина с редкими кустиками волос на плешивой голове и заспанными глазками, сказал – впрочем, довольно вежливо, – что своими криками и стонами девочка накликает на наш дом зло.

– И вообще, – добавил он, – она же немая. Как тогда ей удается кричать?

Стоявшая рядом с ним женщина перекрестилась и предположила, что девочка одержима дьяволом. На это папа рассмеялся и ответил, что дьявола не существует, а если даже кто-то рыдает и стонет, то ничего страшного в этом нет. Сперва все они разговаривали с папой почтительно, вполголоса, но затем один из соседей вдруг громко выпалил:

– Сделайте с ней что-нибудь. Сколько можно будить нас посреди ночи?

Это придало храбрости всем остальным.

– Нам завтра с утра на работу!

– Точно. Она же не в себе, ее лечить надо. С таким ребенком нам покоя не будет.

– Сводите ее к целителю, что сидит возле храма, – посоветовала одна из женщин, – я слыхала, ему достаточно дотронуться до человека – и все недуги как рукой снимет.

– Я не собираюсь таскать ее по всяким шарлатанам, – твердо ответил папа. – Просто ей здесь не по себе – и в городе, и в этом доме. Но она привыкнет.

На минуту собравшиеся умолкли, но потом кто-то снова заворчал, и все опять раскипятились. Из своей квартиры вышел разбуженный дядя Анупам.

– Что случилось? – спросил он, протирая глаза. Кто-то из соседей шепнул ему, дядя Анупам похлопал того по плечу и ответил: – Ладно, приятель, разберемся. А сейчас спать пора. – Он взмахнул рукой, и соседи начали разбредаться по квартирам.

Когда все разошлись, папа с дядей Анупамом еще долго стояли на балконе и обсуждали случившееся.

– Может, и правда сводить ее к доктору, – вздохнул папа.

Обращался ли папа в больницу – не знаю, но я не видела, чтобы он повел Мукту к врачу.


– Эта девочка не нашего круга, – напоминала мне ааи каждый вечер, укладывая меня спать, – твой папа вбил себе в голову всякие странные идеи о равенстве, но в обществе все по-другому. И нам не следует забывать о своем месте.

В то время я всегда выполняла папины просьбы. Каждый раз, приводя домой бездомного ребенка, папа отводил меня в сторону и говорил:

– Будь с ним доброй. Перед Господом все мы равны.

То же самое он сказал, когда у нас поселилась Мукта.


Ааи появление Мукты встревожило, а во мне девочка пробудила немалое любопытство. Мне ужасно хотелось расспросить ее о моих бабушке и дедушке, ведь родом-то она была из той же деревни, что и папа. Как-то среди дня я вошла на залитую солнцем кухню, где Мукта нарезала овощи. Я подошла к ней, обдумывая, как правильнее задать вопрос, и остановилась возле раковины, выжидая, когда Мукта поднимет голову и посмотрит на меня. Не дождавшись, я спросила:

– А в твоей родной деревне хорошо было? Ты не скучаешь?

Она действительно подняла голову и посмотрела на меня, но так, словно мои слова причиняли ей боль, а затем продолжила резать овощи. Лишь царапанье ножа о деревянную доску нарушало тишину между нами.

– Я просто хотела узнать про деревню, только и всего. Но если тебе не хочется рассказывать… – Не договорив, я пожала плечами. Предложение повисло в воздухе, как и моя обида. Я направилась к двери, но подумала, что папа наверняка захотел бы, чтобы я поступила иначе. Поэтому я повернулась и сказала: – Мы с Навином и другими мальчишками пойдем на площадку. Если захочешь, приходи с нами играть.

Она изумленно взглянула на меня. Я ожидала увидеть на ее лице улыбку, но зря, и решила, что Господь, отправляя Мукту в этот мир, не научил ее улыбаться.

Глава 9

Мукта

1988

В деревне неподалеку от нашего дома рос священный баньян. Под ним амма молилась – обходя вокруг, она обвязывала толстый ствол ниткой в надежде, что ее мечты сбудутся. Я смотрела, как нитка обвивается вокруг дерева. Сухие листья опадали, а позже ветер уносил их прочь. Я часто представляла, каково это – быть листком. Как ветер против твоей воли отрывает тебя от родного дерева и несет к чужому порогу, но куда – ты сам не знаешь. Вот и я сейчас в огромном городе, среди чужих людей, далеко от моего единственного дома. Вы, наверное, спросите, почему я не сбежала, почему я покорно летела туда, куда нес меня ветер. Но бежать мне было просто некуда. Говоря по правде, такая идея мне и в голову не приходила. Первые дни в Бомбее я прожила словно в тумане.

В день, когда сагиб привез меня к себе домой, на нас вдруг внезапно, словно порыв ветра, налетела девочка. Так я впервые увидела Тару, дочку сагиба. Они с отцом обнялись, а лицо ее светилось от радости. Отец поднял ее и поцеловал в лоб, и сердце мое сдавила зависть. Глаза у нее были добрыми, как у сагиба, и она улыбнулась мне, словно подружке. Тара была на пару лет младше меня и обожала отца – это каждому было ясно. Видя их вместе, я, сама того не желая, пыталась представить, каково это – когда у тебя есть папа, который тебя так любит.

Я вошла в их квартиру, успокаивая себя, что Сакубаи тут нет, поэтому ныть и ворчать никто не будет, но эти уговоры не смогли заполнить ужасающую пустоту у меня внутри.

– Как тебя зовут? – спросила мама Тары.

Перед глазами у меня вдруг появилось лицо аммы, а по щекам потекли слезы.

Кажется, мама Тары засыпала меня вопросами, я силилась ответить, но, к собственному изумлению, не слышала своего голоса. Впервые после смерти аммы я открыла рот, попыталась заговорить и поняла, что язык, как и сердце, обладает способностью иссушаться.

Вспоминая то время, я не могу с уверенностью сказать, что голос действительно меня покинул. Возможно, мне просто не хотелось разговаривать. Порой слова притупляют боль, разрушают печаль в наших сердцах. Да и заговори я – о чем мне было рассказывать? В тот день воспоминания будто подернулись дымкой. Помню, как, поселившись вместе с этой семьей, я осваивала кухонные премудрости, все вокруг спрашивали, почему я молчу, а я чувствовала себя потерянной: мне казалось, будто всего этого на самом деле не происходит. Иногда, глядя на себя в зеркало, я принималась ощупывать свое лицо – хотела убедиться, что это и правда я.


Мама Тары, худощавая и миловидная женщина с медовой кожей, носила паллу от сари как вуаль и прикрывала им лицо каждый раз, когда в квартире появлялся мужчина. Прилежная жена, она никогда не повышала на мужа голос. Хоть я и молчала, мне велели называть ее «мемсагиб». Выполненную мною работу она оценивала крайне придирчиво, и за малейшую оплошность мне приходилось расплачиваться. Плохо отстиранное пятно на одежде стоило мне еще двух часов стирки, а если на вымытой посуде обнаруживался налет, то потом в наказание я часами натирала кафель в ванной. Впрочем, работа меня не раздражала – она отгоняла тягостные образы прошлого, особенно воспоминания о той ночи. Каждое утро мама Тары просила меня проводить ее дочь в школу и донести ее рюкзак.

В городе жизнь была устроена совсем не так, как в моих родных местах. Чего стоят одни лампочки, зажигавшиеся по вечерам. А еще на потолке размахивали лопастями похожие на призраков вентиляторы. В доме имелась электрическая мясорубка, такая шумная, что когда мемсагиб решила научить меня ею пользоваться, я выскочила из кухни и спряталась за дверью. Испугалась я ужасно, а мемсагиб тогда смеялась до слез. Лишь когда она несколько раз повторила, что мясорубка ничего дурного мне не сделает, я вылезла из укрытия. В такие моменты в голове у меня звучал голос Сакубаи, бубнивший про коварных демонов, захвативших эту квартиру.

С самого начала я чувствовала, что от сагиба словно веет теплом. Таких людей, как он, я еще не встречала. Он был немногословен, но когда говорил, то слушали его все. А еще там была Тара – полная задора и удивительной силы, которая позволяла ей не бояться, кто бы ни встал у нее на пути. Однажды я наблюдала из окна, как на площадке Тара играет с мальчишками в шарики. Одного из мальчиков она обыграла, и он крикнул:

– Да она мухлюет!

Тара замахнулась было на него, но Навин схватил ее за руку, повернулся к мальчику и сказал:

– Ты здесь новенький и ее вообще не знаешь.

– Да у нее зубы торчат и волосы короткие! Мама говорит, хорошие девочки так не выглядят.

– Тогда не смотри на меня, – заявила Тара и отвесила ему оплеуху.

О, вот это была сцена! Вот это храбрость! В ту ночь я все размышляла, хватило бы у меня смелости поступить так же. Конечно же, у меня не было и капли ее мужества. В деревне, когда местные злословили про амму или меня, я и рта открыть не смела.

Порой мне нравилось, что Тара вновь и вновь делала попытку со мной заговорить, я даже ждала этого.

Время от времени она подходила ко мне сзади и легонько трогала за плечо, а когда я оборачивалась, Тара убегала и пряталась за дверью, выглядывая оттуда и улыбаясь. Знаю, ей хотелось разговорить меня, хотелось, чтобы я улыбнулась. Обычно люди вокруг либо просили меня сделать что-нибудь, либо говорили обо мне так, будто я невидимка, а этой девочке, в отличие от всех остальных, хотелось со мной подружиться.

Мемсагиб одергивала ее, убеждала, что дружить с такими, как я, нельзя, но Тару это не останавливало. Она атаковала меня вопросами, без устали, докапываясь до ответов. И иногда я жалела, что не могу говорить, иначе непременно сказала бы ей, что разговаривать с такими, как я, нельзя.


Кажется, я все же не совсем верно описала характер Тары. Она была невероятно упорная, и, я уверена, если уж что-то взбрело ей в голову, она ни за что не отступится.

Однажды, когда я прожила с ними в Бомбее уже два года, она принялась расспрашивать меня о моем отце и не отставала до тех пор, пока я не призналась, что он тоже живет в Бомбее. Ведь как ни крути, так оно и было. Мы тогда как раз возвращались из школы, и Тара, не дойдя до дома, направилась прямиком в полицейский участок, хоть я и тянула ее назад, уговаривая бросить эту затею. Инспектор, к которому Тара подошла, улыбнулся – неожиданный визит явно забавлял его.

– Чем могу быть полезен? – спросил он.

– Она ищет своего отца, – Тара ткнула в меня пальцем, но я лишь молча сидела рядом, положив на колени ее рюкзак и разинув рот от изумления.

Инспектор угостил нас лимонадом и позвонил сагибу, и вскоре тот забрал нас домой, твердя по дороге, что Тара поступила глупо. Эта история навсегда осталась в моей памяти. И ведь Таре тогда было всего десять! Такой отваги во мне нет даже сейчас.


Окружающим я доставляла немало хлопот. Соседи то и дело жаловались на меня, утверждая, будто по ночам я плачу и мешаю им спать. Однако это получалось не нарочно, и, как я ни силилась, положить этому конец у меня не выходило. Сейчас, вспоминая те дни, я не могу определить, кого я оплакивала – мою погибшую маму или того ребенка, каким мне уже никогда не суждено было стать. Впрочем, тогда я об этом не размышляла, решив, что плачу только о нем – о моем отце. Я питала тщетную надежду, что мои рыдания облетят этот бескрайний город и дойдут до его ушей. Иначе почему мой плач был таким громким, что будил даже соседей?

Когда сагиб сказал, что отведет меня к врачу, мемсагиб не обрадовалась, и в то утро мне еще предстояло на своей шкуре почувствовать ее гнев. Я вытирала стаканы и нечаянно выронила один, он разбился. Мемсагиб, мывшая стеклянный поднос, отложила его в сторону, уперлась ладонями в мойку и глубоко вздохнула. Потом повернулась и нагнулась ко мне. В ее глазах сверкала ярость. Я думала, меня ждет выволочка за то, что я такая неуклюжая, но мемсагиб сказала:

– Мне известно, кто ты такая. Я выросла в той же деревне и все знаю про тебя и твою гнусную мать. Обманывать – это у тебя в крови. Но меня не проведешь.

Когда я поняла, что ей все про меня известно, меня захлестнул стыд. Впоследствии я старалась не отвлекаться и выполнять работу как можно тщательнее. Я надеялась, что мемсагиб больше никому не расскажет о том, что со мной случилось. Но сколько я ни трудилась, мое усердие ее не трогало, и следующие два дня мемсагиб выбрасывала объедки от ужина в мусорное ведро, оставляя меня голодной. Должна признать, порой я считала, что она права – лучшего обращения я не заслуживала, а теплота, с которой относились ко мне Тара и ее отец, вгоняла меня в ступор.


На следующий день я мыла после обеда посуду, представляя, как мы с аммой гуляем по узким деревенским улицам, а по ветвям деревьев неподалеку прыгают воробьи. К действительности меня вернул громкий голос сидевшего в гостиной сагиба. Он говорил Таре, что собирается в библиотеку – хочет поискать книгу, которую давно задумал прочесть. По-моему, на самом деле слова его были адресованы мемсагиб, которая хлопотала рядом со мной на кухне. В те дни, желая что-то сказать друг дружке, они обращались к Таре. Причиной этого, как я подозревала, стало намерение сагиба показать меня врачу, хотя мемсагиб, кажется, почти убедила его в том, что никакой врач мне не нужен.

Я слышала, как Тара принялась упрашивать сагиба взять ее с собой, совсем как я прежде упрашивала амму. Но чего я никак не ожидала, так это того, что сагиб заглянет в кухню и предложит мне поехать с ними. Я ошеломленно посмотрела на него, а потом перевела взгляд на мемсагиб – убедиться, что она не против. Стоя возле плиты, она нареза́ла имбирь и сейчас подняла голову, но на меня едва взглянула.

– Не бойся, мемсагиб не рассердится, – сказал сагиб, и я, оставив грязные тарелки в мойке, вытерла руки висевшим у меня на плече полотенцем и выскочила из кухни. Нож в руках мемсагиб громче застучал по доске.


Навин тоже собрался поехать с нами, но тут его отец оторвался от газеты и, нахмурившись, спросил:

– А музыка?

И Навин уныло поплелся домой.

Сперва мы немного прошлись по соседней улице, вдоль которой, как я уже рассказывала, тянулись ряды магазинчиков. Тара бежала впереди и тянула отца за руку, некоторые лавочники высовывались на улицу и приветствовали сагиба, а тот кивал им в ответ. Прежде я бы умерла от страха, но сегодня меня занимали лишь мысли об отце. Я видела его в каждом прохожем, представляла, что однажды он заметит меня, узнает и позовет, как прежде амма: «Мукта, доченька, иди сюда!» Я цеплялась за эту призрачную надежду, словно паук за разорванную паутину.

В тот сонный полдень мы не сразу поймали такси, а когда уселись в него, Тара показывала на мелькавшие за окном храмы, море, сады и без умолку болтала, так что я будто смотрела на все вокруг ее глазами. Волны на море больше не пугали меня – теперь я слышала в них музыку. И толпы я перестала бояться – у людей на улице и без меня хлопот хватало. Когда Тара заговорила о своей маме, я представила, как мы с аммой гуляем по саду, мимо которого только что проехали. В тот день я осознала, что благодаря Таре уверенности у меня прибавилось.

Когда такси остановилось, Тара распахнула дверцу, и за ней открылся мир, какого я никогда еще не видела. Тара сказала, что это Азиатская библиотека. Что такое библиотека, я не знала, но когда надо мною выросло огромное здание с лестницами, я поняла, что это храм, книжный храм с белыми стенами, необозримый в своем величии. Замерев у подножия лестницы, я оглядывала здание и думала: нет, должно быть, глаза меня обманывают! Тара взяла меня за руку и потянула к лестнице, а я, пораженная теплотой ее внезапного прикосновения, последовала за ней.

Воздух внутри оказался спертым, но мне было все равно. Пожилые люди вокруг читали газеты, а винтовая лестница вела наверх, к другим книгам. Разглядывая книги, я пыталась осознать всю значимость собранных в них сокровищ – знаний. Как мне хотелось прикоснуться к этим мыслям! Я открыла книгу и погладила пальцами буквы, удивляясь власти слов, заставивших людей выстроить ради них целый храм. Сагиб показывал Таре мраморные статуи и рассказывал о редких золотых монетах, принадлежавших императору Акбару, но слушала я невнимательно. В моем сердце пробудилось желание читать, совсем как в тот день, когда мы с аммой шли по деревне и она в первый раз показала мне деревенскую школу. Мне довелось прикоснуться к величию этого места, и я не могла поверить своему счастью.

Когда мы вышли из библиотеки, к входу подъехал автобус, из которого высыпали туристы с фотоаппаратами. Они принялись позировать на ступеньках, и Таре тоже захотелось сфотографироваться. Услышав ее просьбу, один из туристов предложил сагибу сфотографировать нас.

– А фотографии и негатив я вам пришлю, – пообещал он.


Тара встала перед входом в библиотеку и настояла на том, чтобы я сфотографировалась рядом с ней. На этом снимке мы стоим рядом, одной рукой Тара обнимает меня за плечи, а позади высятся восемь массивных колонн. Спустя некоторое время мы получили по почте конверт с двумя одинаковыми фотографиями и негативом. Одну из фотографий Тара отдала мне, и я спрятала ее в тайнике за кафельной плиткой на кухне.

В такси по пути домой сагиб спросил Тару:

– Ну что, хочешь побыстрее пойти в школу?

Она скорчила рожицу, пожала плечами и вдруг ни с того ни с сего показала на меня и выпалила:

– Папа, а она тоже пойдет в школу?

Я озадаченно уставилась на нее, а сагиб повернулся и посмотрел на меня.

– А сама-то что скажешь? Тебе ведь хочется учиться, верно?

Не успев до конца переварить эту идею, я увидела в глазах сагиба свое отражение – и у меня будто выросли крылья.

Глава 10

Тара

1988–1992

Помню, что в ту ночь родители поссорились – это была одна из их первых стычек. Я лежала в постели, прислушиваясь к голосам за стеной. Где-то вдалеке квакала лягушка, под окнами внизу проезжали машины, но я старалась разобрать, о чем говорят родители.

– За что ты так со мной? Предложить такому ребенку учиться – да как тебе в голову пришло? – всхлипывала ааи.

– Тсс, тихо, – сказал папа, – а то соседи тоже будут в курсе.

– Это потому что я не родила тебе сына, да?

– С тем, что сына у нас нет, это никак не связано. А вот право на образование, по-моему, имеет каждый. И если уж она тут живет, почему бы ей не разрешить учиться?

– Наше общество воспринимает все иначе. Она не наша дочь. Тогда почему мы должны платить за ее учебу? Что в ней такого особенного? Почему ты не отдашь ее в приют? Почему она живет с нами?

– Я… мне… мне кажется, мы ей нужны. Мы нужны ей, – повторил папа.

– Мы поселили у себя в доме ребенка из низшей касты – да ведь надо мной все подруги будут смеяться.

– Если им что-то непонятно, это их проблемы. Ты вышла за меня замуж, потому что мои идеи тебе нравились, помнишь? Или забыла? И кстати, мне кажется, ты ее чересчур загружаешь. Ты…

– Это мой отец – его проклятие. В тот день, когда я решила сбежать с тобой, я обрекла себя на погибель! Как же ты можешь?..

Дальше я не слушала. Их голоса впустили в мое сердце страх, а в горле рос горячий комок сомнений. Прежде я еще никогда не видела, чтобы родители ссорились, и я не могла понять, куда подевались папино спокойствие и сдержанность ааи.

Виноватой в случившемся я считала себя.

Я спросила про школу для Мукты неожиданно для себя самой. Вопрос мой был глупым, ведь никто из детей, которых папа приводил в наш дом, не ходил в школу, и задумайся я хоть на миг, то вспомнила бы об этом. Все они сидели дома и отрабатывали за постой. Но сказанного не воротишь.

Я вылезла из кровати и поплелась в гостиную, к окну, в надежде, что созерцание ясного лунного покоя умиротворит родителей. Не знаю зачем, но я подошла к входу в кладовку и замерла у порога, где раньше была дверь. Странная девочка смотрела в окно и вытирала слезы.

– Почему ты плачешь? – прошептала я через разделявший нас порог.

Она посмотрела на меня и перевела взгляд на небо. Я решила, что она меня не слышит, и повторила вопрос чуть громче. Не дождавшись ответа, я перешагнула через порог и вошла в темную кладовку. Так я, сама того не осознавая, впервые оказалась в ее мире, там, куда моя нога прежде ни разу не ступала. Помню, каким затхлым и спертым был там воздух, с какой надеждой она, прислонившись к стене и подтянув колени к груди, смотрела в окно. Я села рядом, хоть и понимала, что если бы ааи увидела меня сейчас, то наверняка отругала бы и сказала: «Никогда не садись рядом с такими детьми!»


Но какое же это облегчение, когда в моменты смятения чувствуешь, что ты не один. Мы молчали, так что тишину нарушали лишь стрекот сверчков, шум машин где-то вдали и приглушенные всхлипы Мукты.


Я помню, что изо всех сил старалась следовать папиным наставлениям и быть с Муктой доброй. Вот только не уверена, что это всегда получалось. Сейчас многое уже забылось. Я не помню, когда именно она начала говорить, когда мы подружились или когда связь между нами стала такой тесной. По-моему, ааи так и не смягчилась к ней, хотя мне хотелось бы думать иначе. Что мне по-настоящему запомнилось – это наши общие моменты, например, дождливый день в 1989 году, когда мы шли в школу.

Мукта, как обычно, провожала меня и несла мой рюкзак, а я рассказывала ей, что папа обожает дождь.

– Ааи говорит, папе надо было стать поэтом, потому что однажды папа сказал… – Я принялась декламировать: – Когда первые капли дождя падают на землю, воздух наполняется ароматом, подобным…


Я вдруг поняла, что рядом никого нет, и обернулась, но Мукта исчезла. Я бросилась назад и увидела ее посреди улицы – подняв голову, она в ужасе смотрела на небо. Из сгущающихся туч доносились раскаты грома.

– Ты что? Мы же в школу опоздаем.

Но она не отрывала взгляда от небес. Полил дождь, струи с такой яростью обрушивались на землю, что прохожие попрятались в магазинчиках и под брезентовыми крышами лотков.

– Бежим туда! – Я показала на один из магазинчиков, но Мукта словно приросла к асфальту. Она дрожала, по щекам текли слезы, а мой рюкзак Мукта крепко прижимала к груди. Я дернула ее за руку: – Ну пошли же! – Но Мукта на меня даже не взглянула.

Дождь превратился в ливень, а языки молнии в небе окончательно распугали прохожих. Я уже насквозь вымокла и жутко злилась – пригрозила даже, что пожалуюсь ааи. Больше я ничего сказать не успела, потому что Мукта бросила мой рюкзак и побежала прочь.

– Мукта! – крикнула я вслед, но ее фигурка исчезла за стеной дождя.

Я подняла рюкзак и бросилась следом. Высматривая Мукту, я вглядывалась в заливаемые дождем улицы и наконец нашла ее. Я подошла поближе и увидела, что она сидит у опущенных жалюзи давно закрытого магазинчика. Я встала рядом. Навес представлял собой тонкий лист шифера, но этого хватало, чтобы защитить нас от дождя.

Она сидела, подтянув колени к груди и раскачиваясь назад и вперед, и я присела рядом, глядя на людей, ищущих любое укрытие, лишь бы как-то спрятаться от стихии.

– Ты как? – спросила я.

– Амма умерла… – прошептала Мукта, глядя в небо. – Амма умерла под дождем. Они избили ее и бросили умирать…

Мне вдруг захотелось, чтобы папа оказался рядом. Он бы знал, что сказать.

– Она долго болела, и я думала… Я думала, она выздоровеет, но… – Мукта заплакала, и слова смешались со слезами.

Я обняла ее за плечи, и мы прижались друг к дружке. В ту секунду я забыла, что это всего лишь очередная бездомная девочка, которую папа привел к нам домой. Мы были просто двое детей, которые сидели на крыльце и смотрели, как дождь размывает дорожную грязь. Когда ливень стих, а небо прояснилось, люди вышли из укрытий и заспешили по делам. Я по-прежнему обнимала Мукту в надежде, что мое тепло уймет ее боль.


Нас сближала каждая проведенная вместе минута. Помню, мне было одиннадцать, когда она впервые попросила научить ее читать. От удивления я расхохоталась, но она не отставала и изо дня в день повторяла просьбу, поэтому я решила, что покажу ей несколько букв и этим ограничусь. В конце концов, таких девочек редко занимает чтение. Однако ее страсть к знаниям была беспредельной – какой я не встречала ни у кого из моих знакомых или одноклассников. Казалось, эту жажду ничем не утолить. Когда я принесла Мукте букварь, то думала, что это занятие ей быстро наскучит и она поймет, что чтение не для нее. Мукта же немало удивила меня: через год, а может, и раньше она уже бегло читала. Когда ааи поблизости не было, она брала книги из нашей домашней библиотеки, а я приносила ей книги из школьной. Я часто недоумевала, что ее так занимает в книгах, и однажды даже спросила:

– Что ты в них такого находишь?

Она закрыла книгу, которую читала, немного подумала и ответила:

– Там лучше, чем в нашем мире.

Я покачала головой:

– Ты совсем спятила.


Когда я думаю о детстве, в памяти всплывают самые разные картины. Я разговариваю с Муктой, а та хлопочет по хозяйству. Мы в обнимку сидим на террасе и обсуждаем книги, потому что это нравится ей, и спорт, потому что это – моя любимая тема. Мы идем в школу или возвращаемся с базара. Мы сидим на скамейке в парке и уплетаем мороженое. Таких сценок не счесть, и я так часто вспоминаю все те моменты – когда мы были вместе.

Глава 11

Мукта

1988–1992

Знаете, когда у тебя появляется настоящий друг, где-то внутри тебя внезапно рождается радость – ведь ты наконец нашел того, кого искал, и надеешься, что он будет рядом всю жизнь. Таре стоило лишь попросить, и я была готова на все ради нее. По утрам она улыбалась мне, и я чувствовала, что кому-то в этом мире я небезразлична. Будила Тару мемсагиб, и она же расчесывала ей волосы, но зато во время завтрака вокруг нее хлопотала я и всегда старалась положить добавки. Мемсагиб сидела поодаль с вязанием в руках, хмурилась, но помалкивала.

Мне нравилось помогать Таре. Я собирала ей завтрак в школу, прибиралась в комнате, складывала разбросанные книги в рюкзак, но больше всего я любила провожать ее в школу. Идти рядом с Тарой, держа в руках ее рюкзак, было для меня тогда величайшей радостью. Школа располагалась неподалеку, в получасе ходьбы, но с каким же наслаждением я слушала, как Тара без умолку болтает о школе, о новых друзьях и о несносных учителях. Рассказывать она была мастерица! Хоть весь свет обойди – но такой, как она по части рассказов, не найдешь. На мой вопрос, нравится ли ей учиться, Тара ответила, что ничего особенного в учебе нет. В доказательство она показала мне на карте Индии крошечную деревушку, отмеченную красной точкой, такую маленькую, что я даже засомневалась – неужели и я жила в такой игрушечной деревне? Как же мы все там уместились?

– Вот видишь, ты не понимаешь. Есть вещи, о которых лучше вообще не знать.

– Но разве не чудесно, что можешь узнать обо всем на свете? – спросила я. – Ради этого я бы нашла на карте и тысячу деревень!

Она вздохнула и промолчала. Я знала, что позволила себе чересчур многое. Как правило, я держала свое мнение при себе, но Тара была единственным человеком, готовым меня понять.

Лишь об одном я не могла рассказать Таре – о моей родной деревне, хотя Тара то и дело приставала с расспросами. Но слишком уж тяжело мне было вспоминать, а о многом ей вообще рассказывать было нельзя. Да вообще никому нельзя. Я знала, что когда я не желала говорить о жизни в деревне, Тара сердилась на меня. Она даже переставала со мной разговаривать, а такое наказание было для меня нелегким.

Порой мне так хотелось узнать, каково это – учиться. Для меня образование означало всеобщее уважение. Но разве такие, как я, заслуживают этого? Мемсагиб ясно дала мне понять, что о школе и речи быть не может. Они с сагибом это обсудили.

– Пока ты живешь в нашем доме, о школе забудь. Ясно? – сказала она.

Иногда, проводив Тару в школу, я наблюдала, как она скрывается за дверью, и потом долго еще разглядывала само здание и учеников в коричневой форме. Родители и слуги расходились по делам, рикши и такси разъезжались, а я, будто во сне, стояла возле школы. В такие дни я возвращалась домой позже обычного, отчего мемсагиб ужасно злилась и грозилась выставить меня на улицу или поколотить.

По-моему, только мемсагиб меня не любила. Помню, как я ее боялась. Она постоянно заваливала меня поручениями, которые я едва успевала выполнять. В 1991 году одна из подружек мемсагиб открыла магазин тканей неподалеку от «Сенчури Базара» и пригласила ее подрабатывать вышивальщицей. Времени на придирки у нее не осталось, и я зажила веселее. Теперь мы с Тарой и общались больше: сагиб был в разъездах, а мемсагиб слишком занята работой, чтобы цепляться к дочери за то, что та водится со мной.

Однажды, когда мы с Тарой возвращались домой, я показала на книжный магазин и в шутку сказала:

– Я в такой магазин сроду не зайду. Это все равно что свинье в баню заявиться. – Я захихикала от собственной остроты, а Тара серьезно посмотрела на меня.

– Давай я попробую научить тебя читать, – сказала она, – ты то и дело об этом твердишь. А когда ты начнешь учиться, мы будем равны, совсем как сестры. И тогда ааи станет лучше к тебе относиться. Но для этого тебе придется выучить английский. Попробуй-ка отнесись свысока к тому, кто знает английский. Ааи говорит, если знаешь английский, значит, ты очень умный.

Я вытаращила глаза, а в горле у меня словно камень застрял. Она хотела выучить меня читать, и я не верила своему счастью.


Следующие несколько дней Тара об этом не заговаривала, и я решила, что она пошутила. Но Тара сдержала обещание. Однажды после обеда, когда мемсагиб отправилась на базар, Тара позвала меня на террасу. Под жарким солнцем мы расстелили одеяло и уселись по-турецки. Тара вытащила из рюкзака книгу и протянула ее мне, но, когда я открыла ее, то ничего не поняла.

– Это алфавит. С этого и начнем, – сказала она.

Тара научила меня правильно держать карандаш, она сжимала мою руку, мы вместе выводили линии и завитушки английских букв. «Так, а теперь повторяй за мной», – говорила она, и я повторяла за ней каждую букву. Стряпая еду и моя посуду, я повторяла их про себя снова и снова. Я научилась составлять слова и представляла, как они пишутся. Стараясь учить быстрее, читала по ночам, при свете свечи. Все прожитые с Тарой годы я училась у нее и слушала, что говорят вокруг меня, пытаясь порой составить корявую фразу. Сперва грамматика у меня хромала, и Тара поправляла меня. Например, я говорила: I coming to pick you up[42]. А Тара отвечала, что правильно будет: I’ve come to pick you up. Когда поблизости никого не было, мы старались говорить по-английски, чтобы я попрактиковалась. Читая стихи, я чувствовала, будто вернулась в мой лесной мир. Я жаждала все новых знаний, Тара приносила мне книги из школьной библиотеки, и я прятала их в тайнике на кухне. Прежде я даже не представляла, что на свете есть язык, полный такой совершенной красоты, способный перенести меня в те времена, когда я играла в лесу, а амма была жива. До этого в моей короткой жизни существовал лишь один язык. Сейчас я словно шагнула в иной мир и побывала в местах, которые мне никогда не суждено было посетить. Чем больше стихотворений я читала, тем легче ощущала себя частью чужой жизни, быстрее понимала их, быстрее училась у них. Я часто вспоминаю, как мы сидели на террасе, прячась от всех. В такие часы мы с Тарой словно оставались одни во всем мире.

Помню, Тара не бросала меня даже по ночам. Когда все засыпали, она потихоньку приходила в кладовку, зажав под мышками пару подушек и волоча за собой простыню. Мнение родителей ее ничуть не заботило. Я уговаривала ее спать в собственной постели или чтобы я спала на полу в ее комнате. В этом случае, попадись мы, досталось бы мне, а не ей.

– Нет, – говорила она, расстилая на полу простыню и взбивая подушку. Вторую подушку Тара отдавала мне.

Мы шептались до поздней ночи. Я хихикала над ее рассказами, и все дневные заботы отступали. Когда Тара засыпала, я ложилась подле нее. Во сне она обнимала меня, отчего меня захлестывала теплая радость. Я шептала слова благодарности, надеясь, что во сне она меня услышит. Она что-то бормотала, крепче обнимая меня, – и я понимала, что Тара меня слышит. Даже во сне, ощущая на лице ее горячее дыхание, я знала, что всегда могу положиться на нее.

Эти годы были самыми счастливыми в моей жизни. А потом вмешалась Судьба.

Глава 12

Тара

2004

В тот вечер я вышла из полицейского участка и направлялась к остановке, занятая своими мыслями. Вдруг кто-то окликнул меня:

– Тара!

Я остановилась и обернулась.

– Тара! Я так и знал, что это ты. Увидел тебя в участке и сразу подумал, что мы, наверное, знакомы, вот только сперва все равно тебя не узнал. Потом я услышал, как полицейские обсуждают твое заявление, про Мукту, и понял, что это ты! Ты вернулась из Америки! – Ко мне подошел мужчина, улыбаясь так, будто знает меня сто лет.

Я вгляделась в его лицо, пытаясь отыскать эти черты в своих воспоминаниях. Оспины на щеках свидетельствовали о давно минувшей юности, темные волосы были аккуратно расчесаны, глаза умудренного опытом, немало пережившего человека, а широкие плечи и щетина придавали ему какой-то грубой привлекательности.

– Простите, но я вас не припоминаю, – улыбнулась я.

– Тара, я Раза!


Образы из прошлого нахлынули тут же. Сколько же лет прошло с тех пор, как они с Салимом подкараулили меня в пустынном закоулке, повалили на землю и связали? Ни мои отчаянные крики, ни рыдания их не остановили. С тех пор голос его изменился. Я развернулась и зашагала прочь, но он догнал меня:

– Когда ты уже уехала, я узнал про твою маму – про то, что с ней случилось во время взрывов в девяносто третьем. Мне очень жаль.

Я ускорила шаг.

– Слушай, я всего лишь хочу помочь. Я как увидел тебя в участке, то сразу понял, что, наверное, смогу помочь тебе.

– Ты что, следил за мной?

Я продолжала идти, а он замер и выкрикнул:

– Нет! Просто у меня тут дела в детективном агентстве. Я сейчас руковожу благотворительной организацией! Я могу помочь!

Я остановилась, обернулась и удивленно посмотрела на него, чувствуя на себе любопытные взгляды зевак на балконах. Рядом играли в догонялки уличные дети, прячась за нами, как за статуями.

– Я могу помочь, – с улыбкой повторил он.

Его участие казалось вполне искренним. «Он ведь и правда мог бы помочь», – подумала я и спросила:

– Чем?

– Вот моя визитка, возьми. Офис у меня тут недалеко, заходи в любое время, и все обсудим. – Он приблизился и вложил мне в руку визитку.

Я сунула карточку в сумку, развернулась и быстро пошла прочь.


Лицо Разы уже много лет не всплывало в моих ночных кошмарах. Но было время, когда, стоило мне уснуть, как передо мной появлялся он. Сзади маячила фигура Салима. В моих снах они пытались схватить меня, а лица – темные, зловещие, как в тот день. Тогда они были тощими нескладными подростками лет пятнадцати, околачивались на улице, похотливо пялясь на женщин и задирая прохожих. Тем вечером мы с Муктой купили в лавочке за углом сладких джалеби[43], отыскали укромный закоулок и уселись там. Сладости заслонили собой весь мир, сироп стекал у нас по рукам и капал с локтей. Сгущались сумерки, но мы этого не замечали. В этот момент они и появились, ниоткуда, словно призраки, а лица их скрывала тень.

Салим склонился надо мной и, уставившись покрасневшими глазами, злобно усмехнулся. Изо рта у него пахло табаком и пивом. Я пронзительно завизжала и выронила джалеби на пыльный асфальт. Косой луч фонаря выхватил из темноты фигуру Разы. Он расхохотался, а я откинулась назад и уперлась ладонями в землю, пытаясь увернуться. Резко наклонившись, Раза завел мне руки за спину. В тщетной попытке освободиться я вырывалась и старалась пнуть его.

– Тсс… не дергайся. – Салим радостно ухмыльнулся и затянул у меня на запястьях веревку. Руки пронзила резкая боль. – Это Раза, мой кореш. Мы с ним как братья.

Салим похлопал Разу по спине, а тот старался удержать Мукту.

– Пусти ее, она обычная нищая деревенская девчонка. Из низшей касты, вроде нас, – крикнул ему Салим, – мы наших не трогаем. И ради нее никто и не почешется. Не то что эта вот. – Он ткнул в меня пальцем и осклабился: – Возьмем и украдем тебя. И забудешь, что жила как в сказке. Хоть представляешь, сколько сейчас дают за непорченых? Или даже лучше – мы посадим тебя просить милостыню где-нибудь в Бомбее, а все, что соберешь, будешь приносить нам. Отлично проучим богатеньких выродков! А то думают, что они лучше нас! – И он плюнул мне в лицо.

От слез все вокруг поплыло, зато звуки стали громче – шорох колес проезжающего неподалеку рикши, стрекот ночных сверчков, стук закрывающихся ставень. Магазины запирали, на улице уже не было ни души. Несмотря на слезы, я повернула голову и взглянула на Мукту. Она смотрела вслед грузовику, который, подняв облако пыли, подъехал к стройплощадке и остановился. Мукта бросилась за ним, и я лишь проводила ее взглядом.

– Смотри на меня! – Салим с силой дернул меня к себе.

Я вздрогнула и испустила вопль, разорвавший тишину темной пустынной улицы.

– Может, отпустим ее? – Голос Разы звучал робко, даже испуганно.

Салим обернулся, прищурился и рявкнул:

– Заткнись! Ты еще ничего не смыслишь. Не бойся, привыкнешь.

Внезапно откуда-то из-за моей спины послышался свист, я и ахнуть не успела, как Салим вдруг упал на колени и, заорав от боли, принялся тереть руками глаза. Раза повалился на спину, тоже прикрывая лицо ладонями. Я заметила в воздухе песчаную пыль: Мукта набрала на стройке песка, подкралась сзади и швырнула песок им в лицо. Оцепенев, я ощущала лишь бешеные удары собственного сердца.

– Беги! – закричала Мукта. Она развязала затянутую у меня на руках веревку, но я стояла и молча смотрела на нее. – Беги! – она дернула меня за руку.

Она сорвалась с места, я следом. Все вокруг было будто окутано дымкой, но ноги сами несли нас домой. Я вспомнила! Именно тогда она и заговорила. «Беги» было первым сказанным мне словом.

Я так и не поблагодарила ее за то, что она сделала, – за то, что спасла меня от боли и от двух придурков. Возможно, я считала, что это входит в ее обязанности. А может, мне просто не хотелось сознаваться, что я повела себя менее храбро, чем она. Помню, как я убеждала себя, что девочка из низшей касты должна быть благодарна нам, и никак не наоборот, ведь как ни крути, жила-то она у нас.

Прошло несколько месяцев, но я все еще иногда вспоминала о случившемся. Воспоминания будили во мне ужас, но родителям я ни о чем не рассказала: во-первых, боялась наказания, ведь я сама виновата, что по глупости забралась в пустынный закоулок, да еще вечером, а во-вторых, мне было стыдно. И я пыталась делать вид, будто ничего и не было. Когда меня мучила бессонница, я шла в кладовку и разговаривала с Муктой, единственной, кто обо всем знал. Мы много ночей просидели на полу, глядя в окно – на небо, на выглядывающую из-за облаков луну и искорки звезд. Когда ночь выдавалась особенно ясной, мы тайком прокрадывались на террасу и, опершись на перила, смотрели на город. Там, внизу, он пульсировал и жил, а сверху за нами наблюдали звезды.

Первое время Мукта боялась, но я крепко обнимала ее и не отпускала. Скажи тогда мне кто-нибудь, насколько эта затея опасна, думаю, это бы меня не остановило. Я была ребенком, которому хотелось избавиться от страха, поселившегося в моей жизни из-за двух подростков. Я жаждала облегчить душу, освободиться от стыда, и Мукта единственная была со мною заодно, моих чувств никто, кроме нее, не понимал.

Кажется, за все проведенные вместе годы я никогда не считала ее равной остальным моим друзьям. Она всегда выполняла все мои просьбы. Чего я не осознавала – это насколько она была нужна мне. Мукта спасла меня, избавила от расправы, а я – чем я ей отплатила?


С тех пор прошло немало лет, но сегодня ночью я не смогла заснуть, ворочалась и возилась под смятыми простынями. Потом села возле окна и вспомнила папины слова: «Существует лишь один способ исправить ошибки – это попытаться устранить причиненное нами зло». Когда он их произносил, голос его дрожал, а руки сжимались в кулаки, будто он наставлял самого себя. Разве это вообще возможно – устранить причиненное нами зло?

Глава 13

Тара

2004

Я вздрогнула и проснулась. За окном чирикали птицы, а с улицы доносились автомобильные гудки. Утро после похищения Мукты было похожим на это. Я ждала, когда папа позовет меня, когда по пустой квартире прокатится эхо его голоса. Меня захлестнула тревога. Может, если позвонить кому-нибудь, она отступит? Я попыталась отогнать воспоминания, сняла трубку и набрала номер Элизы, единственной, с кем я близко подружилась в Америке, не считая Брайана. Мы дружили со школы, и с тех пор, как я уехала из Индии, ни на кого, кроме Элизы, я положиться не могла.

Три гудка, и подруга сняла трубку.

– Привет, как ты? – спросила она.

– Да вроде ничего. Хотя сегодня мне что-то невесело… Не знаю даже почему.

– С тобой все в порядке? – В ее голосе звучало беспокойство.

Я села в кровати. Сильно болела голова.

– Ну да… просто… непонятно, что мне дальше делать. Я тут уже три месяца, а с места не сдвинулась.

– Ты бы лучше себя поберегла.

– Знаешь, здесь слишком много воспоминаний…

Я слышала, как она глубоко вздохнула, и представила, что она сейчас сидит в спальне возле окна, вдалеке шумит океан, ее светлые волнистые волосы распущены в продуманном беспорядке – сегодня вечером Элиза наверняка собирается пойти куда-нибудь с Питером, своим женихом.

– Я бы советовала тебе вернуться, но ты такая упрямая, что и слушать не станешь, уж я-то знаю. И ты что-нибудь придумаешь, я уверена.

Я сдавленно усмехнулась. Папа бы тоже так сказал.

– Как поиски-то продвигаются? В полицию ты обращалась? А в детективное агентство?

– Обращалась, но от них помощи ждать не приходится. Я… на самом деле… я тут одного парня встретила…

– А вот это уже интересно, – игриво подхватила она.

– Да нет же, Элиза, не в этом смысле, не придумывай. Этот парень… то есть мужчина… когда я была маленькой, он занимался всякими грязными делами, был мелким хулиганом. Однажды он пытался… – Я помолчала. – Ладно, неважно, он вроде исправился и выглядит порядочным. Он сказал, что руководит благотворительной организацией и может помочь мне отыскать Мукту.

– И чего ты ждешь?

– Я… я не знаю, можно ли ему верить.

– Хм. Люди-то меняются. Говоришь, он работает в благотворительной организации?

– Да, но я что-то сомневаюсь…

– Иногда можно и рискнуть.

– Ладно, подумаю, – согласилась я. – Как там у Питера дела?

– Хорошо. Мы вовсю к свадьбе готовимся. Вчера ходили мебель для дома выбирать и наткнулись на потрясающие скидки. И Питер говорит… – Элиза вдруг осеклась. – Слушай, тебе сейчас и так тяжко, а я еще про свадьбу болтаю. Все, не буду тебе больше надоедать. Как жаль, что тебя не будет! Знаешь, я же хотела, чтобы ты была подружкой невесты.

– Знаю. – Я невольно вздохнула.

Элиза так и не спросила о Брайане и о том, как мы расстались. Мне ужасно хотелось сказать ей, что я чувствую себя виноватой, ведь я о нем больше не думаю.

– Риелтор продал квартиру твоего отца. Выручили за нее не очень много, но деньги я перевела на твой индийский счет. Жди, скоро придут. Наверняка это поможет тебе там устроиться.

– Так и есть. Спасибо, Элиза. – Я оставила ей доверенность на продажу папиной лос-анджелесской квартиры. Папа завещал мне немного денег, но и средства от продажи квартиры тоже лишними не будут и уж точно пригодятся в поисках Мукты.

– Ладно, дорогая. Звони! – попрощалась Элиза.


Я поехала к Разе утром в понедельник. Небо затянуло тучами; по-прежнему накрапывал дождь. Перед дверью я замерла, задумавшись, что я тут делаю. Неужели я совсем отчаялась – настолько, что согласна просить помощи у мужчины, который когда-то, будучи еще мальчишкой, до смерти напугал нас, двух девчонок? Неужто я готова поверить человеку, который хотел тогда причинить мне боль? Наверное, ради того, чтобы отыскать Мукту, я согласна на все.

Дверь открылась – на пороге стоял Раза.

– Ох ты, а я как раз ухожу. Я… я не ожидал, что ты придешь, – удивленно сказал он.

– Ну, я хотела узнать, чем ты можешь мне помочь. – Я отвела глаза, пытаясь заглушить страх.

– Конечно! – Он провел меня внутрь и предложил кресло. – Можешь подождать немного? Я только одно дело закончу и вернусь. Я мигом. Мне просто надо кое-что передать, тут недалеко, прямо за углом. – Раза ткнул пальцем куда-то в окно, по стеклу барабанил дождь.

– Ничего страшного, я подожду.

Я посмотрела ему вслед и огляделась. Помещение было обшарпанным, стены явно требовали покраски. Я насчитала пять кабинок, но людей в них не было. Стол Разы стоял посреди кабинета, неподалеку от приютившейся в углу кухоньки, а на столе лежала куча папок и документов. Еще там стояла фотография: Раза обнимает женщину в хиджабе, а та радостно улыбается в камеру. Были и другие их общие снимки: на одном они раздавали еду в приюте для бездомных, на втором позади них колосилось поле. На стене висел листок бумаги, изящным почерком на нем было выведено:

Пойдем иной дорогой,

Найдем другой путь,

Выберем тот, по которому редко ходят.

Я подошла к окну. Ливень не прекращался, то и дело грохотало, серое небо прорезали молнии. Может, и Мукта сейчас где-то в этом городе тоже смотрит на дождь и думает обо мне?..

Я увидела, как возвращается Раза, а ветер треплет его зонтик. Оставив зонтик снаружи, Раза зашел в офис, вытащил из ящика полотенце и вытер волосы.

– Вот уж не думал, что на улице такой кошмар. – Он улыбнулся и жестом предложил мне сесть. – Сделать тебе чаю?

– Да, было бы здорово, спасибо. – Я отошла от окна и вернулась в кресло. Я старалась вести себя дружелюбно, но получалось плохо – все же воспоминания уходят неохотно.

Раза подошел к электрической плитке в углу и включил ее.

– Мои сотрудники сегодня собирают еду для неимущих, – сказал он, наливая в чайник воду и молоко.

– Вон те строчки у тебя над столом – красиво сказано. – Я старательно пыталась поддержать беседу.

– Да, – Раза посмотрел на листок, – это моя жена написала. Она считала, что идти нужно трудной дорогой, непохожей на ту, что выбирают остальные. Говорила, что это единственный путь и что мы можем изменить чью-то жизнь.

Я показала на фотографию:

– У тебя красивая жена.

Он сглотнул.

– Она погибла в прошлом году во время взрыва. Во имя религии кто-то постоянно отнимает у нас тех, кого мы любим. С прошлых взрывов одиннадцать лет прошло, а ничего не изменилось.

– Прости, я не знала.


Он кивнул, повернулся к плите, разлил чай по стаканам и поставил на стол. После чего опустился на стул напротив меня.

– Ладно, про меня все ясно. Скажи, чем тебе помочь? – В этом грубоватом мужчине ничего не осталось от маленького бандита, с которым много лет назад пересеклись наши пути.

– Я разыскиваю Мукту – девочку, которая когда-то у нас жила.

– Это я знаю. Слышал, как полицейские в участке обсуждают твое заявление. Они еще никак не могли взять в толк, зачем тебе понадобилось разыскивать девочку, которая пропала так давно.

Я внимательно посмотрела на него.

– Можно я спрошу тебя кое о чем?

– Ну конечно. – Он прищурился.

С усилием вдохнув поглубже, я лихорадочно подбирала слова. Раза – единственный близкий друг похитителя, единственный, кто может найти его и спросить, что тот сделал с Муктой. И я знала, что должна рискнуть. Я посмотрела ему прямо в глаза. В голове у меня совсем помутилось.

– Тогда ночью к нам приходил Салим. Это он похитил Мукту. Но он, наверное, и сам тебе рассказывал?

Об этом я прежде еще никому не говорила. Никому – ни Брайану, ни Элизе, ни даже папе. Раза не отвел взгляда.

– С чего ты решила, что он мне об этом рассказывал? Потому что я когда-то был в его шайке? – Он усмехнулся. – С той жизнью я давно покончил и решил помогать людям. А почему ты вообще думаешь, что похититель – Салим? Когда я дружил с ним, он… ему нравилось запугивать. Он так самоутверждался, показывал остальным, что он главный. Но чтобы по-настоящему кого-то похитить? Он бы никогда…

– Ты что? – перебила я. – По-твоему, я вру? Это Салим – я уверена! Я видела его. Когда Мукту похитили, я была с ней в одной комнате.

Он ошарашенно смотрел на меня:

– Ты находилась в той же комнате? И видела, как он похитил Мукту?

– Да… Я…

– Прости, я и предположить не мог…

– Ты… ты знаешь, где он сейчас?

– Салим? Я давно уже потерял его из виду.

Меня охватило отчаяние.

– Но я могу это выяснить, – сказал он.

– Правда? Выяснишь? Это… это просто чудесно! Спасибо тебе огромное! – Уныние мгновенно сменилось эйфорией.

– Тара, чтобы найти Салима, нужно время – возможно, несколько месяцев. Я поспрашиваю в городе. Мумбаи огромен, и мне неизвестно, здесь ли вообще Салим или, может, уехал. Когда я с ним дружил, он был на самом деле маленьким напуганным мальчишкой; да, он угрожал детям помладше, грабил… возможно, торговал наркотой, но чтобы залезть в чужой дом и похитить человека? Никогда бы не подумал, что он на такое способен. И допустим даже, что Салим действительно пошел на подобное преступление, – с чего бы ему признаваться в нем?

– Мне его признания не нужны. Мне надо, чтобы он сказал, что сделал с Муктой. Я лишь хочу знать, где она сейчас.

– Может, тебе лучше обратиться в какую-нибудь благотворительную организацию, которая разыскивает пропавших детей? Я могу дать тебе контакты…

Больше слушать я не желала.

– Тебе Салим скажет, верно? Вы же с ним дружили! По-моему, если он кому-нибудь и признается, то только тебе. И мы узнаем, где она… – Мой голос задрожал.

Я попрощалась с Разой, лишь когда он заверил меня, что во что бы то ни стало постарается отыскать Салима.

Я возвращалась домой, колеса рикши подскакивали на выбоинах, а перед глазами у меня маячило сияющее лицо жены Разы. Я знала, что он тоскует по ней, – поняла по его глазам. И я задавалась вопросом, сколько же нас таких – кто живет, и дышит, и недоумевает, почему в тот день судьба выбрала не нас, а тех, кого мы любили. И если бы тогда ничего не произошло, что сталось бы с нами?

12 марта 1993 года – эта дата навсегда останется в моей памяти. Мне тогда было тринадцать.

– Посидим сегодня на террасе, когда из школы придешь? – спросила меня утром Мукта, я рассеянно кивнула, а потом в суматохе напрочь об этом забыла. Дело в том, что в тот день мы писали контрольную по математике, но с математикой у меня не ладилось, так что все мои мысли крутились вокруг контрольной. Мои мучения, с утра казавшиеся такими важными, к вечеру уже ничего для меня не значили.

Была пятница, и после контрольной я собиралась в гости к подружке – посмотреть телевизор. Перед тем как я вышла из дома, ааи попросила меня после школы забрать сверток с одеждой и занести его в магазинчик возле «Сенчури Базара».

– Отнесешь, когда вернешься из школы, ладно? Это недалеко, а мне надо кое-что доделать. Я уже много кого спросила, но все заняты. Лучше бы, конечно, Мукту отправить, но ей сегодня нездоровится, – объяснила ааи.

Но я сказала, что у меня никак не получится, – я не сомневалась, что ааи наверняка найдет кого-нибудь еще или попросит соседского слугу. Сейчас я уже совершенно забыла, под каким предлогом отказалась. Что же я тогда ответила ааи? Что мне нужно зайти к подружке, потому что та обещала мне помочь с домашним заданием? Или наоборот, что я обещала ей помочь с уроками?

Сейчас уже не вспомнить, какими были мои последние слова, сказанные маме.

Тогда я даже не задумалась над тем, что ааи, прежде чем попросить меня, обращалась с тем же поручением к Мукте, но та тоже придумала отговорку. Это я научила Мукту притворяться больной, если ааи хотела нагрузить ее какой-нибудь работой, когда нам срочно надо было поговорить. Сперва Мукта хитрить побаивалась, но я переубедила ее – мол, ложь эта совершенно безобидная и зла никому не причинит. Мукта всегда действовала под моим руководством: мы заранее подробно обсуждали, что именно она скажет, чтобы ааи не раскусила нас. Мы не раз успешно проделывали этот трюк, и я велела Мукте строго придерживаться моих указаний и не самовольничать. Однако в тот день все пошло иначе.


Ближе к вечеру, после школы, мы с подружкой сидели у нее дома перед телевизором, грызли чипсы и злословили об учителях-придирах и тупых восторженных учительских любимчиках. Вдруг передача резко прервалась и начался экстренный выпуск новостей. Удивительно спокойным голосом женщина на экране сообщила о взрывах. За ее спиной мелькали картинки – разрушенные стены, перевернутые машины, повсюду осколки стекла, люди с израненными лицами, окровавленные тела и густой черный дым.

Диктор перечисляла пострадавшие от взрывов объекты: Бомбейская фондовая биржа, паспортный стол, «Сенчури Базар», «Завери Базар», кинотеатр «Плаза»…

«Сенчури Базар» – эти два слова колокольчиком зазвенели у меня в голове. Ведь ааи так и не нашла никого, кто согласился бы ей помочь, и сама собиралась сходить в магазинчик возле базара. Вдруг с ней что-то случилось? Речь диктора вдруг превратилась в невнятную тарабарщину, мысли сбивались, уступая место оцепенению. Нет, с ней все в порядке – убеждала я себя. Помню, как бежала по улицам, расталкивая людей, проскакивала перед сигналящими машинами. Наконец я распахнула дверь подъезда, метнулась к квартире, с силой забарабанила в дверь, но никто не открывал. Мукта же дома! Или ее отправили за покупками? И ааи уже должна была вернуться. Я попыталась сунуть ключ в замочную скважину, но липкие от пота руки тряслись. Когда я все же открыла дверь и вошла в квартиру, меня встретила тишина. Я позвала ааи, и сердце откликнулось резкой болью.

– Ааи! Ааи!


Снаружи послышался приглушенный голос. Я выскочила из квартиры и увидела Мукту – улыбаясь, она неторопливо спускалась по лестнице.

– Не зря мне показалось, что кто-то дверь открыл, – сказала она, – ты куда подевалась? Я тебя наверху ждала, на террасе. Думала, ты хочешь поболтать.

Я глядела на ее улыбающееся лицо, на то, как радостно она подскакивает, и меня захлестнула ярость.

– Поболтать? Ты что, с луны свалилась? Деревенщина тупая! Ни черта же не соображаешь!

Удивление на ее лице сменилось обидой, но я безо всяких объяснений развернулась и побежала вниз.

Я забарабанила в дверь этажом ниже. Наш телефон уже несколько дней не работал, и я хотела позвонить папе от соседей. Дверь открыла соседка в халате, подружка ааи.

– Ты чего это? – воскликнула она. – Чуть дверь не выбила!

– Надо позвонить папе! Ааи – она сейчас там… – Голос у меня сорвался.

– Ох… – Она сочувственно посмотрела на меня. – Телефонные линии перегружены. Ни до кого не дозвониться.

Я сделала вид, будто не слышу, и проскользнула мимо нее в квартиру. Подбежав к телефону, я набрала номер, но услышала лишь короткие гудки. Пальцы еле шевелились, дыхание сбивалось, однако я снова и снова пыталась дозвониться. Соседка сперва стояла рядом, озабоченно глядя мне в лицо, а потом принялась мерить шагами комнату. Немного погодя я неохотно положила трубку.

– Я же говорила, – сказала она, – мой муж тоже где-то там. Я пыталась до него дозвониться, но…

Не дослушав, я выскочила из квартиры, решив добраться до папиной работы пешком. Возле подъезда я наткнулась на соседей – сегодня все вернулись с работы пораньше.

– Что ж, надо идти, – сказал один из них.

Ко мне подошел дядя Анупам.

– Я все знаю – там твоя мама, – проговорил он с напускным спокойствием, однако я уловила в его голосе страх и почувствовала, как меня накрывает отчаяние. Но Анупам не сдавался: – Туда многие наши соседи пошли, и твой папа тоже. Я встретил его по дороге сюда. Мы найдем твою маму, не переживай! – Он ободряюще похлопал меня по плечу.

– Я с вами!

– Нет, ты останешься здесь – возможно, ааи вернется сама. Слушайся меня и никуда не уходи. Ясно?

Говорил он громко и властно, и я послушалась. Наверное, я кивнула, потому что он улыбнулся, а затем развернулся и присоединился к остальным. Я уселась на ступеньки возле подъезда, высматривая ааи, представляя, как откроются ворота, она бросится ко мне и скажет, что волновалась я зря. Жильцы шли мимо меня, все они спешили – им самим было о ком тревожиться. В голове вновь всплывали картинки из новостей: вот рыдающая женщина укачивает своего мертвого сына, вот окровавленные тела на асфальте, вот проступают сквозь дым ошарашенные лица прохожих, а рядом виднеются расплющенные автомобили. Я представляла, что моя ааи где-то там, что самое страшное ее миновало и сейчас она на пути домой, к своим родным. И когда она откроет ворота, мне хотелось выглядеть спокойной, чтобы ааи сразу поняла – тревожиться не стоит. Но как бы я ни старалась сохранять хладнокровие, мне то и дело приходилось смахивать подлые слезы, наворачивавшиеся на глаза. Мукта сидела возле меня и молча сжимала мою руку, боясь сказать хоть слово – иначе я расплачусь. Я мысленно давала Богу клятвы никогда больше не обижать ааи, не дерзить ей и во всем слушаться. Я обещала всегда, когда она ни позовет, ходить с ней в храм и, самое главное, больше никогда не отказывать ей ни в единой просьбе.


Папа вернулся поздно, измученный и всклокоченный, в перепачканной кровью рубашке, бормоча что-то о погибших и о человеческой безответственности. Таким я видела его впервые. Я смотрела на взрослого мужчину в слезах – на моего собственного папу, который рассказывал мне истории о храбрецах, и сердце стискивала боль. Смахнув слезы, я потянула его за рукав и с трудом выдавила:

– Где ааи?

Он посмотрел на меня невидящим взглядом, но промолчал. Навин прошептал, что папа с дядей Анупамом переворачивали и осматривали тела, пытаясь найти ааи. Мы с Навином поднялись по лестнице следом за папой и дядей Анупамом. Подойдя к двери квартиры, папа вдруг осел на пол, словно у него не хватало сил войти в собственный дом. Дядя Анупам попытался поднять папу, как поднимают маленьких детей, когда учат их ходить.

– Тара, ты должна быть сильной, твоему отцу требуется поддержка, – сказал мне дядя Анупам.

– Что с ааи? – спросила я.

– Пока ничего не известно, – ответил он.

Проводив папу в квартиру, дядя Анупам усадил его на диван и ушел, забрав с собой Навина и Мукту. «Им сейчас надо побыть в одиночестве», – сказал он.

Какое-то время мы с папой просто молча сидели на диване, слушая тиканье часов в гостиной и каждую секунду надеясь, что дверь откроется и на пороге появится ааи. А потом папа сказал, что ему надо идти.

– Я должен искать твою маму. Бездействие ничего не изменит. А ты должна ждать меня дома, Тара… На тот случай, если… ааи вернется, – сказал папа на прощанье.

Той ночью я лежала в кровати, глядя на луну, а та смотрела на меня. Как же все вдруг изменилось, так резко и внезапно! Всего лишь сутки назад ааи укладывала меня спать и рассказывала сказку на ночь. Приготовила мне джалеби. Мне казалось, стоит зажмуриться – и время повернет вспять, а сегодняшний день не настанет.


Папа вернулся домой на следующее утро, совершенно подавленный. Вслух мы об этом не говорили, но оба опасались худшего – что тело ааи просто затерялось среди других. В тот день мы ходили по больницам, разыскивая ее останки.

– Зря ты пошла, Тара. Лучше бы осталась дома, – повторял время от времени папа, но мне хотелось быть рядом, держать его за руку. Глядя на тела, я старалась не вздрагивать и надеялась в последний раз увидеть маму и попрощаться с нею.

Дядя Анупам пошел с нами – он стал нашим голосом, когда силы у папы иссякли и вместо слов выходили лишь сдавленные хрипы. Возле больниц и полицейских участков собрались толпы, и полицейским едва удавалось сдерживать их. Иногда медсестры проверяли списки, в которых имена превратились в номера, качали головами и говорили:

– Нет, возможно, она в другой больнице.

Я вспоминала лицо ааи в то утро, когда она просила меня отнести в магазин сверток.

К вечеру же от нее ничего не осталось, даже тела.

Во всех больницах медсестры говорили примерно одно и то же, и папа бледнел от отчаяния. Когда же медсестра просила нас подождать и начинала проверять списки поступивших, в глазах у него загоралась надежда. Дожидаясь, я представляла, что ааи вот-вот выйдет из палаты с парой синяков и царапин и с улыбкой заверит нас, что с ней все в порядке, скажет, что Господь велик и что она едва спаслась. Но этого не происходило. В толпе царило смятение и разочарование, и как унять тревогу, никто не знал. В каждую новую больницу мы входили с упованием, а выходили, едва переставляя ноги под бременем разрушенных надежд. Ощущение было странным – мертвых тел мы не видели, однако смерть смотрела на нас отовсюду, болью утраты отражаясь в глазах каждого из собравшихся.

Когда спустя несколько дней я пристала с расспросами к Навину, тот признался, что они искали ааи на месте взрыва, одновременно помогая и другим.

– Мы поднимали людей, сажали их в такси и отправляли в больницу. Но дело в том… – его голос сорвался, а на глаза навернулись слезы, – знаешь, Тара, порой мне казалось, что они уже умерли.

В последующие дни Навин стал молчалив. Я даже боялась, что он больше никогда не заговорит. Все, что осталось у меня в памяти, – это искаженные страданием лица, шум, хаос и запах смерти, который отныне окутывал каждого из нас.

Глава 14

Мукта

Март 1993

Несколько дней подряд сагиб с Тарой уходили разыскивать мемсагиб, но возвращались в тоске, а жажда найти мемсагиб, переполнявшая их по утрам, к вечеру уступала место отчаянию. Мне ничего не оставалось, кроме как молча наблюдать. Естественно, теперь, когда мемсагиб рядом не было, все домашние хлопоты легли на меня. Я следила за чистотой, старалась, чтобы в доме вкусно пахло едой, и крутилась как заведенная. Мне не хотелось, чтобы они почувствовали, будто их прежняя жизнь окончательно развалилась.

Тара сидела перед телевизором – по нему постоянно передавали репортажи с мест взрывов, и она безуспешно высматривала среди всей этой неразберихи свою маму. Я несколько раз умоляла ее выключить телевизор, не растравлять раны, но она не слушала. Зачем Тара это делает, я прекрасно понимала: она жаждала знать, что пришлось пережить ее маме, – я ведь тоже то и дело вспоминала, как умирала амма. Сцены на экране мелькали чудовищные – тела без рук или ног, разбросанные по улицам части тел, повсюду осколки стекла. Я тогда думала о том, как непостижима жизнь – ведь погибшие и раненые, скорее всего, никогда в глаза не видали тех, кто причинил им столько страданий.

Несмотря на уныние, плакала Тара мало и старалась сдерживаться. Сагиб советовал ей встречаться с друзьями, но она закрывалась в комнате и смотрела в окно на улицу, на пешеходов, надеясь, что вдруг увидит маму. Вечером, когда я подавала ужин, она требовала поставить тарелку и для мамы на тот случай, если та как раз вернется. Сагиб с Тарой вяло ковырялись в еде, а рядом стояла тарелка с ужином для мемсагиб. После ужина я откладывала немного для себя, остальное же выносила на улицу и отдавала какому-нибудь нищему, надеясь, что его молитвы помогут Таре и ее отцу.

На четвертый день после взрывов они обнаружили ее тело в одном из моргов. Сагиб опознал его по золотому ожерелью, которое мемсагиб носила не снимая. Ее тело привезли домой на носилках, после чего положили посреди двора. Лицо было закрыто. Одетые в белое соседи и друзья мемсагиб собрались вокруг и, молча вытирая слезы, приносили к ногам мемсагиб букеты и цветочные гирлянды. Потом тело отвезли в крематорий. Женщинам в крематорий заходить запрещалось, и многие подруги мемсагиб остались дома. Они тихо плакали, а мы с Тарой смотрели на них с балкона. Их тихий плач заставил меня вспомнить погребальную церемонию аммы. Я словно перенеслась в те дни моей жизни, которые на самом деле остались со мною навсегда. Вот и сейчас я стояла и смотрела на одинокое тело аммы в погребальном костре. Затем жизнь будто потянула меня вспять – лежа рядом с аммой, я сжимала ее руку, а селяне забивали ее до смерти. Амма взглянула на меня в последний раз, ее глаза были полны страха, а потом она громко вздохнула.

Сердце пронзила резкая боль, и я услышала собственные рыдания. Лицо мое было мокрым от слез. Я думала о том, что мемсагиб тоже умирала, не понимая, в чем виновата, тревожась, что никогда больше не увидит своего ребенка, – прямо как моя амма. Мне хотелось кричать, осыпать бранью людей, отнявших у нас матерей. Я смотрела на Тару, я чувствовала боль ее утраты. Однако, в отличие от меня, Тара не плакала, и я восхищалась ее стойкостью. Я обняла ее за плечи, но она стряхнула мою руку. Я не обиделась – я ее понимала. Черепаха ищет защиты, прячась в панцирь, вот и мы порой выстраиваем вокруг себя невидимую стену. Возможно, иначе мы просто не можем.


В доме, где кто-то умер, необходимо провести очищение. Если бы амма была рядом, она точно знала бы, как поступить. Я же сделала то, о чем мне было известно. Зажгла рядом с фотографией мемсагиб масляный светильник и поставила живые цветы. Я помнила, что первые дни после смерти светильник не должен гаснуть, потому неустанно следила за ним и заправляла маслом. Вот только я сомневалась, что этого достаточно.

На следующий день к нам пришла Мина-джи, одна из близких подруг мемсагиб, – она хотела поговорить с сагибом, но, когда я принесла ей стакан воды, она выбила его у меня из рук.

– Ты что же, не знаешь, что в доме усопших нельзя предлагать гостям еду и напитки?! – закричала она.


Я молча наклонилась и принялась вытирать растекшуюся по полу воду. В гостиную вошел сагиб – небритый, с отекшим от бессонницы лицом. Увидев Мину-джи, он сложил в приветствии руки и склонил голову, но ни слова не сказал.

– Соседи хотят помочь тебе с ритуалами тринадцатого дня. Мы обо всем позаботимся – позовем жреца, приготовим еду и найдем место, – сказала Мина-джи.

– Я вам очень признателен, но все это лишнее. Я не верю в ритуалы, – вежливо ответил сагиб.

– Но это самое меньшее, что мы можем для нее сделать. Она ведь была твоей женой, – сказала Мина-джи, словно сам сагиб об этом позабыл.

Сагиб отвел взгляд и вздохнул.

– Поступай, как считаешь нужным, – проговорил он.

Просияв, Мина-джи попрощалась и вышла из квартиры. Тогда я еще не знала, что в предшествующие ритуалу дни Мина-джи по уши загрузит меня и нескольких слуг работой. Но я была не против.

Поминальному ритуалу должны предшествовать тринадцать дней скорби – так считала Мина-джи, пусть даже сагиб был с нею не согласен. Каждый день Тара по просьбе Мины-джи выносила на террасу колобки из дала и риса на банановом листе и ставила рядом воду. Мне же поручалось отгонять от еды ворон. Мина-джи называла этот ритуал пинд-даан и говорила, что еда нужна умершей по пути на небеса. Мина-джи раздала кучу указаний, которым все должны были следовать, а за каждым слугой закрепила определенные обязанности, не забыв и обо мне. В первую очередь я должна была идеально прибраться в квартире, а помогала мне в этом одна служанка, Раджни. Днем она работала у своих постоянных хозяев, после чего приезжала к нам, и мы с ней перемывали и перетирали каждую вещь в доме. В эти дни Тара по большей части молчала, зато меня развлекала своей болтовней Раджни. Она передразнивала соседей, и у нее здорово получалось. Когда Тары и сагиба не было поблизости, Раджни изображала Мину-джи – корчила рожи, сердито морщилась, – и тихую квартиру оглашало наше хихиканье. Раджни объяснила мне смысл тринадцатидневного ритуала: благодаря этому действу умерший спокойно покидал этот мир и отправлялся на небеса, где начиналась его загробная жизнь.


Однажды Тара стояла возле стола в гостиной и разглядывала фотографии своей мамы. Посмотрев на нее, Раджни прошептала:

– Она же еще ни разу не плакала, да? Что же это за дочь такая – даже в дни скорби не оплакивает свою мать? – И девушка закатила глаза.

Меня охватила ярость. Каждый из нас по-своему переносит страдания. Когда моя мама умерла, я тоже не плакала – я словно оцепенела. Я уже собиралась сказать об этом Раджни, но та, не умолкая, болтала:

– И ей, можно сказать, повезло. Тело ее матери нашли. А многие ведь так и не отыскали тела родных.

– Тсс, – прошипела я, пытаясь остановить Раджни, но та не обратила внимания.

– Почему она не плачет, как думаешь? Странно это как-то.


Я посмотрела на Тару – боялась, что та услышит, но она лишь неподвижно стояла, погруженная в мысли, и глядела на мамины снимки. Я бы никому на свете не пожелала той боли, какая выпала на мою долю несколько лет назад. А теперь вышло так, будто моя боль перекинулась на того, кто мне дороже всех на свете. Я подошла к Таре и постаралась успокоить ее – сказала, что все образуется, что она помогла мне пережить страдания и сейчас я тоже помогу ей, буду рядом с нею, и она пройдет через это. «Вместе мы справимся», – вот что я сказала. Но Тара не слушала: неотрывно глядя на фотографию мемсагиб, она думала о чем-то своем. Чуть погодя я сделала Раджни выговор и сказала, что нам следует тщательнее прибираться и меньше трепать языками, отчего она скривилась и больше со мной не заговаривала.


В тот же вечер к нам пожаловала Мина-джи. Усевшись на диван, она приказала мне:

– Выйди отсюда. Я хочу обсудить с твоим сагибом одно важное дело, так что нечего тебе подслушивать.

Я ушла на кухню, где спряталась за дверью и навострила уши. Сагиб поприветствовал ее и присел в кресло напротив.

– А ты не думал, что причина в ней? Что она приносит несчастье? – спросила Мина-джи.

– Кто?

– Девчонка, кто ж еще?! Как там ее? Мукта! Посмотри, что случилось с твоей семьей после того, как она здесь появилась.

– Мина-джи, – сагиб встал, – это предрассудки, и я в них не верю. Моя жена верила, а я нет. Поэтому будь любезна, избавь меня от этих небылиц. – Говорил он строго, но не грубо. Сложил руки в прощальном приветствии и ушел в свою комнату, а Мина-джи осталась сидеть на диване, смущенная и потерянная.

Я думала о ее словах. Ведь вполне возможно, что мое невезенье перекинулось и на Тару. Она тоже потеряла маму – совсем как я. Как же так вышло? Едва ли это простое совпадение. Я размышляла об этом много дней подряд и все гадала, как мне избавиться от преследующих меня демонов, но каждый раз эти раздумья отзывались у меня в животе резкой болью, и я не знала, как мне поступить.


На тринадцатый день все было готово для торжественной поминальной церемонии, и все жильцы дома собрались в квартире Тары. Слуг выпроводили за дверь, чтобы они не оскверняли священное действо своим присутствием. Стоя среди слуг, я снаружи наблюдала за происходящим. Мина-джи принесла кокосы, банановые листья, рис, пальмовый сахар, соль и все остальное, необходимое для жертвенного огня. Явился жрец. Скрестив ноги, он уселся на низенькую табуретку, прикрыл глаза и принялся читать перед священным огнем мантры. Один из слуг сказал, что это делается для того, чтобы очистить дом и принести покой тем, кого покинула мемсагиб.

Я видела, как Тара выскользнула из квартиры и направилась наверх, на террасу. Ей хотелось побыть в одиночестве, и я это знала, но пошла следом. Сперва я смотрела на нее издалека, но потом села рядом. Вокруг было так тихо, что я даже вздохнуть боялась. Тара пустым взглядом смотрела перед собой. Наконец я прошептала:

– Знаешь, когда я слышу, как ветер раскачивает ветку, то думаю, будто это моя мама хочет мне что-то сказать. Твоя мама тоже будет говорить с тобой. Вот увидишь.

Ее взгляд вдруг ожил, она улыбнулась мне и спросила:

– А для твоей аммы тоже проводились все эти церемонии?

– Нет, для аммы ничего такого не устраивали.

– Почему?

– Потому что… – я вздохнула, – наверное, потому, что мы такого недостойны. Мы этого не заслужили…

Она взяла мою руку, сжала ее. Мы еще немного посидели молча, прислушиваясь к шепоту ветра.

Тара повернулась ко мне:

– Ты очень по ней скучаешь?

– Каждый день.

Ее глаза покраснели, но она не заплакала.

– Как же ты живешь с этим… с таким… – Она не договорила, но я и так понимала ее.

– Не знаю. У меня сохранились воспоминания – такие счастливые, – а еще у меня есть ты.

Она задумчиво, не глядя на меня, кивнула, и мы еще немного помолчали.

– В тот день, когда мемсагиб велела мне отнести в магазин одежду, лучше бы я послушалась и пошла вместо нее. А я взяла и сказала, что заболела. Думала, тебе надо со мной о чем-то поговорить. Как же я сейчас жалею об этом! – сказала я. Это тяготило меня, и мне хотелось облегчить душу, хотя я полагала, что Таре и так обо всем известно.

Она уставилась на меня, словно пыталась во всех подробностях запомнить мое лицо. Ее рот приоткрылся, затем снова закрылся. А потом она с яростью выпалила:

– Хочешь сказать, что не наври ты – и ааи осталась бы жива? – Она отбросила мою руку.

– Я не врала, я только придумала отговорку, как ты меня учила. Я думала, тебе нужно поговорить со мной.

– Не хотела я с тобой разговаривать. И отговорок никаких я тоже не просила придумывать. Получается, это ты во всем виновата. Ааи умерла из-за тебя!

Внезапная догадка в ее глазах и этот клокочущий гнев испугали меня. Она была права. Вытирая слезы, Тара бросилась прочь, я же не могла выдавить из себя ни звука. В ту ночь ее слова вновь и вновь звучали у меня в голове, и к утру мое сердце походило на падающий на дно океана камень.

Глава 15

Тара

2004

Раза считал, что на поиски Салима может уйти несколько недель, поэтому еще один месяц моей жизни прошел в ожидании телефонного звонка. Впрочем, я давно поняла, что разыскивать человека, похищенного одиннадцать лет назад, – настоящая пытка, даже если бросить на поиски все силы, а улики давным-давно канули в небытие. Но так как я даже не знала, где искать, то проводила бо́льшую часть времени в полицейском участке, сидя на лавке и наблюдая за посетителями, приходившими оставить заявление, глядя, как людской поток то редеет, то вновь становится гуще. Иногда полицейские жалели меня и предлагали чай или освежающий напиток. Подходил ко мне и инспектор Правин Годболе – он говорил, что поиски продолжаются, и советовал вернуться домой. Однако я упрямо сидела на лавке, наивно надеясь таким образом напоминать им о своем деле.

По вечерам я заходила порой в лавочку мороженщика, куда мы когда-то заглядывали вместе с Муктой, и садилась на ту же скамейку в парке, облизывая рожок мороженого и разглядывая гуляющих с детьми мам. Каждое утро, перед тем как поехать в полицию, я шагала по бесконечным улицам, по которым прежде ходила с Муктой, останавливалась возле моей старой школы и смотрела, как дети в коричневой форме собираются в школьном дворе для утренней молитвы. Время от времени ночью я ложилась на полу в кладовой, глядя на небо и засыпая под стрекот сверчков и шум машин. Возвращение в родной город бывает приятно, и, сложись все иначе, я, вероятно, была бы счастлива. Здесь все было знакомым – язык, люди, улицы, даже автомобильные гудки, и от этого я чувствовала себя увереннее. К тому же, куда бы я ни пошла, везде находились места, пробуждавшие во мне воспоминания. И возможно, некоторые из этих воспоминаний мне не хотелось прогонять. Там мы бывали с родителями и Муктой, и там я была счастлива. В моменты отчаяния эти воспоминания превращались в единственную мою отдушину, поэтому я то и дело забредала туда, куда в детстве ходила с Муктой. По вечерам, вернувшись из полиции ни с чем, я сидела на террасе и наблюдала за птицами в небе. Каждые выходные ездила в Азиатскую библиотеку и вспоминала все, что папа когда-то рассказывал мне о мраморных статуях и о том, как книги расширяют границы наших знаний. И я слышала шепот Мукты: «храм книг». Так проходили дни, складываясь в недели, а потом и в месяцы.


Время от времени я заглядывала и в сыскное агентство, но, когда бы я ни зашла в обшарпанный кабинет, заставала там лишь секретаршу, которая перекладывала с места на место документы, не обращая внимания на разрывающийся от звонков телефон. Порой она даже не удосуживалась поднять голову и взглянуть на меня. Однажды, когда терпение мое было на исходе, я даже закричала на нее:

– Вы же ничего не предпринимаете! Зачем же было обещать, что вы со мной свяжетесь?

– Ну а я-то что могу поделать? – пробормотала она, испуганная моей вспышкой.

Я посмотрела на ее бумаги, стопки папок и сказала, что больше никогда не вернусь. И слово я сдержала. Спустя несколько месяцев я поняла, что частный сыщик оказался простым жуликом, который тянул из отца деньги, но при этом и пальцем не шевельнул. Отец вполне доверял ему и на протяжении нескольких лет регулярно оплачивал счета. А сыщик, похоже, и не думал вести расследование, но, боясь потерять деньги, бегал от меня. Впрочем, вникать в это я тогда не собиралась. Все мои мысли крутились вокруг Мукты, но шли дни, а продвижения не наблюдалось.

В самые тоскливые минуты отчаяния и безысходности я вспоминала время, наступившее после тринадцатидневного поминального ритуала ааи. Нас тогда мертвым коконом опутывал траур. Внезапно не осталось ничего, кроме тишины, и я удивлялась легкости, с какой та вползла в нашу жизнь. После поминальной церемонии Мина-джи перестала заходить к нам за деньгами, из нашей квартиры исчезли чужие слуги, и никто больше не приносил разные предметы, нужные для церемонии. Известие о смерти ааи пронзило наши сердца много дней назад, однако осознание пришло к нам только сейчас.


Каждое утро, просыпаясь от непривычно резкого звонка будильника, я ждала прикосновения ааи, ждала, что она стряхнет с меня сон, и надеялась услышать ее голос, поторапливающий меня в школу. Я вскакивала и бежала на кухню, ожидая увидеть, как ааи учит Мукту замешивать тесто для чапати[44] или определять, сколько молока нужно для кофе. Удивительно, но повторялось это изо дня в день, несмотря на то что ааи уже давно не было рядом. Каждый раз, когда я смотрела на Мукту, я вспоминала о ее поступке, и меня пронзала боль. После того как Мукта призналась, что притворилась больной и отказалась помочь ааи, в голове у меня постоянно крутилась мысль, что согласись она сходить на базар – и моя ааи осталась бы жива. И чем больше я об этом размышляла, тем лучше понимала Мину-джи, заявившую, будто Мукта приносит нам несчастье. Мне казалось, что в смерти ааи действительно виновата Мукта, пусть даже папа и не верил в это. Самим своим видом Мукта напоминала мне о том предательстве и о наглости, с которой она осмелилась солгать, не посоветовавшись со мной. В конце концов, она всего лишь деревенская девчонка, чужая для нашей семьи.

Дорого же я заплатила за те мысли!

Приготовив еду, Мукта накрывала на стол, подражая ааи, – парату[45] клала в левый угол, чашу с творогом ставила в центр, а кофе разливала по чашкам так, как мы привыкли. Всему этому научила ее ааи, и все эти небольшие ритуалы сама ааи неукоснительно соблюдала. Меня так и подмывало надерзить Мукте, выбросить наготовленную ею еду и сказать, что ей в жизни не научиться готовить так же хорошо, как ааи. Может даже не пытаться. И что она недостойна даже находиться рядом со мной. Но обругай я ее – и папа бы расстроился, а этого я допустить не могла.

В те дни папа тоже ходил тихий и подавленный. К завтраку он едва притрагивался или вообще ограничивался чашкой кофе. На работе он взял короткий отпуск и бо́льшую часть времени спал, а вставал лишь для того, чтобы сгрызть яблоко или выпить стакан молока. Изредка он устало интересовался моим самочувствием и спрашивал, ела ли я, но затем, не дожидаясь ответа, отворачивался и уходил к себе в комнату. Сперва я честно отвечала, но, увидев несколько раз, как за ним закрывается дверь, отвечать перестала, и вскоре папа прекратил спрашивать. Дверью он хлопал громко, и, кроме этого звука, теперь тишину в нашей квартире ничто не нарушало. Этим мое общение с папой и ограничивалось.


Однажды вечером к нам зашел дядя Анупам. Я сидела на балконе, положив голову на перила и глядя на прохожих.

– Где твой папа? – спросил он.

Я махнула рукой в сторону папиной комнаты и поплелась следом. Дядя Анупам разбудил папу и отдернул занавески на окнах. Солнечный свет ударил папе в лицо, он сел в кровати, прищурившись, посмотрел на меня и обвел глазами комнату.

– Задерни шторы. Солнце…

– Пошли прогуляемся, воздухом подышим. Хватит хандрить, этим горю не поможешь. И у тебя есть дочь, о которой тоже нужно заботиться.

Дядя Анупам помог папе одеться, и они отправились на балкон, где уселись на свои привычные места. Вот только сейчас эта сцена уже не казалась мне обычной. Я смотрела на них из гостиной и жалела, что жизнь не похожа на видеопленку и что ее нельзя перемотать и заново пережить некоторые моменты.

– Мне, наверное, пора возвращаться на работу. Чтобы хоть чем-то заняться… – сказал папа, глядя в потолок.

Дядя Анупам похлопал его по спине и налил ему пива. Оно пенилось и шипело, но через край не перелилось.


Я не ходила в школу уже две недели, и в тот вечер за ужином папа, глядя в тарелку, сказал:

– Надо тебе в школу вернуться. Я завтра поговорю с директором, и учителя помогут тебе наверстать пропущенное.

Мы доели ужин в молчании, которое нарушал лишь стук столовых приборов, когда Мукта накладывала нам еду. В такие минуты мне хотелось, чтобы папа сказал, что все образуется, что он обо всем позаботится и, что бы ни произошло, мы выживем. Но в тот момент, сидя за накрытым столом, я вдруг осознала, что дни, когда он разговаривал со мной, когда объяснял мне устройство мира, рассказывал истории или читал стихи, – все эти дни остались позади.

Время от времени ко мне подходила Мукта.

– Может, пойдем на террасу? Ты немного развеешься, – предлагала она.

– Со мной и так все в порядке, – отвечала я и, тяготясь ее присутствием, уходила к себе в комнату.

Когда Мукта спрашивала, не купить ли мне чего-нибудь на базаре, я притворялась, будто читаю какую-нибудь папину книгу, и, не поднимая глаз, качала головой, дожидаясь, когда Мукта уйдет. Возобновив занятия, я хватала рюкзак и выскакивала из дома пораньше, чтобы Мукта не увязалась за мной. На третий день Мукта заглянула ко мне в комнату.

– Я чем-то провинилась, да? – встревоженно спросила она, теребя подол платья.

– Нет. – Я взяла рюкзак и направилась мимо Мукты к выходу.

Учителя, знавшие, что я потеряла мать, смотрели на меня с жалостью и гладили по спине, старались окружить меня заботой, но лишь все портили. Чем больше я слушала их, тем сильнее становилось щемящее чувство в груди. Что это за чувство, я не понимала, но одно знала точно: что угрызения скоро прожгут у меня в сердце дыру. Я жалела, что не могу вернуться в тот день, не могу изменить в нем ни минуты, жалела, что мне вообще вздумалось подружиться с такой, как Мукта.


К концу месяца это чувство стало невыносимым. Находиться рядом с Муктой я была не в состоянии и решила что-нибудь предпринять. Однажды я даже проговорилась об этом Навину, когда мы сидели на скамейке во дворе. Наш двор почти не освещался, и мы часто сидели в темноте.

– Вот бы кто-нибудь забрал ее у нас. Это из-за нее ааи погибла, глаза б мои ее не видели. Что бы такое придумать?

– Тара, так нельзя!

– А что я, по-твоему, должна сказать? Это же правда. Думаю… думаю, надо, чтобы кто-нибудь увез ее обратно в деревню. Она там будет счастлива, и я мучиться перестану. – От гнева щеки у меня пылали.

Навин удивленно смотрел на меня. Ему и говорить ничего не требовалось – я все по его глазам поняла. Он не верил, что я способна на подобные мысли. Прежде это остановило бы меня, но теперь все было иначе. Сперва мы этого не понимаем, но смерть не только приносит нам горе, но и меняет нас. И я тоже изменилась.

Следующим вечером, когда кумушки судачили у нас во дворе, до меня донеслись обрывки разговора.

– Мне в квартире надо проводку поменять, а электрика никак не найду! Все хотят содрать тройную цену! Раньше-то все стоило дешевле, но, видно, ушли те времена. – И Мина-джи с досадой хлопнула себя по лбу.

– Ну надо же! Хотя сейчас столько негодяев, и все так и норовят слупить с тебя побольше деньжат. А заплатишь им – и все равно либо копаться долго будут, либо схалтурят. Ну чисто бандиты!

Пройдя мимо возмущенных соседок, я направилась домой, но в голове у меня блеснула идея. В тот безумный миг я вдруг поняла, к кому надо обратиться, – к уличным бандитам, которые за деньги пойдут на все. Я несколько лет копила деньги, которые выдавались мне на карманные расходы, и сейчас, немного поразмыслив, решила пожертвовать частью сбережений и попросить, чтобы Мукту увезли туда, откуда она приехала. Тогда мне больше всего на свете хотелось, чтобы нас – меня и папу – избавили от нее. Единственными знакомыми мне уличными бандитами были Раза и Салим, и они всегда ошивались на углу улицы неподалеку от Стейшн-роуд. Проезжая там с папой в такси, я много раз их видела. Вот только эти двое однажды напали на меня, поэтому к ним путь мне заказан. При мысли о том, что придется пойти туда, меня прошиб холодный пот. Нет, убеждала я себя, нельзя! Но эта идея не отпускала меня, она расцветала и, обрастая все новыми деталями, превращалась в полноценный план. Я словно складывала в голове волшебную историю. Если я действительно хочу избавиться от Мукты, придется подавить собственные страхи и разыскать Салима. Из тех двоих он явно был более сильным и готовым идти до конца. Иначе от боли мне не избавиться – в этом я не сомневалась. Возможно, Салиму и не захочется со мной связываться, но деньги наверняка переубедят его, а вдобавок у него появится возможность помочь девочке из низшей касты, такой же, как он сам. Я наплету ему, что Мукте не терпится вернуться в родную деревню. Он же говорил, что никогда не причинит зла бедной деревенской девчонке? Но я вновь отмела эту мысль: именно от этой шантрапы Мукта когда-то спасла меня, и я должна быть ей благодарна. На следующее утро я корила себя за такие злые мысли, и мне даже стало легче оттого, что с Салимом встречаться не придется. Однако порой гнев бывает сильнее благодарности и искажает весь мир вокруг.


Помню, была среда. Днем Мукта проводила меня в школу.

– Все образуется, – ласково проговорила Мукта, тащившая мой рюкзак.

Эти слова вновь воскресили мой план: ее блестящие глаза, полные желания положить конец моим страданиям, лишь распалили во мне злость.

Решение я приняла моментально. Попрощавшись с Муктой возле усыпанного алыми цветами дерева гульмохар[46], я прошла на школьный двор, но обогнула здание школы, перелезла через забор и спрыгнула с другой стороны. О чем я думала – не знаю. Прохожие смотрели изумленно, переглядывались, а один из них даже окликнул меня, спросив, не случилось ли чего. Я же, не обращая на них никакого внимания, зашагала прочь. Я думала об учителях, которые примутся разыскивать меня, и подозревала, что Мукта бросится домой и донесет папе, что я сбежала. Но даже мысль о том, как встревожится папа, меня не останавливала. Я думала лишь об одном.

Минуя тележки с едой и измученных матерей, бранящих своих детей, припаркованные на обочине машины, играющих в шарики ребятишек, я поочередно обходила улицы, пока наконец не наткнулась на них – на Салима и его шайку. Они топтались на углу, громко смеясь и переговариваясь. Именно там, где я и рассчитывала их найти. Переполненные вонючие мусорные контейнеры рядом, похоже, ничуть их не смущали. Я остановилась у перекрестка, наблюдая за ними издали и чувствуя, как на лбу выступают капли пота. Прямо за моей спиной на стене было намалевано граффити – лохматая девочка со слезами на глазах и надпись: «Помогите девочке!»

Я смотрела на Салима и видела подростка, который связал мне руки. В нос мне ударил горьковатый запах пива – так пахло у него изо рта. Мне захотелось развернуться и убежать прочь, домой, к папе. Подойти к Салиму у меня не хватало смелости. «Это скверная затея», – твердил голос в моей голове. Но я обещала себе побороть страх и заговорить с Салимом. Только так мы сможем избавиться от Мукты. Я быстро вытащила из рюкзака записную книжку, прямо посреди улицы, потом, не обращая внимания на острые камешки, впившиеся в кожу, опустилась на колени и вырвала чистую страницу. Торопливо написав первое, что пришло в голову, и ругая себя за то, что не предусмотрела этого раньше, я сунула листок в конверт и положила туда же двести рупий. От пота моя школьная форма насквозь промокла, а сама я смотрела на Салима и не знала, как к нему подойти.

Ждала я долго: вслушивалась в бездумный гогот парней, наблюдала, как прохожие тащат полные продуктов сумки, как разгружаются возле магазинов фургоны. День превратился в вечер, люди спешили с работы по домам, машин на улицах стало меньше. Карманные деньги, которые я откладывала годами, лежали у меня в рюкзаке, словно дразня и издеваясь. На секунду я представила, чем бы мы сейчас занимались, будь я дома. Я представила, как Мукта готовит для папы чай, а папа отхлебывает из стакана. Не убеги я сегодня из школы, сейчас был бы самый обычный вечер.


Если бы тот маленький попрошайка не подошел ко мне, я бы вернулась домой. Но тут вдруг он вырос передо мной: ноги грязные, одежда изодрана в клочья, на лице дорожки от слез. Мне достаточно было взглянуть на него, чтобы понять – это мой шанс. Я сунула руку в сумку и вытащила пятьдесят рупий. Он уставился на купюру и протянул руку, после чего поднял на меня изумленные глаза.

– Получишь деньги, если передашь этот конверт вон тому человеку. – Я показала на Салима.

Попрошайка выхватил конверт у меня из рук и побежал к нему. Я отошла на безопасное расстояние: если Салим вздумает броситься на меня, я успею выскочить на улицу, а на глазах у прохожих нападать на меня он не станет.

Попрошайка подергал Салима за рукав и, протянув ему конверт, показал на меня, после чего перебежал дорогу и исчез. Салим уставился на конверт, потом перевел взгляд на меня и открыл конверт. Он развернул записку, и деньги упали на землю, но даже в тот момент я не осознавала всей жестокости моего поступка. В записке было три строчки – в них уместилось все, что занимало тогда мои мысли. «Увези девочку, которая живет с нами, в ее родную деревню. Там ей будет лучше. Я заплачу тебе даже больше, чем попросишь».

Салим расхохотался и прочел записку вслух своим друзьям. Те тоже рассмеялись. Он наклонился, поднял деньги, засунул их в задний карман и двинулся ко мне, заорав:

– Я что, должен слушаться сопливую девчонку?!

Он смял записку и отшвырнул в сторону, в канаву. Я развернулась и со всех ног побежала прочь, вытирая слезы рукавом школьного платья. Улица вокруг меня словно поплыла.


Когда я добралась до дома, папа беспокойно расхаживал по лестничной площадке.

– Ты где была?! – заорал он. – Я звонил в школу и уже собирался полицию вызвать! Мало мне того, что твоя мама умерла, так и ты еще меня изводишь?

Сердце у меня колотилось, а дыхание обжигало гортань. Ответа папа дожидаться не стал, он развернулся и скрылся у себя в комнате, оглушительно хлопнув дверью. В тот вечер он даже ужинать не вышел.

– У тебя все в порядке? – спросила Мукта.

Наверное, вид у меня был жалкий: когда я бежала, то два раза упала и сильно разбила колени. Я не ответила. Мукта подала мне стакан воды и протерла ссадины антисептиком. Она принесла ужин мне в комнату и присела на кровать.

– Знаю, ты думаешь, это я во всем виновата, но я не хотела, чтобы мемсагиб пошла туда одна. Я и правда думала, что тебе надо поговорить со мной, вот и придумала предлог. Без твоего разрешения я бы ни за что так не поступила.

Обвинения уже готовы были сорваться у меня с языка, но я набила рот едой. Чести много – еще разговаривать с ней, так я решила.


Мукта выключила свет, а я лежала в кровати, прокручивая в голове сцену, как Салим смял мою записку и швырнул в канаву. Моя последняя надежда рухнула. Внезапно на пороге появилась Мукта.

– Я буду спать здесь – на всякий случай. – И она расстелила на полу простыню.

Раньше я обожала, когда Мукта спала рядом, и ей тоже нравилось проводить ночь не в тесной кладовке, а на полу рядом с моей кроватью. Конечно, ааи была от этого не в восторге и пыталась отучить меня, но тщетно.

Я подумала про ааи – как же ей хотелось, чтобы я слушалась ее! Теперь, когда я и близко не подпускала к себе Мукту, ааи гордилась бы мной. Я пробурчала, чтобы Мукта убиралась и больше никогда не совалась ко мне в комнату, а затем повернулась к ней спиной. Однако она сделала вид, будто не слышит, и калачиком свернулась на полу. Наверное, ей казалось, что она нужна мне, но ее неповиновение вывело меня из себя. Я спрыгнула с кровати, подскочила к двери и, включив свет, заорала:

– Сказала же – не хочу тебя больше тут видеть!

Она похлопала по полу, приглашая меня присесть и разделить с ней мои страдания. Переполнявшее меня раздражение выплеснулось наконец наружу.

– Вот бы сегодня ночью тебя дьявол забрал! Я ему даже дверь открою. – Я бросилась к двери и повернула ключ. – Чтоб я тебя больше никогда тут не видела. Чтоб ты в аду горела! – Выключив свет, я запрыгнула в постель и с головой укрылась одеялом.

Мои слова повисли в воздухе, похожие на ржавчину, разъедающую нашу дружбу. Тусклый отсвет падал на лицо Мукты. Она сидела рядом, с отчаянием в глазах глядя на меня, но в ту ночь я о своих словах не жалела.


Несмотря на приказ, Мукта не ушла. Помню, мне и правда было спокойнее, оттого что она рядом. Потом, намного позже, я поняла, насколько нуждалась в ней в те дни, но тогда мне хотелось лишь избавиться от нее.

Посреди ночи я отчего-то проснулась – не помню отчего. Что разбудило меня – порыв ветра или шорох занавесок? Я лежала с закрытыми глазами, но учуяла запах опасности – кислый алкогольный смрад. Сперва почудилось, будто мне снятся папа с дядей Анупамом: они сидят на балконе, смеются и пьют виски. Но, открыв глаза, я увидела возле моей кровати незнакомого мужчину и поняла, что это от него разит спиртным. Свет в комнату почти не проникал, но Мукту я разглядела – она сидела на полу, прижавшись к шкафу, и в ужасе смотрела на незнакомца. Его тень темным пятном двигалась по комнате, и от этого меня бросило в дрожь. Он был в маске, но я видела, как глаза его обшаривают комнату. «Это мне снится». Опустившись на колени рядом с Муктой, он заклеил ей рот пластырем и связал за спиной руки. «Сейчас я проснусь».

Но проснуться не получалось, потому что я не спала. Мукта вывернулась и попыталась оттолкнуть его. Помню, я попробовала встать – хотела помочь ей, – но тело не слушалось. Я открыла рот, но не смогла произнести ни звука. По щекам Мукты потекли слезы. Мокрыми дорожками они сползали по пластырю, капали с подбородка. Мукта силилась кричать, однако крики выходили сдавленные и тихие. И тогда я вдруг поняла: Салим, это Салим, кто же еще? Он подхватил Мукту на руки и, перекинув через плечо, отвернулся. Я в последний раз увидела ее лицо, ее глаза, полные страха, боли и недоумения. Но лучше всего я запомнила – и никогда не забуду, – с какой надеждой она смотрела на меня, уверенная, что у меня хватит храбрости спасти ее. У меня, у той, которая в своем желании избавиться от Мукты не побрезговала помощью Салима.

Я лежала, зажмурившись. Долго ли – не знаю, время застыло, на лбу у меня выступила испарина. Когда я открыла глаза, комната выглядела так, словно ничего не произошло. Я огляделась, убеждая себя, что Мукта по-прежнему спит на полу и что я все напридумывала. В голове одна за другой мелькали картинки случившегося, и я бросилась в кладовку, надеясь увидеть Мукту там. Но кладовка опустела, как и мое сердце.

Той ночью я не стала будить папу, а вместо этого уселась в кладовке на пол и принялась ждать, пока кто-нибудь не избавит меня от этого дурного сна. Наверное, входную дверь похититель оставил открытой, потому что всю ночь, дожидаясь рассвета, я слушала ее скрип и чувствовала сквозняк. Позже я пожалела, что не разбудила папу или, по крайней мере, не закричала, – так у нас было бы больше шансов остановить похитителя. Боялась ли я? Или не желала ничего предпринимать, потому что и впрямь хотела избавиться от Мукты? Долгие годы я вспоминала события той ночи, обдумывала, анализировала, но ответа не нашла.

Наутро папа несколько раз позвал меня, его голос эхом прокатился по нашей квартире, а немного позже папа обнаружил меня сидящей на полу в кладовке. Помню его взгляд – папа остановился на пороге и заглянул внутрь, в глазах тревога. Я поднялась и бросилась ему на шею, рыдая и пытаясь рассказать обо всем. Папа крепко обнимал меня и гладил по голове.

– Ш-ш-ш… все хорошо, не надо, потом расскажешь.


Позже мы сидели в очереди в полиции, и папа сжимал мои трясущиеся руки. Солнце пробивалось сквозь зарешеченное окно. Я видела, что папа беспокоится за меня, и понимала – в последнее время мне не хватало именно этого. С тех пор как умерла ааи, подобных моментов у нас не было, и теперь стало ясно, почему я так хотела, чтобы Мукта исчезла из нашего дома. Если уйдет та, что приносит несчастье, то все наладится и, хотя я всегда буду скучать по ааи, папа начнет относиться ко мне, как прежде, – так я думала. Чувство вины пронзило сердце, но я решила никому не рассказывать о том, что на самом деле произошло ночью. Расскажи я полицейским правду – и они доберутся до Салима, а может, и до меня. И тогда папа узнает о коварстве своей дочери, которой захотелось вычеркнуть из их жизни несчастную деревенскую девочку. Поэтому я хорошенько продумала, что именно расскажу в полиции. Скажу, что вообще ничего не помню, а если привяжутся, придумаю что-нибудь.

– Зря я тебя сюда притащил… – повторял папа, стискивая мои пальцы. Было лето, но папины руки оказались холодными.

Мы долго там просидели. Семейная пара перед нами жаловалась на то, что их кто-то преследует, и дежурный все записывал и записывал за ними. Наконец очередь дошла до нас, и мы уселись перед столом.

– Что случилось? – поинтересовался дежурный.

– Ночью кто-то вломился к нам в дом, – ответил папа.

Полицейский слегка подался вперед.

– Преступник похитил девочку… которая жила с нами. Он…

– Что за девочка? – спросил полицейский.

– Она была сиротой, мы взяли ее из деревни. И она жила с нами.

– Значит, вашу служанку! Да, видал я таких, как вы, – привозят из деревни девочек и превращают их в прислугу. А сейчас хотите оставить заявление о похищении служанки? Что вы с ней сделали? – Брови у полицейского сошлись на переносице.

– Служанкой она не была. По дому помогала, это правда, но не более того.

– Ясно. То есть она училась в той же школе, что и ваша дочь? И ваша дочь делала по дому столько же, сколько эта девочка? Кого вы пытаетесь обмануть?

От гнева щеки у папы покраснели, он отодвинул стул и вскочил.

– Позовите вашего начальника! – громовым голосом потребовал он, и гам вокруг моментально стих.

Дверь одного из кабинетов открылась, и вышедший оттуда офицер полиции посмотрел на дежурного:

– Что здесь происходит?

Его форма отличалась от других, и это придавало ему важности. Сидевший перед нами дежурный вскочил и заторопился к начальнику.

– Этот человек хочет оставить заявление о похищении. Похитили деревенскую девочку, – громко сказал он.


Офицер перевел взгляд на папу.

– Я инспектор Чаван, – представился он, после чего пригласил нас пройти к нему в кабинет и предложил присесть. – Чем могу быть полезен? – спросил он с искренним интересом.

Выглядел он суровым, и я испугалась, что собьюсь и расскажу все так, как оно на самом деле и было, но тут папа заговорил:

– Сегодня ночью из нашей квартиры похитили девочку. Какой-то мужчина влез в…

– Хм… Он украл еще что-нибудь?

Папа задумался.

– Я не проверял. А девочка спала в комнате моей дочери.

– Ты видела этого мужчину?

– Моя дочь проснулась и…

– Я спросил ее. – Инспектор посмотрел на меня.

Его глаза испугали меня, и я, запинаясь, пробормотала:

– Я… я почти не разглядела…

– Ясно. А не помнишь, какого он был роста? И как выглядел? Хотя бы что-то – нам любые сведения могут пригодиться.

Я опустила глаза и покачала головой.

– Моя дочь… для нее это сильное потрясение. Возможно, через пару дней она что-то вспомнит. – Папа глядел на меня так, словно где-то в глубине моего сознания хранился ключик от всех его несчастий.

– Хорошо, – инспектор вздохнул, – я зайду к вам через несколько дней.

Из кабинета инспектора я вышла, держа папу за руку и не зная, куда заведет меня мое вранье.


Инспектор постучался к нам в дверь спустя два дня. Этого я не ожидала. Недавно Мина-джи говорила кому-то, что разыскивать таких детей никто не станет. Но когда я открыла, на пороге, широко улыбаясь, стоял инспектор.

– Здравствуй, Тара, – сказал он, постукивая по полу латхи.

Позади маячил дежурный. Пригласив их войти, я машинально крикнула, чтобы Мукта сделала чай. Это вышло у меня по привычке. Пустая кухня за спиной откликнулась эхом, а ложки на подставке зазвенели от сквозняка.

– Твой папа дома? – спросил инспектор.

– Да, да, я здесь, отлично, что вы пришли! – раздался папин голос.

Пожав инспектору руку, он усадил его на диван и попросил меня принести ему стакан воды. Когда я вернулась, инспектор уже осматривал нашу квартиру. Папа открыл дверь в мою комнату, а инспектор остановился на пороге и заглянул внутрь.

– Где она спала?

– Вот тут, рядом с Тарой. – Папа показал на пол возле моей кровати.

Инспектор повернулся ко мне:

– Ну что ж, малышка, расскажи нам обо всем, что запомнила.

– Я буду весьма признателен, если вы не станете ее в это втягивать. Она недавно потеряла мать, и мне кажется, она не готова к…

– Понимаю, но без нее нам не обойтись. Она единственная свидетельница.

– Вы позволите?..


Папа махнул рукой, приглашая инспектора отойти в сторонку, чтобы я не слышала их разговора.

Они вышли на лестничную площадку и зашептались, а когда вернулись, инспектор направился прямо ко мне.

– Твой папа говорит, ты умница, поэтому ты, конечно, понимаешь, что если не расскажешь нам все, что тебе запомнилось, то найти девочку будет сложно.

Я взглянула на папу, и тот кивнул.

– Расскажи все, что помнишь, – попросил он.

Инспектор испытующе буравил меня глазами, словно высматривая тщательно скрытую тайну.

– Ты спала здесь? – Он показал на кровать в моей комнате.

Я кивнула.

– И за всю ночь ты ни разу не проснулась и ничего не слышала?

Силясь выдавить слезу, я с мольбой посмотрела на папу.

Папа подошел и сжал мое плечо.

– Она обычно по-другому себя ведет. Если бы она что-то знала, то наверняка рассказала бы. Тара девочка храбрая.

Инспектор вздохнул и поднялся.

– Сделаем все, что в наших силах. – Он пожал папе руку и двинулся к выходу, но на полпути вдруг остановился. – Вы каждый вечер запираете дверь? – обернувшись, спросил он.

– Да, перед тем как ложиться спать.

Инспектор кивнул и, задумавшись, прикусил губу, после чего подошел к двери и осмотрел замок.

– Замок в порядке, его не взламывали. Кто-то отпер дверь изнутри и впустил похитителя.

– Что за чушь, – удивился папа, – тут сотворить подобное никому и в голову не пришло бы!

«Мне пришло!» – подумала я. Можно сказать, что это я отворила дверь, когда попросила Салима забрать Мукту. Вот только как он открыл дверь? Замок я отперла, это верно, однако дверь у нас так устроена, что снаружи без ключа ее не открыть, даже если изнутри она не заперта. Как же он забрался в квартиру, не взламывая замка?

Папино возмущение инспектора не впечатлило, и он невозмутимо продолжал:

– У кого еще есть ключи?

– У некоторых наших соседей. – Папа перечислил имена, а инспектор записал их.

– Мы опросим их – возможно, например, что ваши ключи они случайно потеряли и таким образом те попали в руки похитителя. – Потом инспектор улыбнулся, пожал папе руку и ушел, оставив нас в опустевшей квартире.


Спустя несколько дней, когда мы пришли в участок узнать, как продвигаются поиски, инспектор заявил, что ему было некогда, поговорить с соседями он не успел, а заняться расследованием – и подавно. По словам папы, таким образом инспектор дал нам понять, что похищение деревенской девочки никого не волнует, – по крайней мере, сейчас, когда полиция все еще пытается установить, кто устроил взрывы. Потом мы еще четырежды приходили в участок, хотя я не сомневаюсь, что после работы папа и один туда заглядывал. Раз за разом инспектор повторял, что они работают над нашим делом, но пока безрезультатно. Выслушав его, мы возвращались домой; папа едва передвигал ноги от расстройства, меня же мучила совесть: из-за того, что мне вздумалось избавиться от Мукты, папе теперь приходится разыскивать ее. Впрочем, он, вероятнее всего, понимал, что поиски ни к чему не приведут. И мы забросили их.

Помню последние дни в Индии – мы с Навином бесцельно бродили по округе и молчали, словно он понимал, что я натворила. Чаще всего, когда я пробовала заговорить с ним, он тотчас же выдумывал какой-нибудь предлог и убегал, бросая, что, мол, спешит на встречу с друзьями. Папа приходил с работы вымотанный, а на мои вопросы лишь что-то бурчал себе под нос. Иначе он со мной тогда не разговаривал. Порой мне казалось, что теперь моя жизнь вечно будет такой. Я смотрела на счастливые семьи, шагающие по улице, и думала о своем детстве до того, как все это произошло. Вспоминая слова Мукты, я поднималась на террасу и вслушивалась в шепот ветра, стараясь услышать то, о чем она рассказывала. Как же мне хотелось броситься на шею ааи и сказать ей, что я не желала Мукте зла. Но даже и этой малости я была теперь лишена.

Время от времени, сидя за уроками, я поднимала голову и замечала за окном голубя. Мукта наверняка усмотрела бы в этом скрытый знак. В такие моменты мне хотелось расплакаться и признаться во всем папе, сказать, что Мукта сейчас в родной деревне и что надо забрать ее оттуда. Я надеялась, что Салим внял моей просьбе и отвез Мукту обратно. По здравом размышлении я понимала призрачность таких надежд, но старалась убедить себя в обратном. Часто, сидя в четырех стенах, когда-то бывших моим домом, я думала, что надо поговорить с Салимом и узнать, все ли в порядке с Муктой, но меня даже на это не хватало.

Однажды вечером папа вернулся домой, поставил на пол кейс и объявил, что у него для меня сюрприз.

– Что?! – с нетерпением спросила я.

Уже несколько месяцев в нашем доме жила тишина, к которой я так и не привыкла. Я сгорала от любопытства, а папа ослабил галстук и, раскинув руки, плюхнулся на диван.

– Подойди-ка сюда, – позвал он.

Я бросила уроки и уселась рядом с папой.

– Тара, мне предложили работу в международной компании. После того как я получил диплом инженера, меня часто звали работать за границей, но мне не хотелось уезжать из Индии. И твоей ааи в чужой стране не понравилось бы. Но сейчас мне кажется, что нам лучше уехать. – Он глубоко вздохнул и, обняв меня за плечи, посмотрел в окно.

Вечер был ясным, а небо – синим и безоблачным. Стаи птиц взмывали вверх и выстраивались клином. Я ждала, силясь понять, к чему он ведет.

– Тара, ты же понимаешь, что это все значит? Мы уедем отсюда, из этой квартиры, из этой страны. Уедем в Америку. Там ты получишь хорошее образование. Тебя ждет такое будущее, каким я видел его в мечтах. К тому же, по-моему, пора нам покинуть этот дом, оказаться подальше от горьких воспоминаний.


Я смотрела в небо и думала сперва о Мукте, а потом об ааи – обе покинули меня быстро и внезапно. В последние месяцы пустота, воцарившаяся в доме после исчезновения Мукты, мучила меня, и я, страдая от невозможности признаться во всем, надеялась, что полиция будет разыскивать ее и рано или поздно доберется до ее родной деревни. И тогда мы снова возьмем ее к себе.

– Тара, ты меня слушаешь?

– Но, папа, нам надо сначала найти Мукту.

Папа помрачнел.

– Я… я хотел еще кое-что тебе рассказать. – Его внезапное уныние насторожило меня. Папа заморгал и отвел глаза. – Сегодня мне на работу звонили из полиции. Они сказали, что Мукта уже несколько дней как мертва.

Внезапно тишина нашей квартиры едва не оглушила меня. Та ночь, боль в глазах Мукты, ее отчаянные попытки освободиться, надежда – я вспомнила все. Это моих рук дело. В своем легкомыслии я ни секунды не боялась, что с ней что-то случится. Хуже того – я была такой наивной, что была уверена, будто Салим не причинит ей зла. О чем я вообще думала? Спросить папу, от чего Мукта умерла, у меня не хватило сил. Страдала ли она? Испытала ли боль? Достойную ли церемонию погребения ей устроили? Эти вопросы пугали и заставляли стыдиться, но потом они надолго станут частью меня.

Слезы, прежде обходившие меня стороной, хлынули из глаз. Мы еще долго так просидели – медленно опускались сумерки, а папа молча гладил меня по голове.


Помню, в день, когда мы садились в самолет, я оглянулась и увидела счастливые семьи, пришедшие проводить своих любимых и близких. Я выискивала в толпе знакомые лица, но нас никто не провожал. Самолет взлетел, и я смотрела на окутанный дымкой город внизу, не ведая, вернусь ли сюда. Учителя в школе много рассказывали про Америку. Они говорили, что там ни в чем нет недостатка. Некоторые из моих друзей, чьи родственники жили в Америке, называли ее страной, где сбываются мечты. В самолете у меня была уйма времени, чтобы предаться фантазиям или даже сомнениям, представить, как пойдет там наша жизнь, но все это мне и в голову не пришло. Я не думала ни о новой школе, ни о квартире, ни о том, как найду друзей. Я думала о Мукте, о том дне, когда мне вдруг пришло в голову избавиться от нее.

– Тара, порой приходится искать новую жизнь и новую цель, особенно если со старой ничего не вышло, – сказал папа, когда самолет пошел на посадку и пассажиры вокруг защелкали ремнями. Папа говорил это без улыбки, глядя перед собой, а между бровей у него пролегла глубокая морщина. Я ждала, что он посмотрит на меня, скажет еще что-нибудь, и сомневалась, что он верит в себя, верит в то, что нам удастся построить ту новую жизнь, о которой он говорил.

Когда самолет приземлился в Америке, я знала, что тяжесть совершенного мною поступка на этой чужой земле не исчезнет.

Глава 16

Мукта

Каматипура, Мумбаи. 1993

Знаете, каково это – падать в глубокую темную яму? Хуже всего даже не страх, а отчаянная надежда, что там, внизу, ждет кто-то, кто тебя любит и спасет. В тот день я проснулась с этим чувством. Сперва мне казалось, будто я утонула во тьме, – ничего, кроме тьмы, вокруг не было. Когда я пришла в себя, в запястьях и локтях пульсировала боль. Пол подо мной был влажным. Где-то рядом капала вода, а потом я услышала всхлипы – плакала девочка или, возможно, младенец, которого положили на мокрый пол. Я пошарила вокруг, пытаясь нащупать младенца, но руки были скованы, а плач становился все громче и громче. Говорить я не могла и тихо замычала мелодию старой песни, надеясь, что младенец успокоится и его крики сменятся радостным лепетом. Но вместо этого я услышала девичий голос. Девочка что-то говорила. Я прислушалась.

– Как…

С первого раза я не расслышала и промолчала.

– Эй, ты как? – донеслось до меня сквозь всхлипы.

Я попыталась ответить, но лишь застонала.

– Не волнуйся, это тебя таблетками напичкали, – послышался другой голос откуда-то сзади.


Сколько же здесь, в темноте, было девочек? Перед глазами вдруг вспыхнула картинка: лицо Тары, в оцепенении смотревшей, как меня уносят от нее. А потом еще и еще – картинки нашего детства: вот мы сидим на террасе и смотрим на птиц, читаем книги, хихикаем, вот я провожаю ее в школу, вот мы тайком едим мороженое. Мне казалось, что всего этого не было, словно я сама выдумала воспоминания о проведенном с Тарой времени. Я предчувствовала, какая участь меня ждет. Я вспомнила, как тот мужчина в деревне набросился на меня, восьмилетнюю, изо рта у него пахло чесноком и сигаретами, опять услышала звон разбившегося вдребезги зеркала. А потом – его рука на моей коже… Мысль о том, что это вновь случится, была невыносимой. Но внутренний голос говорил, что мне уготована именно такая судьба и последние пять лет я лишь пыталась убежать от нее. Вот только бегство невозможно. Я попыталась стряхнуть жуткие воспоминания и заставить себя встать, однако ноги были стянуты веревкой, поэтому даже шевельнуться получалось с трудом. Тьма была почти непроглядной, я хотела рассмотреть лица вокруг, но видела лишь размытые тени.

Голоса рядом убаюкивали, я задремывала и вновь просыпалась, стараясь вернуться к жизни. Сбросив с себя оцепенение, я прислушалась – девушки вокруг тихо переговаривались сквозь плач.

– Где мы? – спросила я.

– Не знаю, – ответил кто-то, – но они нас тут дня два держат, не меньше. Меня Жасмин зовут, и я в этом борделе уже десять лет. Каждый год пытаюсь смыться, но они меня ловят и сажают сюда. Я-то к наркоте уже привыкла, а вот новеньким не позавидуешь.


Ее голос звучал устало, мне показалось, что она вот-вот расплачется, но она неожиданно засмеялась, и ее смех эхом прокатился по комнате, после чего все умолкли. Видно, другие боялись не меньше моего.

– Не бойтесь, это я в последний раз смеюсь. Мне теперь недолго осталось. – Жасмин усмехнулась. – Меня поэтому сюда к вам, новеньким, и запихнули – чтоб вы знали, что бывает с беглянками. Они меня прикончат у вас на глазах. Вот увидите.

Одна из девушек тихо заплакала, другая последовала ее примеру, и вскоре отовсюду слышались рыдания.

– Тсс, – шикнула Жасмин. – Это вовсе не значит, что ни у кого из вас не получится сбежать. Об этом я и толкую: не отчаивайтесь! Иногда лучше один раз набраться храбрости, чем всю жизнь прожить трусом и рабом.

Рыдания не стихали, но ее слова запали мне в душу, проникли в самую глубь страха, упали, подобно каплям воды на умирающий от засухи цветок, и я пообещала себе, что запомню их, запомню ее уверенность и силу.


Утром солнечный свет просочился сквозь просветы в затянутых черной бумагой окнах и щели в стенах, так что теперь я могла разглядеть остальных. Вокруг меня было множество девушек, измученных и голодных. Все были прикованы наручниками к трубам или к оконным засовам, руки оказались свободными лишь у одной, ярко накрашенной и одетой в красное шелковое сари, – она сидела, обхватив колени, по лицу размазана тушь. Она улыбнулась мне, и я догадалась, что передо мной – та, чьи слова заставили тьму во мне отступить. Это была Жасмин, и лицо ее сияло надеждой.

– Ключей от наручников у меня нету, а то я бы помогла тебе, – сказала она и вновь улыбнулась, но по ее глазам я поняла, что за улыбкой она пытается спрятать страдания.

Одна из девушек щурилась от света. Как и у меня, руки у нее были закованы, и она всхлипывала – то ли от боли, то ли от отчаяния. От голода у меня свело желудок, и, даже несмотря на солнечные лучи, все вокруг казалось мрачным и унылым.

– Ты ранена? – спросила Жасмин, но девушка покачала головой.

Рядом с Жасмин сидели еще две девочки. На лбу у одной был глубокий порез, на щеке запеклась струйка крови. Совсем юные – им было не больше двенадцати, года на три младше меня. Они показались мне очень похожими.

– Они сестры. Их папаша сюда продал. Все мы тут – как овощи, нас прямо на корню продают. Видали, как на рынке картошкой торгуют, по пять рупий за два кило? Вот и мы – как та самая картошка… – Жасмин не договорила и снова истерично рассмеялась.

– Ну хватит уже, замолчи, – одернула ее еще одна девушка, – ты всех пугаешь. Мы наверняка можем выбраться отсюда. Давайте-ка поразмыслим хорошенько. Мама мне всегда говорила: «Нирджа, даже из самых сложных ситуаций всегда есть выход». Отсюда, скорее всего, тоже можно сбежать.

– Да-да, бегите, бегите… Пытайтесь. – Жасмин опять захихикала.


Обнявшись, близняшки забились в угол и заплакали. Мой собственный страх на миг отступил, мне захотелось успокоить и утешить их. Я уже открыла было рот, как вдруг полоса света между неплотно закрытой дверью и косяком начала расширяться. Дверь распахнулась, и в проеме выросли силуэты – женский и два мужских. Женщина на минуту замерла, подождав, когда глаза привыкнут к полумраку, а затем, расплывшись в улыбке, оглядела нас, сломленных и разбитых.

– Жасмин мне больше не нужна. Заберите ее, – приказала женщина своим спутникам.

Жасмин исступленно захохотала.

Женщина наклонилась к двенадцатилетним близняшкам, разом сжала личики обеих и проговорила:

– Девственницы исцеляют множество недугов. Вы мне очень пригодитесь.

Девочки разрыдались.

Подойдя ко мне, она нагнулась, и я отшатнулась, так что наручники впились в кожу.

– Помнишь меня?

В ее глазах таились те же злоба и жестокость, что и много лет назад, когда она сидела у нас дома, прихлебывая налитый аммой чай. «Ты представляешь, сколько денег заработаешь, если поедешь со мной в Бомбей?» – спросила она меня тогда. Я вспомнила, что случилось потом, и задрожала. Пот стекал со лба и разъедал глаза. Я заморгала. Пять лет эта женщина приходила ко мне в ночных кошмарах. После приезда в Бомбей я еще несколько месяцев плакала во сне. Но шли годы, и я убедила себя, что она – лишь часть моего прошлого.

– Ты что же, думаешь, что церемония в храме Йелламмы обошлась тебе даром? Или решила, что одной ночи с заминдаром хватит, чтобы выплатить долг? Сбежать вздумала? – Она не сводила с меня глаз.

Губы ее растянулись в прежней хитрой усмешке, хотя сама Мадам постарела. Как и много лет назад, он нее пахло жасмином, потом и супари[47]. Я вспомнила, как амма водила меня в деревню, как мы вместе стряпали что-нибудь, о временах, когда жизнь моя была так проста. Пока эта женщина не отняла у меня все мои немудреные радости. Мне хотелось выдержать ее взгляд и крикнуть, чтобы она прекратила разрушать человеческие жизни. Я повернула голову и взглянула на Жасмин. Один из мужчин скрутил ее и крепко держал.

– Чего ждешь? Убрать ее! – приказала Мадам.

Жасмин потащили к двери, но девушка обернулась и улыбнулась мне, словно будущее не пугало ее. Я навсегда запомню ту улыбку, глаза, в которых не было страха, и еще много лет буду жалеть, что Бог не наделил меня ее храбростью.

Мадам выпрямилась и обратилась ко всем нам:

– Смотрите, вот вам урок от меня! Сбежать отсюда невозможно, посмотрите на Жасмин – либо вы живете здесь, либо умрете.


Совсем скоро мужчины вернулись и бросили перед нами тело Жасмин. Вы, наверное, думаете, что если я видела мертвой свою собственную мать, то смотреть на труп мне проще. Вовсе нет. К телу Жасмин я подползла первой. Мне хотелось верить, что она спит, что с минуты на минуту проснется и опять захихикает. Руки у меня были скованы, но я умудрилась осторожно пихнуть ее. Она словно смотрела в потолок широко открытыми глазами, вот только жизнь их покинула. С криком отшатнувшись, я поскользнулась в лужице воды, оцарапала локоть, ударилась головой о влажный пол и расплакалась. В любой момент каждую из нас могла настигнуть судьба Жасмин. Нирджа, прежде такая храбрая, утверждавшая, будто выход всегда найдется, рыдала теперь громче всех. Следующую ночь мы провели в темноте, а рядом лежало тело Жасмин. Сколько мы плакали и долго ли нас тошнило – не помню.

Утром Мадам вернулась в сопровождении мужчины, который поставил перед нами блюдо с едой – роти и картошка – и кувшин с водой. Потеряв голову, мы принялись хватать еду. Я не ела уже несколько дней, и в тот момент мы не думали о том, что нас ждет, не боялись и не тревожились – мы пытались насытиться. Лишь спустя некоторое время я поняла, что и думать забыла о Жасмин. Я набивала рот и даже не попрощалась с ней; к выходу потащили всхлипывающих близняшек, а я жевала. Что же случилось со мной? Чужие слезы не трогали меня, и страха за тех, кто рядом, я тоже не испытывала. Я вдруг стала ценить жизни других людей меньше, чем мою собственную.


– Чтобы к завтрашнему утру были готовы! – распорядилась Мадам. – Я немало заплатила за вас, и пришло время возвращать долги. А кстати, Мукта, Ашок-сагиб увез тебя прямо у нас из-под носа. Но меня так просто не проведешь, от меня никто еще не сбегал. Я пять лет вела поиски, и вдруг один из моих людей видит тебя возле того дома в Дадаре! Подумать только, ты все это время жила в Бомбее, совсем рядом!

Она вышла и захлопнула за собой дверь.

Я поняла, что засыпаю. Наверное, другие девушки тоже задремали, потому что никто из них не проронил ни слова. Они снова напичкали нас чем-то. Я погрузилась в сон, и в ту ночь мне снилась Тара.

Держась за руки, мы идем по мягкому песку. Мы на пляже. Песок теплый, Тара сидит возле меня, подставив лицо ветру, мы обе смотрим на спокойную морскую гладь перед нами. Я думаю, что Тара рядом, и оттого все вокруг кажется мне таким ярким! Она улыбается мне, говорит, что теперь мы всегда будем вместе, куда бы она ни отправилась. Я поворачиваю голову, но рядом никого нет. Тара уходит от меня. «Моя ааи умерла из-за тебя, да?» – спрашивает она, и ее слова эхом отдаются у меня в голове.

Еще один сон. Мой папа – аппа – сажает меня к себе на колени и рассказывает сказки. Мы в деревне, возле нашего дома, вдалеке виднеется лес, амма кормит кур на заднем дворе и время от времени с улыбкой поглядывает на нас. Здесь так хорошо и спокойно, мне ничто не угрожает. Сакубаи протягивает мне стакан молока, и в моих руках он выглядит таким чистым и белоснежным. «Помни, – Сакубаи тычет в меня пальцем, – ты грязная и навсегда такой останешься! Ты даже собственную мать спасти не смогла!»


– Вставай! – послышался рядом хриплый мужской голос, и я почувствовала грубый пинок в спину. Наверное, все это опять мне снится. – Вставай! – повторил голос.

Я открыла глаза и увидела, что надо мной склонились двое мужчин.

– Весь день дрыхнуть решила? Давай-ка заработай нам деньжат, – сказал один из них, а другой расхохотался.

В комнате стояло зловоние: связанные, мы сидели здесь в собственных испражнениях и рвоте. Они вывели нас на террасу, и мы, шесть девушек, заозирались. За столько проведенных в темноте дней мы отвыкли от солнца, горячего и злого. Нас заставили пройтись немного, чтобы стряхнуть с себя дрему.

Туман в голове у меня еще не рассеялся, глаза по-прежнему слипались, когда меня втолкнули в комнату. Я услышала чей-то голос:

– Окон здесь нет, сбежать не получится.

В комнату вошла какая-то девушка. Она обтерла меня смоченным в нимовом масле теплым полотенцем, переодела, накрасила и снова исчезла. На потолке медленно вертелись лопасти вентилятора, а над дверью мигала лампочка. Меня затошнило. Вскоре дверь открылась и на пороге появился мужчина. Он курил биди[48] и пускал колечки дыма. Хотя и одурманенная, я чувствовала, как он разглядывает мое тело.

– Ты красивее, чем говорили, – сказал он, стряхивая пепел, а потом двинулся ко мне.

Помню, как меня прошиб холодный пот, как я поднялась и отступила назад, но наткнулась на стену. Он подошел совсем близко – так близко, что я почувствовала, как изо рта у него пахнет табаком. Мужчина схватил меня за волосы, и я ударилась головой о стену, к которой он тут же прижал меня одной рукой. Я кричала и извивалась, чувствуя, как другая его рука сползает вниз по моей спине. Рука опускалась все ниже, а потом он принялся стягивать с меня юбку.

– Нет, нет! – вырвалось у меня, но он уже крепко держал меня за бедра.

Он ослабил завязки своих брюк, и те сползли на колени. Прижавшись ко мне, он втолкнул себя внутрь, в меня. Боль была ужасной. Мой голос превратился в хрип, я вцепилась ему в плечи, запустила ногти в самую плоть, но он даже не вздрогнул. Хоть и одурманенная, я чувствовала, как он трется своей небритой щекой о мою кожу, ощущала его яростное дыхание. Я закрыла глаза и попыталась воскресить в памяти картинки из прежней жизни: мы с Тарой сидим на террасе, и она рассказывает мне разные истории, мы с аммой стряпаем что-то, она ведет меня в деревню…

Вскоре он грузно опустился на пол рядом со мной. Постепенно и его, и мое дыхание замедлялось, хотя сердце мое по-прежнему громко колотилось. Он снова схватил меня за волосы и принялся бить головой о стену. Лучше всего я слышала теперь размеренные удары, мои же собственные всхлипы доносились откуда-то издали, словно это плакала не я, а какая-то другая девушка.

Наконец он выпустил мои волосы, я сползла по стене вниз и пощупала затылок. Пальцы были выпачканы кровью, и, увидев это, мужчина хохотнул.

– Так вам, шлюхам, и надо, – сказал он. И скрылся за дверью, оставив меня в прокуренной комнате.

Как он выглядел, я не запомнила и все старалась вспомнить его глаза. Оставались ли они такими же спокойными и равнодушными, когда он бил меня? Но мужчин было слишком много, лица сменялись, появляясь и исчезая.

Глава 17

Тара

2004

Тем вечером я, возвращаясь домой, с удивлением заметила, что дверь в соседнюю квартиру открыта.

– Тара? – воскликнул выглянувший из-за двери мужчина, пристально вглядываясь в мое лицо.

Это был Навин. В его глазах еще не угас прежний озорной блеск, но волосы отросли до плеч, и их длинные пряди скрадывали скулы, а подбородок украшала смешная жидкая бороденка.

– Навин! – Я широко улыбнулась. – Тебя не узнать!

– Тебя тоже, – рассмеялся он, – ты сейчас вылитая твоя мама. Я уж решил было, что это она.

Я вспомнила ааи.

– Давай, заходи же, – он махнул рукой, приглашая меня внутрь, – мне соседи сказали, что ты из Америки вернулась. Мы с папой в нашей деревне были, целых шесть месяцев, только приехали. Мои жена с ребенком до сих пор там, – рассказывал он, – папе что-то в Ганипур захотелось съездить, пожить там немного, на родине. Свежий воздух, сытная еда – ну, сама понимаешь. – Навин усмехнулся. – А ты давно здесь?

– Четыре месяца, – ответила я.


Прошло уже четыре месяца – четыре месяца я обивала пороги полицейского участка и сыскного агентства, и все без толку. Я на четыре месяца забыла о том, что где-то существует и другой мир.

– Так что же привело тебя сюда? – Он усадил меня в кресло.

– Папа… несколько месяцев назад он умер.

– Ох, как же…

– Он… он покончил с собой. Повесился, – проговорила я, сама не понимая, зачем рассказываю ему об этом.

– Ох ты! – встревожился Навин. – Почему? Что случилось?

Я пожала плечами и опустила глаза.

– Если бы я знала. Когда я прощалась с ним перед погребением, то все смотрела и не могла понять, что же было у него в голове. – Я заморгала, прогоняя слезы. Мне стало легче.

Навин вздохнул.

– Я… я даже не знаю, что сказать… Но мне ужасно больно об этом слышать. Жаль, что тебе пришлось через все это пройти. Прими бхагаван[49] его душу.

– Спасибо, – я кивнула, – и поэтому… я приехала сюда развеять его прах. И еще отыскать Мукту. Знаешь, она ведь жива. Или, по крайней мере, мне так кажется.

– Это та девочка, которую твой папа привел домой? Твоя подруга? Она… она жива? – Он взволнованно вытер ладони о рубашку. – А… откуда ты знаешь?

– Это долгая история. Расскажу потом как-нибудь… Помнишь Разу?

– Того уличного хулигана?

– Да, но сейчас он руководит благотворительным фондом. Мне показалось, что он изменился. Он обещал мне помочь с поисками Мукты.

Навин явно встревожился.

– И ты ему веришь? Разве такие, как он, вообще меняются? Знаешь, в наше время…

– Навин, у меня все равно нет выбора, – перебила я его, – я вынуждена ему доверять. Мне надо отыскать Мукту! – От моего напора Навин сник, и я перевела разговор на другую тему: – А как дядя Анупам?

– Он… знаешь… – Навин запнулся, – он сейчас спит, но будет счастлив тебя увидеть. Давай-ка я тебя пока накормлю. – И Навин скрылся в кухне.

Я огляделась. Эта квартира перенесла меня в детство – здесь мы с Навином часами спорили и поддразнивали друг дружку, а еще мне нравилось слушать, как он играет на ситаре.

– А на ситаре ты сейчас играешь? – спросила я Навина, когда тот принес мне перекусить.

– Нет, давным-давно забросил это дело. – Он криво усмехнулся, а в глазах у него словно мелькнуло отражение нашей прежней дружбы.

– Ну, здравствуй, малышка! – На пороге комнаты появилось инвалидное кресло, в котором сидел дядя Анупам. Мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь папин лучший друг, в прежние времена пробегавший по пять миль в день, предстанет передо мной таким.

– Тара, подумать только, – дышал он тяжело и шумно, – как же ты выросла! А ведь уезжала-то совсем девочкой. – Он умолк и закашлялся.

Я не могла отвести взгляда от его лица – усталого и бледного, навсегда покинутого молодостью. Сквозь остатки волос на голове проглядывала кожа, а глаза ввалились так глубоко, словно неведомая сила тянула их внутрь.

– Рак… Он убивает медленно, – дядя Анупам слабо улыбнулся, – не только ты на меня так смотришь.

– Простите. Я не хотела…

– Папа, давай воды принесу? – спросил Навин, разливая по чашкам чай.

Дядя Анупам отмахнулся:

– Прекрати. Из-за болезни люди обращаются со мной как с ребенком.

Навин скрылся в другой комнате, а я уселась рядом с дядей Анупамом, грея ладони о теплую чашку с чаем.

– Ничего, пусть идет. Вы с ним еще наговоритесь, потом, когда меня не станет. – Он усмехнулся, словно отпустил шутку. – Мне повезло – мой сын с невесткой заботятся обо мне. Тара, расскажи мне про Америку. Все, что про нее рассказывают, – это правда? Там… все… богатые? И у каждого… есть… машина? – Дыхание сбивалось, и он начал запинаться.

Мне стало стыдно за то, что мы утратили связь, за то, что мы с папой не знали о его страшном недуге.

– Простите, что мы не звонили из Америки. Простите… – Чашка в моих руках задрожала.

– Значит, на то были причины, – он махнул рукой, – забудь и расскажи-ка лучше, ты вышла замуж? – Кашель едва позволял ему говорить. – Я слышал, там часто… живут вместе… но не женятся… – Он натужно засмеялся. Я представила, как Брайан наигрывает что-то на гитаре, а рядом сидит новая девушка, занявшая мое место.

– Нет, не вышла. – Я сделала глоток.

– Значит, ты не замужем? Если бы… твоя ааи… знала об этом… ух и разозлилась бы. – Он рассмеялся. – Но зато… твой папа наверняка за тебя… заступился бы. Он во всем тебя поддерживал… Он в тебе… души не чаял.

Я старалась улыбнуться и скрыть уныние, охватившее меня при упоминании о моих умерших родителях.

– Навин рассказал мне о твоем папе. Я никогда бы не подумал, что он покончит с собой. Да упокоится его душа с миром! Эта новость ужасно меня расстроила.

– Мне и самой непонятно, почему он так поступил. Когда мы уезжали в Америку, он чувствовал себя одиноким… возможно, даже потерянным, и тем не менее… – Я замолчала.

– Иногда жизнь взваливает на нас тяжелое бремя. И когда силы наши иссякнут, никто не знает. Хм…

Я кивнула и отвела глаза. Говорить об этом мне не хотелось.

– Ну ладно… не хочешь – не будем больше об этом. А ты еще… не ездила к нам в деревню? – поинтересовался вдруг дядя Анупам.

– А зачем мне туда? – спросила я, обрадовавшись возможности сменить тему. – Ааи говорила, если я туда приеду, меня сразу убьют. Правда ли это, я не знаю, но проверять у меня желания нет. К тому же все дедушки и бабушки уже умерли. Папа мне рассказывал. Так что сейчас меня там никто не ждет.

Дядя Анупам вздохнул.

– Все, что твоя ааи рассказывала о том, как ее хотели убить… это правда. Но это было давно. Думаю, сейчас… никому уже нет дела. Ее родители и правда умерли, а твоего отца деревенские так уважают… что тебя и пальцем не тронут… Не бойся. Мать твоего отца… она жива. Уверен, она будет счастлива с тобой повидаться.

– Да нет же, – у меня вырвался смешок, – не может этого быть. Папа не стал бы мне врать. Одно дело – сказать, что Мукта мертва. Тогда ему просто хотелось увезти меня подальше от горя и страданий, дать мне лучшую жизнь в Америке. Он…

– На то была и другая причина. Та девочка, Мукта, она… ее мать была проституткой… у нас в деревне.

– Мукта – дочь проститутки?

Он кивнул.

– Съезди в деревню и поговори с бабушкой. Прости меня… Как же жаль, что его… его больше нет – твоего папы. Он бы наверняка хотел, чтобы ты знала… как он жаждал помочь… той девочке. Один раз он позвонил мне из Америки… а больше мы с ним не разговаривали. Я так и не рассказал ему…

Слова утонули в приступе кашля, дядя Анупам прижал к губам полотенце, а лицо его покраснело. В ту же секунду Навин подскочил к креслу со стаканом воды. Дядя Анупам отхлебнул, и Навин вытер повисшую у него на подбородке каплю.

– Папа, ты как, нормально?

Тот кивнул.

Навин повернулся ко мне:

– Тебе, наверное, лучше уйти.

– Конечно, – я поднялась и поставила чашку на стол.

– Нет, не уходи! – запротестовал дядя Анупам. – Мне столько… столько надо рассказать тебе…

– Папа, не сейчас. Давай как-нибудь в другой раз, – воспротивился Навин.

Я знала, что дядя Анупам хочет рассказать мне об отце и о том, как они вместе росли, и я многое отдала бы, чтобы послушать его рассказы, но он совсем ослаб.

– Да ведь у меня дела сейчас, – сказала я, – мне и правда пора. Но я непременно вернусь. – Я взяла сумку и накинула на плечо ремешок.

– Правда вернешься? – Дядя Анупам буравил меня глазами. – Мне бы… так хотелось, чтобы ты пришла. И чтобы… ты почитала мне… те же истории, что я когда-то… читал тебе. – Он тихонько засмеялся.

– Обязательно! – пообещала я.

– Я тебя провожу, – сказал Навин и вышел следом за мной в подъезд.

Я положила руку на перила и посмотрела на Навина.

– Сколько ему осталось?

– Недолго. Несколько месяцев. Возможно, год. Если очень повезет, то два. Знаешь, мы даже сына родили, Рохана, потому что папа хотел перед смертью увидеть внуков. Так что недолго… недолго. – Он покачал головой, в глазах блестели слезы.

– Можно я и правда как-нибудь почитаю ему вслух? – предложила я.

– Конечно, он будет счастлив.

Я похлопала его по плечу.

– Берегите себя, – прошептала я и направилась домой.


В ту ночь в голове у меня вновь и вновь всплывали обрывки нашей беседы с дядей Анупамом. Мукта – дочь проститутки? Неужели моя бабушка и правда жива? Тогда зачем папа мне лгал? Нет, это невозможно. Папа же знал, что я всю жизнь мечтала о бабушках и дедушках, и не стал бы меня обманывать. Может, дядя Анупам что-то напутал? Он наверняка принимает обезболивающие, от которых в голове у него все перемешалось. Вспоминая наш разговор, я думала о дружбе, когда-то связывавшей папу и дядю Анупама, о детстве, о том, как мало времени осталось у дяди, о том, что сын Навина так толком никогда и не узнает дедушку. Совсем как я – я тоже своего не знала. Вот только почему дядя Анупам просил прощения? Они с папой из-за чего-то повздорили? И потому папа больше ему не звонил?


Я вспомнила Америку. Как быстро мы с папой тогда уехали отсюда, надеясь оставить позади боль. Мы словно бежали, уповая на то, что другая страна позволит нам избавиться от воспоминаний.

Поселились мы в небольшой квартире, принадлежавшей папиному коллеге, который любезно позволил нам пожить там бесплатно, пока мы не подыщем жилье, и на следующие одиннадцать лет эта квартира стала для меня домом. Помню, как папа впервые привел меня туда. Он открыл дверь, мы вошли в гостиную, и в нос мне ударил запах сырости и затхлости. На грязный ковер налипла кошачья шерсть. Однако папа, похоже, этого не замечал. Он направился к окну и показал на невысокое здание вдали, прячущееся в тени других.

– Смотри, вон там, на углу, твоя школа. Видишь, теперь ты будешь ходить туда пешком.

За несколько месяцев до этого он непременно спросил бы: «Тебе здесь нравится?» В те времена, когда ааи была не просто воспоминанием, он обязательно обнял бы меня и пообещал подыскать что-то другое, если мне тут не нравится. Но сейчас он просто стоял у окна и показывал на школу, словно там меня ждало избавление от боли.

Тем вечером я закрылась у себя в комнате. Я знала, что папа постучится и поинтересуется, все ли в порядке, поэтому уселась на кровать и стала ждать, прислушиваясь к малейшему шороху за дверью. Ему бы и стучаться не потребовалось. Заслышав его шаги, я спрыгнула бы с кровати и распахнула дверь. Но шагов я не слышала. Спустя несколько часов я сама приоткрыла дверь. С книгой в руках папа сидел на диване. Его тень на стене перевернула страницу. Папа посмотрел на меня и спросил:

– Здесь будем ужинать? Или сходим куда-нибудь?

Я всмотрелась в его лицо, в печаль сродни той, что поселилась у меня в сердце. Я вспомнила, как много лет назад Мукта рыдала по ночам, а мы не понимали, как ей одиноко. В те времена я еще не знала, каково это – когда у тебя забирают маму. Возможно, испытай я прежде хоть четверть той боли, ни за что не позволила бы Мукте проводить ночи в одиночестве. Когда ааи бранила Мукту или заставляла ее работать на кухне, я бы ей помогала. Жизнь зло подшутила надо мной и поставила меня на место Мукты: я, как и она, покинула родину и приехала в чужие края, и вокруг не было никого – ни души! – кто был бы готов посочувствовать нам. Если бы я только поняла это раньше, мне и в голову не пришло бы избавиться от моего единственного друга!


В первые дни я старалась навести в квартире порядок – так, как это сделала бы ааи. Украсила кремово-белые стены дешевыми картинами из супермаркета, на окна повесила аляповатые занавески из индийского магазина, а стол застелила скатертью, которую бабушка подарила ааи еще до того, как та сбежала вместе с папой. Скатерть ааи взяла с собой, она покрывала стол в бомбейской квартире, и я решила захватить скатерть сюда, в наш новый дом. Я боялась, что папа этого не одобрит, но он, кажется, даже не заметил, а если и заметил, то ничего не сказал.

Отдельное место в шкафу я отвела под вещи ааи, мне хотелось быть ближе к ней, поэтому я поставила на полку начатый пузырек кокосового масла и бутылочку розовой воды. Перед сном я брызгала на подушку розовой водой, представляя, что мы в Бомбее и ааи укладывает меня спать. Иногда ночью я вставала с кровати, садилась на пол и смотрела в окно на звезды, представляя, будто Мукта сидит рядом, мы болтаем и смеемся, как ни в чем не бывало.


Временами отсутствие мамы было особенно мучительным. Однажды на уроке учительница попросила меня прочитать что-то вслух, я встала, и одна из одноклассниц показала на мою юбку, по которой расплывалось кровавое пятно. Я решила, что в этой чужой стране меня поразило какое-то кошмарное заболевание. Учительница отвела меня в сторону, а девочки, смеясь и поддразнивая, объяснили, что я просто стала взрослой. Я смотрела в лицо учительнице и недоумевала: неужели ааи именно об этом толковала, говоря, что девочкам не следует играть с мальчиками?

Помню первые дни в чужой стране, когда мне хотелось учиться так же, как все, хотелось, чтобы мой акцент звучал иначе, хотелось быть другой. Я часами сидела перед телевизором, вслушиваясь в речь актеров и стараясь уловить особенности произношения, а потом повторяла за ними фразы, надеясь таким образом расшифровать страну, в которой очутилась. Женщины за окном не носили ни сари, ни сальвар-камиз[50], и я тосковала по привычной картине. Водители покорно соблюдали правила, не съезжая со своей полосы, а пешеходы переходили дорогу только в специально отведенных для этого местах. Курили не только мужчины, но и женщины, и при этом никто им слова не говорил! Здесь мне улыбались даже незнакомые. «Добрый день!» – говорили они и кивали. Прошло немало времени, прежде чем я поняла, что таковы правила и в ответ тоже надо улыбнуться.


Мне хотелось обратно, в Бомбей, где все было намного удобнее, где я бегала по улицам и махала рукой лавочникам, где кто-нибудь из соседей непременно приглядывал за тобой. Но что меня поражало в Америке больше всего – это огромные салоны красоты… для животных. Никогда бы не поверила, что такие вообще существуют! Мне казалось странным, что люди могут испытывать подобную привязанность к своим питомцам. Мы даже о Мукте так не заботились.

Папа познакомил меня с несколькими друзьями, навсегда переехавшими из Индии в Америку. «Как мы», – говорил он.

– А это обязательно? – спрашивала я каждый раз, и папа сурово смотрел на меня, вздыхал и отвечал:

– Ну перестань. Зато ужин готовить не придется. Заодно и развеешься. Это же наши земляки!

Помню, однажды я заставила себя пойти на такую вечеринку. Надела футболку и джинсы и просидела весь вечер на диване, а вокруг шумно галдели женщины, разодетые в сари и сальвар-камизы, совсем как в те времена, когда ааи устраивала посиделки с подружками, а меня не выгоняла. К моему собственному удивлению, я чувствовала себя не на своем месте. Там были не только взрослые – по комнате шныряли и четырехлетние дети, а с подростками на этой вечеринке у меня не было ничего общего. Тайком от родителей они шепотом делились рассказами о свиданиях, праздниках и первом глотке пива. В Индии подростки не бегают по свиданиям, а уж пива и подавно не пьют!


Мне хотелось просто тихо пересидеть все это, но ко мне вдруг подошла женщина с красным синдуром[51] в волосах. Сари было подобрано в тон.

– А ты почему так оделась? В Америке тебе вовсе не обязательно все время ходить в джинсах. Здесь тоже можно одеваться индианкой! – поддела она меня, словно приглашая вместе посмеяться над ее шуткой. Ее тело затряслось от смеха.

– Не надо, не лезь к ней. Ты разве не знаешь? У нее совсем недавно мама умерла.

Она взглянула на меня большими подведенными глазами и погладила по голове тонкой изящной рукой.

– Меня зовут Смита, – сказала она, опускаясь рядом со мной на диван, – соскучилась, значит, по дому, да? Ничего, – она приобняла меня за плечи, – к Америке и местной культуре ты быстро привыкнешь. Вот увидишь. Давай-ка поешь. – И женщина подтолкнула меня к столу, уставленному угощениями – парата, самосы, дахи вада[52].

В голове замелькали воспоминания: ааи готовит на кухне, Мукта помогает ей. Совсем недавно я вдыхала те же самые запахи в нашей бомбейской квартире. Я сжимала в руках тарелку, а глаза наполнились слезами. Вглядываясь в размытые фигуры вокруг, я высматривала папу. Кажется, моих слез никто не заметил: гости с жадностью накладывали еду, обсуждали последние индийские новости и разглагольствовали о том, как хорошо было бы туда вернуться. Я наконец отыскала глазами папу, такого же потерянного, как и я. Тогда я поняла, что в толпе людей мы все равно остаемся одинокими. Он перехватил мой взгляд, и в тот самый момент мы оба словно осознали, что, в отличие от всех остальных иммигрантов вокруг, мечтаем вовсе не о процветании в новой стране. В Америке мы стремились отыскать забвение.


Обычно папа отвозил меня в школу на своей старенькой «камри». Он высаживал меня у ворот и говорил:

– Увидимся дома. И поосторожней, когда будешь возвращаться.

Мне хотелось попросить его заехать за мной, но я лишь молча кивала, хлопала дверцей и ждала, пока машина не скроется за углом.

Глядя, как другие дети с рюкзаками за спиной шагают к школе, я вспомнила, как однажды Мукта спросила меня: «Ты любишь школу?» И задумалась: интересно, что бы я ответила, спроси она сейчас…

Как-то раз, когда я стояла возле школы, кто-то за моей спиной сказал вдруг:

– Ты новенькая! – Акцент звучал странно и пока еще непривычно.

Я обернулась, и она повторила:

– Ну да, ты же новенькая!

Ее волосы были словно из золота, а глаза сияли так ярко, как сама надежда. Я кивнула.

– Меня Элиза зовут. – Девочка улыбнулась.

В класс мы вошли вместе, а на следующее утро она дожидалась меня у ворот школы. Вскоре мы уже сидели за одной партой, и Элиза советовалась со мной, спрашивая, как мне нравится ее платье и хорошо ли мама ее причесала. Теперь мы вместе переодевались, вместе обедали и возвращались домой. Обычно Элиза болтала о своих домашних делах и о старшей сестре, которая не дает ей спокойно жить, но я почти не слушала. В школе все считали ее моей лучшей подругой, сама же я в этом сомневалась: обо мне Элиза не знала ничего. Но объяснять это мне не хотелось, и уж подавно не улыбалось сообщать Элизе, что она мне вовсе не подруга. По правде говоря, ее болтовня заглушала голоса у меня в голове, сдерживая вереницу воспоминаний, возникавших каждый раз, когда из ближайшего ресторанчика пахло индийской едой или впереди хихикали школьницы, прямо как мы с Муктой когда-то.

Однажды, расплачиваясь в школьной столовой, я открыла бумажник, и Элиза сунула нос внутрь.

– А это кто? – спросила она. – Такая миленькая! Кто это?

В бумажнике я хранила снимок, на котором мы с Муктой стояли возле Азиатской библиотеки. Я взглянула на собственное лицо, радостное и восторженное, на усталое лицо Мукты рядом, ее красивые зеленые глаза, благодаря которым я научилась по-иному смотреть на множество вещей, и меня охватил внезапный приступ вины, раскаяния, по вкусу напоминавший горькую, тающую во рту пилюлю.

– Не твое дело! – выпалила я. Все вокруг уставились на нас.

Но Элизу ни мои слова, ни тон не обидели, и она прошла за мной к столику. Я с силой грохнула поднос на столешницу. Стол закачался.

– Она, наверное, была твоя лучшая подруга. – Элиза пожала плечами и откусила булочку.

Я пыталась проглотить еду. Говорить Элизе про Мукту нельзя, потому что тогда придется рассказать обо всем, что случилось. А этого никто не должен знать – в противном случае все поймут, какая я на самом деле коварная и подлая. Размышляя, на что я способна, я и сама ужасалась. Что подумает обо мне Элиза? А папа? Они решат, что я виновата в смерти лучшей подруги, что я сама все подстроила! Нет на свете такой дружбы и прощения, которые искупят мою вину – это я знала наверняка.

– Она была моей подругой… очень близкой, – прошептала я чуть позже, успокоившись.

– Хм… – промычала Элиза, – знаешь, ты странная. Что с тобой такое случилось?


Порой я вспоминала, как Навин по утрам пел раги – под их ритм я просыпалась в Бомбее. Здесь ничего подобного не происходило, и будил меня только грохот мусоровозов или отдаленный гул машин на автостраде. Пару раз я предлагала папе позвонить Навину и дяде Анупаму – просто поболтать, ведь дядя Анупам был лучшим папиным другом. Когда я говорила об этом папе, тот хмурился и отводил глаза, словно старался скрыть от меня что-то.

– Знаешь, – сказал он, – я же звоню им время от времени. Вот в последний раз и с Навином разговаривал. Но ты понимаешь, Тара, – он огляделся, словно пытался придумать оправдание, – это так дорого. Звонить в Индию – удовольствие недешевое.

Я больше не просила.


Папа несколько раз знакомил меня с индийскими девочками – моими ровесницами, которые, как и я, приехали в Штаты в надежде пустить здесь корни. Но когда новые знакомые звали меня куда-нибудь, я всегда отнекивалась, говоря, что у меня дела, и вскоре они переставали звонить.

– Что с тобой такое? – недоумевал папа, услышав мою очередную отговорку. – В Бомбее у тебя было столько друзей! Ты вечно где-то пропадала, вы то и дело что-то затевали. Даже соседи на тебя жаловались, помнишь?

– Папа, у меня и правда дел по горло, – говорила я, положив трубку.

Как еще я могла объяснить ему? Сказать, что эти девочки слишком явно напоминали мне о жизни в Бомбее и обо всем, что с ней связано? Мне отчаянно хотелось оставить позади ту себя, какой я когда-то была, но разве могла я в этом признаться?


Однажды, шагая после уроков по пустынному коридору, я вдруг заметила дверь, а за ней – комнату, показавшуюся мне самым спокойным местом на свете. Я заглянула внутрь и увидела ряды книг. Женщина, сидевшая за стойкой с книгой в руках, подняла голову, поправила очки и улыбнулась. Я поняла, что именно здесь прячутся ответы на некоторые вопросы. Я подошла к полке и взяла книгу. «Тысяча и одна ночь».

– О, это отличная книга! Ты ее еще не читала? – поинтересовалась библиотекарь.

Я утаила от нее, что папа пересказывал мне все эти истории и что лет в восемь мне хотелось стать такой, как Шахерезада, – мудрой и храброй. Однажды я поделилась своей мечтой с Муктой и та, с благоговением выслушав меня, заявила:

– Ты и так совсем как она. Очень храбрая! Такое вытворяешь – я бы никогда не отважилась!

Я взяла книгу домой, а вечером, сев с ней у окна, смотрела на небо. За окном беззвучно лил дождь, такой несмелый, словно боялся разбудить кого-нибудь. Я представила, будто рядом сидит Мукта. Вспомнила, как она хихикала, с какой грустью разглядывала небо и рассказывала, что дождь живет своей жизнью и его путь с неба на землю – долгий и непростой. Я открыла книгу, жалея, что не прочла ее раньше, много лет назад. Тогда бы я сразу поняла: на Шахерезаду я ни капельки не похожа.

Глава 18

Тара

США. 1998–2004

К восемнадцати годам, уже заканчивая школу, я научилась убегать от воспоминаний, прячась в книгах. Я прочла Юдору Уэлти, Пэтти Смит, Марка Твена, Джейн Остин и Руми и поняла, что Мукта была права, говоря, будто книги – лучше, чем мир, в котором мы живем. Элиза моей любви к библиотеке не понимала. Когда я шла туда, она увязывалась за мной и постоянно твердила, что в жизни есть вещи и поинтереснее. Она придумывала все новые и новые идеи и одну за другой выкладывала их мне, пока люди вокруг не начинали на нее шикать.

– Тебе же восемнадцать лет. В таком возрасте надо с парнями встречаться, гулять. И сдались тебе эти книжки! – прошептала она как-то, заглянув через мое плечо в очередную книгу у меня в руках.

Я усмехнулась.

– Знаешь, было время, когда я сказала бы то же самое одному человеку. Наверное, сейчас я просто ищу ответы.

– Хм, – прошептала она, – а я знаю, о ком ты говоришь. Когда ты рассказываешь о ней, у тебя всегда такой взгляд. Это та девочка с фотографии, да?

Я захлопнула книгу.

– Чего тебе надо от меня, Элиза? – Я выпалила это громко и резко, так что вокруг зашипели, но мне было все равно.

Мы подождали, пока посетители не прекратят пялиться на нас и не вернутся к своим делам.

– Да ничего, просто ты никогда не рассказывала, что с ней случилось – с твоей лучшей подругой.

Я сердито уставилась на нее и повторила:

– Чего тебе надо, а?

Элиза и глазом не моргнула – впрочем, как всегда, когда я разговаривала с ней грубо. Чем сильнее я злилась на нее, тем дружелюбнее она становилась.

– Просто сегодня у Фрэнка вечеринка. И там можно с кем-нибудь познакомиться.

Фрэнком звали ее парня, а парни у нее менялись то и дело. И если это меня ничуть не раздражало, то ее желание непременно свести меня с кем-нибудь бесило безумно. Она уже дважды знакомила меня с глуповатыми парнями, пижонами, с которыми у меня не было ничего общего.

– Мне неохота. – Я снова открыла книгу.

– Ты никогда никуда не ходишь. Но сегодня никакие отговорки не принимаются. Я заеду за тобой в семь. – Когда я подняла голову, она уже направлялась к двери.

С Брайаном мы познакомились на вечеринке у Элизы. Ту вечеринку все называли чумовой. Помню, на столе была еда, какая бывает на фуршетах, – сыр, крекеры, пепперони, салями, куриные наггетсы, соусы и чипсы. Старательно обходя других гостей, я двинулась к чаше с пуншем. Некоторые танцевали, выплескивая на себя содержимое бокалов, остальные увлеченно болтали, словно сто лет не виделись.

– Ты, похоже, не в восторге от всего этого.

Слова эти застигли меня врасплох. Я обернулась и наткнулась на его взгляд – голубые глаза с коричневыми крапинками, затягивающие, словно море. Его брови поползли вверх, на лоб под прядями темно-рыжих волос набежали морщинки, и парень улыбнулся.

– Ох, прости, я не хотела пялиться…

– Да все в порядке, – добродушно отмахнулся он, – меня Брайан зовут.

Парень был чуть старше меня – на год, не больше.

– А меня Тара.

– Красивое у тебя имя. Мне на таких вечеринках тоже тоскливо бывает. Ты здесь с подругой?

– Меня Элиза привела… Элиза – это моя подруга.

– Да, Элизу я знаю. Это она меня сюда вытащила…

– Ага, вот вы где, – встряла подруга, – вижу, вы уже познакомились. Тара, Брайан – мой сосед, а его отец – один из лучших юристов в Лос-Анджелесе. А еще Брайан офигительный гитарист, ты попроси его как-нибудь тебе сыграть. Как же давно я мечтала вас познакомить! Класс! – Она захлопала в ладоши. – Ладно, отдыхайте.

И, пританцовывая под Backstreet Boys, она упорхнула.

– Знаешь, тут скука смертная. Может, лучше прокатимся? – предложил Брайан.


Я кивнула, хотя прежде мне и в голову не пришло бы сесть в машину к незнакомому парню. В ту минуту мне казалось, будто я знаю Брайана уже давным-давно, будто у нас с ним есть что-то общее. И мне хотелось доверять своим чувствам.

Наши лица обдувал прохладный ветерок, Брайн вел машину и расспрашивал о моей жизни. Я рассказала, откуда приехала и сколько уже прожила в Штатах, – несколько заученных фраз, которые привыкла повторять.

– Почему ты уехала из Индии?

– Моему отцу предложили здесь работу… а мама… она умерла. – Я смотрела в окно. Прошло столько лет, но говорить об этом было по-прежнему тяжело.

– Сожалею…

Мы замолчали. Брайан давил на газ, и машина взбиралась вверх по крутому извилистому серпантину. Внизу раскинулась залитая огнями долина Сан-Фернандо, и от этого вида у меня дух захватило. Мы свернули на парковку, я вышла из машины, а Брайан достал из багажника пару банок пива. Я уселась на скамейку и будто оказалась на вершине горы, у подножия которой простирался город. За все годы здесь я ни разу сюда не поднималась и никогда не любовалась ночным городом сверху.

– Я не пью, – сказала я, когда Брайан предложил мне пива.

– Мне нравится сюда приезжать, – сказал он, открыв банку и отхлебнув из нее. – Миллионы людей там, внизу, бегут сейчас по своим делам, переживают о чем-то, волнуются. Я все думаю: интересно, есть ли среди них кто-нибудь, чье горе сильнее моего?

Листья на деревьях зашелестели на ветру, я взглянула в лицо Брайану и поняла, что мне не зря показалось, будто между нам есть что-то общее.

– Да ладно, все в порядке. – Он закурил. – Ты разговаривать не любишь, да?

– Нет, я… здесь просто очень красиво! – Я посмотрела на город внизу.

Брайан усмехнулся.

– Знаю… – проговорил он, – я знаю, каково это. Животные на расстоянии чуют страх, а я чую чужое горе. Не знаю, что с тобой приключилось, но это не только потому, что твоя мама погибла. – Он стряхнул пепел и сделал еще один глоток.

Так, значит, это горе? Содеянное приводит меня в ужас? Или это раскаяние? Может, я чувствую себя виноватой? А возможно, все сразу.

Брайан вздохнул.

– Я хочу, чтобы ты знала. Шесть месяцев назад мы ехали в машине – за рулем сидел я. Не пьяный, нет, я вообще не пил, просто рулил, как обычно. Мама сидела рядом, спереди, а Тесса, моя младшая сестренка, – на заднем сиденье. Она… ей было шесть лет. – Он уставился куда-то вдаль. Фонарь неподалеку замигал. На глазах у Брайана блеснули слезы.

– Загорелся красный, а я не остановился. Я торопился, думал, мама специально погнала меня в магазин, потому что наказать хочет. Она в тот день руку ушибла, – он сглотнул, – и поэтому сама за руль сесть не могла. И вот всего несколько секунд – и отовсюду вдруг посыпались осколки, кто-то закричал, и мне стало так больно, просто невыносимо, а потом – темнота. Сучья темнота. Очнулся я в больнице через два дня. Там мне сказали, что мама с сестренкой мертвы. Такие дела.

Он вздохнул и затянулся так глубоко, что по щеке покатилась слеза.

– Знаешь, порой мне кажется, что я специально не остановился и попал в аварию, просто потому что я так ужасно разозлился. Вот только я не ожидал, что кто-то погибнет. – Он вытер слезы, усмехнулся и предложил мне сигарету. Отказываться я не стала, сунула сигарету в рот, затянулась и закашлялась.

Брайан рассмеялся и похлопал меня по спине.

– Твоя первая сигарета! – догадался он.

Сквозь сигаретный дым я ясно увидела мою комнату в ту ночь, когда могла остановить похитителя. Я – как ты, только, наверное, даже хуже – вот что захотелось мне сказать, но дым рассеялся, и слова застыли у меня на губах.

Брайан улыбнулся, словно все понял.

– Сейчас, – проговорил он, – когда я сижу за рулем, то постоянно оборачиваюсь. Думаю, что они вдруг окажутся рядом и что все, что случилось, – какой-то идиотский сон. Приходится жить с этим. А у тебя бывает такое чувство, будто ты кого-то предала?

Я вздохнула и посмотрела в темное небо. Да, это чувство было мне знакомо.


Брайан оказался настоящим мажором. Его карманных денег хватало, чтобы водить меня в шикарные рестораны и покупать мне дорогие платья и духи, которые я старалась спрятать подальше от папы. А еще он часто катал меня на роскошных отцовских машинах. Такие поездки я обожала. Мы поднимались по горным серпантинам, а затем долго сидели наверху и смотрели на город. В словах мы как будто и не нуждались. В теплые летние вечера, когда он играл для меня на гитаре и пел, голос его переполняла нежность, мое сердце таяло, и меня тянуло рассказать ему о том, что произошло с Муктой и почему, мне хотелось открыться, но этот секрет так и остался в моем сердце до самого конца.


За несколько дней до окончания школы мы с Брайаном сидели в уличной кафешке и пили кофе, и вдруг Брайан предложил:

– А давай поживем вместе?

Я в изумлении отставила чашку.

– Да мы знакомы-то всего… месяцев десять?

Он рассмеялся и пожал плечами:

– Ну и что? Я серьезно!

Я подумала о папе и о том, что сказала бы ааи.

– Ну так как?

– Брайан, у тебя все в порядке?

Он отвернулся.

– Мой отец… решил отправить меня в тот же колледж, где сам учился, чтобы я потом окончил юридический и стал юристом. А я не хочу… Мне хочется стать музыкантом. Хочется свалить от папаши подальше и не уподобляться ему. Знаешь, когда мама с сестренкой погибли, он даже не плакал ни разу. Просто уходил на работу пораньше, а возвращался позже. Самовлюбленный придурок, и всегда таким был. Я хочу доказать ему, что могу обойтись и без него, что у меня будет своя семья. Теперь, когда мамы с сестрой больше нет, во всем мире я люблю только тебя, Тара. Я и правда… люблю тебя и хочу, чтобы мы жили вместе.

– Я тебя тоже люблю, Брайан, но жить вместе… не знаю. Папе ты нравишься, но будь моя ааи жива, она бы пришла в ужас. В Индии незамужним девушкам не пристало жить с молодыми людьми. Жить вместе можно только с мужем.

– Но здесь же не Индия, а Штаты.

– Да, но… я чувствую, что душа моя по-прежнему там.

Брайан промолчал. Он отвел глаза и теперь разглядывал улицу. Мне ужасно хотелось взять его за руку и рассказать, как сильно я его люблю, но я себе запретила. На носу выпускной, и надо пережить его спокойно, не принимая необдуманных решений, убеждала я себя. Окончания школы я ждала с нетерпением: ведь я исполнила заветную папину мечту и надеялась наконец закрыть эту главу его полной испытаний жизни.


О том, чтобы съехаться, Брайан не заикался до самого выпускного. Во время речи самой блестящей ученицы, стоя в ряду одноклассников в ожидании аттестата, я высматривала в толпе папу, но его нигде не было. Лишь буквально за секунду до того, как в зале прозвучало мое имя, он, запыхавшийся, показался в дверях. Поправляя галстук и отирая со лба пот, папа поискал глазами свободный стул. Я поднялась на сцену, пристально вглядываясь в папино лицо, надела квадратную шапочку выпускника, перекинула кисточку справа налево, но папа даже не посмотрел на меня. Вокруг смеялись и хлопали, а он сидел потерянный и одинокий. Но вот он заметил меня, улыбнулся и захлопал, и в глазах его я увидела все ту же застарелую печаль.

Я знала, что фотографий с выпускного у меня не будет, и мне очень не хватало ааи. Если бы она была жива, то наверняка велела бы папе взять фотоаппарат и сделать хотя бы один снимок. Не успела я додумать эту мысль до конца, как из толпы вынырнул Брайан. Он поцеловал меня в щеку и показал на экране фотоаппарата отснятые кадры: вот я дожидаюсь вручения, вот машу папе, пытаясь поймать его взгляд, вот получаю диплом. Я посмотрела на Брайана – его глаза сияли от радости, которой я так и не увидела на папином лице.

А потом Брайан вдруг опустился на одно колено и протянул мне кольцо. Я поискала глазами папу – тот направлялся к машине, остановился и принялся с нетерпением высматривать меня. И я поняла, что если хочу быть счастливой, то мне придется оборвать всякую связь со страной, где я родилась. Мне нужно попрощаться с теми, кто напоминает мне о прошлом. В тот момент ответ казался мне очевидным.

– Да! – сказала я, и мы с Брайаном поцеловались. В его объятиях я ощущала тепло и заботу, которых мне так недоставало в этот вечер, а возможно, и с тех самых пор, как погибла ааи.


– Я переезжаю, – сообщила я папе на следующий день.

Помню, он в тот момент сидел на диване и, закрыв книгу, в замешательстве посмотрел на меня:

– В каком смысле?

– Брайан сделал мне предложение. И кольцо подарил – вот, смотри.

Тем жарким вечером я, девятнадцатилетняя, стояла перед папой и крутила кольцо на пальце в надежде, что папа взорвется, заявит, что у нас так не принято, что «мы индийцы, и у нас все иначе». Но папа, конечно, ничего подобного не сказал бы – это было скорее в духе ааи. Папа вздохнул, снял очки и посмотрел на меня с таким выражением, словно видел впервые.

– А как же колледж?

– Сначала поработаю немножко, а потом и в колледж поступлю. Мы не то чтобы хотим поскорее пожениться. Просто сперва поживем вместе.

Он снова вздохнул, пытаясь переварить услышанное. И мне вдруг захотелось взять свои слова обратно и снова оказаться на одной с ним стороне.

Папа подумал немного и покачал головой:

– Ааи была бы против. Но мне, как ты знаешь, все равно, что скажут окружающие. Я женился, когда был совсем молодым, наперекор воле родителей и нарушив кастовые правила. Поэтому я считаю, что утратил право указывать тебе, что тут правильно и что неправильно, но…

Я молчала.

– Ты очень молода, Тара. И какой бы выбор ты ни сделала, я надеюсь, что про колледж ты не забудешь. Образование важнее, чем тебе сейчас кажется.

Я надеялась, что он скажет еще что-нибудь, но он надел очки и погрузился в чтение, а я стояла и разглядывала осунувшегося, изможденного человека. За время нашей жизни в Штатах папа очень изменился. С каждым годом он сдавал все сильнее и сильнее и иногда выглядел так плохо, что я даже советовала ему обратиться к психологу, но папа лишь отмахивался. Мне хотелось, чтобы он попросил меня остаться. Чтобы запретил мне принимать такое серьезное решение на горячую голову и сказал, что всегда будет мне помогать. Но этого не произошло.


Когда мы с Брайаном съехались, то решили вместе подать документы в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе – я, как папа и мечтал, собиралась изучать журналистику, а Брайан выбрал своей специализацией музыку. О чем Брайан умолчал, так это о том, что отец выгнал его из дома, потому что он отказался получать юридическое образование. А отлучив Брайана от дома, отец отлучил его и от кошелька. Впрочем, узнав, я не придала этому особого значения. Мы поселились в крошечной квартирке в Восточном Лос-Анджелесе, и мне очень хотелось превратить ее в настоящий дом. Тогда мне казалось, что больше нам ничего и не надо. Чтобы хватало на оплату аренды, мы оба подрабатывали – Брайан в кафе, а я сооружала гамбургеры в «Макдоналдсе».

– Зачем тебе работать? Ты учись, а деньги я буду тебе давать, – предлагал папа.

Лучше бы мне тогда его послушаться. Но в тот момент я твердо вознамерилась хоть раз в жизни не сдаваться и сделать все самой – так я доказала бы папе, что дочерью он может гордиться. Об этом решении я пожалела, как только Брайану вздумалось бросить учебу и собрать музыкальную группу.

– Это лишь начало! Вот увидишь – однажды моя группа прославится! – повторял он.

Чем нам теперь платить за квартиру, я не спрашивала. Вскоре я тоже перестала ходить на занятия и устроилась на три работы, чтобы прокормить нас. Одна из них была в местной газете, где я в основном разбирала почту, но это позволяло мне врать папе, говоря, будто я пишу статьи. Иногда, слушая пение Брайана, я представляла, как папа спрашивает меня: «Надрываться ради таких песен – какой смысл?» Однако папа ни разу об этом не обмолвился.

Каждый раз, слыша имя Брайана, папа кривился. Он был недоволен тем, что ради Брайана я оставила учебу, кроме того, я знаю, папа считал, что мы с Брайаном не пара. Я думала иначе. Брайан обладал качествами, которые я обожала, а жизнь его была так непохожа на мою собственную: ему хватало смелости жить как хочется и следовать за мечтой. И я понимала, почему папе он не нравился. Даже подпиши Брайан контракт с фирмой звукозаписи, ему никогда не стать достойным меня интеллектуалом – так полагал папа. Время от времени я задумывалась о том, за что вообще полюбила Брайана. За те минуты, когда мы сидели рядом на пляже, смотрели в ночное небо и считали звезды, как в детстве? Или за стихи, которые он мне читал? А может, за то, что он смешно морщил нос, рассуждая о чем-нибудь лиричном – например, о мгновениях, которые я когда-то делила с Муктой? Его музыка напоминала мне раги, которые играл Навин, но больше всего она напоминала мне о детстве, навсегда канувшем в прошлое.


Имелись у Брайана и другие черты, которые окружающие не ценили так, как я. Он отличался простодушием, а его непринужденная манера держаться лишь сильнее притягивала меня. Его было за что уважать: в музыке он находил отдохновение, она помогала ему сбросить бремя, подобное тому, что я постоянно таскала на плечах. Забыть о своей вине, похоронить ее под другой страстью оказалось непросто, но Брайану, похоже, это удалось, музыка вытягивала его, а моя вина следовала за мной повсюду. В воспоминаниях я вновь стояла на коленях посреди улицы и писала записку в надежде разрушить жизнь Мукты, и воспоминания эти преследовали меня каждый день, однако порой, когда Брайан был рядом, я на несколько минут или даже часов забывала о них. Рядом с ним я могла дышать, могла оставаться собой. Тогда я много курила и позволяла себе окунуться в сексуальное наслаждение. Я не казалась себе распущенной, и никакие внутренние обязательства меня не связывали. Я чувствовала себя… свободной.

– Ну когда же вы поженитесь?

За пять лет нашей жизни с Брайаном Элиза задавала этот вопрос то и дело. Время от времени Элиза бросала:

– Да вы просто созданы друг для друга!

Или:

– Вместе вы волшебно смотритесь! – будто убеждала нас остаться вместе. Элиза гордилась тем, что познакомила нас с Брайаном.

Элиза, между тем, не спешила давать отставку своему очередному парню, которого звали Питер. Однажды они пригласили нас на ужин, во время которого Элиза объявила о предстоящей свадьбе. Мы с Брайаном их поздравили, но мне вдруг захотелось побыстрее уйти.

Не знаю почему, но известие о свадьбе лучшей подруги было для меня невыносимым. Я побывала на многих свадьбах – папины друзья постоянно нас приглашали, и у меня сложилось впечатление, что в своем дружеском кругу папа – единственный, у кого дочь и не замужем, и в колледже не учится. На свадьбах, разглядывая радостные лица вокруг, я чувствовала себя невероятно одинокой. Жених с невестой сидели возле жреца, тот читал мантру, потом они выплескивали в огонь ложку масла ги[53], и священное пламя разгоралось ярче, а я смотрела на них и представляла, что это сидим мы с Брайаном, мою руку оплетает нарисованный хной узор, на ноге позвякивает пайял[54], и мы с любимым произносим семь священных клятв.

Возвращаясь домой после ужина у Элизы, я обдумывала все это. «Брайан, а ведь мы с тобой вместе уже намного дольше их», – могла бы я заявить, но, сидя за рулем и поглядывая, как он спит на соседнем сиденье, я понимала всю несерьезность этой затеи. Ведь по правде говоря, Брайан не зарабатывал ни гроша, и я сомневалась, что хочу связывать свои надежды с нищим музыкантом. Внезапно я поняла, что наша с Брайаном свадьба была лишь фантазией, которой не суждено сбыться. Зная, что обманываю сама себя, я тем не менее решила дать нам шанс. Надо только потерпеть немного – и все наладится, убеждала я себя. Сейчас уже сложно сказать, когда мы потеряли друг друга. Помню, что сперва я была влюблена, а когда решила быть с Брайаном просто потому, что так было проще забыть о боли, не знаю.

Думаю, что мы, возможно, поженились бы, если бы не случившееся тем вечером. Папа пригласил нас на ужин. Я провела весь день на работе и очень волновалась, представляя, о чем папа будет разговаривать с Брайаном. Они не слишком ладили, особенно в последнее время, когда папа спросил его:

– И чем ты собираешься на жизнь зарабатывать?

На что Брайан ответил:

– Я музыкант. – И, судя по всему, не заметил папиного возмущения.

В тот роковой вечер я пораньше забрала Брайана с репетиции, настояв на том, чтобы приехать за полчаса до назначенного времени. А потом мы топтались возле папиной квартиры, я поглядывала на часы и рылась в сумочке в поисках ключей.

– Да давай просто позвоним. – И Брайан нажал на кнопку звонка.

За дверью было тихо. Брайан вновь принялся трезвонить.

– Брайан, хватит. Похоже, папы просто дома нет. Значит, скоро вернется. Мы ведь раньше приехали.

Брайан скривился и, вернувшись на лестницу, уселся на ступеньки, а я привалилась к стене и то и дело поглядывала на часы. Когда прошло пятнадцать минут, я забеспокоилась.

– Слушай, с ним что-то случилось, – сказала я Брайану.

– Не иначе! – согласился он. – Он просто-напросто забыл, что пригласил нас.

Я спустилась на улицу, положила вещи на асфальт и поставила ногу на пожарную лестницу. Брайан тоже вышел на улицу и теперь смотрел, как я лезу вверх. Когда я добралась до окна папиной квартиры, то увидела. Папа висел на привязанной к потолочному вентилятору веревке, а глаза, казалось, вот-вот вылезут из орбит.


Когда приехали полицейские, лицо мое было в потеках туши, а Брайан стоял рядом, положив руку мне на плечо, потерянный и напуганный. Прибыла и «скорая помощь», ее огни отбрасывали на стену красно-синие тени. Из окон выглядывали соседи.

Один из полицейских, поднявшийся по пожарной лестнице, спустился вниз и направился ко мне. Глядел он недоверчиво, в точности как инспектор, допрашивавший меня в Бомбее.

– Говорите, вы его дочь?

– Да.

– И у вас нет запасных ключей?

– Я их дома забыла.

– Хм… – протянул он, – ладно, не волнуйтесь.

«Скорая» уже на месте.

Спустя совсем немного времени они констатировали папину смерть и накрыли его тело простыней.

– Соболезную, – сказал мне каждый из них, перед тем как его унесли.


А дальше все происходило словно в тумане. Полицейские пришли к выводу, что это было самоубийство. Приходивший к нам домой инспектор передал мне папину предсмертную записку – клочок бумаги, оставленный на письменном столе, больше похожий на страницу из дневника, чем на прощальное письмо.


Этого мне больше не вынести. Мало того, что я живу в чужой стране один, без матери моей Тары, – я понимаю, что ее мне не отыскать, и это невыносимо. Я до сих пор ищу ее. На мне лежала ответственность за ее жизнь. Как я мог? Я не могу…


И ничего больше. Папины последние адресованные мне слова. Я еще раз перечитала записку. Точки после последнего слова он не поставил, а буква в конце была кривой и какой-то маленькой, как будто предложение на этом оборвалось. О ком же он говорил? «Ищу ее»? Кого? Может, он тронулся рассудком? Мне давным-давно следовало сводить его к психиатру, еще когда я лишь заподозрила у него депрессию. Надо было настоять! Я разрыдалась.

Нам кажется, будто у нас есть все, – и в следующую секунду это все исчезает. Последние обряды завершились, папино тело кремировали, его друзья подходили ко мне и в знак утешения гладили по спине. На их лицах не было обычной жизнерадостности, лишь мрачная строгость. Брайан стоял сзади и отвечал на телефонные звонки. Папино тело положили в реторту, дверь закрылась, и он остался один в раскаленной печи. Это был современный крематорий, непохожий на те, к которым мы привыкли в Индии и который наверняка выбрал бы папа. Такие воспоминания – короткие и отрывистые, всегда сопровождаемые мучительной болью.


Однажды, разбирая ящики папиного стола, я наткнулась на стопку документов. Из гостиной доносился голос Элизы – она разговаривала по телефону с Питом и наводила порядок. Помню, как ящик со скрипом открылся и я увидела груды банковских выписок, счетов за телефонные разговоры с Бомбеем за последние десять лет. В выписках было указано бомбейское сыскное агентство. Не зная, что и думать, я просмотрела остальные документы, присланные по факсу из этого сыскного агентства. «Поиски Мукты», – было указано в теме.

Я вновь и вновь перечитывала эти слова. Нет, тут определенно какая-то ошибка. Я села на кровать, переводя взгляд с окна на листок бумаги в руках.

– Тара, куда это положить? – крикнула из-за стены Элиза.

Она повторила вопрос еще раз, позвала меня, а затем вошла в комнату.

– Вот ты где. Ты что, не слышишь? – удивилась она. – Куда вот это положить?

Но я не отвечала и только молча смотрела в окно.

– Что с тобой? – Она подошла ближе, уселась рядом и взяла у меня из рук листок.

– Мукта… Это же та девочка, верно? Это ее фотографию ты носишь в бумажнике.

Я кивнула, а на глазах у меня выступили слезы.

– Этого не может быть. Они ошиблись. Это неправда. Она же умерла, да? – спросила я.

Элиза подняла голову и изумленно посмотрела на меня:

– Солнышко, я не знаю.

Все это время папа многое от меня скрывал. А я-то с самого начала полагала, будто это у меня есть от него секреты. Так вот кого папа искал. В похищении Мукты он считал виноватым себя. Только зачем он мне лгал? Зачем сказал, что она умерла? Забрав у Элизы бумаги, я отыскала номер телефона сыскного агентства и позвонила. В трубке послышались гудки, но никто не ответил.


Раздумывала я недолго. Связавшись с риелтором, выставила папину квартиру на продажу и составила доверенность на имя Элизы. Я продала папину машину и перевела вырученные деньги и все, что папа оставил мне, на новый счет в индийском банке. Сумма получилась внушительная, поэтому даже если в Индии я буду сидеть без работы, хватит на много лет.

– Ты совсем спятила! Искать девочку, которая пропала одиннадцать лет назад! – Элиза умоляла меня отказаться от затеи. – И где ты там будешь жить?

– Папа же не продал нашу старую бомбейскую квартиру. Я все эти годы не могла понять почему. Так что есть где жить.

– Но ты… Ты же вернешься?

– Не знаю, – пожала я плечами, – может, если найду Мукту… Я не знаю.


Мы обнялись. Я твердо решила возвратиться в Бомбей – туда, где все началось. Мне хотелось думать, что я еду в Бомбей, чтобы выяснить, зачем папа мне лгал, – зачем разыскивал Мукту, хотя мне сказал, что она умерла. На самом же деле причина была совсем в другом. Я чересчур долго жила с бременем вины.

– Мне нужно развеять папин прах над Гангом – это священная река. Так предписывают индуистские ритуалы, – сказала я Брайану.

– И сколько времени это все займет?

– Пару месяцев, – с напускной уверенностью ответила я, надеясь, что никогда не вернусь к тому сумбуру, в который превратились наши отношения.

Я собрала вещи, упаковала урну с прахом и положила обручальное кольцо в ящик прикроватной тумбочки. У меня не хватило смелости сказать Брайану, что мы расходимся, что разошлись уже давно. В его глазах я увидела бы печаль, и вина в том была бы только моя, это ведь я разрушила наши отношения – так же, как много лет назад разрушила жизнь Мукты. Поэтому, добравшись до аэропорта, я отправила ему электронное письмо, в котором написала, что дело не в нем, а во мне.

Глава 19

Мукта

1994–1996

Меня держали в комнатушке без окон, такой крохотной, что, вытянув руки, я могла коснуться противоположной стены. Узенькая койка едва умещалась. Моей единственной собеседницей была сиротливо свисавшая с потолка лампочка. С нею я разговаривала, к ней обращала мои жалобы, и лишь это удерживало меня от безумия. Я говорила – все равно, с кем или с чем, и мне становилось легче. Чаще всего я просто сидела на койке и надеялась, что Тара и ее папа меня отыщут. Кроме них меня некому было искать, и лишь они способны были придумать, как мне отсюда выбраться. Спустя некоторое время я даже приходящих мужчин стала встречать с радостью – за эту радость я чувствовала себя виноватой, но не могла не ликовать, видя человеческое лицо.

Иногда я прижималась ухом к стене, вслушиваясь в звуки снаружи. Иначе понять, утро сейчас или вечер, не получалось, а если хорошенько прислушаться, я понимала, когда наступает утро: женщины стирали белье и перебрасывались шутками, а рядом визжали дети. Значит, так женщины коротали день в ожидании вечера и клиентов. Если же из-за стены доносились похмельное бормотание и громкая музыка из болливудских фильмов, я знала, что наступил вечер и совсем скоро дверь откроется и на пороге моей комнаты появится мужчина.


Однажды я кружила по своей клетушке, водя пальцами по трещинам в стенах, как вдруг кусочек штукатурки отвалился и упал мне на ладонь. И я представила, что рисую на стене. Подумала, что нарисую попугаев, голубей, орлов – и они расправят крылья и полетят по стене. Но сильнее всего мне хотелось записать неуклюжее стихотворение, которое я сочинила для Тары.

И в бурю, в дождь

Меня ты ведешь.

Дорогой крутой

Я иду за тобой.

И пусть на пути у нас

Горы и реки,

Мы вместе навеки.

Когда я прочитала это стихотворение Таре, та рассмеялась. «Глупенькая, ну разве это стихи!» – сказала она. Но эти строчки сложило мое сердце. Мне хотелось исписать ими стены вокруг, вывести буквы пожирнее, чтобы все поняли: меня не сломать. Но я до того боялась, что лишь забилась в угол и смотрела, как со стен осыпается штукатурка. Так проходили дни, и только вентилятор на потолке гудел, напоминая мне о существовании мира.

Иногда доносились рыдания, топот, шлепки ремня по человеческой плоти, удары, какие бывают, когда бьют головой о стену, вопли, проникавшие сквозь стены и словно застревавшие в них.


Единственной ниточкой, которая связывала меня с миром по ту сторону стен, была девушка, дважды в день приносившая мне еду и помогавшая прибираться в туалете при моей комнате. Вскоре я узнала, что зовут ее Аахели, на хинди это означает «непорочная». Услышав ее имя впервые, я уставилась на девушку, и мы обе захихикали над такой шуткой судьбы. Каждый день я сидела и ждала, когда зазвенят в коридоре ключи, щелкнет замок и в дверях появится Аахели с горячей едой.

– Не переживай, они держат тут только новеньких, так их проще сломить. Знаешь, тебе вообще повезло как мало кому. Ты не перечишь и не сопротивляешься, поэтому Мадам и присылает тебе еду. Кое-кого тут вообще не кормят. – Она вздохнула. – Ну а что поделаешь? Пока долг не выплатим, надо работать. Но ты в этой комнате ненадолго – скоро тебе другую дадут, с окном. Это я сегодня слыхала. – И она подмигнула.

Вечером дверь открылась, но вместо Аахели я увидела Мадам. Я силилась вспомнить, что же такого натворила. Наверняка кто-то из мужчин на меня пожаловался. Аахели рассказывала, что Мадам навещала девушек лично, только если хотела преподать урок, поэтому я забилась в угол и закрыла руками лицо – в страхе, что Мадам сейчас ударит меня. Но та лишь рассмеялась.

– Ты что же это, боишься меня? За последние недели ты мне хорошую выручку сделала и проблем от тебя нет. Поэтому я решила переселить тебя в другую комнату. Только без глупостей. Ясно?

Я кивнула.

– И к тому же ты красотка. Если привести тебя в порядок, я заработаю на тебе больше, чем на других девочках. – Потрепав меня по щеке, Мадам развернулась и вышла, оставив дверь открытой. Я уже целую вечность не видела солнечного света. Помню, я сидела и смотрела, как лучи солнца рисуют на полу узоры, а потом подползла к ним и ощупала нагретый солнцем пол.


На окне в моей новой комнате стояли решетки. Стекло было покрыто слоем пыли, снаружи курлыкали голуби, а на потолке плясали солнечные зайчики. Небо было таким же голубым, как и в моих воспоминаниях, и будто бы именно для меня плыли редкие кружевные облачка. Каким же прекрасным это мне казалось! Каждое утро я смотрела на закрытые табачные киоски, бары, рестораны и даже аптеки напротив. И каждый вечер, когда двери борделя открывались, магазинчики тоже начинали работу. Я смотрела на полуголых толстых пьянчужек, спящих на обочине, на громыхающие мимо тележки со всякой снедью, слушала зазывные крики торговцев.

После обеда на улицу высыпали дети работающих в борделях женщин. Они носились и играли в камушки между переполненными мусорными баками, а их матери стирали белье под краном во дворе. Глядя на них сквозь решетку, я нередко думала о том, что папа бросил меня, потому что знал, кем мне суждено стать.


Вскоре я присоединилась к своим товаркам и подружилась с местными женщинами и девушками. Я любила часы, когда мы собирались вместе, чинили рваную одежду или шили новую для детей. В такие моменты мне было так же спокойно, как в те времена, когда мы с аммой шили или готовили. Эти женщины знали, что мне приходится выносить. Однажды меня спросили, как я попала сюда, и я, ни секунды не раздумывая, ответила:

– Я девадаси, служительница храма. Таково мое ремесло.

Объяснять не пришлось – они и так все поняли. Нас объединяли пережитая каждой боль и общая надежда. К тому же мысль о том, что я девадаси, помогала смириться. Как говорила Сакубаи, такова наша участь, и бороться с нею нет никакого смысла. Если противиться судьбе, накличешь новые страдания – так я думала.

– У меня тоже такое ремесло, – сказала Аахели, – я старшая дочь в семье, которая принадлежит к общине Бачара. Слыхала о них?

Я покачала головой.

– Женщины в нашей семье зарабатывают на пропитание, обслуживая водителей грузовиков. Дома наши стоят вдоль дороги, чтобы водителям было удобнее. Я совершила большую ошибку – влюбилась и поверила, что у меня тоже может быть семья. И сбежала с ним. А он… он привез меня сюда и продал. Я тогда не знала, что мы – собственность владельцев борделя, что деньги, которые они платят похитителям, становятся нашим долгом. Уже два года прошло, а долг я все еще не вернула.

Другая девушка всхлипнула.

– Как же я проклинаю себя за то, что выпила сок манго! Дело было в моей деревне, я уже два дня не ела, а тут какой-то чужак предложил мне его. Я не подумала, что в сок было подмешано снотворное. Он привез меня в Бомбей…

Девушки принялись вспоминать о жизни, которую вели до того, как очутились здесь. Некоторые, из тех, что помоложе, поддразнивали остальных, воодушевленно болтая о ночных приключениях, и когда кто-нибудь заявлял, что ей это нравится, остальные принимались хихикать. Мы заставляли себя переосмысливать происходящее с нами, окрашивали истории оттенками радости и надежды, вплетая в наши разговоры нить наслаждения, чтобы заглушить боль. Мы забывали о ранах на теле, шишках на лбу, синяках под глазом – в фантазиях жить было проще, чем в реальности. Они помогали нам выживать.

Но женщины постарше ворчали на нас за выдумки и пустые надежды.

– Я в любовь не верю, – усмехалась Рани, – все мы просто используем других. Называйте это хоть любовью, хоть надеждой… да как хотите называйте – все это небылицы.

– Лучше уж взглянуть правде в глаза, – наставляла Сильвия, – чем сочинять всякие дурацкие истории. Иначе потом только тяжелее будет.

Рани была из тех, кого называют муфат[55], – острой на язык, даже если несдержанность дорого ей обходилась. Когда молоденьких девушек били, она всегда защищала их, за что сама получала взбучку. Сердце у нее было добрым, это каждый знал, но на словах ее забота никогда не проявлялась – Рани как будто боялась, что слова выдадут, насколько она уязвима. Ходили слухи, что ее возлюбленный три года обещал ей жениться, а потом просто взял и исчез.

Сильвия отличалась практичностью и здравомыслием и любила поучить уму-разуму. Она курила, была не прочь выпить и нередко, упершись одной рукой в бедро, а в другой сжимая сигарету, говорила:

– Я тут, девочки, дольше всех вас.

В отличие от других девушек, она часто просила мужчин – своих клиентов – о подарках, и те приносили ей иностранные сигареты, радиоприемник или украшения, а Сильвия прятала это все в укромном местечке. Где этот тайник находится, никто не знал, и никто и словом о нем не обмолвился. Она носила красивые туфли на высоченных каблуках, стук которых заранее предупреждал о ее появлении. Этим она напоминала мне кошку с бубенчиком на шее. Ее лукавство мне нравилось – Сильвия знала, как получить желаемое.

Иногда я рассказывала девочкам помладше разные истории – те, что прочла когда-то, а они слушали с открытым от восторга ртом. Я рассказывала о Нале и Дамаянти, о боге Кришне и его жене Радхе, обо всем, о чем прочла в книгах, которые Тара приносила мне из библиотеки. Помню, как радовались эти маленькие девочки с накрашенными лицами. Я надеялась, что ночью мои истории защитят их, ведь, как ни крути, каждая из нас ждала любви – подобной той, о которой говорилось в сказках.


Многие девочки, оказавшись здесь, сопротивлялись и протестовали. Но не я. Я помнила, что такова была судьба женщин в моей семье, и силами с судьбой не мерилась, и поэтому мне удалось избежать жестокости, с которой сталкивались другие. Но должна признать, что меня не покидала мысль о побеге. Когда суматоха на улицах стихала, девушки в борделе отправлялись спать, а из-за дверей, где сидели охранники, раздавался храп, и мне казалось, что такие минуты – самое время для побега. Я вспоминала Тару и ее храбрость, это придавало мне сил, и я начинала придумывать, как отсюда выбраться. Ощущая какую-то непривычную смелость, я и правда думала, что у меня хватит духу сбежать. Я хватала вещи, завязывала их в узелок, а потом лежала на кровати, обдумывая безрассудный поступок, который готова была совершить.

Почему я не сбежала, не знаю. Возможно, в голове у меня вертелось чересчур много вопросов, ответов на которые я не находила. Куда мне идти? Чем я буду зарабатывать на жизнь? А вдруг они найдут меня и забьют до смерти? К тому моменту, когда у меня появлялись ответы на них, обитатели борделя уже начинали просыпаться. Я чувствовала себя мышью, по глупости вообразившей, что сможет одолеть кошку.

В другие дни я вспоминала слова аммы о том, что однажды на небе вновь проглянут звезды, поэтому надежду терять нельзя. Когда я смотрела на девочек помладше, особенно тех, кто в силу возраста не понимал, что их здесь ждет, сердце мое переполняла глубокая печаль. Долгое время мне казалось, что выхода нет и поделать ничего нельзя. Но потом случай с одной девочкой заставил меня изменить мнение.

Однажды днем, когда за окном палило полуденное солнце, я ворочалась, пытаясь вздремнуть, и тут вдалеке послышались приглушенные голоса. Мучаясь от зноя, я потянулась за полотенцем, чтобы вытереть выступивший на шее пот, как вдруг дверь распахнулась и в комнату влетела девочка лет двенадцати, не больше. Она бросилась на пол возле моей кровати.

– Спрячь меня! Спрячь! – Она переводила взгляд с двери на меня, надеясь отыскать спасение. Я села, и девочка, всхлипывая, бросилась мне на шею. – Не отдавай меня им! – шептала она.

Бедняжка не знала, что объятия – это все, что я могу ей дать, секундная отсрочка от ожидавшей ее участи. Совсем скоро ввалились охранники и отняли у меня малышку, а мой рукав еще долго оставался мокрым от ее слез. Какой же худенькой она казалась, когда ее волокли прочь из моей комнаты. Потом я всю ночь слышала ее крики, которые время от времени заглушал мужской смех. Больше я той девочки никогда не видела.

– Как по-твоему, что с ней сталось? – спросила я Сильвию на следующий день.

– Да откуда мне знать? Умерла небось. А тело выкинули. Такой крохе много надо, что ли.

Я знала, что равнодушие в ее голосе деланое, и сказала, что мне не нравится об этом думать. Я не желала признавать, что девочка, которую я сжимала в объятиях, мертва. Но Сильвия промолчала и лишь коротко улыбнулась мне, словно несмышленышу. Она, конечно, оказалась права. Та девочка была первой – потом их было множество, они появлялись и исчезали, и я, казалось, чуяла запах страха, мало-помалу разъедавшего решимость каждой из них.

Я знала, что больше так жить не смогу. Надо придумать, как сбежать, да только это непросто – придется набраться терпения и выжидать удобного случая. Но я непременно дождусь, убеждала я себя. В те дни я жила лишь воспоминаниями о времени, проведенном вместе с Тарой, и надеждой, что она живет более счастливой жизнью, чем я. Мне хотелось, чтобы и Тара обо мне думала так же, но вот простила ли она меня – этого я не знала. Хорошо бы встретить ее опять, хоть разок, – и я бы еще раз растолковала ей, что в гибели ее мамы моей вины нет. Тара поймет – я знала. Или, по крайней мере, надеялась на это. Может, однажды я все же наберусь мужества, сбегу и снова увижу Тару. Что бы с нами ни случилось, где бы мы с Тарой ни оказались, – мне по-прежнему хотелось думать, что Тара и я – мы живем в сердце друг у друга.

Глава 20

Тара

2005

Пейзаж за окном стремительно менялся – мумбайская суматоха, трущобы и небоскребы сменились зеленью, поезд приближался к Западным Гатам. На минуту мне почудилось, будто я даже вижу залитую светом деревню Ганипур – ту самую, где вырос папа.

Чтобы решиться на эту поездку, мне понадобилось несколько месяцев. Рассказ дяди Анупама заставил меня совершить путешествие в места, прежде знакомые лишь по папиным рассказам. Я попросила у дяди Анупама бабушкин адрес и отправилась в путь. В той же деревне жил приятель Разы, который вызвался меня сопровождать. Раза помог нам с Навином организовать поездку: купил билеты, попросил кого-то встретить меня на станции и нашел жилье в деревне на тот случай, если остановиться у бабушки не получится. Сердце мое грела надежда, что деревня окажется именно такой, как в папиных рассказах, однако я была уверена: Салим не отвез бы туда Мукту. Но вдруг мне удастся разузнать что-нибудь о жизни Мукты до того, как ее привезли в Бомбей?


Вокзалом в деревне служил покосившийся сарай, который с мумбайскими роднило лишь гордое название. Крыши у него не было, а платформа представляла собой утоптанный клочок земли. Пассажиры высыпали из вагона и разошлись в разные стороны. Я осталась в одиночестве, не зная, куда мне идти. Какой-то мужчина замахал мне рукой.

– Тара-мемсагиб! – крикнул он и двинулся ко мне. – Простите, что опоздал. Меня зовут Чандру, – представился он, после чего подхватил мой чемодан и направился к стоявшей возле станции телеге.

Чандру упорно говорил со мной на ломаном английском, хотя я попыталась было обратиться к нему на маратхи. Я и забыла, как в Индии обожают английский – на нем пытаются говорить даже те, кто почти его не знает. Я вспомнила слова папы: «Восхищение английским языком – это наследие, оставленное нам британцами». Если бы папа оказался сейчас рядом, то наверняка поддержал бы Чандру в его стремлении попрактиковать английский и продемонстрировать свои способности. Как же мне хотелось, чтобы папа сегодня был со мной.

Я глядела по сторонам, на Ганипур, папину деревню. Мы ехали по грунтовой дороге, обгоняя женщин, которые тащили тяжелые кувшины с водой. Воздух наполнялся звуками храмовых колокольцев, возле крытых соломой домов хозяйки стряпали еду, дети играли в классики под вечерним солнцем. Ярко блестела вода в деревенском пруду, где женщины стирали одежду. Завидев нашу телегу, они принимались перешептываться. Я смотрела на пасущихся на зеленых полях коров и вдыхала деревенский воздух. «Бывало, вдохнешь, а воздух – такой чистый, такой свежий», – вспомнила я папины слова. Полуголая ребятня радостно бежала за нашей повозкой, хоть Чандру и делал отчаянные попытки разогнать мелюзгу. Передо мной открывался мир, прежде существовавший лишь в моем воображении. Я словно вновь попала в детство, и в голове у меня зазвучали папины рассказы.

Бомбейской суеты здесь и в помине не было, и деревня оказалась именно такой, какой описывал ее папа, – спокойной и тихой. Чандру сказал, что люди из низшей касты живут подальше от площади, и указал на их лачуги с соломенными крышами по другую сторону узкой грязной дороги. Совсем крохотные, всего на одну комнату. Мой проводник сообщил, что живут там уборщики и мусорщики.

По мере того как мы приближались к площади, дома становились все добротнее. Теперь они были из бетона, с крышами из шифера. В маленьких двориках топтался скот и громоздились велосипеды. Здесь, по словам Чандру, жили ткачи, кузнецы, плотники и цирюльники. Чем выше каста, тем лучше дом – так сказал Чандру. Вот показались новые дома, огромные, крытые черепицей, а некоторые даже с садом. Стояли они по другую сторону площади. Когда мы въехали на площадь, в глаза мне бросился гигантский баньян, тот самый, о котором рассказывала ааи. Я попросила Чандру ненадолго остановиться. Здесь ааи впервые увидела папу. Подняв голову, я посмотрела на проглядывающее из-за ветвей солнце и представила, как, подобно многим моим друзьям, приезжала бы сюда летом на каникулы, к бабушке с дедушкой. Чуть поодаль шумел базар, на прилавках громоздились овощи, радуя глаз мозаикой красок, – морковь, помидоры, баклажаны, картошка, лук. Ряд, где сидели торговцы фруктами, пестрел всеми оттенками красного, оранжевого и желтого, а вокруг кружили мухи. Как мне недоставало всего этого в детстве!

Здесь родилась Мукта, и здесь она жила ребенком. Почему она никогда не рассказывала мне о деревне, где прошло ее детство? Мы проехали мимо группы детей – сидя под деревом, те повторяли вслед за учителем алфавит. Неужели это та самая школа, куда, по словам Мукты, ей не разрешали ходить?

– Вы уж простите, – прервал ход моих мыслей Чандру, – но у нас тут в деревне раньше девушка жила, очень на вас похожая. Ее звали Каруна… Но она много лет назад сбежала с сыном заминдара.

– Это моя мать.

Он изумленно посмотрел на меня, рука с кнутом зависла в воздухе, и лошади замедлили ход.

– Так вы, значит, дочка Ашок-сагиба? Это поэтому вы будете жить в доме заминдара? Малкин[56] – ваша бабушка?

– Да.

– Малкин будет счастлива вас увидеть! – От восхищения он с силой хлестнул лошадей, и те побежали быстрее.

Может, времена изменились, или ааи просто ошибалась. Возможно, местные относились к бегству девушек и межкастовым бракам вовсе не так серьезно, как ей представлялось.

– Ааи говорила, что если она или я приедем сюда, то нас убьют – просто за то, что они с папой поженились, – сказала я Чандру.

– Да, здесь такое бывало. Если кто-то вступает в брак с человеком из другой касты, его запросто могут убить. Но про историю с вашими родителями деревенские уже давно забыли. Впрочем, вы на всякий случай никому об этом не говорите. Тут не все одинаково любят малкин, ну вы сами понимаете. И надолго вам здесь тоже лучше не задерживаться.

Я вздохнула. Времена изменились вовсе не так сильно, как мне хотелось бы думать, но я все равно рада была приехать сюда, пусть и ненадолго.

Чандру остановился возле ворот большой усадьбы. Окружавшая ее кирпичная стена казалась бесконечной. Самого дома отсюда было не разглядеть, из-за ограды виднелась лишь его крыша. Я вылезла из повозки и остановилась, не зная, как правильно будет поступить и что сказать бабушке, которой я никогда прежде не видела. Мне вдруг ужасно захотелось познакомиться с ней и понять, зачем папа лгал мне.

– Вы подождите, я слугу вызову. – Чандру постучал в дверь, но ответа не последовало. – Наверное, малкин вместе со слугой ушла на рынок, – предположил Чандру, – потому что обычно слуга очень быстро открывает. Ну, значит, они скоро вернутся.

Я уселась неподалеку под баньяном. Вскоре к воротам подъехала машина. Дверца открылась, вышла женщина – вот только лица за дверцей машины я не разглядела. Ее тонкие седые волосы были собраны в большой узел на затылке. С другой стороны вышел слуга. Вытащив из машины сумки с овощами, он зашагал следом за женщиной. Та дала водителю какое-то поручение, машина уехала, а женщина достала ключ и отперла ворота.

Сейчас мне удалось ее рассмотреть. Лицо напоминало папино, и глаза были совсем как у него, добрыми и приветливыми.

– Это… – Чандру махнул мне, и я шагнула к ним, – это Тара, дочка Ашок-сагиба.

Солнце светило ей прямо в глаза, и она прищурилась. Я приблизилась. Брови женщины поползли вверх, и лоб прорезали глубокие морщины.

– Здравствуйте… Я… Я Тара, – от волнения желудок у меня сжало. Я перехватила чемодан в другую руку. На секунду мы замерли, словно приросли к тому месту, где стояли, не зная, что сказать друг другу.

А потом она ласково улыбнулась:

– Да-да. Я знаю. Просто… Я и не надеялась уже, что увижу тебя. – Она распахнула объятия, на глаза навернулись слезы. Чемоданчик упал на землю, и я бросилась бабушке на шею.

– Твой папа… Он присылал мне твои фотографии. На первых ты совсем кроха. Я так радовалась его письмам, ведь в них лежали твои снимки. С каждым годом ты очень менялась, тебя было почти не узнать, но ты росла так далеко от меня, в другом городе. – Она всхлипнула. – Ну ничего. Нам ведь нужно столько всего рассказать друг другу, верно? Проходи же. Можешь называть меня аджи[57]. Сколько же я ждала, чтобы услышать это слово! – Она крепче обняла меня за плечи.


Встреча с бабушкой выбила меня из колеи, будто сон наконец превратился в явь. Она проводила меня в дом. То есть в усадьбу. Просторный внутренний двор мог сравниться по площади с нашим жилым комплексом в Бомбее. За садом тщательно ухаживали, и повсюду цвели розы – белые, красные и желтые. В центре росло фиговое дерево. Здесь прошло папино детство. Несмотря на все его рассказы, я не думала, что дом такой огромный. Я вдруг почувствовала себя обманутой. Папа украл у меня часть детства.

– Проходи же, пойдем в гостиную! – позвала аджи.

Слуга принес чай и поставил чашки на столик. Аджи похлопала его по плечу, и слуга сложил руки в приветствии.

– Это Шиям. Он у меня работает с тех самых пор, как умер его отец. Тот был преданным слугой и велел Шияму заботиться обо мне, когда я состарюсь. Сейчас слуг у нас намного меньше, чем в прежние времена. Дела у твоего дедушки долгое время шли не лучшим образом, а система заминдари переживала крах. У меня есть еще двое сыновей, но они тоже разъехались – нрав у твоего дедушки был непростой. Твой папа – мой первенец, и он никогда не забывал обо мне. Каждый месяц присылал мне по письму. Но потом – прошло уже много месяцев – письма приходить перестали. С ним что-то случилось, да? – Она тревожно вглядывалась в мое лицо.

– Папа… он умер.

Она опустила голову, стараясь подавить слезы, а затем кивнула и с силой потерла колени.

– Знаешь, для матери страшнее всего неведение – когда не знаешь, жив твой ребенок или нет. От чего он умер?

– Он… Наложил на себя руки… Повесился.

Она отвела глаза, уже не в силах сдержать слезы, но тут же смахнула их.

– Да, этого следовало ожидать. После всего, что случилось… Он невыносимо страдал. Я… всегда знала, что это произойдет… – Ее голос сорвался, и она выбежала из комнаты.

Я осталась одна и никак не могла решить, надо ли пойти следом за бабушкой и утешить ее. Шиям принес блюдо с печеньем. Я обеспокоенно улыбнулась, и слуга заспешил к бабушке. Я огляделась. Потолки в этом старом аристократическом доме были необычайно высоки, а сияющую люстру, казалось, повесили еще в колониальную эпоху. Стены увешаны фотографиями мужчин и женщин в облачении заминдари. Один из мужчин выглядел точь-в-точь как папа, только с элегантными усами и гневным взглядом, словно даже на фотографа сердился.

– Это твой дедушка. – Бабушка стояла рядом со мной, я даже не заметила, как она вернулась. – А все остальные фотографии – это другие твои предки. Раньше все было иначе, – она вздохнула, – я так рада, что хотя бы ты вернулась.

– Я бы давно приехала, просто папа говорил мне, что ты…

– Что я умерла. Да, это я ему посоветовала. Твой дедушка был очень… Скажем так: уживались с ним немногие. Он был строгим и неукоснительно следовал правилам. Он никогда не позволил бы тебе или твоей маме приехать в нашу деревню. А если бы вы ослушались… – продолжала она. – Знаешь, к женщинам здесь относятся иначе. Тут, в деревне, если девушка сбежит с мужчиной, ее и ее детей убивают.

– Да, ааи рассказывала. И она запрещала мне приезжать.

– Понимаю, – кивнула аджи и вздохнула.

– На самом деле я приехала в Мумбаи, чтобы отыскать одного человека, – сказала я.

– Кого?

– Аджи, ты, возможно, не знаешь, но много лет назад папа привез в Бомбей девочку.

– Ах, Мукту! Ну да, разумеется. Тогда, после всего, что случилось, она будто разучилась говорить. Это я настояла, чтобы твой отец забрал ее с собой. Тебе лет восемь было, да? Мать Мукты была местной проституткой, женщиной красивой и отзывчивой, но когда ты – дочь проститутки, судьба твоя решается в тот же день, когда ты рождаешься на свет. Здесь их называют девадаси – храмовые проститутки. Такие деревни, как наша, еще не избавились от этого порока.

– Храмовые проститутки?

– Да, девочек по традиции посвящают Богине, и они обслуживают заминдаров. Твой дедушка и его отец – мой свекор – постарались сохранить этот ритуал, поддерживали его. Почему бы и нет? Ведь они любили женские ласки. А я часто думала о девочках – им ведь было всего лет восемь-девять, когда их посвящали храму и отдавали в жертву традиции. – Она покачала головой и снова вздохнула.

– Девочки восьми-девяти лет? Становятся проститутками? Здесь и правда есть такая традиция?

– Да, она и по сей день существует. А Мукта была такой любознательной. Увидев ее, я подумала о тебе. Ее мать говорила, будто Ашок – отец Мукты. Ты, наверное, давно уже знаешь всю эту историю. Поэтому и приехала искать ее, вот только… – слова, слетающие с ее языка, превратились вдруг в далекие пронзительные отзвуки, – конечно, мы так и не смогли выяснить, была ли она и впрямь твоей единокровной сестрой. Тогда еще не существовало способов определить это. Но иногда мне казалось, что она действительно моя внучка.

Бабушка осеклась и вгляделась в мое лицо.

– Ты не знала… – прошептала она.

Я подошла к окну. Величественный старый баньян наблюдал за происходящим вокруг, а на небе сверкало солнце. И меня вдруг осенило: а что, если именно об этом дереве рассказывала мне Мукта? Значит, именно здесь они с ее аммой всю ночь дожидались, когда из ворот этого дома выйдет ее отец, то есть мой папа? Сквозь листву на деревьях проглядывали солнечные лучи и проплывавшие по небу облака – они словно играли со мной в прятки. Силы покинули меня, и я осела на диван.

– Пойми, твой папа ни в чем не виноват, – аджи уселась рядом со мной, – в юности он влюбился в мать Мукты, сраженный ее красотой. Позже он рассказывал мне, что для него эти отношения ничего не значили, однако совесть, словно засевшая глубоко под кожей заноза, постоянно мучила его. А потом он повстречал твою ааи – я и ахнуть не успела, как он заявил, что любит ее и что они собираются бежать. Твой дедушка ни о чем не подозревал до того самого дня, когда они сбежали. Он пришел в ярость и запретил мне видеться с сыном. Несколько лет я умоляла мужа разрешить мне встретиться с Ашоком, и шесть лет спустя он сжалился. Потом твой папа постоянно приезжал: рассказывал о жизни в городе, показывал ваши семейные фотографии, и твои тоже, и я ждала…

– Папа знал, что Мукта – его дочь?

Бабушка вздохнула.

– Он в это не верил. В том-то и дело. Он знал, что мать Мукты ждет его и рассказывает всем, будто Мукта – его дочь. Вот только верить в это твой папа отказывался. Говорил: «Мукта не может быть моей дочерью». К тому же он любил твою ааи, очень любил. Попытайся он помочь Мукте – и пришлось бы рассказать обо всем твоей маме. А расстраивать ее рассказами об интрижке с проституткой ему не хотелось. Разве мог он так поступить с ней? – С ее губ сорвался вздох. – Но на долю Мукты выпали ужасные страдания. Они поступили с нею так же, как и с другими девочками: сначала провели обряд посвящения, а потом надругались над ребенком. Эти твари обесчестили ее. Новости дошли до меня не сразу, и я спохватилась слишком поздно. Я заспешила на помощь, но несчастье уже случилось, и тогда я вызвала из Бомбея твоего папу. Он никак не мог решить, как ему поступить. В том, что она его дочь, он был не уверен – так он сказал. «Ее мать проститутка, откуда мне знать, что этот ребенок – точно мой? Ее отцом может быть кто угодно. И мать Мукты могла солгать», – убеждал меня он, но я не желала слушать все эти отговорки и заставила его забрать девочку с собой. Иначе Мукту было не спасти.

– Иначе не спасти? Но мы же относились к ней как к обычному беспризорному ребенку! Она пять лет работала у нас прислугой! Если папа хоть на миг допускал, что Мукта – его дочь, почему же он даже в школу ее не отправил? Ведь она могла получить образование и начать достойную жизнь!

Услышав в моем голосе гнев, аджи подняла голову:

– Тара, пойми же, твоему папе не приходилось выбирать. Если бы кто-то узнал, что вы с Муктой сестры, это разрушило бы твою семью. Твой папа… не знал, что предпринять. Ему хотелось защитить Мукту и дать ей дом, но в то же время он не мог отправить ее в школу и относиться к ней как к дочери – об этом твоя ааи и слышать не желала.

Меня захлестнули воспоминания: Мукта несет за мной школьный рюкзак, ждет меня возле школы, рассказывает, как ей хочется учиться и что однажды она надеется отыскать своего отца. И ведь все это было возможно.

– Папа говорил, что Мукта вряд ли его дочь? Ну а что, если мама Мукты не врала? Что, если Мукта… и правда его дочь? Ты сама как считаешь – мы с ней сестры? – спросила я.

– Тара, когда тебе хочется что-то увидеть, ты видишь это повсюду, и неважно, правда это или нет. А когда видеть не хочешь… – Она устало пожала плечами.

– Значит, точно ты не знаешь?

– Нет. Но скажи, неужели для тебя это так важно?

– Ну разумеется!

– То есть если она тебе не сестра, ты перестанешь ее искать? Если ты принялась ее разыскивать, значит, вы были очень близки. Ведь до сегодняшнего дня ты и не предполагала, что она окажется твоей сестрой. Тем не менее ради нее ты бросила все и приехала сюда из Америки. Подумай-ка сама, – она вдруг рассмеялась, – я знавала родных, кровных сестер, которые при возможности с радостью столкнули бы друг дружку со скалы. Позволь спросить: если Мукта не твоя сестра, неужели ты прекратишь поиски?

Ее вопрос вновь заставил меня вспомнить мгновения, проведенные рядом с Муктой.

– Нет, – проговорила я, – не прекращу. Но все же мне лучше наверняка знать, сестры мы или нет.

– Тогда я покажу тебе кое-что. Это осталось от твоего отца.

Бабушка вышла и вскоре вернулась, подошла и вложила мне в руку письмо.

– Это последнее. Оно принадлежит тебе. – Аджи улыбнулась и скрылась за дверью.

Я повертела письмо в руках, пощупала бумагу. Папин почерк! Он держал в руках это письмо и теперь будто ненадолго вернулся ко мне. Я развернула листок.

Дорогая ааи!

Приветствую тебя и надеюсь, ты в добром здравии. Здесь, в Америке, у нас с Тарой все неплохо. Тара хочет выйти замуж за музыканта, которого зовут Брайан, и хотя я понимаю, что она идет на это лишь для того, чтобы заполнить пустоту в своей жизни, но изменить я ничего не в силах. Тара уже взрослая. Да и кто я такой, чтобы указывать ей, как прожить жизнь? Разве сам я всегда жил так, как мне хотелось?

Одно чувство мучает меня – вина за то, что я не относился к Мукте как к дочери. И еще за то, что я солгал Таре, сказав, что Мукта умерла. Но ты же понимаешь меня, да? Я всегда говорю себе, что это был единственный способ помочь Таре забыть о случившемся, особенно после того, как погибла ее мать. Сколько бы мы еще прожили в Индии, пытаясь избавиться от воспоминаний?

Как бы мне хотелось рассказать обо всем Таре, дорогой моей девочке, но, боюсь, тогда она отвернется от меня, я потеряю ее уважение и доверие и она перестанет мною гордиться. И что ей тогда останется? Моя вина?

Ракеш учит нас поступать правильно, не причинять никому страданий и всегда давать другим второй шанс. Я тоже пытался быть таким. Когда ты уговорила меня забрать Мукту в Бомбей, я растерялся. Мне хотелось успокоить свою совесть и знать наверняка, что она моя дочь. Впрочем, иногда я это чувствовал: она смеялась совсем как я, и зеленые глаза тоже унаследовала от меня, а еще она всегда заботилась о других больше, чем о себе. Но потом меня вновь охватывали сомнения и казалось, что она не может быть моей дочерью. Я решил, что правильнее всего будет поселить ее в нашей квартире и попросить выполнять разные мелкие поручения по дому. Я убеждал себя, что такая участь в тысячу раз лучше, чем та, что была уготована ей судьбой. Я считал такой поступок правильным. Разве мог я предположить, что они с моей Тарой настолько сблизятся и станут как сестры, что они будут не разлей вода? Когда я видел их вместе, как они болтают о книгах или смеются, то готов был признать Мукту своей дочерью. Но каждый раз меня мучил вопрос: а может ли проститутка вообще знать, от кого родила ребенка? Возможно, будь я до конца честен сам с собой, я бы понял, что мне стыдно быть отцом ребенка, чья мать – проститутка. Наверное, мне уже никогда не узнать, была ли Мукта моей дочерью, но я действительно мог быть ее отцом.

Глупец, сколько я времени потратил на эти детские споры с самим собой! Вместо того чтобы раздумывать, моя ли кровь течет в ее венах, мне следовало просто относиться к ней как к обычному ребенку… ведь она и была всего лишь ребенком! Мне следовало относиться к ней так же, как к моей Таре… Неужели я умру, не обретя прощения?

Надеюсь, твоя доброта ко мне останется прежней.

Твой любящий сын

Ашок

Я сложила письмо, вышла в сад и опустилась на скамейку. Благоухали цветы, с лазурного неба на меня глядело слепящее солнце. Неужели все мы скрываем что-то от тех, кого любим? Боимся, что узнай они, что мы натворили, каковы мы на самом деле, то разлюбят нас? Я перечитала письмо, снова и снова всматриваясь в написанные папой слова, представляя, будто он сидит рядом и читает мне их вслух. Я плакала по его измученной душе, разрывавшейся между желанием признать свое дитя и нежеланием причинять боль ааи. Я смотрела в небо и кричала на папу, злясь на него за то, что он не дал Мукте прожить лучшую жизнь. Я каялась ему – нет, окружающей меня пустоте, – укоряла себя в глупой прихоти, из-за которой похитили Мукту. Если бы не я, наша жизнь сложилась бы иначе, жизнь Мукты сложилась бы иначе. И я надеялась, что отыщу Мукту – ради нас обеих.

Глава 21

Мукта

1997

– Вы так добры ко мне – вы мне поможете? – спросила я одного из клиентов. – Поможете сбежать отсюда? Или хотя бы просто передадите одному человеку, что я здесь, чтобы он мне помог? – Мне казалось, что, взывая к его доброте, я могу рассчитывать на сочувствие, но в его глазах мелькнул страх.

– Это меня не касается – это ваши здешние дела. А мне неприятности не нужны. – Он быстро собрался и выскочил за дверь. Больше я его не видела.

Сперва я время от времени обращалась с подобными просьбами к хорошим клиентам – добрым и приветливым, тем, кто, как я думала, не проговорится Мадам, но потом поняла, что чересчур доверчива. Если Мадам узнает, что у меня на уме, то опять запрет меня в той каморке без окон. Потому я решила больше не просить о помощи и надеялась лишь, что однажды встречу того, кто вытащит меня отсюда.


Вскоре я поняла, что большинство приходящих к нам мужчин либо пытаются от чего-то сбежать, либо кого-то ищут. Некоторые вообще не разговаривают – они приходят и уходят, словно выполняя какие-то обязательства. Многие рассказывают о жизни, о женах и детях, делятся со мною воспоминаниями. Они показывают мне фотографии своих отпрысков и миловидных супруг и бормочут: «Ты одна меня понимаешь». Я научилась кивать и улыбаться, но я никогда не понимала, зачем таким счастливым мужчинам искать удовольствия на стороне. Наверное, каждому из нас есть что скрывать, у каждого имеется тайна, надежно спрятанная под коконом счастья.

Одного мужчину я любила по-настоящему. Его звали Санджив, и вместе с ним мы собирались сбежать.


Когда Санджив появился на пороге моей комнаты и в моей жизни, мне было девятнадцать. Сначала я подумала, что он один из тех, кто показывает фотографии и рассказывает о себе. Вдруг именно он поможет мне выбраться отсюда? Но это было до того, как я влюбилась в него. Когда он пришел ко мне впервые, то остановился на пороге и посмотрел на меня так, словно я была загадкой, которую он пытался разгадать. Высокий и хорошо сложенный юноша лет двадцати с небольшим, он стоял у двери и улыбался мне. Мой вид оставлял желать лучшего: предыдущей ночью один из клиентов избил меня, и лицо опухло. Но Санджив, казалось, этого не замечал. Он подошел ко мне и поставил кассетный магнитофон, а сам сел рядом и, нежно подхватив упавшую мне на лоб прядь волос, заправил ее за ухо.

– Кто это сделал? – ласково спросил он.

На глазах у меня выступили слезы. Такой доброты и нежности я уже давно не видела.

– Если не хочешь, не говори. Ты знаешь, что это такое? – Он показал на магнитофон.

– Да, это магнитофон. (Похожий стоял у Тары дома, ее папа часто слушал его.)

– Угу. – Он улыбнулся, и его лицо словно засияло, отчего я тоже заулыбалась. – Я музыкант, и сейчас у меня тяжелые времена. Я сочиняю музыку и хочу, чтобы мы вместе кое-что послушали. Меня зовут Санджив.

«Санджив, – повторила я про себя, – то есть жизнь, простор и широта. И загадка».[58]

Он нажал на кнопку, и комната наполнилась музыкой. На минуту я перенеслась в детство. Мне снова было шесть лет, игравшая в деревне музыка доносилась и до нашего дома, амма танцевала, ни дать ни взять настоящая танцовщица, а я приплясывала рядом, хотя мои неловкие шаги не шли ни в какое сравнение с ее па.

– Потанцуешь для меня? – попросил Санджив. Его темные глаза лучились теплом.

Его слова не прозвучали как приказ. Другие мужчины, требуя от меня чего-то, говорили со мной совсем иным тоном. Он же спросил так, будто у меня был выбор, словно у такой, как я, он вообще был. Наберись я храбрости – и могла бы отказать ему, а он принял бы мой отказ, может, даже посмеялся бы. Но в тот момент я готова была сделать для него все что угодно. Я встала, музыка подхватила мое тело, ноги сами следовали за ритмом, вспоминая движения, которым меня так настойчиво учила амма. Санджив тоже поднялся, взял меня за руку и принялся танцевать вместе со мной, так что наши тела слились воедино. Мои ноги словно оторвались от пола, и впервые за долгое время мне почудилось, будто ни одна сила в мире не сможет притянуть меня вниз.

– Ох… у тебя есть чувство ритма. Это редкий дар, – сказал он и улыбнулся.

В ту ночь мы не занимались любовью – Санджив не захотел. Он сказал, что сперва хочет лучше узнать меня, узнать во мне художника, потому что именно в этом и заключается красота. Когда он уходил, мне казалось, что четыре часа пролетели слишком быстро. Мне хотелось, чтобы он побыл со мной еще немного, но вслух я этого не сказала. Я боялась, что своей горячностью отпугну его и он не вернется.

Следующие несколько дней я жила, дожидаясь его возвращения. По ночам, когда другие мужчины делились со мною своими историями, я уносилась мыслями к тем минутам, когда мы с Сандживом танцевали, а ритм пронизывал нас, словно самая естественная в мире вещь. Он вернулся спустя три дня, на правой руке висел магнитофон. От радости я вскочила и бросилась к нему. Санджив не просто улыбнулся – он засмеялся. Я чувствовала себя ребенком, увидевшим игрушку, о которой он давно мечтал. Осознав, что делаю, я остановилась. Вытесняя одиночество, его смех наполнял меня счастьем.

– Ты ждала меня? – шутливо спросил он.

– Ничего подобного!

Тем вечером мы снова танцевали, впуская музыку в душу, позволяя ей сплотить нас самым невероятным образом. Мне выпало счастье испытать нечто удивительное и сладостное – быть рядом с тем, кто разделил со мной эти мгновения. Санджив рассказал мне о себе, о том, как он восемнадцатилетним юношей сбежал из дома, потому что чересчур прагматичные родители не понимали его стремления к прекрасному. Им хотелось, чтобы он стал дельцом и со временем возглавил отцовскую фирму.

– И чем бы я там занимался? Просиживал целые дни в конторе, выполняя одну и ту же бессмысленную работу? Лучше умереть. Я снял маленькую студию звукозаписи рядом с киностудией «Горе-гаон» – там я сочиняю музыку. Может, деньги я лопатой и не гребу, но, знаешь, некоторые мои записи неплохо продаются. Денег выходит маловато, но мне хватает… и я счастлив!

Я улыбнулась и предложила ему чаю.

– Ну а ты?

– Что? – не поняла я.

– Какой была твоя жизнь?

– Почти такой же, как и у всех остальных девушек здесь. Тебе две ложки сахара или одну? – Я попыталась сменить тему и увидела в его глазах разочарование.

– Одну.

Санджив взял у меня из дрожащей руки чашку, улыбнулся, и разочарование исчезло. Когда он притянул меня к себе, сердце мое колотилось так громко, что я слышала его стук.

– Что бы ты мне ни рассказала, – прошептал он мне на ухо, – для меня ты не изменишься. А не хочешь рассказывать – не надо.


Он посмотрел мне прямо в глаза, я задумалась на секунду, а потом заговорила:

– Моя подруга Сильвия зовет меня Конфеткой. Но здесь любой клиент называет меня так, как ему больше нравится, – конфеткой, карамелькой, сладенькой. На самом же деле… меня зовут Мукта. – Мое собственное имя прозвучало странно, будто я говорила о ком-то еще, о маленькой девочке, которую знала когда-то давно и воспоминания о которой давно стерлись.

Я рассказала ему про амму, о том, как мне ее не хватало, о нашем доме в деревне, о Сакубаи, которой не могла простить того, что та сделала. Я рассказала об отце, человеке, которого, как мне казалось, еще встречу и который, как я надеялась, однажды отыщет меня. Но больше всего я говорила о Таре, моей единственной за всю жизнь подруге, которая учила меня, позволяла провожать ее в школу, слушала, как я читаю ей стихи, и ела вместе со мной мороженое.

– Знаешь, амма назвала меня Муктой, – я усмехнулась, – потому что это означает «свобода». Она надеялась, что однажды я и правда стану свободной.

– Ты – моя свобода от этого мира, моя Мукта, – сказал он и поцеловал меня в лоб. Его рука коснулась моей, а его тело накрыло мое.

Те минуты я бы ни на что не променяла. Я, проведшая столько ночей в мужских объятиях, впервые занималась любовью с мужчиной, которого любила. Прежде я и не думала, что любовь так поразит меня, согреет мое сердце и воскресит во мне веру в людей.


После той ночи прикосновения других мужчин стали для меня нестерпимы. Санджив поселил во мне надежду, желание жить, и сколько бы я ни убеждала себя, что в моей жизни нет места любви, я вдруг начала мечтать о новой жизни, вдалеке отсюда. Во мне вновь пробудилась надежда выйти замуж и родить детей. Если бы я отказала клиенту, меня бы избили и принудили, поэтому сперва я покорялась, но вскоре не выдержала.

Однажды, стирая на уличной колонке одежду, я призналась во всем Сильвии и Рани.

– Не забивай голову глупыми мечтами! – осадила меня Сильвия. – У нас не просто работа такая. Это наша жизнь. И чем быстрее ты это усвоишь, тем лучше для тебя. Забыла, что произошло с Рани?

Историю о том, как возлюбленный Рани отверг ее, рассказывали в нашем борделе в назидание остальным. Если же влюбленная девушка все равно не желала одуматься, ей напоминали про Сухану и ее любовника. Сухана сбежала с одним из клиентов, и они почти три месяца прожили в собственном доме, но потом их раздувшиеся тела обнаружили в море неподалеку от Ворот Индии. Так расправились с ними нанятые Мадам головорезы. Правда ли это, никто не знал, но слухи бродили по борделю, пугая тех, кто еще отваживался на что-то надеяться.

– Когда ты молода, ты влюбляешься, а затем становишься старше и понимаешь, что это была очередная глупая мечта, – сказала Рани. – У меня тоже была любовь. Его звали Аджай. Случилось это пятнадцать лет назад, когда мне самой было шестнадцать, а ему – тридцать. Женат он не был – по крайней мере, так он говорил. Я не могла поверить своему счастью. Он приносил мне цветы и шоколад и даже водил есть мороженое – специально просил у Мадам разрешения. Я была на седьмом небе. Считала себя особенной, не такой, как все остальные девушки. Я не сомневалась, что моя судьба сложится совсем иначе. Чего он только не обещал мне – и дом, и семью. Говорил, что хочет двоих детей. И вот в один прекрасный день он заявляет мне, что женится на порядочной девушке из хорошей семьи, которая наверняка станет отличной хозяйкой. «А как же я?» – спросила я тогда. А он: «При чем тут ты? Мы с тобой отлично развлеклись. Ты же шлюха, чего тебе еще надо?» Он морочил мне голову четыре года. После этого я из-за мужчин больше ни разу не плакала. Не веришь – спроси кого хочешь. – И Рани повернулась к другим девушкам, которые выжимали одежду и развешивали ее по веревкам: – Девочки, вы же все когда-то влюблялись. Расскажите-ка Мукте, был от этого толк? – Она вновь посмотрела на меня: – Пускай Лина расскажет тебе о Викраме, а Чики – о Сохайле. Я много кого еще могу вспомнить. Все эти мужчины, они играют нашими чувствами, особенно когда мы молоды. А потом выбрасывают нас, как грязное тряпье.

Все остальные закивали. Наверное, вид у меня был растерянный, потому что девушки засмеялись.

– Ну естественно, мы давно все знаем! Это каждому ясно! Он как придет к тебе – ты вся светишься, – сказала Лина.

Я ужаснулась. Неужели и Мадам тоже обо всем известно? Я спросила приятельниц, но те лишь пожали плечами. Если Мадам догадывается, мне необходимо вести себя поосторожнее. А лучше предупредить Санджива, чтобы больше не приходил, иначе у него будут неприятности. Я решила сказать ему, как только увижу, однако стоило ему зайти ко мне в комнату – и я уговаривала себя не прогонять его, в самый последний раз. Во всем виновата любовь. Из-за нее я забывала все на свете.

Санджив сказал, что приходить ко мне каждый день ему не по карману, поэтому он навещал меня по средам. Он всегда приносил мне красную розу, и следующие шесть волшебных часов мы проводили вместе. Санджив подарил мне «Гитанджали», сборник стихотворений Рабиндраната Тагора, и при каждой нашей встрече читал мне вслух по одному стихотворению. Когда Санджив уходил, я, желая сохранить воспоминания об этой ночи, клала розу на страницу со стихотворением. Мы не признавались друг другу в любви – ведь что еще, как не любовь, заставляло кровь быстрее струиться по венам, что еще наполняло душу блаженством? Так прошли двадцать недель: мы жили, открыв себя музыке, поэзии и тишине. И вот однажды, когда чудесная музыка стихла, Санджив сказал, что мечтает показать мне другой мир, непохожий на тот, в котором я жила. Я возразила, что это лишнее.

– Я уже видела тот мир – Тара показывала мне его. Хотя сейчас, спустя четыре года, мне кажется, будто все это было во сне.

– Мне все равно хочется забрать тебя отсюда. Давай сбежим! – прошептал он, с тоской глядя на меня.

Даже думать об этом было опасно, и мне хотелось, чтобы он отказался от этих мыслей, ставивших под угрозу и наши жизни, и мирок, построенный нами в этой комнате. Впрочем, мне, видимо, и самой этого хотелось, потому что я не предупредила Санджива и своими страхами с ним делиться не стала. Хотя он, скорее всего, и так все понимал. Уверена, он слышал о несчастных женщинах, которых за попытку бежать забивали насмерть. Я рассказала ему о Сухане, но Санджив лишь улыбнулся, словно ничуть не боялся, и когда я посмотрела ему в глаза, то мой страх тоже испарился. Стены обманчивого счастья, которыми мы окружили себя, надежно защищали нас от опасности и страхов.

Мы придумали план побега. На протяжении долгих лет мне разрешалось выходить из борделя лишь раз в месяц – мы с другими девушками сопровождали Мадам на рынок. Но в таких случаях за нами всегда присматривали охранники. И я никогда не забывала о том, что они сделали с Жасмин, Майей и другими беглянками.

А сейчас я сама продумывала план побега. Разглядывая себя в зеркало, я видела в глазах храбрость, подобную той, что заметила во взгляде Жасмин перед тем, как девушку убили. В голове звучали ее последние слова: «Иногда лучше один раз набраться храбрости, чем всю жизнь прожить трусом и рабом». В тот момент я поняла, что люблю. Любовь избавляет тебя от страха, не позволяет утонуть, лишает всякой осмотрительности. Я впервые в жизни не боялась умереть.

С Мадам Сандживу удалось договориться.

– Мне хотелось бы сводить ее на ярмарку в пятницу, – сказал он.

Я смотрела на них с лестницы, и Санджив казался мне удивительно храбрым. Мадам сунула в рот паан и принялась тщательно разжевывать его, в упор глядя на Санджива.

– Санджив-бабу[59], – проговорила она наконец, – твой отец богатый человек, и лишь поэтому я разрешаю тебе здесь бывать. Я знаю, даже если ты сам не заплатишь, то он не поскупится и постарается сберечь твое доброе имя. Сын уважаемого бизнесмена – и в такой грязной дыре. Страшно представить, какие слухи поползут! А ты хочешь с Муктой на людях показаться. Нет, это уж слишком.

– Почему? Я же прошу отпустить ее всего на одну ночь. А на следующее утро приведу обратно. Вы ведь знаете – плачу я всегда заранее. Если хотите, могу заплатить вдвое. – В голосе Санджива послышалось отчаяние.

Мадам испытующе посмотрела на него, и я решила было, что теперь Сандживу не избежать неприятностей. Но, к моему удивлению, она кивнула и сказала, что отправит с нами двух охранников. Когда Санджив ушел, Мадам пришла ко мне в комнату и, обхватив мое лицо своими грубыми ладонями, проговорила:

– Чтоб ты знала – я тебе доверяю. Ты, в отличие от других девочек, не дерешься. К тому же ты работаешь на меня уже несколько лет. И ты помнишь, что тебя ждет, если попытаешься выкинуть какую-нибудь глупость.

Она говорила, а я представляла, как мы с Сандживом заживем, представляла наш дом и наших детей. Какой-то тихий голос предостерегал меня, нашептывая, что доверять Сандживу не стоит, что он такой же, как и все остальные мужчины. «Очарование любви – обман. Пройдет время, и оно испарится», – говорила мне Сильвия. Но я не слушала.

Любовь, которую я так отчаянно ждала, нашла меня – в этом я не сомневалась.

– Ты слышишь меня? – раздался совсем рядом окрик Мадам.

Я кивнула. Конечно же, я ничего не слышала.

Мы распланировали все с величайшей тщательностью, продумали каждую мелочь, чтобы беспрепятственно улизнуть от охранников и сбить их со следа. А потом наступил тот вечер, похожий на песчаную бурю, из-за которой все происходящее виделось мне будто сквозь пелену. Разум мой был скован страхом.

Санджив обнял меня за плечи и проговорил:

– Если будешь бояться, они догадаются, что мы что-то затеяли.

Я мрачно кивнула, и мы вышли из борделя. За нами шагали двое охранников. На ярмарке я притворялась беззаботной, мы катались на аттракционах и смотрели на визжащих от восторга детей на карусели. Взглянув вниз с чертова колеса, я увидела охранников: те стояли в толпе родителей, высматривающих наверху своих чад. Все шло по плану. Сперва нам надо было убедить наших стражей в том, что мы наслаждаемся праздником, чтобы они расслабились и отвлеклись. И тогда мы, улучив момент, сбежим от них.

Затем мы собирались отправиться к другу Санджива и на какое-то время затаиться, там никто и не подумал бы нас разыскивать. А потом, переждав, мы доберемся до Дели. Санджив уже съехал со своей съемной квартиры, а в Дели мы решили остановиться у другого его приятеля, пока будем подыскивать себе жилье. Главное – скрыться от охраны, убеждала я Санджива, а искать меня по всей стране владельцы борделя не станут.

С чертова колеса все ощущалось каким-то нереальным – звездное небо, колесо, будто бы приближавшее нас к побегу, и внезапное ощущение силы. Оказавшись внизу, мы спрятались в толпе, так что охранники потеряли нас из виду, и двинулись к выходу.

Там мы укрылись возле одного из аттракционов. Детский смех, громкая болтовня взрослых, в воздухе висел запах фритюра и мороженого. Высматривая нас в толпе, охранники расталкивали публику и продвигались вперед. Сердце мое екнуло, меня сковал ужас.

– Бежим, – подтолкнул меня Санджив.

Но я не могла сдвинуться с места: страх не отпускал меня.

Через несколько секунд ко мне вернулась вера в нашу любовь. Я часто размышляю над тем, что случилось бы, если бы на те несколько секунд силы не покинули меня. Тогда охранники не догнали бы нас – мы скрылись бы до того, как они нас выследили. Но когда мы побежали к выходу, один из них нас заметил. Удача отвернулась от нас: такси на улице не было, поэтому нам ничего не оставалось, как спрятаться в подворотне. Возвращаться на улицу и ловить такси было опасно, так что мы молча, затаив дыхание, ждали. Преисполненная благоговения за то, на что пошел ради меня мой возлюбленный, я в последний раз посмотрела на Санджива, на его уверенное, бесстрашное лицо и покрытый капельками пота лоб.

В следующую секунду нас выволокли на улицу. Один из охранников размахнулся и ударил Санджива битой по голове. Из раны на лбу хлынула кровь.

– Нет, пожалуйста! – закричала я. – Отпустите его!

Санджив повалился на землю, а охранники принялись избивать его, пока жизнь не покинула его тело. Потом они оттащили меня прочь, но я все смотрела в его мертвые глаза – они так долго согревали меня своим теплом и вселяли надежду на лучшую жизнь. Когда охранники доволокли меня до машины и втолкнули на заднее сиденье, когда я глядела на вьющуюся позади дорогу, когда тело Санджива пропало вдали и от моего возлюбленного остались лишь воспоминания, я осознала, что, мечтая о счастье вместе с ним, обманывала себя.

– Посмотрите на эту девушку, – проговорила Мадам, как только меня выпихнули из машины, – она думала, у нее хватит храбрости сбежать.

Один из стражников схватил меня за руку и потащил вверх по лестнице. На его коричневых ботинках, заляпанных грязью из подворотни и кровью, будто была запечатлена картина смерти Санджива. Взглянув ему в глаза, я поняла, что о содеянном он уже забыл и теперь лишь хочет побыстрее дотащить меня до комнаты. Другие девушки – мои подруги, те, с кем я делилась своими мыслями, – в ужасе смотрели на меня, вцепившись в перила.


Боль пришла внезапно. Сильный удар обрушился мне на спину, я слышала, как металлический прут бьет по ребрам, удары не прекращались, и боль пробивалась сквозь мою плоть, словно корни дерева, раздвигающие почву, – настойчивые и длинные. На секунду мне показалось, что эту боль породила смерть Санджива, что боль душевная проникает в плоть, доставляя мне физические мучения. Но нет – это Мадам изливала на меня свой гнев. Я осела на пол, закрыла глаза, и меня окутала тьма.


Почти каждую ночь я проводила в той темной каморке без окон, где жила первые мои недели в борделе. Мне давали наркотики и без конца избивали, беспомощную и одурманенную. Однажды я услышала крики, шарканье и топот на лестнице. Дверь распахнулась, и на пороге появилась Сильвия. Ослепленная ярким светом, я зажмурилась.

– Облава! Быстрее, бежим. Тут полиция! – Она замахала руками, поторапливая меня.

Я заковыляла к двери, но от ушибов тело ныло, и за Сильвией я не поспевала. Полицейские поймали нас с Сильвией на лестнице, ухватили под локоть и запихнули в полицейский фургон, где уже сидели другие девушки. Некоторые, самые молодые, плакали, размазывая по щекам тушь. Те, кто постарше, понимали, что это всего лишь очередная облава: полицейские, следуя формальностям, продержат нас ночь, а на следующее утро выпустят с предупреждением. Владельцы борделя неплохо платили полицейским, так что те время от времени устраивали подобные спектакли, чтобы показать, что не зря едят свой хлеб. Но сейчас все было иначе – полицейские явно пытались найти что-то. Или кого-то.

– Это все твоя глупость! – сверкая глазами от ярости, заявила мне Лина, когда мы оказались в фургоне. – Все из-за тебя! Мы же предупреждали. Но тебе приспичило замутить с этим богатеньким сынком, да еще и сбежать вместе с ним.

– Ты что же, думала, это тебе с рук сойдет? – спросила Чики.

Я взглянула на Рани, но та лишь потерянно смотрела куда-то в пустоту. В надежде услышать что-нибудь вразумительное, я перевела взгляд на Сильвию. Она со скучающим видом потерла шею.

– Отец Санджива всерьез взялся за наш бордель, – заговорила она. – Он обратился в полицию, и поэтому устроили облаву. Когда его сын исчез, он заподозрил, что это как-то связано с борделем. Вот только наши головорезы так далеко увезли его тело, что отцу теперь никогда его не отыскать.

Я в ужасе уставилась на нее, представляя, каково будет отцу, который так и не узнает, что сталось с его сыном.

– Не переживай, – Сильвия похлопала меня по спине, – еще несколько облав – и они успокоятся. В конце концов, наш бордель крышует мафия, а с ними никому неохота связываться. – Она усмехнулась.

– А мы как же? – спросила одна из девушек.

– Да, нас упекут за решетку, и мы потеряем время и деньги! И долг наш тоже вырастет. Бог весть сколько нам еще работать, чтобы все выплатить! – Другая девушка вскочила, едва сдерживаясь, чтобы не наброситься на меня с кулаками.

Сильвия встала между нами. Она схватила девушку за руки и толкнула обратно на сиденье.

– Как же тебе не стыдно! Да всем вам! Вы что, никогда не любили? И вам никогда не хотелось сбежать? У одной из нас просто-напросто хватило храбрости совершить то, чего боялись все остальные.

Девушки опустили глаза и умолкли. Почему же один-единственный проступок так настроил их против меня? Они завидовали моей дерзости или же боялись за собственную жизнь? Этого я никак не могла взять в толк. На следующее утро нас выпустили, и больше облав у нас, к счастью, никто не устраивал. Владельцы борделя все уладили. Вот только и дня не проходило, чтобы я не растравляла себя воспоминаниями о Сандживе и о нашем неудавшемся побеге, пытаясь понять, в моих ли силах было изменить хоть что-то. Я тосковала так, как деревья тоскуют по увядшим цветам на своих ветвях, как высохшая земля по дождю.

Спустя несколько лет я рассказала об этом еще одному клиенту, которому очень нравилась. Он с величайшим вниманием выслушал всю мою историю: как мы с Сандживом впервые встретились, как полюбили друг друга, как я, несмотря на все предостережения, согласилась на побег и как из-за моей глупости головорезы Мадам убили Санджива. Когда я умолкла, мой поклонник вздохнул.

– Неужели отец Санджива не разыскивал его? – спросил он.

– Не знаю. Мне говорили, что в газетах было объявление об исчезновении Санджива, но тела так и не нашли. Но я покажу вам, что у меня осталось от него.

Подойдя к стене, я вытащила из нее пару кирпичей. В тайнике я хранила книгу – подарок Санджива. Я давно не доставала ее, так что книга запылилась, я сдула с нее пыль – осторожно, словно боясь потерять последнюю память о Сандживе, – и протянула книгу мужчине. Тот открыл ее и вгляделся в текст.

– Это стихи – Санджив читал их мне.

Он кивнул и перелистнул страницу. Сухие лепестки роз, подаренных мне когда-то Сандживом, красной пылью усыпали пол. Цвет крови, вкус крови и воспоминания о любви – все это вдруг вновь захлестнуло меня.

Губы у мужчины затряслись, и он поджимал их, пытаясь унять дрожь.

– Прости! – Он бросился подбирать лепестки.

– Ничего страшного, – заверила я его. – Давно пора оставить это в прошлом, вместе с другими воспоминаниями.

Глава 22

Тара

2005

В то пасмурное утро я нерешительно топталась перед дверью в квартиру Мины-джи. Знала ли ааи, что Мукта – моя единокровная сестра? Но ответа на этот вопрос я боялась. Я постучалась в дверь. Цепочка звякнула, мое сердце подпрыгнуло, а потом в узкую щель выглянула седовласая женщина, лицо которой я едва могла различить.

– Да?

– Мина-джи?

Женщина открыла дверь шире и подалась вперед, пристально изучая меня. Она осунулась и постарела, лицо покрылось морщинами, а волосы поредели.

Судя по взгляду, Мина-джи узнала меня.

– Да ведь это…

– Это я, Тара.

– Ну конечно! Вылитая мама! Как же я сразу тебя не узнала?! Ну заходи же! – Она заулыбалась, сняла цепочку и распахнула дверь.

В гостиной она усадила меня в кресло, а сама уселась напротив.

– Вот так неожиданность, – сказала она. – Я-то думала, вы больше в Индию не вернетесь. Как отец поживает?

– Он умер несколько месяцев назад.

– Ох, прими бхагаван его душу. – Она закатила глаза.

Мы немного помолчали, не зная, что сказать, а потом Мина-джи вдруг неуклюже вскочила:

– Давай, дорогая, я напою тебя чаем с печеньем.

– Спасибо, не стоит.

– Ты говоришь прямо как фиранги[60]. У нас в Индии гости не сидят голодные – ты что же, забыла?

Я натянуто улыбнулась. Мина-джи вышла из комнаты, и я осталась одна. Мне хотелось задать мучивший меня вопрос сразу же, пока я не передумала и пока хватало храбрости, но пришлось подождать. Я оглядела увешанные гобеленами стены – сколько себя помню, здесь всегда висели эти гобелены. На кухне зазвякали кастрюли-сковородки, и вскоре Мина-джи с подносом в руках вернулась в гостиную. Я встала и взяла у нее поднос.

– Так что привело тебя обратно в Индию? В Америке же все есть. Впрочем, кто бы что ни говорил, а родина есть родина.

– Мина-джи, – я собралась с духом, – вы помните Мукту?

– Мукту? – Она на секунду задумалась. – Ну да, деревенская девчонка, которая вечно крутилась возле тебя.

– Да, я просто хотела спросить… спросить… – Я осеклась. А есть ли вообще смысл в том, чтобы вспоминать об этом?

– О чем?

– Я все думаю… Знала ли ааи? – Вот я наконец и сказала об этом вслух. Я слышала, как колотится мое сердце, отчего дыхание сбивалось.

Сперва ответом мне было молчание. Кажется, Мина-джи поняла, о чем я пытаюсь спросить. Быстро отведя глаза, она посмотрела в окно, и я проследила за ее взглядом, но ничего интересного не увидела. Только небо.

– Откуда ты знаешь? Отец рассказал?

– Нет, бабушка.

– Точно мы так и не выяснили. Лишь догадки строили. Она была так на него похожа – кожа светлая и глаза зеленые. А твоя ааи – она была умной женщиной. Я восхищалась ее терпением. Когда твой отец привел Мукту, она сразу заподозрила неладное. У девчонки же были его глаза – это каждый видел. Но никто ничего не говорил, пока однажды твоя мама вдруг не прибежала ко мне. Она села прямо вот тут, на полу, обняла меня и весь вечер рыдала. Говорила, что даже если это правда, если твой отец прижил ребенка с другой женщиной, то что теперь поделаешь? Твоего отца спросить у нее смелости не хватало. Ведь как ни крути, а идти-то ей было некуда. Из родной деревни она сбежала, пошла против воли родителей и навлекла на себя их гнев – так она говорила. Хорошего образования она так и не получила, да и о тебе надо было позаботиться. Разве могла она лишить тебя отцовской любви? Придется смириться – так она сказала. Вот она и мирилась, пока жива была. Такая уж у нас, у женщин, доля. – Мина-джи вздохнула.


Я смотрела в окно, стараясь убедить себя, что с улицы веет прохладой. Мы молчали, вслушиваясь в крики детей, играющих во дворе в классики.

– Она любила тебя, твоя ааи. Без тебя для нее жизни не было бы, – сказала наконец Мина-джи. – Может, не надо мне этого говорить, но я иногда думала: а что, если Мукта на самом деле дочка Анупама? Глаза-то у него тоже зеленые. Когда сказала про глаза твоей маме, ей, кажется, сперва стало полегче. «Может, так оно и есть, – согласилась она, – а может, мой муж заботится о Мукте просто по доброте душевной, как и обо всех этих сиротах, которых он приводит домой». Но потом опять заплакала, дескать, уверена: Мукта – дочка твоего отца.

Я ошеломленно смотрела на нее. Ее рассказ сразил меня. Значит, ааи жила с постоянным осознанием того, что Мукта – моя сестра, и умерла, считая папу лжецом и изменником? Из меня словно выкачали весь воздух. Слушать дальше я была не в силах.

– Спасибо, – прошептала я, после чего поставила чашку на стол и вышла из квартиры.

Так вот почему ааи не любила Мукту! Вот почему нагружала ее домашними делами! Мысли путались. Сама не помню, как оказалась на улице. Я шагала вперед, а по щекам текли слезы, превращая мир вокруг в размытую картинку. Незаметно для себя я влезла в самую гущу людей и то и дело наталкивалась на прохожих. «Ты что, слепая?» – крикнул кто-то мне вслед. Мне захотелось обернуться и закричать в ответ, что да, слепая. Я много лет не замечала, как мучился мой папа. Когда мы уезжали в Америку, папа не только потерял жену – он считал, что потерял еще и дочь. А я не видела этого, не разглядела в его глазах бесконечной тоски. Как же, должно быть, нелегко дался ему этот выбор! Уехать в Америку, чтобы подарить мне достойное образование и забыть все обрушившиеся на нас несчастья – или остаться разыскивать Мукту. Папа выбрал меня, мое будущее. Как же я этого не понимала? Как не понимала, что Мукта может оказаться моей сестрой? Сколько же таких детей мы шпыняли или просто не замечали, потому что они не принадлежали к высшей касте! Сколько таких детей по-прежнему остаются жертвами наших традиций… Мысли не давали мне покоя, и я все шла и шла. Наконец ноги будто налились свинцом, и я опустилась на ступеньки какого-то магазинчика. Внутри, за моей спиной, торговались с лавочником покупатели, требуя просеять мешок зерна, чтобы убедиться, что в нем нет камней. Небо затянуло тучами, вокруг все потемнело. Закапал дождь. Рядом со мной устроились двое ребятишек – они прихлебывали холодный гола и хихикали. Куда еще убежать, я не знала. Где скрыться от воспоминаний о таком же дождливом дне и сидевшей рядом девочке, которая тогда открыла мне свое сердце? Я полезла в сумочку, словно желая найти какую-то подсказку, знак, который выведет меня из лабиринта. Вытащила ручку, блокнот, косметичку. Прохожие поглядывали на меня так, будто я была сумасшедшей. В эту секунду зазвонил мобильник. Раза. Может, это и есть знак, которого я ждала?

– Я нашел Салима, – сказал он.

Я подозвала рикшу и помчалась к нему в контору.


Мы поехали к Салиму вместе. Мы тряслись в повозке рикши, ощущая каждую выбоину на мумбайских улицах. Наконец рикша остановился у какого-то здания. Я направилась было к двери, но Раза взял меня под локоть и повел в обход.

– Лучше пройдем по переулку. Улица тут узкая, и рикши часто мешают беднягам, которые живут в местных трущобах, – объяснил Раза. Я кивнула и зашагала следом. – Я все хотел спросить: а почему ты не рассказала об этом полицейским? Ну, о том, что это Салим ее похитил? Так ты сильно упростила бы им задачу. И это куда надежнее, чем отправляться на встречу с человеком, который когда-то напал на тебя, разве нет?

Я вспомнила записку, в которой просила Салима забрать Мукту, вспомнила смятый комок бумаги в канаве.

– Просто решила, что так будет вернее, – уклончиво ответила я.

– Он что-то знает про тебя, да? – Раза остановился и посмотрел на меня.

Я быстро взглянула ему в глаза, но тут же отвернулась.

– Я должен тебе кое-что сказать… Мы с Салимом сегодня поговорили. Думаю, это не он похитил Мукту. Как раз в ту ночь нас сцапали полицейские, и ту взбучку я на всю жизнь запомнил.

– Хочешь сказать, что ее похитил кто-то другой?!

Раза пожал плечами:

– Ты же не видела его лица, верно? И, судя по всему, у похитителя были ключи от вашей квартиры. Откуда бы Салиму их взять?

– Может, он их украл.

– В ту ночь мы с Салимом были вместе, – терпеливо повторил он.

– По-твоему, выходит, мы зря приехали к Салиму? Только время напрасно потеряем? – почти закричала я. – Думаешь, я совсем идиотка и мне больше заняться нечем? Зачем тогда мы вообще сюда притащились? На черта он нам сдался?

– Затем, – миролюбиво произнес Раза, – что, как мне кажется, Салим знает больше, чем говорит.

– Ох… – Меня захлестнул стыд.

– Ну что, идем? – спросил Раза. Я кивнула и молча двинулась за ним.

Пробираясь между лачугами, я заглядывала внутрь. Их обитатели смотрели телевизор или болтали, женщины стряпали еду и резали овощи, а рядом играли дети. Все они кивали и улыбались мне, словно давно привыкли к таким невольным гостям.

Некоторые из местных жителей выходили из лачуг специально, чтобы поприветствовать Разу.

– Намасте, Раза-сагиб!

В ответ Раза махал или пожимал им руки и справлялся о жизни. Похоже, люди и правда радовались его появлению. Я вспомнила те времена, когда мы с папой гуляли по улице, а лавочники приветствовали его – с той же признательностью, которую я видела сейчас в глазах обитателей трущоб.

– Ты помогаешь им, да? – спросила я.

Раза оглянулся, улыбнувшись одними глазами.

– Я же социальный работник. Это мои клиенты. Ты, похоже, в этом районе впервые. – Он протянул мне руку и помог перебраться через канаву.

– Да, впервые. Я и не думала, что в одной комнате может жить сразу столько народу.

– Ты же выросла в Индии – разве ты никогда подобного не видела?

– Нет, – я покачала головой, – наверное, папе хотелось, чтобы я видела только хорошее.

– Хм… Помогать тем, кому повезло меньше, чем мне, – занятие очень благодарное.

– Папа тоже так говорил… Как же давно это было.

Раза сочувственно улыбнулся:

– Ты, наверное, скучаешь по нему.

– Конечно. Очень!

Минут через десять мы остановились перед обветшалым чоулом[61]. Штукатурка облупилась, а кирпичные стены расчерчивали такие глубокие трещины, что мне показалось, будто здание вот-вот рухнет нам на голову. Снаружи выстроилась целая вереница женщин – с тазами и ведрами в руках они ждали своей очереди набрать в колонке воды. Мы прошли мимо уборной, и в нос мне ударило зловоние. Раза сказал, что на весь чоул, где живет множество семей, здесь всего одна уборная. Взобравшись по лестнице на второй этаж, мы остановились перед открытой дверью.

– Вот мы и пришли, – сказал Раза, – тут живет Салим.

Дверь была открыта, как почти повсюду в чоуле. Силясь унять страх и злость, я шагнула внутрь, на веранду, где болтали женщины и задирались мальчишки, а на перилах сушилось белье.

– Салам алейкум, Раза-бхай, – послышался из темной комнаты голос Салима. Лица его в сумраке я разглядеть не смогла.

– Ва-алейкум ассалом, – ответил Раза, и они по-братски обнялись.

Меня Салим не узнал и лишь пригласил Разу войти. Я последовала за ним, отгоняя воспоминания о том давнем вечере. Когда глаза привыкли к полумраку, я наконец рассмотрела лицо Салима, утратившее мальчишеские черты, которые подсовывала мне память. Глубокие морщины, особенно отчетливые, когда Салим улыбался, вокруг глаз залегли темные тени, на лбу белел неровный шрам.

– Чай, кофе? – спросил он, переведя взгляд с Разы на меня, и указал на единственный в комнате диван.

– Нет, благодарю, – ответила я.

– Тара-мемсагиб, в моем доме гости от угощения не отказываются и голодными не уходят. Такой уж у нас обычай.

– Тогда мы оба выпьем чаю. Спасибо, – поблагодарил Раза.

Салим махнул рукой в сторону кухни и кивнул.

– Тара-мемсагиб, в 1993-м, во время взрывов, каждый из нас потерял кого-нибудь. А потом нам, мусульманам, пришлось расхлебывать и расплачиваться, словно все мы были в этом виноваты. Поэтому ты уж прости, но вины за гибель твоей матери я не чувствую.

Я молча смотрела на него, а воспоминания комом застряли у меня в горле.

– Салим, мы пришли сюда лишь по одной причине, – проговорил Раза.

– Ну конечно, Раза-бхай, – невозмутимо согласился Салим, после чего повернулся и позвал: – Наджма!

Из кухни вышла худенькая женщина в никабе. В руках она держала поднос с чаем и печеньями. Сквозь узкую прорезь мне были видны лишь ее глаза.

– Моя жена, – представил ее Салим, когда она поставила перед нами поднос и принялась разливать чай.

– Мы разыскиваем девочку, жившую в семье у Тары, – напомнил ему Раза.

– Да разве же я ее помню? – Салим бесстрастно отхлебнул чаю и посмотрел куда-то мимо нас, будто бы стараясь вспомнить. – Говорят, ты сейчас большой человек, Раза-бхай. Всем помогаешь – неважно, кто какой религии. Вот только с чего ты решил, что мне что-то известно об этой девочке? По-твоему, это я ее похитил, да?

Словно перепуганный котенок, я спряталась за спину Разы, дожидаясь его ответа.

– Салим-бхай, – миролюбиво начал Раза, – ей лишь хочется знать, что именно тебе известно.

– Поверь мне… – На миг умолкнув, Салим глубоко вздохнул. – Если бы это сделал я, то ты, Раза-бхай, узнал бы об этом первым. Клянусь Аллахом, эту девочку похитил не я. В ночь, когда ее похитили, меня как раз арестовали полицейские. Ты что же, сам не помнишь?

Уверенность, с которой он врал, заставила меня нарушить молчание.

– Ты лжешь. Это ты ее похитил. Я тебя видела, – проговорила я дрожащим голосом.


Он взглянул на меня и медленно, оскалив зубы, произнес:

– Это… Не… Я! – Лицо исказила гримаса ярости, тут же воскресившая в моей памяти воспоминания, от которых у меня перехватило дыхание. Я вновь была маленькой девочкой и рыдала, умоляя отпустить меня. Я вскочила и, задыхаясь, бросилась к выходу.

Раза метнулся следом:

– Будет тебе, успокойся!

– Да ладно, я не хотел тебя пугать. – Скрестив на груди руки, Салим прислонился к двери.

– Заткнись, Салим, – осадил его Раза.

Салим скрылся в комнате. Я посмотрела на Разу.

– Ты же понимаешь, он врет! Тот похититель – это он и есть! – в который раз повторила я, хватаясь за соломинку.

Раза кивнул:

– Видимо, нам пора уходить.

Спускаясь по лестнице, я недоумевала – чего я вообще ожидала от этой встречи? Неужели я и впрямь думала, что Салим кинется мне в ноги и покается? Как же я была глупа, предполагая, будто он скажет, куда увез Мукту, и это поможет мне отыскать ее!

Уже почти внизу мы услышали голос Салима:

– Эй, Тара-мемсагиб, не обижайся. Я и впрямь не похищал ту девочку. – Мы подняли головы, и Салим усмехнулся. Он стоял, облокотившись на перила, с сигаретой в руке. – Но я тебе кое-что скажу. Много лет назад я видел эту девочку в одном борделе в Каматипуре.

Глава 23

Мукта

2000

Однажды утром ко мне пришел журналист – явился под видом клиента, стараясь не привлекать особого внимания охранявших наш бордель головорезов. Журналист сказал, что его зовут Эндрю Колт и что он хочет написать о моей истории статью в газете, а может, даже книгу. Он решил рассказать о нашей жизни. Я рассмеялась и ответила, что тысячи или даже миллионы людей прочитают о нас в утренних газетах, за чашкой чая, им взгрустнется и станет не по себе, оттого что кто-то где-то вынужден жить так, как мы. Но затем они допьют чай и, поприветствовав соседей, как ни в чем не бывало отправятся на работу. Книги и статьи пишут уже давно, сказала ему я, но наша жизнь от этого не меняется.

Журналист с нетерпением смотрел на меня. Он был совсем молодой, на лоб падали пряди светлых волос, в желтоватом отсвете лампы его лицо словно сияло. Он приехал из другой страны, ему интересно, как мы тут живем. Таких, как он, я повидала немало. Предыдущий заявил, что охотится «за экзотическими историями, которые потом поведает всему миру».

– Я смогу помочь вам – всем живущим здесь женщинам, – сказал Эндрю.

Я вздохнула. Очередной герой, которому кажется, будто он в силах спасти нас. Впрочем, возможно, он поможет мне отыскать Тару.

Я достала биди, прикурила, затянулась и игриво выпустила дым ему в лицо.

– Ладно, но в обмен ты поможешь мне отыскать двоих людей. И за каждый мой рассказ тебе придется заплатить.

Он кивнул:

– Разумеется! Я заплачу. И я помогу тебе найти… кого бы то ни было.

– Как? – Я вдруг насторожилась.

– Как? – растерянно повторил он.

– Ну да. Как ты поможешь мне их отыскать?

– У меня есть связи, – пожал он плечами.

Наверняка врет, решила я, но во мне вновь всколыхнулась тоска – та самая, которую называют надеждой. Много лет я пыталась избавиться от нее, и много лет она просыпалась и вновь засыпала у меня в сердце. Но разве я властна над нею? Ведь надежда – словно птица: если ее тянет ввысь, крылья ей не свяжешь.

Я махнула ему и пригласила следовать за мной.

– Ты хорошо говоришь по-английски, – похвалил он меня по пути в комнату.

– У нас мало кто знает английский. А для работы это полезно. Это подарок от девочки, с которой я познакомилась много лет назад. Ее звали Тара.

Он кивнул, но ничего не сказал.

Ступеньки под нашими ногами скрипели. Эндрю оглядел мое голое обиталище, переведя взгляд с потрескавшейся стены за моей спиной на зарешеченное окно под самым потолком. Потом медленно выдохнул, словно сами стены здесь его угнетали.

– Площадь этой комнаты – шесть на шесть футов, – для наглядности я расставила руки, – один из моих клиентов как-то специально ее измерил. Он был пьян.

Я засмеялась. Над головой трещал вентилятор, а из-за стены раздавались женские стоны, которым вторило хриплое мужское покряхтывание.

– Я уже несколько лет живу в комнате с окном, так что мне очень повезло. По утрам я могу греться на солнышке. Смотри. – Я пододвинула стул и, забравшись на него, выглянула на улицу. – Я как-то попыталась сбежать, но с тех пор прошло уже много лет, и сейчас Мадам опять считает меня хорошей девочкой. – Я усмехнулась.

Песни из болливудских фильмов, доносившиеся из табачных лавочек, рассказывали о любви и страсти, выстроившиеся на грязной улице проститутки и хиджра[62] заманивали клиентов, на углу топтались пьяницы, а небо над нами тянулось к другому миру – далекому и такому непохожему. Журналист молча хмурился, не сводя с меня глаз.

– Мне повезло больше, чем другим девушкам. Когда-то у меня была подруга, которая многому меня научила. И подарила мне силу. Конечно, я потеряла ее, как и всех тех, кто действительно был мне дорог, но душой я все еще с нею. – Я спрыгнула со стула.

– Как ее звали?

– Тара. Я расскажу тебе о ней – как мы познакомились и как ее храбрость помогла мне выжить, но сперва послушай мою историю целиком, тогда поймешь, как Тара мне помогла.

– Это она научила тебя говорить по-английски?

Я кивнула. Он опустился на койку, а я, присев на корточки, устроилась напротив, на полу. Сунув руку в сумку, журналист вытащил блокнот и ручку. Как бы мне хотелось, чтобы моя жизнь была всего лишь записанной на бумаге историей, не более.

– Как тебя зовут? – спросил он.

– Здесь меня зовут Конфеткой.

– А меня можешь называть Эндрю.

Я кивнула и рассказала ему мою историю.


Эндрю приходил в бордель раз в неделю, платил, как обычный клиент, но после этого лишь слушал рассказы о моей жизни. Со временем он узнал обо мне все: о проведенном в деревне детстве, о ритуале, о смерти аммы и о том, как сагиб увез меня к Таре, а еще о том, как Тара излечила меня от отчаяния. Рассказывая, я испытывала странное чувство: сидевший рядом мужчина ни разу ко мне не прикоснулся, но при этом готов был платить борделю, только чтобы послушать истории глупой никчемной девчонки. Однако сильнее всего я удивилась, когда однажды вечером Эндрю принес мне вести о Таре и ее папе.

– Они уехали за границу, в Америку, – сказал он, – много лет назад. Я постараюсь разузнать еще что-нибудь. Я поискал их в интернете, но нашел какие-то крохи. Некоторых людей даже в интернете не найдешь… Но я напишу своим знакомым в США – может, они что-нибудь выяснят.

Что такое интернет, я не знала. Впрочем, мне не было до этого никакого дела. Я была счастлива, представляя, как удачно сложилась жизнь Тары, – уж точно лучше моей. Она наверняка живет с любимым мужем, у нее двое чудесных детишек, и все это так далеко отсюда, что воспоминания о гибели матери не тревожат больше ее сердце. Узнав новости о Таре, я несказанно обрадовалась и испытывала бесконечную признательность к Эндрю за то, что тот выполнил мою просьбу.


Однажды вечером он принес мне букет красных и желтых цветов, и я разволновалась.

– Такие цветы подарила мне однажды Сильвия, – улыбаясь, сказала я. – Когда я лежала в больнице. – И я погладила лепестки, которые как будто принесли мне весточку из прошлого.

– А как ты туда попала? После того, как тебя избили?

– Нет-нет, если уж тебя поколотили, надо просто потерпеть, и со временем все пройдет само собой. В больницу меня отправили… – я налила в вазу воды и поставила в нее цветы, – чтобы сделать аборт.

Слова скатывались с моего языка, как камушки с горы, – они падали, но ноша от этого легче не становилась. Эндрю замер и молча смотрел на меня, словно стараясь разглядеть на моем лице печаль.

– Мадам мало кому разрешает иметь детей. Беременных она терпеть не может. Это мешает работе. Но порой бывает уже поздно, поэтому здесь и дети живут, а потом они вырастают и им тоже находится работа.

– И сколько ты пробыла в больнице?

– Несколько дней. Иногда беременности не избежать, хоть мы и соблюдаем осторожность. Так что аборты здесь делают почти все. Но в тот раз я чуть жизнью не поплатилась. Обычно они приглашают акушерку, та делает аборт, потом ты день отдыхаешь, а после возвращаешься к работе. Вот только если на дереве, в одном и том же месте, делать насечку, то рано или поздно дерево упадет. Наверное, тело мое не выдержало, а акушерка перепугалась, и меня отвезли в больницу.

Не стану врать – мысли о смерти часто посещали меня. Когда они затолкали меня в машину, а позже переложили на носилки и внесли в темноватую больничную приемную, когда я увидела над собою лица медсестер, то испугалась, что это конец. Я больше никогда не увижу ни Тару, ни ее папу. К тому времени я уже успела себя убедить, что отыскать их мне не суждено. Однако, оказавшись в точке невозврата, я осознала, что именно это – моя сокровенная мечта и что надо постараться выжить хотя бы ради нее.

На следующий день, когда мрак рассеялся, я увидела рядом со своей кроватью Сильвию с букетом красных и желтых роз. Подруг в борделе у меня почти не осталось: вздумай я опять сбежать – и девушкам пришлось бы несладко. Лишь Сильвии хватило храбрости навестить меня – она понимала, каким мучительным бывает одиночество.

– Как только тебя увезли, такой ливень начался, – сказала она, положив букет возле кровати.


Я посмотрела на осевший на окно туман, вдохнула сырость дождя и взглянула на Сильвию, умело скрывавшую жалость.

Когда я взяла Сильвию за руку, она разрыдалась и оттолкнула меня.

– Ты нас так напугала! – сказала она, усаживаясь возле кровати.

Я делано засмеялась:

– Я-то думала, обо мне и скучать никто не станет.

Сильвия усмехнулась и опять заплакала. Жаль, что я не успела сказать ей, какую радость испытала, оттого что она была рядом.

Когда я вернулась, Сильвия помогла мне подняться по темной лестнице, а наверху меня уже ждала Мадам, громогласно сетуя на то, что я столько провалялась в больнице.

– Постарайся-ка больше меня не дергать! За твое лечение я выложила немало. Устанешь отрабатывать.

Эндрю слушал молча, делая пометки в блокноте. Всего за несколько месяцев до этого Эндрю наверняка решил бы обратиться в полицию, но теперь он уже слишком многое увидел и услышал. Он признался, что тайком жаловался социальным работникам и полиции, – и действительно, полицейские устраивали еще несколько облав, но, как обычно, без толку. Мадам считала Эндрю обычным клиентом-иностранцем, и даже заподозри она, что он журналист, едва ли встревожилась бы. Бордель был ее крепостью.

Прощаясь, Эндрю бросил последний взгляд на принесенный им букет цветов; по его лицу я поняла, что с него хватит и что теперь мы его долго не увидим. Пройдут годы, прежде чем он вернется, думала я. Проводив его, я вспомнила слова Сильвии, сказанные в тот день, когда я возвратилась из больницы. Дескать, Мадам не стала бы платить за мое лечение, не говори я по-английски. Оказывается, это привлекало сюда иностранцев.

– К тому же, – добавила Сильвия, – ты такая красотка, что успела прославиться. Впрочем, только из-за этого Мадам вряд ли раскошелилась бы. В прошлом году то же самое случилось с Линой, и Мадам бросила ее умирать… Тебе повезло, Мукта. Благодари за это судьбу.

Я и благодарила.

Впоследствии я соблюдала осторожность и попросила Сильвию достать мне противозачаточные таблетки. Впрочем, я их и прежде принимала, но таблетки либо оказывались поддельными, либо просто не срабатывали, поэтому аборт оставался единственным выходом. Женщине нелегко бывает оборвать жизнь, не дав ей возможности расцвести. Порой я размышляла об этих искорках жизни, покинувших меня. Я смотрела на играющих во дворе борделя детей, и пустота внутри меня росла, а боль из чрева добиралась до сердца. Как я скучала по ним – этим крохотным существам, которые могли бы говорить, у которых были бы маленькие ручки и ножки и которые улыбались бы, позволь я им родиться на свет. Я думала об этом, и во мне крепло желание родить ребенка – если я вообще когда-нибудь забеременею.

На этот раз таблетки принес Сильвии ее надежный клиент, и мы надеялись, что больше абортов мне делать не придется. Тайком принимая эти таблетки за спиной у Мадам, мы хихикали, а потом Сильвии удалось купить заграничный шоколад, и его сладость скрашивала наши унылые вечера. Наркотики, которыми нас пичкали, и эти маленькие радости долгое время поддерживали во мне желание жить. И еще Арун-сагиб.

Именно благодаря ему нас с Сильвией, в отличие от других девушек, не отправили в другой бордель. По традиции девушек постоянно переводили из борделя в бордель: если кто-то нападал на след похищенной девушки, так ее было сложнее отыскать. Арун-сагиб решил оставить меня здесь, чтобы почаще приходить ко мне, и моими стараниями Сильвия осталась со мной. С Арун-сагибом я познакомилась спустя три-четыре дня после возвращения из больницы. Он вошел в мою жизнь, словно пронзившая облака молния. Его взъерошенные темные волосы падали на лоб, а налитые кровью карие глаза смотрели на меня со смесью страха и боли, словно от меня зависело его спасение. Я слабо улыбнулась ему, но ответной улыбки не дождалась.

– Хм. – Он приблизился ко мне, обдав запахом привозного виски.

В благодарность за все, что он сделал для меня, мне хотелось бы солгать, что в ту ночь он показал себя нежным любовником, однако на самом деле он лишь обрушил на мое тело все свои тревоги, ни на секунду не задумываясь о моей боли. Он не сказал мне ни слова, не наградил меня даже взглядом и, уходя, лишь хмыкнул.


С тех пор он навещал меня каждый четверг и почти всегда молчал.

– Они не врут – ты и правда красивая, – только и говорил он, а затем, держа за подбородок, приподнимал мне голову. – Какие у тебя глаза – прекраснее я не видел. – Похоже, он напрочь забывал, что говорил то же самое неделей ранее.

Когда я рассказала Сильвии о его странных комплиментах и молчаливости, она изумленно воззрилась на меня:

– Ты что же, не знаешь, кто он?

Я пожала плечами. Нет, этого я не знала.

– Видно, какая-то важная шишка и Мадам берет с него за меня вдвое больше, – предположила я.

– Вдвое больше? – Сильвия едва не покатилась со смеху. – Да Мадам не пикнула бы, даже не заплати он ни гроша. Ты что, с луны свалилась?

Я с любопытством глядела на подругу. Сильвия знала о мире намного больше нас, потому что стремилась к этому и всегда расспрашивала обо всем своих клиентов. Порой это доставляло ей немало хлопот, однако она была единственной девушкой, которая, не выходя за стены борделя, умудрялась узнать, что происходит вокруг.

– Он тут пахан, главарь банды, которой принадлежит наш бордель. В придачу к крышеванию борделя он еще и наркотой торгует. Каждые выходные его шестерки собирают дань с каждого магазинчика в окрестностях и за каждый чих выбивают с лавочников деньги. Ему принадлежит все вокруг.

– Да ладно! – недоверчиво покачала головой я.


Сильвия расхохоталась и смеялась так долго, что, казалось, уже никогда не успокоится.

– Какая же ты глупышка. Он без ума от твоей красоты! Если что и может обуздать такого головореза, так это женское очарование. Неужели жизнь здесь тебя ничему не научила?

Будь я такой же храброй, как Сильвия, каталась бы как сыр в масле и не знала ни в чем нужды. Я завидовала Сильвии – такие, как она, наслаждались роскошью, и мне тоже захотелось законопатить зияющую в сердце брешь дорогими сари и украшениями.

В следующий раз, когда Арун-сагиб навестил меня, я попросила его принести мне что-нибудь особенное на память. Он рассмеялся и в следующий четверг преподнес мне сверкающее золотое ожерелье. Арун-сагиб надел его мне на шею и защелкнул застежку. Я посмотрелась в зеркало, раздумывая, чувствую ли я себя как-то иначе.

– Ты для меня особенная, – сказал он, и его отражение улыбнулось. Впрочем, от этих слов во мне ничего не изменилось, и я поняла: чтобы стать такой, как Сильвия, мне потребуется еще много комплиментов и подарков. Позже Арун-сагиб буквально завалил меня шалями, сари, серьгами и браслетами, но я по-прежнему чувствовала себя сломленной.

Однажды утром Мадам вошла ко мне в комнату и расплылась в улыбке. В последнее время она из кожи вон лезла, стараясь быть добренькой. Впрочем, нельзя сказать, что она в этом преуспела, – доброта была ей несвойственна. Я подозрительно покосилась на нее. Улыбка на лице Мадам выглядела как-то фальшиво.

– Ты по-прежнему в долгу передо мной. Все сари из Варанаси, шелковые шали, сережки и это ожерелье пойдут в уплату долга. Ясно тебе? – С прежней улыбкой она нацепила ожерелье, взглянула на себя в зеркало, а потом повернулась ко мне и прошипела: – А если Арун-сагиб спросит, скажи, что отдала мне на хранение. И не забывай – это скостит тебе долги.

Я пробыла здесь уже много лет, так ни разу и не спросив, когда наконец мой долг будет уплачен. Каждый месяц Мадам открывала записную книжку и все женщины усаживались вокруг нее в надежде, что день, когда они получат свободу, не за горами. Но такой день никогда не наступал, а спрашивать мы боялись. Я позволила ей забрать подарки – надеялась убедить когда-нибудь Арун-сагиба, что Мадам забрала их в счет уплаты долга. Освободить меня отсюда было под силу лишь такому, как он. И если у меня хватит мозгов, возможно, мне удастся отвоевать себе свободу.

Вскоре Мадам переселила меня в комнату получше – попросторнее.

– Эта комната для самых опытных. Не подумай, что ты – одна из них. Просто Арун-сагиб требует, чтобы тут к тебе относились, как к королеве. Один Бог ведает, чем ты его околдовала.


Шли дни, Арун-сагиб становился все мягче и начал разговаривать со мной: рассказывал о детстве, о жене и детях, живущих в квартире где-то в Мумбаи. Порой по ночам он говорил о своих путешествиях в Дубаи и Америку так буднично, словно это были соседние районы. Его истории вызывали в моем воображении картинки даже прекраснее тех, что я видела в книгах.

– Когда-нибудь я повезу тебя туда, – пылко пообещал он. Разумеется, я понимала всю призрачность таких обещаний. Так каждый мужчина говорил, желая добиться своего.

– Как по-твоему, я все-таки стану свободной? – спросила я как-то раз, набравшись смелости, когда он был в хорошем расположении духа.

– Может статься, однажды я просто возьму и отпущу тебя. – Он присвистнул, словно выпуская на волю птицу, и громко рассмеялся. Я понимала, что он лишь подшучивает надо мной, однако этого было достаточно, чтобы у меня появилась надежда.

В те дни он часто говорил о жизни, которую мы могли бы прожить вместе, – о том, как мы колесили бы по миру и гуляли, держась за руки, по улицам Бомбея. Я часто недоумевала, почему не могу представить это наяву. Я ведь знала, что нравлюсь Арун-сагибу, – возможно, он даже по-своему любил меня.

– Ты когда-нибудь любила по-настоящему? – как-то спросил он, пристально глядя мне в лицо, словно выискивая тень любви.

Я вспомнила Санджива, музыку, звучавшую из магнитофона, но с тех пор прошли годы, и я научилась молчать и скрывать свои чувства. Я посмотрела в глаза Арун-сагиба и поняла, что никогда не испытаю того единения, которое ощущала рядом с Сандживом. Для меня Арун-сагиб оставался лишь одним из моих клиентов, якорем, не позволявшим мне уплыть в море безумия.


Затем я заболела, и доктор, проводивший осмотр, объявил, что я беременна. Сильвия в ужасе присела возле двери. Почему же таблетка не сработала? Почему я забеременела? Мадам ворвалась ко мне в комнату, столкнула с койки и принялась осыпать тумаками.

– И как ты теперь собираешься зарабатывать, а? Тебе нельзя рожать! Ясно?

Я молила о снисхождении, но Мадам оставалась непреклонной. После предыдущего аборта я утаила от Мадам, что едва не поплатилась жизнью, а доктора предупредили, что еще один аборт, скорее всего, меня погубит. Впрочем, я много раз призывала смерть, ведь она несла освобождение, но сейчас я цеплялась за надежду, за мечту подарить этому безжалостному миру еще одну жизнь.

– Пусть родит, – послышалось откуда-то из-за спины Мадам.

Эти слова прозвучали подобно грому, и мне даже показалось, что одежда на бельевой веревке всколыхнулась, но на самом деле виной этому был обыкновенный сквозняк. На пороге стоял Арун-сагиб. Ну конечно, сегодня же четверг, а мы обе напрочь забыли о его приходе.

– А если я скажу, что это мой ребенок? – Он холодно посмотрел на Мадам.

– Я… я… – Мадам запнулась.

– Я хочу, чтобы она родила этого ребенка. Тебе от этого никаких убытков не будет.

– Да, хозяин. Простите. – Она вышла из комнаты, оставив нас наедине.

– Не смотри так на меня. – Он поднял руки. – И не жди, что я буду содержать этого ребенка. Ты вообще знаешь, от кого он?

Я покачала головой, хотя точно знала, что отец моего ребенка – он. И он знал это не хуже меня. Тогда какой смысл вообще что-то говорить? Я боялась, что Арун-сагиб разозлится и лишит меня своего покровительства. А кто поверит проститутке, которая спит с таким количеством мужчин? Правду я утаила, но зато смогла облегченно вздохнуть.


Каждый день на протяжении многих месяцев я тщательно разглядывала в зеркале собственное тело, гладила растущий живот и подмечала изменения: тело округлилось, и даже лицо казалось посвежевшим. Я чувствовала себя тоненьким ростком, превращающимся в ствол дерева. Арун-сагиб никогда не гладил меня по животу и не справлялся о самочувствии, но со временем стал расспрашивать о ребенке, словно знал, что это его дитя.

– Если это мальчик, будет потом помогать мне, – говорил он.

Я знала, какая судьба ждет детей, рожденных такими женщинами. Мальчику суждено было стать сутенером, он будет принуждать к этому занятию других девушек и забудет о печальной участи своей матери. Как Арун-сагиб собирался поступить, если у меня родится девочка, я не спрашивала. Я даже думать об этом боялась. Все, что мне оставалось, – это ждать и надеяться, что этого малыша ждет лучшая доля, лелеять в себе те же надежды, которыми когда-то жила моя амма.

Глава 24

Тара

2005

Раза стоял на пороге моей кухни, а я готовила чай. В последнюю неделю Раза часто заходил ко мне узнать, все ли в порядке, и постепенно мне стало не хватать его ежедневной заботы.

– Зашел сказать, что знаю кое-кого, кто может помочь. Я вчера встречался с Динешем, они с женой освобождают из борделей женщин – тех, кого насильно заставляют заниматься проституцией.

– Думаешь, у них получится ее найти? – Я отвернулась от плиты, на которой закипал чай, и выжидающе посмотрела на Разу.

– Я… я не знаю, – ответил он, – но попытаться надо. К тому же сейчас, когда мы точно знаем, что Салим ее не похищал, я могу помочь тебе найти частного детектива, если ты хочешь выяснить, кто был похитителем.

– Хватит с меня детективов.

Мне надоело спорить в Разой о том, чем занимался в ту ночь Салим. Я никогда не сомневалась, что похититель – Салим, и сейчас тоже была в этом уверена. Но в любом случае в похищении Мукты виновата только я. Той ночью мне достаточно было только крикнуть – и она была бы спасена.

– О чем задумалась? – спросил Раза.

– Да ни о чем. Мне вчера попалась статья о девушках, которых продают в бордели, и я попыталась представить, как живет Мукта и что ей довелось испытать. Пишут, что если девушки отказываются повиноваться, то их избивают или даже убивают. Как думаешь, Мукта… – Я сглотнула, не в силах произнести это вслух. Чайник за моей спиной перекипел, и вода выплескивалась на плиту. Я по-прежнему не могла признаться, что Мукта – моя единокровная сестра.

– Это нелегко, но постараться отыскать ее – это все, на что мы способны, – мягко сказал он.

Я кивнула, чувствуя, как щеку обжигает слеза.


Ехали мы долго – по разбитым дорогам, в облаке пыли от окрестных строек. Раза взял напрокат машину, и теперь мы направлялись на встречу с Динешем и Саирой. Водитель, паренек лет двадцати, поглядывал время от времени на нас в зеркало и словно с давним знакомым болтал с Разой.

– Мемсагиб, – обратился он наконец и ко мне, – если бы Раза-сагиб мне не помогать, я уже валяться в канава.

Раза рассмеялся.

– Я помог ему найти работу, только и всего.

– Но я благодарить! Ведь иначе эти харами[63] заставлять меня торговать наркотики. Я не иметь выбор.

Наклонившись вперед, Раза похлопал его по спине. Постепенно я проникалась уважением к Разе, мое сердце оттаивало, и он становился мне все ближе. Его присутствие успокаивало меня, утешало, и он, казалось, тоже это видел.

– Добираться туда часа два, но то, что они делают для девушек, просто поразительно, – рассказывал Раза, пока наш водитель ловко объезжал пешеходов. – В городе у них есть еще один офис, но мне хочется, чтобы ты увидела, какой реабилитационный центр они построили.

Я опустила окно и смотрела на прохожих, они жались в подворотнях, прячась от ливня. Спрятанное за темными тучами небо ревело, а на лицо мне падали холодные капли дождя. Чтобы свыкнуться с полученными новостями, мне понадобилась неделя. Несколько дней я пыталась гнать их прочь, не в состоянии представить, что Мукта живет подобной жизнью. Глядя на людей, которые выходили на мокрые, залитые дождем улицы и боролись с ветром, вырывавшим из их рук зонтики, я думала, что где-то там, среди этих людей, находится и Мукта, и отыскать ее должна я, ведь именно я сломала ей судьбу. Все вокруг казалось размытым – может, от слез, а может, просто от дождя.

– Почти приехали, – сказал Раза.


Здание было похоже на обычный дом с огромным внутренним двором. Когда мы подъехали ближе, я увидела качели и игравших в прятки девочек. Дом стоял в поле, вокруг гулял ветер. Мы вышли из машины, открыли ворота и вошли внутрь. Девочки прекратили играть и с любопытством глазели на нас.

– Раза-бхай, как поживаешь? – Подошедший к нам мужчина приветственно сложил руки. – Добро пожаловать, мадам Тара, прошу прощения, что вам пришлось проделать такой долгий путь, но на этой неделе нам нужно побыть здесь, в нашем приюте, – проверить кое-что и убедиться, что у девушек все в порядке.

– Ничего страшного. Спасибо, что согласились уделить мне время. – Я улыбнулась и сложила руки в ответном приветствии.

– Динеш, – представился он. – Давайте пройдем ко мне в кабинет.

По дороге Раза рассказал мне о девушках.

– Знаешь, они тут настоящие ангелы – не только спасают девушек, но потом еще несколько лет поддерживают их, обучают ремеслу, к которому у бедняжек лежит душа – например, шитью или рукоделию, так что, выйдя отсюда, девушки уже могут зарабатывать себе на жизнь. А если кто-нибудь осмелится привлечь похитителя к ответственности, они помогают с юристом.

Сидя тем душным вечером в кабинете Динеша, мы с Разой рассказывали о моих попытках найти Мукту. Динеш кивал и вздыхал. Он был невысоким, с залысинами и взглядом, говорившим о жизненном опыте. По словам Динеша, дело нас ждало нелегкое. Рядом сидела его жена Саира, одетая в синее сари, с собранными в пучок волосами. В окно за их спиной я видела, как группа девушек занимается йогой, а ветер колышет листья на деревьях.

– Важно, чтобы вы понимали принципы нашей работы, – сказала Саира и кивнула женщине, которая принесла нам чай.

– Да-да, – согласился Динеш, взяв стакан чая, – понимаете, похищенных девушек обычно продают в бордель. После чего их часто переводят из одного борделя в другой. В Каматипуре борделей множество, и мы не знаем, в котором из них ее искать. – Он посмотрел на меня: – Ее похитили одиннадцать лет назад, поэтому не исключено, что следы ее затерялись навсегда. Звучит жестоко, но обманываться не стоит.

Я слышала, как за окном свистит ветер, и судорожно сжала сумочку.

– Значит… возможно, я так никогда и не узнаю, что с ней случилось?

– Да, такое тоже вероятно, и вы должны быть готовы к подобному исходу.

– Работаем мы следующим образом, – перебила его Саира. – Среди наших сотрудников есть мужчины, которые знакомятся с девушками, выдавая себя за клиентов. Они дают девушкам деньги, одежду и еду, чтобы те поверили нам. Эти девушки уже немало пережили. Хозяева борделя покупают их всего за четыре-пять тысяч рупий… хм… в долларах это где-то около сотни? Их держат в тесных каморках без окон и постоянно бьют. Поэтому они всего боятся.

Девушки за спиной Динеша и Саиры замерли, отчего напоминали сейчас статуэтки. Некоторым из них было всего-то лет двенадцать, а за улыбками на их лицах скрывались пережитые страдания.

– Завоевав их доверие, – продолжала Саира, – мы пытаемся убедить их, что поможем им зажить другой жизнью. После чего мы вместе с полицией устраиваем облаву. Некоторых прячут в контейнерах или за потайными дверьми – прячут так хорошо, что найти их бывает нелегко. Иногда они перевозят проституток в другой город, например из Мумбаи в Калькутту. Как бы то ни было, на этот раз мы будем искать и Мукту тоже, а когда проведем облаву, сообщим вам о результатах.

– Мне бы тоже хотелось поучаствовать в этой операции, – сказала я.

– Нет, так не пойдет, – ответил Динеш, – это опасно…

– Но мне это нужно! Я должна увидеть, что это за место, – перебила его я.

Наверное, вид у меня был совсем отчаянный и жалкий, потому что Динеш вгляделся в мое лицо, а затем вздохнул.

– Вам, похоже, действительно хочется разыскать эту деревенскую девочку. Вы были близкими подругами, да?

Я кивнула.

– Я сообщу вам, когда мы выберем день для облавы, – сжалился он. – Раза, ты тоже можешь поучаствовать. А сейчас, если хотите, можете посмотреть наш центр и познакомиться с девушками. Это поможет вам представить, чем именно мы тут занимаемся.

Поблагодарив Динеша и Саиру, мы с Разой прошлись по приюту. Я переходила из помещения в помещение, глядя, как девушки учатся, шьют и вяжут. Спокойные и приветливые, они улыбались мне, а я думала о Мукте – неужели ей пришлось пережить то же, что и им? И она тоже подверглась этим испытаниям? Я надеялась, что Мукте повезло и ее спасли. Когда мы уходили, скрип качелей на площадке и смех девочек пробудили у меня в душе целую вереницу воспоминаний. Мне хотелось, чтобы у Мукты, где бы она ни находилась под этим бесконечным небом, тоже нашелся повод улыбнуться.


В первой облаве участвовали дежурные полицейские, инспектора полиции, социальные работники и спасатели – они прибыли на легковых машинах и в фургонах, которые припарковали подальше от борделя.

– Нет, это плохая идея, – сказал Динеш, когда я двинулась было следом за ними по переулкам.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – мне надо увидеть, где она живет или жила все эти годы, комнату, в которой ее держали…

– Слушай, ну что в этом такого? – вмешался Раза. – Она же не одна пойдет.

Динеш вздохнул и направился к спасателям. Сказав им что-то, он бросил несколько слов инспекторам в фургоне, после чего вернулся к нам.

– Мы пойдем по переулку, чтобы вы посмотрели на это место. Остальные медленно последуют за нами. Когда мы будем готовы, я позвоню им, – сообщил мне Динеш, – главное – не спугнуть сутенеров или владельцев борделя, иначе они упрячут девушек в контейнеры. Ну что, Тара, вы уверены, что хотите заглянуть внутрь борделя? В первый раз многим бывает сложно видеть такое… хм-м… В общем, я предупредил.

– Уверен, она хочет пойти с вами. – Раза взглянул на меня, и я кивнула.

Мы с Разой и Динешем шагали по узким темным переулкам Каматипуры, кое-где залитым желтым светом фонарей и витрин местных магазинчиков, по лужам, накапавшим из протекающих кранов, по замусоренным тротуарам. Вдоль переулков тянулись трехэтажные здания, старые и ветхие, готовые вот-вот рухнуть, а из-за развешанного на веревках белья на нас с любопытством поглядывали едва одетые женщины. Неужели Мукта сейчас среди них? Среди ярко накрашенных, полуобнаженных женщин с цветами в волосах, живущих ожиданием и надеждой?..

От тоски и отвращения сердце мое сжалось. Прежде мне не доводилось бывать в подобных местах. По улицам здесь шатались мужчины с покрасневшими глазами, а на каждом углу топтались женщины в кричащих нарядах и с густо подведенными глазами. Некоторые из них накручивали волосы на палец, заманивая прохожих. Возле магазинов курили биди одетые в сари хиджра – они смотрели на нас, стараясь развеять свою боль в клубах табачного дыма. Афиши за их спинами изображали совершенно иную жизнь, а песни из болливудских фильмов заглушали страдания местных обитателей. Дети испражнялись прямо на улицах, неподалеку от нежащихся в ванне мужчин на красочных афишах. Совсем рядом какой-то человек склонился над мусорным контейнером, бормоча что-то себе под нос. Смрад становился невыносимым.

– Ждите здесь, – прошептал Динеш, – спасатели идут следом, а вскоре подоспеют и полицейские. Я им уже позвонил.

Мы стояли на углу и ждали. Как только полицейские сирены завыли громче, все вокруг засуетились. Лавочники торопливо опускали металлические ставни в магазинчиках, а прохожие побежали кто куда, бросая на тротуар бутылки, чтобы полицейским было сложнее догнать их. Нам с Разой велели залезть в джип Динеша и ждать, пока не уляжется суматоха. Всего за пару секунд полицейские успели вломиться в несколько обшарпанных домов и теперь выводили оттуда девушек и сажали по фургонам.

– Мы зайдем внутрь – надо проверить, не спрятали ли они кого. А вам, наверное, лучше посидеть тут, – сказал Динеш. – Мои ребята специально обучены спасать женщин и детей.

– Я должна туда пойти! – С этими словами я вылезла из машины. Раза последовал за мной.

В борделе оказалось почти совсем темно. Из крошечных непроветренных клетушек пахло потом, пол в коридоре был скользким, а из-за прохудившихся водопроводных труб в воздухе висела влага. В углу, над голыми стенами, висели редкие лампочки, а двухъярусные кровати сделали бы честь любой тюрьме. Дольше я не выдержала – развернулась и бросилась прочь. Лишь возле машины, прижав к груди руки и пытаясь вдохнуть, я заметила рядом Разу.

– Ты как, в порядке? – спросил он, и я кивнула.

От Разы веяло спокойствием. Заметив, что подошел чересчур близко, он отступил назад, вытащил из кармана сигарету и закурил.

– Они скоро закончат. – Он улыбнулся, стараясь выпускать дым так, чтобы не попасть на меня.

– Зачем тебе все это? – спросила я.

– Что именно?

– Мне больше никто не помогает. Тогда зачем это тебе?

– Затем, Тара, что, возможно, я тебя понимаю. Я знаю, каково это – остаться в полном одиночестве. И когда мы чувствуем себя одиноко, нам непременно нужен кто-то рядом. – Он стряхнул пепел.

Я отвела взгляд, не зная, что сказать. Сумятица вокруг унялась, улица опустела, и все затихло. Собаки деловито копались в мусоре, а посреди дороги мирно лежали коровы. Женщины в полицейском фургоне тихо переговаривались. Я всмотрелась в их лица, надеясь разглядеть за толстым слоем косметики знакомые черты и узнать родные зеленые глаза. Но я видела лишь настороженность, преграждавшую дорогу улыбке. Из-за страдальческого взгляда они были похожи одновременно и на взрослых, и на детей, потерянных и не знающих, кто они.

– Пора ехать, – предложила Саира, и Раза завел машину.

Мы приехали в реабилитационный центр и дождались там Динеша с девушками. Я видела, как волонтеры помогали им вылезти из машины. Динеш подошел к нам.

– Сегодня арестовали сорок три проститутки, и двенадцать из них захотели остаться с нами, – сказал он Саире.

– Как это? Только двенадцать? – удивилась я. – Возвращаются? Неужели кто-то хочет вернуться в такое место?

– Некоторые остаются, другие возвращаются, – ответил Раза.

Не глядя на него, я ждала, что скажет Динеш.

– Не все попадают туда против своей воли, – объяснил Динеш, – мы спасаем только тех, кого к проституции принуждают. Однако некоторых девушек угрозами заставляют остаться. Одни боятся, что их родителей в деревне убьют. Другие просто не подозревают о существовании иной жизни, и сколько бы мы их ни убеждали, они нам не верят. Они давно утратили способность верить людям.

– Вот как? – Я все еще смотрела на него, словно не получив ответа на вопрос.

Он отвел взгляд.

– Нет, никто из них по описанию не похож на Мукту.

– Я вам не верю, – Я вскочила и направилась в комнату, где сидели девушки.

– Подожди! – крикнул Раза. – Динеш и Саира занимаются этим уже много лет, не мешай им!

– Не лезь! – огрызнулась я и зашла в комнату к девушкам.

Динеш и Саира последовали за мной.

– Кто-нибудь знает эту девушку? – Я вытащила фотографию, на которой мы с Муктой стояли перед Азиатской библиотекой.

Девушки, сидевшие ближе ко мне, покачали головами, а другие лишь с тревогой смотрели на снимок, которым я размахивала перед ними. Я сложила снимок вдвое, чтобы моего лица на нем видно не было, но ни одна из них Мукту не узнала. Раза, Динеш и Саира остановились на пороге, и я замерла, окруженная тихими женщинами, чувствуя, как ко мне подступает тоска.

– Нельзя терять надежду, – проговорил наконец Динеш и вывел меня из комнаты. – Мы провели облаву всего лишь в нескольких борделях, а их там намного больше. Чтобы отыскать девушку, похищенную столько лет назад, понадобится много времени. Наберись терпения.

Глава 25

Мукта

2001

В тот день в борделе было тихо. Это был первый день фестиваля Дивали[64], и мужчины, похоже, праздновали его дома, с семьей. Из окна я видела, как в небе расцветали фейерверки, которые потом улетали за горизонт, туда, где их, возможно, видела и Тара. Когда бы я ни разглядывала разноцветье в небе, я всегда думала о Таре, размышляла о том, где она сейчас и смотрит ли в небо, как когда-то. Я решила, что когда ребенок родится и ее отдадут мне (в том, что это будет девочка, я не сомневалась), то я дам ей имя Аша. Это знак, понять который способна только Тара, потому что он связан с нашими общими воспоминаниями.

Тогда мы с Тарой были подростками и готовились праздновать Дивали – первый его день, как и сегодня. В воздухе звенел смех. На двери квартиры я нарисовала ранголи, зажгла масляные светильники и украсила их глиняные бока орнаментом. В то утро мы с Тарой понесли блюдо сладостей одной из подруг мамы Тары, живущей через дорогу. Все вокруг утопало в огнях, здания пестрели рисунками и украшениями, прохожие махали друг дружке рукой и говорили: «Счастливого Дивали!»

По дороге мы заметили небольшую группу зевак и из любопытства протолкались вперед. Увиденное было похоже на куклу – хрупкая и миниатюрная, она лежала на земле, замотанная в белую тряпицу. На холмике грязи на обочине виднелись следы собачьих лап – это собака раскопала сверток, вытащила его зубами и разорвала ткань, так что показалось лицо. Тут стоял смрад, и я решила, что это тянет со стройки неподалеку. Уходя, рабочие бросили там остатки еды, да вдобавок еще и туалеты не закрывались.

Таре захотелось потрогать ту куклу, она подошла ближе и протянула руку.

– Нет, не тронь! – закричала женщина из толпы.

Мы с Тарой отшатнулись, и какой-то мужчина оттеснил нас назад.

– Почему? – возмутилась Тара. – Это же кукла!

– Тсс. – Женщина снова заплакала и посмотрела полными слез глазами на куклу. Другая женщина, стоявшая рядом, заломила руки и заголосила, словно оплакивая умершего, а мы смотрели на нее как на умалишенную. Толпа вокруг нас росла, некоторые охали, другие шептали: «Кто же это сотворил?»

Я поглядела на их печальные лица, поразмыслила над услышанным и снова перевела взгляд на куклу. Я не сразу поняла то, что видели все остальные. Это была не кукла. На обочине лежал ребенок, которому исполнилось от силы несколько дней. Вскоре подоспели и полицейские, они разогнали нас и запретили заходить на территорию стройки.

По пути домой мы молчали. Знаю, Тара переживала не меньше моего. Той ночью я сидела на кухне, надеялась, что младенец попал на небеса, и думала, каково это – оставить мир, в который едва успел прийти, не знать своей матери. Может, малышка только рада была уйти, потому что она была девочкой и родителям оказалась не нужна? Во многих смыслах мы с нею были похожи. Выживи она – и ей пришлось бы узнать, насколько ее отцу сложно ее принять, и причина – простая, незамысловатая – заключалась в том, что отец не любил ее.

Посреди ночи на кухню пришла Тара. Я знала, что из-за увиденного она не может уснуть.

– Тоже не спится? – спросила я.

Она показала на небо:

– Думаешь, мы найдем ее там?.. Ту малышку?

– Конечно. Смотри, вон там появилась новая звезда. – Я тоже указала в небо.

– Думаешь, это потому, что она девочка?

– Может, и так.

– Какое, по-твоему, у нее было имя?

Я промолчала.

– Я бы назвала ее Аша. Надежда… – Тара умолкла и потупилась. – Если бы это была моя дочка. И я бы ни за что не обрекла ее на смерть. Я бы о ней заботилась.

Ночную тишину нарушали далекие взрывы петард, и мы обе смотрели на нее – сияющую малышку в небе, – пока не уснули.


Я всю беременность вспоминала того младенца. И амму. Поразительно, но во время беременности я постоянно думала об амме. Представляла ее лицо, нежное и тонкое, – в воспоминаниях она улыбалась мне и разговаривала со мною, голос ее звучал мягко и певуче, а от слов на душе становилось радостно и спокойно. В то время счастье и любовь захлестывали меня. Новая жизнь во мне растопила заледеневшее сердце. Все отмечали мою сияющую кожу и плавные движения.

Но в последние месяцы все изменилось. Кожа зудела и высохла, став похожей на бумагу. Ребенок в моем чреве не давал мне уснуть, и я лежала на кровати, глядя на лопасти вентилятора. Я вставала и проводила пальцами по торчащей из стены водопроводной трубе. Я забиралась на стул у окна и вглядывалась в черные тени внизу, в переулке. Чем тяжелее становился ребенок, тем больше мрачных мыслей меня одолевало.

– Ты переживаешь, что будет с малышом, если это девочка, да? Но почему ты так уверена, что это именно девочка? – спросила Сильвия.

Я пожала плечами. Объяснить я не могла, но не сомневалась. Куда бы я ни пошла, тяжелые мысли неотступно следовали за мною. И я помню последние дни беременности. По утрам нос закладывало, а спускаясь вниз, в ванную, я ловила на себе ехидные взгляды других девушек.

– Дорогу королеве! – И кто-нибудь из них плевал на пол, когда я проходила мимо.

– Она небось думает, ей повезло.

– Почему? Да потому что под ее дудку пляшет сам Арун-сагиб. Вот она и творит все что пожелает.

Их слова эхом отзывались у меня в голове. Признаюсь, что в такие минуты я казалась себе предательницей, умудрившейся избежать страданий, которые столько лет делила с остальными. Как бы то ни было, другие оказались правы: мне повезло, мне разрешили не принимать клиентов, пусть даже всего на несколько месяцев. Такой роскоши больше не удостоилась ни одна.

Я с ужасом представляю, как повернулись бы события, не будь в моей жизни Арун-сагиба. То, что ночами я просиживала без работы, Мадам не нравилось, поэтому я теперь либо прибиралась в комнатах, либо топталась возле колонки, стирая, полоща и выжимая чужую одежду, которую сваливали передо мной в кучу. Затем Мадам подходила и напоминала о невыплаченном долге. Тяжелой работы я не боялась – такая жизнь была проще, чем та, которую я вела до беременности, когда целыми днями задавалась одним-единственным вопросом: сколько клиентов придет ко мне сегодня?

– Пожалуйся Арун-сагибу. Скажи, что Мадам над тобой издевается, – настаивала Сильвия. – Тебе через пару месяцев рожать, а ты столько вкалываешь!

Но я не видела в этом смысла. Арун-сагиб был хватким дельцом, а благодаря Мадам наш бордель процветал и приносил намного больше прибыли, чем другие, которыми он владел. Так что в худшем случае Мадам отделалась бы выговором и лишь сильнее разозлилась бы. Жаловаться было крайне глупо.


Однажды ночью я почувствовала внутри шевеление. Я спала, но все равно ощущала его. Прошел дождь, и комнату наполнило благоухание жасмина. Я слышала, как лепечет малыш, видела его невинные глаза. Это был сон, потому что проснулась я в поту, живот свело тупой, пульсирующей болью, отдававшей в спину. Я встала и, скрючившись от тянущей боли, доковыляла до комнаты Сильвии. Теперь пульсирование попадало в ритм раздававшейся из-за двери музыки. Я заглянула внутрь. Сильвия делила комнату с другой девушкой, и ширма, стоявшая посередине, была свидетелем происходившего в обеих частях комнаты. Обнаружив меня на полу, Сильвия помогла мне подняться и довела до тесной душной комнатушки, похожей на чулан. В эту комнату меня обычно отправляли на аборт. Но сейчас эти стены готовились увидеть новую жизнь. Сильвия уложила меня на ветхий, рваный матрас, за долгие годы успевший выцвести. Я готовилась принять очередную волну боли, а Сильвия успокаивала меня, говоря, что повитуха скоро явится.

Повитуха оказалась совсем молоденькой и неопытной. Звали ее Шаира, и бо́льшую часть времени она работала в салоне красоты. Она заверила нас, что недавно получила диплом акушерки, но мне рассказывали, как, делая аборт Лине, она переволновалась и закончилось все плачевно. Лина умерла. Лучше бы ко мне пришла Шитал – другая повитуха, в возрасте, за плечами у которой были годы опыта. Однако Шитал больше в наш бордель не приходила. Поговаривали, что за предыдущий заказ Мадам ей недоплатила и они разругались. А потом Мадам стала звать Шаиру – видно, та работала бесплатно, чтобы попрактиковаться на нас перед получением диплома. Но разве можно, готовясь дать этому миру новую жизнь, доверять такой молоденькой девушке?

В страхе за ребенка я подозревала, что Мадам задумала погубить его и поэтому пригласила принимать роды новенькую. Но Шаира оказалась спокойной и собранной, с красной бинди на лбу и такими добрыми глазами, что сердце мое оттаяло. Она стянула свои кудри в пучок и с обстоятельностью настоящего доктора вымыла руки.

– Я о тебе позабочусь, – улыбнулась она мне, и я больше не переживала. «Может, Лина умерла просто потому, что оказалась слишком слабой и не выдержала очередного аборта? Или ей невыносимо было потерять еще одного ребенка?» – подумала я.

И я, вдыхая влажный воздух, стала наблюдать, как стекают по стенам струйки воды и постепенно отстают куски штукатурки. Сильвия притащила тряпки и подозрительно темную воду.

– Воду я прокипятила, – утешила меня Сильвия.

Я подумала о Таре. Интересно, есть ли у нее дети? Я представила, как заботливый муж ведет ее по белому больничному коридору, как вокруг нее суетятся медсестры и доктора, уверяющие, что ребенок родится здоровым.

– Тужься! – скомандовала повитуха, когда меня накрыло волной боли. Я вцепилась в койку, вдохнула поглубже, чувствуя запах пыли, и натужилась.

Это продолжалось несколько часов. Заглянувшая к нам Мадам велела Сильвии отправляться на работу, так что в тесной каморке остались лишь я и повитуха – нам вдвоем предстояло встретить моего ребенка. Я вопила и выла всю ночь. Малышка появилась рано утром, в оранжевом зареве рассвета, крича и пинаясь. А потом ее сунули мне в руки, такую крошечную, с едва раскрывшимися глазками, зато рот она то и дело открывала, жалобно оплакивая необходимость покинуть мое теплое чрево и явиться в этот непростой мир. Вы когда-нибудь смотрели на закат – долго, чтобы почувствовать себя его частью? Звенело ли у вас в ушах от любви, от всеобъемлющей радости, вырастающей откуда-то изнутри? Вот что я испытывала, когда мне дали моего ребенка.

И в ту же секунду меня охватил ужас от того, что я натворила: я привела эту невинную кроху в мир, который не будет к ней добр. Такие мысли приходили мне в голову и прежде, но по-настоящему я испугалась, только когда ребенок уже появился на свет. Обнимая запеленатого младенца, я вспоминала тот фестиваль Дивали, когда мы с Тарой видели мертвую малышку в белой пеленке, которую убили лишь за то, что она оказалась девочкой. Только сейчас я поняла мать, позволившую умереть собственному ребенку. Несмотря на смятение и чувство вины, она решила, что для девочки это наилучший выход. Я снова подумала про имя, которое Тара тогда выбрала для ребенка.

У меня хлынули слезы – от ужаса, вызванного воспоминаниями, или от внезапной любви к малышке у меня на руках. Не знаю, от чего именно, но прежде я никогда так не плакала. И я знала, что ни за что не поступлю, как та мать. Я никогда не причиню вред моему ребенку.

– Как ты ее назовешь? – спросила повитуха, вырвав меня из плена воспоминаний.

– Аша, – ответила я. Надежда моей жизни. Моя единственная надежда.

Глава 26

Тара

Сентябрь 2006

Конечно, мне не следовало приходить сюда. Это было опасно. Да, идея была неудачная. Однако, несмотря на все мои страхи, я стояла посреди оживленной улицы, на границе района Каматипура. В вечерней сутолоке сигналили машины и автобусы, лавочники с тележками расхваливали свою еду, мимо меня пробегали пешеходы. Я отошла в сторону, в небольшой переулок между двумя зданиями. Если пройти по нему дальше, то попадешь в лабиринт улочек, который носит название Каматипура. Это опасный и жутковатый район, полный сутенеров и наркоманов. Динеш неоднократно предупреждал, чтобы я не совалась сюда в одиночку. Но с момента моего возвращения в Индию прошло уже больше двух лет, полтора года я участвовала в облавах и устала ждать, когда мне сообщат о следующей, устала от надежды, просыпавшейся во мне, когда женщин выводили из борделей, но сильнее всего устала от разочарования, не находя среди них Мукты.

Если Мукта и впрямь здесь жила, значит, во время облав она пряталась. Я надеялась, что если приду одна, без соцработников или полицейских, и не стану поднимать обычного шума, то, возможно, есть крошечный шанс, что Мукта увидит и узнает меня, – и тогда ей не надо будет больше прятаться. Может быть, план этот был глупым и наивным, однако я решила рискнуть.

Небо надо мной прорезали оранжевые лучи заката, один за другим начали открываться табачные ларьки. Совсем юные девочки – некоторым было не больше десяти лет – прихорашивались в ожидании ночи. Одна из них, лет двенадцати, в красном платье и с намазанными красной помадой губами, похоже, заметила меня и зашагала ко мне. Когда девочка подошла ближе, я поняла, что смотрит она не на меня, а на ждавшего ее чуть поодаль сутенера в грязной белой футболке и мятых джинсах. Его спутанные волосы падали на плечи. Он поглядывал по сторонам, но я спряталась за угол, и он меня не заметил. Капли пота стекали по вискам и шее. А вдруг все-таки заметил? Я постаралась взять себя в руки. В любой момент я могла без оглядки убежать отсюда на оживленную улицу. Там было мое спасение.

Я выглянула из-за угла. Вытащив из кармана несколько купюр, девочка протянула их сутенеру, который, не удостоив девочку даже взглядом, молча пересчитал их, после чего она развернулась и направилась обратно, на пятачок под темным фонарем. За последние полтора года во время облав я вдоль и поперек исколесила эти переулки с командой Динеша и Саиры. Я смотрела в глаза сутенеров и владельцев борделей, я неплохо изучила район и пути отступления. Вот только что, если спастись не получится? Никто не знал, где я. Ни Разе, ни Динешу я не сказала, иначе они отговорили бы меня.


Я пряталась в переулке, понимая, что должна что-то предпринять. Если уж у меня хватило смелости подстроить похищение Мукты, то, безусловно, я должна и вызволить ее. Отбросив страхи, я двинулась вперед. Сутенер пересчитывал деньги и даже не посмотрел на меня, когда я прошла мимо. Музыка звучала во всю мощь, дети, смеясь, играли в догонялки, бегая вокруг сидящих на верандах женщин, которые стряпали на открытой печи ужин. Из нее валил густой дым, и запах его смешивался с запахом крепкого ликера и ползущим от мусорных куч смрадом. Когда я проходила мимо, женщины замолкали и смотрели мне вслед. Сутенеры были где-то рядом, прятались за углами. Я хотела лишь пройтись по переулкам, чтобы Мукта заметила меня и узнала. Разговаривать ни с кем не требовалось – мне только и нужно было, что опустить голову и прогуляться по окрестностям. Так я думала. А потом увидела женщину, которую мое присутствие, похоже, ничуть не смущало. Одну руку она уперла в бедро, а в другой держала сигарету. Она взглянула на меня, но тут же отвела глаза. В ее взгляде мне почудилась мольба о помощи, и я направилась к ней.

– Я из благотворительной организации, – не успев опомниться, проговорила я.

– И гуляешь тут в одиночку, – усмехнулась женщина, выпустив мне в лицо колечки дыма. – Меня зовут Сильвия, – представилась она, – а это Конфетка, моя подружка.

Конфетка поднималась по лестнице вместе с каким-то мужчиной – она смеялась и шептала что-то ему на ухо. Взгляд ее зеленых глаз на секунду остановился на мне, а затем она вновь зашепталась со своим спутником.

– И о чем же ты хочешь узнать? Вижу, ты журналистка, – сказала Сильвия, – статью пишешь? О нашей жизни, да? Сюда много таких приходит, но бесплатно я и пальцем не пошевелю.

– Нет, я не журналистка. Но если хочешь, я могу тебе помочь.

Она рассмеялась:

– Нам многие говорят, что могут помочь. Но на самом деле никто не может. Глупо думать, будто можешь больше других.

– Я и правда могу помочь. Но я ищу одну девочку… женщину… она…

– По-моему, тебе лучше уйти, – перебила меня Сильвия, испуганно глядя куда-то поверх моего плеча.

– Нет… но я разыскиваю эту…

– Чего тебе надо? – прогремел сзади мужской голос. Я оглянулась. – Ты кто такая? – спросил мужчина. Рядом с ним стояли двое громил.

– Я из благотворительной организации… – забормотала я.

– Вали-ка отсюда. Мы тут таких не любим, – он смерил меня взглядом. Белки его глаз были в красных прожилках, а изо рта разило спиртным.

– Послушайте, я ничего плохого никому не желаю. Я просто проходила мимо. И к тому же я работаю в благотворительной организации, – продолжала врать я.

– Мы не терпим, чтобы посторонние совали нос в наши дела. – Его голос зазвучал громче. Он подал знак двум мальчишкам, игравшим посреди улицы в крикет. В качестве ворот они приспособили два мусорных бака. Один из мальчишек направился к нам, волоча за собой биту. Мужчина выхватил биту у него из рук и махнул у меня над головой.

– Ладно, я… ухожу. – Сердце у меня колотилось так громко, что я почти слышала его удары.

– Так чего тебе надо? Скажи-ка еще раз, – приказал незнакомец.

Ноги вдруг затряслись, готовые подкоситься. Голова кружилась.

Я с опаской отступила, он резко метнулся ко мне, но я увернулась и бросилась прочь, вот только через несколько метров поняла, что падаю. Колени врезались во что-то твердое, из разбитого о камни подбородка текла кровь. Впереди, совсем близко, шумела улица. Без лишних раздумий я вскочила и не оглядываясь рванулась вперед. За спиной раздался смех, а я бежала, оставляя позади автомобили и фургоны и расталкивая пешеходов.

Похоже, благодаря приливу какой-то сверхъестественной силы бежала я довольно долго, а потом услышала свое имя – кто-то несколько раз окликнул меня. По дороге рядом со мной ехала машина.

– Тара! – позвали меня оттуда.

Я сбавила ход. Машина тоже поехала медленнее.

– Что случилось? – спросил водитель, перегнувшись через пассажирское сиденье.

Я пригляделась. Это был Раза.

– С тобой все в порядке? – спросил он.

– Я была в… – Я огляделась.


Каматипура осталась далеко позади. Как же я умудрилась столько пробежать? Прохожие с любопытством поглядывали на меня, а некоторые даже останавливались.

– Залезай. – Раза открыл дверцу.

Когда я забралась внутрь, руки у меня тряслись и мне с трудом удалось закрыть дверцу. Холодная, вымокшая от пота одежда липла к коже. Вопросов Раза не задавал, и мы молча доехали до моего дома. И лишь когда он притормозил возле ворот, по щекам у меня потекли слезы.

– Не надо было ходить туда одной, – мягко проговорил Раза, сжав мои руки.

Я плакала, а Раза тихо сидел рядом.

– Давай-ка поднимемся в квартиру. Надо обработать раны.

Я потрогала подбородок – с него капала кровь. Нижняя челюсть болела. Взглянув в зеркальце заднего вида, я обнаружила, что губа распухла и стала вдвое больше обычного.

– Если хочешь, можем пойти в полицию – напишем заявление.

– Зачем? Я же просто упала…

– Они тебе угрожали?

– Да какая разница, все равно заявление подавать я не стану. Хватит с меня. – Я вышла из машины и быстро направилась наверх, в папину квартиру. Раза шел следом.


Я сидела на ковре в гостиной, в доме моего детства, где мы с Муктой когда-то играли в классики, и обрабатывала ранки антисептиком.

– Давай я сделаю чаю? – предложил Раза, когда я пошла переодеться.

В спальне я улеглась на кровать и уставилась на вентилятор под потолком. Здесь я лежала в ту ночь, когда похитили Мукту. Ужас, который я пережила сегодня, – был ли он хоть немного подобен тому, который ощущала она? А человек, разрушивший чью-то жизнь, – достоин ли он сам жить?

Я включила компьютер и села за стол. На экране появились фотографии: Элиза с младенцем на руках, снова ее малыш, уже с широкой улыбкой, в рождественском колпачке. Я почти слышала его лепет и ощущала счастье, которым лучилась Элиза, держа на руках их с Питером первенца. Мне нравилось разглядывать эти снимки – они были моим единственным отдохновением от той действительности, которую я видела во время облав, единственным знаком, что где-то в далеком уголке мира еще существуют счастливые улыбки и невинность. И сегодня при взгляде на них мне тоже стало легче.

Странно, что я вообще так распереживалась после всего, что успела увидеть за последние два года. Я помогала не только Разе, но и Саире с Динешем. Некоторых вызволенных из борделей девушек я учила английскому, время от времени оставаясь с ними на ночь. Они просыпались от кошмаров и плакали, а я утешала их. Я подумала о девушках и девочках – некоторым из них было всего десять лет, – чье прошлое будет навсегда омрачено жестокостью, но которые при этом научились выживать. У них я переняла важный урок: да, жизнь бьет тебя, но при этом заставляет двигаться вперед. Их стойкость придавала мне сил, и я надеялась, что если выжили они, то, возможно, и Мукта жива.


– О чем задумалась? – спросил Раза, ставя передо мной чашку с чаем.

За последний год мы подружились. В минуты отчаяния я знала, что достаточно лишь повернуть голову, и я увижу его рядом. Его присутствие вселяло в меня покой и уверенность, мы работали ради общей цели, покупали еду в уличных лавчонках в трущобах, вместе беседовали с нуждающимися и сопровождали Динеша в облавах. Но как было объяснить чувства, пробуждавшиеся во мне, когда мы вызволяли всех этих женщин из борделей? Величайшая радость, которую приносило мне спасение каждой из девушек, уживалась с глубочайшим стыдом от осознания того, что по моей вине одна из них попала в подобное место.

– Так о чем задумалась-то? – переспросил Раза и, не дождавшись ответа, вздохнул. – Пойдем куда-нибудь поужинаем. Ты ела?

Я покачала головой. Отказаться он мне не позволил, поэтому через несколько минут мы уже топтались возле киоска с едой. Этот придорожный ресторанчик – дхаба – оказался милым и аккуратным. Раза сказал, владельцы приехали с севера Индии. На тротуаре стояли столики и стулья, посетители жевали и громко болтали, а из колонок доносилась приглушенная музыка.

– Я знаю, ты уже отчаялась найти Мукту, но все получится, ты уж мне поверь, – сказал Раза. – Только пора это прекратить.

– Что прекратить?

– Сожалеть о том, что ты совершила столько лет назад. Ты написала Салиму ту записку сразу после того, как твоя мама погибла. Порой горе творит с людьми странные вещи – лишает способности мыслить трезво. К тому же в ту ночь, когда ее похитили, ты все равно не могла ничего изменить. Ты же была совсем маленькой. Поэтому… просто забудь.

До этого момента я и не подозревала, что он давно узнал мою самую сокровенную, самую страшную тайну. Я напрочь забыла, что в тот вечер много лет назад, когда я отправила к Салиму мальчика с запиской, рядом с Салимом стоял и Раза. Память подвела меня, и мне казалось, что Разы там не было. Сейчас же в глазах его читалась уверенность: мой проступок достоин прощения.

– В этом нет ничего ужасного, – сказал он, когда я отвела взгляд, – все мы иногда жалеем о содеянном. Иногда нам просто не остается ничего другого. – Он посмотрел в безоблачное небо.

Мы с Разой хорошо знали друг друга, поэтому его откровенность не должна была меня смущать, однако у меня на глаза навернулись слезы.

– Я не хочу об этом говорить, – сказала я.

Он пожал плечами и огляделся, высматривая официанта. «Прекратить». Мысль об этом медленно разъедала меня.

– Наверное, лучше нам отсюда уйти. – Мои слова, подобно стремительному приливу, разбили тишину.

– Почему? Тебе не понравилось, что я об этом заговорил? Но это же правда, разве нет? Разве не поэтому ты сегодня одна пошла в Каматипуру? Решила проверить, каково это – жить в подобном месте. И еще тебе хотелось почувствовать тот же страх, что ощущала Мукта – одинокая, покинутая, напуганная. Разве не поэтому ты пошла туда одна? Ты же знала, что искать ее в одиночку – затея опасная. Так ты бы ее никогда не нашла. – Он испытующе смотрел на меня.

Я сглотнула. Да, он прочел мои мысли.

– Слушай, – уже мягче проговорил Раза, – наберись терпения. Что толку так рисковать? Это не поможет тебе ее отыскать. Мы уже и так делаем все, что от нас зависит.

– Этого недостаточно. Ты не понимаешь… – Я всхлипнула.

Раза сжал мои дрожащие руки.

– Я тебе помогу, – прошептал он.

Его лицо было тем же, что и два года назад, когда мы вновь встретились. Лоб прорезала глубокая морщина, а на коже были отметины, напоминающие о шрамах прошлого. Что же изменилось? Карие глаза, наполнявшиеся нежностью каждый раз, когда он смотрел на меня? Его внимание, если у меня был расстроенный вид? Неужели все эти знаки указывали на нечто, чего я не хотела видеть? Почему Раза был со мной таким терпеливым, хотя – я знаю – ему хотелось закричать на меня, отругать за мою глупость?

– Как поживаете, Раза-бхай? – Возле нашего столика появился официант, мальчик лет восьми в поношенной рубахе. Он принес два стакана воды и протер тряпкой столешницу. Я быстро смахнула слезы и попыталась улыбнуться.


Раза приобнял его за плечи.

– Тара, это Чотту. Чотту, а где та рубашка, которую я тебе недавно подарил?

– В новой рубашке я каждый день хожу в школу. Спасибо, Раза-бхай, что отправили меня туда! – Он расплылся в широкой улыбке.

– Тебе нравится ходить в школу? – спросила я Чотту.

– Да, мадам, очень. – Он горячо закивал. – Когда я вырасту, то хочу стать доктором – буду людям помогать, как Раза-бхай.

В его глазах я видела тот же пыл, то же рвение к учебе, которые когда-то замечала у Мукты, – ту же тень надежды на выживание. Сидя под звездами и дожидаясь, когда восьмилетний официант принесет мне еду, я сказала Разе:

– Я не отступлюсь. Даже и не думай. Да, дело безнадежное, но я не отступлюсь! – Вдали застрекотали сверчки, словно соглашаясь с моими словами.

– Я знаю, что не отступишься. Да и не надо. – Улыбнувшись, Раза протянул мне блюдо с нааном[65]. – Знаешь, когда я вижу на улице этих громил – тех, что нападают на людей, – то прихожу домой и благодарю Аллаха за то, что тот послал мне Дев-сагиба. Иначе я, вероятнее всего, стал бы одним из них.

– Дев-сагиба?

– Да, Дев-сагиба. Знаешь, я же из очень бедной семьи. И мы с Салимом не видели другой жизни. Единственной надеждой – или даже шансом – на лучшую жизнь было разбогатеть, продавая наркоту или занимаясь грабежом. В те времена такой план казался нам просто гениальным. Мы не понимали, что причиняем людям боль, а может, нам было плевать.

Он словно смотрел в далекое прошлое.

– Мне нравилось дружить с такими, как Салим, так у меня появлялось ощущение, будто я – член команды. С ними моя внутренняя растерянность исчезала. Мы подружились, когда мне было восемь лет. Я старался усвоить законы улицы и подстроить под них свою жизнь. Знаешь, я ведь отлично обчищал карманы, – детские воспоминания вызвали у него улыбку, – я продавал наркоту, и пару раз меня даже забирали в полицию. Помню, однажды нас заставили раздеться, связали и выпороли прутьями. У меня до сих пор на спине остались шрамы. Это должно было образумить меня и отвадить от той шайки, но я, напротив, уперся и решил держаться своих. Когда Салим поймал тебя на улице, мне было четырнадцать. Я уже извинялся, знаю, но каждый раз, когда я смотрю на тебя, я чувствую вину за случившееся. Мне действительно очень жаль, правда. Но тогда я не соображал, что делаю. – Глаза его смотрели с раскаянием.

– Ты и так достаточно просил прощения, – сказала я, – перестань извиняться.

– Мебербаан[66] Аллах послал мне Дев-сагиба. Однажды во время полицейской облавы меня сильно избили, а Дев-сагиб с женой выходили меня. Прежде у меня никогда не было настоящей семьи. Моя мать была алкоголичкой, она валялась пьяная на улице и попрошайничала, а отца своего я не знал. Моим домом был брезентовый навес, который мать поставила на углу. После ливня, сильного ветра или – что намного хуже – когда городские власти приказывали снести все незаконно поставленные лачуги, навес приходилось возводить заново. Когда мне было семь или восемь, я сбежал от матери, а о судьбе моих братьев и сестер мне ничего не известно. Я немного подрабатывал – официантом в забегаловках, носильщиком в магазинах, выносил мусор. Ночевал я на скамейке в парке, а когда шел дождь, то спал во дворах магазинчиков, под крышей. Это были хорошие времена – голова у меня болела лишь о том, где достать еду, а ел я раз в день.

Раза умолк и вздохнул. На смену вечеру пришла ночь. Чотту забрал тарелки и протер наш столик. Толпа вокруг поредела, огни над стойкой погасли.

– А потом ты примкнул к Салиму и его шайке? – спросила я.

– Да. Чаще всего занимался кражами, лазил по карманам, мог что-нибудь стянуть по мелочи. И продавал наркотики. Дети – отличные пушеры. Их никто не подозревает, полицейские не обыскивают толком, они прячут наркоту в нижнем белье. И привыкаешь к этому быстро. Но, встретив Дев-сагиба, я отказался от такой жизни. «Если будешь на меня работать, то я положу тебе хорошую зарплату», – предложил он. Мне было пятнадцать лет, и, несмотря на мою благодарность за то, что Дев-сагиб буквально излечил меня, порвать с прежней жизнью оказалось непросто. Дев-сагиб дважды ловил меня с наркотой, но он оказался терпеливым, знал, что за одну ночь люди не меняются. Я работал – разносил по офисам бумагу и прочую канцелярию из магазинов, относил бездомным еду, которую готовила жена Дев-сагиба, – но эти занятия казались мне неинтересными и унылыми, и я скучал по адреналину, к которому привык за то время, когда был в шайке. Однако Дев-сагиб поддерживал меня, и я не сдавался.

– А прежние приятели? Они не тянули тебя назад? Я слышала, что уйти из шайки бывает непросто.

– Это верно. Но в шайке я достичь ничего не успел, и никакого особого статуса у меня не было. Когда Дев-сагиб нашел меня, я был шестеркой, стоял на низшей ступеньке преступной лестницы, а на такую мелкую рыбешку моим подельникам было плевать. Я долго работал с Дев-сагибом. Сперва выполнял по его просьбе всякие мелкие поручения, а жил с ним и его женой, и относились они ко мне, как к сыну. Я и правда стал членом их семьи. У Дев-сагиба было двое сыновей и дочка. До знакомства с ним я и не знал, каково это – сидеть за одним столом с близкими, смеяться и рассказывать друг другу о том, как прошел день. У меня будто настоящая семья появилась. Дев-сагиб сказал, что мне надо пойти в вечернюю школу и получить образование. Прежде я никогда нигде не учился, и он занимался со мной, так что потом я сдал экзамены и поступил в третий класс вечерней школы, куда меня записал Дев-сагиб. Учиться мне пришлось вместе с теми, кто был младше меня, и сперва это меня удручало. Но я быстро схватывал и вскоре перевелся в следующий класс и окончил школу в двадцать четыре года. Тогда я решил, что стану социальным работником, как Дев-сагиб. И я начал помогать ему и его жене – они спасали мальчиков, которых продавали главарям банд, чтобы сделать из них профессиональных попрошаек, и вызволяли из борделей девушек. Понаблюдав за их работой, я вдруг понял, что в мире существуют вещи поважнее меня самого и что заботиться можно не только о себе.

– И твоя жена помогала тебе.

– Да, Наима тоже занималась благотворительностью. Ее, как и меня, спасли работники соцслужбы. Она работала в школе, преподавала детям естествознание и историю. Там мы и познакомились. Наима помогала нуждающимся с такой страстью, какой я больше ни у кого не видел. Особенно заботилась она о девушках, вызволенных из борделей, и сотрудничала с несколькими общественными организациями.

– А где сейчас Дев-сагиб с женой?

– Во время взрывов они были вместе с Наимой.

– Ох, я очень сочувствую! Почему ты мне прежде об этом не рассказывал? Мы же знаем друг дружку почти два года!

Он улыбнулся.

– Ты не спрашивала. А мне казалось, что подробности моей жизни тебя едва ли заинтересуют.

Повисло неловкое молчание. Значит, я так упивалась собственной болью, что про него мне даже спросить было недосуг. Разумеется, я часто раздумывала о причинах, побудивших уличного отморозка отказаться от привычной жизни и стать социальным работником. Но почему он вдруг так изменился, я никогда не спрашивала. Наверное, мои мысли занимала только Мукта. Ведь я и о себе ему не рассказывала, боясь, что это лишь разбередит мои раны.

– Так расскажи про себя, – сказал Раза.

– Что рассказать?

И в ту минуту мне вдруг захотелось рассказать ему обо всем – выплеснуть все, что я удерживала в себе, все, что так оберегала. Я рассказала ему о папе, о счастливых днях детства, проведенных вместе с Муктой, о похищении и о том, как я спланировала его, об отчаянии, охватившем меня, когда мы уехали из Индии, и о том, как в Америке горе заставило папу замкнуться, а еще о надежде, пробудившейся в душе, когда я познакомилась с Брайаном.

– Мы с Брайаном встретились на вечеринке, куда меня затащила Элиза, моя подружка. Вначале у меня появилось ощущение, будто у нас много общего… Но ничего не вышло.

Я рассказала про тот вечер, когда папа повесился.

– Как бы то ни было, – проговорила я, вытирая глаза, – после похорон я нашла в ящике папиного стола документы. И поняла, что должна вернуться и разыскать Мукту.

– Жаль, что тебе пришлось это увидеть, – сказал Раза.

– Это не все. – Я на секунду умолкла. – Когда я ездила в деревню, бабушка рассказала мне кое-что о папе… У него была связь с деревенской проституткой, и может статься, что Мукта… – я глубоко вздохнула, – его дочь.

– То есть Мукта – твоя единокровная сестра? – Его брови поползли вверх.

– Если бы я знала!

Насколько же мне стало легче, когда я все рассказала! Ресторанчик давно закрылся, а мы даже не заметили. И тут блеснули первые лучи солнца, словно чтобы рассеять мои печали, возродить во мне надежду. Мы с Разой всю ночь проговорили о наших судьбах и наших тревогах. Больше двух лет я будто смотрела на жизнь со стороны, наблюдая за ее течением, и сейчас, когда, судя по всему, надеяться было не на что, сдаваться я не желала. Удивительно, но впервые за долгое время одиночество отступило.

Глава 27

Тара

Октябрь 2006

В то утро меня рано разбудил Навин – он нетерпеливо забарабанил в дверь, а когда я открыла, заговорил быстро и сбивчиво:

– Папа в больнице, и врачи говорят, что дело серьезное. Сможешь его навестить? Он давно хотел тебе кое-что рассказать.

– Ну разумеется! – Я принялась собираться. – Как он себя чувствует?

– Пока опасность миновала, но доктора говорят… – его голос дрогнул, – что это может случиться в любой момент.

Прошло почти два года с тех пор, как я увидела изможденного дядю Анупама, неизлечимо больного раком. Иногда я улучала минутку и забегала к нему, сидела рядом и читала ему вслух. Мы предавались воспоминаниям и беседовали о папе. Порой дядя Анупам растерянно смотрел в пространство и говорил, что должен мне кое о чем рассказать. Но когда я пускалась в расспросы, он замыкался в себе. Я не настаивала – думала, его сознание помутилось от болеутоляющих. Навин тоже соглашался со мной, и я удивилась, что сейчас он вдруг изменил мнение. Я надеялась, что дядя Анупам все же найдет в себе силы рассказать мне свою тайну. Будет жаль, если он уйдет, как папа, не облегчив свою душу.

Перед выходом я позвонила Разе и попросила заехать за мной в больницу, чтобы потом вместе отправиться в приют. Больница располагалась между рынком и строительной свалкой. Внутри пахло антисептиком, мимо сновали врачи и медсестры. Глядя на белые стены, я вспомнила времена, когда мы с папой, охваченные безумием, обивали пороги таких же больниц, пытаясь отыскать ааи.

– Палата тридцать восемь, – сказал Навин. Он переступил с ноги на ногу и вызвал лифт.

Я положила руку ему на плечо.

– Нет-нет, я не волнуюсь. С папой сейчас Вибна, моя жена. С ним все будет хорошо. Я это знаю. Знаю, – повторил он. – Ох ты, чуть не забыл! – воскликнул он, когда я уже вошла в лифт. – Мне нужно сбегать за лекарствами. Я скоро вернусь. Палата тридцать восемь, запомнила?

По его взгляду, по тому, как он прятал лицо, я догадалась, что ему хочется остаться наедине со своим горем. На третьем этаже я вышла и зашагала по коридору, высматривая дядину палату. Мимо пробежала медсестра, уставшие посетители, сидящие вдоль стен, смотрели мне вслед.

Палата тридцать восемь находилась в самом конце коридора. Я остановилась около двери, глядя на лежавшего в кровати дядю Анупама. Из носа у него торчали трубки. Вибна, жена Навина, сидела рядом с вязаньем в руках. Я вошла в палату, Вибна подняла взгляд, а дядя Анупам слабо махнул рукой, показав на стул. Вибна придвинула стул к кровати.

– Он хочет, чтобы ты села, – объяснила она, словно я была не в состоянии его понять.

Я села и взяла дядю Анупама за руку.

– Дядя, почему никто не сказал мне, что вам стало плохо?

Слабо улыбнувшись моей наивности, он попытался что-то проговорить, но лишь захрипел. Я дала ему отхлебнуть воды и оглянулась – в палату вошел Навин и остановился рядом с женой. Оба смотрели на меня растерянно, будто не видя.

– Мы подождем в коридоре, папа хочет поговорить с тобой наедине. – И Навин показал на отца.

– Твоя бабушка, наверное, обо всем тебе рассказала, – вздохнул дядя Анупам.

Я кивнула.

– Знаешь, по-моему, твой папа так до конца и не был уверен, что отец Мукты – он. Я говорил ему, чтобы он отпустил этого ребенка… просто оставил ее в детском доме или еще где-нибудь. Но твой отец всегда считал себя спасителем. Однажды он даже закричал на меня – сказал, что Мукта вполне может быть и моей дочерью. Ведь как ни крути, а в нашей деревне с матерью Мукты спали почти все мужчины. И никто не знает… кто у таких детей… отец.

– Ааи думала, что Мукта – моя единокровная сестра. Наверное, она была уверена. Я не знаю… – мягко проговорила я.

– Это я во всем виноват… в том, что произошло, – запинаясь, перебил меня дядя Анупам. – Мне ни за что на свете не следовало… соглашаться на это.

– На что, дядя Анупам?

– Когда мать Навина… умерла, я решил исполнить ее волю… и сделать из Навина блестящего музыканта. Я… я на все был готов – только бы ее мечта сбылась. Я желал этого, желал так сильно… и желание ослепило меня.

Для меня это секретом не было.

– Это не страшно, – сказала я и вытерла выступившую в уголке его рта слюну.

– Но сколько я ни силился, Навин никак не дотягивал… до нужного уровня. Я… я понимал… что ему надо дополнительно позаниматься… с лучшим преподавателем. И только так я сделаю из него такого музыканта… какого стремился. – Он закашлялся. – Вот только… дела у меня шли не очень… И я не мог себе позволить… Хорошие учителя обходятся так дорого. Я взял взаймы крупную сумму… у одного человека, который утверждал, что ссужает деньги без процентов. Отчаяние совсем лишило меня разума… Спустя несколько месяцев этот человек прислал ко мне головорезов, а те… потребовали вернуть в три раза больше. И тогда я понял… глупец, я одолжил деньги у бандитов… и рисковал жизнью собственного сына. И вот… однажды вечером я возвращался домой… и в переулке меня кто-то окликнул. Какой-то незнакомый мужчина… Он сказал, что поможет мне… И я решил, что Господь послал мне спасение. Этот человек… бандит… подошел ко мне… выплюнул паан и сказал, что знает, как мне нужны деньги. И еще сказал, что от меня только и требуется, что помочь им выкрасть девочку. Сперва я отказался… сказал, что на преступление не пойду. Разве мог я разрушить жизнь совсем юной девочки… Этот мужчина… он шел следом… и предлагал представить жизнь… без Навина… если его убьют… из-за того, что я по собственной вине не смогу отдать деньги… «Постарайся на этот раз сделать по уму» – так он сказал.

Дядя Анупам говорил медленно и спокойно, время от времени умолкая, словно исповедовался священнику. Я молчала, но внутри меня что-то набухало.

– Я испугался… а он приходил ко мне… каждый день… и напоминал, что мое упорство только во вред сыну… Он сказал, что эта девочка… из негодной семьи. «Тогда какая разница?» Я подумал… что у этой девочки все равно нет будущего. Он… он назвал мне ее имя, и я отказался. Но следующие несколько дней… мне было так тяжело… и все мои мысли занимал сын – живой и счастливый. Я сказал… что помогу им забрать девочку. Однажды ночью… я услышал, как ты кричишь на Мукту… а потом ты отперла дверь… Ты хотела, чтобы Мукту забрал дьявол – так ты сказала. Я знал, что в ту ночь твой папа будет крепко спать. Он тогда… принимал снотворное… Гибель твоей мамы совсем подкосила его… И я… я понял, что надо действовать. У меня был запасной ключ. Я открыл дверь и вошел к вам в квартиру… Это…

Кровь прилила к моему лицу, руки задрожали. Я вскочила и отступила назад. Все показалось мне вдруг каким-то ненастоящим: бьющий в окно солнечный свет и этот человек на кровати, внезапно совершенно незнакомый. Дядя Анупам поднял руку и потянулся ко мне, но я лишь услышала свой собственный всхлип.

– Это самый мой ужасный… поступок… Я сломал этой девочке жизнь. А что, если я и впрямь был ее отцом? Как жестоко… я обошелся с ней. И Бог наказал меня за это. Позже Навин сказал, что видел меня… той ночью. Какой же ненавистью… горели его глаза… когда он смотрел на меня… Он заявил, что больше… не будет петь. И рак… это мое наказание. Если бы я…

Я вышла из палаты, не дослушав фразы, и слова повисли в воздухе там, позади. Заметив меня, Навин бросился следом.

– Я рассказал обо всем твоему папе, когда он однажды позвонил нам из Америки. Я не мог хранить такую тайну, не мог жить, зная, что сотворил отец. Твой папа порвал с нами и больше никогда не звонил.

– Так отец знал? И ты тоже знал?

– Да, – он отвел взгляд, – прости.

Я двинулась прочь.

Возле больницы я опустилась на скамейку, глядя на двери. Доктора и пациенты уходили и возвращались. Вдалеке я увидела Разу – тот направлялся к больнице. Приблизившись, он заметил меня, а когда рассмотрел мое лицо, в его глазах мелькнула жалость. От слез предметы вокруг казались смазанными, но я поняла, что Раза ускорил шаг. Он сел рядом, а я вытащила из бумажника нашу с Муктой фотографию и провела пальцами по линиям сгиба, появившимся за все эти годы.

– Это… навсегда… я… не знаю… – пробормотала я и умолкла.

Раза обнял меня за плечи, мои всхлипы превратились в рыдания, но я знала: даже мой бессвязный лепет не мешает ему понимать меня. Он сильнее сжал меня, обхватил руками, и нежность в его глазах, в его прикосновениях поразила меня. Я заплакала громче, съежилась и уткнулась ему в грудь, намочив слезами рубашку. Я вслушивалась в удары его сердца, его медленное, ровное дыхание, вдыхала запах его одеколона, чувствовала тепло сильных рук. И я не оттолкнула его.

Глава 28

Мукта

2001–2007

– Какая милашка, – грустно проговорила Сильвия, увидев Ашу.

Мне разрешили неделю отдохнуть, покормить дочку и побыть с ней наедине. Спустя неделю Мадам забрала ее у меня и сказала:

– Давай-ка за работу. Кто, по-твоему, будет платить за то, что ты тут живешь?

Ее уносили каждый вечер, и всю ночь, терпя тяготы моего ремесла, я вспоминала лепет малышки и слышала ее плач. Я не могла дождаться утра, когда ее приносили мне, клали на грудь и позволяли покормить. Но она выжила – кроха моя. Видно, сил у нее оказалось больше, чем у меня. Со временем она научилась выносить голод, на целую ночь заглушая его сном. Она приноровилась к тому графику кормления, который придумала Мадам. Меня это приводило в изумление. Такая маленькая, она уже умела приспосабливаться, узнавая мир, в который я привела ее.

Как раз через неделю после родов на пороге моей комнаты появился Арун-сагиб. Он внимательно разглядывал меня.

– Хочешь увидеть ее? – спросила я.

– Кого?

– Малышку.

В глазах Арун-сагиба полыхнул гнев.

– С какой стати? Я пришел увидеть тебя, а не этого проклятого ребенка.

Я поспешила задобрить его, оправдывалась, что сказала, не подумав. Проведя со мной ночь, он уже собрался уходить, но остановился в дверях и предупредил:

– И не задавай мне больше идиотских вопросов.

Этот разговор должен был стать мне уроком, но я по-прежнему чувствовала себя виноватой за то, что познакомила мою кроху с этим гнусным миром. Я видела вокруг детей лет четырех или пяти, рожденных такими же женщинами, как я. Они играли в грязных подворотнях, еще не зная, в каком мире им предстоит жить, не понимая, что вокруг расхаживают сутенеры, что мир состоит из мужчин, у которых на уме лишь одно. Я смотрела на дочку, спящую на холодном полу, в пеленках изодранных и измазанных, как моя жизнь, смотрела на блики на ее прозрачной коже и размышляла, какая ей уготована судьба. Не желая сдаваться, я попробовала сказать Арун-сагибу, что не хочу, чтобы она занималась нашим ремеслом. Однако он посмотрел на меня так, словно не понимал, что я толкую о его собственной дочери.

– Ему плевать, – пожаловалась я как-то Сильвии, когда мы стирали на колонке белье.

– Боишься, что ее у тебя отнимут? Не переживай, время еще есть. Пока ей не исполнится восемь или девять, ничего с ней не сделают. Значит, волноваться еще рано. А там что-нибудь придумаем.

Мне хотелось считать, будто мое дитя – словно цветок, распускающийся каждое лето, какой бы суровой ни была зима. А еще мне хотелось остановить для нее время, придержать его до тех пор, пока мне не удастся вызволить дочку отсюда. И чтобы обмануть время, я одевала ее, как мальчика, перекраивала свою одежду и шила ей крохотные штанишки и рубахи, надеясь как можно дольше водить всех за нос. Мне хотелось, чтобы, глядя на моего ребенка, все забыли, что она родилась девочкой. Но время как песок: чем сильнее стараешься удержать его, тем быстрее утекает оно сквозь пальцы.


Аша – моя Аша – выросла в маленькую пятилетнюю непоседу, неугомонную и на удивление хорошо осознающую свое место в этом мире. Она научилась подлаживаться к обстановке. По утрам она, подобно обычным детям, засыпа́ла меня вопросами. Почему птицы летают? А почему собаки не летают вместе с птицами? Почему Господь не подарил им крылья, чтобы они тоже посмотрели мир?

– Это несправедливо! – заявляла мне она.

Ее вопросы никогда не иссякали, а у меня, в отличие от моей аммы, не хватало терпения все ей объяснять.

– Так уж Господь распорядился, – говорила я.

Чтобы сменить тему, я рассказывала ей о моей амме, о том, как мы жили в деревне, в доме с протекающей крышей.

– Представляешь, я смотрела, как с потолка в ведро капает вода, и думала, что крыша плачет.

Аша хихикала и глядела на меня широко открытыми глазами, а я вспоминала, как мы с аммой ходили по воду, стирали одежду и стряпали. О печальном я умалчивала – вспоминать об этом мне было непросто, а она все равно не поняла бы. Потом я рассказала ей и о Таре: как мы познакомились, как она пришла мне на помощь, когда мне не на кого было положиться, как она вытащила меня из страшного кризиса.

– Амма, а что такое «кризис»? – спросила Аша.

– Я как-нибудь расскажу тебе, когда вырастешь.

– А то, отчего многие тут кричат, – с тобой тоже это делали? – Она вгляделась в мое лицо.

Я старалась удержаться от слез. А я-то убеждала себя, что она ни о чем не подозревает! Даже смешно – ведь вся наша жуткая жизнь была как на ладони. Разве могла она чего-то не знать? И тем не менее мне хотелось, чтобы она не знала.

– Амма… – Она потянула меня за руку, требуя ответа.

Я вернулась к прежней теме – стала рассказывать ей о годах, проведенных с Тарой, о террасе, где та учила меня читать, и о том, что добрее девочки я не встречала.

– Но, амма, ты же сейчас не читаешь.

– Я… у меня просто руки не доходят. Но если ты встретишь Тару, попроси ее и тебя научить.

– И она научит?

– А ты попроси. Когда встретишь мою Тару, крепко держи ее за руку, не отпускай, – сказала я, зная, что никогда больше не увижу Тару. Но сила мечты безгранична. Она так долго помогала мне выжить. Пусть и ей поможет. Я знала – однажды небо засияет. Не дожидаясь следующего вопроса, я принялась ее щекотать, а она визжала и хохотала… Впрочем, я понимала, что это ненадолго.


Каждый вечер Аша покидала меня до открытия борделя, а перед уходом сидела тихая и подавленная. Она надевала единственное платье, которое Арун-сагиб по моему настоянию купил ей, и собирала маленький рюкзачок, куда я клала бумагу и карандаши. Рюкзак Сильвия украдкой выпросила у кого-то из своих клиентов, а Мадам вопросов не задавала, решив, что это подарок Арун-сагиба. Каждый день я говорила малышке: «Когда вернешься, твоя амма будет ждать тебя здесь».

Каждый раз она недоверчиво смотрела на меня, словно подозревая, что мы больше никогда не увидимся, и кивала, а на глазах у нее блестели слезы. Куда ее уводили, я не знала. Однажды я поинтересовалась:

– Они запирают тебя в какой-то комнате?

Аша пожала плечами и принялась торопливо доставать из рюкзачка карандаши.

– Они тебя кормят? – часто спрашивала я.

Она кивала, но больше ничего не говорила. Когда она приходила ко мне по утрам, я понимала, что последние двенадцать часов она ничего не ела и не пила. Если у Мадам не было времени возиться с ней, она давала Аше таблетку снотворного с молоком, и малышка спала под койкой у меня в комнате. Приходившие ко мне мужчины, похоже, ничего не замечали. В такие ночи я радовалась, зная, что она рядом и что на следующее утро мы с ней проснемся в одной комнате.

Аше было уже шесть, когда однажды я дожидалась ее три часа. Ее наконец притащили ко мне, но дочка была без сознания.

– Она спит, – заявила мне Мадам, а охранники за ее спиной лишь молча смотрели на меня.

– Что вы с ней сделали? – закричала я, но дверь за ними уже закрылась.

Мы с Сильвией умыли малышку водой, после чего Сильвия спустилась вниз, согрела молока, влила его Аше в рот, и моя кроха мигом пришла в себя. Но этот случай словно пробудил меня. Ждать больше было нельзя. Времени почти не осталось.

– Чтобы дети не шумели, на ночь им дают наркоту и запирают в каморке на нашей же улице. Видно, переборщили с дозой, – вздохнула Сильвия, усаживаясь на пол рядом со мной.

Мы переглянулись, ужаснувшись легкости, с которой эти слова слетели у нее с языка. На самом деле мы обе давно об этом догадывались, но молчали – так нам легче удавалось уворачиваться от правды. Сейчас же она вылезла наружу.

– Сильвия… нужно найти выход. Ты… ты должна мне помочь. Я обязана что-нибудь придумать… Ради моей малышки.

Сильвия посмотрела на меня, глубоко вздохнула и проговорила:

– Мне надо это обмозговать.

Я кивнула.


Она заглянула ко мне на следующее утро, когда я штопала дыру на блузке. Сильвия прикрыла за собой дверь, и я увидела в ее глазах страх.

– Две ночи назад у меня был клиент, – зашептала она, усевшись рядом, – он из организации, которая спасает таких, как мы. То есть если мы захотим убраться отсюда, они нам помогут. Как думаешь, это правда? – Она опасливо посмотрела на дверь, боясь, что нас подслушают.

Мы недоверчиво переглянулись. Звучало все это подозрительно.

– Да кому мы нужны? – засомневалась я.

Она пожала плечами.

– Я слышала о таких организациях, но подумала, что это выдумки, – наверняка Мадам специально распускает эти слухи, чтобы посмотреть, как мы поступим. И если решим вдруг сбежать, она прикажет перерезать нам глотки.

Я раздумывала над тем, что рассказала мне Сильвия, и смотрела на спящую у меня под боком Ашу. Через несколько часов ее должны были увести от меня. И я поняла, что готова пойти на риск.

– Что от нас требуется? – спросила я Сильвию.

– Ничего, надо только сказать обо всем этому мужчине. А он организует облаву, и тогда…

– Они нас арестуют? От этого одни неприятности. Нельзя же…

– Да нет же, тсс, ты не дослушала! Облавы проводит его организация. И они увезут нас в укромное место. Так он сказал.

– Ладно. Передай ему, что мы согласны.

– Точно? Можем вляпаться…

Но выхода у меня не оставалось.


За несколько часов до облавы полил дождь: сперва лишь накрапывал, но вскоре превратился в настоящий ливень. Моим клиентом в ту ночь был мужчина, одетый в темно-коричневые брюки и рубаху цвета топленого молока. Он пришел ко мне с работы и рассказал, что трудится официантом в небольшом привокзальном ресторанчике, а на меня решил потратить весь свой месячный заработок, потому что я похожа на его жену, которая осталась в родной деревне. Всю ночь я ждала. Он болтал, кисло дыша мне в лицо, а затем отрывисто стонал у меня над ухом, а я ждала и надеялась, что мою малышку с минуты на минуту освободят.

Облавы я так и не дождалась. Закончив работу и распрощавшись с последним клиентом, я пошла в комнату Сильвии. У нее по-прежнему был мужчина, и я уже собралась было уходить, когда заметила на полу красные пятна. Я вошла в комнату, и девушка на соседней койке закричала:

– Она же с клиентом – куда тебя несет?

Не обращая на нее внимания, я подошла к кровати Сильвии. От увиденного сердце мое сжалось, руки и ноги онемели, и я повалилась на пол. Осыпая меня бранью, девушка подскочила ко мне, но, увидев, что произошло, вытаращила глаза и завопила. Сильвию – милую мою Сильвию – сжимал в объятиях мужчина, из спины которого торчал нож. Мертвые глаза Сильвии были широко распахнуты.

Как я добралась до своей комнаты, не помню. Наверное, кто-то из девушек довел, а еще они, вероятно, напоили меня снотворным. Когда я пришла в себя, полицейские бродили по коридорам и стучались в двери. Мы все выстроились внизу, в общей комнате, как делали по вечерам, когда мужчины выбирали одну из нас себе на ночь. Полицейский строго оглядел нас.

– Я инспектор Правин Годболе, – он взмахнул латхи, – что здесь произошло? Кем является убитая? Известно ли кому-то, откуда она родом?

Он расхаживал перед нами, на миг останавливаясь перед каждой и вглядываясь в наши лица. И каждая качала головой и отводила глаза.

Затем заговорила Мадам:

– Сагиб, я сейчас все расскажу. Этот мужчина влюбился в Сильвию и требовал, чтобы она с ним сбежала. Наверное, Сильвия отказалась, и он не вынес отказа. Он убил ее, а потом наложил на себя руки. Бедняжка Сильвия… она… – Мадам тщетно пыталась выдавить слезу.

Все знали, что это вранье. Убитый был работником соцслужбы и лишь притворялся клиентом. Он хотел спасти нас – и все мы знали правду. Прознав о том, что Сильвия планирует побег, владельцы борделя убили и ее, и этого мужчину. Каждый понимал: это известно даже полицейским.

Инспектор сурово посмотрел на Мадам.

– Мы тут приготовили вам кое-что, – заулыбалась та. Инспектор улыбнулся в ответ, и толстая пачка банкнот перекочевала из ее рук в его.

– Если хотите, чтобы делу не дали ход, этого недостаточно, – сказал он, пряча деньги в бумажник.

– Разумеется! Выбирайте любую! – И Мадам обвела нас рукой.

Застилавшие глаза слезы помешали мне рассмотреть, кого он выбрал. Через несколько дней кровать Сильвии отдали тринадцатилетней девочке, кричавшей по ночам от ужаса. Ей суждено было занять место Сильвии. Все забыли о случившемся и вернулись к своим обязанностям, считая смерть Сильвии лишь очередным поворотом судьбы.

А затем наступило утро, которое, как я надеялась, никогда не наступит. Я несколько часов ждала, когда приведут Ашу, считая круги, описываемые лопастями вентилятора. Когда ждать стало невмоготу, я спустилась вниз. Мадам сидела на веранде со стаканчиком деси дару – крепкого ликера – и дымящейся сигаретой. Я остановилась у нее за спиной и собралась с силами.

– Что вы с ней сделали? – спросила я.

Она повернулась и посмотрела на меня. От сигаретного дыма и спиртного глаза ее покраснели.

– Ч-что вы сделали с моей дочкой? – упрямо повторила я, стараясь не выказывать сжимающего сердце страха.

Она посмотрела на меня, чуть приподняв бровь, рассмеялась и отхлебнула из стакана.

– Подожди пару дней – и ее к тебе приведут. А сейчас иди наверх и работай, – сказала она, подзывая охранников.

Я побежала наверх, в комнату. Конечно, я могла бы настойчивее допытываться, что случилось с дочкой, но в результате меня бы избили охранники. Нельзя – убеждала я себя, – чтобы дочка увидела меня в синяках и ссадинах. Впрочем, дело было в другом. При мысли об этом сердце мое разрывается, но мне просто-напросто не хватило храбрости вынести боль ради собственного ребенка. Поэтому теперь я каждое утро забиралась на стул и высматривала на улице свою малышку. И так надоела своими расспросами, что меня решили отправить в Сонагачи.


У Мадам имелось там несколько борделей, и она решила перевести туда трех женщин постарше, якобы вместо сбежавших. Так сказала Мадам. Конечно, мы прекрасно знали, что значит «сбежать», – скорее всего, бедняжек убили, когда те попытались выбраться оттуда. Как бы то ни было, в каматипурском борделе оказалось вдруг чересчур много тех, кому было уже чуть за тридцать или около того, поэтому Мадам сказала, что пора обновить кровь и набрать девушек помоложе – от этого и выручка вырастет. Отправляли нас на рассвете.

Чики, Сома и я забрались в небольшой фургон, и в нос нам ударило резкое зловоние. Пол в фургоне был заставлен ящиками с рыбой. Сома протиснулась вперед и уселась за ящиками, а мы с Чики расположились у двери, друг напротив друга. Только когда дверцы закрылись, мы осознали, насколько здесь тесно. Ко всему прочему в фургоне было темно, свет проникал лишь через узенькую щель. Чики прижала к носу паллу.

– Не знаешь, это далеко? – спросила она меня.

Я пожала плечами и покосилась на стоявшую рядом корзинку с соленой рыбой. Смрад стоял невыносимый. И эти дохлые рыбины… «Как же, наверное, они рвались обратно в воду, пока не испустили дух…» – подумала я. «Почему рыба плавает? И почему не умеет летать?» – зазвучал у меня в голове голос Аши. Как она любила задавать вопросы! При мысли о том, что теперь она будет так далеко от меня, я не выдержала и заплакала. Мои рыдания утонули в шуме проезжающих мимо машин.


Чики хотела утешить меня, но из-за тесноты не смогла даже встать, поэтому лишь наклонилась и погладила по руке.

– Часов тридцать, – сухо бросила Сома. – Ты спрашивала, сколько туда ехать.

– У нее отняли дочь, – объяснила Чики Соме.

– И что с того? – равнодушно откликнулась та. – У меня тоже когда-то отняли дочь. Наверняка сейчас в каком-нибудь борделе.

Я зарыдала еще громче, и Чики выбранила Сому.

– А что я такого сказала? – вскинулась та. – В борделях так уж заведено. Либо смирись, либо будешь всю жизнь скулить.

Мы совсем забыли, но Сому уже перевозили из Каматипуры в Сонагачи несколько лет назад, а еще раньше у нее отняли семилетнюю дочку.

– Не переживай, – успокоила меня Сома, – со временем ты привыкнешь, что ее нет рядом. И я надеюсь, мы скоро сделаем остановку. Не сидеть же нам всю дорогу в этом фургоне. Они сначала вывезут нас на шоссе, а там пересадят в другой фургон. Не потащат они всю эту рыбу в Калькутту. В прошлый раз меня так же везли. А вы взяли с собой чего-нибудь перекусить?

Мы с Чики лишь переглянулись, и тогда Сома бросила нам плитку шоколада, а Чики ловко ее поймала.

– Мне вчера клиент принес парочку, – в руках у Сомы появилась еще одна шоколадка, – когда отправляешься в такой долгий путь, нужно непременно взять какой-нибудь еды. Ты можешь тут с голоду сдохнуть или коровьими лепешками питаться – им плевать, это я еще в прошлый раз уяснила.


Казалось, будто мы едем уже целый день или даже больше и путешествию нашему нет ни конца ни края. Рев двигателей и гудки машин не смолкали. Первые несколько часов наш фургон подскакивал на ухабах и скрипел, когда водитель притормаживал. Мы с Чики съели по полшоколадки и на пару часов заснули.

Когда дверцы открылись, снаружи по-прежнему светило солнце, и я зажмурилась. День близился к вечеру. Наш водитель, неряшливый мужчина, от которого разило бензином и перегаром, сказал, что мы остановились на заправке возле шоссе. Дорога была забита грузовиками, легковушки норовили их обогнать. Ветер покачивал деревья и кусты по другую сторону шоссе.

– Я свое отработал. – Водитель махнул рукой двум молодым мужчинам.

Они, судя по всему, уже не раз проделывали этот путь. Мужчины приказали нам следовать за ними, и мы прошли в закусочную на обочине – низенькое бетонное строение с кухней на улице. В нескольких ярдах я заметила крохотную крытую лачугу – туалет, куда мы по очереди направились. Чтобы никто из нас не сбежал, один из охранников остался сторожить дверь туалета. Потом они заказали нам еду – роти и картофельное сабжи. Я поглядывала на шоссе, раздумывая, удастся ли мне добежать до него и поймать попутку. Чики и Сома с жадностью поглощали еду, и подобные мысли явно не приходили им в голову. Я напоминала себе, что если останусь в принадлежащем Мадам борделе, то у меня будет больше шансов отыскать Ашу. Возможно, когда-нибудь Мадам сжалится и расскажет, где моя дочка. Лучше уж так, чем лежать мертвой на обочине.

Потом охранники посадили нас в другой фургон. Он оказался пустым. Я залезла внутрь и посмотрела на город, который мы покидали. Похоже, и Чики, и Сома смирились с тем, что нас перевозят в другой город, для меня же в Мумбаи было слишком много воспоминаний – здесь оставались Тара и счастливые пять лет, проведенные рядом с нею. А что еще важнее – где-то здесь моя Аша. Жизни в другом городе и в другом борделе я не представляла.

– Держите. – Один из конвоиров выдал нам по таблетке снотворного. Мы запили их водой, дверцы фургона закрылись, и мы снова двинулись в путь.

Я и не заметила, как заснула, а когда проснулась, фургон по-прежнему трясся по шоссе. Снаружи шумели машины. Чики с Сомой крепко спали и проснулись лишь спустя пару часов.

– Когда же наконец приедем? – спросила Чики. – Мне надо в туалет.

Мы пожали плечами – оставалось только терпеть.

Когда дверцы распахнулись, мы увидели широкую оживленную улицу. Проспав почти всю дорогу, мы добрались до Калькутты. Охранники вытолкали нас наружу и, выстроив гуськом, повели по узенькому, фута четыре шириной, переулку. Где-то вдалеке играла музыка, в воздухе висел запах спиртного, и все вокруг напоминало наш бомбейский район. Тротуары были такими же грязными, как и те, что остались где-то там, далеко. На улицах так же стояли женщины в ожидании клиентов. Некоторые пили чай и болтали. Мужчины топтались в очереди возле лавки, где торговали спиртным. И повсюду, насколько хватало взгляда, бордели, из окон которых на нас глазели женщины. Мне показалось, что этот район больше, чем Каматипура.

Мы остановились возле одного из зданий. Балконы просели, на стенах трещины и потеки.

– Входите, входите. Надеюсь, они вам не очень досаждали, – проговорила миниатюрная женщина, появившаяся на лестнице.

Охранники, перекинувшись с ней парой слов, получили деньги и исчезли. Женщина, которую все здесь называли Тетушкой, отвела нас наверх, в комнату, оказавшуюся просторной и светлой, со свежевыбеленными стенами. У каждой из нас имелась своя кровать – с ширмой, чтобы принимать клиентов. Я выглянула в окно и увидела похожие здания и похожих мужчин. Только женщины были другими. Прежде я и не представляла, что в мире столько женщин, подобных мне.


В начале 2007 года ко мне в Сонагачи приехал Эндрю Колт, тот самый журналист. К тому времени я уже около года не видела Ашу. Эндрю сильно изменился: когда мы познакомились в Мумбаи несколько лет назад, он выглядел молодым, а сейчас его бакенбарды начали седеть. Видимо, Мадам рассказала некоторым девушкам о том, куда мы делись, – пугала, что и их отправит в Сонагачи, – а те проболтались Эндрю, когда тот начал меня разыскивать. В надежде, что он поможет мне, я рассказала ему, как у меня отняли мою Ашу. Когда я о ней заговорила, на глаза у меня невольно навернулись слезы.

– А Арун-сагиб не пытался ее найти? – спросил он.

– Да какое ему дело? Ведь он-то не считал себя ее отцом и никогда не поверил бы, расскажи я ему правду. Для него все мы – лишь способ заработать.

– Но он же любил тебя, разве нет?

– Любил? – Я рассмеялась. – Здесь, в борделе, я кое-что усвоила: любовь имеет столько обличий, что отыскать ее бывает сложно. Она может прятаться между симпатией и ненавистью и меняет окраску в зависимости от твоего желания. Ведь как иначе объяснить шрамы от ножа, которые Арун-сагиб оставил мне вместе с другими подарками?

Эндрю в ужасе смотрел на мои шрамы.

– Ты поможешь мне найти Ашу и Тару? Если я умру, только Тара спасет Ашу.

– Да, да, конечно! – Эндрю шмыгнул носом и взглянул на меня. – Если ты умрешь? Это еще почему?

Я вздохнула.

– Мне кажется, у меня та же болезнь, что была у аммы… Иногда Мадам приглашает к нам докторов, и те сказали, что мне надо принимать таблетки. Их нам приносит одна женщина из соцслужбы. Но я… я не знаю, помогают ли они.

– Жаль, что я живу не здесь, я бы достал тебе лекарства.

– Отыщи Ашу и Тару – больше мне ничего не надо.

– Я постараюсь. – Он кивнул, а потом достал из сумки книгу и протянул ее мне: – Это моя вторая книга. Недавно опубликовали. Первую книгу я написал несколько лет назад, она вышла в 2003 году, и с тех пор я не был в Индии. Та книга – про мумбайские бордели. Продавалась она не сказать чтобы хорошо. Но я все равно решил написать вторую – вот эту – ради тебя и твоих подруг. В ней в основном рассказывается о борделе, где ты жила раньше. А еще о тебе, о Сильвии, Рани, Лине, Чики… Я пересказал ваши истории – особенно подробно твою. Написал про твою амму, и Тару, и Сакубаи, и… Вот, хочу тебе подарить.

Я уже давно не держала в руках книги. Она оказалась тяжелой – возможно, столько весили наши печали. На обложке – темное звездное небо, а под ним – две девочки. Запрокинув головы, они смотрели на звезды, совсем как мы с Тарой.

– Прочти название! – сказал Эндрю.

– «Н-небо… цвета… надежды». – Я посмотрела на него и вспомнила слова аммы. Эндрю принес мне надежду.

– Спасибо тебе! – сказала я.

Глава 29

Тара

Март 2007

Мы с Разой сидели в машине, наблюдая, как очередной бордель охватывает паника, и раздумывая о тех, кто прячется сейчас в темных закоулках. Я занималась этим уже более двух лет, полагаясь на руководство благотворительной организации – им виднее, как поступить, и они больше знают о работе борделей. После той безрассудной вылазки в Каматипуру я поняла, что придется довериться другим. Сидевший на водительском сиденье Раза закурил и выдохнул дым в открытое окно, а я глядела в зеркало заднего вида – суматоха не утихала.

– Вчера Навин приходил, спрашивал, не нужна ли помощь. Рохану, его сыну, уже почти пять, и Навин говорит, что у него стало больше свободного времени, – сказал Раза.

– Вот как, – протянула я.

Полицейские с латхи в руках разгоняли пьянчуг, лавочники торопливо закрывали окна, женщины из соцслужбы успокаивали проституток.

– Он пришел с благими намерениями. По-моему, он хочет с тобой помириться.

– Помириться со мной? – Я уставилась на Разу.


Он лишь пожал плечами.

– Не получится, – отрезала я.

– Все мы совершаем поступки, о которых потом жалеем, – напомнил мне Раза.

Саира вывела из борделя несколько девушек, а ее помощники из соцслужбы, ласково утешая их, помогли им забраться в машину. Я подумала о словах Разы. Прошло несколько месяцев после того, как дядя Анупам во всем признался, но я по-прежнему не могла его простить. Я не понимала, почему Навин утаил от меня правду, и старалась его избегать. В первые месяцы Навин то и дело извинялся, приносил приготовленную Вибной еду и предлагал разделить трапезу, как в былые времена. Но я советовала ему жить своей жизнью и выпроваживала. Будучи соседями, мы часто сталкивались, но я не желала иметь с ним ничего общего. Я даже наслаждалась своей грубостью. В моменты гнева мне хотелось, чтобы дядя Анупам был здоровым и крепким, – тогда я заявила бы на него в полицию, и мне было бы легче от мысли, что он страдает за совершенное преступление. Но дядя Анупам умер, и мне оставалось лишь удивляться безумию, толкнувшему его на такой ужасный поступок. Похоже ли оно на отчаяние, которое охватило меня много лет назад, когда я попросила Салима увезти Мукту? На самом деле, я и сама была ничуть не лучше дяди Анупама.

В зеркало я увидела, что к нам направляется Динеш.


– Мы застряли, – сказал он, постучав в приоткрытое окно, – там одна девочка не хочет выходить.

– А сколько ей?

– Лет пять-шесть, не больше.

– А почему бы просто не вынести ее на руках?

– Это нелегко.

– Почему?

Вместо ответа он махнул рукой, приглашая следовать за ним. Я вылезла из машины и направилась к борделю. Перед дверью я ощутила тошноту, подобную той, что подступила к горлу пару лет назад, когда я попала в бордель впервые. «На этот раз я сильнее», – убеждала я себя. Я уже видела множество девушек, спасенных из этого ада, и научилась утешать их. Но я ошибалась. Войдя внутрь, я словно ступила на зыбучий песок, засасывающий в воронку отчаяния. Пройдя по длинному коридору, я остановилась возле темной комнаты без окон и, как и несколько лет назад, оглядела голые стены и протекающий потолок. В воздухе по-прежнему висел запах пота и курева.

– Сюда, – показал Динеш.

В полной темноте я шагала за светом фонарика в руке Динеша. Возле одной стены толпилось несколько работников соцслужбы, и мне пришлось проталкиваться. Вокруг, словно светлячки, мелькали желтые огни фонариков, замирая в одной точке – там виднелся узкий лаз, похожий на нору какого-то животного. А затем я заметила, что внутри кто-то есть. Две женщины из команды Динеша, лежа на спине возле дыры, уговаривали девочку протянуть им руку, чтобы вытащить ее. Убежище оказалось чересчур тесным, взрослому туда было не пробраться – в лучшем случае удалось бы засунуть внутрь голову. Видимо, девочку затолкали туда силой через узенький лаз, иначе в дыру было не втиснуться.

– Можно мне? – попросила я, и женщины поднялись и отошли.

Я попросила собравшихся выключить фонарики, свет которых пугал девочку, и опустилась на колени, прижавшись щекой к полу поближе к отверстию, чтобы девочка меня услышала. Включив фонарик, я отложила его в сторону, подальше от девочки, но та лишь сильнее съежилась, вжавшись в стену и глядя на меня полными ужаса глазами.

– Привет, – сказала я. – Не бойся, я тебя не обижу.

Я услышала всхлип.

– Я не обижу тебя, – повторила я, и мои слова тягостно повисли в темноте. Работники соцслужбы встревоженно перешептывались. – Ты, наверное, есть хочешь. Любишь шоколад? – спросила я, вытащив из сумки шоколадку.

Я протянула шоколадку, специально посветив на нее фонариком. Девочка настороженно посмотрела на нее, но не шелохнулась.

– Тара, – раздался сзади голос Разы, – мы, наверное, сломаем кусок стены, так будет проще до нее добраться.

– Нет, вы ее совсем перепугаете. Можно я еще попробую?

– Тебя зовут Тара? – вдруг спросила девочка, и настороженность в ее взгляде уступила место любопытству.

– Да, – удивилась я. – Красивое у меня имя? А тебя как зовут?

– Меня зовут Аша! – радостно ответила она.

– Привет, Аша. Давай дружить?

Она немного помолчала, словно обдумывая мое предложение, а потом снова посмотрела на меня и спросила:

– А если я возьму тебя за руку, ты отведешь меня к амме?

Где ее мама, я не имела ни малейшего представления, но ухватилась за эту возможность.

– Да, – соврала я.

Через минуту я уже держала ее за руку, и девочка выбралась наружу. Она прижалась ко мне, я обняла ее и подняла, а она приникла ко мне всем телом с такой доверчивостью, будто всю жизнь провела у меня на руках, обвила мою шею руками, голову положила мне на плечо. Так мы и забрались на заднее сиденье, и Раза повез нас в приют к Динешу.

Когда мы вышли из машины, девочка отказалась покидать меня. Медсестра расцепила ее пальцы и забрала ее у меня, чтобы отнести в медицинский кабинет для осмотра. Девочка завопила с такой отчаянной силой, что даже стены, казалось, задрожали. Она укусила медсестру, вырвалась и, рыдая, бросилась ко мне.

Я отвела ее в медицинский кабинет, а сама дожидалась под дверью. Спустя некоторое время ко мне вышли Динеш и Саира.

– Доктор говорит, у нее шок от того, что ее разлучили с матерью, – сказал Динеш, – и долго держали в темноте. Он прописал ей витамины. Но больше ей никакого вреда не причинили. По-моему, ей полезно будет несколько дней пожить у тебя.

Когда Динеш предложил мне оставить девочку у себя, я оторопела.

– Так ей будет лучше, – добавила Саира, – если все пойдет как надо, перевезем ее сюда. Она пережила сильное потрясение, а с тобой ей спокойно.

– Но… я понятия не имею, как заботиться о ребенке. Я…

– У тебя все получится. Ты уже давно с нами работаешь. – Динеш похлопал меня по спине.

Я беспомощно огляделась и увидела воодушевление в глазах Динеша и Саиры и мольбу – во взгляде девочки.

– Все будет хорошо, – улыбнулся Раза, и его ободряющая улыбка придала мне сил.

– Ладно, – согласилась я и повела девочку к машине Разы.

Девочка заснула на заднем сиденье, Раза сосредоточенно смотрел на дорогу, а я в тишине предавалась размышлениям.

– Наверное, я не справлюсь, – сказала я Разе, когда он остановил машину возле моего дома и вышел проводить нас.

Девочка спала у меня на руках, и я чувствовала, как ее грудь медленно поднимается и опускается.

– Справишься, – сказал Раза, останавливаясь у дверей моей квартиры, – ты уже больше двух лет этим занимаешься.

Я кивнула, приглашая его войти. Девочку я отнесла к себе в комнату и уложила на кровать.

– Все у тебя получится. А если что-нибудь понадобится – звони, – улыбнулся Раза.

Я была благодарна ему за эту улыбку и, когда он возвращался к машине, смотрела на него с балкона. По мере того как он удалялся, его высокая фигура и широкие плечи словно сжимались, а дойдя до машины, он остановился и обернулся, зная, что я наблюдаю за ним. Он стоял и ждал, как всегда ждал меня. Я слабо махнула рукой, он помахал в ответ, сел в машину и уехал. Между припаркованными внизу машинами остался небольшой пятачок, опустевший, как и мое сердце. Раза стал неотъемлемой частью моей жизни, мы не просто занимались благотворительностью, мы ходили вместе в кино, держались за руки и подолгу прогуливались по набережной Марин-драйв. Именно Раза сводил меня на «Сенчури Базар» – единственное место в Бомбее, которого я старательно избегала. «Тебе нужно туда сходить», – настаивал Раза, убеждая меня не бояться воспоминаний. Как оказалось, на базаре появились новые магазины – они выросли там, где когда-то расстались с жизнью люди. Мы прошлись по улице, мимо ресторанов и магазинов, перекусили в «Удипи», разрушенном во время взрыва, но восставшем из руин. На нескольких старых зданиях еще виднелись трещины, и кое-где на месте старых деревьев торчали пни, но, кроме этого, о взрывах ничто не напоминало. Похоронив воспоминания, люди продолжали жить. Мы с Разой сидели на тротуаре перед книжным магазином, где я когда-то обещала Мукте научить ее английскому. Когда я рассказала об этом Разе, он взял мою руку и поцеловал. Мне было очень приятно, настолько, что я сама удивилась. Невероятно, думала я, с Брайаном мне хотелось убежать от воспоминаний, стать другой, непохожей на ту девочку, которая организовала похищение, а с Разой я отдыхала и больше не пыталась убежать от мыслей. Но когда Раза снова поцеловал мне руку, я сказала:

– Чудесно, что у меня есть такой друг, как ты.

Его улыбка угасла, и он выпустил мою ладонь. Мне действительно хотелось думать, будто нам хорошо и так, будто ничего, кроме дружбы, нам не нужно. Но в такие дни, глядя ему вслед, я чувствовала, как в сердце вползает боль, оттого что однажды он может оставить меня. Я вздохнула и, встряхнувшись, вернулась в квартиру.

Поселив в этом доме ребенка, я словно воскресила все воспоминания о Мукте. Той ночью, лежа рядом со спящей Ашей, я глядела в усыпанное звездами небо и вспоминала еще одного ребенка. Запеленатый в белое младенец, которого похоронили во время праздника Дивали, – мы с Муктой тоже дали ему имя Аша. Сохранила ли Мукта в памяти то, что помнила я?


Это были нелегкие дни. Каждый раз, когда я пыталась заговорить с Ашей, она принималась плакать.

– Я хочу к амме. Отведи меня к ней – ты же обещала!

– Ладно, ладно, ты знаешь, где она? – спрашивала я. – Как ее зовут?

– Амма! Я зову ее амма! – кричала она и забивалась в угол.

Она нехотя разрешила мне искупать и переодеть ее. Во время обеда и ужина я ловила ее на том, что она набивает карманы едой и прячет куски под одеждой.

– Если захочешь, можешь поесть в любое время, – говорила я, но она лишь молча смотрела на меня и продолжала рассовывать еду по карманам. Я не препятствовала. Работая в реабилитационном центре, я узнала, что только таким образом можно завоевать их доверие.

На третий день, когда я уговаривала малышку выйти вместе со мной на прогулку, в дверь постучали. На пороге стоял Навин.

– Как поживаешь, Тара?

Ни улыбнуться, ни одарить его ответной любезностью у меня не получилось.

– Наверное, неплохо, – сказала я, развернулась и прошла в комнату, оставив дверь открытой. Навин последовал за мной, а с ним проскользнул и его пятилетний сын. Я и глазом не успела моргнуть, а мальчик уже тянул Ашу за руку прочь из квартиры, играть на улице.

– Не переживай, далеко не убегут, – успокоил меня Навин.

Я безотчетно улыбнулась.

– Я ее полдня уламывала и упрашивала пойти погулять, а Рохан за секунду справился.

– Дети понимают ровесников лучше, чем мы, взрослые, понимаем их.

– Это верно. – Я вспомнила о нашей детской дружбе с Навином, о том, как мы с Муктой без слов чувствовали друг друга.

– Я пришел узнать, как ты, – в его взгляде я заметила тревогу, – у тебя все в порядке? Выглядишь ты не очень.

– Наверное, просто устала, Аша у меня уже несколько дней.

– Знаю, Раза рассказывал, как ты ее спасла. Тара, я хочу, чтоб ты знала – ты очень храбрая.

Я не стала благодарить его за добрые слова и лишь безучастно посмотрела на него. Между нами повисло неловкое молчание.

Навин огляделся:

– Здесь темно.

– Это из-за девочки – я задергиваю шторы, потому что она еще не привыкла к свету. Ее слишком долго держали в темноте.

– Хм… – Навин вздохнул. – Этим девочкам столько приходится переносить! Сколько же подлости надо, чтобы отправить их в такое место. – Навин сам удивился горькой иронии своих слов.

– Чего ты хочешь, Навин? – спросила я, прищурившись.

– Чтобы ты простила. – Он посмотрел мне в глаза.

Простила. Это слово огнем жгло мне горло. Легко сказать!

– Я хочу попросить прощения за все, что натворил папа. Я в ужасе… и мне стыдно. Ты когда-нибудь сможешь меня простить?

И я узнала выражение у него на лице – то же выражение я видела, когда смотрела на себя в зеркало. Ожидание прощения. Проглотив слезы, я прошептала, – нет, скорее, прохрипела:

– Я понимаю, о чем ты, Навин, но простить… я… я не знаю.

– Тара, я был ребенком. Я не знал, как поступить.

– Я тоже была ребенком. – Я отвела взгляд.


Навин покачал головой, вздохнул и развернулся, собравшись уходить. Я посмотрела в окно. Аша с Роханом качались на качелях и смеялись.

– Возможно, однажды – ведь может же и такое быть – ты найдешь в себе силы простить всех. Твоего папу, и моего тоже, и меня, но главное, саму себя. – Он отступил назад и исчез за дверью.

– Может быть, – тихо ответила я, глядя ему в спину.


С тех пор как у меня поселилась Аша, прошло четыре месяца. Мы с Разой сидели на скамейке в парке и наблюдали за Ашей. Та скатилась с горки и помахала нам рукой. Она потихоньку открывалась, хотя даже сейчас порой вдруг пугалась или требовала отвести ее к маме. Но она отлично ладила с другими детьми, и меня это радовало.

– По-моему, – мягко начал Раза, когда я махнула Аше, – пора ее отправить в реабилитационный центр. Ведь ты забрала ее лишь на время, пока она вновь не станет доверять этому миру. Динеш мне каждый день звонит – говорит, что чем дольше девочка у тебя пробудет, тем хуже для нее. Если она к тебе привяжется, то потом ей сложнее будет привыкнуть к людям в приюте.

Он улыбнулся, словно прочел мои мысли. Мне уже казалось, будто Аша всегда была со мной, и я старалась не думать, что мне так скоро нужно будет отправить ее на реабилитацию. Признаться честно, последние несколько дней меня тревожила – даже пугала – тишина, которая вновь воцарится в квартире. Тишина, которая будет напоминать мне о прошлом и изматывать меня. Ко всему прочему, вот уже несколько вечеров подряд, когда я перед сном читала Аше сказки, она хватала меня за руку и не выпускала, как будто боялась, что я ее брошу. Это чувство было мне знакомо.

– Ты слышишь меня? – Голос Разы вырвал меня из размышлений.

– Слышу. Не уверена, что ее сейчас нужно переводить в реабилитационный центр.

– Тара, речь не о тебе, а о девочке.

– Знаю, а зовут эту девочку Аша. – Я повысила голос, и двое малышей на самокатах притормозили и уставились на меня.

Раза поднялся и расправил рубашку, явно расстроенный моими словами.

– По-моему, нам пора, – сказал он.

Я знала, что он прав. Возможно, Аше и впрямь лучше было бы у Динеша и Саиры, ведь они знали, как правильно обходиться с нею, и в их приюте она могла подружиться с другими детьми, пережившими похожие несчастья. Я позвала Ашу, и мы пошли по парку, все втроем держась за руки. Разе я сказала, что он прав и что пора переводить ее в приют.


По пути к Динешу я обдумывала поступок, который собиралась совершить. Я смотрела, как Аша на заднем сиденье облизывает рожок мороженого, и не понимала, отчего так переживаю.

Увидев нас, Динеш захлопал в ладоши.

– Ашу привезла? И правильно! Знаешь, мы ведь ее вовремя спасли. Еще пара лет – и они продали бы ее в другой бордель. Да и вообще кто знает, что с ней сталось бы.

В кабинет вошла Саира.

– Говорят, ты нам Ашу привезла? – спросила она. – Да-да, так оно лучше будет. Я уже давно об этом твержу. Мы-то хотели оставить ее у тебя всего на пару недель, потому что ты ей так понравилась. Но если оставить ее на более долгий срок, она слишком привяжется к тебе.

Я вздохнула. Привязалась не только Аша. О себе я могла сказать то же самое.

– Смотри, – Саира показала в окно, – у нее уже новые друзья появились.

Я смотрела, как Аша играет во дворе с другими девочками, и знала, что поступаю правильно. Здесь, с ровесницами, ей будет лучше. Она быстрее освоится, привыкнет и поймет, что многие девочки ее возраста хотят найти маму.

Вечер я провела вместе с девочками – мы играли в бадминтон на площадке, а потом Динеш заказал из ресторана еду, мы уселись на траве и поужинали все вместе. Я вдыхала запахи еды и наблюдала, как Аша ест в компании других девочек, громко, по-детски, болтая с ними. Себе самой я казалась предательницей, и я не знала, как ей все объяснить. Раза понимающе сжал мне руку. После ужина мы с Разой поднялись и принялись прощаться со всеми. Аша тоже вскочила и замахала рукой, предполагая, что поедет вместе со мной. Час настал – я должна была сказать Аше, что покидаю ее. Преисполненная ужаса, я наклонилась к ней:

– Аша, тебе придется остаться здесь. Я ненадолго уеду, но скоро вернусь. Здесь тебе будет хорошо. Видишь, у тебя тут уже куча друзей. Можешь остаться с ними.

Ее глаза широко распахнулись, наполнились слезами, личико сморщилось, и Аша забормотала:

– Нет-нет-нет.

Она сжала мне руку, и в груди у меня закололо. Значит, вот что чувствует мать, впервые отправляя дочку в школу?

Динеш потянул ее в сторону, но Аша упиралась – она отмахивалась и норовила пнуть Динеша ногой.

– Мне нельзя без тебя! Нельзя тебя отпускать! – надрывалась она. Другие девочки со страхом наблюдали за происходящим, и Саира попросила их уйти в дом.

– Пойдем. Чем дольше мы тут будем стоять, тем хуже, – сказал Раза, обняв меня за плечи.

Я развернулась, чтобы выйти за ворота. Я буквально ощущала запах повисшей в воздухе печали, совсем как в нашей кладовке много лет назад. Детские рыдания пронзали ночную тишину, небо было усеяно звездами, как в ту ночь много лет назад, когда маленькая девочка оплакивала свою маму.

Динеш еще не скрылся в доме, и я повернулась к нему.

– Пожалуйста, можно она останется у меня еще на одну ночь? Я привезу ее завтра утром.

Пристально посмотрев на меня, он вздохнул. Аша все заходилась в рыданиях. Наконец Динеш расстроенно покачал головой и отпустил девочку.

– На одну ночь, не больше, – предупредил он.

Я кивнула. Аша тут же умолкла и крепко ухватила меня за руку. Сидя в такси и глядя на уснувшую девочку, я чувствовала, что нашла ответ, который так долго искала, и все встало на свои места. В ней мне чудилось что-то родное, будто мы познакомились много раньше, чем на самом деле.


На следующее утро мы с Ашей гуляли в парке. Спустя всего пару часов она должна была стать одной из приютских девочек, живущих надеждой, что когда-нибудь мамы отыщут их. Люди вокруг бегали трусцой по дорожкам или выгуливали собак. Я посмотрела на площадку, где играла Аша, и перевела взгляд на скачущих по ветвям птиц.

– Ты грустная, – Аша забросила игру и теперь стояла рядом со мной. Подошла она совсем незаметно. Облокотилась на скамейку. – Амма тоже была очень грустная, – сказала она, ковыряя носком землю. Потом посмотрела на небо, перевела взгляд на меня. – Не надо было смотреть, да?

– На что смотреть?

– На то, что они с ней делали… – она сглотнула и принялась теребить край юбки, – всякие плохие вещи… Они думали, я сплю, мне давали таблетку для сна, но я ее выкидывала и притворялась, будто сплю. И тогда… тогда приходили мужчины. Думаешь, это из-за меня амма была грустная?

– Нет, ты тут ни при чем. – Я обняла ее.

Она шмыгнула носом и вытерла покатившуюся по щеке слезу. Так откровенно она разговаривала со мной впервые.

– Потом они забрали меня и заперли в темной комнате с другими детьми. И сейчас амма опять из-за меня грустит, ведь я далеко.


Я крепко обнимала Ашу, она тихо плакала, и от нее пахло сладкими манго, которые я дала ей на завтрак. В деревьях шумел ветер.

– Знаешь, амма говорила, что когда шумит ветер, это значит, она обо мне думает. И сейчас я ее слышу. А ты? – спросила Аша.

Я внимательно посмотрела на нее. Много лет назад те же слова я слышала от Мукты!

– Амма сказала, ты будешь ее искать. И еще научишь меня читать – ее же ты научила, только давно.

– Да! – Я еще крепче прижала ее к себе, одновременно смеясь и плача. – Я научу тебя, как научила и ее.


Увидев мое сияющее лицо, Динеш сперва растерялся.

– Я ее не оставлю. Она моя племянница! – заявила я и пересказала все, что услышала от Аши.

Во мне вновь загорелась надежда, пробудилась мечта отыскать Мукту.

– Это все хорошо, и тем не менее я не могу отпустить ее, пока не получу официальных доказательств, что она твоя племянница. Ведь ты даже не знаешь, сестры ли вы с Муктой. Поэтому без официального удочерения, которое возможно лишь в том случае, если Ашу признают сиротой…

– Динеш, ты серьезно? Ты только оглядись – когда я впервые сюда приехала, каждый рассказывал мне, сколько вокруг детей, которые никому не нужны. Заявлений о пропаже не существует, и документов тоже. За взятку любой чиновник когда угодно выдаст фальшивое удостоверение личности. Я работаю с вами уже почти три года. По-твоему, я не смогу о ней позаботиться? А правила – разве мы всегда их соблюдаем? Мы оба знаем, что порой приходится пожертвовать законом во имя добра.

Динеш вздохнул и покачал головой.

– Слушай, – я ослабила напор, – пусть она останется со мной. Разве мало вокруг бездомных детей? А я тем временем подготовлю документы для удочерения. Ведь на первое время ты же доверил ее мне?

Динеш посмотрел в окно и перевел взгляд на меня.

– Ладно, – согласился он, – но ее придется признать сиротой и подготовить все документы для удочерения. Оформить все официально. А я посмотрю, чем смогу помочь.

– Спасибо! – от радости я едва не прыгала.

Глава 30

Тара

Октябрь 2007

С момента нашего разговора с Динешем прошло три месяца. Я оформила документы для удочерения Аши. Процесс оказался долгим и трудоемким, но меня окрыляла надежда. Пока обращение рассматривалось, Аша оставалась в приюте, но время от времени Динеш разрешал мне забирать ее домой.

– Обычно я этого не приветствую, – говорил он каждый раз, отпуская Ашу со мной.

Я знала, что это может вызвать недовольство со стороны чиновников, да и процесс удочерения мог затянуться, однако желание побыть рядом с Ашей побеждало все страхи. Помогал мне и Раза – чтобы ускорить процедуру, он задействовал все свои связи.

Когда он позвонил мне и сказал, что хочет обсудить кое-что важное, я попросила его приехать, решив, что он узнал что-то о моем заявлении. Дожидаясь его тем пасмурным летним утром, я вспоминала, как мчалась к Разе, чтобы сообщить ему невероятную новость. Это было всего четыре месяца назад!

– Аша – моя племянница! – воскликнула я, наслаждаясь этими словами. – Она рассказала мне о том, что знала только Мукта. Я поговорила с Динешем, и он обещал помочь мне с удочерением.


Раза взглянул на мое счастливое лицо, и на секунду его собственное лицо тоже озарила радость, но затем он посерьезнел.

– Ты такая счастливая. Вот и хорошо. Теперь тебе осталось лишь отыскать Мукту – и можешь возвращаться в Америку.

– Почему это? Зачем мне возвращаться в Америку?

Он ушел от ответа, сменив тему, но боль, прозвучавшая в его голосе, не давала мне покоя.

Сейчас, когда Раза постучался в дверь моей квартиры, мне вдруг захотелось, чтобы он попросил меня не покидать его.

– Привет, – сказала я, открыв дверь.

Раза ворвался внутрь, даже не ответив на приветствие.

– Сегодня с Динешем связался один журналист, Эндрю Колт, – тяжело дыша, заговорил он, – он сказал, что работал над книгой и для этого беседовал с разными проститутками. И он…

– Что?

– Он написал об этом. – Раза взмахнул какой-то книгой. – Он и с Муктой тоже встречался! Только в книге ее называют Конфеткой. И если это действительно Мукта, то, по его словам, ее перевезли в Калькутту, в район Сонагачи.

Еще один ложный след? Или на этот раз я все-таки найду Мукту? От волнения у меня перехватило дух. Раза сунул книгу мне в руки. «Небо цвета надежды», – было написано на синей обложке.

– Сонагачи – такой же район терпимости, как Каматипура, только в Калькутте, – объяснил Раза.

– В Калькутте… – словно зачарованная повторила я.

– Присядь. – Раза подвел меня к дивану. – Ни Динеш, ни его сотрудники с нами поехать не смогут, – Раза опустился на колени перед диваном, – они работают только в Мумбаи. Но в Калькутте тоже есть благотворительная организация, и они нам помогут. Я поеду с тобой. А Ашу оставим ненадолго в приюте. Что скажешь?

– Нет, пусть лучше поживет у Навина – она сдружилась с Роханом, – сказала я. – Только…

– Что?

– Это Мукта… Наверное… А если нет? Может, какая-то другая девушка узнала историю Мукты и рассказала этому журналисту? Или вдруг мы уже опоздали? Что, если…

– Тара! Слишком много «если». Как бы то ни было, рискнуть сто́ит.


Когда я уже собрала сумки, Раза вдруг выяснил, что вместе со мной отправиться не сможет. Он извинился, сказав, что ему срочно нужно закончить работу, но заверил, что приедет через пару дней. Мне же хотелось приехать заранее и встретиться с Эндрю Колтом, журналистом, беседовавшим с Муктой. Эндрю бывал в Сонагачи, и сперва мне надо было увидеть его. Если он подтвердит, что это Мукта, то мы подготовим в Калькутте облаву, а к тому времени и Раза приедет. Он сказал, что в Калькутте у него есть знакомый, который будет меня сопровождать.


Билетов на самолет не было, и я решила поехать поездом. На вокзале я зашла в вагон и подошла к окну, на перроне стоял Раза.

– Знаю, ты боишься, что это не Мукта, что в Калькутте ты лишь впустую потратишь время и это остановит поиски в Бомбее, но поверь мне, мы здесь проведем облавы, как и планировали. Динеш будет держать нас в курсе. Так что не переживай, ладно? – сказал Раза.

– Ладно. Ты прав. Сдается мне, я снова охочусь за призраками. Но я уже столько лет разыскиваю ее – не знаю, что мне и думать.

– Я понимаю, – кивнул Раза.

– Так что ты собираешься делать тут без меня? – поддразнила я его, пытаясь сменить тему.

Раза отвел взгляд и сглотнул, пальцы теребили мобильник.

– Тара, мы так и будем все время притворяться, что мы лишь добрые друзья? Разве нас не связывает нечто большее? Я не хотел спрашивать тебя об этом сейчас, собирался подождать… может, пока ты не найдешь Мукту, но думаю, что откладывать бесполезно.

Этого я не ожидала. Наши взгляды встретились, словно говоря на языке, которого я всегда боялась.

– Я… я не знаю.

Я видела надежду в его глазах и опасалась, что слова, которые я собиралась сказать, вдребезги разобьют ее. Набрав побольше воздуха, я на одном дыхании выпалила то, что так долго держала в себе:

– Раза, я всегда теряю тех, кого люблю. Я уже потеряла всех, одного за другим.


Я сказала правду. Он удивился не меньше моего, но его взгляд был полон любви.

– Тара, – мягко проговорил он, – это не закономерность.

– Это закономерность. Ты вдумайся. На мне словно лежит проклятье! – Я делано засмеялась, но мне хотелось плакать.

– Значит, ты боишься меня потерять? – Эта мысль явно обрадовала его. – Но как ты узнаешь, так ли это, если даже шанса мне не дашь?

Раздался свисток, и поезд тронулся.

– Подумай об этом, пожалуйста, – беззвучно сказал Раза и улыбнулся.

Я пыталась поспать, но слова его все не шли из головы. Я все же забылась сном, разбудил меня вой ветра за окном. В первый миг я испугалась, не обнаружив рядом мирно посапывающую Ашу, но тут же вспомнила: я еду в Калькутту, Аша осталась с Навином. Навин был в восторге от того, что Аша с Роханом так подружились. Следом вспомнился разговор с Разой, его последние слова. Мы так и будем все время притворяться, что мы лишь добрые друзья? Разве нас не связывает нечто большее? Я вздохнула. Он прав. Последние два года я лгала самой себе. Если бы не мое отчаяние, не бремя вины, я бы давно призналась себе, сколь сильно он мне нравится. Но и сейчас казалось, что впустить в себя любовь – неправильно. Я посмотрела на проносившееся за окном небо. Когда зазвонил мобильный, я снова думала о Мукте.

– Привет, – сказала я.

– Тара! – раздался в трубке взволнованный голос Разы. – Я еще раз поговорил с Эндрю. Он точно знает, откуда родом эта девушка, Конфетка. Когда она беседовала с Эндрю, то сказала, что родилась в Ганипуре, а ее мать была проституткой при храме. Тара, это не совпадение. Это Мукта.

Я оцепенела. Пару лет назад мне показали одну проститутку – как же ее звали? Она шепталась с клиентом и смотрела на меня, а глаза у нее были зеленые. Ее имя совершенно вылетело у меня из головы, а лицо почему-то запомнилось, и я часто жалела, что не смогла поговорить с ней. Ее мне показала Сильвия, другая проститутка того борделя.

– Тара, ты слышишь меня? Мои знакомые планируют провести в этом борделе облаву завтра вечером. Ждать мы не хотим. Возможно, нам повезет – Мукту никуда не перевели и она по-прежнему там. Ты слышишь? – Его голос звенел от нетерпения.

– Да! – выдавила я. – Буду ждать встречи с твоим знакомым.

Все это казалось мне нереальным, невероятным. Я больше трех лет искала ее. Так неужели наконец нашла?


Вокзал Ховра был самым оживленным из всех, что я видела в своей жизни. Выйдя из поезда, я словно погрузилась в разогретый котел, где запах пота смешивался с рыбным зловонием. Ромеш уже махал рукой. Друг Разы, он участвовал вместе с нами в одной облаве в Мумбаи. Тогда он разыскивал двенадцатилетнюю девочку-проститутку, перевезенную в этот бордель из Калькутты. Благотворительные организации стараются помогать друг другу: если человека, которого они собираются спасти, перевозят в другой город, просят о помощи местных коллег. И сейчас пришла очередь Ромеша нам помочь.

– Добро пожаловать в Калькутту! В первый раз здесь?

Я кивнула.

– Давай помогу с вещами. Раза сказал, что ты ищешь эту девушку. Мы сегодня встречались с Эндрю, и он рассказал, где именно живет Мукта. Мы постараемся вытащить ее оттуда, но действовать придется быстро.

Он забросил мои вещи в машину и попросил сесть на заднее сиденье.

– Раза сказал, поскольку мы уже нашли девушку, то он постарается приехать побыстрее. Так что он сейчас в самолете, летит в Калькутту.

На улицах было полно народу, совсем как в Бомбее. Вездесущий запах гниющего мусора, оголтело сигналят машины. До Сонагачи, района, как две капли воды похожего на Каматипуру, мы добрались довольно быстро. Стоявшие на улицах женщины старались привлечь внимание мужчин.

Разу мы встретили возле борделя, о котором говорил Эндрю.

– Я пойду внутрь, – сказала я Ромешу.

– Тара, пойми – женщины, подобные Мукте, много лет не знали иной жизни. Ей понадобится время, чтобы привыкнуть к свободе. Возможно, она тебя узнает, а может, и нет. Я просто хочу, чтобы ты помнила об этом.

– Ромеш, ты меня не остановишь. Я хочу зайти туда.

– Ладно. Но сначала надо дождаться сигнала от полицейских. И тогда ты сможешь присоединиться к моим людям. – Он вздохнул и, качая головой, пошел к своей машине.

Мы с Разой тоже ждали в машине. Полицейские уже зашли в бордель и сейчас выводили оттуда мужчин и сажали их в джип.

– А Эндрю точно знает, что Мукта здесь? – спросила я, глядя на ветхое здание.

– Да, он так сказал. По его словам, она не хотела покидать это место, потому что владельцы борделя держат взаперти ее дочь. Обязательно скажи ей, что Аша у тебя. И тогда она точно захочет стать свободной. Когда вы будете вместе… ты… ты вернешься в Америку? Там живется лучше, я знаю.

Я смотрела на него, но он старался не встречаться со мной глазами.

– Раза, – мягко проговорила я, – я не хочу возвращаться в Америку. – Я говорила медленно и вдумчиво. – Я останусь здесь, с тобой. – Я взяла его за руку. Он так и не посмотрел на меня, но крепко сжал мою ладонь.


В окошко стукнули, это был Ромеш.

– Пошли, – скомандовал он, и мы направились к борделю.

– Ты можешь сделать тест ДНК и узнать, точно ли она твоя сестра, – сказал Раза, когда мы шли по темным коридорам.

– Мне все равно.

– Но иначе ты никогда не узнаешь…

– Мне это и не нужно… Когда я прочла папино письмо – последнее его письмо ко мне, – я поняла, что это неважно. Они с дядей Анупамом зациклились на том, чья же она дочь, и забыли, что она в первую очередь была ребенком. И я не хочу совершать той же ошибки. Бывают узы сильнее кровных.

– Так что ты скажешь ей, когда найдешь ее?

– Что она моя сестра. И всегда ею была.

И я знала, что час настал, что это эпицентр, вокруг которого много лет закручивался ураган моей жизни. Я так ждала этой минуты – минуты, когда подойду к Мукте и заберу ее домой.

Глава 31

Мукта

Октябрь 2007

Началась суматоха – из-за двери доносились шарканье ног и приглушенные голоса. Мужчине, который был у меня в тот момент, не потребовалось ничего объяснять – он и так прекрасно понял, что происходит. Вскочив, он быстро натянул брюки. В тусклом свете лампы я заметила в его глазах стыд. Схватив остальную одежду, он прижал ее к голой груди и, держа в другой руке ботинки, выскочил в коридор.

– Ты чего сидишь? Прячемся! – удивилась одна из девушек, заглянув ко мне в комнату.

Я покачала головой и печально улыбнулась.

Она поняла, что я задумала, и уговаривать меня не стала, а развернулась и скрылась на лестнице. Я встала, плотнее запахнула блузку, одернула юбку и затянула завязки, а потом села в ожидании полицейских. Теперь такие облавы были обычным делом. Каждый раз, врываясь в бордель, полицейские, словно только что узнав о нашем существовании, стараются нас выманить. Но они никого не находят. Мы отлично умеем прятаться в укромных закутках, проникаем в самые незаметные трещины. Время от времени, когда полицейские все-таки кого-то хватают, то загоняют в фургоны и держат одну ночь взаперти, а на следующий день, заставив владельцев борделей раскошелиться, позволяют нам вернуться к работе.

Задержанных проституток выпускают, только если владелец борделя согласен внести за них залог, – по сравнению с выручкой, которую мы им делаем, это совсем немного. Однако залог прибавляется к нашему долгу, поэтому надежнее затаиться и переждать в каком-нибудь тайном убежище. Я неоднократно это проделывала, идя на все, чтобы меня не схватили во время облав.

Но на этот раз я решила дождаться полицию, чтобы узнать что-нибудь о моей дочке. Во мне крепла какая-то удивительная сила. Я устала, и пусть меня изобьют, пусть лишат пищи и воды или даже убьют – мне было все равно. Уже давно я держала язык за зубами, но сейчас мне хотелось знать, где моя Аша. Я привела ее в этот отвратительный мир и должна сделать ради нее хоть самую малость.

Я поднялась и выглянула в окно. Привычная суета снаружи стихла, жизнь замерла. Некоторые лавочники опустили ставни, другие оставили наполовину открытыми и поспешили спрятаться, пока полиция не добралась до них. Слонявшиеся по улице мужчины сбежали, словно боясь еще больше подмочить свою репутацию. Женщины, обычно заманивающие таких мужчин в бордель, уже сидели в полицейском фургоне, с мольбой глядя сквозь решетку наружу и уповая на чью-нибудь помощь.

– С тобой все в порядке?

Я обернулась. Голос был женский, ласковый и спокойный, но я никого не увидела. Я-то ждала полицейских – ждала, когда меня схватят за шею, вытолкают на улицу и затащат в фургон.

– С тобой все в порядке? – снова спросила она.

Одинокая лампочка потухла, и мы оказались в темноте. Женщина зажгла фонарик, но светила в пол. Ее силуэт двинулся ко мне. За ее спиной появился мужчина.

– Меня зовут Ромеш. Мы здесь, чтобы тебе помочь, – сказал он. Их лиц я разглядеть не могла.

– Ладно… хорошо, – послушно согласилась я.

– Мы заберем тебя отсюда, – сказала женщина, и я направилась за ними.

Я вдруг осознала, что за всю свою жизнь никогда не задавалась вопросом, куда меня ведут. Как и сейчас не спросила. Светлый кружок от фонарика на полу напомнил мне о светлячках, в детстве выводивших меня из леса. Кружок полз по ступенькам проржавевшей за годы лестницы, выхватывая из темноты засохшие струпья потрескавшейся краски. Затем мы прошли по вечно темным коридорам. Женщина подвела меня к двери, и желудок вдруг сжался в комок – мне показалось, будто я оставляю позади все, оставляю жизнь, которой жила столько лет.

Дверь открылась, и лучи дюжины фонариков, рассеяв темноту вокруг, ослепили нас.

– Погасите фонарики! – крикнули откуда-то издали.

Один за другим фонарики погасли, и я поняла, что сегодня полнолуние. Облака расступились, и луна светила прямо на меня. Я опустила глаза. Открытое пространство вокруг, внезапный прохладный ветерок, дующий мне в лицо, – все это настолько ошеломило меня, что дыхание перехватило. Я развернулась и рванулась было назад, но женщина держала меня за руку.

– Ты не понимаешь – мне надо вернуться, – сказала я ей, – я… я не могу…

– Не бойся, мы о тебе позаботимся, – прошептала она, положив руки мне на плечи. Мои слезы, похожие на утреннюю росу, капали ей на руки.


У нее была такая ласковая улыбка. Кого же она мне напоминала?

– Пойдем, – сказала женщина.

Сросшиеся брови, круглое лицо, а говоря, она будто буравила меня глазами. Она была похожа на… мемсагиб… на Тару. Вот только откуда бы той тут взяться? Я отбросила эту мысль, сказав себе, что происходящее совсем сбило меня с толку и я утратила способность мыслить трезво. Женщина оглянулась, и я вдруг поняла, что неотрывно смотрю на нее. Я отвела взгляд. А когда вновь посмотрела, в глазах у нее блестели слезы.

– Мукта? – прошептала она.

Этим именем меня уже очень давно никто не называл. Я смотрела на ее лицо и ждала, что она скажет еще что-нибудь. Своего имени она не назвала. Да и не требовалось. Я его знала. Я знала, но слова покинули меня. Я всхлипнула, а она улыбнулась сквозь слезы и обхватила меня руками. Я словно перенеслась в прошлое, когда ее прикосновения и ее доброта излечили мою боль.

– Я так долго тебя искала!

Вокруг все стихло, окружающие не сводили с нас глаз. Потом я высвободилась из ее объятий.

– Мне нужно возвращаться. Я не могу пойти с тобой. – Голос задрожал, и я всхлипнула. – У них моя дочь. Я должна ее найти.

– Знаю, – прошептала она, заправив мне за ухо прядь волос. – Аша у меня.

Я думала, что ослышалась.

– Аша… Мне нужно ее найти, – повторила я.

– Мукта, мы ее нашли. – Она сжала мне плечи и взглянула прямо в глаза. – Она у меня!

Я смотрела на нее и знала, что это правда. Перед глазами все поплыло, я словно была не в состоянии вместить столько счастья. Будто бы счастье было не для меня. Я опустилась на колени, а она присела рядом.

Мне столько вопросов хотелось задать, столько ответов услышать, но вместо этого я лишь изумленно глазела на нее. Чтобы заслужить это, я, наверное, совершила что-то очень хорошее.

– Мукта, Мукта! – Тара встряхнула меня. – Пора идти. Ты же хочешь снова увидеть Ашу?

– Да, да! Как она? Хорошо ест? Перед тем как они забрали ее у меня, она отказывалась от еды…

– Да, не волнуйся. Мы отвезем тебя к ней. – Она улыбнулась и снова обняла меня.


Казалось, до Мумбаи мы летели целую вечность. Тара всю дорогу болтала о Разе, бывшем уличном бандите, который как-то давно поймал ее на улице и задал трепку – и о том, как он помогал ей меня искать. Тара сказала, что из-за работы ему пришлось остаться в Калькутте. Я спросила, вспоминает ли меня Аша.

– Постоянно вспоминает! То и дело!


Я так долго ждала встречи с дочкой, что сейчас меня не пугали даже проплывающие мимо облака. И у меня совершенно выскочило из головы, что я всегда мечтала полетать на самолете. С тех самых пор, как Арун-сагиб рассказывал о своих путешествиях, мне тоже хотелось взлететь повыше над землей. Но сейчас все это не производило на меня никакого впечатления. От аэропорта до дома было недалеко, однако я совершенно извелась – мне не терпелось увидеть Ашу, и я боялась, что на ее долю выпали ужасные испытания.


Квартира совсем не изменилась. В коридорах здесь до сих пор звучало эхо песен, которые мы когда-то пели, и я вновь почувствовала себя десятилетней девочкой. Сколько же воды утекло с тех времен! В углах этого дома прятались отголоски нашего смеха, на кухне в нос ударил запах прошлого, а дерево за окном призналось, что совсем заждалось меня. Я посмотрела на Тару – та остановилась в дверях, с интересом наблюдая за мной.

– Долго? – спросила я.

– Что?

– Долго ты меня разыскивала?

– Три года.

– Выходит, ты не замужем? – удивилась я.

Она покачала головой и улыбнулась.

– Но чуть было не вышла.

Усталость волной набежала на ее лицо, и оно потемнело, как темнеет от набегающей на него воды песок. Похоже, она научилась прятать страдание внутри, но от меня оно не укрылось – за столько лет я видела боль и похуже. Искать меня, вникать в жизнь проституток – не такой судьбы я желала для нее. Ведь я жила этой жизнью прежде всего потому, что таково было мое предназначение.

– А я представляла, что у тебя семья, дети и вообще, что ты счастливее меня, – сказала я, теребя край сари.

– А я сейчас счастлива. – Она улыбнулась и, взяв меня за руку, подвела к шкафу, откуда достала стопку отглаженной одежды. – Вообще-то, – сказала она, протянув мне одежду, – у нас будет море времени, чтобы об этом поговорить. А сейчас не хочешь переодеться? Навин повел Ашу с Роханом в парк, но они скоро вернутся. У Навина есть сын, Рохан, и Аша очень привязалась к нему. Они так сдружились – совсем как мы с Навином в детстве. Да ты сама увидишь!

Вскоре до меня донесся смех моей крошки. Я выглянула из квартиры и увидела ее. В новой одежде, она держала за руку маленького мальчика, и дети с упоением болтали. Заметив меня, она остановилась и замерла, а потом отпустила руку мальчика и бросилась по коридору ко мне.

– Амма! – пронзительно закричала она. Я наклонилась и протянула руки. От нее пахло ветром, свежим и живым, и я вновь ощутила ее влажное дыхание на моей шее. За долгие месяцы оно успело превратиться в зыбкое воспоминание.

– Они меня больше не заберут? – Ее губы дрожали.

– Нет, нет… – засмеялась я сквозь слезы и крепче обняла ее.


Аша заснула, а мы с Тарой разговаривали, прямо как в детстве, словно никогда не разлучались. Мы сидели на полу со стаканами горячего чая в руках, а за окном шумел город.

– Помнишь, я как-то сочинила стихотворение? – спросила я.

– Это когда я тебя высмеяла? Да, – ответила она и запела под аккомпанемент сверчков:

И в бурю, в дождь

Меня ты ведешь.

Дорогой крутой

Я иду за тобой.

И пусть на пути у нас

Горы и реки,

Мы вместе навеки.

– Когда ты это поешь, звучит немного странно. – Я хихикнула.

– Ты же сама это сочинила!

Я расхохоталась, а следом засмеялась и она.

– Когда меня запирали в темной тесной каморке, я столько раз тебя вспоминала! Я всегда знала – это ты придешь меня освободить.

Она наклонилась и погладила меня по руке.

– Я так долго тебя искала! Мне так хотелось снова держать тебя за руку… Я как будто сплю сейчас… Ты словно… словно…

– Привидение? – спросила я.

Мы снова рассмеялись, тотчас же забыв о невзгодах, но на глазах у Тары вдруг блеснули слезы.

– Той ночью мне надо было закричать, разбудить папу и соседей – остановить того человека, похитителя. Мне следовало… – Она осеклась.

– Тсс, – сказала я, – я же видела, как ты перепугалась. Я видела твое лицо, когда он схватил меня. Ты и не могла ничего сделать. И если бы отважилась, он мог ударить тебя или даже забрать с собой. К тому же ты была совсем ребенком…

– Но ведь и ты тоже! Ты этого не заслужила…

Больше она ничего не сказала и только шмыгала носом. Мы немного помолчали.

– А ты говоришь как-то иначе, – нарушила я молчание. – Как иностранцы, которые у меня бывали. Мне рассказывали, что ты какое-то время жила за границей.

– Да, в Америке. – Она вытерла слезы. – Папа увез меня после того, как ааи погибла, а тебя…

– Да, мне Эндрю рассказывал. Тебе там нравилось?

Она на секунду задумалась.

– И да и нет.

Тара рассказала, как после переезда в Америку страдал ее папа, как сперва даже друзья казались ей чужими.

– Тогда я начала читать книги и убедилась, что ты была права.

– В смысле?

– Книги лучше, чем мир, в котором мы живем.

Вспомнив об этом, я улыбнулась. Как давно я не брала в руки книгу и не обсуждала ее с Тарой.

– Может, я возьму для тебя что-нибудь в библиотеке? – предложила Тара.

– Давай, только не сейчас. Так что там с замужеством? Ты так и не встретила никого подходящего?

– Ты прямо как моя подруга Элиза – той тоже не терпится меня сосватать.

– Хм-м. Можно же за тебя помечтать, если уж мне не суждено. Мне так хотелось для тебя счастья.

Она отмахнулась, но глаза ее все еще влажно блестели. Тара рассказала мне о жизни за границей, про Элизу, с которой они сдружились, о том, как она познакомилась с Брайаном и как сагиб наложил на себя руки. Рассказывая о папе, она плакала, и я вспомнила, что она всегда была очень привязана к нему.

– Почему ты вдруг решила меня разыскать? – спросила я.

– Сначала тебя искал папа, а потом я нашла у него в столе документы.

– Зачем искал?

Она вздохнула и посмотрела в окно.

– Мы – и я, и папа – вообще много чего натворили.

– Почему? Для меня вы сделали намного больше, чем кто бы то ни было.

Тара пристально посмотрела на меня.

– Я должна тебе кое-что рассказать, но не сейчас. Оставим это на потом. Теперь тебе, наверное, пора отдохнуть.

О моей жизни она не расспрашивала, видимо догадываясь, что воспоминания у меня чересчур горькие, однако я рассказала ей о Сандживе, о Сильвии, такой отзывчивой и всегда готовой помочь, о том, как родилась Аша, и эти счастливые воспоминания приглушили печаль.

– А помнишь, – проговорила она, – наши обещания, что всегда будем вместе, даже если я выйду замуж и уеду?

– Да, и планировалось, что к настоящему моменту у тебя будет двое детей, не меньше, – напомнила я ей. Тара тихо рассмеялась, и я надеялась, что плакать она больше не станет.

Мне хотелось верить, что жизнь, в которую я вернулась, не развеется, словно дым.


Спустя две недели после моего возвращения в этот мир зазвонил телефон. Я протирала пыль в библиотеке и как раз листала какую-то книгу, когда на пороге появилась Тара.

– Помнишь, мы с тобой ходили в больницу на медосмотр? Доктор хочет обсудить с нами результаты анализов.

По дороге в больницу Тара почти не разговаривала. Сидя в такси, она сжимала и разжимала кулаки и нервно улыбалась мне. Меня тянуло рассказать ей о моем диагнозе – я знала, что меня мучает та же болезнь, от которой страдала моя мама, но не желала расстраивать Тару. Я ехала в больницу, храня диагноз в тайне. Приехав, мы сели на скамью перед кабинетом доктора, и я сказала Таре, что не верю своему счастью. Чем я заслужила все это? Ведь мне выпал шанс начать новую жизнь. В этот момент из кабинета вышел доктор. Он отвел Тару в сторону и что-то сказал ей. Ее лицо исказила боль – так на небо перед бурей набегают тучи. Тара обессиленно привалилась к стене, словно ее тело вдруг потяжелело.

Врач пригласил меня в кабинет и предложил присесть.

– У вас часто поднимается температура? Не жалуетесь ли вы на аппетит? – спросил врач, усевшись на стул рядом со мной.

– Да, бывает, меня несколько дней подряд лихорадит и есть не хочется. Я… я знаю, что больна. Мне говорили, – ответила я доктору, но смотрела при этом на Тару.

– Вам известно, что вы ВИЧ-инфицированы? – спросил врач.

Я кивнула.

– Несколько лет назад мне сказал об этом доктор в больнице. А одна женщина из соцслужбы доставала мне лекарства.

– Сейчас появилось очень много подделок. Вы помните, как называлось то лекаство, которое вы принимали? – поинтересовался он.

Я покачала головой:

– Они не говорили. Мне просто давали таблетки, а я их принимала.

– Буду с вами откровенен, против ВИЧ-инфекции лекарства не существует. Однако определенные препараты позволяют продлить жизнь и улучшить самочувствие. Пока болезнь не прогрессирует, однако вынужден вас предупредить – она может развиваться. Конечная стадия инфекции называется СПИД, и в этом случае… – Врач не договорил, и я почувствовала, что этими невысказанными словами он вынес мне приговор.

– Так что происходит, если заболеваешь СПИДом? – спросила я, переводя взгляд с доктора на Тару, опустившуюся рядом со мной на колени.

– Не волнуйся, – прошептала мне Тара, – мы все сделаем, чтобы остановить болезнь. Правда, доктор?

Врач неохотно кивнул, после чего выписал рецепт и выдал мне инструкцию, в которой рассказывалось, как мне следует вести себя. Из больницы мы с Тарой вышли молча, словно наше упрямое молчание было залогом лучших времен.

Глава 32

Мукта

Январь 2008

После того как доктор сообщил о моей болезни, прошло три месяца. Меня мучили мигрени и приступы кашля, отчего Тара вскакивала посреди ночи и бросалась ко мне. Каждый раз я заверяла ее, что все в порядке, и убеждала вернуться в постель. Самочувствие мое и правда улучшилось. Лихорадки больше не было, и нос не закладывало, но нас неотступно терзал страх – в любой момент я могла заболеть СПИДом и умереть. Мечта в такие минуты казалась фантазией, нежной бабочкой, которая вспархивает и улетает, едва к ней притрагиваешься. Временами я просыпалась заполночь и смотрела на спящую у меня под боком Ашу. Я гладила ее по голове, проводила пальцем по носу и глазам, надеясь навсегда сохранить воспоминания об этом. При хорошем раскладе я еще могла увидеть, как она вырастет, пойдет в школу, найдет достойную работу, выйдет замуж и родит детей. Я мечтала о том, как, сидя в свадебном пандале[67], осыплю ее на счастье зернами риса. Был у меня и повод порадоваться: Аша тоже сдала анализы, и, к своему величайшему облегчению, я узнала, что не заразила ее. Сама мысль об этом окрыляла меня, я готова была взлететь от радости и не сомневалась, что с Ашей не случится ничего плохого и мы всегда будем рядом.

– Давай сходим вот к этому врачу, – Тара сунула мне очередной буклет, – это настоящее светило, он…

– Хватит с меня докторов, ну пожалуйста! – заупрямилась я. Тара удивленно посмотрела на меня. – За последние три месяца мы столько врачей обошли, столько в очередях просидели – и все ради того, чтобы они повторили то же, что сказал первый. Ведь вчерашний доктор говорил, что мое состояние стабилизировалось и я смогу прожить еще много лет. Может, я еще увижу, как вырастет Аша. А большего мне и не надо. Зачем надеяться на что-то еще?..

Тара отшвырнула буклет и, как рассерженный ребенок, выскочила из квартиры, так что слова мои повисли в воздухе. Я весь день ее ждала, но вернулась Тара лишь поздно вечером. Я как раз готовила ей постель и заметила ее, когда она стояла на пороге спальни. Я разглаживала складки на простыне и ждала, когда Тара заговорит.

– Сколько раз я тебе говорила – не надо этого делать. Не взваливай на себя все эти заботы, как раньше. Ты готовишь, прибираешься, таскаешь сумки с овощами. Тебе это вредно! – она скрестила руки на груди.

– Нет-нет, еще как полезно, – улыбнулась я. – Что бы ты там ни говорила, Тара, я из плохой семьи и живу здесь незаслуженно. Но твой папа привел меня в этот дом, и моя помощь – это самое меньшее, чем я могу отплатить. – Я выпрямилась и, глядя на Тару, принялась складывать покрывало.

Ее взгляд был мрачным, она словно не решалась признаться мне в чем-то.

– Мне надо рассказать тебе кое-что.

Я молча смотрела на нее.

– Папа – он родом из той же деревни, что и ты. Я недавно туда ездила. И выяснилось… – ее глаза испугали меня, – выяснилось, что он сын заминдара.

Губы у меня задрожали, и перед глазами замелькали воспоминания того вечера, когда мы с аммой сидели под баньяном. А потом наступило утро, и я бежала за машиной, в которой сидел мой отец.

– Что ж, рассказывать так рассказывать. – Она сильнее сжала руки. – Он… у него был роман с твоей мамой. И есть вероятность, что… что… – Замолчав, она сглотнула и продолжала: – Что ты моя единокровная сестра. – Ее голос перешел в хрип.

Прикрыв глаза, я чувствовала, как ее слова обжигают мне горло, ладони у меня вспотели, и я прижала к себе покрывало. На миг мне показалось, что все звуки умерли. Я ничего не слышала, даже собственных мыслей, лишь неровное дыхание, разбивающееся об удары сердца. Она не сводила с меня полных тревоги глаз, словно отведи она взгляд – и я рассыплюсь.

– Ты… ты уверена? – спросила я. Слова прозвучали так опасливо, будто боялись сами себя.

Она едва заметно пожала плечами, и теперь ее глаза смотрели виновато и беспомощно.

– Папа точно не знал, так ли это… Но я… мы с тобой можем это выяснить – если хочешь, можно сделать анализ ДНК, но…

– Но что?

– Разве это важно? Ты ведь все равно моя сестра и всегда ею была.


Я посмотрела ей в глаза, потом опустила голову и разжала пальцы. Покрывало упало на пол, а я перешагнула через него и закрылась в кладовке. Наскакивая одна на другую, в голове мельтешили мысли. Ночь была тихой и безоблачной, и звезды словно стремились утешить меня. Но сейчас даже они не приносили мне радости. Перед глазами стояло преисполненное ожиданий лицо аммы. Сколько же лет она ждала его? Я вспоминала, как иду по деревне, надеясь, что однажды папа приедет и заставит замолчать тех, кто нападал на нас. Возможно, сагиб и правда был моим отцом. Иначе зачем ему было привозить в город такую, как я? И почему он обходился со мной с такой теплотой? Я воскресила воспоминания, в которых отца заменяла зыбкая, размытая фигура, и представила на ее месте папу Тары. И я отчетливо разглядела: это он, чуть замешкавшись, уселся в машину и торопливо оглянулся, будто жалея, что покидает меня. Впрочем, настоящее это воспоминание или плод моего воображения, я не знала. Однако я вновь задавалась забытым на много лет вопросом: мог ли он изменить мою участь, подарить мне лучшую жизнь? Признай он меня своей дочерью – и я пошла бы в школу, научилась читать и писать, как другие дети. Может, тогда я повстречала бы настоящую любовь? И эта смертельная болезнь наверняка обошла бы меня стороной. Голова гудела от мыслей, по щекам катились слезы боли и злости. Я опустилась на пол и, прежде чем меня накрыло сном, успела подумать, что ждала от этой жизни слишком многого.


Я открыла глаза и окунулась в тепло утреннего солнца. Рядом со мной крепко спала Тара. Я смотрела на бьющий в окно солнечный свет и раздумывала о том, как ночь вынашивает в своей темной утробе день, чтобы затем явить его миру. Наверное, мучившая меня боль мешала мне увидеть все таким, каким оно было. Я наблюдала за Тарой, и она тоже открыла глаза, потянулась и внимательно посмотрела на меня, словно ожидая моего решения.

– Я ждала всю жизнь… ждала, что какой-то мужчина признает меня своей дочерью. Мне так хотелось купаться в любви, в отцовской любви! Но на самом деле сагиб, твой отец, сделал для меня больше, чем кто бы то ни было. Он увез меня из деревни, дал мне детство, и я провела его рядом с тобой – а ведь иначе я бы никогда тебя не встретила. И после того, как меня похитили, твой отец тратил время на мои поиски.

Я перевела дыхание. Тара села и серьезно слушала меня.

– Я хочу запомнить его как моего отца, и неважно, был ли он им на самом деле. Мне хочется помнить все хорошее, что со мной случилось, и обойтись безо всяких анализов и тестов.

Тара обняла меня, и я крепко прижала ее к себе.

– Ты можешь свозить меня кое-куда?.. Есть одно место, где я всегда мечтала побывать.

Ее губы задрожали.

– Куда? В Ганипур? На родину папы?


На миг я вновь перенеслась в Ганипур, мою родную деревню, в дом с протекающей крышей, где мои надежды срослись с рассказами об отце. Я улыбнулась.

– Что? Почему ты улыбаешься? – спросила Тара, пристально вглядываясь в мое лицо.

– Нет, ничего. Просто вспомнила о деревне.

– Значит, ты хочешь съездить в другое место? Куда же?

– Амма говорила, что, когда мой отец к нам вернется, она отправится в Варанаси – искупаться в Ганге и смыть все грехи. Может, я и свои грехи там смою.

– Мукта, за тобою нет грехов. Что бы ни произошло – ты в этом не виновата.

– Пожалуйста, – прошептала я, – мне так хочется съездить туда! Ведь папа-то ко мне вернулся, верно?

Тара сглотнула слезы и закивала.


Раза помог нам подготовиться к поездке и привез билеты прямо на вокзал. О Разе я слышала только от Тары – она с таким восхищением отзывалась о нем, хотя в детстве он здорово напугал нас. Впрочем, теперь я отлично понимала причину ее восхищения.

– Ждите здесь, – скомандовала Тара. Поставив рядом со мной чемодан, она развернулась и направилась к Разе.

– Куда она? – встревоженно спросила Аша.

– Она сейчас вернется, – заверила я дочку.

Подойдя к Таре, Раза заулыбался и прошептал ей что-то, и Тара с улыбкой сказала что-то в ответ. Их глаза говорили сами за себя, а его рука коснулась ее пальцев. Именно о такой близости я всегда мечтала для нее. Намного сильнее я удивилась, когда, заметив Разу, Аша просияла и побежала к нему. Подбросив ее в воздух, Раза совсем по-отцовски спросил, понравился ли Аше подарок, который он принес ей в прошлый раз.

– Они прямо сроднились, – сказала, вернувшись ко мне, Тара.

Я по-прежнему смотрела на Разу с Ашей – как раз такую картинку видела я в мечтах об отце. Раза улыбнулся мне, но ничего не сказал и вновь посмотрел на Тару.

– Ну что ж, веди себя хорошо, – наставляла Тара Ашу, – а мы скоро вернемся.

Мы сели в поезд, и я выглянула в окно, высматривая Ашу. Поезд набирал скорость, она махала мне, и я засомневалась, не зря ли мы оставили ее. Было решено, что она несколько дней поживет у Навина – так они с Роханом вдоволь наиграются, а Раза будет часто навещать ее. Аша боялась опять остаться одна, но в конце концов согласилась пожить у друзей.

– Не переживай, все с ней будет хорошо. И Раза всегда рядом, – успокоила меня Тара. Она словно прочла мои мысли. Ее глаза вспыхнули при одном упоминании его имени, и я улыбнулась.

– А ведь он тебе нравится, – поддразнила я ее.

Тара искоса взглянула на меня, и ее щеки и нос порозовели. Она пожала плечами и отмахнулась.

– Что же ты мне раньше не сказала? – не отставала я.

Она вздохнула, но, судя по всему, обрадовалась.

– Он предложил мне выйти за него замуж. Но ответа я еще не дала.

– Почему? Тебе что-то мешает? Лучше сразу расскажи ему о своих чувствах, иначе он решит, что ты собираешься обратно в Америку, – подначивала я.

Тара насупилась.

– Ты тоже этого боишься?

Немного помолчав, я спросила:

– Так ты не оставишь нас с Ашей и не вернешься в Америку?

– Нет. Я хочу работать вместе с Динешем и Саирой. Хочу помогать девушкам в приюте. Но больше всего хочу остаться с тобой и с Ашей. Я всегда буду помогать тебе, обещаю. Куда бы ни привела нас твоя болезнь, я буду рядом. Не волнуйся!

Чувства переполняли меня, и ответить я была не в силах. Тара обняла меня. Мы помолчали, глядя, как густой туман за окном поднимается вверх, следом за теплым ветром.

– А ты… – нарушила я тишину.

– Я – что?

– Ты выйдешь за него замуж?

Она рассмеялась.

– Когда-нибудь – непременно, – мягко проговорила она. Поезд медленно проезжал мимо гхатов[68].


На вокзале Варанаси толпился народ – в этом крохотном местечке паломники и истово верующие надеялись обрести спасение, окунувшись в воды Ганга. По лабиринту улочек колесили велорикши, то и дело сигналя пешеходам. На шумной улице возле магазинчиков, где продавались цветы и предметы для пуджи, толпились паломники. Коровы и козы топтались в кучах мусора под звон храмовых колокольчиков. Вскоре улочки стали совсем узкими, мы отпустили рикшу и пошли пешком, стараясь не угодить в сточную канаву или кучу коровьего навоза и не наступить на спящую собаку.

– Фу! – Тара прижала к носу платок. – Нелегка дорога к Богу. – Она засмеялась, но мне было невесело.

– Это скорбь, – сказала я.

– Как это?

– Люди привозят в это священное место свою боль и смывают ее, но потом она испаряется вместе с водой и поднимается в воздух. Мне кажется, так пахнет скорбь. Ее запах такой тяжелый, что не выветривается.

Тара приобняла меня за плечи:

– А ты совершенно не изменилась, да?

– Я всегда старалась увидеть красоту в мелочах, в людях и природе, ведь больше я ничего не умею. И эта способность помогла мне выжить. Разве это плохо?

– Нет, – она покачала головой, – конечно, нет.


Мы немного отдохнули в гостинице и к вечеру отправились к гхатам. Повсюду на берегу этой священной реки были люди – купались, брились и стирали одежду. Мы добрались до гхата на лодке, причалили, поднялись по ступенькам и уселись, любуясь куполами близлежащих храмов. На поверхности воды покачивались украшенные бархатцами масляные светильники.

– Я должна признаться тебе… тогда… много лет назад… я совершила кое-что ужасное, – заговорила Тара. Я ждала продолжения. – Мне казалось, что у нас столько времени. Что я еще успею тебе обо всем рассказать, но… – Она осеклась.

– Если тебе сложно, не рассказывай, – предложила я.

– Нет, я должна… – Она сглотнула и посмотрела вдаль, на горизонт. – Это… это я во всем виновата. Мне хотелось, чтобы ты исчезла. После смерти ааи в голове у меня помутилось, мысли путались. Да я вообще не соображала. Я пошла к Салиму… и попросила его тебя забрать. Сможешь ли ты когда-нибудь меня простить? – Пытаясь скрыть слезы, она отвернулась.

Я вздохнула. У меня уже давно не осталось сомнений, что моя судьба была предопределена еще при моем рождении.

– Значит, это он меня похитил? – спросила я.

– Нет-нет… Это был…

– Тара, я не хочу этого знать. Лучше мне обо всем забыть, – перебила я. – Если это сделал не тот, кого ты подозревала, то разве можно обвинять тебя? Почему ты просишь меня о прощении? Виновато мое прошлое. Мадам все равно до меня добралась бы – она выложила за меня немало денег и не позволила бы мне ускользнуть. Ко всему прочему, я родилась в подобном месте и туда же вернулась. Я помню, что когда мне нужна была помощь, ты всегда держала меня за руку, ты показала мне мир фантазий, о котором я прежде и не слыхала, и впустила меня в свою жизнь. Ты помогала мне, подарила свою дружбу и детство, сохранившееся в воспоминаниях. У подобных мне девочек – рожденных в таких местах – этого не бывает, и я благодарна тебе. Правда.

Она недоверчиво взглянула на меня.

– Не знаю, смогу ли я когда-нибудь простить себя. Думаю, эту вину мне ничем не загладить. Твоя жизнь могла сложиться совершенно иначе.

– В моей жизни было множество событий, которые могли бы изменить ее ход. – В голове замелькали воспоминания. – И некоторые люди действительно были способны ее изменить, но спасать меня пришла только ты. Многие поколения женщин в нашей семье были проститутками, и если бы ты не вмешалась, не разорвала этот круг и не спасла жизнь моей Аше, то она повторила бы мою судьбу. А все эти приютские девочки и женщины, которым ты помогаешь, – разве ты не видишь, сколько делаешь добра? Поэтому не казни себя, такой я тебя видеть не желаю. – Я погладила ее по мокрой от слез щеке.

Она криво усмехнулась и вытерла рукавом слезы.

– Кое-кто все же спас тебя – аджи, моя… наша бабушка. Это она уговорила папу увезти тебя из деревни. Я ездила к ней, и она рассказала, что желала для тебя лучшей участи, – сказала Тара.

– Так вот кто это был! Та добрая женщина, которая спасла меня после гибели аммы.

– Наверное, я приглашу ее к нам в гости в Бомбей. Она будет счастлива увидеться с тобой.

Я улыбнулась и представила, что было бы со мной, не отправь меня эта добрая женщина в Бомбей вместе с сагибом. Я бы никогда не встретила Тару, не познакомилась с сагибом, не знала бы детства. Благодарность моя была безграничной.

Мы немного помолчали.

– Хочешь развеять папин прах? – предложила Тара.

– Это должна сделать ты.

Мы спустились к самой воде. Удивительно, но в моих последних воспоминаниях о человеке, в котором я всю жизнь так нуждалась, об отце, которого я искала, – в моих последних воспоминаниях о нем я вижу пепел. Тара открыла урну с прахом, ветер подхватил его и разметал по сторонам. Сколько же я ждала, когда отец погладит меня по голове! Когда он прикоснется к моей щеке! А сейчас все, что у меня осталось от него, – это пепел. Круживший в воздухе, опускавшийся на воду. Я смотрела на свет, разливающийся по этой священной реке, и передо мной словно вспыхивали картинки из моей жизни. Все оставшиеся позади дни – когда я впервые увидела Мадам, когда Сакубаи, недолго думая, продала меня, когда на глазах у меня погибла амма и когда я поняла, что моему отцу я не нужна, – все они, я знала, скоро превратятся в блеклые картинки. А вот этот миг я постараюсь сберечь: его дочь навсегда прощается с ним. В тот момент я не сомневалась, что даже если мне отпущен срок меньше обещанного врачами, то Тара позаботится об Аше. Я лишь теперь поняла, что жизнь не всегда ткет свое полотно так, как хочется нам. Порой узор выходит совсем иным, нежели тот, что мы задумывали вначале, и сейчас мне достаточно было просто смотреть на то, что я оставляла позади.


Солнце садилось, и небо словно пылало. Амма была права. Небо над такими, как я, вновь станет ясным. Я знала это. И я чувствовала вкус надежды.

– Надо дождаться, когда стемнеет, – сказала Тара, показав на небо, – тогда на небе ты снова увидишь папу. Он превратится в звезду и будет светить нам оттуда, – повторила она мои же собственные слова, в которые мне так хотелось поверить когда-то. – Ты мне не веришь, а ведь так оно и есть! – прошептала она, вспомнив, как однажды я сказала ей то же самое. – Надо только хорошенько присмотреться. Те, кого мы любим, остаются с нами навсегда.

Засмеявшись, я обняла ее за плечи и смотрела, как небо окрашивается цветом надежды.

От автора

Деревня Ганипур – место вымышленное. Насколько мне известно, на границе штатов Махараштра и Карнатака деревни с таким названием не существует. Однако в этом регионе есть другие деревни, где поддерживаются традиции девадаси, а совсем юных девочек принуждают заниматься проституцией. Традиция храмовой проституции особенно распространена среди представителей низших классов общества.

Персонажи в этом повествовании вымышлены, однако идеей романа я обязана своему знакомству с дочерью служанки, работавшей в моей семье в Мумбаи, где я родилась и выросла. С Шакунтатой – девочкой с ясными карими глазами и волосами до плеч – мы познакомились, когда ей было десять лет. Чаще всего она сидела в углу гостиной и старательно прятала взгляд. Это она отчасти вдохновила меня на создание образа Мукты.

Если вас заинтересовала история создания романа или вы хотите узнать, как помочь девушкам, подобным Мукте, загляните на мой сайт www.amitatrasi.com.

Я благодарю вас за то, что вы прочли мою книгу и были рядом с Тарой и Муктой. Если роман вам понравился, расскажите об этом и позвольте другим читателям тоже совершить это путешествие.

Амита Траси,27 февраля 2015 года

Об авторе

Амита Траси родилась и выросла в Мумбаи. Она получила степень магистра бизнес-администрирования в сфере управления кадрами и в течение семи лет работала в различных международных организациях. В настоящее время живет в Хьюстоне (штат Техас, США) с мужем и двумя кошками. Это ее дебютный роман. Вы узнаете о ней больше, посетив ее сайт www.amitatrasi.com.

Сноски

1

Мать (маратхи). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Блюдо из риса.

3

Пряное карри с чечевицей.

4

Сладкие клецки из творога.

5

Сироп со льдом, который продают в Мумбаи уличные торговцы.

6

Сладкий чай с молоком и специями (кардамон, имбирь, корица, перец, гвоздика).

7

Мама (хинди).

8

Ренука Йелламма – Великая Матерь, очень почитаемая в индуизме богиня.

9

Утвержденные в правах земельные собственники в Индии после колонизации Индии Великобританией.

10

Храмовая проститутка.

11

Одна из высших каст индийского общества. Исторически брахманы были жрецами и монахами.

12

Часть сари, на которой расположен самый насыщенный узор, край одной стороны полотна, свисающий с левого плеча женщины.

13

Струнный музыкальный инструмент, используемый в классической индийской музыкальной традиции.

14

Верховный Владыка, в индуизме Бог, обладающий телом; часто синоним бога Шивы.

15

Церемония «Первая ритуальная ночь».

16

Религиозный обряд в индуизме, во время которого образу божества преподносят благовония, цветы или пищу.

17

«Вечно счастливые», еще одно название храмовых проституток.

18

Приветствие.

19

Завязки на одежде.

20

Овощи в кляре из нутовой муки.

21

Точка, которую наносят красной краской на лоб.

22

Характер, горячность (хинди).

23

Жареные пирожки с пряной начинкой.

24

Древняя, популярная и поныне командная игра, своего рода сочетание пятнашек и регби (но без мяча).

25

Тропическое дерево, произрастающее в Индостане.

26

Мелодии, используемые в индийской классической музыке.

27

Бамбуковая палка с металлическим наконечником.

28

Традиционная рубаха без пояса, доходящая до колен.

29

Чатни – индийские соусы, роти – индийский хлеб, лепешки.

30

Жареные лепешки с овощной начинкой.

31

Крепкий дешевый алкогольный напиток.

32

Вегетарианское карри.

33

Врач, практикующий Аюрведу, традиционную индийскую медицину.

34

Традиционное мужское одеяние в виде полосы ткани, которую обертывают вокруг бедер, а затем один конец ткани пропускают между ног.

35

Жевательная смесь из табака и листьев бетеля, легкий стимулирующий наркотик.

36

Орнамент, который наносят на пол цветным порошком.

37

Дословно «глаза Рудры», дерево с большими листьями, считающееся священным. Светлая, почти белая древесина очень крепкая, предметы, сделанные из нее, несут ритуальный смысл.

38

Широкий сосуд, обычно медный, своего рода большая пиала на ножке.

39

Форма приветствия.

40

Ожерелье, связывающее проститутку с храмом.

41

Священный знак, который наносится на лоб.

42

Я приду забрать тебя (искаж. англ.).

43

Десерт, представляющий собой нити из теста, жаренные во фритюре и политые сахарным сиропом.

44

Индийские лепешки.

45

Сухая лепешка.

46

Делоникс королевский, или огненное дерево, цветущее ярко-оранжевыми цветами.

47

Листья бетельной пальмы.

48

Индийские сигареты.

49

Обращение к высшему божеству.

50

Традиционная одежда, характерная для стран Южной Азии, состоящая из брюк и рубахи. Сальвар-камиз могут носить как женщины, так и мужчины.

51

Красная полоса на проборе в прическе.

52

Шарики из чечевичной муки, жаренные во фритюре и политые йогуртом.

53

Очищенное топленое масло.

54

Браслет, надевающийся на щиколотку и соединенный цепочкой с надетым на палец ноги кольцом.

55

Дерзкий, невоздержанный в высказываниях.

56

Малкин, или мемсагиб – обращение к хозяйке дома, используемое слугами.

57

Бабушка (маратхи).

58

На хинди «Санджив» означает «дающий жизнь».

59

Уважительное обращение к мужчине, когда его называют только по имени.

60

Чужеземец.

61

Пяти-семиэтажное здание с общим двором, длинными коридорами и комнатами площадью шесть метров.

62

Евнух.

63

Негодяй.

64

Главный индуистский праздник, который отмечается в конце октября – начале ноября. Праздник символизирует победу добра над злом, в честь которой повсюду зажигаются фонарики.

65

Традиционные индийские лепешки из дрожжевого теста.

66

Милостивый (хинди).

67

Свадебный навес, под которым сидят родственники невесты.

68

Каменное ступенчатое сооружение, служащее для ритуального омовения индуистов и/или как место кремации.


home | my bookshelf | | Небо цвета надежды |     цвет текста