Book: Светлый путь в никуда



Светлый путь в никуда

Татьяна Степанова

Светлый путь в никуда

Избушка – зимовье во мраке лесном:

Замшелая крыша, свет солнца и тени.

И котик сказал: «Братцы, мяу, наш дом!

Нашли, что не ждали. Такое везенье!

Все вместе так славно,

так дружно мы здесь заживем!»

Клавдия Первомайская.Детская пьеса «Зимовье зверей» Действие 1.

Глава 1

Оттепель

Внуково. 2 июня 1964 г.


Соловей в кустах белой сирени пел так, что они невольно остановились, заслушались.

– Как в сказке Андерсена, Клавдия Кузьминична.

– Андерсен – выдумщик, Фирочка. Соловей призывает самку для продолжения рода. Это естественный отбор. Ему дела нет ни до сказок, ни до смерти, ни до нас с вами. Фирочка, а вы эмоциональны и чувствительны, да?

– Я не знаю, Клавдия Кузьминична. Да нет. Просто чудо как поет соловушка.

Две женщины – зрелая и юная – неторопливо шли по освещенной дачной улице мимо заборов из штакетника, за которыми в пышных садах либо в девственном сосновом лесу скрывались большие дачи. Теплый погожий июньский день сменился столь же теплым ясным вечером. На дачах текла своя особая вечерняя жизнь, присущая лишь этому месту, этому удивительному, окутанному легендами дачному поселку.

Звуки джаза… Откуда-то издалека, со стороны «Московского писателя». Причем джаз – настоящий, играет у кого-то на огромной веранде, полной гостей.

Песня из новомодного транзисторного приемника «Легко на сердце от песни веселой»…

Смех… Развеселый пьяный гомон: «Дорогому юбиляру – лауреату! Гип-гип, ура!»

А с участка напротив – гром семейного скандала: «Ты обращаешься со мной как с домработницей! Я не буду этого терпеть! И постоянно третируешь мою маму! Звони в гараж, вызови мне машину! Мещанин и деспот! Я уезжаю, ухожу от тебя! Я актриса Московского Художественного театра, а ты – ничтожество!»

И снова – звуки джаза…

«Моя Марусечка, моя ты душенька»…

Двадцатипятилетняя Фирочка – Эсфирь Кленова оглянулась через плечо на путь, который они проделали от своей дачи: аккуратная, освещенная фонарями аллея. Вот он, этот самый «Светлый путь». Поэтому поселок так и назвали когда-то – «Светлый путь». А впереди знаменитая «канава» – узкая речушка, заросшая осокой, и деревянный горбатый мостик – граница, разделяющая поселки «Светлый путь» и «Московский писатель».

Эсфирь восторженно созерцала и канаву, и мостик, и пышные кусты персидской сирени с их волшебным ароматом, и свою спутницу и работодательницу Клавдию Первомайскую – знаменитую детскую писательницу, чьи стихи про пионеров она знала наизусть со школы, как и все дети Советской страны.

Клавдии Первомайской исполнилось сорок пять, и она была на восьмом месяце беременности. Грузная брюнетка, во время беременности она чудовищно прибавила в весе и сейчас медленно брела, точнее, плыла по «светлому пути» дачной аллеи, придерживая руками складки муаровой персидской шали на огромном выпуклом животе, обтянутом домашним платьем. Ноги ее во время беременности отекли и распухли. И она еле втискивала их в разношенные дачные туфли, у которых отрезали задники. Но лицо ее было прекрасным – возможно, некрасивым по жизни, лишенным шарма, но прекрасным, излучающим особый свет, как лица всех беременных женщин на последних сроках. И Эсфирь восхищалась ею.

Она работала у Первомайской всего лишь два месяца. Та взяла ее к себе вместо прежнего литературного секретаря, о котором – молодом выпускнике Литинститута – ходили лукавые и злые сплетни. И Эсфирь все это время чувствовала себя так, словно она сама оказалась в сказке, удивительном мире.

На деревянном мосту они снова остановились. Клавдии Первомайской потребовался отдых. Она зорко всматривалась в даль освещенной дачной улицы.

– Побежал, побежал, побежал, побежал. Ишь ты, – указала подбородком на мужчину, выскочившего из калитки, словно чертик из табакерки. – В магазин до закрытия хочет успеть. Водки гостям не хватило. Кто это? Из Малого театра, что ли? Вроде нет. Корифей… Корифеи наши, Фирочка, пьют, как буденновские кони.

Мужичок скрылся за углом.

– Я Ильинского видела в магазине вчера, – восторженно пискнула Эсфирь, – в ковбойке! В кедах! Вермишель покупал и вино грузинское. Я… я чуть в обморок не упала. Мне девчонки не поверят. Мы «Карнавальную ночь» смотрели семь раз в кино!

– А, эта фильма… Говорят, с нее все и началось. Это самое – как сейчас окрестили «оттепель». – Клавдия Первомайская усмехнулась: – Вся эта вакханалия.

Звуки живого джаза с дальнего участка…

– Это у Дунаевских играют? – спросила юная Эсфирь.

– Это? «Лимончики»? Нет… Исаак… Дуня жил ближе к Абадурово. Там теперь тихо стало, как в могиле. Да и раньше, перед его смертью, тоже все затихло. Он сильно переживал. Слышали ту историю?

– Дикие слухи ходят, Клавдия Кузьминична.

– И все вранье. Как и про меня… Это, Фира, у Ленчика играют.

– У Ленчика? Вы имеете в виду…

– Утесова. Дает жару. Никогда не унывает. Сходите как-нибудь днем, посмотрите на его дачу через забор. Напишете потом в конце жизни мемуары. Как люди умели устраиваться даже при Сталине. А меня еще упрекают. Эта старуха из Комарово – она тут, говорят, заявила – мол, «пишут плохие книги и строят большие дачи». Это она про меня. В мой огород камешек.

Интеллигентная умница Эсфирь при упоминании «Комарова» поняла, что Первомайская говорит об Анне Ахматовой. И таким едким тоном.

– Фира, я надеюсь, что вы будете у меня работать долго. Очень бы этого хотелось. Так вот. Вам обо мне расскажут много всего очень плохого. Сейчас время такое. Оттепель… Вседозволенность… Клевету поощряют… Клевету, поклеп на некогда заслуженных людей. То письмо, что опубликовали, которое я Сталину написала… Читали статью?

– Читала, Клавдия Кузьминична. Но я…

– Нет, ничего пока не говорите. И хорошо, что признались. Значит, вы в курсе, какое ко мне теперь отношение. И в самиздате еще не раз прочтете. Разные там мемуары, воспоминания про «большой террор» и про меня. А мне тогда было восемнадцать лет. Когда вы родились, Фирочка, я сидела в «Крестах». И я потеряла своего первенца там, – Первомайская руками обхватила свой необъятный живот. – Нет, нет, снова ничего не говорите. Слушайте. Я когда-нибудь расскажу вам всю правду. Как оно все было на самом деле тогда со мной. Когда мы лучше узнаем друг друга. И я поверю в вас.

– Клавдия Кузьминична, я… Я всегда… не сомневайтесь!

– Соловей-то все поет. Ишь, разбойник, – Первомайская двинулась по «светлому пути» дачной аллеи в «Московский писатель», ведя за собой ошеломленную Эсфирь. – И джаз утесовский ему не помеха. Мне бы тогда эту птичку-певунью, когда я смерть вот как вас видела. Нет, не прилетел ко мне соловушка. Это все лживые сказки, Фирочка. Добро редко побеждает зло. А вы, девочка, наверное, здесь у нас на больших дачах себя как в кино чувствуете?

– Да, Клавдия Кузьминична! Я поверить не могу, что все эти люди… Артисты, писатели…

– Босоножки какие у вас миленькие. Синенькие. Импортные?

– Чешские. С подругами четыре часа в ГУМе в «Обувь» стояли.

– Надо вас приодеть.

В этот момент на перекрестке дачной аллеи остановилась «Волга» – такси. Из него вышла худенькая невысокая женщина в прекрасно сшитом, явно заграничном костюме из твида, с изящной сумочкой в тон светлых туфель. Пожилая, но такая вся из себя…

Эсфирь снова восторженно ахнула и, забыв о приличиях, толкнула Первомайскую локтем.

– Это же сама… Я сплю?!

По дачной улице от них удалялась Любовь Орлова. Она видела Первомайскую, но не кивнула ей, не поздоровалась – напротив, как-то суетливо и быстро отвернулась. И даже хотела вроде как снова сесть в такси, но машина уже разворачивалась.

Орлова шла по дачной улице. Клавдия Первомайская смотрела ей вслед.

– Как простая. На такси после спектакля в Моссовета. Скромненько так, ненавязчиво… Чтобы личного шофера не заставлять долго ждать. Чтобы в театре потом судачили – какая она демократичная баба. Как заботится о своей прислуге. Вот уж кто, Фирочка, вечно лицемерил. Лжет и роль играет даже тогда, когда ее никто не видит. Остановилась не у ворот дачи, а здесь, у канавы – вечерний моцион перед сном. Вечная молодость. Она помешана на этом. А самой уж на седьмой десяток. Меня с той самой публикации в газете в упор не видит. А ей ли меня презирать? Вот уж кто служил, так служил власти. И лично Ему. Усатому. Сколько она для его славы сделала, никто не сделал. И всегда знала, с какой стороны хлеб маслом намазан. А сейчас, в оттепель, – лицо Первомайской скривилось от отвращения, – вроде как и они с муженьком-режиссером ни при чем. Словно и не было фильма «Светлый путь» и пропаганды борьбы с врагами народа. Поселок-то наш в честь этого фильма назвали. Фактически строили для нее. И там, наверху, хотели, чтобы она жила здесь, в «Светлом пути», а она не захотела. Они дачу за канавой построили, в «Московском писателе». Игнорирует меня. Ничего. Я не в претензии. Может сколько угодно тешить гордыню – в одном она никогда не сравнится со мной. В этом – самом главном, – Первомайская нежно и любовно погладила свой живот. – У нее никогда не было детей. А у меня будет ребенок. Пусть я выгляжу как толстая старуха в свои сорок пять, но я ребенка рожу. Думаю, это будет девочка… меня наизнанку токсикоз выворачивал пять месяцев – говорят, это потому, что девчонка там внутри. И я буду ее очень любить. Я себе давно еще поклялась, Фирочка. Я буду очень любить своего ребенка. А у этой вашей Любови Орловой, попомните мои слова, все, все расточится в прах. И эта ваша оттепель – она не надолго. Этой оттепели конец скоро – все признаки налицо. Суд-то этот в Ленинграде над мальчишкой-тунеядцем, что возомнил себя поэтом от бога… Как фамилия-то его… Бродский, что ли? Так вот суд – это знак. То время уже прошло. Наступают новые времена. И мы еще посмотрим, Фирочка…

А юная Эсфирь в этот миг смотрела на удаляющуюся Любовь Орлову. Она слышала слова своей работодательницы смутно.

В свои двадцать пять она старалась пропускать все это мимо себя. Мимо ушей. Все это казалось таким неважным. Таким старомодным. Несовременным.

Ее больше занимало – кого из великих знаменитостей она еще сможет встретить здесь, на аллеях «Светлого пути» и «Московского писателя». Она полагала, что вытянула по жизни свой счастливый билет.

Глава 2

«Светлый путь»

13 сентября. Внуково. Наши дни


Первое тело они увидели в гостиной. Женщина лежала на боку на ковре у дивана в странной, словно «сломанной» позе – одна нога согнута, поджата, другая вытянута, руки широко раскинуты, словно в агонии она пыталась уползти, но сил не хватило.

– Это ее дочь, – сказал эксперт-криминалист. – Три огнестрельных ранения: в спину в области левой лопатки, в плечо сзади и в затылок. Стреляли сзади с расстояния в два-три метра, скорее всего, от дверей. Она, возможно, даже не успела увидеть убийцу.

Полковник Гущин стоял посреди гостиной. Оглянулся на дверь – за ней большая терраса с садовой дачной мебелью. Именно там, на террасе, были те двустворчатые старые, почти антикварные, белые двери – взломанные, выбитые снаружи. На которые все в опергруппе обратили особое внимание.

Катя – Екатерина Петровская, криминальный обозреватель Пресс-центра ГУВД Московской области – к телу не приближалась, ей одного хотелось – выбраться из этого дома как можно скорее. Но осмотр только начался. И она ведь сама изъявила желание приехать сюда, во Внуково, в этот знаменитый дачный поселок, в погоне за громкой сенсацией.

И вот эта громкая сенсация накрыла ее с головой, как волна – удушьем и спазмом, тошнотой и страхом.

Катя радовалась лишь одному – крови в гостиной мало. Такие чистые огнестрельные раны. Но она не знала, что ждет ее в других комнатах этого страшного дома.

А начиналось все так необычно и позитивно.

Еще вчера – в пятницу – в обеденный перерыв в Главке шеф криминального управления полковник Гущин вдруг позвонил Кате на мобильный и попросил зайти. Они давно не виделись. По главковским сплетням Катя знала, что Гущин брал двухнедельный отпуск не для поездки на отдых, а в целях окончательного оформления развода с женой, с которой не жил уже много лет, имея взрослого сына на стороне. Однако во вторую семью к старинной любовнице после развода полковник не откочевал, предпочтя новый, уже абсолютно свободный холостяцкий образ жизни в недавно купленной квартире где-то в спальном районе. Обо всем этом взахлеб сплетничали в Главке. И Кате, конечно же, было интересно.

Считается, что в принципе дружба между сотрудником Пресс-службы – полицейским журналистом и сотрудником уголовного розыска, тем более такого высокого ранга, как шеф криминального управления в чине полковника полиции, – невозможна. Это как лед и пламень, коса и камень.

Но так уж сложилось, что полковник Гущин принял дружбу с криминальным обозревателем как некий своеобразный талисман успешного раскрытия сложных дел. Что он на самом деле думал обо всем этом, для Кати вообще оставалось загадкой. Но она была счастлива и горда дружбой и доверием и не задавала каверзных вопросов по этому поводу. Их с Гущиным связывало такое множество дел, столько странных историй, что она стала рассматривать всю эту необычную ситуацию как нечто само собой разумеющееся.

И на этот раз, когда Гущин позвонил и попросил зайти, Катя подумала – может, что-то по старым делам, какие-то новости. Потому что в сводке происшествий за пятницу и прошлые дни не было ничего интересного, обычная рутина.

Но полковник Гущин, когда Катя зашла в его кабинет, пристально и как-то вдохновенно разглядывал черно-белую картинку в своем смартфоне. А на картинке британский полицейский самозабвенно и отчаянно показывал средний палец и зрителям, и неласковому окружающему миру. Полковник Гущин задал парадоксальный для начальника криминального управления уголовного розыска вопрос:

– Катя, здравствуй. А кто такой Бэнкси?

Катя отметила, что за скорбные дни развода толстый Гущин сбросил пару-тройку кило. Осунулся. И вроде как помолодел?

– Федор Матвеевич, это знаменитый уличный художник. Стрит-арт. Загадочная личность. Выставку его привезли в Дом художника.

– А ты завтра что делаешь? В смысле, ты завтра свободна?

– Я? – Катя с нарастающим интересом созерцала шефа криминального управления. – Вообще, да. Я утром бегаю в Нескучном саду, потом отдыхаю.

– Своди меня на этого Бэнкси завтра, а? Расскажешь мне про него, – Гущин все любовался на британского копа, показывающего средний палец миру и обществу.

– Стебная картинка, Федор Матвеевич.

– Прямо в точку. По настроению. Ну, так как насчет выставки завтра?

– Легко.

И они пошли на выставку Бэнкси в субботу к самому открытию Дома художника с утра пораньше. О, если бы только об этом узнали главковские сплетники!

В темных залах среди великолепных и загадочных инсталляций стрит-арта грузный полковник Гущин поначалу был не в своей тарелке. Но потом освоился. Искусство провокатора и бунтаря Бэнкси явно чем-то зацепило его суровую полицейскую душу. Отчаянным ли жестом британского копа в черном шлеме, или, может, образами «силовиков» из спецназа, укомплектованных, как робокопы, но с жизнерадостными улыбающимися «смайликами» вместо лиц. А может, Крысами… Крысами, которыми одержим художник Бэнкси, видящий в них и посланцев ада, и ангелов грядущих новых времен.

Катю и саму захватили инсталляции, но больше всего ее поражал Гущин. И она гадала – новую ли главу своей жизни пишет шеф криминальной полиции, или же открывает в душе своей какие-то тайные уголки, которые долго, долго, долго были загадкой для него самого.

Именно на выставке Бэнкси в Доме художника их и застал звонок из дежурной части Главка. Катя увидела лишь, как снова изменилось лицо Гущина. Он махнул ей и быстро пошел через темные, причудливо подсвеченные залы к выходу.

– Что случилось, Федор Матвеевич? – Катя еле поспевала за ним.

– Убийство. Семью убили во Внуково.

– Семью?

– Три трупа в доме в поселке «Светлый путь», на даче. Этот поселок смежный с «Московским писателем».

– Что за семья? – спросила Катя, предчувствуя глобальную сенсацию.

– Клавдия Первомайская. И ее дочь и внучка.

– Клавдия Первомайская? Та самая? Детская писательница?

Гущин уже спускался по лестнице в фойе Дома художника.

– Федор Матвеевич, но она же… Ей же ведь сто лет вот-вот!

– Скандал уже несколько месяцев кипит, я и читал, и слышал – стоит или не стоит отмечать ее столетний юбилей. Так вот, должны были торжественно отметить на государственном уровне в этом сентябре, и не где-нибудь, а в Большом театре. С помпой. А теперь ни юбилея, ни театра. Их там всех прикончили, в доме. Местные сотрудники уже прибыли. За мной машина сейчас придет.

– Федор Матвеевич, возьмите меня с собой туда! Пожалуйста! Это же… это же неслыханная сенсация.

– Да. И ты поедешь. Туда уже все ринулись – и телевидение, и газетчики. Ты напишешь с моих слов краткий релиз для прессы.

– Это моя работа. Конечно, напишу, что скажете. Но почему мы – область? Это же Внуково – Москва должна этим заниматься, Петровка! «Московский писатель» – поселок знаменитый, и это территория Москвы. Москва там все давно забрала у Видного – все окрестности.



– Дом Первомайской в поселке «Светлый путь», поселки граничат, по сути, это одно поселение, разделенное по канаве. Но территориально это разные участки. «Светлый путь» до сих пор числится в составе Ленинского района области. Поэтому едем туда работать мы, областной Главк.

Катя как-то немного даже растерялась от обрушившихся на их головы событий. И всю дорогу в этот самый «Светлый путь» никак не могла собраться, сконцентрироваться.

А когда они зашли в ЭТОТ ДОМ с концентрацией стало вообще из рук вон плохо.

Одно лишь запомнилось четко – они въезжали через «Московский писатель», и она буквально прилипла к окну гущинского джипа, пытаясь увидеть все сразу: легендарные дома, дачные аллеи, улицы, конечно же, дачу Любови Орловой и Александрова, Сергея Образцова, Исаака Дунаевского, Василия Лебедева-Кумача, поэтов-песенников, артистов, писателей.

Она увидела лишь огромные глухие заборы, багрянец рябины, желтизну раннего листопада, облезлые подстриженные кусты вдоль канавы, снова глухие грандиозные заборы и среди сосен – что-то белое, большое, похожее на корабль.

– Кажется, дача Утесова, а впрочем, я не знаю, может, и не она, – сказал Гущин. – А в остальном мертвый пейзаж. Сплошное огораживание.

И Катя согласилась. «Московский писатель» встретил их ватной тишиной сентябрьского дня, почти иррациональной тишиной и глухим безлюдьем. Никакой границы между поселками она тоже не увидела – видно, та знаменитая речка-канава осталась где-то в стороне, как и дачи Любови Орловой, «веселых ребят» и Дунаевского.

Снова начались глухие высоченные заборы, а потом разом – скопище полицейских машин с мигалками, сотрудники местного УВД, ребята из ГИБДД, перекрывшие улицу, ведущую к дому Клавдии Первомайской. А по всему периметру ограждения еще одно скопище машин – трейлеры телевизионных каналов с тарелками на крышах, редакционные «минивэны», полные журналистов, операторов, фотографов. Камеры, микрофоны на длинных «держалках», гомон и крики толпы журналистов, через которую они с Гущиным буквально продирались в сопровождении оперативников.

Забор дома Первомайской тоже был глухим и высоким, но имел секрет, как выяснилось при осмотре участка размером в гектар. Задняя часть участка, представлявшая собой густые лесные заросли, упиралась в заросший косогор. И забор здесь был намного ниже, чем тот, что огораживал участок со стороны дачной улицы. Этим, видно, как объявили эксперты-криминалисты, и воспользовался убийца, перебравшись на участок. Потому что внешняя калитка запиралась на внутренний замок, как обычная входная дверь. И калитку не взломали.

Но все это выяснилось гораздо позже. А поначалу все их внимание привлекли тела.

Итак, первое тело женщины возрастом глубоко за пятьдесят – тощей жилистой блондинки с жидкими крашеными волосами до плеч, облаченной в шелковый модный комбинезон от «Дольче Габбана» с леопардовым принтом, – лежало в большой гостиной между диваном и камином.

– Это ее дочь Виктория Первомайская, – повторил Гущин вслед за экспертом-криминалистом. – Она жила вместе с матерью здесь во Внуково.

– Вообще-то она Первомайская-Кулакова по паспорту, – сообщил один из оперативников, занимающихся обыском дома и поиском улик. – Мы паспорта нашли всех троих. Сама Первомайская тоже Кулакова. А это ее литературный псевдоним.

В гостиной стоял невыветрившийся запах сигарет и алкоголя. На журнальных столиках у диванов, на сервировочном столике на колесиках, на комоде среди множества фотографий и даже на каминной полке выстроилась, как в баре, целая батарея початых бутылок с дорогим алкоголем – ром, джин, коньяки, бренди, виски. Тут же старинные хрустальные графины.

Бокал валялся и на полу у дивана. Словно дочь Первомайской по имени Виктория в момент нападения убийцы пила свой последний вечерний коктейль.

– Чем это здесь так пахнет? – поморщился Гущин.

К запаху алкоголя и крови (пусть ее было и немного на турецком ковре, но она пахла) примешивался сладкий аромат духов.

– Ex Nihilo, Федор Матвеевич, – сказала Катя, собрав всю себя, давя в себе тошноту и липкое какое-то чувство полной беззащитности, которое она испытала в этом старом знаменитом доме. – Модная и очень дорогая марка. Мне кажется, она раздевалась в тот момент, когда… Смотрите, спереди на комбинезоне все пуговицы расстегнуты, и он с плеч стянут. Она сидела на диване и раздевалась…

– И пила. А под этой ее шелковой штукой бюстгальтера нет, – Гущин наклонился над трупом. – Посмотрите, есть ли нижнее белье, в смысле, трусы. Отметьте это в протоколе осмотра.

Эксперты суетились возле тела. На кисти Виктории Первомайской надевали специальные пакеты, фотографировали тело с разных ракурсов, снимали осмотр на видео. Из глубины дома слышалась та же деловитая суета.

– Внучка Анаис… имя у нее такое редкое – Анаис Первомайская-Кулакова, она на кухне, Федор Матвеевич. Там все разгромлено, – сообщил начальник УВД.

Но Гущин направился не на кухню. Сначала он пошел на террасу и начал осматривать те самые старые белые двустворчатые двери.

Терраса выходила окнами во фруктовый сад – заросший и запущенный, как в общем-то и весь громадный участок, за исключением маленького пятачка перед домом у калитки, выложенного потрескавшейся плиткой. Старая терраса дома с окнами-переплетами. Стекло одной из секций выбито снаружи внутрь, и нижний шпингалет на окне открыт, а верхний просто оторван с невероятной силой.

– Из сада забрался через окно на террасу и выбил эти двустворчатые двери, – объяснял эксперт-криминалист, показывая варварские следы взлома на белой крашеной древесине. – Так и проник в дом с улицы. Семья была в доме. Работал телевизор. Это и сиделка показала, которая утром вызвала полицию.

– Давность смерти? – спросил Гущин.

– Не более двенадцати часов. Их убили где-то между десятью и одиннадцатью часами вечера. Никто из них еще и спать не ложился. Все бодрствовали.

Гущин внимательно осматривал следы взлома на дверях террасы. Он был мрачен.

– А следы?

– Земля на подоконнике и на полу. И здесь, у дверей. Мы взяли образцы. И из сада тоже образцы. Но и так все ясно. Убийца вошел в дом здесь. Входная дверь у них новая, с двумя замками. И там все заперто было изнутри. И даже цепочка накинута.

Катя вспомнила, как они с Гущиным осматривали эту входную дверь в прихожей. Да, крепкая дверь. Такую не взломаешь.

– Какой смысл там все укреплять, а здесь на террасе оставлять это старое гнилье? – Гущин постучал по двустворчатой двери.

– Дом-то очень старый, – заметил начальник УВД. – Первомайская построила его в пятидесятом году. Говорят, ей сам Сталин подарил этот участок здесь, в «Светлом пути». Как лауреату его же, Сталинской премии.

Катя оглядела террасу. Да, старый дом. Пусть снаружи и обшит новомодным белым сайдингом, и ремонт внутри делали, и сантехнику меняли. Но дом стар и дряхл. И это лезет из всех щелей – его деревянное нутро. Очень много старой антикварной мебели, явно купленной еще в советских комиссионках, когда творческая интеллигенция покупала павловские кресла и диваны из карельской березы, старинные столы, консоли, тумбочки, хрустальные люстры с подвесками. Новая современная мебель как-то теряется на старом фоне и явно проигрывает.

– Ладно, осматривайте тут все, фотографируйте. А мы пойдем глянем на остальных. – Гущин обернулся к Кате: – Релиз для журналистов составишь очень краткий. Никаких фактов, никаких подробностей. И про эти двери тоже молчок.

– Я поняла, Федор Матвеевич. Как скажете.

На кухне они увидели внучку Анаис. И Катя подумала, что не забудет этого зрелища до конца жизни. Но еще более ужасное зрелище ждало ее в кабинете, который они осматривали последним.

А на кухне действительно царил разгром. Стулья обеденного стола были все опрокинуты. И тело двадцатипятилетней девушки словно пряталось между ними, как и тело ее убитой матери.

– И здесь три огнестрельных ранения. Но здесь стреляли дважды в грудь и один раз в голову. И она, в отличие от матери, видела стрелявшего, – сказал начальник УВД.

Катя на ватных ногах приблизилась к телу Анаис.

Такая молодая. Рыжие густые волосы – прекрасные волосы русалки, разметавшиеся по кухонному полу, но в остальном…

Анаис Первомайская-Кулакова была полной девушкой. Килограмм восемьдесят, не меньше. Массивные бедра, пышная грудь, складки, складочки. Катю поразили ее широко раскрытые светлые глаза. Висок был раздроблен пулей. И эти маленькие дырочки с запекшейся кровью на груди слева, в области сердца, куда убийца всаживал выстрел за выстрелом… И опять – крови мало.

Анаис была одета по-домашнему – в серые фланелевые хлопковые брюки и розовую толстовку с капюшоном «Хэлло Китти». Улыбающаяся кошечка на пышной груди, страдальческая гримаса боли на юном лице с белой, гладкой, усеянной веснушками кожей.

– Внучка пыталась убежать, скрыться на кухне, – сказал эксперт. – Убийца шел за ней, стрелял. Все выстрелы тоже с близкого расстояния. И тут гильз полно, как и в гостиной. Убийцу гильзы не озаботили. А это означает одно: оружие не числится в нашем банке данных. Это новый ствол. И убийца это прекрасно знает, потому и не боится оставлять улики.

– Гильзы от чего? – спросил Гущин.

– «Беретта». Но там есть нестыковка. В любом случае – это пока так, навскидку, чисто визуально. Баллистическая экспертиза даст точное заключение.

– Мне надо все детально про трасологии. Всю трасологическую схему. И осматривайте здесь каждый метр. Может, не три выстрела, а больше, может, он или она промахивался, когда стрелял, стреляла, – Гущин опустился на колени рядом с девушкой. – В грудь. А потом в голову. Убийца ее добивал. Или не был уверен… Не профи. Слишком много выстрелов. А что там с самой Первомайской? Сколько раз стреляли в нее?

– В этом-то и главная странность, Федор Матвеевич, – после небольшой паузы объявил эксперт-криминалист. – И мы пока не понимаем, не можем объяснить то, что нашли.

– Где Первомайская?

– Ее тело в ее рабочем кабинете. Там… там что-то из ряда вон. Я такого никогда не видел.

Глава 3

«Зимовье зверей»

Кабинет поражал взор застывшей во времени классикой обстановки – словно время перенеслось в пятидесятые годы, вернув в моду тяжелые дубовые стеллажи, зеленую лампу на мраморной подставке, кожаный черный диван у окна, массивный письменный стол с бронзовой чернильницей в виде кузнечной наковальни с молотом, окруженной венком из колосьев пшеницы. Огромный светлый кабинет наполняли книги, книги – все это были издания детских стихов Клавдии Первомайской разных лет в красочных обложках, сборники ее детских пьес, среди которых особо выделялась одна – та, что принесла ей громкую славу в самом начале писательского пути, – пьеса-сказка «Зимовье зверей». Кроме книг, полки стеллажей и застекленных книжных шкафов ломились от бронзовых, фарфоровых и деревянных фигурок, изображающих это самое «зимовье» – избушку и веселых персонажей сказки.

Катя знала их с детства.

Полковник Гущин тоже.

– Избушка – зимовье во мраке лесном, – произнес он тихо, останавливаясь на пороге кабинета и загораживая от Кати то, что открывалось там, в этой грандиозной комнате. – Замшелая крыша, свет солнца и тени…

– Все вместе так славно мы здесь заживем, – откликнулся эксперт-криминалист, шедший следом за Катей. – С детского сада наизусть, Федор Матвеевич. Как «Теремок» Маршака – «в чистом поле теремок, он не низок, не высок».

Все дети знают эту сказку Первомайской – веселую и озорную, где пестрая команда зверей – баран-меланхолик, гусь-резонер, свинья-трусишка, петух-фанфарон – противостоит плохой, но безумно очаровательной лисе, хулиганистому волку и туповатому мишке косолапому. В отличие от русской народной сказки, в пьесе Клавдии Первомайской Бык был заменен Котом. Кот-воркот – бархатный живот – остроумный и харизматичный сказочный персонаж, любимый детьми.

Несколько фарфоровых фигурок «зимовья», сброшенных на пол, разбились. Осколки белели на паркетном полу, лишенном ковра.

Из-за широкой спины Гущина, словно застывшего на пороге, Катя видела письменный стол, ореховое бюро, все сплошь заставленное коробками и пузырьками с лекарствами, консоль, на которой между гипсовыми бюстами Крылова и Горького на болванке красовался женский парик смоляного цвета в форме «каре».

Потом Катя увидела в углу деревянную кровать, явно новый предмет обстановки – неубранную, с пышными подушками, тумбочку, тоже всю уставленную лекарствами, меховые домашние тапочки. На стене напротив кровати, втиснутый между стеллажами и бюро, висел большой портрет в золоченой раме. Полная одутловатая темноглазая женщина с бледным лицом, двойным подбородком, густыми черными бровями и смоляными волосами, собранными на затылке в тугой узел, одетая в лиловое платье, строго и важно смотрела на полицейских.

Гущин как-то хрипло выдохнул и шагнул вперед, открывая Кате обзор.

Она увидела инвалидное кресло, опрокинутое на бок.

На полу у кресла лежала крошечная высохшая старуха. Ее стеганый домашний халат распахнулся, открывая футболку и надетые пухлые памперсы, худые скрюченные ноги, похожие на конечности скелета, обтянутые пергаментной кожей, испещренные вздувшимися венами. Старуха лежала в луже крови, растекшейся по паркету. Ее лысая голова была разбита чудовищной силы ударами.

Катя с содроганием увидела предмет, которым убили Клавдию Первомайскую. Это была самая большая, массивная и очень тяжелая бронзовая статуэтка, изображающая «Зимовье зверей». Бронзовая избушка, из окон которой высовывались ее жильцы. Бронзовый петух восседал на крыше, расправив крылья, орал ку-ка-ре-кууууууу!

Петуха покрывали сгустки запекшейся крови. Баран, гусь, свинья и кот-воркот тоже купались в крови.

– Черепно-мозговая травма, – констатировал судмедэксперт. – У нее череп проломлен в лобной и височной области. Огнестрельных ран нет. Ни одной.

– Что же, пулю на старуху убийца пожалел? – спросил полковник Гущин.

– Может, у него патроны закончились? – предположил эксперт неуверенно.

– Когда забираются в дом с намерением прикончить его хозяев, на патронах не экономят. Если ствол задействуют, патронов всегда хватает. – Полковник Гущин наклонился, осматривая тело. – Нет, здесь что-то другое… Такие удары. А ей ведь девяносто девять лет! Через каких-то десять дней столетний юбилей. И такая ярость при нападении. Она убийцу тоже видела, как и внучка в свой последний миг, на нее не сзади напали. А где стояла эта бронзовая штука?

– Мы пока не знаем точно, но это вещь отсюда, из кабинета. И, Федор Матвеевич, обратите внимание. Я не специалист, но даже я вижу, что это – настоящий Поленов, – эксперт указал на небольшую картину в нише кабинета. – А там над ее письменным столом картина Ильи Глазунова. А вот здесь, похоже, пейзажи Коровина. Это ценные картины. И ничего убийца не взял. На ее дочери золотой браслет и кольца на пальцах. В гостиной на диване – ее сумка, и там портмоне и кредитки. Все на месте.

– А мобильный дочери?

– Тоже. Он старой модели, – откликнулся начальник УВД. – Сотрудники его изъяли как вещдок, но там нет подключения к интернету – старая модель, только звонки. Будем проверять.

– Двоих убил чисто, ее же, столетнюю старуху, вот так зверски кроваво, – полковник Гущин вглядывался в лицо Первомайской. – Катя, подойди сюда. Ближе. Еще ближе. Ты на месте преступления. Не время чувств лишаться, как тургеневская барышня.

– Я в порядке, Федор Матвеевич, – Катя произнесла это сквозь стиснутые зубы.

Запах крови. Он наполнял душный кабинет. Давность смерти – двенадцать часов… Потом запах станет еще хуже.

– В релизе для прессы о том, что способ убийства отличен, – тоже ни слова. Все три жертвы погибли от огнестрельных ранений. Так объявишь журналистам.

– Понятно. Я сейчас же займусь составлением релиза, – Катя смотрела на Первомайскую.

Зимовье зверей… свет солнца и тени…

– Чуть позже напишешь. Что скажешь об этом деле?

– Федор Матвеевич, это не ограбление.

– Не ограбление. Убийство, причина которого нам неясна. Когда убивают несколько человек в доме, какие могут быть цели?

– Никаких, если убийца псих ненормальный, маньяк-садист.

– А если не маньяк?

– Ненависть. Ненавидит всех, всю семью желает уничтожить под корень.

– А еще?

– Хочет убить кого-то одного из членов семьи. Именно этот кто-то – главная жертва и цель. Остальные убираются как свидетели убийства.

Гущин посмотрел на Катю и отошел от тела.

– Что можно сказать, исходя из последнего, об этом убийстве?

– Что целью была она… старуха, – Катя желала лишь одного – выскочить, как пробка из бутылки, из этого проклятого дома, из этого чертова поселка – гибрида «Московского писателя» и «Светлого пути». – Потому что ее убили вот так… страшно. А тех других застрелили, чтобы они не назвали убийцу.

– Там свидетелей привезли, кого успели разыскать, – в кабинет заглянул оперативник, – Федор Матвеевич, мы и таксиста нашли, его по телефону пока что опросили. А другие здесь.



– Пойдем поговорим со свидетелями, – сказал Гущин. – Но в релизе о них никаких упоминаний.

– Журналисты все равно узнают, – Катя двинулась за ним.

Патологоанатом и криминалисты продолжили осмотр кабинета, кухни и гостиной. В доме Первомайской работали сразу несколько оперативных групп из Главка и местного УВД. И работы хватало всем.

Глава 4

Свидетели

Свидетели, которых удалось установить, ждали на территории участка вдали от жаждущих информации журналистов. Полицейские разместили их в старой беседке – двое охранников поселка «Московский писатель», медицинская сиделка Клавдии Первомайской, обнаружившая тела, и пожилая седая женщина в черной стеганой куртке, впопыхах застегнутой косо, – лет под восемьдесят, однако крепкая и подвижная для своего почтенного возраста. Лицо ее поразило Катю – резкие черты выражали шок от происходящего. И там было что-то еще.

Начальник УВД сказал Гущину, что это помощница и литературный секретарь Первомайской Эсфирь Яковлевна Кленова. Именно ей первой позвонила сиделка сразу после вызова полиции. Кленова примчалась в «Светлый путь» из Москвы на такси, когда в доме уже работала оперативная группа.

Полковник Гущин, естественно, начал с главного свидетеля – сиделки. Они отошли от остальных, Катя старалась не упустить ни слова из свидетельских показаний.

Сиделка – уроженка Таджикистана – сообщила, что она профессиональная медицинская сестра и попала к Первомайской по рекомендации семьи ее знакомых дипломатов, в которой работала, ухаживая за их престарелыми родителями. Работала она у Первомайской всего три месяца. Она предупредила, что прекрасно понимает и говорит на русском, однако в ее речи могут проскальзывать невольные ошибки, но на ее профессиональную квалификацию это не влияет. Она рассказала, что в доме постоянно жили трое – Первомайская, ее дочь и внучка. Эсфирь Кленова приезжала из Москвы, и в последний месяц ее посещения Первомайской в связи с подготовкой празднования столетнего юбилея участились. Порой она оставалась в доме ночевать. Кроме нее, в первый месяц работы сиделки в доме была помощница по хозяйству по имени Светлана, которая считалась почти членом семьи, но ее внезапно со скандалом уволили. О причинах скандала и увольнения сиделка ничего не знала. Но у нее сохранился телефон Светланы в мобильном, и она в панике позвонила ей тоже вслед за Кленовой, чтобы сообщить о страшной трагедии. Однако на ее звонок бывшая дом-работница Первомайской не ответила.

Сиделка пояснила – вчера, в пятницу, у нее был ее обычный недельный выходной. Она уехала из Внуково утром в Москву на автобусе. Никто из домочадцев Первомайской ей не звонил, она отдыхала. А утром в субботу к девяти вернулась в поселок. Позвонила в калитку – никто ей не открыл. Она сама отомкнула калитку ключом, который ей дала дочь Первомайской Виктория – она ведь оставалась порой со старухой одна в доме целый день, и у нее всегда имелись все ключи. Но в свой выходной она ключи от дома не взяла – зачем? А ключ от калитки лежал у нее в сумке.

Позвонила во входную дверь – снова никто не ответил. Но в доме громко работал телевизор. Она слышала через окно. Она знала – Первомайскую не оставили бы без присмотра. К тому же было еще очень рано. В доме вставали гораздо позже. Она стала громко стучать в дверь. А потом… потом ее что-то насторожило и испугало. Эта мертвая тишина при громко орущем телевизоре. Тогда она обогнула дом, собираясь стучать в дверь террасы, и увидела разбитое окно. Она начала кричать, звать дочь Первомайской: Виктория Павловна! Кричать и звать внучку.

А потом через разбитое окно забралась внутрь, хотя ей и было уже очень страшно.

– Так это ваши следы на подоконнике? – спросил сиделку Гущин.

Она ответила, что не знает. Она сильно испугалась, но ее долг медицинской сиделки не позволил ей просто ждать охранников или полицию у разбитого окна террасы, ведь с Первомайской могло быть все очень плохо – сердечный приступ, удар… Такой возраст – почти сто лет! А дочь ее… с ней было не все так просто, понимаете? Она сама порой нуждалась в опеке.

Забравшись в дом, сиделка увидела взломанные двери террасы. Прошла внутрь на трясущихся ногах и… увидела их всех.

Мертвых.

Тогда она выбралась из дома снова через окно, боясь упасть в обморок, хотя видела в жизни немало плохого и страшного. Позвонила в полицию. Потом связалась с охранниками «Московского писателя». Позвонила Кленовой и прежней домработнице Светлане.

Начальник УВД лишь качал головой на этот рассказ.

– Полно ее отпечатков будет, – шепнул он Гущину. – Хоть сейчас задерживай. Отпечатки-то как раз в месте проникновения.

Гущин на это ничего не сказал. Подошел к двум хмурым ошарашенным охранникам. Те показали, что и пятница, и утро субботы были совершенно обычными. Из приезжающих и уезжающих через пункт охраны следовали только свои, и тех оказалось не много. Потому что оба поселка полупустые. Многие дома закрыты, их хозяева кто за границей, кто где. Многие дома выставлены на продажу. Никаких чужих. Никаких подозрительных машин. Никаких гостей ни к кому. Дочь Первомайской Викторию в поселке все хорошо знают. Она сама водит машину, но у нее порой случаются проблемы.

– Какого рода проблемы? – спросил Гущин.

С алкоголем. Даже права у нее отбирали на полгода. Сейчас она ездит на такси – вызывает в поселок, возвращается. Так и в пятницу вечером она тоже вернулась в «Светлый путь» на такси. На выезде у сторожки охранников есть камера, она зафиксировала номер такси. Виктория в машине была одна и навеселе – это они заметили.

– А во сколько она вернулась? – спросил Гущин.

– Где-то в начале десятого.

Гущин отпустил охранников и спросил – что насчет камеры и номера такси. Начальник УВД сообщил: записи просмотрели, все точно, как они и рассказывают. Машину и таксопарк установили, даже до таксиста дозвонились. По его словам, он взял клиентку от бара «Горохов» на Петровке. И довез ее во Внуково, в «Светлый путь», до самого дома. И было это в девять вечера.

Сиделку эксперты-криминалисты забрали откатывать пальцы. Охранникам Гущин разрешил вернуться на рабочее место. В беседке осталась лишь Эсфирь Кленова. Она сидела, сгорбившись, подперев голову рукой.

– Эсфирь Яковлевна, – обратился к ней Гущин, – вы давно знаете Первомайскую?

– Я у нее работаю с шестьдесят четвертого года, – Кленова говорила очень тихо, в груди ее свистело.

– Вы заходили в дом? Видели их?

– Нет, это Айгуль – акробатка, сиделка. Она не растерялась. Она сказала мне… где они лежат и какие они… А меня ваши сотрудники в дом не пустили.

– А когда вы видели их в последний раз?

– В четверг. Я приехала к Клавдии Кузьминичне по ее звонку.

– А чего она от вас хотела?

– Она речь написала для своего юбилея. Все правила. Хотела, чтобы я посмотрела.

– Она в своем возрасте была в здравом уме?

– Более чем в здравом.

– Нет, я подумал – там ведь у нее кресло инвалидное. Может, паралич или…

– Нет, нет, она перенесла инсульт в возрасте восьмидесяти трех лет. Но оправилась. И не было никаких последствий в смысле парализации. Кресло – это потому, что возраст уже такой, когда кости хрупкие и ноги плохо ходят. Она передвигалась по дому в кресле. Но в кровать перебиралась сама. И когда сиделка и Света… то есть, я хочу сказать, сиделка Айгуль ее мыла, она сама в ванну забиралась.

– В кабинете ее кровать, и лекарств много, – сказал Гущин.

– Это она туда переехала со второго этажа, лет десять назад. На второй этаж в спальню никак уже не поднимешься. А внизу было много места. И потом, она всегда любила свой кабинет, – Эсфирь Кленова закрыла лицо руками. На пальцах – крупные перстни с темными камнями.

– Бронзовая скульптура – крупная такая, в виде «Зимовья зверей» на мраморной подставке, где она находилась точно?

– В кабинете, где же еще. На консоли рядом с письменным столом. А что?

– Ничего. Я просто спросил.

– Вы не просто так спросили. – Кленова отняла руки от лица и посмотрела на него, потом на Катю: – Что же это такое? Почему? За что?!

– Это вы нам скажите.

– Я? Откуда мне знать?

– Я слышал все эти дрязги про ее юбилей, про торжества в Большом театре, – заметил Гущин. – По телевизору один хайп.

– Сейчас по любому поводу хайп.

– Но там совершенно полярные мнения. И много негатива и ненависти.

– А сейчас всех травят, чего вы хотите?

– Но Первомайской было почти сто лет!

– А сейчас на почтенный возраст никто не обращает внимания, – Кленова махнула рукой. – Вон Ахеджакова, наша соседка по Внуково, ей восемьдесят, а как травят? Без пощады. Что бы она ни сказала.

– Но юбилей Первомайской собирались отмечать на государственном уровне.

– Звонили из минкульта какие-то болваны. Озаботились, спохватились, – Кленова скривила губы. – Не знают уже за что зацепиться. Чего бы еще отпраздновать. Думаете, Клавдия не знала им цену? Отлично знала. И презирала их и весь этот их новый мейнстрим. Она была умной. Возраст на ее ум и способность критически оценивать реальность не повлиял. Она речь писала для этого своего юбилея в Большом. Думаете, там лишь благодарность о том, что про нее вспомнили?

– А что там было еще, в этой речи?

– Она ее постоянно правила.

– С дочерью и внучкой у нее какие были отношения?

– Они о ней заботились. Наверное, любили. И, наверное, ждали ее смерти, – лицо Кленовой внезапно побледнело. Она сунула руку под куртку, начала массировать себя в области сердца. – Ох, что же это я… Они же тоже обе… Ох, да что же это? За что это нам? За что это мне на старости лет? Бедные они мои, бедные… Клава… Девочки… Вся жизнь… О, мой бог, за что караешь меня? Вся жизнь… И вот так разом… Никого… Никого теперь. Ни одной родной души!

Она зарыдала так страшно, что у Кати все сжалось внутри. Так рыдают, так воют в голос не литературные секретари маститых пишущих дам, а старухи в глухих деревнях на похоронах. Древний утробный вой-плач.

Гущин махнул одному из оперативников – тот бросился к машинам криминалистов, те возили с собой бутылки воды. Истерически плачущую Эсфирь Кленову начали отпаивать, притащили таблетки нитроглицерина. Катя поняла, что допрос важного свидетеля придется прервать на неопределенное время.

Глава 5

Разбитое сердце. Угроза

Полковник Гущин вернулся в дом, где продолжался осмотр. Катя решила безотлагательно заняться написанием пресс-релиза для журналистов – комментарий ГУВД был необходим. Она предпочла бы остаться на улице, в беседке, но, заглянув в смартфон, увидела, что связь отсутствует. Видно, высокий и массивный дом создавал помехи. А в самом доме связь восстановилась.

– Иди наверх, наши спальни осматривают. Там тихо, там напишешь, – сказал Гущин, направляясь на кухню, где судмедэксперт осматривал тело Анаис.

Криминалист тут же сунул Кате резиновые перчатки, и она натянула их – нельзя ничего касаться в этом проклятом доме.

Она поднялась по скрипучей лестнице на второй этаж. Здесь располагались спальни. Наверху работали всего двое сотрудников полиции. Они как раз осматривали бывшую спальню Клавдии Первомайской. Отсюда и правда переселились давно – в комнате пахло пылью, матрас кровати, лишенный постельного белья, пестрел желтыми пятнами. На стенах висело множество фотографий.

Следующая комната – прибранная, чистая. Явно гостевая. Возможно, здесь ночевала Эсфирь Кленова, когда оставалась в доме. Потом шла кладовка-гардеробная, набитая разным старым барахлом. Рядом – спальня в бежево-серых тонах, современная, вся такая вычурная, заставленная антиквариатом: вазочки, вазоны, фарфоровые статуэтки, масляные пейзажи на стенах – цветы, букеты. Здесь пахло все тем же Ex nihilo. Катя поняла, что это спальня Виктории. Она решила было устроиться там, но кроме двуспальной кровати и зеркального гардероба-купе в спальне имелись лишь мягкие пуфы да комод, заставленный косметикой.

На кровать убитой садиться не хотелось. И Катя зашла в комнату напротив.

Девичья спальня. Этакая современная светелка. Вся в пепельно-розовых тонах. Розовые шторы, такое же покрывало, даже стены недавно покрашены в тон. Это явно комната внучки Анаис. Миллениалы помешаны на розовом цвете.

Но здесь имелся письменный стол с ноутбуком, заваленный книжками в ярких обложках, папками, журналами, большей частью посвященными диетам и здоровому питанию. Катя присела на вращающееся кресло у письменного стола. Ноутбук оперативники изымут и станут изучать. В этой комнате порядок, в отличие от разгрома внизу. Наверх убийца не поднимался.

Она достала из сумки смартфон и планшет. Новость об убийстве Клавдии Первомайской и ее семьи в «Светлом пути» уже занимала первую строку в новостной ленте Яндекса. Катя открыла ссылки: РБК, «Коммерсантъ», Газета, Лента, «Эхо Москвы» – везде новость уже была топовой. Но информация пока еще была скупой, всюду сообщалось только о самом факте убийства семьи. И шла ссылка, что «материал дополняется».

Катя начала писать пресс-релиз на планшете.

Что-то пискнуло в куче книжек на столе.

Она прервалась, оглядела спальню Анаис. Розовые крашеные стены. Ни постеров, ни фотографий в рамках. Даже зеркала нет. И комода с косметикой. Зато на подоконнике черный шлем для верховой езды. Она ездила верхом? Такая толстушка? Боливар не вынесет двоих, а Анаис весила как две ее ровесницы.

Снова что-то пискнуло, звякнул колокольчик. Катя протянула руку в резиновой перчатке и аккуратно сдвинула кипу папок. Так и есть. Смартфон. Розовый айфон Анаис.

Катя взяла его и включила. Она вдруг ощутила сильное головокружение. Было ли это предчувствием грядущих страшных и трагических событий? Хотя куда уж больше трагедий и страха, когда внизу в комнатах три мертвых тела, три разновозрастные Грации, уже начинающие гнить и разлагаться в прах?

Никакого пароля. Вход свободный. На дисплее – обычная картинка айфона. В электронной почте пятнадцать сообщений. Катя тут же открыла почту.

Ее почту – Анаис.

Спам, спам… Ничего личного. Послания интернет-магазинов, мейлы о распродажах продуктов здорового питания, реклама средств для похудения. Мейл-бонус от какого-то фитнес-клуба «Аркадия». Катя открыла «Фейсбук». Профайл Анаис открывался со смартфона тоже свободно. Страничка смотрелась бедно – друзей маловато, всего сорок человек. Фотографий – пять. На всех Анаис. Видно, что отобраны самые-самые, наиболее удачные. Она выглядела мило – рыженькая пышечка. Но не позволяла себе снимков фигуры – только лицо. Между первым и последним снимком Катя заметила разницу – Анаис явно похудела. Раньше она выглядела совсем толстой девушкой с двойным подбородком, а на последнем снимке он пропал, лицо было круглым, розовым и счастливым.

Анаис так и лучилась счастьем. Глаза ее сияли, как звезды.

Последний пост сделан десять дней назад. Перепост музыкального клипа «Вальс вампиров» – микс «Ван Хельсинга» и «Фантома Оперы». Граф Дракула – прекрасный, как Падший Ангел, танцевал с дамой в красном.

Вот что постят в двадцать пять. Далеко ли мы сами ушли от этого возраста и подобных тем?

Катя проверила звонки – исходящие, входящие. К «Фейсбуку» ничто и никто не привязан. Осталась непроверенной последняя пометка – мессенджер «Фейсбука». Катя открыла его и…

Стоп.

ЕСЛИ ТЫ ДУМАЕШЬ, ЧТО ВСЕ КОНЧЕНО, ДЕТКА, ТО ТЫ ОШИБАЕШЬСЯ.

Текст сообщения был набран заглавными буквами.

ВЫКИНУЛА МЕНЯ ИЗ СВОЕЙ ЖИЗНИ, ДА? УДАЛИЛА ИЗ ФЕЙСА? ВЫТЕРЛА ОБ МЕНЯ НОГИ. РАЗБИЛА МНЕ СЕРДЦЕ. РАСТОПТАЛА… СУКА.

Катя глянула на дату и время – утро пятницы. Четыре сорок утра – тот, кто писал, не спал, пялился в ночь, пылая яростью и гневом.

МОЖЕТ, И НЕ ДОЙДЕТ МОЙ ПОСТ. ЕСЛИ ТЫ И ТУТ МЕНЯ ЗАБИЛА. НАСМЕРТЬ, НАСМЕРТЬ МЕНЯ ЗАБИЛА… СУКА… Я ТЕБЕ ОТДАЛ ВСЕГО СЕБЯ. Я ЖИЛ ТОБОЙ. Я ЛЮБИЛ ТЕБЯ С СЕМИ ЛЕТ. А ТЫ РАСТОПТАЛА МЕНЯ. СЕРДЦЕДУШУ ГОРДОСТЬЛЮБОВЬ.

Фраза шла без пробелов, словно фонтан ярости набирал силу.

Катя глянула на пометку – «отправитель не связан с вами в «Фейсбуке». Общение только в мессенджере». Так пишут в двух случаях – когда респондент не знаком и если общение происходит впервые. А это исключалось, исходя из текста. Значит, респондента удалили из друзей на «Фейсбуке», забыв про мессенджер.

ДУМАЕШЬ, ТЫ НУЖНА ЕМУ? ПОСМОТРИ НА НЕГО. У НЕГО ТАКИХ, КАК ТЫ – МИЛЛИОН. А ТЫ ШЛЮХА, ЖИРНАЯ ТВАРЬ. И ОН ЭТО СКОРО ПОЙМЕТ. ТОЛЬКО БРОСИТЬ ТЕБЯ НЕ УСПЕЕТ. ПОТОМУ ЧТО Я ВСЕ РАВНО ЕГО ПРИКОНЧУ. ТОГДА НЕ УДАЛОСЬ – УДАСТСЯ СЕЙЧАС. А ПОТОМ Я УБЬЮ ТЕБЯ. И БУДУ ЖИТЬ ДОЛГО И СЧАСТЛИВО! И ЖЕНЮСЬ – ПРОСТИ, УЖЕ НЕ НА ТЕБЕ.

Катя ощутила жар во всем теле. Потом холод.

Вот оно…

Это же…

Утро пятницы, рассветный час. Прочла ли это Анаис?

А вечером тот, кто утром обещал ей смерть, выполнил свою угрозу.

Катя глянула на кружок с портретом того, кто угрожал.

Молодой… невзрачный…

Она «кликнула», но его аккаунт на «Фейсбуке» не открылся – заблокирован.

Но там было его имя и фамилия.

Иван Титов.

Катю опять бросило в жар. Такая удача… такой след… Это же…

Она достала свой мобильный, зашла на свой аккаунт в «Фейсбуке» и ввела в «поиск» имя и фамилию. Десятки, десятки Иванов Титовых.

Она скользила взглядом по лицам, ища того – единственного.

Нет, нет, нет, не тот… И этот не тот… какие-то боты.

И тут она увидела его.

Открыла страницу. На нее глядел отправитель угрозы убийством.

Иван Титов. Профайл был закрыт для посторонних. Доступны для просмотра оказались лишь фотографии. Катя открыла и ахнула – все фотографии были их общие. Иван Титов и Анаис Первомайская-Кулакова.

Катя узнала беседку, запущенный сад. Они на фоне дома Первомайской в «Светлом пути». Толстая девушка с рыжими волосами и субтильный невзрачный парень в серой толстовке с капюшоном. Они смеются. Она его тормошит, а у него глупый и довольный вид. Он серьезен, а она его снова тормошит. Он на велосипеде, она вся румяная, как яблочко, после утренней пробежки для полных. Они в гостиной у камина – там, где сейчас лежит тело ее убитой матери. Они возле новогодней елки – снова гостиная в доме Первомайских.

Катя стиснула розовый айфон. И, забыв о пресс-релизе, сорвалась с места, скатилась с лестницы.

– Федор Матвеевич, я его нашла!

Она крикнула это так громко, что все затихло в доме. Из всех дверей повысовывались сотрудники полиции, эксперты. Гущин возник в холле.

– Кого ты нашла?

– Убийцу, Федор Матвеевич! – Катя потрясла айфоном. – Вот, вот ее телефон, все здесь. Он ей угрожал! Ночью на рассвете, понимаете. Не спал! А потом явился и убил – ее.

– Кого ее? Клавдию Первомайскую?

– Анаис! – выкрикнула Катя. – А других как свидетелей убрал.

Она снова взмахнула смартфоном и ринулась на улицу к беседке. Эсфирь Кленова сидела там с бутылкой воды. Она немного отошла, успокоилась.

Катя налетела на нее как вихрь:

– Эсфирь Яковлевна, кто такой Иван Титов?

– Что случилось?

– Кто такой Иван Титов? – чуть ли не по слогам повторила Катя. – Он был вхож в ваш дом. Есть тому доказательства. Он общался с Анаис. Кто он?

– Это… это сын нашей Светы, – голос Эсфирь Кленовой дрогнул. – А что происходит?

– Светы? Домработницы, внезапно уволенной со скандалом?

– Да, но… это не скандал, это драма, семейная драма. Там так все было сложно. Я говорила Клавдии, но она меня не послушала. Анаис наплела ей бог знает что про тот случай в клубе. Клавдия… ей же сто лет, что вы хотите! Психика как порох, она вспылила, накричала. Она Анаис любила безумно. Она за нее заступалась, защищала ее. А Света – она тоже не стерпела. Это же ее сын. Они были как родные. Семнадцать лет здесь все вместе… Они вместе росли, он ее моложе на три года… И так все разом оборвать…

– Где они сейчас – эта ваша домработница Светлана и ее сын Иван? – спросила Катя.

– Я не знаю. Дома, наверное. Но… у нас два месяца о ней нет сведений. Она и не звонила.

– Ее адрес, диктуйте нам!

– Восьмая Парковая… ох, из головы вылетело. Я визуально знаю, столько раз к ней ездила, а точный адрес… во двор второй подъезд и направо от лифта, седьмой этаж.

– А дом? Номер?

– Белый, блочный такой, – Эсфирь Яковлевна снова побледнела. – А что? Зачем это вам? При чем здесь Света и Ваня?

– Где он работает, этот Титов? Или учится еще? В каком институте?

– Он много где работал, копил ведь на свадьбу деньги. Он… это… он же был в клубе.

– Каком клубе?

– Ну, где она заниматься стала. Нам позвонили… это по желанию ее отца… Он, когда умер, денег ей не оставил, хотя алименты платил и признавал ее как дочь. Оставил так, мелочи… в частности, этот клуб, членство. Это элитное место.

– Что за клуб?

– Из головы вон… как на картине Николя Пуссена…

– Аркадия? – спросила Катя. – «И я бывал в Аркадии»?

– Да. Но при чем это все? При чем тут Ваня? Он вернулся из армии, а в клуб работать пошел на конюшню – только ради того, чтобы быть с ней рядом. Он… он так к ней относился трепетно. И я ей не поверила тогда, когда она рассказывала о нем весь этот чертов бред!

Катя пока не понимала, что она там бормочет, эта старуха-литсекретарь. Про какого-то покойного отца…

– Фитнес-клуб «Аркадия» – это где-то здесь? – спросила Катя у начальника УВД, вышедшего вслед за Гущиным из дома к беседке.

– Это на Рублевке. Здешние из «Московского писателя» вряд ли туда ездят. Вообще-то это не близко отсюда.

– Невозможно, чтобы Ваня был ко всему этому причастен! – вдруг с силой выкрикнула Эсфирь Кленова. – Да вы что, очумели все?! Он бы никогда… я его малышом знала, я его учила читать по букварю! Он вырос здесь, в доме! Вы что?

Полковник Гущин глянул на ее искаженное гневом, страхом и отчаянием лицо. И Катя поняла – если еще секунду назад он просто слушал все это, то теперь… Этот крик все решил в миг единый. Гущин, как и Катя, понял, что Эсфирь не говорит им всей правды. А правда эта может оказаться очень страшной. А дело – очень простым и уже почти раскрытым.

Гущин кивнул Кате и ринулся к своему джипу, подогнанному к воротам дачи. Что-то сказал шоферу, и тот забрал свои вещи, кивая. Катя знала – Гущин всегда отпускает своего шофера, если полагает, что впереди – бессонные длинные выходные, полные опасностей и аврала. Предпочитает управлять автомобилем сам.

В следующую минуту она уже забиралась в джип на заднее сиденье. Нашла в смартфоне точный адрес загородного фитнес-клуба «Аркадия».

В хвост им пристроилась главковская машина с оперативниками.

Катя и представить не могла, ЧТО ИХ ЖДЕТ.

И я, и я бывал в Аркадии…

Глава 6

Аркадия. Вальс!

Пока они мчались, Катя прочитала Гущину послания Ивана Титова в мессенджере. Она все еще была в резиновых перчатках – так и держала розовый айфон Анаис.

Загородный клуб «Аркадия» располагался недалеко от поселка Горки-2. Они миновали плотную застройку коттеджных поселков бизнес-класса, напоминающих скученные птичьи гнездовья. А потом попали в совершенно иной мир Рублево-Успенского шоссе. Замки и виллы здесь не прятались за аршинными заборами, как в «Московском писателе» и «Светлом пути». Виллы современного вычурного дизайна из стекла и бетона, дворцы в стиле викторианских времен, дома с бельведерами и колоннами, стеклянными дверями, зимними садами и оранжереями словно выставляли себя напоказ.

Катя включила Гущину последний пост Анаис на «Фейсбуке». Тот самый музыкальный клип – бал-фантом. Под музыку Питера Гандри они и ехали мимо рублевских вилл. Вальс, где аккордеон держал ритм – и раз-два-три! И раз-два-три! А струнные и мрачный хор лишь оттеняли пьяную, сладчайшую, источающую мед и яд мелодию скрипки Последнего Танца. Мимо мелькали великолепные дома, некогда предмет гордости владельцев и зависти соседей, ныне пустые, покинутые ради заморских далей, с тусклыми немытыми стеклами панорамных окон и засыпанными осенней листвой аккуратными лужайками. Суббота, а ни дорогих машин на подъездных дорожках, ни шума, ни голосов. Все та же иррациональная ватная тишина, как и в знаменитом Внуково.

Вальс! И раз-два-три! Издыхающее благополучие, расточающееся в пыль богатство, запустение и заброшенность, темный декаданс.

«Аркадия» пряталась в лесопарке в конце длинной подъездной аллеи. Забор клуба был аккуратным, КПП строгим – Гущин даже включил полицейскую сирену. А за КПП раскинулась обширная территория – тщательно ухоженный ландшафтный парк. Конюшни, бунгало, главное здание фитнес-клуба с крытым бассейном и широкими открытыми верандами для йоги и занятий на свежем воздухе.

На ресепшен их вежливо встретила дива средних лет в униформе. Фитнес-клуб в этот выходной тоже был на две трети пуст. Дива сначала никак не могла или не хотела понять, что им нужно, потом прибежала еще одна сотрудница – менеджер.

Гущин сразу задал ей вопрос об Иване Титове – такой у вас работал? Менеджер ответила – да, но он уже два месяца как уволен. А потом она отчаянно всплеснула руками и затараторила – вы поэтому приехали, да? Потому что Первомайских убили? Я в интернете в ленте новостей прочитала. Это шок, шок! Она же… она, Анаис Первомайская-Кулакова, приезжала к нам, занималась у нас. Все, все хотела попробовать – и пилатес, и программы по снижению веса, и танцы, и верховую езду, и тренажеры даже, и йогу! Как же это возможно – такой кошмар? А кто же их убил всех?

Гущин спросил ее, когда Анаис посещала клуб в последний раз? Менеджер нашла в компьютере ее индивидуальный журнал расписаний. Оказалось, что в среду. Гущин спросил – за что уволили Ивана Титова? Он долго проработал в клубе? Нет, всего две недели. Он устроился уборщиком в конюшни. Они и не предполагали, что он и Анаис… Они взяли его, ничего не подозревая, чернорабочих-то всегда не хватает! Особенно здесь, в Горках и на Рублевке.

– Он и Анаис – что? – спросил Гущин. – О чем вы не подозревали?

Менеджер медлила с ответом. Гущин напомнил ей, что она дает показания как свидетель по делу об убийстве.

– Я ничего не знаю точно, – теперь менеджер подбирала слова. – Анаис попала к нам по рекомендации. У нас ведь закрытый клуб. Нам звонили из нотариальной конторы, которая занималась делами ее покойного отца. Он когда-то был членом нашего клуба. Они связались с нашими юристами. Сообщили хозяйке Алле Оскаровне. И Анаис была принята. У нее была платиновая карта на год. Это все, что я знаю. О том, что тут произошло пару месяцев назад, вам лучше поговорить с Нелли, – она набрала номер на мобильном. – Она работает сегодня. Они с Анаис не то чтобы дружили, но общались. Может, Нелли захочет вам рассказать.

Она поговорила по мобильному и указала в сторону открытых террас. Катя и Гущин двинулись в глубь территории «Аркадии». Катя услышала голоса, шум – словно бы бряцанье оружия, звон клинков. А потом… тот самый вальс Питера Гандри. Он звучал с одной из террас.

Нелли уже ждала их возле клумбы, изображающей альпийкую горку. Смуглая эффектная брюнетка с одним изъяном – ее глаза заметно косили. Она была старше Анаис лет на пять. На ней – униформа тренера йоги, бейдж на толстовке. По ее расстроенному лицу Катя поняла, что она уже знает о смерти Анаис. Интернет – вестник быстрый.

– Нелли, мы бы хотели побеседовать с вами, – Гущин представился ей официально.

Она молча кивнула. Быстрый, птичий какой-то взгляд. Кроме горя, в глазах светилось и жгучее любопытство.

– Что это за музыка? – спросила ее Катя. – Это для занятий танцами?

– Это здесь часто крутят на занятиях по историческому фехтованию, – ответила Нелли. – Тренеры суперпродвинутые, считают, что эта музыка оттачивает реакцию на удары.

– Вы дружили с Анаис? – продолжала расспросы Катя.

– Она… я собраться с мыслями не могу… И поверить никак не могу. Только в среду с ней разговаривали. Она на фехтование смотрела… А кто убил ее и ее родных?

– Мы пытаемся это установить, Нелли.

– Она здесь белой вороной была. Тут все такие крутые. Такие богачи. Сплошь олигархи и их бабы, любовницы и детки.

Катя кивнула. Вся обстановка фешенебельной «Аркадии» составляла разительный контраст с пусть большой и прославленной, но такой старой писательской дачей, полной обшарпанной мебели из еще советских комиссионок.

– Она сама ко мне прибилась. А я… мне сначала все это таким смешным казалось, очень забавным.

– Что?

– Ну она… она же толстуха, – Нелли поджала губы. – Толстый сверчок знай свой шесток. А она сразу соскочила.

– Со своего шестка? – спросила Катя. – А что это значит, Нелли?

– Влюбилась. Упсс! В один миг. Он на нее только глянул здесь. Сказал ей – привет, добро пожаловать, разрешите показать вам клуб. Она и поплыла. Втюрилась в него с первого взгляда.

Катя глянула на Гущина – точно, ведь был кто-то третий во всей этой истории. Тот, кто упомянут в злом сообщении Титова. Кому он тоже угрожает смертью. Черт возьми, можно ведь опоздать… Над этим третьим неизвестным нависла смертельная угроза.

– О ком вы говорите, Нелли?

– О Германе Лебедеве.

– Он кто? Тренер по фитнесу?

– Он бойфренд нашей хозяйки Аллы Ксаветис, – шепотом сообщила Нелли с видом завзятой сплетницы. – Ей-то шестьдесят три, старуха богатая. А он ее юрист. На двадцать лет моложе. Здесь он в свое удовольствие занимается в клубе и ради прикола тренирует этих наших здешних рублевских дурачков. Они на саблях рубятся – такая милота, хохма. Историческое фехтование. А он саблист классный, фехтовальщик.

– И Анаис в него влюбилась?

– С первого взгляда. Я же говорю – поплыла…

– А Иван Титов? Он ведь здесь у вас работал. Это ее приятель. Они росли вместе.

– Титов? – Брови Нелли полезли вверх. – Он же хотел на ней жениться. Она сама мне сказала – явился с букетом к ним домой. У бабки ее, писательницы, официально просил позволения – руки внучки. Такая милота, хохма. Анаис, конечно, послала его. А он… ну, не дурак же он. Понял из-за кого она его прогнала. Тут такое было!

– Что здесь случилось? – спросил Гущин.

Нелли округлила глаза и сбивчиво, пылко начала им рассказывать.

Лето. День июльский, жаркий. Анаис в широких необъятных шортах и белом топе со спущенными плечами шла по дорожке. Нелли видела ее – она загорала на скамье. У нее выдался свободный час. Нелли знала, кого жаждет видеть Анаис в зале исторического фехтования.

– Она как втрескалась, сразу есть перестала. Чуть не до голодных обмороков, – тараторила Нелли. – Так ей хотелось похудеть. Она же бомба была. Странно, что Титов этого не видел. Он вообще как-то на нее смотрел не так, как все мы. Ему наплевать было на ее килограммы. В общем-то, ей, конечно, надо было за него замуж идти. Но сердцу ведь не прикажешь. Так вот ради Лебедева она и не жрала ничего. Только минералку пила целыми днями. Сбросила семь кило. Но все равно была толстой.

День тот два месяца назад выдался жарким…

Нелли видела со своей скамейки, как у террасы фехтовальщиков из кустов вышел Иван Титов и преградил Анаис путь.

– Надо поговорить.

– Мы уже говорили. Дай пройти.

– Подожди, я хочу с тобой поговорить, – он взял ее за руку.

Она вырвалась.

– Отстань. Мне все это надоело. Все эти разговоры. Я уже все тебе сказала.

– Ты спятила.

– Это ты спятил. Что ты врал маме, бабушке? Когда это я обещала выйти за тебя замуж?

– Когда мы целовались с тобой, – сказал Иван Титов. – Когда мы в постели обнимались. Забыла?

– Нашел что вспомнить, – она захотела его обойти. – Я напилась тогда. Ты сам меня напоил. У матери моей бутылку своровал из бара. И напоил меня. Подумаешь, переспали по пьянке.

– Тебе понравилось, Анаис.

– Нет, мне не понравилось. Я притворилась тогда, – она подбоченилась, напирая на него грудью. – И ты мне не понравился в постели, мальчик. Много суетишься. Много болтаешь.

– Тебе такие, как он, нравятся?

– Это не твое дело.

– Это мое дело. Я тебя люблю.

– Мы на эту тему говорить закончили, Ваня. Дай мне пройти.

– Я тебя люблю. И тебе понравилось тогда.

– Нет, мне не понравилось. Я притворилась.

– Тебе понравилось! И я тебя люблю!

Он размахнулся и со всей силой врезал ей по лицу. Пощечина, как выстрел.

Анаис отшатнулась, схватилась за щеку. А он протянул руку и рванул белый топик со спущенными плечами с ее плеч. Явно думая, что она под этим топом голая, но там был лифчик без бретелек, треснувший, когда он рванул его вместе с тканью. Анаис закричала, одной рукой отпихивая парня, а другой пытаясь удержать на себе и топ, и лифчик, чтобы не оказаться позорно голой.

– И на ее крик появился он, – сказала Нелли. – Вышел на террасу, как был, с саблей для фехтования.

Герман Лебедев в костюме и доспехах фехтовальщика и специальном белом колете для исторического боя на саблях.

– Как в кино! – Нелли всплеснула руками. – Я обалдела. Подумала – ну, сейчас будет жарко. Охрану, что ли, звать?

– Эй ты, оставь ее в покое, – сказал Герман Лебедев.

– А, какие люди! И вы здесь, – Иван Титов отшвырнул от себя Анаис и повернулся лицом к Лебедеву. – А третий лишний. Я с моей невестой разговариваю. С моей будущей женой.

– Он все врет! – крикнула Анаис. – Герман, не верьте. Он больной, все выдумал.

– Выдумал? Эй, ты, капитан фон Трапп, хочешь знать подробности? Какая она в постели? Как течет вся, как сука, как она кончает – хочешь, расскажу?

– Заткнись, – Лебедев сошел по ступенькам террасы. – Убирайся отсюда.

– Я здесь работаю. И разговариваю со своей невестой. А ты… нет, хочешь расскажу, что она кричит, когда…

Герман Лебедев шагнул к нему.

– О, да у нас клинок. Сабля. – Иван Титов криво усмехнулся. – Но мы тоже не дураки. Не голыми же руками учить таких, как ты.

– И он выхватил нож! – воскликнула Нелли. – Я видела это своими глазами. У него в руках вдруг нож оказался! Финка! А Герман…

Герман Лебедев отшвырнул фехтовальную саблю в сторону. И бросился на Титова так стремительно, что…

Анаис закричала. Нелли на скамейке закричала тоже, призывая охрану. Иван Титов выставил вперед нож и неумело, но с дикой яростью полоснул Лебедева по груди. Нож пропорол ткань и подкладку. Он ударил еще раз и достал. Появилась кровь. И в этот момент Лебедев ударом в челюсть сшиб его с ног. Накрыл собой, выкручивая руку, выбивая нож. Вырвал, отшвырнул нож в кусты. А самого Титова рывком поднял с земли на ноги, заламывая ему руку в болевом приеме так, что тот сначала замычал от боли, а потом заорал истошно.

– Тут прибежали охранники. И все смешалось в доме Облонских, – продолжила Нелли. – Охрана хотела вызвать полицию, сдать Ваню за хулиганство. И потом, он ведь Лебедева ранил – пусть и легко. Но Лебедев глянул на Анаис. Она прям в ступор впала. Такой класс, как в кино! И он же джжжжентльмен, этот наш Герман. Он сказал охране – никакой полиции не надо. Выкиньте этого молодого дурака за ворота. И больше никогда не пускайте. А потом он повернулся к Анаис. И сказал – больше он вас не побеспокоит. Я за этим прослежу. А она лишь пялилась на него. И совсем, совсем поплыла. Такая любовь… Тут у нее лифчик лопнул и топик сполз. И охранники на ее сиськи уставились. А он… Лебедев расстегнул на себе свой колет фехтовальщика, сдернул его и укрыл ее. Ну, чтобы голяк не светил всем, – Нелли покачала головой. – Я сама в этот момент в него чуть не влюбилась. Такой мужик. А колет его на Анаис не сошелся – слишком толстая. Тогда он просто набросил его ей на грудь. Взял ее за руку и повел в лобби. Чтобы она там пришла в себя немножко.

Катя слушала этот рассказ о событиях двухмесячной давности. Трагикомедия… В изложении этой девицы – трагикомедия. А в результате три трупа в доме.

– Где можно найти этого Германа Лебедева? – спросил Гущин.

Музыка вальса в этот миг смолкла.

– А вон он, – Нелли обернулась и указала на террасу. – Он тоже уже все знает, как и все мы. Он напился. Никогда себе раньше такого не позволял. А тут тоже поплыл. Такой пьяный. От него, как из бочки, разит.

Катя увидела на террасе высокого широкоплечего мужчину в черно-белой форме фехтовальщика, совершенно не выглядящей спортивной, больше похожей на доспехи. Он стоял у столба, опершись на него одной рукой и держа в другой фехтовальный шлем. И тут шлем упал на траву. А мужчина выпрямился, словно понял, что они говорят о нем.

Катя, уже подогретая рассказом Нелли, ожидала чего-то особенного. И она не ошиблась. Мужчине было чуть за сорок, и выглядел он на свой возраст. Шатен с идеальным косым пробором яппи в обычной жизни, но сейчас волосы растрепались, что придавало ему отчаянный вид. Крупный римский нос, лицо словно с медальона, точеные черты. И самые прекрасные серые глаза, которые только можно себе вообразить. Он был очень похож на Кристофера Пламмера времен «Звуков музыки». Великолепная спортивная фигура. И эти доспехи, и белый колет, что облегал его, как перчатка.

Катя представила рыженькую толстую Анаис рядом с этим красавцем. Полковник Гущин, видимо, подумал о том же. Пагубны, печальны такие союзы…

Вальс…

Вот о ком она грезила, когда постила этот клип Питера Гандри.

Полковник Гущин двинулся к террасе с намерением поговорить с Германом Лебедевым. Катя поблагодарила Нелли и поспешила за ним. И в этот миг…

Кто сказал, что реальность и природа вещей не терпят повтора?

Все повторяется.

Герман Лебедев спустился с террасы – Нелли крикнула ему:

– Это к вам! Хотят поговорить с вами!

Он пошел им навстречу. И в этот миг из-за кустов, одетых в осенний багрянец, выскочил, преградив ему путь, кто-то тощий и сутулый.

Кате в первый миг показалось – это тоже какой-то пьяный. Он что-то заорал, потрясая кулаками, изрыгая чудовищный мат. Хриплый ломкий молодой голос, в котором слезы и ярость, и…

– Титов! – взвизгнула Нелли за спиной Кати. – Это же Титов! Сюда заявился! Наверняка опять с ножом! Охрана! Охрана!!

– Титов, стойте на месте, это полиция! – загремел Гущин.

Он как-то растерялся от неожиданности. Все произошло уж слишком быстро.

Как в кино, по меткому выражению Нелли. И Гущин тоже слегка «поплыл».

Парень обернулся на его крик. Невзрачное лицо в прыщах. Катя с трудом узнала в этом человеке того – с фотографий. Он словно постарел на десять лет. Пару секунд он глядел на них. Потом развернулся и ломанул через кусты.

– Стой! – закричал ему полковник Гущин. – На месте стоять! Полиция!

Куда там… Катя сорвалась с места – побежала, побежала, побежала… Прибавила скорость, но Титов ломился через этот ухоженный лесопарк, как лось сквозь чащу. Гущин безнадежно отстал. Катя мчалась изо всех сил. Задыхалась от бега. Это вам не утренний моцион в Нескучном саду у дома. Это погоня. Забор кирпичный не аршинный, но метра два с половиной все же… Титов подпрыгнул, подтянулся – и вот он уже на заборе.

Перемахнул.

Катя подскочила к забору. Замерла. Нет… надо со второй попытки. Когда же это мы лазили в последний раз по заборам-то? Никогда. Мы всегда этого чурались. Она подпрыгнула, ухватилась. Вцепилась. Впилась. Повисела как сарделька минуту, тихонько визжа, потом начала подтягиваться. Ой-ей-ей…

Животом вползла на этот чертов забор. И увидела Титова, бегущего по бетонной дорожке. У дуба был прислонен мопед. Он развернул его, сел и…

Рев мотора…

Катя сидела на заборе, смотрела, как он удаляется прочь.

Визг тормозов.

Гущинский джип. Он остановился на бетонке. Полковник вместо кросса по пересеченной местности прикинул примерные пути отхода фигуранта с территории клуба – и не ошибся.

– Куда он делся? – Гущин выскочил из джипа.

– Туда, – Катя на заборе указала направление. – У него мопед был здесь.

– Прыгай. Я тебя поймаю.

Катя смерила расстояние – вроде забор казался не очень высоким, а прыгать высоко, боязно. Полковник Гущин растопырился внизу, как Жихарка, раскинув руки.

Катя неловко повернулась на своем насесте, пытаясь сползти с забора.

– Прыгай! Времени нет. Он скроется.

Катя закрыла глаза и прыгнула. Гущин поймал ее, стиснув так, что у нее перехватило дыхание. И какой-то миг держал на весу в объятиях. Не отпускал. Видно, сам не верил, что поймал и что они на землю не повалились.

В следующую секунду они уже садились в машину.

– Пристегнись, – велел Гущин.

Сзади показалась оперативная машина – та, что приехала вместе с ними и осталась у ворот клуба. Полицейские включили сирену. Гущин нажал на газ.

Все же джип есть джип, это не мопед. Минут через пять они на бешеной скорости догнали Титова на его мопеде, хотя он и успел оторваться прилично.

Узкое шоссе вело к Рублевке. Парк клуба давно закончился, потянулись участки, предназначенные для застройки и продажи. Титов на своем мопеде почувствовал погоню – он вилял из стороны в сторону на дороге, боясь, что его обгонят полицейские машины. А оперативная машина, нагонявшая джип сзади, именно это и намеревалась сделать. Опера включили снова сирену – вылетели на встречку, пытаясь обойти и Гущина на джипе. В этот миг, отчаянно сигналя, показался рейсовый автобус, и оперативная машина метнулась назад.

– Сейчас догоним, не уйдет, – Гущин выглядел спокойным и сосредоточенным, прибавляя скорость до ста двадцати.

Мопед впереди вилял то вправо, то влево, стараясь из последних сил держать скорость. Вот они почти нагнали его. Катя испугалась, что Гущин ударит хлипкий мопед бампером, сталкивая его в кювет. Но Гущин лишь оглушительно сигналил, требуя остановиться.

Титов оглянулся через плечо. Он был без шлема. Его темные волосы трепал ветер. Он прибавил газу, сам вылетая на встречную полосу, затем шарахнулся вправо от ехавшего навстречу «Мерседеса», едва не завалившись в кювет с испуга. И тут оперативная машина обогнала гущинский джип и, воя сиреной, начала прижимать мопед к обочине.

Титов снова вывернулся. Он промчался перед самым бампером гущинского джипа, косо пересекая шоссе, пытаясь вырваться вперед, к съезду на грунтовую дорогу коттеджного поселка.

Мопед вылетел на встречную полосу и…

Возникший неожиданно, как огромный фантом, отчаянно сигналящий грузовик с надписью на кузове «Отопительные системы» сшиб его с такой силой, что мопед подбросило высоко в воздух.

Гущин ударил по тормозам, их самих на полной скорости едва не развернуло и чуть не вынесло под колеса грузовика. Катя закричала. Оперативная машина с оглушительным воем съехала в кювет.

Иван Титов не удержался на мопеде. Его тело перевернулось в воздухе, словно тряпичная кукла. Грузовик, визжа тормозами, с хрустом смял мопед. И ударил Титова, отшвырнув его на середину дороги.

Грохот металла. Звон.

Звон в ушах.

Крики.

Вопли.

Запах бензина.

Дверь джипа распахнулась. Катя, пристегнутая на своем заднем сиденье, видела, как Гущин, спотыкаясь, бежит к Ивану Титову.

Потому как тело его лежало там, на асфальте, выгнувшись и одновременно безжизненно распластавшись, так что можно было понять, что…

Вой полицейской сирены…

От удара о грузовик и об асфальт Иван Титов умер на месте.

Глава 7

И еще одна пощечина

Оперативное совещание в Главке по поводу убийства семьи Первомайских началось в полночь. В этом было тоже нечто иррациональное, как показалось Кате. Ей разрешили присутствовать, потому что именно ей приказано было написать новый пресс-релиз для массмедиа с теми выводами, которые будут озвучены на этом совещании.

Присутствовала вся оперативная группа Главка, эксперты, сотрудники Видновского и Одинцовского УВД, кураторы из министерства, прокурор, следователи Следственного комитета.

Полковник Гущин сидел, сгорбившись, в одиночестве. Лицо его было разбито, на левой скуле багровела свежая ссадина.

Кате очень хотелось сесть рядом с ним, сказать хоть что-то ободряющее. Но на официальном совещании в присутствии начальника Главка все сидят по ранжиру. Да Гущин сейчас и сам хотел, чтобы к нему не лезли, оставили его в покое.

Два часа назад они с Катей были в морге Одинцовского района. Туда же из Москвы доставили мать Ивана Титова – Светлану, бывшую домработницу Первомайских. Мать привезли для официального опознания тела сына.

Светлана Титова – седая, полная, крепкая женщина с рабочими руками, крутыми бедрами и полной грудью – не плакала. Катя представила ее в доме Первомайских – классический образ преданной домработницы. Представила в роли свекрови Анаис – а вот с этим все было сложнее. Из многолетней прислуги-приживалки в свекрови? Не тот круг. Иван Титов, возможно, психовал не только из-за нового увлечения Анаис.

Светлана Титова смотрела на тело сына, лежащее на цинковом столе. Ни слезинки в глазах, но по лицу прошла сильная судорога.

– Затравили, – сказала она хрипло. – Затравили насмерть.

– Это был несчастный случай, авария, – тоже хрипло сказал полковник Гущин.

– Затравили, как псы, Ваню моего.

Кате показалось, что Гущин сейчас что-то скажет ей, начнет оправдываться. Но он не успел произнести ни слова. Светлана Титова шагнула к нему и с силой со всего размаха ударила его по лицу. Не пощечина даже – удар натруженным пролетарским кулаком. У нее на пальце было большое серебряное кольцо. Им она рассекла Гущину скулу.

Присутствовавшие при опознании полицейские бросились к ней, схватили. Как же, статья ведь уголовная – нападение на сотрудника полиции при исполнении.

Но под взглядом Гущина они тут же отступили от Титовой.

Гущин повернулся и пошел прочь из прозекторской. Кровь капала на воротник его белой рубашки и лацкан темного костюма. Он ведь оделся в свой лучший костюм – они же на выставку Бэнкси шли, столь модную и продвинутую.

Словно в другой жизни это было…

– Данные пришли из военкомата и медицинские документы на Титова, – сухо известил начальник Главка. – Он был призван в армию, но прослужил всего полгода, и его комиссовали. Причина – черепно-мозговая травма. Обстоятельства ее получения военные нам не озвучили.

– Либо сослуживцы избили, либо контузия боевая, – сказал эксперт. – Кто об этом нам сейчас расскажет. Парень два месяца лежал в госпитале. К последствиям такой травмы как раз и можно отнести его неконтролируемые вспышки агрессии.

– Он же с ножом напал на человека, – кивнул начальник Главка. – Неконтролируемая агрессия, травма головы. Классика. И повод для убийства классический – ревность, месть. Собирался жениться на подруге детства, в доме, который считал родным, а ему отказали. Угрожал девушке, напал на нее, бросился с ножом на того, кто пытался ее защитить. Потом, спустя два месяца, снова угрожал в соцсетях смертью. И что? Выполнил свою угрозу. Совершил тройное убийство в доме. И даже тот способ, каким была убита Клавдия Первомайская, вписывается в эту версию – эта его бешеная ярость. Она же, старуха, выгнала его мать, уволила ее с работы. Нанесла смертельное оскорбление. После убийства семьи явился разбираться с тем, кому угрожал, с Лебедевым. Хорошо, что вы, Федор Матвеевич, там на месте оказались вовремя. А то был бы у нас четвертый труп. И то, как Титов себя повел, тоже вполне вписывается в логику версии его виновности в убийствах. Он попытался сбежать.

– И сам стал четвертым трупом, – тихо сказал Гущин. – Оружия нет. При нем ничего не нашли. Ни пистолета, ни ножа. Дома при обыске тоже ничего.

– Когда убивают троих, от оружия избавляются сразу.

– Да, но он же явился убивать того, к кому ревновал. А при нем ничего не было.

– Он мог нож выбросить там, на территории клуба, когда убегал, или позже, когда на мопеде ехал. Мы обыщем территорию клуба и кюветы дороги в Горках. Но это уже частности, – сказал начальник Главка. – Вообще же это классический случай.

– Вы так считаете? – глухо спросил Гущин.

– Да, – начальник Главка выдержал многозначительную паузу. – И пример успешного раскрытия такого громкого резонансного преступления по горячим следам. Учитывая всю картину.

– Но нет ясности…

– Учитывая ВСЮ картину, Федор Матвеевич, – повторил начальник Главка. – Весь тот резонанс, который связан с именем Клавдии Первомайской. Учитывая всю ту дрянь, весь тот мутный шлак, который всплыл и на телевидении, и в прессе, связанные с ее именем, ее неоднозначным прошлым, ее юбилеем в Большом театре, учитывая весь этот скандал, распри, вражду, многолетние кляузы. Весь этот наш исторический позор, снова выставленный на показ. Учитывая все это и само жестокое убийство семьи, будет лучше, если эта версия станет основополагающей. А дело – раскрытым по горячим следам.

Гущин хотел что-то возразить. Но начальник Главка поднял руку в повелительном жесте.

– Ваши сомнения, Федор Матвеевич, остаются при вас. И я ни в коем случае не стану ограничивать ваши действия как шефа криминального управления. Но это может продлиться долго – все ваши личные изыскания. И может закончиться вообще ничем. А висяк в таком резонансном деле – гибельная вещь. Это бьет не только по нашему престижу – областной полиции. Это удар по государственному престижу. Поэтому «раскрытие по горячим следам» и этот молодой идиот Титов – это подарок судьбы.

Полковник Гущин молчал.

– Здесь присутствует сотрудник Пресс-службы? – спросил начальник Главка.

Катя поднялась со своего места.

– Вам понятно, в каком ключе писать пресс-релиз, чтобы новость уже этой ночью, точнее, завтра ранним утром прошла по всем каналам и стала нашим официальным комментарием происшедшего?

– Да, все понятно. Сейчас же займусь.

– А если эта версия ошибочна? – спросил Гущин.

– А тогда мы с вас спросим, как с руководителя оперативной группы, – отрезал начальник Главка. – В конце концов, это же вы допустили, чтобы этот парень Титов погиб при попытке задержания.

Это был удар под дых. Катя поняла, что начальник Главка сделал это намеренно. Публично и вот так жестоко.

Чтобы ему не возражали. Чтобы убийство Клавдии Первомайской, ее дочери и внучки отныне считалось раскрытым по горячим следам.

Катя написала краткий пресс-релиз за час. Честно говоря, она пока не знала, что думать обо всем этом. Она испытала шок там, на дороге, и пока не могла от него никак оправиться. Но в версии виновности Ивана Титова имелась своя логика. И это был действительно классический случай.

Она с содроганием вспомнила, как вопила: «Это он! Я нашла его! Я нашла убийцу!», потрясая айфоном Анаис. Что толку врать себе самой? Надо быть честной. А это значит, надо целиком разделить вину с полковником Гущиным за гибель Титова.

Только вот он не хочет ни с кем делиться своей виной.

Катя отправила пресс-релиз по электронной почте. Забрала свои вещи и спустилась в розыск. Приемная Гущина была темна. Его кабинет закрыт. Катя прильнула к замочной скважине.

Свет в кабинете. Он заперся там. Она постучала.

– Федор Матвеевич!

– Иди домой, Катя.

– Откройте мне.

– Я сказал, иди домой. Оставь меня.

– Два часа ночи, – жалобно воскликнула Катя. – В такую поздноту одной шляться! Да вы что?

Тишина. Потом внутри повернулся ключ.

Полковник Гущин возник на пороге. Он даже не умылся – кровь засохла на его щеке. Ссадина словно черная отметина.

– Пойдемте, Федор Матвеевич, – настойчиво сказала Катя. – Поздно уже. Все разошлись.

Он помедлил, потом вышел, закрыл кабинет. Они спускались по лестнице. Катя пыталась вспомнить – где его плащ? В кабинете оставил, что ли? Или он в машине? Гущин сунул руки в карманы пиджака.

Холодный промозглый ветер. Огни Никитского переулка. Гущин пешком направился к Тверской, словно забыв о машине. Катя плелась следом.

Ночь, мокрый асфальт, Тверская.

Они перешли по подземке на другую сторону к Камергерскому переулку. Катя вдруг поняла, что Гущин не просто бредет, он куда-то направляется – у него есть какая-то цель. А какая цель в Камергерском – этом бессонном оазисе, где неоновые вывески баров, пабов, ресторанов и кафе слепят глаза?

– Хуже нет сейчас напиться.

– Поговори у меня.

– Не поможет это, Федор Матвеевич.

– Поучи, поучи меня жить.

– Я не учу. Я плачу. Ни в чем вы не виноваты. Это я вас навела на этого Титова. А вы его даже сейчас полностью виновным в убийствах не считаете. А я, когда его мейл Анаис прочла, посчитала, что это он и есть убийца.

Гущин медленно брел мимо баров Камергерского переулка.

– Но это может и он быть, Федор Матвеевич. А его мать вас ударила. И я… я злая на нее сейчас. Хотя мне ее и жаль до слез. Потому что все это несправедливо.

– Ее единственный сын мертв, – Гущин обернулся.

– Дайте я хоть кровь вам сотру. А то вид жуткий, – Катя забежала вперед и достала из сумки пакетик влажных салфеток.

Гущин остановился. Она начала стирать кровь с его разбитого лица. За ними из темной арки наблюдали, хихикая, две размалеванные проститутки. В Камергерском орали пьяные.

Гущин двинулся в сторону Петровки. И вот уже они бредут по ней. Здесь магазины, бутики закрыты, рестораны тоже, а вот бары работают.

Знаменитый бар «Менделеев».

И дверь в дверь с ним столь же знаменитый бар «Горохов» – тайная богемная дыра для «посвященных»: наверху в зале нудл-хаус, японская лапша и суши, а лестница в подвал скрывает «кущи» – разубранный, словно драгоценная табакерка, дорогой бар, где прежде коротали ночи и олигархи, и кремлевские, и деляги из провинции, приехавшие улаживать дела и искать высокого покровительства, и «решалы» разных мастей и рангов, которые как-то за последние годы развеялись, расточились, словно дым в ночи, уступив место сначала разного рода «спецам по конфликтам» с небритыми рожами, пивными животами и южным простонародным акцентом, а потом и вообще всякой разномастной камарилье – кокаинистам, мажорам, разведенным богатым женам, брошенным любовницам, бывшим эскорт-моделям, футболистам, списанным со счета, олимпийским чемпионам, со скандалом лишенным медалей за допинг, разорившимся банкирам, покерным шулерам, собирателям криптовалют и прочая, прочая, прочая.

На входе в оба бара стоял охранник – сущая деревня в кожаных портках и косухе. Он что-то забурчал. Но Гущин только глянул на него. А тот тоже лишь глянул на его ссадину на скуле, на его плечи, на Катю, выглядывающую из-за его широкой спины. И распахнул дверь. И они вошли в совершенно пустой (третий час ночи) и сумрачный зал японской лапшичной. При свете тусклого фонаря обнаружили ту самую лестницу и…

Катя вспомнила, что это за бар такой, «Горохов». О нем упоминал таксист – именно отсюда он забрал вечером в пятницу Викторию Первомайскую и привез ее в «Светлый путь». Значит, Гущин явился сюда не просто напиться, залить душевный пожар коньяком и водкой.

Спустились.

Шум, пьяный гам. Сигаретный дым.

Здесь курили.

Здесь играла музыка.

И бар был набит битком.

Гущин направился прямо к стойке красного дерева, за которой орудовал ловкач-бармен, ну просто жонглер цирковой, готовивший коктейли клиентам, сгрудившимся у стойки.

– Вы вчера работали? – спросил его Гущин.

– А в чем дело? Я комментариев не даю. Вы в зеркало давно смотрелись?

Гущин показал ему удостоверение.

Бармен не стушевался, однако все с большим любопытством созерцал разбитую физиономию полковника полиции:

– Бандитская пуля?

– Работал вчера, в пятницу вечером? – терпеливо повторил Гущин.

К Кате в этот момент, дыша сладким ромом коктейля, придвинулась какая-то бородатая рожа, облаченная в мятый, воняющий нафталином и клопами казачий мундир и синие портки с лампасами.

– Красотуля, угощаю, а? – казачий мундир с лампасами еле языком возил. – Ты че такая трезвая? Это… ну, улыбнись… не вишь, атаман гуляет… Йех, эскандрон моих мыслей шальныыыыыых!

Он попытался облапить Катю, подмигивая опухшим глазом бармену – мол, давай, налей девке московской, казак донской угощает!

– Отвали, – сказал Гущин.

– А в морду? О, да ты уже свое получил.

– Отвали, сказал.

«Атаман» уставился на Гущина, как и деревенщина в кожанке на входе в «Горохов», косящая под известного байкера Гинеколога.

Видно, он не увидел во взгляде Гущина ничего для себя позитивного. Поэтому сполз с барного высокого стула и заковылял, пошатываясь, сквозь толпу танцующих и пьющих.

– «Союз русского народа» посрамлен. Но остался еще «Союз Михаила Архангела», – бармен за стойкой откровенно ржал. – Черносотенцы отступили. А я не работал вчера. Не моя смена.

– Есть кто здесь у вас в баре из персонала, кто вчера, в пятницу, работал вечером? – спросил Гущин.

– Она, – бармен указал глазами куда-то в глубь бара.

Катя проследила за его взглядом. Она была уверена – наверняка бармен имеет в виду какую-нибудь местную этуаль, ночную бабочку, караулящую пьяных клиентов с деньгами. Но бармен указывал на женщину под шестьдесят, стоявшую в дверном проеме на фоне алой бархатной шторы с золотыми кистями, что словно занавес укрывала служебные помещения бара и кухню. Женщина была в черном бархатном платье с глубоким вырезом, ее испитое худое лицо и обнаженные руки покрывал темный загар из салона красоты. Волосы она выкрасила в неимоверный баклажановый цвет.

– Повар, что ли, ваш или сомелье?

– Ида, – ответил бармен. – Она здесь и хостес, и бухгалтер-менеджер, и за нами надзирает за всеми, чтобы деньги и чаевые не воровали. Она работала здесь вчера. Она часто тут торчит.

Глаза у Иды были круглые, как у совы, и густо подведенные черной тушью. Она смотрела прямо на них, видно, ее привлек конфликт у барной стойки.

Гущин и Катя через танцпол пошли к ней. К Кате снова пристали какие-то пьяные, они тут прямо липли как мухи. Гущин демонстративно положил Кате на плечи тяжелую руку, обнимая ее – отвалите, моя. Катя не пререкалась и не возражала. В баре «Горохов» не слушают слов и объяснений, тут смотрят на жесты. А жест Гущина был красноречив.

– Полиция области, – тихо сказал Иде Гущин. – Где мы можем с вами поговорить?

Она пожала острыми плечами, повернулась и скрылась за бархатной шторой. Они пошли за ней по узкому коридору, пропахшему сигаретным дымом. Хостес открыла дубовую дверь напротив кухни – маленький офис без окон. На столе ноутбук, он подключен к камере в зале, чтобы видеть все, что там происходит.

– В чем дело? – спросила она сипло. – Какой закон мы опять нарушили?

– Вы работали вчера вечером?

– Да.

– Эту женщину вчера в зале не видели?

Гущин достал смартфон и открыл фото, переснятое со снимка в паспорте Виктории Первомайской-Кулаковой.

Хостес кинула взгляд на фото. Села в кожаное кресло за стол, сложила руки на груди.

– Вика, – сказала она. – Постоянная клиентка нашего бара. И не трудитесь объяснять – я слышала новости и в интернете читала. Убили ее и ее мамашу-писательницу.

– Знаете. Тогда время сэкономим, – Гущин стоял напротив нее. – Расскажите мне о вашей постоянной клиентке Вике. Пожалуйста.

– Она алкоголичка со стажем. Давний перманентный запой.

– И?

Ида смотрела на Гущина. Потом пожала плечами:

– И все.

– Нет, не все.

Катя подумала – знает эта прожженная баба что-то. Но не скажет. И что Гущин станет делать с ней? Угрожать, как тупые коллеги с Петровки? Мол, к черту закрою эту лавочку, а тебя посажу за… повод всегда найдется.

Гущин достал из кармана бумажник. Положил на стол перед хостес пять тысяч.

Покупает информацию у агента-инсайдера.

Ида усмехнулась, потом сипло расхохоталась.

– Да ты что, мент? Я в свои лучшие дни за час в три раза больше зарабатывала.

– Ваши лучшие дни позади.

– Ну ладно, все деньги. Это мне на конфеты. На кокос. Да шучу, шучу, я не балуюсь с наркотой. В молодости давно с этой дрянью завязала. Задавайте ваши вопросы.

– Вы тут вроде хозяйки бара?

– Хозяйки? Нет. Это мой бывший – второй муж кусок хлеба мне оставил. У него доля здесь, в этом баре. Он условие поставил, чтобы мне здесь работу дали – ну, как его представительнице в бизнесе. Сейчас ведь мужик какой сволочной пошел – чуть жене за сорок пять, сразу вон ее, на свалку истории. А сам двадцатилетнюю подцепит и обрюхатит тут же. Мой-то хоть таким способом обеспечил меня. Не то чтобы очень, но на жизнь хватает. Только устаю я здесь. Вы-то, я вижу, тоже из этих разведенцев.

«Как узнала, что Гущин развелся?» – поразилась Катя.

– И напарница у вас картинка, – хостес сипела насмешливо. – Рисуетесь перед ней.

– Вика одна ваш бар посещала или в компании? – Гущин не стал отвечать на подначку.

– Компанию она себе здесь искала.

– И как? Успешно?

– Вы ее убийцу ищете?

– Рад, что вы догадались.

– Здесь у нас убийцы есть. И такие, что в людей стреляли. Бахвалятся этим. Но они все больше по проституткам молодым спецы, Вика-то уже стара для них была. Она сама тут охотилась, пока до чертей не допивалась. Месяца два назад подцепила тут себе одного. Как львица за него сражалась. Я даже испугалась – думала, они ей голову проломят. Но она победила.

– Поясните свои слова, пожалуйста.

– Ну, у нас случаются драки время от времени, – хостес снова усмехнулась. – Раньше все из-за политики дрались. Брюхоногие консерваторы против хипстеров-либералов. Этим всегда доставалось. Чего я тут только не насмотрелась. Потом этим, кураторам-то ихним, видно, самим тошно стало. Да и народ наш богоносец малость опомнился, перестал воспринимать выжигание глаз оппозиции зеленкой и публичное обливание говном журналисток как светлый национал-патриотический акт, а стал про скотство и бандитизм бухтеть в соцсетях. Так что схлынул тот мейнстрим, время изменилось. Сейчас драки в основном из-за баб, бабла и долгов. Ну и это самое – кто не так одет, не так смотрит. Кто гей, кто не гей. Парень-то этот чем-то тем двоим не приглянулся. Хотя парень-картинка, прямо мальчик золотой. Они его там, наверху, на улице подкараулили. Начали избивать. Меня наш охранник Афоня позвал. А что я могла? Мы полицию никогда не вызываем, хоть у нас тут эта ваша Петровка, 38, в двух шагах – бесполезно. Они там сразу все такие глухие и слепые. И ничего не знают, прямо Незнайки на Луне. Может вам неприятно, что я ваших коллег-полицейских хаю? Вы же мне бабки заплатили за слив.

– Нет, ничего, продолжайте, – сказал Гущин.

– Так что я в полицию не стала звонить, когда они его вдвоем стали бить нещадно. И самой лезть не хотелось. А Вика… она уже под такими шарами была, ей море по колено. Она выкатилась тачку ловить. Время-то позднее. И увидела, как они его убивают там.

Двое дюжих амбалов избивали парня-блондина. Они сбили его с ног и пинали, а он все пытался встать.

– Эй, сволота! Задроты! – звонко на всю улицу крикнула им Виктория Первомайская – пьяная и разодетая в пух и прах. – Вы чего делаете? Оставьте парня в покое!

– Пошла ты, стерва!

– Уже иду, яйца береги, – она нагнулась, сдергивая с ноги босоножку на высоченном каблуке и толстой платформе.

– Я прямо испугалась за нее и это… восхитилась, – хостес покачала головой. – Как она на них налетела!

Виктория Первомайская подбежала к дерущимся и с размаха ударила одного из нападавших каблуком босоножки, как палицей, прямо в пах. Тот ахнул, согнулся, зажимая рукой промежность и воя. А она, тоже воя и крича матом, кинулась на второго. Ее острые наманикюренные ногти полоснули его по щеке, она едва не добралась до его глаз, словно разъяренная…

– Не кошка – львица, – сказала хостес. – В первый и последний раз я видела, чтобы баба так отчаянно дралась. Видно, парень-то этот… золотой мальчик ей приглянулся. И не гей он никакой. Это им померещилось. Просто красавчик. И такой бабник, прости господи.

Хулиган, получивший каблуком в пах, корчился и выл. Его приятель махал кулаками, стараясь отогнать от себя разъяренную пьяную Викторию Первомайскую.

– Я сказала охраннику – пора, мол, один не двое, у одного уже яйца всмятку, а второго ты уж как-нибудь осилишь. Пора эту свару кончать. Ну, охранник и вмешался. Эти двое быстро убрались. А Вика… она опустилась на колени возле парня избитого. Помогла ему встать и поволокла на себе назад в бар, – хостес оглядела свой маленький офис. – Сюда я их пустила. А сама пошла наверх. А когда вернулась часа через полтора…

Она подошла к двери и услышала сладкий стон. Открыла дверь – узкую щелку.

– Он уж ей долги платил. Золотой-то мальчик. Быстро они сладили дело.

Хостес увидела их на кожаном офисном диване, страстно целующихся. Видно, не так уж и сильно избили парня, если он так быстро восстановился в объятиях женщины, годившейся ему в матери.

– Истово он трудился. Платил долг за спасение. Вика-то вся раскрылатилась, когда он ее поцелуями тут осыпал. Минут через двадцать они вышли. Он ее выпивкой угостил. А потом они вместе уехали.

– И что было дальше?

– Появлялись вместе порой. А порой она злая как черт его тут разыскивала с собаками. Он ведь такой вертопрах. Волосы как золото. И язык подвешен. Очаровывает нас, курв. В любовниках-то такого вертопраха держать – боль одна. Но Вика, видимо, прониклась к нему глубоко. Вроде как шанс последний, вспышка страсти перед вечной зимой.

Катя внимательно слушала эту повесть временных лет. И тут любовная драма и битва. И мать, и дочь Первомайские оказались в схожей ситуации. Но каждая по-своему.

– А кто он? Вы его знаете? – спросил Гущин.

– Тут же бар. Тут о себе правды никто не скажет. Пьяный лепет, слухи. Вроде как он прежде работал в ЦУМе в каком-то крутом бутике. Туда красавцев-говорунов набирают. Там строгий отбор. Ну, по нему и видно. Любой кастинг пройдет с такой внешностью. А потом в бутиках ЦУМа грянуло сокращение. Там же скукоживается все, ужимается. Его уволили. Но его тянет сюда, в эти наши места – Петровка, Дмитровка, дольче вита. Тут еще встречаются богатые тети-Моти, как в заповеднике.

– А вчера вечером он с ней здесь был?

– Нет. Она испсиховалась вся. Видно, потеряла его. А может, поссорились. Она все названивала по телефону – это я видела. И пила. И домой уехала относительно рано. Может, дозвонилась ему, нашла его?

– Имя его знаете? Фамилию?

– Его зовут Егор. Больше ничего о нем не знаю. Прибавьте еще на конфеты, а? Разве я не заслужила?

Гущин достал деньги. И они с Катей покинули бар.

Гущин поднял руку и остановил такси. Четыре часа утра. Даже Петровка впала в сонную летаргию. К тому же дождик пошел – хлябь сентябрьская. Катя все еще была под впечатлением от рассказа о превратностях любви.

– Езжай домой, – сказал ей Гущин.

– А вы?

– И я поеду домой. Может, пройдусь еще немного.

– Под дождем? Нет. И не надо вам одному быть. И дом у вас неуютный, Федор Матвеевич. – Катя распахнула дверь такси. Таксист слушал их. – Вам отдохнуть надо. Вы на себя не похожи. Я вам чаю крепкого заварю. У меня дома джем апельсиновый. И мед. Что пожелаете. И вообще вам надо поспать.

Гущин как-то криво, мягко, почти растерянно усмехнулся. Катя подумала – и он под впечатлением от рассказа пропитой хостес. Он молча сел в такси. На заднее сиденье. А Катя села рядом с шофером, назвала адрес домашний: Фрунзенская набережная.

Дома она оставила Гущина в гостиной.

Прошла на кухню, заварила крепкий чай. Достала джем из холодильника, мед, нашла печенье. Поставила чайник, чашку, угощенье на поднос и понесла Гущину. Тот сидел на ее диване без пиджака. Белая рубашка в бурых пятнах. Галстук он снял.

– Пейте чай, Федор Матвеевич, – Катя подумала – он никогда у нее не был в квартире… Или был? Несколько раз заезжал за ней домой, когда они ехали на происшествие, но вроде в квартиру не поднимался. А уж на диване вот так расслабленно точно не сидел никогда. В Главке с ума сойдут, узнав, и будут молоть языками до Нового года, обсуждая…

А что тут обсуждать? Хуже нет ему сейчас в таком состоянии, в отчаянии после смерти Титова, быть одному на какой-то там новой квартире у черта на куличках. Пусть лучше репутация пострадает от сплетников, зато она будет за него спокойна сегодня.

Она оставила его в гостиной одного за чаем. Пошла в спальню, разделась. Сил уже не было ни на что.

Какой же долгий день…

Какая темная странная ночь.

Во сне или в полузабытьи она услышала шум воды в ванной.

Потом все затихло.

Потом хлопнула входная дверь.

Катя глянула на электронный будильник.

Уже восемь утра. А за окном пасмурно и хмарь.

Она выползла из постели и скользнула в комнату – пусто. Дверь ванной открыта, оттуда шла волна влаги.

Умылся, нарядился и уехал. Сегодня воскресенье.

Пискнул смартфон, пришло смс.

«Поспи, отдохни, – писал Гущин. – Спасибо. Я оценил. Ссадину заклеил пластырем. В ванной в аптечке нашел. С утра будем информацию собирать. Это дело не кончено. Вечером поеду в «Светлый путь». Как отдохнешь, дай знать. Если, конечно, хочешь и дальше в этом участвовать… Надо там у них в доме кое-что проверить с экспертами».

Глава 8

Эксперимент

Вечер – понятие растяжимое.

Катя долго спала, вся ее натура требовала сна и отдыха после безумной субботы. Ни о какой пробежке в Нескучном саду, естественно, уже и речи не было. Когда вы едва-едва разлепляете сонные веки в третьем часу дня, какой может быть бег для здоровья и фигуры? С чего поправляться-то? С одного завтрака перед вчерашним походом на выставку?

Однако после душа Катя заставила себя поесть плотно. Сделала большой омлет с помидорами и сыром. Напилась кофе. Не завтрак уже, а обед. За кофе она размышляла о послании Гущина. Он ей никогда раньше не посылал смс. И завтракать не остался, ушел спозаранку. Можно, конечно, уже во всем этом и не участвовать… Он так сказал. А Главк и высокое начальство уже отчитались о раскрытии убийств по горячим следам и назначили виновного.

Она открыла ленту новостей на смартфоне. Читала собственное сочинение – комментарий для прессы. Его озвучили все массмедиа. Но официальный комментарий тонул в море других комментариев, полученных журналистами от…

Катя поняла сразу: все инсайдеры и информаторы – из клуба «Аркадия». К счастью, сведения о положении дел в доме Первомайской на момент осмотра в прессу и интернет не утекли. С сиделки и Эсфирь Кленовой взяли подписку о неразглашении. А вот «аркадские» языки стрекотали, рассказывая про Ивана Титова и Анаис Первомайскую-Кулакову. Упоминалась и драка с ножом. Но фамилия Лебедева не фигурировала, писали о «клиенте клуба, подвергшемся нападению». Пресса задавала риторический вопрос: даже если не все пока ясно с Иваном Титовым, почему он побежал при виде полицейских?

А и правда. Самый важный вопрос. Если это не он убил семью, почему он побежал, едва увидел их с Гущиным и услышал слово «полиция»? Ответ у Кати имелся только один: Титов вспомнил о своем послании с угрозами, отправленном Анаис на рассвете. Это же прямая улика против него. По ней его и нашли так быстро. Или он совсем ополоумел от крови и ничего уже четко не соображал? У него травма головы, на это начальник Главка особо упирал – неконтролируемая агрессия, неадекват, неспособность к осмыслению последствий.

Катя вспомнила мать Титова Светлану. Возможно, какие-то ответы есть у нее. Но после произошедшего в морге между ней и Гущиным наивно надеяться, что она согласится давать показания. Ревность и отвергнутая любовь вселяли в ее сына ярость, но ее материнская ярость, замешанная на великом горе, столь же сильна.

В пять часов вечера, одевшись для поездки в «Светлый путь», Катя позвонила Гущину.

– Отдохнула, Федор Матвеевич.

– Хорошо. Я тут в Главке тоже закруглился. Значит, ты…

– Я с вами, – сказала Катя. – Вы это дело раскрытым не считаете. Я… у меня сомнения, но я… в любом случае я с вами. Только я волнуюсь за вас очень. Вы теперь из-за этого Титова умереть готовы, чтобы перед его матерью…

– Поживу пока, – сказал Гущин. – Не забивай себе голову ерундой.

«Пистолет у него табельный надо как-то отнять, предупредить, что ли, наших в розыске? – подумала Катя. – Сердце не на месте. «Пока»… что это он имеет в виду?»

Она закрыла квартиру, проверила сумку и спустилась во двор. Гущин приехал через десять минут. Он снова сам был за рулем.

Всю дорогу Катя разглядывала его затылок, сидя на заднем сиденье, и встречалась с ним взглядом в зеркале. Если он и воспользовался утром пластырем, то сейчас тот отклеился. Ссадина придавала полковнику какой-то разбойничий вид. Он и точно словно помолодел. И еще похудел. Он был гладко выбрит, одет в другой костюм – безупречно отутюженный – и новую рубашку. Галстук, как всегда, со свободным приспущенным узлом.

Достигнув Внуково, они вновь въехали «на дачи» через КПП «Московского писателя». На доме охраны читалось «Лукойл». Кто здесь обитает теперь, оказывается… В избушке-зимовье во мраке лесном…

Смеркалось. Вечер на удивление выдался невероятно теплым и погожим. Все же какая-то жизнь теплилась на больших дачах. За монолитами заборов лаяли собаки. Пахло горьким дымом костров из осенней листвы. Среди елей и сосен за заборами светились вторые и третьи этажи особняков.

У дома Первомайской стояла полицейская машина. Гущина и Катю встретили оперативник и двое экспертов-криминалистов. Во всем доме горел свет.

– Все как в тот вечер, как вы и просили, – сказал эксперт. – Стараемся восстановить обстановку. Сейчас еще телевизор включим.

Гущин кивнул. И пошел не в дом, а на дальний конец участка – туда, где забор был ниже и упирался в лесной косогор. Там шли густые заросли. Гущин подошел к забору и повернулся к дому лицом. Катя сделала то же. Сквозь кусты и деревья виднелись ярко освещенные окна.

«Свет солнца и тени»…

– Ошибиться он не мог, знал, что они там, – сказал Гущин.

Он постоял минуту, разглядывая дачу, потом они с Катей направились через фруктовый сад к террасе – туда, где было выбито окно. Электрический свет слепил глаза. Газон, засыпанный палой листвой перед террасой в круге света. Все как на ладони.

Гущин направился к входной двери, огибая дом. И они с Катей вошли внутрь. Тела давно увезли в морг. Дом опечатала полиция. Внутри обстановка все та же. Гостиная, разгромленная кухня. Полковник Гущин сначала направился через все комнаты к кабинету Клавдии Первомайской.

Тело убрали, но лужа крови – вот она, на паркете. И запах… ужасный…

Катя глянула на Гущина. Сунула руку в сумку, выхватила пузырек с нашатырем. Обычно такое добро всегда возил с собой старый патологоанатом – приятель Гущина. Пузырек нашатыря и… ватку для шефа криминального управления. И она переняла у него эту полезную привычку. У экспертов есть мазь специальная, но пока допросишься, в обморок шлепнешься от вони. И ходить с белыми ноздрями целый день не такая уж радость. А нашатырь… это летучая субстанция.

Катя молниеносно поднесла нашатырь сначала к своему носу, вдохнула и сунула пузырек под нос Гущину. Он закашлял. Замахал руками. Заморгал. Вытащил мобильный и захрипел в него:

– Давайте, мы в кабинете, – закрыл дверь.

Они стояли посреди кабинета. Запах крови сквозь нашатырные пары не ощущался – и на том спасибо.

– Кокаинчика нюхнуть, а? – спросила Катя, потрясая пузырьком. – Еще слабо?

Гущин забрал у нее пузырек и припал к нему. Зазвонил мобильный.

– Ничего, – ответил Гущин на какой-то вопрос. – Сейчас дверь открою. Давайте снова.

Открыл дверь кабинета. Они подождали минуты три.

– Слышишь что-нибудь?

– Нет, Федор Матвеевич. А что я должна слышать?

– Звуки взлома на террасе.

В кабинет заглянул эксперт.

– Мы там стараемся вовсю, Федор Матвеевич.

– А тут глухо. В кабинете ничего не было слышно.

– Ей же, этой старухе, сто лет. Спала – пушкой не разбудишь.

– Она не спала, – ответил Гущин. – Но и мы ничего не услышали. Отсюда не слышно. Дом большой. Так, идем на кухню.

Они с Катей перешли на кухню. И снова все повторилось. При закрытой двери. При открытой двери.

– Ничего не слышно, – заметил Гущин.

– Анаис могла не здесь находиться, – Катя разглядывала опрокинутые стулья, которые так и валялись на полу. – Она сюда убежала от убийцы.

– Да. А могла и на кухне торчать. Пышки любят по вечерам холодильник инспектировать в поисках вкусного. Однако и на кухне шума от взлома террасы не слышно.

– Анаис худела, помните, что нам тренерша по йоге Нелли о ней сказала? – Катя глядела на огромный встроенный холодильник.

Гущин направился в гостиную.

И вот там они все услышали сразу. Звон стекла. Треск, грохот.

Гостиная ведь примыкала к террасе. Гущин открыл дверь. Посреди террасы стояли эксперты. У одного – пластиковые мешки для мусора, полные пустых стеклянных банок, и он колотил по ним полицейской резиновой дубинкой. Имитировал звон разбитого стекла в окне. Другой эксперт кувалдой бил по пустым деревянным ящикам, тоже запакованным в пластик, чтобы щепки по полу не разлетались. Не ахти какая имитация, но все же…

– Шум взлома Виктория Первомайская должна была услышать сразу, – сказал Гущин. – Правда, она пила в тот момент. И до этого пила в баре. Все зависит от того, в какой степени опьянения она находилась. Но такой шум с террасы тот, кто сидел в гостиной, и мертвым бы услышал в отличие от тех, кто находился в этот момент на кухне и в кабинете.

– И что вы хотите этим сказать? – спросила Катя.

– Я хочу понять, а был ли взлом, – Гущин смотрел на выбитые двери террасы. – За одну секунду это не взломаешь. Минут пять надо возиться и шуметь.

– Двое из троих шума точно не слышали, – заметил эксперт. – Мы с вами это сейчас доказали. И мы телевизор пока так и не включили. А в кабинете-то старухи он работал.

Катя подумала – а я и не видела телевизор. Так ее труп Первомайской напугал и эта бронзовая скульптура «Зимовья». Портрет ее видела, стол ее рабочий видела, книги ее видела на полках… Там где-то плазменная панель, наверное…

Они вышли из дома. Эксперты собирали свой «экспериментальный реквизит». Снова опечатывали дом. Гущин сел на садовую скамейку. Смотрел на гараж, в котором стояла машина Виктории Первомайской. Снова достал телефон и позвонил, включил громкую связь, чтобы и Катя слышала его разговор.

– Эсфирь Яковлевна, это полковник Гущин, уголовный розыск.

– Что вы наделали, полковник? – голос Эсфири звучал как из гроба. – Ваня наш… Я в новостях слышала…

– Вы звонили его матери?

– Да. Как только узнала сегодня утром из новостей. Что же вы наделали?!

– Вы его виновным не считаете?

– Да вы мне хоть сто доказательств предъявите, я все равно… никогда… Они оба – он и Анаис – росли у меня на глазах. Он хотел на ней жениться, у Клавдии просил ее себе в жены.

– Я знаю. А ему отказали. И он взбесился.

– Все бы сладилось со временем. У Анаис просто были романтические фантазии. Со временем она бы одумалась. Он. Ваня… где бы она себе лучше мужа нашла? И мы все это понимали. И ее мать, кстати. И я. Она красотой не блистала. А то, что они из-за детей поскандалили – Клавдия и Света… это… Да мало ли что в семье случается? Мы были семьей. Понимаете вы это? За столько лет совместной жизни – мы были единой семьей. А вы… полиция… вы бессердечные, глупые, вы не понимаете простых житейских истин. Вам лишь бы схватить человека, замордовать его! – старуха-литсекретарь зарыдала в трубку.

Катя смотрела на Гущина. И опять его бьют – лупят…

– Федор Матвеевич, прекратите, дайте отбой. Не надо с ней сейчас…

Но он не заканчивал разговор. Слушал рыдания Эсфири.

– Что там с наследством Анаис и ее отцом? – спросил он.

Эсфирь Кленова умолкла. Перестала плакать.

– Это тут тоже совершенно ни при чем.

– Нам надо это знать. Кто был отцом Анаис?

– Леонид Мокин. Узник Лазурного Берега.

– Это тот, которого в Ницце за неуплату налогов посадили и имущество арестовали – яхты, виллы?

– Он. «Что дадите – все приму, ссылку, каторгу, тюрьму, но желательно в июле» на Лазурном Берегу. – Эсфирь закашлялась. – Инсульт от расстройства в шестьдесят шесть лет схлопотал. И похороны по высшему разряду на Троекуровском. У него с Викой никогда официального брака не было. Но Анаис он признал как дочь сразу. У Клавдии есть квартира, кроме этой дачи, в высотном доме на Кудринской площади. Небольшая, правда, двухкомнатная, они там не жили. Мы всегда жили во Внуково, в «Светлом пути». А он – Мокин – купил в конце девяностых там две квартиры сразу и начал делать ремонт – прямо над нами. И Вика с ним сначала дико скандалила. А потом скандал утих, и они… в общем, они сошлись. И родилась Анаис. Он все эти годы давал деньги на ее содержание и учебу. Но когда умер, оказалось, что в завещании он все оставил второй своей законной молодой жене и детям от обоих законных браков. Их у него четверо – законных. И пять еще незаконных от разных любовниц. Нам звонили его адвокаты. Виктория и Анаис и так никогда бы ни на что не претендовали. Там это было невозможно. Завещание прямое, его трудно оспорить. Так что Анаис ничего не получила. Их с Викой не могли убить из-за этого. Из-за его денег.

– Но Анаис получила членство в клубе «Аркадия»? – спросил Гущин.

– Нам звонили, да. Это было его желание. Чтобы она занималась там, это же очень пафосное место, Мокин его когда-то давно посещал. Анаис там понравилось. Она получила сертификат. Как память об отце. Он был такой безалаберный тип. Но не злой. Просто неуемный ходок. Вика не смогла ему простить, что он на ней так и не женился. Все эти ее пагубные пристрастия…

– Алкоголь?

– Их разрыв с отцом Анаис все лишь усугубил, – сказала Эсфирь Кленова. – Я над наследством, как причиной, тоже думала, когда в беседке вчера сидела. Но нет. Они – Вика и Анаис – ни гроша не получили. И не светило им ничего. Так что это не причина убивать.

Глава 9

Черный лебедь

После разговора с Эсфирью Гущин достал из кармана пиджака пачку сигарет и закурил.

Что же вы наделали, полковник?

Голос старухи все звучал в ушах Кати. Быстро темнело. На «Светлый путь» опускался теплый пасмурный безлунный вечер. Сигаретный дым…

Гущин снова начал звонить. И опять Катя все слышала. Позвонил сначала патологоанатому. Что со вскрытием? Патологоанатом ответил, что начали работать, но это исследование не одного дня – их же трое.

– Что там с нижней одеждой Виктории Первомайской? – спросил Гущин.

– Без белья.

Катя вспомнила рассказ хостес из бара – золотоволосый вертопрах по имени Егор, спасенный от пьяных хулиганов. Комбинезон от «Дольче Габбана» на голое тело при поездке в бар в возрасте пятидесяти пяти лет – многозначительная деталь.

Затем Гущин позвонил экспертам-баллистикам. Спросил, что с гильзами, собранными на месте убийств.

– Гильзы от патронов 9,7 калибра. Не чистые, много царапин, – отвечал эксперт. – Мы сначала предположили, что это пистолет «беретта». Но модель смущает – это может быть лишь «беретта» 1935 года, а это старье, они выпускались до середины шестидесятых. Так что это маловероятно. Скорее всего, этот калибр подбирали под травматику, переделанную под стрельбу боевыми патронами. Порой случается такая неумышленная имитация. Но мы только начали исследования. Выводы по гильзам и по трасологии в заключении дадим.

– «Беретта» тридцать пятого года, – хмыкнул Гущин. – Интересно. Коробка на восемь патронов у такого пистолета. В доме было истрачено шесть, два патрона оставались для старухи даже без перезарядки.

Он докурил сигарету, глянул на часы.

– А теперь куда, Федор Матвеевич? – спросила Катя.

– В клуб этот, в «Аркадию», хотел заехать. Нам в любом случае показания Лебедева необходимы.

– Так время уже к девяти часам. У них что там, фитнес допоздна?

– В будни да, а сегодня воскресенье. У них по выходным вечеринки для своих, – Гущин направился к машине. – Как мы выяснили сегодня, «Аркадией» владеет некая Алла Ксаветис, ей сеть фитнес-клубов досталась после громкого развода с мужем. Но от сети остались лишь «Аркадия» да фитнес-клуб в Померанцевом переулке, остальные разорились. И доли там проданы юридической нотариальной фирме «Гарфункель, Парамонов и партнеры». Герман Лебедев, кстати, в этой фирме младшим партнером. Он сейчас представляет интересы Ксаветис и занимается юридическим сопровождением клубных дел.

– Он ее… Помните, что Нелли нам о нем сказала?

– Возможно, и так. Хозяйку допросить не удастся – она пять дней назад улетела на Кипр. И пока неизвестно, когда вернется. А Лебедев сегодня работает в офисе в клубе. Мне менеджер сказала, он часто работает по выходным и засиживается допоздна.

Они снова отправились в «Аркадию». Кате не хотелось туда. Там, в «Аркадии», началась их погоня за Иваном Титовым, окончившаяся так страшно.

«Аркадия» встретила их темнотой, огоньками в парке – мерцала подсветка, горели масляные светильники-факелы в каменных чашах. На КПП их пропустили молча и угрюмо.

Звуки джаза…

И тот самый темный вальс Питера Гандри откуда-то из глубин парка. Видно, здесь все от него кайфовали.

Катя и Гущин оставили машину на стоянке и пошли к главному корпусу. На лужайке – огоньки, огоньки. Свечи под стеклянными колпаками, кейтеринг ресторана – вышколенные официанты у накрытых для ночного ужина столов. Барбекю, открытый бар, шведский стол с закусками. На подносах фужеры с шампанским и просекко. И при этом совсем мало гостей. Катя заметила лишь несколько пар. И еще стайку каких-то разряженных девиц, пьяных и томных. Время фитнеса уступило времени ночных развлечений. Только развлекались единицы. Обслуги было больше, чем гостей.

По дорожкам парка катались на цирковых колесах жонглеры, клоун-меланхолик подкидывал в воздух белые тарелки. Полуголый акробат, одетый факиром, изображал глотателя огня – выдувал целый факел оранжевого пламени. Ему вяло аплодировали из кустов, где скрывались столики и мягкие кресла.

Тихая, замогильная какая-то рублевская вечеринка – одна из последних на вольном воздухе перед осенним ненастьем.

На ресепшен в главном здании дежурила Нелли в странном костюме Белой Коломбины – ее набеленное и густо накрашенное лицо напоминало гипсовую маску.

– Карнавал тут у вас воскресный? – спросил Гущин, поздоровавшись с ней.

– Администрация старается хоть как-то прежних клиентов привлечь. Сейчас же все по домам сидят, кто не уехал. – Нелли вздохнула. – Это раньше по клубам тусовались, а сейчас дома у комелька. Зря все это, деньги на ветер. Мы, наверное, разоримся скоро. Придется другую работу искать.

– Герман Лебедев здесь? – спросил Гущин. – Нам надо с ним побеседовать.

– До сих пор в офисе. Сейчас я ему позвоню. Скажу, что опять полиция приехала, – Нелли набрала внутренний номер. – Герман, к вам приехали. Да, опять эти… хорошо, поняла.

Она указала рукой в сторону лужайки.

– Офис – первое бунгало по аллее. Он к вам сейчас выйдет.

Они пошли. Катя оглянулась – Нелли подозвала жестом сотрудницу, тоже одетую Белой Коломбиной или шахматной пешкой, словно просила подменить ее на ресепшен.

Они обогнули лужайку. Джаз стихающий… вальс-фантом, уплывающий в ночное небо – и раз, два, три… Мелодия скрипки… Что-то о потерях, боли и разбитых мечтах.

Она попыталась представить толстушку Анаис здесь, среди этого полумертвого карнавала. Миллениалы помешаны на розовом… Кошечка Китти. Необъятные шорты. По утрам и днем – пилатес и йога, а по ночам – шампанское и…

Вон двое на мягком диване за столиком уже колесами успели закинуться, отплыли в нирвану.

Герман Лебедев уже ждал их возле офиса. Если он что-то и выпил на этой вечеринке, то сейчас это по нему не было заметно. Одетый в строгий черный костюм-тройку и белую рубашку, он походил на очень красивого похоронного агента. Черный галстук приспущен, волосы снова слегка растрепаны. Он курил сигарету.

– Полиция Московской области, – Гущин официально представился. – Нам в прошлый раз не удалось с вами побеседовать. А это необходимо.

– Я понимаю. Я слышал в новостях. – Герман Лебедев глубоко затянулся сигаретой. – Ужасно. Шок. Мы все здесь все еще до конца не можем поверить. Двойной шок.

– Вы были знакомы с Анаис, как нам тут сказали.

– Она занималась здесь, в клубе.

– Но вы с ней общались.

– Да. Тут был неприятный инцидент. Мне пришлось вмешаться.

– Мы в курсе, – Гущин разглядывал его.

Катя, надо признаться, тоже. Такой мужчина… Боже, боже… Но сейчас у него вид какой-то… словно он на все махнул рукой. Отчаяние, безысходность… Он горюет, что ли, так сильно о девушке, за которую заступился перед ее ревнивым приятелем, когда тут, в «Аркадии», разыгралась та трагикомедия с поединком и лопнувшим лифчиком?

– А после той драки что было? – спросил Гущин.

– Ничего. Тишина.

– Титов больше здесь не появлялся?

– Нет. Кто бы мог подумать.

– А она?

– У нее здесь были регулярные занятия, насколько я знаю. Она часто приезжала.

– И вы виделись с ней?

– Конечно. Здоровались. Все как обычно.

Катя изучала его – слишком лаконичные ответы. И с мрачным выражением лица все это вроде не вяжется, вся эта показанная холодность, бесстрастность. Там еще что-то есть. В его взгляде.

– Она приходила к вам в зал исторического фехтования?

– Да, часто, но она не фехтовала. Это вообще тяжелый вид спорта.

– Иван Титов не угрожал вам после того инцидента с ножом? Не звонил? Мейлов не слал?

– Я с соцсетями не дружу, – сказал Герман Лебедев. – Это они, молодежь. Нет, все было очень тихо, спокойно. Все было так нормально. Поэтому я… мы все здесь глубоко потрясены случившимся.

– Значит, вы сейчас постоянный юрист клуба?

– Это что-то вроде подработки. Хотя здесь дел очень много. Документация, отчетность, все запущено. Банковские кредиты, долги. Я разбираюсь потихоньку. Основная моя работа в нотариальной фирме вместе с партнерами.

– Известная уважаемая фирма, – кивнул Гущин. – На юридическом петербургском форуме ваши коллеги – частые гости.

Герман Лебедев снова кивнул равнодушно и отбросил сигарету. Когда он говорил, на его щеках возникали ямочки. Это, с одной стороны, представляло контраст с его мужественной внешностью, твердыми чертами, а с другой – лишь добавляло привлекательности.

Катя запретила себе пялиться на него вот так – в открытую…

Ах, как она понимала сейчас Анаис!

Трудно устоять.

Почти невозможно.

Даже когда он мрачен и безразличен. А когда появляется, как рыцарь, чтобы защитить вас? Когда улыбается вам? Когда закрывает вас колетом от нескромных взглядов, от позора? Крепость сдается сразу, гарнизон счастлив умереть за одну его улыбку, за одно его слово.

Он глянул на нее. Можно утонуть в этих серых глазах. Но сейчас там… что? Не поймешь. То ли дымка боли, то ли сигаретный дым.

– Хорошо. Спасибо, – сказал Гущин. – Пока все. Если возникнут вопросы, мы к вам обратимся.

Герман Лебедев снова кивнул им. Повернулся и пошел в офис.

Они медленно побрели назад – мимо лужайки, где так и не прибавилось гостей. Но зато там сейчас выступали цирковые артисты.

Пустая поездка, думала Катя. Немного узнали мы в этой «Аркадии».

Но… все изменилось в единый миг.

Кто опять сказал, что реальность и природа не терпят повторов? Все снова повторилось. Затрещали кусты и…

Им преградила путь темная фигура. Кате померещилось, что это он… Титов восстал из мертвых и явился к ним сюда, чтобы…

Белая маска лиц, черные провалы.

В следующий миг она узнала Нелли. Та накинула на свой карнавальный костюм Белой Коломбины длинное черное пальто.

– Соловья баснями кормят, – произнесла она тихо, оглядываясь туда, куда ушел Герман Лебедев. – А лебедей… Что он вам тут наговорил. Надо же, сама сдержанность. Ничего… совсем ничего. Ну, мужики, ну, лгуны.

– Нелли, вы что, подслушивали в кустах? – спросила Катя.

– Ну, виновата. Но интересно же. Мне страх как интересно было, что он вам расскажет. И потом, ведь Анаис убили… Пусть и не подруга она мне, но… я от нее ничего, кроме добра, не видела. Она нормальная девчонка была, добрая. Пусть и дурочка влюбленная.

– А он что, нам неправду сказал?

– Он вам вот столько сказал, – Нелли жестом показала пальцами «чуть-чуть». – А про самое-то интересное умолчал.

– А что самое интересное? – Катя ощутила, что она тоже… вся захвачена предстоящими сведениями о нем.

– Знаете, как его тут у нас за глаза называют? – спросила Нелли. – Черный Лебедь.

– Черный Лебедь? – переспросил Гущин.

– Ага. И со всеми смыслами. Видели, какой он? У нас тут каждая вторая и из персонала, и из клиенток всех возрастов готовы… он лишь бровью поведет, они все рады на шее у него моментально повиснуть. Я сама… что лукавить… У меня только парень есть постоянный, мы живем, так что… Но и я бы не устояла, если бы он только намекнул. И никто бы не устоял, если бы он захотел. Любая бы с радостью. Но он здесь ни с кем никогда, понимаете? Никогда ничего не было. Он чувства хозяйки Аллы щадил. Может, у него на стороне баб вагон – так оно и есть, наверное, но здесь, в клубе, никогда раньше. Алла его бешено ревнует. Ей же за шестьдесят, ему сорок. У нас тут болтали…

Нелли облизнула губы, словно сладкого чего-то вкусила. Катя подумала, что патологические адские сплетницы – находка для полиции.

– У нас болтали, что она денег уйму заплатила, ну, чтобы ребенка как-то… якобы у нее где-то в Италии в клинике яйцеклетки… ну, чтобы они с Германом ребенка. Это в ее-то возрасте. Баба с катушек слетела. И он ее, наверное, щадил. Может, даже и жениться планировал. Она же так богата. Но все это было до, понимаете?

– До чего? – спросил Гущин.

– До той поножовщины. До их дуэли с Титовым из-за нее. – Нелли округлила глаза и перешла на шепот: – Она-то, Анаис, конечно, поплыла. Влюбилась в него насмерть. Но и он тоже…

– Что он? – Катя уже умирала от любопытства.

– Черный Лебедь-то наш. Тоже поплыл.

– То есть? Что вы хотите этим сказать, Нелли?

– А то, что он… это самое… Я думаю, это все потому, что он ее сиськи голые увидел в такой ситуации. Ну, когда с нее все сползло, и она стояла перед ними… перед охраной – сама беззащитность, сама невинность. У мужиков же ничего не поймешь порой. Они и сами не знают – всю жизнь уверяют себя, что им нравятся лярвы худые, красотки-модели, а потом бац… Взял и на пышке женился. Ну, как Шон Бин – хозяин Винтерфелла. Я говорю вам – он, Герман… его самого как током в той ситуации шарахнуло. Ее сиськи, соски торчком. Вообще все – и то, что он защитил ее и что ранили его из-за нее. Кровь же ручьем у него текла. И она смотрела на него так, словно умереть за него готова. А мужики сорокалетние… я где-то читала… они в принципе не могут устоять, если девчонка моложе на двадцать лет и влюблена в них сильно. Он и не устоял.

– Это ваши догадки? – уточнил Гущин. – Умозаключения? Или есть что-то конкретное? Факты?

Нелли ухмыльнулась накрашенным ртом Коломбины.

– Я их видела. И слышала. И это произошло не сразу. Неделя примерно прошла. И он неправду вам сказал – Анаис больше в зал исторического фехтования, где он саблей махал, не приходила. Она до той стадии дошла в этой истории, когда предмет обожания уже избегают, потому что… сил уже нет. Поклоняются издали. Молча. Как божеству. А вот он… он стал приходить туда, где она занималась. Я его видела – стоит на галерее и вниз смотрит. А они там в йоге все. Или в зал для танцев тоже зайдет. Словно дела какие-то. Ну а потом… это произошло. Это самое. На моих глазах.

– Вы что, за ними подглядывали? – спросила Катя.

– За Анаис бы не стала. Смех один. Но за ним… Черный Лебедь… он всех нас тут интересует. Я не удержалась. Это случилось там, – Нелли махнула рукой в темноту. – Она пришла на конюшни. Она ездить верхом пыталась. Ей самую спокойную конягу нашли, старого пони. Такая милота, хохма. Она стояла, ждала, пока его оседлают и выведут в падок.

Герман Лебедев подошел к ней сзади.

– Здравствуй, Анаис.

Она оглянулась. Ее лицо моментально вспыхнуло.

– Жарко было опять в тот день, – рассказывала Нелли. – А он как и сейчас – люди в черном. Он всегда в черном костюме. Или в этом своем белом колете для фехтования. Знает, что ему это чертовски идет. Но там, у конюшен, он был без пиджака – только белая рубашка и жилет от тройки. Анаис в костюме для верховой езды вся взмокла, раскраснелась.

– Здравствуйте.

– У тебя тут занятия?

– Да.

– Я не помешаю?

– Нет. Я… я давно хотела вам сказать…

– Что? – Он улыбнулся ей.

– Я хотела поблагодарить вас. За то, что вы…

– Да ну, брось. Какие благодарности. И вообще глупо получилось. Такой театр абсурда.

– Абсурда? – ее голос упал.

– Он глупый мальчишка, этот твой жених.

– Он мне не жених. Мы никогда с ним… я никогда… ничего не было!

– Забудь, Анаис, – он смотрел на нее с высоты своего роста.

– Нет, не могу, – она подняла голову. – Он вас сильно порезал?

– Ерунда.

– Он вас ранил.

– Затянулось все уже.

– Не могло так быстро зажить. Ножевая рана.

Он смотрел ей в глаза. И она смотрела в его глаза не отрываясь.

– Ну, убедись сама, Анаис.

Он медленно расстегнул на себе черный жилет от костюма-тройки, потом белую рубашку, раздвинул полы, обнажая свой накачанный торс. Слева на груди багровел порез от ножа. И он правда уже затянулся. Кожу просто рассекли, и теперь рана быстро заживала.

Анаис смотрела на рану. Потом она увидела еще один шрам на его теле – на левом боку под ребрами. Очень глубокий, но давний, давно зарубцевавшийся. Как завороженная Анаис протянула руку и коснулась этого старого шрама. Прикосновение к его телу стало для нее почти шоком. Она и сама не могла сказать, как она осмелилась так себя вести с ним.

Лебедев замер, когда ее пальцы скользнули по глубокому шраму на его боку.

– И колет не спасает от сабельных ударов, – прошептала Анаис. – Острая сабля… Я всегда боюсь за вас, когда вы в зале. Это не спорт, это бой – колет не спасает.

– Не бойся, Анаис.

Он взял ее руку, сжал и двинул вверх, медленно скользя по своей коже – ее маленькая пухлая кисть скрывалась в его кулаке. Он положил ее руку на свежий порез. Туда где сердце. И Анаис услышала, как оно часто и глухо стучит под ее ладонью.

В этот момент конюх вывел в падок старого пегого пони, уже оседланного для урока верховой езды.

Герман Лебедев выпустил руку Анаис. Конюх смотрел на них, держа пони под уздцы.

– Анаис повернулась и пошла, – продолжила свой рассказ Нелли. – Взгромоздилась на пони. Конюх убрался назад в конюшню. Она осталась одна в загоне. А Лебедев не ушел. И даже не застегнулся – жилет только застегнул на одну пуговицу. А рубашку – нет. Так и стоял перед ней, облокотившись на ограду загона. И она… Она и ездить-то не умеет! А тут она дернула поводья, ударила старичка-пони пятками в бока и пустила его вскачь по кругу!

Пони, наверное, страшно удивился. Один круг он проскакал тяжелым галопом, а она все понукала его, неумело дергая поводья и постоянно кренясь то на один бок, то на другой.

– Ее было просто не узнать! – сказала Нелли. – Это выглядело смешно, по крайней мере для меня, я еле сдерживалась в своем укрытии, чтобы не расхохотаться громко. Но Черный Лебедь не смеялся.

Он смотрел на Анаис, на ее рыжие густые волосы, выбившиеся из-под черного шлема. Она снова дернула поводья, развернула пони и погнала его прямо в сторону препятствий – барьер, куртина подстриженных кустов, маленький ров, через который прыгали более опытные наездники. Она вскрикнула и направила пони на барьер, все понукая, подгоняя. Старый толстый пони прыгнул – там было совсем не высоко. Преодолел препятствие, но потом неожиданно замер, уперся передними копытами, тряхнул головой и… сбросил с себя наездницу.

Анаис упала на песок. Мягко, она не ушиблась. Она перевернулась и села, согнув ноги, глядя, как Лебедев идет к ней через весь загон. Секунду он стоял над ней, выпрямившись во весь свой высокий рост. Протянул ей руку. Но она словно боялась вновь его коснуться, поэтому он нагнулся и сам взял ее за руку, осторожно и бережно поднимая с песка.

Анаис поднялась. Они стояли близко друг к другу. Анаис не поднимала на него глаз, тогда он шагнул к ней вплотную. И она спрятала свое пылающее лицо на его груди.

– Храбрая, – сказал Черный Лебедь. – Ты храбрая, Анаис.

Он чуть отстранился, приподнял ее лицо за подбородок, словно желая лучше его рассмотреть. Она не сопротивлялась, ее руки безвольно висели вдоль тела. Он еще отступил, теперь разглядывая ее уже всю – как-то сбоку. Улыбнулся виновато и очень мягко. И в следующий миг легко поднял Анаис на руки.

– Ее! С ее-то весом! Как пушинку! – воскликнула Нелли. – Я тогда просто обалдела. Ну, Черный Лебедь!

Он держал ее на руках.

– Храбрая, – повторил он. – Мальчишка просто не мог в тебя не влюбиться. Узнал тебя раньше и лучше, чем я. Но теперь ты знаешь, Анаис, кое-что о страсти. О том, как это бывает на свете.

Держа ее на руках в своих объятиях, он взглянул ей в глаза. И поцеловал ее.

– Меня никто так не целовал, – нервно, отрывисто сказала Нелли. Вся напускная веселость в ее тоне, весь стеб пропал. – Даже парень мой. Это, в общем, лучше даже не видеть… потому что зависть… Я и перед лицом ее смерти скажу – она такого не заслужила. Такого поцелуя, как тот. Он словно умирал там. Словно в последний раз. Так хотел ее. Такие поцелуи в кино только красавицам, секс-бомбам, а она ведь была…

Анаис обняла его за шею, приникая к нему, почти теряя сознание. А он, не отрываясь от ее губ, еще крепче сжал ее в своих объятиях и понес на руках из загона.

– Я за ними не пошла, – сказала Нелли. – Я просто не могла. Я вся дрожала. Я тут же парню своему позвонила. Я хотела… после того, что я увидела… чтобы он приехал сейчас же и любил меня. Чтобы мы тоже в постели… у нас ведь тоже любовь. У нас свадьба скоро. Но мы никогда вот так… как этот его чертов поцелуй! Как они… он и Анаис… Почему ей это? За что? Чем она заслужила? Толстая?!

Катя и Гущин молчали. Ждали, что она скажет дальше.

– Если он раньше нашу хозяйку щадил, то с того момента ему словно все равно стало. Он уже не мог себя сдержать. И все выплыло быстро. Ну, то, что он и Анаис… что они спали. Хозяйке Алле, конечно, рассказали. Она примчалась. Они в офисе с Лебедевым заперлись. Наши говорят – она кричала, плакала. Она Анаис выкинуть из клуба не могла. Там же у нее платиновый сертификат. Годовой, оплаченный. Говорят, он ей от отца достался – тот у нее богач был, хоть ее мать с ним и не жила никогда. Хозяйка, говорят, и орала как мегера на Лебедева, и потом на коленях его умоляла. Не знаю, что они там решили с ним. Юристом он по-прежнему здесь работал. И Анаис в клуб приезжала. И, конечно, вне клуба они встречались. Хозяйка потом вдруг на Кипр собралась и улетела. У нее там вилла. Анаис и семью убили.

Нелли прислушалась к звукам вальса-фантома, который снова зазвучал с освещенной лужайки. Поплотнее запахнула свое пальто.

– Вот что тут у нас было. А он вам не сказал. Ни про себя, ни про Анаис, ни про Аллу-хозяйку. А мы тут тоже ведь не дурачки. Вслух никто не скажет, но про себя-то думаем – хозяйка так быстро слиняла перед убийством. Она ведь и заказать могла Анаис и ее родных. У нее денег на киллера хватит. И он – Черный Лебедь – это знает. И наверняка сам об этом думает. Как ему теперь быть с нашей хозяйкой, когда та, в которую он сам влюбился, мертва.

Нелли махнула рукой, отсекая все их расспросы, и скрылась в кустах.

И раз-два-три… Вальс!

– Вот какая версия убийства тайком гуляет здесь, в «Аркадии», Федор Матвеевич, – заметила Катя, когда они сели в машину и покинули территорию клуба. Ехали по ночной плохо освещенной дачной дороге. Странно, что такая тьма здесь, в двух шагах от фешенебельной Рублевки и особняков.

– Такого парня, как этот Лебедев, пожилая любовница одним может удержать – деньгами. Да, делить его ни с кем не захочет, в этом я не сомневаюсь. – Гущин кивнул. – Но все зависит от того, сколько денег на кону. А их все же еще много осталось, судя по этому клубу. Лебедев не мальчик, ему сорок лет. В таком возрасте мужики прагматики. Да, страсть может ослепить в какой-то момент, но потом… Потом все возвращается в привычную колею. Деньги на одной чаше весов, молоденькая влюбленная толстушка на другой. Не что-то там особенное, а так – рядовой товарищ. Ну да, пусть вспыхнули чувства к ней, как факел, ситуация и правда могла его спровоцировать, эмоции взяли вверх, но потом бы все равно…

– И мне кажется, что долго их роман с Анаис не продлился бы, – согласилась Катя, не желая признаваться, что рассказ Нелли о них, об этой странной паре, задел ее за живое, поразил и заставил сердце биться так сильно, что… Черт возьми, она сама, что ли, позавидовала Анаис? Она же видела его, какой он. Черный Лебедь… Но счастье Анаис было коротким. Эти ее последние фото на «Фейсбуке», где глаза ее сияли, как звезды… И немудрено, только вот…

Гущин чуть притормозил и достал мобильный. Так поздно он звонил патологоанатому и застал того уже дома.

– При вскрытии девушки обратите особое внимание на признаки беременности, – попросил он. – Я хочу знать, не была ли она… если да, то какой срок.

– Вы не только про месть его любовницы думаете, но и его самого подозреваете? – спросила Катя. – Его, Лебедева? Что он мог ее убить? А других убрать как свидетелей убийства?

– Старые связи, замешанные на больших деньгах, – это магнит, Катя. Все устаканивается, если сразу не кончается разрывом. А разрыва у Лебедева с его старой любовницей не случилось. Она просто уехала на какое-то время, самоустранилась, отпустила его. Если Анаис забеременела, это могло стать большой помехой в дальнейшем. Знаешь, я как-то не верю в чудеса. В то, что этот Черный Лебедь планировал бросить тут все и жениться на нашей рыженькой Анаис.

Глава 10

«Маленький мальчик» и компания

В понедельник полковник Гущин работал в Главке по текущим делам. Катя его не беспокоила. Лишь вечером после окончания рабочего дня заглянула к нему в кабинет. Он сидел за ноутбуком и что-то читал и выписывал в свой блокнот. Катя поразилась – Гущин неделями мог не прикасаться к ноутбуку, игнорировал интернет, избегал гаджетов, говорил, что это все не для него. А тут надо же… Жизнь, она заставит. И всему обучит.

По сути, он уже один работает над этим делом, думала Катя. Опергруппа самораспустилась, никаких оперативок, совещаний. Сотрудники розыска, эксперты лишь доделывают работу, чтобы сдать все материалы в архив. Ну и выполняют кое-какие поручения Гущина. Но это чисто из личного уважения к нему и потому, что он шеф криминального управления.

– Завтра похороны, – сказал Гущин.

– А судмедэкспертиза? – удивилась Катя.

– Похороны Ивана Титова, – Гущин помедлил. – Надо опять поговорить с Эсфирью Кленовой, когда все там закончится.

– Я с вами поеду, Федор Матвеевич.

Он кивнул. Катя уже хотела уходить, когда он сказал:

– Телефоны Виктории и Анаис проверили. Виктория в ту пятницу сделала пять звонков на один и тот же номер. Причем, кому он принадлежит, установить невозможно – паленый. А так там лишь звонки всем домашним. У внучки то же самое – домашние звонки. Но она звонила и в «Аркадию». И Герману Лебедеву она звонила тоже, на его мобильный номер. Не часто.

– Они же виделись регулярно в клубе.

– Последний ее звонок ему был в среду.

– И в среду она как раз в клуб приехала. Они, наверное, договорились по телефону. Лебедев сказал нам, что с сетями не дружит. Его точно нет среди ее друзей на «Фейсбуке»?

– Нет. Там только девчонки, однокурсницы ее по университету.

– А она работала где-то? – спросила Катя.

– В последний год нет. Жила в свое удовольствие. Виктория, ее мать, числилась в одном издательстве переводчиком. Но уж как она там работала, если по кабакам по ночам шлялась…

– Что же это, всю семью содержала столетняя Клавдия Первомайская?

– Надо это выяснить у Кленовой. – Гущин снова помолчал. – Есть один момент, Катя. И дочь, и внучка вели свободный образ жизни. Если бы убийца что-то имел против одной из них, он мог бы где-то ту или другую подстеречь. Мог напасть вне дома. Зачем ему было лезть в старый знаменитый писательский поселок, где все же есть охрана? Лишь одна из этой троицы могла быть убита только в доме – старуха. Она постоянно находилась там в силу своего возраста. Добраться до нее иным путем убийца просто не мог.

Катя вернулась к себе. Что он там вычитывает в интернете? Она набрала в поиске «Клавдия Первомайская». И ее сразу же затопило море ссылок и статей. Об убийстве. И о прошлом. «Последний знаменитый детский классик Советского Союза». «Двуликий Янус эпохи тоталитаризма». «Она писала про пионеров Советской страны и настрочила сотни доносов на своих коллег по литературному цеху». «Дело НКВД против «Детиздата» 37-го года». «Тамара Габбе – автор «Города мастеров» – была арестована по доносу Первомайской». Катя закрыла глаза… Не хотелось все это читать.

Во вторник Катя ждала Гущина, чтобы отправиться на похороны, и страшилась этой поездки. Там мать Титова, во что это может вылиться? Но Гущин на кладбище не поехал. Он привез Катю на Садовое кольцо. К монолитному мрачному дому недалеко от Курского вокзала. Они въехали в арку – шлагбаум двора был открыт по случаю ремонтных работ. Гущин остановился у детской площадки. И почти сразу они увидели Эсфирь Кленову. Она устало брела со стороны Садового кольца, от троллейбусной остановки. Катя отметила, что для своего почтенного возраста Эсфирь весьма подвижна, хотя сгорблена и тщедушна. Вся в черном и сама почерневшая от горя. Она шла домой – они приехали туда, где она жила.

– Эсфирь Яковлевна, – окликнул ее Гущин, выходя из машины.

Она оглянулась. Потом, шаркая, пошла и села на скамейку на детской площадке. Они подошли к ней.

– Закурить есть, начальник? – непередаваемым тоном спросила Эсфирь.

Гущин достал сигареты, протянул ей, сам сунул сигарету в рот и дал ей прикурить от зажигалки. Старуха-литсекретарь выпустила дым ему в лицо.

– Похоронили мы Ваню, полковник. Двадцать два года он прожил. Родственники Светы меня на поминках не захотели видеть. Уверены, что это я полицию на Ваню натравила, показания дала. Света уговаривала их, стыдила, но… Я ушла. Что это у вас на скуле?

– О дверь ударился.

– А, ясно. Света сказала мне. Она, кстати, вещи уже собрала. Ждет, когда за ней придут арестовать. За это самое. За удар полиции по морде.

Катя глянула на Гущина. Ну, старуха-литсекретарь! Она достойная товарка домработницы.

– Разочаруйте ее, Эсфирь Яковлевна. Тщетные надежды.

– Значит, не пойдет на посадку? О, великодушный. И милосердие порой стучится в их сердца. Редкость это большая сейчас среди ваших коллег, полковник. Но Клавдия бы это оценила, – Эсфирь изучала Гущина, затягиваясь сигаретой. – Ей вот во время ареста в тридцать седьмом такие добрые следователи не попались.

– На что вы все жили последние годы в «Светлом пути»? – спросил Гущин. – Где деньги брали?

– Ну, у меня пенсия, – Эсфирь курила. – У Клавдии тоже персональная пенсия была. Кое-что осталось от денег, что отец Анаис давал на ее обучение. Вика не все пропивала, там были щедрые дары. Потом они сдавали квартиру в высотке на Кудринской. Все деньги. И потом, конечно, «Зимовье зверей» гонорары Клавдии приносило постоянно.

– Пьеса для детей?

– Она до сих пор в репертуаре почти всех детских театров России – музыкальных, кукольных. Ее постоянно переиздают, потому что тиражи раскупаются. Чего нельзя сказать об остальных ее стихах. Фактически я у нее перестала работать официальным литсекретарем пятнадцать лет назад. Она уже ничего не писала, восемьдесят пять – это не возраст для творчества. Но Клавдия меня не оставляла без денег. Всегда что-то давала. Поддерживала меня. А я ей помогала – я же говорю, мы стали семьей.

– А стихи про «Маленького мальчика»? – спросил Гущин.

Катя взглянула на него. Ну, полковник дает…

– «Маленький мальчик пошел в огород, грядки копал там лопатой, как крот. Землю рыхлил, сорняки вырывал, бегал к колодцу – водой поливал, – декламировал Гущин. – Чтобы взошли и капуста, и лук, надо постигнуть сто разных наук…» Сейчас бы написала – «пялился долго он в свой ноутбук».

– Клавдия написала это в сорок восьмом году. Стихотворение сначала напечатали в «Пионерской правде». Это был манифест, чтобы дети помогали колхозному строю, а не росли трутнями.

– А я вот читал, что именно этот ее стишок породил в семидесятых волну пародий о «маленьком мальчике». Ну, типа «нашел пулемет, и больше в деревне никто не живет». Какие-то юные хиппи семидесятых, наглотавшиеся этой детской колхозной пропаганды со школьной скамьи, сели и сочинили. Да мы и сами, Эсфирь Яковлевна, в детстве-то… Сколько про этого «маленького мальчика» слыхали стишков-страшилок.

– «Сегодня дети – завтра народ», – усмехнулась Эсфирь. – Михалков покойный пустил бы слезу, глядя на вас, полковник. И это при том, что Дядя Степа таки милиционер. Ну, уж что выросло из вас – то выросло. Не Клавдии в том вина или заслуга.

– «Мимо идет пионерский отряд, Эсфирь Яковлевна, сорок веселых смышленых ребят. Мальчик кричит им – возьмите меня!» А мы переиначивали в пионерском лагере: «а пионеры – что за фигня?». Что за фигня, Эсфирь Яковлевна?

– Однако помните наизусть до сих пор, полковник. В сердце это уже, – Эсфирь Кленова все изучала его. – Только настоящие стихи запоминаются вот так – на всю жизнь.

– На всю жизнь запоминается – «повернулся, улыбнулся, засмеялся крокодил и злодея – Бармалея словно муху проглотил». Чуковский запоминается, Маршак. А ее стихи вызывали отторжение, насмешки.

При имени Чуковского Эсфирь отшвырнула окурок, обратила к ним лицо, словно ожидая дальнейших вопросов, но Гущин эту тему оставил.

– Значит, ее стихи не публиковались, а жили вы все на доходы от «Зимовья зверей» и какие-то другие поступления. И наследство Анаис и ее матери от папаши – узника Лазурного Берега не светило. То есть денежный вопрос, материальные причины убийства можно исключить?

– Это вам решать, полковник. Я бы исключила. Насчет ваших детских насмешек над ее творчеством скажу одно. «Зимовье» – это классика советской, да и русской детской литературы, как и «Теремок», и «Двенадцать месяцев», и «Муха-цокотуха». Пьеса пережила Клавдию и переживет нас всех. Она – классик. Какие бы у них ни были отношения тогда в Союзе писателей – она им ровня, потому что написала «Зимовье». Вы позволите мне уйти, полковник? Меня ноги не держат, надо прилечь. Я все же с похорон мальчика, которого учила читать – кстати, по стихам Клавдии, над которыми вы потешаетесь. Маленького мальчика, выросшего на наших глазах… А впереди еще одни похороны. Вы закончите их там всех бедных вскрывать к четвергу?

– Закончим. Судмедэкспертиза идет.

– Мне звонили из министерства культуры. Комитет по празднованию ее столетнего юбилея в Большом театре сам собой преобразовался в комитет похоронный. Они там все в растерянности, эти бедолаги. Уже новая свара закипела – можно ли Первомайскую с ее спорным прошлым хоронить на Наводевичьем, как последнего великого детского классика? И где проводить прощание? Она Дом литераторов ненавидела все последние годы. Ее там не любили, скажем так. А Союз писателей СССР – что есть сейчас эта богадельня? Предложили организовать прощание в Зале имени Чайковского. Насчет храма – отпевания интересовались, хоть какая-то помпа. А она атеистка была до самого конца. Так что и тут у минкульта облом. Скрепы опять не работают никак. Я их успокоила – у Клавдии мать похоронена на Донском кладбище. Она не в Ленинграде умерла, они тогда уже в Москву перебрались после войны. Клавдия жаждала, чтобы ее с Питером ничего больше не связывало. А Донской некрополь – это историческое место. И там все законные права на семейную могилу. Так что они все трое туда лягут, в монастырскую землю. В четверг проводим ее в последний путь. И девочек. Я уже сообщила журналистам, они мне звонили. А они мне – «а ее могила далеко от Солженицына и Любимова?»

Глава 11

Государственные похороны

Похороны Клавдии Кузьминичны Первомайской организовали по высшему разряду. Видимо, все же на ее юбилей выделили солидные средства из бюджета и сейчас часть их пошла на богатые венки, цветы и дорогие дубовые гробы.

Катя и полковник Гущин присутствовали. Гущину хотелось посмотреть, кто явится хоронить Первомайскую и ее близких. Дочь и внучка словно потерялись на фоне знаменитой бабки, хотя их гробы стояли рядом на возвышении. Однако гора венков с лентами – от министерства культуры, от Союза театральных деятелей, от правительства и кремлевской администрации – окружала лишь ее дубовый лакированный гроб.

А вот желающих проститься и проводить в последний путь классика детской литературы нашлось совсем немного.

Кате все это траурное действо в зале Чайковского показалось таким же призрачным, иррациональным, как полумертвый карнавал на Рублевке и ватная тишина «Светлого пути». Какой уж там концертный зал, от него отказались. Прощание проводили в фойе. Однако и тут собралась горстка людей. Несколько сотрудников издательства, печатавших книги Первомайской, две литературные дамы – коллеги Виктории по переводческому цеху, пожилая супружеская пара – соседи по высотке на Кудринской площади – дипломаты в прошлом. И все. Ни одного писателя, никого из старых друзей – Первомайская пережила всех своих сверстников. Но и ни одного врага-злопыхателя, хейтера, оставляющего злые комментарии в сети. Те тоже проигнорировали похороны. Две съемочные группы центральных телевизионных каналов, снимающих похороны для выпуска новостей. Никаких подруг или друзей Виктории – что было, в общем-то, странно. И никого из друзей Анаис.

У гроба стояли Эсфирь Кленова и сиделка Айгуль – обе в глубоком трауре. Домработница Светлана Титова на похороны не пришла.

На этом фоне чиновник из министерства культуры косноязычно говорил что-то о «светлом пути, пройденном Первомайской», о том, что на ее книгах выросли целые поколения детей. О том, что она до конца осталась хранителем традиций, восходящих к Корнею Чуковскому… В этом месте коллега оратора – тоже чиновник, видимо, лучше знакомый с ситуацией, – что-то шепнул ему на ухо. И оратор поперхнулся на середине фразы.

С другой стороны – катафалк-лимузин сиял, как черное солнце. На него тоже не пожалели бюджетных денег.

До Донского кладбища добрались не все из присутствовавших. Старики-соседи не поехали, переводчики-коллеги Виктории тоже.

Катя шла по этому старому дворянскому кладбищу Москвы, превращенному в монастырский некрополь. Государственные похороны по высшем разряду были пышными, но скудными на чисто человеческие чувства: слезы, печаль… Жизнь длиной в сто лет. Слава, скандалы, восторг, вражда… И что в итоге?

Тень старухи словно накрыла собой и дочь, и внучку Анаис. И они тоже уходят вот так – как в пустыне.

Никому не жаль. Лишь старый литсекретарь оплакивает их безвременный уход.

И в этот момент Катя увидела Германа Лебедева. В черном костюме с белым букетом роз он шел туда, в глубь кладбища, к монастырской стене, где был сдвинут семейный памятник на могиле матери Клавдии Первомайской и где сейчас похоронная команда устанавливала специальный механизм, опускающий гробы в могилу.

Приехал… Черный Лебедь… приехал к Анаис…

Катино внимание отвлек еще один незнакомец. Парень чуть за тридцать – золотоволосый блондин, изящный, стройный, невысокий, чем-то похожий на танцора или учителя танцев – в рваных модных джинсах и черной толстовке с капюшоном. Он шел по аллее стремительной скользящей походкой. Обогнал Германа Лебедева. Они не обратили друг на друга внимания. Не знакомы.

А вот Катя глаз не могла оторвать от блондина. Золотой мальчик… что там говорила барменша-бандерша про парня Виктории, спасенного ею от хулиганов? Егор… золотой мальчик…

Катя прибавила шагу следом за ним. Когда она дошла до монастырской стены, где располагался участок Первомайской, блондин уже стоял рядом с могилой. Только сейчас Катя заметила в его руках скромный букет. Но это были две орхидеи. Очень стильно… в духе хипстеров с Петровки и Дмитровки. Катя увидела, как Эсфирь Кленова повернулась к блондину, скользнула по нему взглядом и потом вежливо кивнула. А он кивнул ей. Знакомы. Итак, литсекретарь знала про молодого бойфренда Виктории. И не удивлена его появлением на похоронах. А хостес из бара плела, что он чуть ли не из подполья вылез. Взгляд Эсфири обратился к подошедшему Герману Лебедеву. Его она разглядывала дольше. А вот он старухе не знаком. Судя по выражению ее лица, она раздумывает – а кто это такой?

Катя подошла к Гущину и глазами указала ему на блондина. Возьмите на заметку, Федор Матвеевич.

И он взял.

Когда похоронная церемония закончилась и холм земли вырос, укрывая их всех троих, и цветы усыпали его, словно яркий ковер, когда все начали медленно расходиться, покидая Донской некрополь, полковник Гущин двинулся следом за «золотым мальчиком».

Катя не пошла за ними. Она пошла за Германом Лебедевым. Объяснить себе она этого не могла. Нет, она уверяла себя, что это ради дела. Ради расследования. А не просто чтобы… потешить свое женское «я».

Он подошел к черному «Лендроверу», припаркованному у ворот Донского монастыря, на тихой улице, являющейся словно продолжением кладбища.

– Простите, можно вас на пару слов?

– Да, – Лебедев оглянулся, окинул Катю взглядом. Узнал.

– Вы приехали проститься с Анаис?

– Посчитал своим долгом.

– Вы нам не сказали в прошлый раз самого главного. Того, что у вас с Анаис был роман.

Он прислонился к двери «ровера». Смотрел на Катю.

– Наши в клубе, да? Языки как помело. Даже если и так, что до этого вам? Полиции?

– Некоторые вещи меняются местами.

– Какие вещи? – Он смотрел на Катю. – Что это сейчас изменит? Воскресит ее? Вернет к жизни?

– Вы профессиональный юрист. Вы же знаете, мы заняты поисками убийцы. В сущности, мы его уже нашли.

– Мальчишку этого? Титова? Ее жениха? – спросил Лебедев. – А это точно он? Что-то не верится.

Катя пожала плечами. Серые глаза твои, Черный Лебедь, прекрасны, но словно пепел их засыпал… Смотришь в упор и не видишь меня. А что ты видишь?

– Анаис погибла из-за вас, – сказала она, желая вывести его из себя. Чтобы он хоть как-то на нее отреагировал, пусть и гневом.

– А что мне было делать тогда? Пополам его перервать? Ну, перервал бы пополам… Или велел охране клуба сдать его вам, полиции, чтобы вы его посадили за драку. Так она… девочка бы мне этого никогда не простила.

– Проще разыграть из себя героя с саблей и в белом колете.

Он глянул на нее. А потом отвернулся.

И Катя поняла, что он…

Мыслями он не здесь. Не на кладбище. А где?

Если бы она спросила его – даже с пристрастием, как это любят полицейские, хотя она была хороша – он сразу это отметил и вынужден был признать, что разговаривать с красавицей-полицейским приятнее, чем с грубоватым полковником, строящим из себя супермена… Так вот, даже если бы она спросила его с пристрастием, он не смог бы облечь в точные слова то, что чувствовал в тот момент.

Хаос…

И глядя на нее, такую самоуверенную, сосредоточенную и привлекательную, он, в сущности, ее не видел, потому что… глаза его в этот момент были обращены внутрь…

Белая подушка смятой постели и разметавшиеся по ней рыжие волосы, лукавый взгляд… Счастье в каждой черточке, в каждой складочке… сдавленный смешок… вздох…

Она прячет румяное лицо в подушку…

Он целует ее полное плечо. Он целует ее ухо, отводя волосы. А потом целует спину, все эти пухлые ямочки, ложбинку поясницы…

Есть такие юные женщины – мягкие, как летние облака.

Белые, как молоко. Упругие. Пышные. Сладкие, как ваниль. И горькие, как миндаль. Ваниль и миндаль – все в один момент. Они порой вызывают жалость и смех, потому что их поступки часто нелепы. А жесты скованны. А щеки пунцовы от постоянного румянца. Но они исполнены удивительной нежности, покоряющей робости, сводящей с ума слабости… Они столь юны и женственны, что и сами не знают, какой силой обладают. И краснеют по любому поводу, сокрушаясь о своем весе, о неуклюжести, о толстой попе и слишком тяжелой груди. А сами сладки, как кленовый сироп.

Стоит только попробовать такую на вкус, как хочется еще. И еще, и еще. А потом еще. Это как карамель… Анаис… карамелька… Анаис – мед, крепкая водка… Кто же знал, что будет так больно…

Так больно потерять… Внутри все закаменело, словно покрылось коркой. Лишь однажды он испытал столь же острое убийственное чувство. И думал, что больше никогда… Пустота, хаос…

Плотское, острое, раздражающее, пьянящее, почти животное чувство притяжения, страсти, желания – оно никуда не делось. Оно растет, созревает, как плод, внутри, оно жжет, как огонь. Но ему нет выхода, потому что Анаис больше нет. И можно мастурбировать сколько угодно, дрочить, как пацан… можно рвать наволочку, бить кулаком по стене их спальни…

Да, наверное, когда-нибудь эта острая телесная жажда схлынула бы, и он бы охладел. У него были десятки женщин. И красивых, и богатых, и стильных. И он никогда не прилагал усилий, чтобы заполучить женщину. Это всегда происходило легко. При всем своем хладнокровии и той аскетичности, которой требует искусство фехтования, он ценил секс и нуждался в нем. Но потом воцарялись скука и пресыщенность. И так бы, наверное, случилось и в этот раз. Но Анаис отняли у него в момент пика их отношений, их страсти, когда он не мог отпустить ее от себя в постели. Когда девять раз за ночь казалось все мало, когда она, теряя под его напором и свою робость, и неуклюжесть, сама становилась ненасытной и страстной…

Рыжие волосы на подушке…

Искусанные губы…

Следы его поцелуев на ее груди…

Розовые соски…

Ее широко распахнутые глаза, точно она до сих пор не верила, что он обнимает ее. Что они вместе, что он прижимает ее к влажной от пота постели, что его бедра ходят неистово, заставляя ее стонать от наслаждения, а потом кричать от страсти…

Крики счастья…

Маленькая Анаис… глупышка… храбрая…

Облако Анаис, в котором он сам тонул и растворялся, не ожидая от себя ни таких поступков, ни слов, всего этого бреда… всей этой страстной белиберды…

Любовь есть плоть. И она сильнее, чем дух. Дух любви – это сказка, а плоть жадно требует своего. И мстит, когда от нее отрывают один любовный кусок за другим.

Любовь тогда превращается в рану. И она кровоточит, как старый шрам.

Как же больно-то, а?

Герман Лебедев в этот момент смотрел на Катю. Она говорила – «это из-за вас она».

А там, в их прошлом, куда были обращены его глаза, грозовое облако Анаис обволакивало его, как молочная река, не принося утоления плотской жажды.

А потом они лежали в постели – она совершенно уже обессиленная, счастливая, тихая, вся мокрая. И он крепко прижимал ее к своей груди, продолжая ласкать ее маленькие тайны, которых она стеснялась поначалу, потому что «не сделала полную эпиляцию».

Какая глупость… Он едва не расхохотался, когда она шепнула это ему, насупившись. Рыженькие завитки… Созданные для поцелуев, как и ее сладкие губы.

Его шрамы привлекали ее. Он чувствовал, что она возбуждается, покрывая их поцелуями. И он крепко прижимал ее лицо к своему боку, к шраму. А потом опрокидывал на спину. И входил. И через мгновение она уже стонала и вскрикивала, впиваясь в его плечи острыми наманикюренными коготками, точно маленький зверек в сезон весеннего спаривания.

Но на дворе стояла уже осень…

А они с Анаис каждую свою минуту возвращались в тот летний день, когда впервые по-настоящему узнали друг друга.

Есть дни, которые невозможно забыть.

И лучше вообще не появляться на белый свет, не рождаться, чтобы потом испытывать такую боль от того лишь, что те дни прошли.

– Как ваша знакомая Алла Ксаветис отреагировала на ваш роман с Анаис? – сухо спросила Катя, понимая, что все ее усилия привлечь его внимание к себе сейчас тщетны.

– Бурно, – ответил Лебедев честно.

– И что вы сами обо всем этом думаете?

– Мне не хочется верить, что этот мальчишка Титов убил их всех. Я его видел с Анаис. Нет. Много шума из ничего. Шумная погремушка.

– Есть еще версия, что ваша приятельница Ксаветис могла вас приревновать так сильно, что…

– Она порядочная женщина, – сказал Герман Лебедев. – И в ней нет злобы. Я очень виноват перед ней. Она хорошо ко мне относилась всегда. Она никогда бы сознательно не причинила мне боль. Это я ей боль причинил. Она уехала.

– Мы это знаем. На Кипр. Это отличное алиби, вы же сами юрист.

– Это не алиби, – Герман Лебедев смотрел на Катю. – Это ее подарок мне. Свобода. Которая в общем-то теперь мне ни к чему.

Глава 12

Золотой

Полковник Гущин нагнал блондина в рваных джинсах на кладбищенской аллее, когда тот направлялся к воротам Донского монастыря. Гущин предъявил удостоверение и официально представился. Спросил:

– Вы знакомый семьи?

– Я друг Вики, – ответил парень меланхолично. – А что, полиция уже и на кладбищах людям прохода не дает?

– Мы занимаемся раскрытием убийства.

– По телевизору сказали, что это их родственник какой-то прикончил или сын домработницы, – блондин глянул на Гущина. – Что за чушь такая? Не было у них никакой домработницы.

– Ее уволили. А вы бывали у них дома в «Светлом пути»?

– Пару раз заезжал за Викой.

– Литсекретарь Кленова вас знает.

– Старуха Изергиль? Она вечно их Гранд Ма против Вики настраивала и получала удовольствие, когда они скандалили.

Гущин подумал – он слышит что-то новое про Эсфирь от этого красавчика с золотыми кудрями.

– Вас Егором зовут? – спросил он, помня рассказ хостес бара «Горохов».

– Да.

– А фамилия?

– Рохваргер.

– А, так это вас Виктория в драке отбила у озверевших алкашей на Петровке?

– Кто вам сказал? – Изящный, похожий на танцора Егор Рохваргер расправил плечи, выпятил грудь и вздернул подбородок. – Что за чушь?

– А в баре «Горохов» об этом до сих пор легенды слагают.

– Я бы им сам навалял, этим дебилам. Вика тогда влезла не в свое дело. Но… она храбрая была. Пылкая, храбрая. Я до сих пор не могу поверить, что она… что ее…

Он умолк. Закусил губы. А Гущин подумал – этот парень выбрал похвалу своей возрастной любовнице в тех же словах, которыми Герман Лебедев хвалил свою юную возлюбленную. Мать и дочь… Общие черты характера.

– У вас были отношения?

– Мы встречались. Но, знаете, не планировали ничего серьезного.

– Оно и понятно. Разница в возрасте.

– Не надо ее оскорблять сейчас, когда ее в землю опустили.

– Я не оскорбляю. Но это же правда, Егор.

– Сейчас никто никаких планов не строит. Время такое. Вика это отлично понимала. Она ничего от меня не требовала.

– Вы в тот день, в пятницу, с ней не виделись?

– Нет. Я работой был занят.

– А вы кем работаете?

– Я фрилансер, – Рохваргер разглядывал свои кроссовки. – Волка ноги кормят.

– А она вам вечером не звонила?

– Нет, она была в курсе, что у меня встреча по поводу возможной работы.

– Вы ведь в ЦУМе прежде работали? – спросил Гущин, проверяя прежнюю информацию. – В каком бутике?

– «Луи Виттон».

– В дорогих магазинах сокращают персонал.

– Я сам ушел, – Егор Рохваргер с вызовом глянул на Гущина. – Насчет пятницы я глубоко сожалею, что поставил свои интересы… работу выше… наших с Викой отношений. Если бы мы встретились с ней, она бы… короче, она бы домой в ту ночь не поехала. И осталась бы жива.

– Но вы не встретились. А она сидела в баре «Горохов» и заливала тоску крепкими коктейлями.

– Бабы выпивают. Я сам бары люблю. Не мне ее осуждать.

– Вика не делилась с вами – может, ей кто-то угрожал? Были какие-то звонки или мейлы?

– По поводу ее матери там что-то было, какая-то свара… она же это… «избушка-зимовье во мраке лесном». Я сначала даже не поверил, когда Вика сказала, что она ее дочь. Я думал, Первомайская давно умерла.

– По телевизору все последние месяцы хайп о ней по поводу ее столетнего юбилея.

– Я не смотрю телевизор. Кто вообще сейчас его смотрит, кроме пенсионеров?

– Но о том, что похороны на Донском, вы же из телевизора узнали. И по поводу их убийцы – сами же сказали.

– Я сначала новость прочел в интернете. Не поверил – думал, утка. Пришлось новости включить. Я и до сих пор верю в ее смерть с трудом.

– Где вы находились в пятницу вечером с девяти до полуночи? – сухо спросил у него Гущин. – Что за работа в ночное время?

– Вы что, алиби мое хотите проверить?

– Да, хочу.

– У меня его нет, можете так себе и записать. А где я был и с кем – это вас не касается.

– Мне нужны ваши адресные данные и телефон. Мы опрашиваем всех знакомых семьи. Вас вызовут к следователю.

Егор Рохваргер продиктовал номер своего мобильного. И затем назвал адрес – Мичуринский проспект.

– Я живу на съемной квартире.

– А ваши родители?

– Я сирота.

Гущин смотрел ему вслед. Подошла Катя – Герман Лебедев тоже уехал. Они обменялись новостями по поводу бесед со знакомыми покойных. Гущин достал из кармана блокнот и сверился с записями.

– Не тот номер, по которому Виктория названивала из бара. Она в тот вечер звонила не Рохваргеру, а кому-то другому. Оба любовника пришли отдать последний долг своим пассиям. В общем-то, это нормальная реакция нормальных людей – прийти на похороны.

– Герман Лебедев сам не свой, – сказала Катя. – Он меня, кажется, даже не слышал.

– А этот паренек держался дерзко. Но вроде как тоже в меланхолии. Я думал, мы ноги собьем, устанавливая, кто такой этот Егор из бара. А все так легко вышло. Ну, знаем теперь, кто был любовником Виктории. И что? Ничего. Они жили замкнуто. Круг общения очень узок.

– Лебедев выгораживал свою бывшую пассию Аллу Ксаветис. Федор Матвеевич, тут все как-то обрывается. Все следы. Невольно я… я к мысли склоняюсь, а что, если версия Титова – самая простая и самая настоящая, истинная?

Гущин молчал.

– А что там с судмедэкспертизой? – спросила Катя. – Их уже похоронили. А выводы как же, заключение?

– Все подтвердилось, как и было установлено первоначальным осмотром. Двое застрелены, у Первомайской смерть вследствие черепно-мозговой травмы. У Виктории в крови большая доза алкоголя. Она была в стельку пьяна, когда убийца в нее стрелял. Могла и звуков взлома с террасы не услышать в таком состоянии. Да, еще… внучка Анаис не беременна. Никаких признаков этого экспертиза не нашла.

Он снова умолк.

«Мимо… – подумала Катя. – Все, все мимо…»

– Если не любовники, не наследство, не деньги, не беременность нежелательная, тогда что остается нам, Федор Матвеевич? Снова он – Иван Титов.

Гущин и на это ничего не сказал.

– Или есть что-то еще. О чем мы пока не знаем, – тихо заметила Катя. – Может, и вообще никогда не узнаем.

На аллее кладбища показались Эсфирь Кленова и сиделка Айгуль. Они дольше всех остальных задержались возле могилы. Эсфирь тяжело брела, сиделка поддерживала ее под руку. Полковник Гущин подошел к ним. Катя слышала их короткий разговор – Гущин снова принес свои соболезнования и попросил Эсфирь в ближайшие дни наведаться в дом Первомайской в «Светлом пути». Там уже сняли печати полиции.

– Посмотрите, пожалуйста, еще раз сами, может, все-таки из дома что-то пропало, – просил Гущин. – Что мы, полиция, могли пропустить.

– Хорошо, я поеду туда. Мне надо заняться архивом Клавдии, ее рукописями и бумагами для Литературного музея, – согласилась Эсфирь.

Она отстала – они с сиделкой Айгуль, словно две скорбные Парки в черном, плыли по аллее Донского монастыря. Катя спиной чувствовала ее взгляд.

Эсфирь в этот момент вспоминала один каверзный и не совсем приличный домашний анекдот, который произошел за месяц до той роковой пятницы. Этот смазливый мальчишка Егор, по которому Вика просто с ума сходила и который попался в цепкие лапы полиции столь быстро, пытался угнездиться в их доме, словно дьявольский кукушонок в гнезде камышовки. Они приехали с Викой на его машине в «Светлый путь», и он даже поставил машину в их гараж. И они целовались и начали раздевать друг друга прямо в гостиной, не обращая внимания на присутствовавшую в доме Эсфирь (девочка Анаис гуляла допоздна в тот вечер, что случалось все чаще и чаще).

Эсфирь им ничего не сказала, но пошла в кабинет и доложила Клавдии о происходящем в гостиной. И та не заставила себя долго ждать. Она въехала в гостиную, где они уже совокуплялись, голые и ненасытные, позабыв, что для таких дел наверху существует спальня. Полностью игнорируя их, старых, проживших свой век, и весь тот домашний уклад, который царил в доме. Словно они – и Клавдия, и Эсфирь – уже были сброшены со счетов, словно они умерли, подохли. Словно их уже не существовало более в этом доме.

Клавдия въехала в гостиную на своем инвалидном кресле, словно на царском троне, гримасничая, потрясая иссохшими кулаками, распахнув свой домашний халат и почти наполовину стянув с себя памперсы, которые носила уже постоянно. Она сделала под себя – она дала им это увидеть, почувствовать. Весь смак. И лужу старческой мочи на ковре, и телесную вонь.

Они сразу вскочили как ошпаренные. Виктория заорала сиделке: «Она обгадилась, уберите за ней!»

Егор подхватил свои шмотки, вылетел на улицу и одевался уже там, на крыльце. Весь его пыл как ветром сдуло. Виктория забрала с камина початую бутылку, послала матери проклятие и пожелала: «Когда же ты наконец-то сдохнешь, освободишь меня?»

Они с Егором укатили в Москву – наверное, к нему, в его конуру. Оргий в доме больше не происходило.

Клавдия отстояла свой дом от их посягательств, пусть это и вышло так грубо, демонстративно и нечистоплотно в смысле домашней уборки и последующего мытья в ванной. Но сиделка Айгуль и бровью не повела, сделала свою работу, за которую ей платили. А она, Эсфирь, рукоплескала поступку своей работодательницы и покровительницы.

Но все их рукоплескания Клавдии Первомайской уже были по барабану.

Эсфирь вздохнула.

Ну что же – дело житейское. И об этих событиях большого дома в «Светлом пути» незачем знать полицейским.

А о покойниках… о дорогих наших покойниках – только хорошее.

Или правду.

Глава 13

«На карандаш»

Прошло два дня. И Кате показалось, что Гущин отступился – взвесив и оценив все, что случилось, и то, что оборвалось, не получило развития. Возможно, начальник Главка, ставя в этом деле так быстро жирную точку, оказался просто более дальновидным. Его ведь не терзало раскаяние за гибель человека, которое пожирало Гущина, погружая его все глубже и глубже в тяжелую депрессию.

Но когда Катя уже решила, что это дело окончательно сдали в архив, Гущин позвонил ей – было уже пять вечера – и сообщил, что он едет в «Светлый путь».

– Я с вами, – тут же, не раздумывая, объявила она, как и прежде. – Уже спускаюсь.

Гущин сказал, что в доме Первомайских Эсфирь Кленова. Выполнила его просьбу проверить, не пропало ли что из дома.

Они добрались до Внуково по пробкам. Дом светился в сгущающихся осенних сумерках. У ворот дежурила патрульная полицейская машина, там сидел сотрудник. Гущин сказал – Эсфирь попросила, чтобы из полицейских кто-то присутствовал обязательно, потому что тревожно оставаться одной там, где их убили.

Оно и понятно.

Они прошли через незапертую калитку, пересекли лужайку, позвонили в дверь парадного. Она тут же открылась, словно за ними наблюдали из дома. На пороге – Светлана Титова. В фартуке, в резиновых мокрых перчатках, со шваброй.

Полковник Гущин отступил.

Она мрачно окинула его взглядом, задержалась на ссадине, сверкнула глазами на притихшую Катю.

– Эсфирь Яковлевна! Эти здесь.

– Иду, иду. Света, ты… ступай… И поди сядь, отдохни. И так уже все почти сделано, убрано. Чаю попей, – Эсфирь быстро семенила к ним из глубин дома. – Мы воздухом подышим. А ты посиди, отдохни.

Она на ходу надевала на себя стеганую черную куртку и снова застегнула ее криво, следя взором за Титовой и Гущиным, словно опасаясь…

Гущин повернулся и сошел с крыльца. Закурил. Он старался выглядеть бесстрастным. Но это у него не получалось.

– Я ее сама позвала, – Эсфирь словно оправдывалась, уводя их подальше от дома к беседке. – Надо же убраться, навести порядок. Вы ее правда не тронете за то, что она вас ударила? Пожалуйста, я умоляю вас… она же мать… Ваня был все для нее.

– Ее никто пальцем не тронет, – сказал Гущин. – Даю слово.

– Ну ладно, – Эсфирь вздохнула, она была взволнованна. – Вы сказали тогда. Но я все равно тревожилась. Это же подсудное дело.

– Если вы позвали ее сюда, в их дом, значит, точно не верите в виновность Титова.

– Нет. И никогда не поверю.

– Вы осмотрелись там? Ну как, все на месте, ничего не пропало?

– Все на месте, полковник. Ничего не пропало. И деньги на месте. И драгоценности Клавдии.

– А что тайный сейф? Мои сотрудники его пропустили?

– Никакого сейфа. Шкатулка. Клавдия особо не любила эти цацки. Она была равнодушна к таким вещам. Вика у нее все себе забрала, носила сама. Но все цело.

– А что с ее завещанием, Эсфирь Яковлевна?

– Классическая версия убийства, да? Завещание старой дамы. Должна разочаровать вас – Клавдия еще двадцать лет назад составила завещание и никогда его не меняла. Она завещала этот дом Вике. Квартиру в высотке Анаис. Ей же она завещала и права на «Зимовье зверей», как постоянный доход. Вике отходили права на ее детские стихи и сборники. Так что теперь это все выморочное имущество. Государству, наверное, отойдет. Она однажды мне сказала: у наших из Внуково – у «веселых ребят», у Любови Орловой, Утесова – все, все расточится в прах. Я тогда ей не поверила – молодая была, а точно, все прахом. По аллее пройдите через канаву из нашего «Светлого пути» до дачи Орловой – увидите сами. Старый забор и ржавая эмблема «Мосфильма». А за забором – руины. Все гниет и распадается в прах. Да и раньше-то… О, как же они кичились всем этим в «Московском писателе», в Серебряном Бору и на своей обдолбанной Николиной Горе! И тогда нам, советским нищим пролетариям, казалось – да, и правда, это почти сказка. Дача Орловой – голливудская вилла. Какая, к черту, вилла?! Нелепый деревянный дом с верандой наверху. Какие виллы в Голливуде, в Малибу, какое богатство, какая мебель, какой стиль. Какие сейчас дворцы и поместья построили все эти наши новые – олигархи, генералы, прокуроры, банкиры, их жены, их дети! А этот убогий советский самострой… Аляповатый ситец из Иваново в роли мебельной обивки и штор, такая дешевка! А какая здесь была жуткая канализация – советские уборные, крашенные вонючей краской, с толчками в желтых пятнах ржавчины – там у кого цепь на бачке болталась, а у кого и просто бечевка, как у одного здешнего поэта-песенника – «советской легенды». Потому что заменить унитаз в доме в те времена была целая история, ни черта ведь не купишь, все «доставали». И хлоркой эти наши уборные «Московского писателя» летом воняли, потому что здесь все же Внуково – не город, это дачный поселок. Нам тут снова говорят – мы и так никогда не жили особо богато. Да, мы, простые советские мураши-труженики, плебс, тогда довольствовались малым: единственная пара туфель, пока подметка не отвалится совсем… И пестовали в себе этот мазохизм – «особую советскую гордость». Но и они – советская элита – тоже жили по нынешним меркам как нищеброды. Но сами уверяли себя, что «имеют все, а чего не имеют, то достанут через связи»: нацарапают письмо-слезницу в ЦК, чтобы дали из спецфондов, выделили, обеспечили… Этакий самообман, постоянное вранье самим себе, дикая черная зависть, если сосед по даче получил с барского стола на несколько крох больше… Совковый шик… И все расточилось, развеялось как дым. Клавдия их презирала за это. Но, как видите, презрение от расточения нажитого и ее не спасло.

Гущин слушал не перебивая. Потом спросил:

– Вам она что завещала?

– Свои дневники, полковник. Там много интересного. Если успею опубликовать, огребу деньги. На похороны уж точно мне хватит.

– Там какие-то откровения, компромат?

– Можно сказать и так. Но этому компромату уже полвека. Нет, из-за этого ее тоже не могли убить. Там все умерли. Дети уже умерли тех, на кого все эти бяки она собирала. А правнуки не станут мстить. Там сто пять толстых ученических тетрадей – ее дневники с сорок седьмого года. И все целы.

«И снова все мимо, – подумала Катя. – За какую бы нить мы ни ухватились, все не то».

– Она мне завещала и черновик своего знаменитого письма Сталину сорок восьмого года. – Эсфирь глянула с усмешкой на Гущина: – Литературный музей и два коллекционера уже звонили насчет него. Так что она обеспечила меня, моя дорогая. Теперь будете думать, что это я ее убила за наследство? Там сумма в два миллиона рублей. Это много или мало, по-вашему?

– Для такого убийства – ничто, – сказал Гущин. – А это ее письмо Сталину…

– О, я ждала все эти дни, когда вы об этом заговорите. В интернете прочитали, да?

– Так точно, – Гущин курил.

– В шестьдесят первом году, в самый разгар оттепели, его опубликовали в журнале. Мы с девчонками в Литинституте читали – тогда все просто с ума сошли от этого. Такая публикация. В открытую! Без цензуры! Ниспровержение таких авторитетов литературы! Оттепель, оттепель, перемены! В сорок восьмом Клавдия увидела, что все возвращается – весь тот прежний кошмар. Снова начали всех сажать по второму кругу – сына Ахматовой, дочку Цветаевой – уже навечно в Норильлаг, в вечные льды забвения. Она написала письмо Сталину – настоящий донос на Корнея Чуковского. Писала, что его стихотворение «Тараканище» – это насмешка его как врага народа над великим вождем, поклеп, сатира. Что это вражеский выпад, что это стихотворение ни в коем случае не должно публиковаться больше и читаться детям, потому что ассоциации, намеки там ясней ясного. Жуткий, ошеломляющий в своей дикости донос на самого известного на тот момент детского писателя. Несмотря на то что донос дошел до адресата – там виза стоит Вождя всех народов, Чуковского не арестовали. Видно, даже в Кремле сообразили – всем известно, что «Тараканище» Корней написал в двадцать первом году, тогда о Сталине вообще мало кто знал. И ни о какой сатире на него речи не шло. Но акт лояльности и преданности вождю со стороны Клавдии в Кремле не забыли. Первую сталинскую премию ей – тридцатилетней начинающей детской поэтессе – дали за «Маленького мальчика». Вторую Сталинскую премию она получила в пятидесятом за пьесу «Зимовье зверей». И за эту пьесу Сталин подарил ей участок здесь, в «Светлом пути», чтобы дачу строить. Не забыл ее пламенный патриотический донос…

– Я читал, что в период оттепели Первомайская за это подверглась остракизму, – сказал Гущин. – Но потом, когда все опять вернулось, она… Чуковскому отомстила за свое унижение. Она включилась в травлю его дочери Лидии Чуковской – диссидентки.

– Она делала все, чтобы дочь Чуковского посадили. Писала доносы – куда только не писала. В Союз писателей, в правление, в ЦК, в КГБ. Было что-то фанатичное, нездоровое во всей этой ее жажде, во всей этой охоте. Она ненавидела Чуковского. Потому что она завидовала ему всегда. Она все, все брала на карандаш. Писала, сигнализировала даже тогда, когда ее никто не просил. В девяностых годах, когда рассекретили архивы КГБ – «литературный блок» – и начали публиковать документы, все открылось. Она писала доносы не только на Лидию Чуковскую и ее отца. Она писала в КГБ рапорты-докладные… Донос на Надежду Кошеверову – режиссера, что, мол, нельзя ставить фильм «Тень» с Олегом Далем. Там такие намеки… подрыв государственного строя. Писала и на Высоцкого по поводу его «песен на костях» – на рентгеновских снимках записанных, про его «Канатчикову дачу» – мол, ярая антисоветчина. Советская страна – дом умалишенных. Товарищи чекисты, куда же вы смотрите, вашу мать, а он еще и на француженке женат! По ее доносу фильму «Бриллиантовая рука» КГБ даже выделило постоянного куратора-офицера – читать и цензурировать сценарий. Чтобы пикнуть, суки, не смели! Это Клавдия просигналила – она достала сценарий через киношников и взяла на карандаш. И когда в девяностых все это выплыло, все эти ее письма, то грянул скандал. Вспомнили и письмо Сталину. Написали мемуары о том, как она всех гнобила. А потом на годы ее словно вычеркнули. Никто не хотел с ней иметь дела.

– Мысль о том, что именно среди детских советских писателей и поэтов, пропагандировавших среди наших детей светлые истины патриотизма, долга и доброты, встречались такие гнилые гниды, которые губили все и всех без сожаления, без угрызений совести, терзает сердце, Эсфирь Яковлевна, – сказал Гущин. – У меня сын взрослый. И он тоже читал в детстве все эти книжки. Стишата. И я сам их читал. И она тоже, – он кивнул на Катю. – Детская вера, «светлый путь» во взрослую жизнь. «Сегодня дети – завтра народ». И такая злоба внутри. Такая ложь. Уж такие подонки эти наши «учителя жизни».

– Да, полковник. Сердце рвется пополам, – Эсфирь Кленова смотрела на дом Первомайской. – Но там была еще одна, обратная сторона медали. Во всех ее поступках.

– Какая? Кроме того, что она доносила?

– В самом начале нашего знакомства с ней она сказала мне, что когда-нибудь расскажет мне правду обо всем этом. Как оно было все на самом деле. Потребовалось десять лет нашего «светлого пути», нашей жизни здесь… Потребовалось с моей стороны неосуждение, участие… Я ее донос в КГБ по поводу «Канатчиковой дачи» Высоцкого перепечатывала начисто на машинке… Так что потом она доверила мне самое сокровенное.

– Что же это за тайна?

– Это начало «светлого пути», который закончился так страшно гибелью их всех. Всей семьи. Вы правда хотите послушать? Или вам достаточно общей версии из интернета о том, что она «имела патологическую страсть к доносам и служила власти как пес цепной»?

– Мы хотим послушать, Эсфирь Яковлевна, – Катя впервые вступила в их беседу-поединок, где Гущин и старуха-литсекретарь сражались словно в призрачном зале для исторического фехтования на призрачных саблях.

– Ну, слушайте тогда. В тридцать седьмом Клавдия жила в Ленинграде, ее семья из Бологое, она приехала в город учиться на рабфаке. И поступила на работу машинисткой в редакцию детской литературы. Ей только исполнилось восемнадцать. Тамара Габбе – будущий автор «Города мастеров» и ее подружка Лида Чуковская, блестящая переводчица, были старше. Все как у молодых: влюбленности, сплетни, посиделки за чаем, приятная работа в издательстве. Клава Кулакова, она еще тогда не придумала себе громкий псевдоним, курносый полуребенок, вчерашняя школьница-пионерка. Мечты и грезы о настоящей любви, о замужестве, о «светлом пути». Ну да, и о творчестве тоже. Потому что все там в редакции что-то кропали – кто стишки, кто прозу. А потом вдруг в Детиздат нагрянули мужики в сапогах – кто в штатском, кто в форме с кубарями. Сталинские соколы. Гроза врагов народа и «смерть шпионам» в одном лице. Устроили обыск, шмон. Лапали их там, девчонок, нещадно, обыскивали, залезали в трусы, хватали за ляжки – искали, не спрятано ли что-нибудь за резинкой чулок. Чуть ли не в анальное отверстие заглядывали и ржали при этом, потому как обыск тотальный. Затолкали их в воронок и привезли в НКВД на допрос. Кого-то в Большой дом, а кого-то сразу в «Кресты». Вам это ничего не напоминает, полковник, из наших нынешних реалий, а? Наши семнадцатилетние школьницы, посаженные за «экстремизм»?

Эсфирь протянула руку, как за подаянием, и Гущин вложил в ее сморщенную ладонь пачку сигарет и зажигалку. Она закурила, как и в тот, прошлый раз.

– Тамару Габбе, автора «Города мастеров» – помните фильм волшебный детский? – допрашивали первой и на глазах у Клавдии. Тамаре едва не выбили глаз. Следователь НКВД все грозил – выбью, сука, останешься кривой, уродом. Клавдию не били. На нее оказывали психологическое воздействие таким способом. Тамара потеряла сознание, ее уволокли. Клавдия рассказывала мне, как энкавэдэшник, а был он молодой и красивый, как бог, темноволосый, темноглазый, разгоряченный допросом… встало, наверное, у него на крики и слезы девчонки, встало так, что он еле себя сдерживал, но допрос продолжал… спросил: ну а ты что, малютка? Будешь говорить или как? Он выбил дробь пальцами по крышке стола и пропел: «Шел по улице малютка, посинел и весь дрожал». И выглядел при этом как озорной мальчишка, захваченный веселой забавой. Голос у него был звонкий, и глаза сияли. Он предвкушал. И Клавдия закричала, заплакала – да, да! По этому делу я ничего не знаю, но покажу и скажу все. Все, что вам надо. Только не бейте меня, как Тамару. «Мы с Тамарой ходим парой»… Это позже написали и по другому поводу. Но тоже для детей. Поучительные стишки. Красивый энкавэдэшник улыбнулся ей и дружески подмигнул – умница, малютка. И она написала под его диктовку о том, что в детской редакции была создана подпольная антисоветская организация из бывших кулаков и сочувствовавших, которая планировала свержение советской власти и убийство Ворошилова. А потом он ей протянул другую бумажку – подписку о сотрудничестве. Так в свои восемнадцать она стала агентом. Ее сажали в камеры к арестованным – к той же Тамаре Габбе, и она потом отчитывалась перед следователем, о чем они там, в камерах, говорят. Следователь перевел ее в «Кресты», и там она просидела два года, выполняя роль подсадного агента. В этот момент как раз раскручивалось «дело Литературной группы», по которому арестовали Ольгу Берггольц. Клавдию посадили к ней в камеру. То, что она узнала от нее как агент, стало основой допроса Берггольц и предъявленных ей обвинений. Берггольц попала в тюрьму уже на последних сроках беременности. Клавдия сидела в соседнем кабинете, писала рапорт и пила чай – красивый энкавэдэшник-следователь принес ей даже коробочку с леденцами. И она слышала, как он за стеной допрашивает Ольгу. Та все отрицала, и он начал орать на нее. А потом ударил ногой в живот. И прямо там, в кабинете, от удара у нее начались преждевременные роды. Она родила мертвого младенца.

Эсфирь умолкла, затягиваясь сигаретой.

– Клавдия мне сказала: «Знаешь, Фира, в тот момент я поняла – я сделаю все, что угодно, лишь бы никогда не оказаться на месте Берггольц. Все, что угодно. Есть таланты, как ее талант, произрастающие из бесстрашия и силы духа. А есть таланты, произрастающие как терние в пустыне из инстинкта самосохранения и животного страха перед болью и смертью. Мой талант второй категории. И я это осознала там, в «Крестах», слыша ее дикие крики за стеной». Клавдия просидела в «Крестах» до суда. Энкавэдэшник сказал ей – ну, малютка, ты мне хорошо помогаешь и дальше будешь помогать, хочу вытащить тебя отсюда. Надо как-то на суд повлиять, чтобы пожалели они тебя, маленькую. Ребеночек в этом деле – большое подспорье. Клавдия давно уже поняла, что ему нужно. Они занимались любовью, если это, конечно, можно так назвать, прямо у него в кабинете. И кругом звонили телефоны. Она его возбуждала своим паническим страхом, покорностью и тем, что, несмотря на все это, она отдавалась ему страстно, потому что он был сильный и дело свое мужское знал. Она почти сразу забеременела. И потом на заседания суда приходила с большим животом. Ей смягчили приговор, как будущей матери, зачли время предварительной отсидки. Перед вынесением приговора она родила в «Крестах». Тоже, как и у Берггольц, – преждевременные роды. Мальчик родился мертвым. А ее выпустили из тюрьмы. Она сразу же уехала из Ленинграда – устроилась в редакцию газеты в Архангельске. Потом уехала в Москву. Отец ее ребенка, следователь, курировал ее. А потом его самого арестовали. Из «Крестов» перед расстрелом он прислал ей письмо. Нет, не просил прощения. Писал: «Вспоминай меня, малютка, так часто, как сможешь. Жаль, что наш сын родился мертвым. Я бы его, наверное, любил. Береги себя там. Береги себя всегда. И помни… И держи ушки на макушке, моя маленькая лисичка». И она держала потом ушки на макушке всю оставшуюся жизнь, чтобы никогда, никогда больше не оказаться там. Она давала подписки о сотрудничестве с НКВД, МГБ, КГБ. Она бежала впереди паровоза, сигнализируя и донося, чтобы никто уже никогда не усомнился в ней и не отправил ее обратно туда, откуда выхода нет.

– Сломали ее там, Эсфирь Яковлевна, превратили в штатную стукачку, – сказал Гущин. – Это вы хотите до нас донести.

– Я вам рассказала обратную сторону истории из интернета.

– Работа в агентуре среди творческой интеллигенции – это были в те времена секретные сведения, как она вам открыла такое в семидесятых?

– В диссидентских кругах об этом в открытую говорили. Ее всегда подозревали. Что она не просто доносчица, но и, как вы выразились, штатная стукачка.

– Вы сказали – его расстреляли, этого следователя из «Крестов». А я думал, что их связь долго длилась, что он – отец и Виктории тоже.

– Нет. Отец Вики был двадцатилетний поэт, литсекретарь Клавдии, работавший до меня. Она его для этого и взяла – забеременеть. Потом сразу выставила его вон. И никогда потом в дом не пускала, вычеркнула его из жизни. Он тоже уже умер. Ей очень хотелось ребенка, все уже было – деньги, литературная слава, достаток. Но годы уходили. Она о замужестве не думала. Ей вообще были неприятны мужские прикосновения. Он, этот энкавэдэшник, ее и в этом, самом сокровенном женском, сломал, изуродовал. Но материнский инстинкт в ней был развит. Поэтому она Вику себе выстрадала уже в зрелом возрасте.

– Вы рассказали нам это не просто так, Эсфирь Яковлевна. – Гущин помолчал. – «У нас длинные руки», да? Но за такой долгий срок даже агентурные связи сдыхают на корню. Все давно мертвы – и ее кураторы из КГБ, и жертвы. Вы хотите внушить мне мысль, что ее из-за этого могли убить «секретные службы»? Сто лет. Она и своих кураторов всех пережила. Это уже все история. Грязь, стыд, боль, но все это прах.

– Я рассказала вам это не как версию. А чтобы вы лучше узнали ее и поняли. И судили той мерой, которая… ну, не избыточна.

– А вот я вас не могу понять, Эсфирь Яковлевна.

– Меня?

– Вам же все это претит. Вызывает отвращение. Но вы столько лет служили ей верой и правдой. Зная все это, вы были с ней рядом.

– Она меня любила. Она была ко мне добра. Ко всем другим – зла. Ко мне добра, как фея из «Золушки». У меня мать рано умерла. Она мне ее фактически заменила. Потом Вика быстро родилась… Такой была ангелочек, мы ее любили, баловали. Мы были счастливы здесь, в этом доме. Она мне платила щедро. Даже сберкнижку завела – откладывала мне деньги на свадьбу, как мать дочери. Но я замуж не вышла. Старалась меня приодеть, брала меня всюду с собой – в поездки по стране и за границу. Она же вела большую общественную работу и от Союза писателей, и от Комитета советских женщин. В девяностых, когда все изменилось, когда снова пошли все эти публикации против нее и все на нее ополчились, я… Я не предатель, полковник. Уж как хотите это понимайте. Я не предатель. Мало ли что мне претило и не нравилось в ее поступках. Но когда все ее травили, я ее защищала как могла. И я повторяю – за все это время мы стали родными, семьей. А семью свою защищают в любых обстоятельствах.

Она докурила свою сигарету и поднялась с садовой скамейки.

В саду стемнело. Освещенный дом напоминал старый деревянный обшитый сайдингом корабль, разбитый о скалы.

Глава 14

Подарок

– Доносы снова популярны как никогда. Стучат активно, Эсфирь Яковлевна. И на театральные спектакли доносы пишут, и на оппонентов в соцсетях доносят, и на коллег, и на конкурентов по бизнесу. И на фильмы, на режиссеров, рок-музыкантов. Насчет чувств-с оскорбляются. И тут же – раз и покакал в «Твиттер», чирикнул донос. Ваша Клавдия Кузьминична сейчас бы мастер-класс дала по этому предмету.

Катя видела – Гущин не желает оставлять последнее слово за Эсфирью.

– И на Пушкина доносы писали, полковник. И на Льва Толстого. И в императорскую канцелярию, и в корпус жандармов.

– Возвращение к славным традициям прошлого. Начали припадать к святым истокам. «Абырвалг», Эсфирь Яковлевна, «Москва-швея. В очередь, сукины дети, в очередь»!

– Может, и «Абырвалг», полковник, только силовые структуры этим всегда пользовались. Вот вас ведь тоже коробит, я вижу. Отвращение вызывает. А поступит донос – станете проверять, принимать меры.

– А стоит порой проверить – окончательно ли скурвился народ, или он снова болен. Замерить градус ненависти.

– Народ-то, может, и снова болен, полковник, только пытают-то и бьют заключенных в ярославской колонии – читайте газеты, новости смотрите. Беспредела-то тюремного уже и скрыть невозможно! И не вам, полковник, Клавдию обвинять, что она скурвилась. Она там, в «Крестах», такого насмотрелась в свои восемнадцать, чего вы в свои пятьдесят, к счастью, не видели.

Они уже почти кричали друг на друга.

По садовой дорожке шел молодой патрульный, привлеченный шумом.

– Я на террасе буду, – объявил он. – Вечер уже. Вы же здесь в доме ночевать останетесь. Позже смена приедет.

– Разбор литературного архива займет несколько дней, – Эсфирь сбавила тон. – Что бы там ни говорили – это национальное достояние. Завтра комиссия приедет из Литературного музея. Надо опись составить. Так что уж подежурьте, молодой человек, поохраняйте нас здесь.

Железные нервы, – подумала Катя. – Она здесь спать собирается. Я бы в этом доме секунды не осталась.

Эсфирь демонстративно повернулась к Гущину спиной и засеменила к дому.

– Так ничего из дома не пропало, Эсфирь Яковлевна? – окликнул он ее. – Все на месте?

– Я уже сказала – да. – Она удалялась не оборачиваясь.

– А пистолет?

Катя вздрогнула. О чем он?

Эсфирь остановилась, медленно обернулась. В темноте, окутавшей сад, Катя не видела выражения ее лица.

– Какой пистолет, полковник?

– Любопытную байку я в интернете прочел про Первомайскую среди прочих. В пятьдесят третьем году в период нашей краткой дружбы с Албанией Первомайская вместе с делегацией правительства и Союза писателей приехала в Тирану к Первому секретарю ЦК Энверу Ходже. Там все были старые хмыри и мымры, а она молодая – чернобровая, бойкая. И Ходжа ее среди всей делегации особенно отличал. Пишут, что он был большой поборник борьбы за женскую эмансипацию и противник вековой отсталости в области женских прав. А она известная детская писательница, лауреат премий. Он видел в ней некий пример того, чего может добиться освобожденная от средневековых предрассудков женщина. В интернете написано – он был также большой ценитель хорошего оружия. И он подарил Клавдии пистолет, отделанный серебром на рукоятке, с чеканкой тонкой работы. Этакий почти царский презент от албанского вождя народов. Так как, Эсфирь Яковлевна? Подарок Энвера на месте?

– Нет, то есть…

– А, судя по вашему голосу, это не просто байка. Что же, он пропал из дома?

– Вы неправильно поняли.

– Так он в доме или его там нет?

– Пистолет был в доме, но его давно уже нет.

– Вы подтверждаете тот факт, что у Клавдии Первомайской имелось подарочное оружие?

– Да, да, это все правда. Ходжа подарил ей. Она показывала мне. Хвалилась.

– А что это был за пистолет? Какая марка?

– Я понятия не имею. Я в оружии не разбираюсь. Он был такой черный, вороненый. И да – серебром отделан, очень красивая работа. В специальном футляре – внутри алый бархат. Клавдия хранила его в письменном столе, в запертом ящике.

– Так куда же он делся?

– Она его выбросила. Сама.

– Невероятные вещи рассказываете. Сказочные. Подарок Энвера Ходжи, дорогой, и – выбросила?

– Она была вынуждена! И это произошло очень давно. За полтора года до рождения Анаис. Этого пистолета нет в доме уже больше четверти века.

– Снова почти сказка.

– Она была вынуждена так поступить. – Эсфирь быстро зашагала к ним, жестикулируя на ходу и понижая голос до шепота, чтобы молодой патрульный не слышал. – Да, эта штука долго хранилась в доме. И мы вообще про нее забыли с годами. Но потом… с Викой начались проблемы. Большие проблемы.

– Какого рода?

– Скандалы. Она… она не могла простить матери… Это был бунт с ее стороны. Весь прежний уклад, в котором мы жили, рухнул. Валом шли все эти негативные публикации про Клавдию и ее прошлое. Вика все это читала, слушала. На ней все это отразилось тогда ужасно. Она была чуть старше Анаис по возрасту и судила мать строже, чем все злопыхатели. Она бунтовала и… в общем, это был кошмар. Полная катастрофа. Наркотики, алкоголь. Странные знакомые, если не сказать больше, она связалась с совершенно дикой компанией. Не хотела ничего слушать, они с Клавдией постоянно скандалили, когда та ее пыталась образумить. А потом стало еще хуже. И в конце дошло до того, что Вика взломала ящик стола и украла пистолет. Уж не знаю, насколько были тогда серьезны ее намерения. Мы посчитали, что это наркотический блеф. Кое-как отняли у нее эту старую дрянь. И Клавдия… она забрала пистолет, положила в свою сумку. Я ужасно волновалась по этому поводу. Но потом она сказала мне, чтобы я успокоилась – пистолета Энвера Ходжи больше нет. Клавдия сказала, что выбросила его. Туда, где Вика его никогда уже больше не найдет.

Катя слушала старуху с волнением. Черт возьми… Пистолет в доме… Эсфирь не отрицает главного, что он был.

А насчет всего остального…

– Если не верите мне, устройте в доме новый обыск, полковник, – Эсфирь ткнула в сторону дома. – Этой истории уже много лет. Давайте, давайте, что же вы притихли? Звоните подчиненным. Устраивайте новый тотальный шмон. Черта с два найдете!

Глава 15

Не выключай свет

Маленький кошмар сполз с одеяла, цепляясь когтистой лапкой за постель. Оскалился, показал мелкие, острые как бритва зубы. И метнулся черным шаром под кровать.

Второй точно такой же темный всклокоченный клубок, сотканный из тьмы, острых лезвий, паутины и сухих веток, раскрыл пасть и выбросил черный липкий язык, коснувшись его горла.

Его горрррлаааа…. Егоррррррррррррр! Егоррр-рррррррр…

Кто-то шептал его имя во тьме. А потом закричал, словно призывая на помощь.

Егор Рохваргер проснулся от этого крика. Тьма царила лишь в его снах – в комнате, где он спал, горел ночник. Уж так повелось в его жизни. Он не мог спать без света. И не спал.

Кошмары – клубки из сказочного лукошка с нездешними ужасами – закатились в углы. С кровати восстала сумрачная тень. Зевнула, потянулась, почесала под мышкой, игриво вильнула бедром и прошлепала босыми ногами к подоконнику, на котором стояла открытая бутылка шампанского.

– Не пей, а?

Егор слышал свой голос, хотя не размыкал губ. И бутылки той давно нет. Он сам выкинул ее в мусоропровод еще до похорон.

– Не пей, не пей, козленочком станешь, – тень обернула к нему свое лицо. – Ты прямо как мой древний маман. Не пей, не лижи… Не трусь, не ссы…

Егор скосил глаза – он в своей постели на съемной квартире. Потолок белый. В комнате и на кухне до сих пор пахнет ремонтом. Хозяин квартиры им очень гордится и за это дерет плату сверх меры. Электронный будильник на подоконнике показывает нереальное время 3.33. И там нет никакой бутылки шампанского. Ночник горит в комнате. Егор один. Он проснулся среди ночи. Что-то его разбудило.

Но тень…

– Вика…

– Что?

– Ты же мертва.

– Мне надо выпить, мальчик.

Светлые крашеные жидкие волосы свисают вдоль щек. Лицо худое, скулы острые. У нее много морщин, и она ничего против них не предпринимает. Но при ее худобе это словно придает ей какой-то нездешний потусторонний шарм. В молодости в свои тридцать она была хороша.

Она мертва.

Нет, она по-прежнему здесь, потому что он думает о ней все эти дни постоянно.

После похорон. После всего, что случилось.

– Вика… брось, ты и так пьяная. Иди ко мне.

Тень начала таять в свете ночника. И превратилась в воспоминание.

Их первая ночь после той драки, в которой она спасла его…

– Какой ты хорошенький, – сказала она ему там тогда. – Ты, наверное, больше по мальчикам, а? Такой красавчик?

– Я больше по девочкам, – сказал он ей и обнял ее без предупреждения.

Поцелуй. В подсобке бара «Горохов» в каморке с монитором видеокамер и кожаным диваном. Вроде как за ними кто-то подглядывал в щель неплотно прикрытой двери.

Она была пьяная и разгоряченная дракой. И сама обвилась вокруг него, стаскивая с него футболку. Платье у нее было шелковое с запахом от Дианы фон Фюрстенберг. Он неплохо разбирался в модных марках. Потяни за веревочку – пояс такого платья, все и откроется.

Но за ними подглядывали. И место было смурное. И срамное. Так что долго они там не задержались.

Он повез ее к себе в ту ночь. В свою нору.

– Чем расплатиться с тобой, прекрасная незнакомка?

– Мне пятьдесят пять лет.

– Возраст желаний.

– И меня Вика зовут.

– Виктория… ну, конечно, победительница… Так чем заплатить тебе?

– Ты на своих сверстников не похож. Они сейчас все только в свои айфоны пялятся. Вскинет глаза по семь копеек, что-то промычит – ага, угу – и снова в свой смартфон.

– Я другой. Седьмая планета в созвездии Стрельца.

– Да, – она изучала его, дыша алкоголем. – Язык у тебя классно подвешен.

– Можем поболтать. А можем и… Твой муж тебя лижет? Я могу.

– Это не твоя фраза. Это из фильма «Стыд». А ты дрянной воришка… У меня нет мужа. У меня только мать и дочь.

– Ты меня спасла. Я не хочу быть в долгу. Я всегда плачу свои долги.

– Ты уже заплатил. Налетел на меня, как ястреб, там, в этой каморке. Прямо сразу с поцелуями. А вот схлопотал бы по морде и от меня тоже. За дерзость.

– Не схлопотал.

Он обнял ее. И поцеловал в губы, горькие от коньяка. Она ответила ему пылко. Обвила его шею руками, дыша прерывисто и все жестче и требовательнее работая языком. Он сразу понял, что у нее давно, очень давно не было мужчины. В общем-то, он понял это еще там, в подсобке бара.

Она прижалась к нему животом и сама начала расстегивать его джинсы.

Он раздел ее в ту их самую первую настоящую ночь сам и в доли секунды. Толкнул на кровать – она упала, она все же была очень пьяна. Раздвинула ноги и смотрела, как он стоит у кровати, давая ей возможность увидеть себя. Свое тело, свою силу. Он сам разглядывал ее тоже и видел все ее недостатки – возраст, дряблую кожу на внутренней стороне бедер, маленькие, но уже безнадежно обвисшие груди. Но, несмотря на все это, возбуждался все сильнее и сильнее.

Она возбуждала его собой.

Всеми своими недостатками.

И этой нездоровой худобой, вызванной пьянством.

И своими острыми как бритва скулами, тонкими губами, глазами, что сейчас мерцали, как у голодной мартовской кошки.

– Ох, какой большой…

Она протянула руку, коснулась его. Погладила, потом сжала, наблюдая, как сокращаются мускулы на его животе – накачанном и впалом – от наслаждения и предвкушения, когда женская рука ласкает, притягивает… начинает доить…

Он стиснул ее запястье.

– Не трожь, я сам, – он опустился на колени между ее ног, наклонился к ней. – Ты не ответила на мой вопрос. Как расплатиться с тобой?

– Глупый вопрос. Ты же голый. И у тебя стоит на двенадцать.

– Любить или служить?

– Ты дурак? Ненормальный, что ли?

– Служить – работать задаром, сколько скажешь. Сколько велишь.

– Я не хозяйка фирмы. И бутиков у меня нет. Знаешь, и банка тоже нет. И ресторана. Я такая вся пролетарская. Такая вся бессребреница. А ты по девочкам, да? По богатым девочкам?

– Ну, ты тоже не нищенка, – он поднял ее ногу в босоножке от «Прада» на высоченном каблуке – той самой «Прада», которой она разбила яйца дебилу у бара.

Погладил икру, ступню, поцеловал возле пальцев, осторожно расстегнул ремешок босоножки. Снял. Положил ее ногу себе на плечо.

Она завороженно следила за всеми его манипуляциями.

– Любить, – сказал он.

И в следующий миг взял ее так, что она сразу закричала.

Он не думал, что все так обернется – что и его эта ночь захватит…

Она выгибалась на постели, как лоза под ветром. На ее худой шее – жилы. Она разбрасывала руки, как морская звезда, не обнимая его, и одновременно так сильно, сладко, горячо сжимая его там, внутри, давая почувствовать и ему тоже всю остроту наслаждения этой дикой животной ночи.

Он трудился на ней неистово и сам уже кричал бог знает что. Может, и много лишнего… Уже плохо контролировал себя, потому что сгорал. Изливал свое семя в ее ненасытное лоно.

Протянул руку и схватил ее за горло, сжимая ее гортань, увеличивая стократно силу оргазма, пока она не захрипела в его руках, почти умирая…

Только в этот миг он опомнился.

Пелена спала.

Он отпустил ее.

Когда волны улеглись, она взирала на него ошеломленно. Испуг, радость, изумление, восторг, жажда – все смешалось в том ее взгляде.

Он понял, что подчинил ее себе.

– Было классно. Трахаешься как…

По ее смятенному взгляду он понял, она просто не может подобрать слов тому, что чувствует сейчас. Поэтому выражается пошло и…

– Как Адонис, – прошептала она вдруг, протягивая к нему худые руки. – О, ты его новое воплощение… Где же я найду вепря, чтобы покончить с тобой, когда ты бросишь меня?

Он сообразил, что она упоминает какой-то греческий миф. Образованная… пьющая женщина… отвязная, смелая… наглая и…

В какой-то краткий миг даже захотелось ее защитить. Чисто мужской исконный инстинкт. Но он запретил себе.

– Вика, – прошептал он.

В его комнате стояла мертвая тишина. Ночь при включенном свете, который все равно не отпугивал старые кошмары.

Он был один. Но подушка его кровати еще хранила слабый терпкий аромат ее дорогих духов.

Глава 16

25 июля

– Федор Матвеевич, вы думаете, что этот пистолет и есть та «беретта» тридцать пятого года, про которую эксперт-баллистик говорил? – спросила Катя, когда они вышли за ворота и сели в машину. – В Албании в пятидесятых много было итальянского оружия. Ходжа мог подарить Первомайской именно «беретту». И с трудом верится, что она выбросила такой подарок.

– Я хочу понять сейчас, Катя, одно – а был ли взлом, – ответил Гущин. – Все так демонстративно на него указывает, но… Если двери террасы не взломали первоначально, а инсценировали взлом уже после убийства, а я не могу на этот вопрос сейчас ответить ни да, ни нет, то остается одно: убийцу в дом пустили сами Первомайские. Это значит, он был хорошо знаком либо всем троим, либо кому-то из них – если этот кто-то его впустил. И Виктория могла это сделать, и Анаис. И она – старуха Клавдия. Пусть она и в инвалидном кресле, но она была мобильна и подвижна. Могла дверь открыть. Если Эсфирь нас обманывает насчет того, что от пистолета избавились, значит, он находился в доме. И убийца мог об этом знать. Сама Эсфирь это знала. И ее бы впустили в дом – она свой человек.

– Вы и ее в убийстве подозреваете?

– А ты разве нет?

– А причина?

– Многое могло накопиться за столько лет совместной жизни. Старая злоба, давние конфликты. Такое ощущение от общей картины убийства, что на Клавдии выместили гнев.

– Старый преданный литсекретарь?

– Она в доме не боится ночевать.

– Я тоже это отметила, Федор Матвеевич.

– Чего бояться какого-то там головореза, если ты сама… сама достала «беретту» из тайника. Или подобрала ее тогда, много лет назад, когда ее выбросили, и спрятала в укромном месте.

– Ивана Титова тоже в дом пустили бы, – сказала Катя после паузы. – И его мать Светлану. Мало ли что ее уволили. А в дом бы пустили. Она и сейчас там. И тоже собирается ночевать. Вы поведению Эсфири удивляетесь, Федор Матвеевич. А я вам удивляюсь.

– Что так вдруг? – Он смотрел на Катю.

– Да так. Никогда бы не подумала, что вы… прямо кладезь литературных цитат. И детские стишки, и Булгаков, и Чуковский. «Повернулся, улыбнулся, засмеялся крокодил и злодея Бармалея…» Федор Матвеевич, а это вы – глотатель злодеев. Похожи на харизматичного персонажа.

– Не кокетничай со мной. Слыхала, что тетка в баре сказала? Что это я перед тобой рисуюсь.

Катя заулыбалась – впервые за этот сумрачный тяжкий день.

– «Правду говорить легко и приятно», Федор Матвеевич.

– Поговори, поговори у меня.

– А еще меня поражает во всем этом деле… если серьезно, то какими фантастически долгими временными отрезками мы оперируем, исследуя все эти события и жизнь Первомайской! Сорок восьмой год – письмо Сталину, тридцать седьмой – арест Клавдии и писательниц. Этот дом – пятидесятый год. Поездка в Албанию и пистолет – тоже пятидесятые. Эсфирь у нее с шестьдесят четвертого. Огромные промежутки времени. Пистолет якобы выброшен четверть века назад. А до этого Виктория, еще такая молодая, матери им угрожала. Невероятно. Что тогда между ними могло произойти, что уже дошло до угрозы убийством?

Гущин смотрел на Катю. Она видела – ее последняя фраза заставила его о чем-то подумать.

И в этот момент на дачной улице мигнули фары – автомобиль сворачивал к дому Первомайской. И они увидели еще одну полицейскую машину. За рулем сидел начальник УВД. Он подошел к ним. Гущин опустил стекло.

– Услышал, что вы здесь сегодня, Федор Матвеевич, – сказал он. – Решил заехать, поговорить.

Он вроде бы не знал, с чего начать.

– Когда только Москва заберет у нас этот фешенебельный гадюшник. Жду не дождусь. Все забрали: и «Московский писатель», и поселок Внешторга. Кругом давно Москва. И только этот элитный огрызок «Светлый путь» на нас висит как камень. Там спор идет о границах, в арбитраже судятся. А чего судиться, когда Москва уже кругом? Это тройное убийство нам как нож в спину. Все показатели разом рухнули. И такой резонанс. Мой дед и тот…

Он замолчал. Гущин терпеливо ждал, что дальше.

– Дед мой совсем свихнулся на этом деле, – начальник УВД вздохнул. – Как услыхал, от телевизора не отлипал все эти дни. Все новости про Первомайскую. И похороны ее глядел. А потом мне начал названивать, так пристал, просто спаса нет. Требует, чтобы я привез к нему какого-нибудь солидного умного начальника. Он, мол, с ним хочет потолковать про Клавдию.

– А сколько вашему дедушке лет? – осторожно спросила Катя.

– Девяносто три.

– А вам он что, не может сказать? – спросил Гущин.

– Мне отказывается наотрез. Дело в том… ну, он путается уже порой. Меня иногда воспринимает как пацана, ну, как школьника. За двойки ругает, – сорокалетний начальник УВД развел руками. – Я понимаю, конечно. Это глупо с моей стороны… просить вас приехать к деду, но… Он, конечно, с чудиной уже. И временами не совсем адекватный. Но он… он просто заболел от этого дела. Есть отказывается! Голодовку объявил, пока я не привезу к нему солидного начальника. Мама волнуется о его здоровье, просила меня – уж как-нибудь…

– А кем был ваш дедушка раньше? – спросила Катя. – Ему что, знакомы «Светлый путь» и «Московский писатель»?

– Он пришел на работу в отделение милиции во Внуково в пятьдесят втором году, совсем молодым. Начал с помощника дежурного и дослужился до замначальника Ленинского УВД, когда все эти места еще нам, области, принадлежали. Он на пенсию ушел в середине восьмидесятых. Но потом еще почти пятнадцать лет возглавлял совет ветеранов. Сейчас-то он дома постоянно. Девяносто три – что вы хотите, но когда он полностью в своем уме, то…

Гущин откинулся на спинку сиденья. Закрыл глаза.

Но Катя была иного мнения.

– Поедемте, Федор Матвеевич. Мы все равно уже здесь. Ну и ничего, прокатимся, навестим, успокоим старика. Слышали – он есть отказывается, пока вы – солидный и важный – к нему не нагрянете.

Начальник УВД покраснел и глянул на Катю благодарно. А она приподнялась на заднем сиденье, протянула руку и сама повернула ключ в замке зажигания. Мотор гущинского джипа завелся.

Полицейская машина показывала дорогу.

– Авантюристка, – Гущин смотрел на Катю в зеркало. – Сама будешь с ним беседовать. Девяносто три года – ценный очевидец!

Дедушка начальника УВД Максим Петрович жил с его мамой и папой тихо, по-семейному, в тесной трехкомнатной квартире в Видном. Наверное, дела с голодовкой и точно уже были швах, потому что родители начальника УВД при виде Гущина и Кати безумно обрадовались, засуетились и сразу окружили их нежной заботой, препровождая в комнату деда с возгласами:

– Приехали, приехали к тебе. Самый главный начальник! Максимка пообещал привезти и привез. А сейчас надо кушать. Ты рассказывай, что там хотел, и кушай одновременно. Сырнички теплые, мы их сметанкой польем или вареньицем, чем захочешь.

– Отстаньте! – закричал старческий голос из комнаты. – Совсем меня уже за дурака держите! Цыц у меня все! Максимка, давай сюда с ними. И дверь закройте. И не сметь подслушивать. А сырнички свои засуньте знаете куда?

– Деда, это Федор Матвеевич Гущин, начальник криминального управления, – кротко сообщил начальник УВД, вводя их в апартаменты деда. – А это из нашей Пресс-службы коллега. Солидные, уважаемые люди.

Он как-то осторожно и воровато протягивал деду поднос с едой и вид имел ну просто «Опять двойка!».

Катя увидела крохотного старичка на диване. По виду – сущий гном. Лысый, в очках, худенький – в чем душа держится. Но голос повелительный. И взор острый. Старичок окинул их взглядом с ног до головы и хмыкнул. Оперся локтями на ходунки.

– Здравствуйте, Максим Петрович, – приветствовал его Гущин своим глубоким баритоном.

– Садитесь, коллега. Барышня, а вы сюда на диванчик. Давно я с барышнями красивыми рядом не сидел, – голодающий старичок кокетничал.

Кате он напомнил чем-то Махатму Ганди. И плед на плечах!

– Так что вы хотели нам сообщить, Максим Петрович? – Под полным тоски взглядом Гущина она вынуждена была взять беседу в свои руки.

– Двадцать пятое июля, – старичок вздел палец вверх. – Как сейчас помню. Вечером понаехало их к отделению – машин из Москвы – тьма-тьмущая. Несколько к его даче прямо отправились, но остальные возле милиции остановились. Не хотели шума на больших дачах.

– К чьей даче приехали машины?

– Его.

– Кого?

– Двадцать пятое июля – это когда он того… это самое… умер.

– Кто? – терпеливо спросила Катя.

– Дунаевский. Исаак. Дуня, как его на больших дачах они все звали. Машины-то знаете, с какими номерами? Лучше не знать. И меня наш дежурный сразу к ней домой послал. К Клавдии Кузьминичне. Я и побежал бегом. Вызвали они ее туда. Она ведь это… ну это самое… как я потом понял – недреманное око.

Катя слушала внимательно. Первомайская, оказывается, информацию негласную поставляла и на своих знаменитых соседей по поселку, однако…

Полковник Гущин украдкой глянул в свой смартфон.

– Пятьдесят пятый год, да? Максим Петрович? – спросил он.

– Двадцать пятое июля!

Полковник Гущин поднялся.

– Хорошо, мы поняли. Спасибо вам за сведения. Конечно, это было очень давно. Смерть Исаака Дунаевского. Эти события уже история. Хорошо, что вы помните все это, Максим Петрович. Еще раз хочу поблагодарить вас.

Он глазами показал Кате – уходим отсюда. Быстро.

Старичок молча зорко наблюдал за ними, посверкивая очочками. Они раскланялись вежливо и направились к двери.

– А чего всколыхнулись-то? – спросил старичок. – Ишь ты, торопыги. Как куры с насеста – порх! Куда вы? Я только начал.

Он поманил их пальцем и указал на диван и кресло. Когда они снова уселись, он задушевно сообщил Гущину:

– Вот доживешь до моих лет, парень, станут обращаться с тобой все как с маразматиком. Словно и мозгов-то уже нет. И память как решето.

– Ну, Максим Петрович, мы просто…

– Клавдия-то Кузьминична старше меня, она-то хоть в разуме была эти годы? Соображала?

– Она соображала, Максим Петрович, – заверила его Катя.

– Она всегда соображала. И ходы умела искать нужные. Знакомства. Мы-то вот тогда с ней и познакомились – в пятьдесят пятом. Ну, сначала-то, конечно, кто я такой был для нее? А как начальником ОВД стал в семидесятых, она про меня вспомнила. Обращалась ко мне. По самым разным вопросам – с ГАИ помочь насчет машины и номеров, она тогда «Волгу» себе купила. Потом достать что-то в совхозе «Московский». У них там было спецобеспечение в «Московском писателе», в «Светлом пути» – свой магазин с дефицитом разным. Но дефицит – это ж такое дело. Всегда его мало. А в совхозе-то все свежее, с грядки прямо. Особенно если к праздникам, к торжествам. Так что общались мы с ней все те годы, что я работал. Умная баба была, прожженная, хоть и сказочница детская. Ну, потом времена изменились – это я уж на пенсию ушел и стал председателем совета ветеранов. Прежняя-то жизнь и у нас, и там, на больших дачах, закончилась. Она – Клавдия – смириться с этим не могла. Но мы долго с ней не виделись. А потом она мне вдруг позвонила и буквально умолять начала помочь ей. День тот двадцать пятое июля. Я еще поразился – такое совпадение.

– А что это за день был такой? – спросила Катя.

– Когда детей убили. Утопили в реке.

Старичок Максим Петрович умолк, пожевал губами.

– Деда, ты что-то путаешь, – вздохнул начальник УВД «Максимка». – На Пыхтинском пруду, что ли? Не было ничего такого.

Максим Петрович смотрел в пустоту.

– Двоечник-то мой, внучок, наглый стал, – пожаловался он Кате. – Вот так все время со мной теперь – деееееда, ты что-то путаешь. Деееееда, сырничков покушай. Деееда, таблеточки прими. Не сметь меня перебивать, молокосос! – Старичок грохнул ходунками об пол. – Двадцать пятое июля – проверьте по своим картотекам. Детей убили, утопили на Истре. И она к этому причастна была.

– Клавдия Первомайская? – спросила Катя, чувствуя, что все внутри у нее замирает от дурного предчувствия.

– Ее дочка. И подруги ее.

– Подруги?

– Они вместе там были. На Истре. Я звонил тогда приятелю своему – коллеге, он тоже на пенсию тогда уже вышел. Там черт знает что нашли – кострище в лесу и еще разную жуть какую-то. А детей из воды достали. Мертвых. Клавдия примчалась ко мне. Умоляла помочь дочку Вику как-то из этой истории вытащить. Вроде как она не виновата ни в чем. Она молодая была, наркотиками грешила. Ну, я позвонил в Истру – только потому, что это она умоляла. Не очень-то во все это мне влезать хотелось. Сами понимаете – убийство детей.

В машине Катя и Гущин долго молчали.

– Вот то, о чем мы не знали, Федор Матвеевич.

Гущин смотрел на часы на приборной панели. Они показывали девять вечера.

– Они там, на Истре, и ночью архив поднимут, – Катя настойчиво гнула свое. – Вы же не собираетесь после того, что мы услышали, ехать домой спать? Детоубийство. Они по дате данные поднимут – двадцать пятое июля.

Машина начальника УВД мигнула фарами – помощь нужна? Мне с вами?

Гущин опустил стекло, поднял руку, покачал головой – нет, это уже наши дела. Резко развернул джип в тихом дворе девятиэтажки.

И они взяли курс на Истру.

Глава 17

Странное дело

Уголовное дело как документ поразило Катю. Оно кардинально отличалось от всех иных уголовных дел, где в роли жертв фигурировали дети. Оно не было ни объемным, ни многотомным, как все подобные дела. Всего один том, и тот не очень толстый.

Уголовное дело было странным. О чем Катя не преминула сообщить полковнику Гущину.

В Истринском УВД для них подняли и компьютерный банк данных, и старую бумажную картотеку, и архив нераскрытых дел. И это в одиннадцать вечера! Катя подумала: это только он может вот так – Гущин. Все организовать быстро, всех выдернуть из теплых постелей, заставить пахать. И это при том, что официально дело Первомайских уже закрыто. Авторитет Гущина среди профи, конечно, зашкаливает – его уважают в области и готовы многое делать, когда он об этом лично просит. Вот и на этот раз. Уголовное дело ночью нашли в архиве. Сразу понятно: если хранится на месте, значит, глухой висяк. Нераскрытое детоубийство.

Однако странные вещи открываются…

При свете настольной лампы в темном кабинете Гущин листал дело. Катя увидела первые фотографии и… отвернулась. Невозможно было на это смотреть без слез.

– Брат и сестра Сонины. Наташа и Сережа. Мальчику три, девочке пять, – Гущин охрип, глядя на фотографии из морга.

Фототаблица со снимками места происшествия. Катя заставила себя – давай, смотри, это твоя работа, ты должна!

Черно-белые фотографии – тихая речная заводь, почти сказочного вида. Хвойный лес на противоположном берегу, заросли ивы. Деревянные полуразвалившиеся мостки, уходящие далеко в воду. Никаких лодок у мостков. Фотография водолаза в маске. Это вызванный в помощь для поиска утопленников.

Река Истра… Краса Истра… Она и ее долина поражают живописностью окрестностей, как пишут все путеводители по Подмосковью. Благословенные места.

Утопленные дети…

Катя глянула на дату – да, точно, двадцать пятое июля. А поиски детей начались двадцать шестого.

– Все это произошло за полтора года до рождения Анаис, – сказал Гущин, подсчитав. – Что Эсфирь нам говорила? Не это ли она имела в виду?

Катя перевернула страницу. Осмотр места происшествия. Речной берег, все та же заводь, те же мостки. Следом шла еще одна фототаблица. Без пояснений – только пронумерованные фотоснимки.

Лесная чаща и поляна. Выжженный круг кострища в траве, обугленные бревна. Колода у костра. Деревянный чурбак, и на нем какие-то ошметки – вроде как куски мяса – шерсть, окровавленная плоть. Кол, врытый в землю у костра, и на нем…

– Черт, а это что еще за дрянь? – Гущин наклонился над снимком.

Отрубленная свиная голова, насаженная на кол. Огромная. Глаза животного закрыты, а пасть разверзлась точно в чудовищной дьявольской усмешке. Еще одно фото свиной головы – уже снятой с кола – внутри она выдолблена подобно колоколу – кости черепа и плоть изнутри удалены.

Крупный план – кострище, чурбаки и… палатка на заднем плане.

Далее шли допросы. Катя и Гущин углубились в их изучение. Допрос некой Галины Сониной. Возраст двадцать один год. Путаные короткие показания: «У нас с ним произошла ссора, он психанул». «Да, он выпил, и я тоже была нетрезвая. Я просто хотела попросить у него прощения и вернуть его домой». «Я побежала за ним, но он меня обогнал и сел в автобус до станции, тогда я побежала туда, на станцию, но там его не было». «Да, дети остались дома, я думала быстро вернуться обратно». «Да, дети остались одни дома, я не думала, что они уйдут. Они и раньше оставались, присматривали друг за другом. Я приказала им быть дома и никуда не ходить, это ведь уже вечер был». «Да, да, прекратите меня спрашивать, прекратите эти чертовы вопросы – да, да, да, да! Я плохая мать, я последняя сволочь, но прекратите это – у меня сейчас лопнет голова от ваших «как» и «почему»!»

– Это мать детей, – сказала Катя. – Путаные какие показания. Истерические. Понятно, что она в шоке, однако… Обратите внимание, Федор Матвеевич, на ее возраст: получается, что свою старшую дочку Наташу она родила в шестнадцать лет.

Следующим шел допрос некоего Олега Жданова двадцати одного года. Он показывал, что приехал к своей знакомой Галине Сониной в деревню Затон на Истре провести время и покупаться. Она жила вместе со своими детьми и матерью, которой в тот вечер дома не было – она уехала в Конаково на первую годовщину со дня смерти своей старшей дочери и ее мужа, погибших в автокатастрофе. Дома у Галины они проводили время, занимались сексом, выпивали, а потом между ними произошла ссора, и он, Олег, решил уехать. Он пошел на остановку, сел в автобус. Он понятия не имел, что Галина оставит детей и кинется за ним вдогонку. Да, они, конечно, оба были сильно пьяны. На электричку он опоздал, надо было ждать час, и он пошел в город в магазин купить пива. Там его и нашла Галина. Они поговорили, помирились, потом купили пива. Было уже очень поздно, а денег на такси до Затона у них не было. Поэтому они пошли в городской парк. Пили там, снова занимались сексом, проснулись только на следующее утро. С похмелья.

Допрос матери Галины – она вернулась домой из Конаково утром и обнаружила, что дочери дома нет, детей тоже нет, дверь дома открыта. Она встревожилась. Она знала образ жизни своей дочери. Бросилась искать детей, ей помогли соседи. Их дом почти у самого леса, и лес спускается к реке – к заводи под названием Затон. Там на берегу она обнаружила свой бидон, в котором были ягоды черники. Бросилась в лес, звала детей. Соседи вызвали сотрудников правоохранительных органов. А потом ее внуков достали из воды Затона.

После допроса бабушки детей в деле была подшита справка из больницы – диагноз «острый инфаркт миокарда». Следом шла копия свидетельства о смерти.

– Мать Галины… их бабушка скоропостижно умерла через сутки после того, как детей нашли мертвыми. Инфаркт… Не пережила такого. – Катя видела – каждый новый документ этого дела все мрачнее и страшнее.

Гущин открыл заключения судебно-медицинской экспертизы, читал очень внимательно. Катя скользила взглядом по строчкам. Мысли у нее перепутались, она никак не могла сосредоточиться.

– Причина смерти обоих детей – утопление. Вода в легких и дыхательных путях. Следов какого-то иного насилия нет, – сообщил Гущин. – Ни ран, ни следов побоев. Ни признаков сексуального насилия.

Подшитый конверт. В нем две прижизненные фотографии. Мальчик и девочка – совсем еще крохи. На другой постарше – белокурые и веселые. Мальчик Сережа толстенький, в курточке, девочка Наташа с тугими косичками и в джинсовом комбинезоне. Крепко держит брата за руку на фоне старого деревенского дома – этакая подмосковная избушка в три окна и чердак в кружеве деревянной резьбы.

И здесь избушка-зимовье во мраке лесном…

– Экспертиза обнаружила на руках детей и слизистой ротовой полости следы черничного сока, – читал Гущин.

Он на миг закрыл глаза.

– Тут еще одна экспертиза, – Катя указала на следующий лист. – Представленные на исследования женские волосы… Образцы… следы крови… По данным биологического исследования, кровь не принадлежит человеку, а принадлежит животным. Два вида обнаружено в представленных для исследования образцах волос – свежая кровь и свернувшаяся, большой давности. А это что еще такое, Федор Матвеевич?

Гущин открыл протоколы допросов. Катя подвинулась к нему.

Допрос некой Ангелины Мокшиной. Очень короткий. «Мы с подругами приехали на Истру отдыхать. Да, поставили палатку в лесу. Да, у нас был костер. Мы привезли с собой мясо. Что-то вроде пикника. Почему на ночь глядя? А мы так проводим время. Я не понимаю ваших вопросов… Ночь – это неплохое время, особенно летом. Ни к какому Затону мы не ходили. Я не знаю, о чем вы спрашиваете».

– А вот допрос Виктории Первомайской-Кулаковой, Федор Матвеевич! Смотрите, что она говорит: «Приехала с подругами на речку. Машину оставили… там стоянка… Это сестра Горгона знает место, я… что вы у меня спрашиваете? Я не ориентируюсь там, это сестра Горгона. Мы собирались там ночевать. Да, мы пили спиртное в ту ночь. Мы никуда не ходили. Я не помню… нет, может, куда-то мы и ходили… мы ходили, купались, плавали, переплыли речку, потом вернулись. Я не слышала никаких криков. Мы там были втроем. Мясо? Да, привезли с собой мясо. Надо же что-то есть. Да, и свинину тоже. Вы задаете странные вопросы, я не понимаю, о чем вы».

Третьим шел допрос некой Лидии Гобзевой. «Мы приехали в девять вечера. Машина? Это ее родителей, она водила – сестра Горгона… то есть Ангелина. Нет, я не была за рулем. Мясо? Это с рынка. Мы накануне купили в Выхино. Странный вопрос, для чего мясо – есть, конечно. Кролики? Ну, живые же лучше, чем… Да, мы купили на рынке трех живых кроликов. Да, мы собирались их там есть. И ели во время пикника. Свежее парное мясо. Я не понимаю, о чем вы спрашиваете? Кокаин? Я не принимаю наркотики. А при чем тут результаты экспертизы? Да плевать я хотела, что они там установили, ваши эксперты. Я с наркотой завязала, я… Я не стану на этот вопрос отвечать. Мы не ходили ни к какому Затону. Я не знаю, где это. Да, они купались в реке, плавали. Да, ночью. А что, нельзя? Вода была как парное молоко. Больше я ничего не помню».

– Это подруги Виктории, – сказал Гущин. – Лидия Гобзева и Ангелина Мокшина.

– А почему тогда сестра Горгона? – спросила Катя.

Гущин открыл новую страницу – еще одно заключение экспертизы. На этот раз наркология.

– В крови всех трех женщин – Гобзевой, Мокшиной и Первомайской-Кулаковой – обнаружена высокая концентрация синтетических наркотических веществ, – Гущин начал перечислять названия. – Это все психотропные лекарственные препараты. Таблеток наглотались до одури. Кроме того, еще и кокаин. Поэтому и первые показания их такие несуразные.

Рапорт сотрудника Истринского ОВД, обнаружившего палатку и кострище.

Рапорты сотрудников, участвовавших в подъеме тел детей из воды Затона.

Повторные допросы Ангелины Мокшиной, Виктории Первомайской-Кулаковой и Лидии Гобзевой.

Катя читала внимательно.

– Словно под копирку, Федор Матвеевич, – сказала она. – В одних и тех же выражениях очень скупо рассказывают. Словно они сговорились держаться вот таких показаний. Приехали на пикник на Истру на машине Мокшиной. Поставили палатку. Опять про мясо… где покупали… Снова про каких-то живых кроликов… Употребление наркотиков все три горячо отрицают, но тут вот Виктория… смотрите: «Я принимала свои таблетки, которые мне прописал врач. Поликлиника Литфонда, я там наблюдаюсь, как и моя мама, писательница Клавдия Первомайская». И опять она говорит: «Сестра Изида… то есть Лида, принимала свои лекарства. Мы пили лекарства. Мы не употребляли «колеса». И опять все три как в один голос: купались, пили алкоголь, а что, нельзя? Купались, плавали в реке. Где это место – Затон, не знают. Не ходили к мосткам. Не знают, что вообще есть там на берегу какие-то мостки. Насчет деревни Затон… проезжали, но не заехали. Поехали прямо на стоянку и в лес.

– Вот наконец и про детей, – Гущин ткнул в текст. – Это Ангелина Мокшина. «Мы не видели никаких детей на берегу. Не понимаю, о чем вы спрашиваете. Нет, мы все время находились на месте нашего пикника, да, ходили на берег плавать. Дерево? А, ну да, я вспомнила… Там такое дерево живописное. Знак? Какой знак? Я ничего об этом не знаю. Мало ли кто там чего на коре вырезал. Там же место популярное. Там же что-то вроде тарзанки – качелей над водой. Мы купались, ныряли. Там медленное течение. Река как бутылочное горлышко в этом месте. Ни к какому Затону мы не ходили. Потом, на рассвете, мы уснули. Нас разбудили ваши патрульные. Это они вели себя неадекватно, а не мы!»

Больше в деле не было никаких допросов.

Все словно оборвалось.

Последним шло постановление о приостановлении уголовного дела. Копии следственных поручений следователя прокуратуры сотрудникам уголовного розыска Истринского ОВД.

К внутренней стороне обложки был приклеен еще один плотный конверт. Гущин открыл его. Там были три фотографии, сделанные фотоаппаратом «Поляроид».

В отличие от черно-белых фотографий полиции, эти были цветные.

Катя рассматривала их с замиранием сердца.

Луч света – скорее всего карманный фонарь – направлен из темноты, чтобы выделить то, что фотографируют.

Огромное толстое старое дерево с узловатыми корнями, растущее на обрывистом косогоре, раскидистое, с расщепленным стволом, по форме своей напоминающее гигантский камертон. Кажется, липа, но, может, и старый ясень.

Косогор над темной речной водой. А к верхним ветвям дерева привязан толстый канат. И на нем, как на качелях, обнаженная гибкая молодая женщина с распущенными густыми темными волосами. Снимок сделан в тот момент, когда она отпустила веревку этих странных качелей, протягивая обе руки, словно в мольбе или экстазе, к ущербной луне, приклеенной к темным небесам над деревом и черной речной водой.

Второй поляроидный снимок запечатлел в круге света от карманного фонаря вырезанный на коре дерева крупный знак – ромб, а внутри него глаз-око. И все это перечеркнуто опрокинутым крестом с двумя перекладинами.

Третий поляроидный снимок изображал вообще нечто несусветное.

Абсолютно голая женщина на фоне костра – худая, измазанная кровью, с детским игрушечным барабаном, висящим на шее, в который она самозабвенно лупила деревянными прутьями. Лица не различить, потому что голову ее целиком, словно чудовищная невообразимая маска, закрывала отрубленная свиная голова. Та самая, которая была сфотографирована экспертами-криминалистами насаженной на кол.

Свиное рыло скалилось совершенно сатанинской улыбкой. А у ног бьющей в барабан женщины с напяленной на голову выдолбленной свиной харей – деревянная колода, и на ней корчился в агонии живой кролик, пронзенный металлическим шампуром, приколотый к деревянному кругу. Было в этом снимке, как и в том, со старым, зловещего вида деревом, качелями и луной на ущербе, что-то нереальное. Дикое, первобытное, пугающее до дрожи.

Катя перевернула снимки – никаких пометок, ни дат, ни пояснений.

Гущин пошел в дежурную часть, разговаривал с дежурным, но узнал, видно, мало, потому что был тот молод. Позвонил начальнику УВД. Зачитал фамилии из уголовного дела – следователя прокуратуры и оперативника, которые проводили допросы, а также патрульного из рапортов. И снова облом – и начальник УВД оказался не в курсе, переведен из Солнечногорска всего три года назад. И о событиях, которые произошли двадцать шесть лет назад, слыхом не слыхал.

Но обещал немедленно помочь, навести справки. Поднять срочно всех, кого можно.

Во втором часу ночи Гущину на мобильный позвонил начальник полиции общественной безопасности – из старослужащих.

– Федор Матвеевич, следователь прокуратуры Индеев, про которого вы спрашивали, он долго работал тут, в Истре, потом был прокурором, но он уже десять лет как умер. Я его застал уже прокурором. О деле про детей ничего не знаю, потому что я сам не из Истры. Другие фамилии тоже знакомые, оперативник – это Шерстобитов, он в то время был начальником уголовного розыска, и он долго работал уже при мне. Но он тоже умер несколько лет назад. Его сын Филипп Шерстобитов здесь работал в розыске, он молодой относительно. После развода с женой уехал из Истры и перевелся в центр лицензионно-разрешительной работы в Котельниках. Они сейчас к Нацгвардии относятся. А фамилия патрульного Осипов – мне отлично знакома, хороший сотрудник, он был моим замом почти десять лет. Он сейчас уже на пенсии, живет здесь, в Истре, я его утром к вам попрошу подъехать. Из всех, кого вы назвали, он один остался, кто участвовал в том деле.

– Вообще пока ничего не понятно, Федор Матвеевич. И выглядит все это дело с процессуальной стороны более чем странно, – сказала Катя, когда уже под утро, обалдев от чтения всей этой запутанной писанины, они решили найти место, где в пять часов можно выпить горячего кофе в ожидании важного свидетеля Осипова – бывшего патрульного.

Место такое нашлось в торговом центре. Там работало круглосуточное кафе.

Катя давилась горячим кофе. Странно, но спать не хотелось, хотя тело наливалось усталостью, как свинцом. Бессонницу порождала лихорадка, в которую они так внезапно окунулись, едва открыв это дело об утоплении брата и сестры Сониных.

– Теперь мы хотя бы знаем фамилии и имена подруг Виктории. Но в деле все обрывается.

– Надо поднять ОРД. – Гущин встал и принес им еще кофе, купил Кате слойку с яблоками. – Из этих документов мало что понятно, кроме того, что здесь, в этом райском дачном уголке, двадцать пятого июля творилась какая-то чертовщина. В результате которой утопили малолетних детей. В деле оперативной разработки должны быть пояснения и факты, добытые оперативным путем. Я запрошу спецхран.

– И надо разыскать мать детей – эту Галину Сонину. Я записала ее адрес. Деревня Затон, – сказала Катя. – Можем вместе с бывшим патрульным Осиповым к ней съездить.

Патрульный Осипов, ныне пенсионер, явился в УВД по зову коллег в семь утра. На его примере Катя поняла, что такое срок в двадцать шесть лет. Неумолимый бег времени. Кто сам был когда-то молодым двадцатипятилетним сержантом, теперь обрюзгший, лысый, краснолицый ветеран в отставке.

– Помню это дело, – объявил он, отвечая на вопрос Гущина. – Конечно, в память запало такое. Но там ведь так ничем и не кончилось. Не посадили их, тех шкур, которых мы в лесу задержали.

Гущин попросил его вспомнить все максимально подробно, насколько это возможно через столько лет.

– Как детей в воде нашли, я не видел, – сказал Осипов. – И у Затона я в тот день не был. Я один работал на патрульной машине, напарник мой в отпуске был – лето же, июль. Я так понимаю, что сначала не знали, что их утопили, этих малышей. Их искали по всей территории у деревни. И в лесу тоже. И вот меня начальник послал осмотреть участок леса – это дальше, вверх по течению. Там у деревни сразу лес начинается и тянется вдоль берега. Красиво там. Я машину оставил на берегу и пошел. Там еще наши были, прочесывали местность. И я вышел к дереву. Оно такое большое, – Осипов показал руками, – раскидистое, старое, и берег там обрывистый, не пологий, так что дерево прямо над заводью реки. И я увидел…

Утренний лес был полон звуков – щебетали птицы, где-то далеко на дачах жужжала электрическая пила. Над зеленой водой речной заводи скользили стрекозы. Раскидистое дерево – старая липа – создавало вокруг себя прохладную тень. К одному из верхних крепких сучьев кто-то привязал толстый черный канат, сделав импровизированные качели над водой. Но не эти качели привлекли внимание патрульного Осипова.

Жужжание мух.

Они роем кружились над толстым стволом дерева. На темной коре, как рана – надрезы, глубокие, в виде ромба со спрятанным туда овалом, похожим на всевидящий глаз, перечеркнутый линией с двумя перекладинами внизу. Этот вырезанный на коре знак и ствол вокруг него были густо измазаны…

Патрульный Осипов дотронулся до коры. Кровь, успевшая уже свернуться и протухнуть на солнце. Над ней роем кружили мясные мухи.

– Не по себе мне стало, – признался Осипов. – Я пистолет достал и связался по рации с нашими, сообщил об увиденном. Там была тропинка в чащу… Словно звери протоптали.

Тропинка уводила в глубь леса. Но отошел от берега и от дерева патрульный Осипов недалеко. Среди кустов мелькнуло что-то синее – он раздвинул ветви и увидел туристическую палатку. Она стояла на краю маленькой поляны, центр которой занимало огромное потухшее кострище. Вроде укромное местечко для отдыха и шашлыков, только мороз пробежал у патрульного по коже.

– Там, у костра потухшего, валялись чурбаки, а на них клочья мяса прямо со шкурой. Я подошел и увидел – голову, лапки. Кролики. Буквально на куски разорванные. Один кусок был пришпилен прямо к чурбаку шампуром. И там все было в крови – эти бревна и… На колу эта дрянь, вот как на этом снимке, – он ткнул на фото из таблицы в уголовном деле, – свиная башка. И мухи ее уже облепили всю. В костре кости валялись обугленные сожженные. И я… я черт знает что подумал тогда – дети ведь пропали… Я сразу подумал – их убили… А вокруг этого кострища в траве валялись они.

– Кто? – спросила Катя.

– Эти девки. Их было трое. И все полуголые. Одна совсем – которая брюнетка. На второй была лишь куртка-ветровка и ничего – ни белья, ничего больше. Третья одеялом была укрыта. Но тоже совсем голая. Я им громко сказал – встать, полиция! Но они и ухом не повели. Они были никакие.

– В смысле? – спросил Гущин. – Пьяные?

– И пьяные. Там бутылка валялась из-под водки и фляжка. Но в основном-то они обдолбанные были. Я брюнетку потряс за плечо, она только застонала – глаза закатились. Наркотиков нажрались до бесчувствия все трое. И еще одно я заметил – у них волосы были мокрые, ну словно они купались до этого. А у брюнетки в волосах сгустки крови. Над ней мухи тоже кружились, она их даже не замечала, наркоманка. Наши быстро туда подошли. Начали их поднимать, в чувство приводить. Потом следователь прокуратуры приехал и начальник розыска Шерстобитов. Они там все организовали. Весь последующий осмотр места. А меня с сослуживцами отправили девок в УВД отвезти. Хотели даже сначала их в больницу отправить – ну, чтобы в себя пришли от дозы. Но не отправили. Их допрашивать начали только к вечеру, когда это стало возможно. Детей к тому времени уже из Затона подняли.

– Может, еще что-то вспомните? – спросил Гущин.

– Это все. Я же в патрульной тогда был. А это дело на пару следователь прокуратуры и Шерстобитов начали раскручивать. Самые опытные наши. Но и им не удалось этим стервам убийство в вину вменить.

– А кто были эти стервы? – спросила Катя.

– Не знаю. Точно не из Истры. Приезжие. Одна у них была за главную – эта брюнетка, – Осипов ткнул в жуткое фото, где женщина со свиной головой била в детский барабан. – Она самая. Сестра Горгона. Это они ее так называли между собой. И наши потом с их подачи. Она вроде ведьмы, что ли, была или экстрасенши… Почему у нее в волосах кровь-то я заметил – потому что она на себя свиную башку там у костра напялила. Видите? Это обряд какой-то был. Черная магия. Наши потом об этом судачили. Дети-то маленькие им потребоваться могли во время этого шабаша.

Полковник Гущин попросил его проехать с ними в деревню Затон – показать, где это. Начинать поиски надо было с матери детей. От Истры ехали довольно долго, свернули с федеральной трассы на проселочную дорогу. И сразу увидели дома. Лишь те из них, которые подходили к дороге, выглядели новыми, с ухоженными участками. Дальше к лесу заброшенные участки и деревенские дома – черные гнилые скворечники. Полное запустение. Через лес прокладывали просеку. Гущин сверился с адресом. Это здесь. Но в домах никто не живет.

Катя увидела за повалившимся забором дом с фотографии – деревенский подмосковный с чердаком в резьбе. Он выглядел как старые руины. И стекла разбиты.

Они вернулись к дороге. Час еще был относительно ранний, на одном из ухоженных участков возле машины возилась супружеская пара, укладывала в багажник корзины с яблоками. Катя окликнула их через забор, представилась. Спросила, не знают ли они среди своих соседей по деревне некую Галину Сонину.

– Ой, да это же… это сто лет назад, – хозяйка машины и яблок удивилась. – Это там. Они жили здесь, да. Но это было бог знает когда, я еще в институте училась. Я Галю помню, и мать ее, и старшую сестру. Она потом уехала, вышла замуж. А Галя жила с матерью.

– У нее дети утонули в реке.

– Да, я слышала. Но это было не при мне, я тогда училась в Москве. Такая трагедия, конечно…

– Не знаете, где можно найти Галину сейчас?

– Так она же умерла уже лет десять как, – женщина щелкнула себя по горлу. – Это самое дело. Она пила сильно. Дом запустила. Там у нее чуть ли не бомжи жили. Конечно, после такой трагедии можно понять, но… она и раньше вела разгульный образ жизни.

– А в их дом кто-то приезжает? Родственники?

– Не видела никогда. Там все сгнило давно, и света у них нет, провода энергокомпания срезала. И покупателей нет. Тут у нас вокруг-то все застроено, а в Затоне нашем участки дачники не покупают. Видели там просеку? Это отель построили большой на берегу реки с пляжем. Они дорогу к себе прокладывают. Слух идет, что как раз и по половине деревни она пройдет. Так что это бросовые земли сейчас.

– А заводь Затон, где она на реке? – спросила Катя. – Далеко отсюда?

– Да нет, вон туда идите по нашей улице к лесу, и сразу на берег выйдете. Там уже коттеджный поселок. Там ничего от старого не осталось.

Втроем вместе с Осиповым они прошли по деревенской улице. Берег реки. Никаких мостков. Все давно кануло в Лету за много лет. Справа среди поля виднелись новенькие кирпичные коттеджи. Слева начинался лес. На другом берегу все тоже было уже застроено добротными домами за высокими заборами.

– А когда-то было тихое место, – заметил Осипов. – Река, болотца и черники полно в лесу.

– А то место с кострищем далеко отсюда? – спросил Гущин.

– Это туда вверх, пройти надо.

Они побрели по берегу реки. Пляжа никакого, берег глинистый. Река в этом месте вся заросла кустами. Изгибалась и была совсем узкой. На противоположном берегу шла сплошная дачная застройка. Но дома находились на удалении от реки из-за весенних паводков.

Заводи – берег обрывистый, приходилось обходить эти места, углубляясь в лес.

– Течение здесь есть, – Гущин смотрел на воду. – Тела детей течением могло к Затону отнести.

Они прошли метров триста.

И Катя увидела дерево на берегу.

Все изменилось, обратилось в прах и тлен, появились новые декорации – дома, дачи, коттеджи, дорога, просека. Лишь оно одно осталось неизменным.

Дерево. Катя сразу его узнала. Старая, очень старая раскидистая липа с расщепленным стволом в виде камертона. Она росла и зеленела, сея вокруг тронутые сентябрьской желтизной листья. Никаких качелей на ветвях, конечно… Это все тоже в прошлом.

Гущин смотрел на огромное дерево. Подошел к стволу.

– Здесь был знак вырезан?

Осипов тоже подошел, дотронулся до коры.

– Здесь. Только все затянулось уже… Нет, вот борозда и тут… ромб… ничего другого уже нет. Столько лет, что вы хотите.

Столько лет…

И все мертвы в этом Затоне…

Он указал направление, где когда-то вилась тропинка. Но сейчас сплошные густые заросли. Они продрались через них. От поляны для шашлыков осталась лишь небольшая проплешина, все вокруг заросло кустами.

– Сюда никто не ходил с тех пор, местные чурались, избегали. Слухи-то шли. Такие слухи. А туристы про это не знают, – Осипов оглядывал заросли.

Они снова вернулись на берег к дереву.

– А там что раньше было? – спросил Гущин, кивая на противоположный берег, где среди деревьев виднелись новые дачи. – Дачный поселок?

– Это все новая застройка. Там участки и дома выставлены на продажу. А в те времена там был тренировочный полигон внутренних войск. Пересеченная местность, лес, река. Огромный полигон в несколько гектаров. Там дальше была военная часть, тоже внутренних войск. И несколько дач генеральских у реки. Но все это было, когда я еще в школе учился. В девяностых полигон у военной части забрали. В то время это стало просто заброшенной территорией. Военные нам тогда с поисками детей помочь не смогли – обычно-то все подключаются сразу при таких делах. Но у них там аврал был у самих. Дезертиры из части накануне сбежали, так что им тогда было не до наших проблем.

– То есть в те времена это было место весьма уединенное, тихое? – снова уточнил Гущин.

– Конечно. Тут река была да лес. Думаете, эти стервы стали бы справлять свой шабаш на людях? Нет, они выбрали это место специально. Тихо, безлюдно. Особенно ночью. Твори что хочешь.

Глава 18

Подруги

Материалы дела оперативной разработки, затребованные полковником Гущиным, нашлись в архиве на следующий день. Вернувшись из Истры, Катя отдохнула дома после бессонной ночи. Она снова встала поздно, послав накануне своему непосредственному начальнику – шефу Пресс-службы – честный мейл о том, что она собирает информацию по делу Первомайских, которое все считают завершенным, кроме Гущина. Начальник Пресс-службы ответил – принято, если раскопаешь сенсацию, которая и не снилась. В противном случае лишишься отпуска. Будешь работать в отпускной период в счет этих дней, потраченных на гущинские личные изыскания. Катя согласилась.

Во сне она видела дерево. Огромное и вечное, оно росло на берегу мертвого Затона, затеняя и солнце, и луну, разбрасывая корни, как щупальца. В отблесках жертвенного костра, словно рана, зиял на морщинистой древесной коре знак. И женщина со свиной головой неистово била в детский барабан… словно заклиная, призывая из тьмы…

Мимо идет пионерский отряд – сорок веселых смышленых ребят. Мальчик кричит им: «Возьмите меня!»… О нет, нет, нет, не зовите, не маните, не берите… О нет, только не это!

Дело об убийстве семьи Первомайских поворачивалось неожиданной и невиданной стороной. Катя была в смятении. И с трепетом ждала, что еще откроется им. Что хранит в себе дело оперативной разработки?

В спецархиве они с Гущиным ждали, когда сотрудник найдет в компьютере нужный файл и отыщет дело на полках. Оно тоже оказалось не слишком увесистым, однако подробным. И тоже странным.

Полковник Гущин в первую очередь обратил внимание на того, кто это дело вел более четверти века назад, а был это тогдашний начальник уголовного розыска Истры Шерстобитов – сам, лично. В ОРД имелись копии протоколов осмотра места происшествия – берега реки у мостков и лесной поляны с кострищем. Подшита была также и схема-план. Шерстобитов отметил на нем крестиком точное место на берегу у мостков, где бабушка детей обнаружила свой бидон с черникой. Отметил он и места произрастания этой самой черники. Указал место, где были костер и палатка, измерив расстояние.

«Во время осмотра дома Сониных выяснилось, что, уйдя из дома, мать детей не оставила им еды. Холодильник был пуст. Поэтому дети вечером уже в девятом часу отправились в лес за черникой, куда ходили и прежде, чтобы утолить голод».

Катя читала эти пояснения, и сердце ее сжималось. Карапузы трех и пяти лет… голодные…

Собиралась информация и на мать детей Галину, и на ее приятеля. О матери кратко: «С тринадцати лет состояла на учете в детской комнате милиции. Первые роды в шестнадцать лет. Отец девочки Наташи неизвестен, кто-то из одноклассников, сама обстоятельства зачатия не помнит, так как находилась в большой компании сверстников и в состоянии алкогольного опьянения». Мальчик Сережа родился от случайной связи на отдыхе на черноморской турбазе. Отец неизвестен. Знакомый Галины Олег Жданов – студент пятого курса МАДИ. К происшествию на реке отношения не имеет».

Далее шел подробный раздел «Подруги». И его Катя вместе с полковником Гущиным начала читать с предельным вниманием. Сначала в деле подшили конверт с несколькими фотографиями – черно-белыми, явно добытыми оперативным путем.

На первой – все та же женщина в маске из выдолбленной свиной головы, но на этот раз одетая во что-то наподобие античной хламиды. Бьет в барабан на фоне окна. Снято где-то в помещении. Кадр смутный, но можно заметить, что в помещении много людей. На следующей фотографии – странности: темноволосая женщина лежит ничком на каменном полу в каком-то заброшенном доме, раскинув руки крестом. На переднем плане возле ее головы череп и кинжал. А на заднем плане у стены, повернувшись к лежащей спиной, две женщины и двое мужчин. Они в обычной одежде, кто в джинсах, кто в куртке. А лежащая ничком – абсолютно голая. На третьей фотографии вид какого-то парка с античными статуями – то ли Петергоф, то ли Царское Село. На скамейке – все та же темноволосая женщина в брючном костюме. Курит. Глаза черные, густо накрашенные, взгляд пронзительный, как у гипнотизера.

Следом шла подробная справка: «Ангелина Мокшина. Из семьи дипломатов. Отец занимал руководящие посты в МИД в отделе внешнеэкономических связей. Умер в 1991 году. Мать инвалид. Ангелина с родителями долгое время проживала за границей в Швейцарии, Франции и Люксембурге. Окончила институт иностранных языков, работала в редакции издательства Внешторга. Два года назад основала так называемый Орден Изумруда и Трех, зарегистрированный как ООО – коммерческая организация с ограниченной ответственностью – и как оккультное образование, занимающееся устройством встреч адептов Ордена с последователями и клиентами, сбором пожертвований и взносов за экстрасенсорику и оказание различных услуг в сфере оккультизма и магии».

– Ну и тарабарщина, – вздохнул Гущин. – Коммерция пополам с колдовством. Их тогда, в девяностые, немало развелось, как, впрочем, и сейчас.

Начальник ОУР Истры Шерстобитов собрал подробный список выступлений Ангелины Мокшиной перед ее клиентурой за два года – в основном дома культуры, где проводились вечера Ордена Изумруда и Трех и продавались билеты.

«Сестра Горгона – она выбрала себе это имя сама. Остальным она присваивала имена уже по собственной воле, исходя из сведений, полученных о ритуалах Викки и языческих верований».

«В ближайший круг сестры Горгоны Ангелины Мокшиной входили сестра Пандора и сестра Изида. Они близкие подруги и единомышленницы».

«Сестра Пандора – Виктория Первомайская-Кулакова, дочь детской писательницы Клавдии Первомайской и однокурсница Ангелины по институту. Они также давние соседи по Внуково – семья Ангелины владеет дачей в поселке Внешторга, расположенном недалеко от поселков «Московский писатель» и «Светлый путь».

Катя читала сведения о Виктории, которые она уже слышала от Эсфири Кленовой. Начальник истринского розыска тогда проделал большую работу.

Последними шли сведения о третьей подруге, сестре Изиде – Лидии Гобзевой. Она познакомилась с Ангелиной и Викторией позже, была выпускницей Плехановского института, вела в Ордене Изумруда и Трех всю бухгалтерскую работу, подсчитывая суммы от продаж билетов на встречах с публикой, жаждущей оккультных чудес, и пожертвований от тех, кто за плату желал получить «талисман на удачу, богатство и денежное изобилие, талисман на вечную любовь, приворот любимого, поражение соперницы-соперника, талисман на здоровье и избавление от недугов, заговор Белой и Черной Викки» и прочие дела.

В особой справке-пояснительной начальник розыска Шерстобитов отмечал: «На первый взгляд налицо сплоченная группа обычных мошенниц, действующих на почве оккультизма и обмана. Но это не так. Что касается сестры Горгоны – Ангелины Мокшиной, то она глубоко верует в идеи, которые декларирует. По характеру решительная и целеустремленная, полностью контролирует подруг и клиентов с помощью проведения весьма необычных и драматично, театрально обставленных языческих ритуалов, в которых имеет место нанесение смертельных увечий живым животным – кроликам, поросятам. И манипуляции с тушами и отрубленными членами мертвых животных – свиней, которые покупаются на бойне и рынках».

Далее шла подшитая записка от руки: «Сведения, полученные от Z, нуждаются в тщательной проверке».

А следом еще одна: «Информация Z крайне противоречива».

И еще одна записка: «Сведения Z вступают в противоречие с прежней информацией и общей картиной, подтвержденной фактами».

– Здесь был информатор, – сказал Гущин, постучав по запискам. – Агент. Только вот чудно – опер истринский его таковым не обозначает. Это вообще-то против правил.

– Может, потому, что не доверял ему? – осторожно спросила Катя.

– Ну, на информаторов всегда смотрят в окуляры, однако… что-то тут не то. Я не могу понять, но чувствую. Обычно получение негласной информации – тем более по таком делу – о детоубийстве – оформляется очень подробно. А здесь даже псевдонима нет. Одна буква. И никаких сведений о том, что, собственно, представляла эта информация. О чем она была? И почему наш истринский коллега ей не доверял?

В конце имелась копия протокола о предварительном задержании на трое суток Ангелины Мокшиной в ИВС Истринского УВД.

– Они эту сестру Горгону все же закрыли на трое суток, – объявил Гущин. – Допрашивали ее и разрабатывали. И ничего. Никаких результатов. И никаких сведений. Этот информатор был не из камеры ИВС. Это какой-то внешний источник. А Горгону пришлось выпустить. И все. Дело на этом закончилось.

– Оборвалось, – сказала Катя. – У меня и при чтении уголовного дела было такое впечатление. И сейчас. Словно все обрывается. Словно на них там тогда, на следователя и начальника розыска, кто-то сильно нажал, чтобы расследование прекратили. Не Клавдия ли это была Первомайская, а? Недаром ведь она своего знакомого замначальника ОВД просила помочь дочь вызволить. Нашла пути, как всем им заткнуть рот.

– Если бы это были семидесятые или восьмидесятые годы, когда она весом обладала и связи имела, я бы тоже так подумал. Что это она постаралась. Но это девяностые, Катя. Тогда от нее все отвернулись как от доносчицы и стукачки, так много всего негативного о ней было опубликовано. Ее прежние кураторы и покровители были уже не во власти, не у дел.

– Старик нам сказал – она всегда умела найти ходы, – возразила Катя. – Может, и тогда нашла ради спасения дочери. Такое дело – утопление двух детей, и так кратко и недолго расследовалось – это невероятная вещь!

Гущин молчал, читал справки ОРД.

– Помните ту фотографию с деревом и качелями? – спросила Катя. – Здесь ее нет. А я забыть не могу. Это же она, сестра Горгона, там, на качелях. Сравните – этот снимок, где она сидит на лавке в парке у статуй. Здесь одетая, курит. Там голая под луной качается на веревке. И помните ее жест – вскинутые руки, она отпустила веревку, фотоаппарат поймал тот момент. Наверное, кто-то из подруг, или Виктория-Пандора, или эта сестра Изида, ее снимала в тот миг. Такое ощущение, Федор Матвеевич, словно она только-только что-то бросила в воду… Ребенка… детей… Как жертву. Жертвоприношение. Те кролики на чурбаках, убитые заживо, они ведь тоже были жертвой. И они наркотиками там накачались во время этого ритуала, как ведьмы… как пифии.

– Отыщем их и допросим, – Гущин закрыл ОРД. – Орден Изумруда и Трех – следы его не потерялись, я думаю. Специалистов запрошу по деструктивным сектам, там полное досье на всю эту публику.

Они подошли к стойке регистрации, возвращая документы. Сотрудник архива снова сверился с компьютером.

– Вот чудеса, – сказал он. – Двадцать шесть лет это дело пылилось на полке. И вдруг такой ажиотаж.

– А в чем дело? – спросил Гущин. – Его что, запрашивали до нас?

– Да. Вот дата. Четыре месяца назад был сделан запрос. И материалы выдавались для изучения.

– А кому?

– Капитан Филипп Шерстобитов, – зачитал из компьютера сотрудник архива. – Начальник отдела в Центре лицензионно-разрешительной работы Нацгвардии по Московской области. А до этого – старший оперуполномоченный Истринского УВД.

– А обоснование запроса?

– Исследовательская работа для книги Памяти о сотрудниках Истринского уголовного розыска. Его отец, как он написал в обосновании, работал в Истре на руководящей должности. И они готовят материалы для местного музея. Тут уже срок давности прошел по грифам, дело теперь это только «Для служебного пользования», остальные грифы секретности давно сняты. Поэтому ему дали ознакомиться, несмотря на то, что он в гвардию перевелся.

– Сын Шерстобитова, нам про него в Истре говорили, – вспомнила Катя, когда они покинули архив.

Гущин достал мобильный, нашел номер в списке.

– Сейчас мы его через его начальство разыщем. Надо узнать, чего ему вдруг приспичило все это поднимать из архива. Книга мемуаров, ха! Соврал бы что-нибудь получше.

Глава 19

Гвардеец

Гущин позвонил напрямую начальнику Центра лицензионно-разрешительной работы, которого давно и хорошо знал.

– Ну и как вы на новом месте? – спросил после приветствия.

– Не спрашивай, – ответил нацгвардеец. – Лыжи надо вострить из этой казармы.

– Разыскиваю одного вашего сотрудника – капитана Филиппа Шерстобитова, он из Истры перевелся к вам. У нас вопросы к нему по одному старому делу, которое расследовал еще его отец.

Пауза.

Катя, слышавшая этот разговор по мобильному – Гущин включил громкость, – насторожилась. Такая долгая многозначительная пауза…

– Опоздали вы со своими вопросами.

– То есть? – не понял Гущин.

– Умер он.

– Умер?! Так он же молодой, капитан!

– Застрелился, – понизив голос, сообщил нацгвардеец-начальник.

– Когда?

– Да вот уж три месяца как. Покончил с собой.

– А при каких обстоятельствах?

– Застрелился в своей машине на территории парка недалеко от квартиры, которую снимал в Москве. Записки не оставил, но нам и так все ясно.

– А что ясно-то?

– Он ведь на должность начальника отдела по контролю за вооружением пришел с перспективой повышения. Там медицинская диспансеризация обязательна. А он с ней все тянул после назначения. Ну а потом вынужден был пройти. Мне материалы поступили лично из службы безопасности – медики выявили, что он наркотики употребляет, причем давно. Кокаин. У него, видно, и в Истре были проблемы с этим. Но то же местная лавочка, его отца там знали, помнили. Ему просто дали уйти по-хорошему, тихо, без скандала, когда все это выплыло. Пожалели его. Ну а наркоман со стажем, ты же знаешь, что это такое. Долго прятать это невозможно. И с женой он из-за этого расстался. И из Истры уехал. Я с ним приватный разговор имел – предложил тоже уйти по-тихому, без скандала, отсюда. Рапорт написать на увольнение. Он сел и написал, отдал мне. Не скажу, что был расстроен или удручен. По нему не было видно. А после нашего разговора он и застрелился. Пистолет – его. Следы смазки, пороха. Чистое самоубийство. Ушел от позора.

– Федор Матвеевич, – Катя покачала головой.

Гущин спрятал телефон в карман пиджака. Вид – мрачнее тучи.

– Надо разыскать этих баб – сестру Горгону и сестру Изиду, – он о чем-то сосредоточенно думал. – Что-то мне все меньше и меньше это нравится. Куда ни ткнемся – одни покойники.

Катя пока решила с выводами подождать.

Глава 20

Горгона

Специалисты из отдела по борьбе с деструктивными сектами, как обычно, ответили на запрос витиеватой и подробной справкой. Катя вникала во все эти сведения с великим интересом. Полковник Гущин лишь морщился и вздыхал.

Орден Изумруда и Трех и конкретно сестру Горгону в отделе по борьбе с деструктивными сектами знали. Однако ничто из полученных сведений не было связано с происшествиями двадцатишестилетней давности в Истре.

Информация о самой Ангелине Мокшиной – Горгоне, собранная отделом, во многом перекликалась с данными начальника ОУР Шерстобитова. Однако адрес проживания был указан другой – не поселок Внешторга, а коттеджный поселок Ключи по Минскому шоссе. Деятельность Ордена Изумруда описывалась как «коммерческая» и «миссионерская» одновременно. Орден Изумруда базировался, согласно данным отдела по борьбе с деструктивными сектами, в основном на идеях так называемой «религии Телема», возникшей как оккультное течение еще в двадцатых годах прошлого века в «Аббатстве Телема» в фашистской Италии. То было прибежище одиозного колдуна и мистика Алистера Кроули, организовавшего на базе итальянского аббатства Спиритуалистический центр Телема.

Среди последователей религии Телема было немало знаменитостей – от Дэвида Боуи до Led Zeppelin. Ловкая и прекрасно образованная, знавшая языки дочь дипломатов, Ангелина Мокшина приспособила многие постулаты Телема под российские реалии, создав свою собственную оккультную организацию, главная цель которой, как подчеркивали спецы отдела, состояла в «аккумулировании значительных финансовых средств и вложении денег в бизнес, не связанный с оккультизмом».

О Виктории Первомайской-Кулаковой – сестре Пандоре – и Лидии Гобзевой – сестре Изиде – в справке вообще речи не было. Зато имелся длинный список из светских знаменитостей, бизнесменов и политиков, которые в той или иной мере были знакомы или контактировали лично с сестрой Горгоной и Орденом Изумруда. Складывалось впечатление, что Орден был этакой модной фишкой, которой увлекались в больших тусовках. Орден издал несколько книг и пособий по тренингам в области «самопознания» и «расширения собственных возможностей».

Но все это было уже в прошлом.

Вот уже более десяти лет Орден Изумруда не существовал ни как коммерческая организация, ни как «оккультно-миссионерская». А связано это было с тем, что…

– Черт, тут же уголовное дело, вот справка и копии! – воскликнул Гущин, просветлев. – Ну-ка, что там про эту Ангелину?

Однако сведения снова удивили: Ангелина Мокшина – сестра Горгона – проходила потерпевшей по уголовному делу о причинении тяжких телесных повреждений. Она стала жертвой жестокого избиения со стороны некоего Владимира Комоглотова – бизнесмена из Красноярска. Инцидент произошел девять лет назад, и дело было расследовано и направлено в суд. Комоглотов получил срок. Ангелине Мокшиной выплачивалась компенсация «в связи с утратой работоспособности».

– Что же это получается, она теперь инвалид? – Гущин хмурился.

Все снова запутывалось в какой-то непонятный клубок. И он начал звонить, наводить справки уже по этому уголовному делу о побоях и хулиганстве. Катя терпеливо ждала, что же из этого выйдет и куда они двинутся с Гущиным дальше.

– Едем, – объявил он. – Или пешком пройдемся, время пока в запасе есть.

– И куда?

– Ресторан «Генацвале» на Арбате.

– Ресторан?

– Миша нас приглашает. Миша Розенталь. – Гущин усмехнулся. – Он, оказывается, был адвокатом у этого сибирского Комоеда…

– Комоглотова?

– Ну да. Звезда столичной адвокатуры. И мой старый приятель.

– Адвокат?

– Миша – барин. – Гущин усмехнулся. – Но это называется – повезло. Это первая удача на нашем пути. Он кладезь информации, если, конечно, захочет ею поделиться. А ресторан грузинский.

На Старом Арбате Катя давно не была. Все как-то мимо, мимо. В общем-то это Мекка приезжих и туристов. Но и Старый Арбат показался ей каким-то призрачным. На фоне всеобщего зуда благоустройства, охватившего Москву в последние годы, Старый Арбат словно как-то полинял, растерял и свою прежнюю неповторимую ауру, и свой самобытный шарм. Все вроде на месте. И памятник Окуджаве… Но…

Все какое-то стало обтерханное. И эти немытые грязные витрины – признак времени. И чахлые вывески с надписями: «Русский лен» и «Фабрика Новая Заря». Дух свободы, что был всегда столь силен и заметен здесь, на этой улице, словно выветрился. Все как-то зачахло, ограничило само себя новыми рамками, турникетами и запретами. Нельзя петь… нельзя играть на скрипке… нельзя собирать толпу слушателей, исполняя «Времена года» Вивальди. Нельзя, нельзя… А то полиция заберет, скрутит руки… Больше двух не собираться… И вообще, проходите, проходите, граждане, чего рты поразевали. Тут не зоопарк.

Гуляющие все еще фланировали по Старому Арбату, созерцая то, что осталось. Фешенебельный лоск давно исчез, перекочевав на более модные и буржуазные столичные улицы – Никольскую, Дмитровку. Но зевакам из Сыктывкара и Тюмени все это было невдомек. Того, что замечали коренные москвичи, они не видели, их радовало и то, что осталось, – пешеходный Арбат, песики на поводках скучающих дам, хипстеры на самокатах…

Ресторан «Генацвале» на углу резко выделялся на общем обветшалом фоне своим вычурным фасадом – этакая помесь кавказской сакли – гнезда горных орлов и домика хоббитов. Дерево, камень и цветы в ящиках – они все еще цвели, не умирали, несмотря на утренние сентябрьские холода.

Внутри было пусто – тоже примета времени. Рестораны большую часть времени полупустые. Зато тишина и покой. Внутри все то же дерево и камень – уютные балкончики, приватные ниши, горбатые мостики через искусственный ручей, в котором снуют алые рыбки. Аромат хмели-сунели и жареного шашлыка.

Михаил Розенталь уже ждал их за столиком в глубине зала, в уютном приватном кабинете, отгороженном ажурной деревянной переборкой.

– Федя, сюда, сюда, кормой вперед корабль плывет, – у него был тоже баритон, как и у Гущина, только не такой густой. Но адвокатский, пропитанный стебной иронией.

– Миша, тут ногу сломаешь, столько всего наворочено, – Гущин в сумраке зала «Генацвале» страшился свалиться с мостка в ручей.

– Я вино заказал, ты за рулем?

– Пешком уйдем.

– А у меня шофер, – Михаил Розенталь встал из-за стола, приветствуя их. Ловко поймал Катю за руку и поцеловал ее пальцы. – Добрый день, рад знакомству.

– Я тоже. Екатерина, – Катя улыбалась.

Михаил Розенталь доходил ей только до плеча – этакий квадратный, румяный, как яблочко, абсолютно лысый и в модных круглых очках. Галстук-бабочка в алую полоску, костюм от Zegna.

Они уселись за стол. Официант подлетел с меню.

– Закажем грузинский хор, а? – Розенталь подмигнул. – «Мравалжамиер». Поют, как ангелы на небесах.

– Миша, мы потолковать, – Гущин оглядывал ресторан.

– А я думал – гуляем, Феденька. Как я слышал от наших общих друзей, ты ведь это… освободился от брачных пут окончательно и бесповоротно. С чем тебя и поздравляю горячо. Внял наконец моим советам. Ну и как оно теперь? Легче? А? Колись давай, как теперь-то?

– Хорошо, – скромно ответил Гущин. – Миша, мы по делу к тебе…

– Дела делами. Успеется, – Розенталь живо обернулся к Кате, которая веселилась, глядя на старых приятелей. – Понимаете, коллега, я ему все уши прожужжал. Насчет свободы выбора. И перспектив, что открываются, как только развод состоялся. Я сам разводился пять раз. И это чудо что такое. Конечно, надо быть крайне осмотрительным в плане финансово-имущественном. Однако в плане эмоциональном – оооо, это надо испытать обязательно. Шаркнули по душе, как говаривал Шукшин. Феденька, делай заказ, не хмурься. И скажи мне, мой дорогой, на свадьбу-то теперь пригласишь?

Гущин смотрел в меню.

Розенталь разглядывал Катю, которая еле сдерживалась, чтобы не расхохотаться.

– Я и дружка, и тамада, как в юности нашей. Друг жениха. Знаете, коллега, – Розенталь обращался к Кате, – Федя такой пират по жизни. Он ведь никогда такого ничего не скажет. И никогда не станет вступать в разные там обсуждения, разводить канитель словесную. И не признается ни в чем никогда. Он как пират действует. Он совершает поступки, понимаете? И вы видите результаты его дел и поступков. И это… такая сладкая паутина. Потому что другие все на его фоне меркнут, не могут сравниться с тем, как он делает и чего добивается. И наступает такой момент, когда вы уже не можете обходиться без всего этого. А значит, что и без него самого тоже обходиться все сложнее, сложнее… Пиратская тактика. Но это сила. Незрелым юнцам это еще недоступно. Это возраст, опыт, харизма.

Катя посмотрела на Гущина. Он не поднимал глаз от меню. Однако помалкивал, не перебивал старого дружка.

– Не сочтите меня дерзким, коллега, – Розенталь улыбался Кате. – Я просто высказал свое мнение. То, что очевидно. То, что сразу бросается в глаза, мне, не видевшему Федю достаточно давно и внезапно появившегося в компании столь очаровательной, прекрасной молодой женщины…

– Заглохни, а? – Гущин наконец подал голос. Но как-то… не очень грозно.

Катя взяла меню. Впервые с начала этого чертова страшного дела ей стало уютно, покойно.

Вообще-то все это забавно…

– Ну, тогда к делам, – Розенталь тоже веселился, разливая вино по бокалам. – Федя, не делай такое страшное лицо. У тебя и так щека травмирована. Мимика в нашем возрасте – источник морщин. Тост за освобождение от пут. И за новые горизонты.

– Ты был адвокатом в процессе Комоглотов против Ангелины Мокшиной, основательницы Ордена Изумруда, больше известной как сестра Горгона?

Розенталь откинулся на спинку стула.

– Черт-те когда это было. Ему прокурор просил пятнадцать, я настаивал на восьми, дали десять лет. И он восемь отсидел, бедолага. Будем на условно-досрочное подавать. Там только какая-то канитель с исполнительным листом выплат компенсации – второй месяц ясности нет, разобраться не могу никак. Руки не доходят.

– Помнишь это дело?

– Свара, – Розенталь поморщился. – Они долгое время были любовниками – Комоглотов и Мокшина. Сожительствовали. Точнее, она его использовала, эта чертова оккультная шлюха. Разводила на деньги. А он сибирский провинциальный лох. Но богатый был – деревообрабатывающий комбинат, разработка каких-то там месторождений, вкладывался во все, что мог. Денег наколотил солидно. Сначала, рассказывал мне в тюрьме, на скиты все жертвовал, на староверов, а потом разочаровался. К дьяволу его потянуло, серу понюхать и ведьму московскую модную в койку затащить. Ну, затащил, дурак. А она его как липку обобрала. Разорила.

– А что там было конкретно? – спросил Гущин.

– Дурака заставь богу молиться, он и лоб расшибет, а с дьяволом капитал на ветер. Я же говорю – они спали, она его себе подчинила, болвана. Он ее советов во всем спрашивал – куда деньги вложить, какие акции купить. Она советовала. Он слушал, уши развесив. Верил ей, ее провидческому дару и экстрасенсорным способностям. Конечно, конечно, она не хотела его разорения. Это же курица, несущая золотые яйца. Она деньги с него миллионами тянула, вкладывала в недвижимость. Накупили они много всего. Потом он по ее указке связался с каким-то банком. Не стану тебе его называть – слезы одни, банк, естественно, лопнул. И мой клиент потерял огромные деньги. Все, что нажил там, в сибирских снегах своих, просадил здесь, в Москве, с ее подачи. Потому что она дура! – Розенталь повысил голос. – Чертова дура, идиотка! Возомнила себя пророчицей, провидицей – финансовый успех, вложения. Это не в трансе полоумном видеть надо, этому люди годами учатся. Она тоже разорилась. И Орден этот ее накрылся дырявым корытом. Потому что в этом банке и все то было, что она у него наворовала. Их банкротами объявили. Она стала, как водится, его во всем обвинять. А он сначала, как водится, запил по-черному. А потом на нее наехал. Дошло наконец до дурака. Выместил на ней всю свою злость. Там жуть что было – как он ее избил, эту Ангелину Мокшину. Хорошо еще не убил, но… Тяжкие телесные. Сибирские кулаки чалдона. У нее позвоночник был сломан в двух местах, ноги он ей переломал. Изувечил, короче, бабу. Пока дело шло и суд, она все по клиникам лежала, ей три операции сделали на позвоночнике. И ничего не помогло, у нее горб вырос. Она ходила еле-еле. Там ущерб здоровью на миллионы. Он пожизненно ей платить будет, даже когда освободится.

– То есть сейчас этот твой клиент еще за решеткой?

– В колонии. Я же говорю – там какая-то канитель с исполнительным листом по выплатам, задержка в два месяца, надо разбираться, я только пока другими процессами занят.

– А в ходе этого дела такое место, как Истра, деревня Затон, не упоминалось?

– Нет. А при чем тут Истра? Они в Москве жили, апартаменты купили в Крылатском. Все с молотка ушло при банкротстве. Вся их собственность.

– У родителей Мокшиной была дача во Внуково, в поселке Внешторга.

– Это все ушло за долги. Сейчас, насколько я знаю, денег у Мокшиной нет совсем. Остались какие-то крохи. Лечение ее продолжается, она ходит, хоть и с палкой. Ходит горбатая. И лечение из своих крох мой клиент оплачивает. У Мокшиной остался только коттедж где-то в кондоминиуме или в поселке. И с ведовством она своим завязала вроде как. Хотя… горбатого могила исправит. Это ведь как наркотик, Феденька. Власть над людьми, пусть и оккультная.

– А фамилии Гобзева и Первомайская-Кулакова в том процессе не фигурировали?

Михаил Розенталь глянул на Гущина сквозь очки:

– Первомайская?

– Да.

– Так ты что же, по этому делу?

– В общем, да.

Катя поняла – лукавить со старым приятелем Гущин не намерен. Розенталь не тот человек, от кого можно что-то утаить.

– Старая перечница Избушка-Зимовье сдохла. Советский классик и царица доносов, – Розенталь покачал головой. – И как сдохла! Такой конец такой жизни. Конечно, я слышал – все каналы трубили. Там ведь и родичи ее тоже?

– Дочь Виктория и внучка.

– Этих жаль, ее – нет. Но там ведь поймали кого-то сразу.

– Он у меня при задержании погиб. Моя вина. И это не он, Миша.

– И моя вина, – тихо сказала Катя.

Розенталь оглядел их уже как-то по-иному.

– Ясно. А Первомайская что, имела какое-то отношение к Мокшиной?

– Ее дочь Виктория. Но это я у тебя хотел узнать.

– В процессе ничего такого не фигурировало. Там все было вокруг них завязано – вокруг их денег, потерь, побоев и увечий. И это ведь когда было-то! Восемь, нет, почти девять лет назад.

– В нашем деле сроки вообще феноменальные. Это как раз меня не смущает.

– Даже не знаю, чем тебе помочь, Феденька.

– Расскажи про эту Мокшину-Горгону. Что она за человек?

– Дрянь, – Розенталь вздохнул. – Умная хитрая дрянь. Мозги как компьютер. Вся эта ее лавочка – Орден Изумруда – была ею организована лишь с одной целью: нажить капитал на вере дураков в страшные тайны и чудеса. Народ-то у нас девственно невежествен и доверчив. Причем вне зависимости от образования и статуса. Это какие-то внутренние мотивы включаются. Вот она это и умела отлично – включать все низменные мотивы, подчинять, доминировать. И деньги делать. До того, как мой клиент ее изувечил, она хороша была. Этакая стерва столичная – модная штучка. Недаром к ней вся наша тусовка от эстрадников до толстосумов липла. Но нельзя ее считать просто мошенницей, Федя.

– Почему?

– Ну, потому что кое-какой дар у нее все же есть.

– Она экстрасенс?

– Скорее, гипнотизерша сильная. И потом, знаешь, у нее есть очень редкая особенность – ноктолопия.

– А что это такое? – спросила Катя.

– Так называемое «кошачье зрение». Я сам сначала не верил во все эти россказни свидетелей о том, как она проводила сеансы, когда уверяла, что она в трансе и духи в ней. Но потом официально все подтвердилось. Врачи дали заключение. Она видит в темноте как днем.

– А такое бывает разве? – спросил Гущин.

– Бывает, но очень редко, связано с каким-то врожденным синдромом, с генами. Короче, она именно этой своей способностью видеть в темноте пользовалась всегда, повергая в шок своих последователей. Именно поэтому все ее сеансы и проводились по ночам – в закрытых комнатах на частных виллах, а если не там, то где-то в уединенном месте при луне в самый поздний час. Это, конечно, присуще всем оккультистам. Но у нее это имело практическое значение. Если она в кромешной темноте видит лишь очертания предметов, то при лунном свете ночью она видит как днем. Народ пугался. Она баки заколачивала легковерным. В результате счет в банке пух. Но… как видишь, дьявол своих тоже карает, – Розенталь усмехнулся. – Сейчас это больная, изувеченная, горбатая баба. Помышляет лишь о том, в какую бы клинику снова лечь, чтобы от горба избавиться. Как подумаю, что этот сибирский дурачок Комоглотов стал орудием дьявольского возмездия за все ее выкрутасы, – и смех, и оторопь берет.

Им принесли заказ. Вино было отличным. Но Катя лишь пригубила его. Она слушала старых приятелей. Розенталь и Гущин обсуждали уже своих общих знакомых, вспоминали былое. Гущин расслабился. Выпил. Катя глядела на него и думала: такие посиделки – это как лекарство. Немножко полечит рану, что саднит… В душе она с нетерпением ждала встречи с этой Ангелиной Мокшиной – Горгоной. Ей хотелось самой поглядеть на нее. И составить свое собственное мнение о женщине с головой свиньи и барабаном.

Глава 21

Эсфирь

Эсфирь Яковлевна Кленова прекрасно выспалась и чувствовала себя бодрой, хотя на душе ее лежал камень. Вот уже несколько дней она ночевала в доме своей работодательницы и покровительницы и не испытывала при этом страха.

Домработница Светлана не покинула ее и тоже оставалась ночевать. Ставила рядом с собой возле постели на тумбочку сразу два газовых баллончика. И чутко прислушивалась к шуму ночного ветра за окнами. А Эсфирь спала глубоко и не просыпалась от каждого шороха. Совсем не старческий сон. Так крепко она спала лишь в юности. И тоже здесь, в этой самой комнате наверху, рядом со спальней Виктории, которая в те далекие времена была детской, полной игрушек.

Рядом с кроватью на тумбочку Эсфирь клала средство защиты, свой оберег – открытку-репродукцию картины Рембрандта, на которой тот изобразил ее знаменитую тезку – библейскую Эсфирь. Она всегда была путеводной звездой для юной, а теперь уже старой Фирочки. И как библейская Эсфирь бесстрашно и стойко заступалась за народ свой перед сильными мира сего и защищала дом свой и близких, так и Эсфирь Яковлевна считала себя обязанной до самого конца защищать этот дом, в котором она когда-то была так счастлива и беззаботна.

Библейские параллели она проводила и в отношении своей покровительницы. Все пыталась угадать, на кого же больше всего из библейских героинь похожа Клавдия Первомайская с ее характером и отношением к жизни. Ближе всего к ней, кажется, стояла Юдифь. Нет, Клавдия не отсекала головы «олофернам» буквально, она делала это порой только росчерком пера, одним письмом – раз, и покатилась голова врага, разрушилась чья-то литературная, кинематографическая, творческая, театральная карьера… И жестокость, конечно же, в этом была, Клавдию Первомайскую жестокость никогда не останавливала, потому что и с ней поступали беспредельно жестоко, как и с Юдифью. И она научилась пропускать это мимо себя, отстраняться, насколько это было возможно. С безмятежным и спокойным, как у библейской Юдифи, лицом.

Однажды только ей не удалось сохранить ни спокойствие, ни самообладание…

Тот случай был уж слишком тяжкий…

Эсфирь Яковлевна медленно шествовала по опустевшему дому Первомайских, заглядывала во все комнаты. Сегодня был свободный день. Вчера приезжала комиссия Литературного музея вместе с чиновниками министерства культуры, звонили юристы из нотариальной конторы. А сегодня в доме царила тишина. Пятно кровавое на полу в кабинете домработница Светлана извела «химией» и отмыла. И даже полицейская машина, дежурившая у ворот, уехала. Эсфирь сама выпроводила полицейских – ладно, что уж. Не век же вам тут торчать, охранять. Как-нибудь мы уж сами…

Зашла на кухню. Она помнила ее еще с веревками для сушки постельного белья под потолком, с допотопной газовой плитой и чугунной страшной раковиной.

Обедали и завтракали они всегда на большой террасе. Даже зимой. Тогда вставляли двойные рамы и затыкали щели ватой. И смотрели на заснеженный сад и толстых снегирей. Это в шестидесятых, когда крохотная Вика бегала по дому на коротких ножках и звенела смехом, как колокольчик. На Новый год ставили елку. И Эсфирь сама наряжалась Дедом Морозом. А Клавдия Кузьминична приезжала из Москвы с заседаний в Союзе писателей СССР на своей новой бежевой «Волге» и рассказывала за ужином последние сплетни – кому «зарубили публикацию», как распределялись путевки в Дома творчества Литфонда и какие они там все склочники и крохоборы. И что отчебучил «заика» – она зло и мастерски передразнивала манеру речи старого Михалкова. И какой «пошлый ужас» показывали намедни по телевизору под названием «А ну-ка, девушки» – «так и до западного разврата скоро дойдем, Фирочка, попомни мои слова»…

И при этом они весело смеялись, а в семидесятых рассказывали такие анекдоты про Брежнева и всех этих «кремлевских старцев» и «тухлые кремлевские яйца», которые могли бы уж точно войти в золотой фонд совковой сатирической байки.

Старый дом, сколько же ты всего видел.

И теперь хранишь свою последнюю главную тайну.

В гостиной Эсфирь недолго задержалась. Это всегда было царство Вики. Камин… это она настояла, чтобы мать его построила. Как в заграничных фильмах. Ее бутылки… Здесь она валялась на диванах пьяная, голая… А до этого и обколотая вся… Здесь бросилась на Клавдию – тогда, много лет назад, сверкая глазами, как тигрица, в ответ на вопросы, полные ужаса и недоумения, которые задавала ей Клавдия. Здесь она орала: «А что ты хотела? Чтобы я всю жизнь жила по твоей указке? Чтобы ты и подруг мне выбирала? Ты! Да кто ты такая? Мало того, что ты абсолютно бездарна, но ты еще и сволочь, ты гиена, ты сама всегда шла по трупам! Прочти, прочти, что они пишут о тебе. И ты хочешь, чтобы после всего, что я узнала, мы с тобой жили по-прежнему – мать и дочь?»

Назвать мать сволочью и гиеной… ах, ты…

А Виктория еще добавила: «Когда же ты сдохнешь наконец, освободишь меня?»

Это прозвучало тогда, в июле, двадцать шесть лет назад. И потом она повторяла это уже часто, не стесняясь.

Эсфирь тогда решила во все это не вмешиваться. Насколько возможно. У нее были на то причины.

Она прошла в кабинет Клавдии. Медленно шла вдоль книжных полок. Много все же она написала… Наваяла… Вся эта детская литература… халтура… нет, сказки… Эсфирь невольно улыбнулась – она же кормила их долго-долго. Всех. И тех, кто писал, сочинял, и тех, кто перепечатывал письмо про Канатчикову дачу Высоцкого на пишущей машинке, соучаствуя тем самым в ну очень плохих делах. И тех, кто орал: «Ты бездарна! Гиена!» И даже маленького колобочка, рыжее солнышко по имени Анаис…

Эсфирь закрыла глаза.

Если Вика бунтовала, то Анаис всегда была вещью в себе. Наверное, в силу своего юного возраста. Умение отстраняться она унаследовала у Клавдии и эксплуатировала этот дар в семейных склоках. А под конец она вроде как влюбилась без памяти. Где-то там, вне стен этого дома, в большой жизни. Закончилось бы это свадьбой? И что бы делал тогда мальчик Ваня, которого Эсфирь тоже любила как родного и учила читать? Ванечка Титов не убийца…

Но с точки зрения библейской Эсфири, до конца защищавшей дом свой, может, и к лучшему, что дело в больших важных кабинетах уже считается законченным и раскрытым.

Эсфирь подошла к столу Клавдии и села в ее кресло. При ее жизни она никогда себе такого не позволяла. Никогда. А сейчас можно.

Она снова окинула взглядом кабинет. По-хозяйски открыла все ящики письменного стола.

Этот полицейский с разбитой рожей спросил у нее, не пропало ли что из дома.

Нет, мой милый, глупый мальчик, насмехающийся над стишками «про колхоз». В таких домах, как этот, не пропадает ничего. Но в хламе столетней старческой жизни стоит порыться не только ради архивов Литературного музея. Возможно, наткнешься и на какие-то вещи, которые раньше не привлекали к себе внимания. Или были намеренно спрятаны хорошо и надежно.

Глава 22

Сломанные пальцы

Коттеджный поселок на Минском шоссе, где проживала Ангелина Мокшина – Горгона, оказался новым и наполовину непроданным. Полковник Гущин свернул с федеральной трассы, и дорога сразу уперлась в обычный подмосковный кондоминиум с его нехитрой инфраструктурой – супермаркет, торговый центр, а дальше раскинулся поселок, где на воротах новеньких одинаковых кирпичных домов в два этажа красовались таблички «Продается» и «Сдается в аренду».

Домовладение 36 располагалось на углу у выезда из поселка, окна дома Горгоны смотрели на лес. Катя, едва они подошли к воротам, поняла, что хозяйки дома нет. Это стало ясно по тому, что они видели сквозь кованый забор: листва на дорожке и на крыльце, тишина на участке и какая-то заброшенность при всей новизне декораций.

Гущин долго звонил в калитку, надеясь на ответ домофона, словно предполагал, что ведьма Горгона затаилась где-то в недрах своего логова. Однако никто ему не ответил. Соседние дома были пусты. Но в коттедже напротив во дворе пищали дети. Катя позвонила в калитку. Им открыла няня, ответила, когда они официально представились, что хозяева в Москве на работе, а она с детьми.

– Ваша соседка напротив, Мокшина, – Катя кивнула на дом Горгоны. – Не знаете, она здесь живет?

– Фамилию не знаю, но видела ее – такая… ох, она… у нее горб. Она гимнастикой все занималась раньше во дворе на воздухе – то ли ушу, то ли йогой, – няня вытягивала шею, любопытствуя. – Но ее давно что-то не видно. Она, наверное, уехала отдыхать на все лето.

– То есть все лето ее здесь нет?

– Я ее не видела. А я целыми днями тут. И такси к ней не приезжало, как раньше. Наверное, уехала.

И в этот миг, когда няня соседей уже закрывала калитку, на тихой сонной улице послышались голоса:

– Этот номер тридцать шесть. Вон тот дом. Ну, конечно же, вон он. Тут какая-то нумерация странная.

Катя оглянулась. К дому по улице приближалась пара – очень толстая женщина в теплом вязаном кардигане, с увесистой сумкой и папкой с документами. И очень молоденький полицейский в форме с лейтенантскими погонами. Белобрысый и чем-то крайне озабоченный.

– Тридцать шестой дом тот, – он ткнул в дом, где Катя расспрашивала няню.

– Нет, тридцать шестой дом – вон он, – полковник Гущин сказал это громко. – А вы что, к Ангелине Мокшиной?

– Мы по делу, – холодно ответил юный полицейский. – А вы кто такие?

Гущин показал ему удостоверение. Светлые бровки-запятые полицейского полезли вверх.

– Начальник криминальной полиции области… Разрешите доложить, участковый Щеглов, я… мы тут с представителем поселковой муниципальной администрации, и мы…

– Коллега, а вы участковый где? Здесь? Вы коттеджный поселок обслуживаете?

– Нет, я из Пушкино. Я приехал сегодня, – участковый Щеглов оглянулся на выжидательно молчащую толстую даму из поселковой муниципальной администрации. – Я обслуживаю территорию санатория «Бор». Мне необходимо решить вопрос… никаких же родственников у нее… вообще никого. А там ее вещи в санатории остались и… Мы здесь ничего не планировали обыскивать. По поводу дома – это теперь дела администрации. Дом-то теперь вроде как бесхозный.

– То есть? А что с Ангелиной Мокшиной?

– Она умерла.

Катя ощутила, что земля уходит у нее из-под ног. Хотя участковый произнес это вполне буднично, даже скучно.

– Когда? При каких обстоятельствах? – Гущин подошел вплотную к участковому. – Где?

– Еще в июне. Ее, правда, не сразу нашли. Примерно дней через пять.

– Где нашли?

– В карьере, – участковый смотрел на них. – Несчастный случай. У меня дело об установлении обстоятельств смерти, я его прекращаю, и мне надо как-то вопрос решить с вещами ее из санатория. Родственников никого. Она одинокая была женщина.

Гущин подхватил его буквально в охапку.

– Ну-ка, ну-ка, коллега, у нас к вам много вопросов. Вы извините нас – служебная необходимость, – он извинился перед молчаливой любопытной дамой из администрации. – Мы вынуждены вас покинуть. С домом потом, это подождет. Лейтенант Щеглов, садитесь в мою машину. Пожалуйста.

Щеглов и глазом не успел моргнуть, как они с Катей затолкали его во внедорожник и через минуту уже мчались по дороге в сторону Минского шоссе.

– Показывай дорогу, как до Пушкино доедем, лейтенант, – Гущин говорил хрипло. – И давай по порядку. Что случилось?

– Это было в июне, – Щеглов смотрел на них все так же недоуменно, хотя теперь в его взгляде мерцали искорки, словно он был рад, что они расспрашивали его об этом деле. – Четырнадцатого я дежурил, и нам позвонили из санатория «Бор». Сказали, что у них пропала пациентка, которая приехала к ним лечиться. Санаторий крутой. Но в основном там опорно-двигательный профиль и нервный. Я приехал туда с патрульным. Оказалось, что эта пациентка, Мокшина Ангелина, она у них и прежде бывала, лечилась. Но потом ездить перестала – там же зверски дорого все, весь курс лечебный. А тут в начале июня снова приехала, и у нее был курс на десять дней. Но вдруг в середине отдыха она куда-то делась. Они сначала подумали – ну, на праздники в Москву вернулась, так порой пациенты делают. Но она никого не предупредила, и вещи ее остались. Они ее ждали три дня. Праздники прошли, а она не возвращается. Они ей стали звонить – ничего. Тогда позвонили нам в УВД. Я осмотрел ее номер – там сумка, вещи, косметика, лекарства. Если бы в Москву уехала, то лекарства уж точно бы взяла. Она же это – больная. Там все больные. Я опросил персонал, установил, что ее в последний раз видели 11 июня, ей процедуры проводили, ванны, инъекции. И обедала она в ресторане. Дело возбудили о пропаже без вести. А тут труп нашли в карьере. Это совсем недалеко, в полукилометре от санатория. Там у них знаменитые карьеры-пруды. Но для купания только два пригодны. А третий давно пересох, и там обрыв большой, вода только на самом дне. Там ее и нашли, Мокшину. Мертвую.

– То есть, когда нашли, давность смерти уже была несколько дней? – уточнил Гущин.

– Да. Видели ее в последний раз в санатории одиннадцатого июня, а нашли только шестнадцатого. Тело уже… в общем, в плохом состоянии было тело.

– А причина смерти?

– Падение с высоты. У нее травмы были несовместимые с жизнью, – участковый вздохнул. – Черепно-мозговая травма и перелом шеи. Обе эти травмы, как мне патологоанатом сказал, могли привести к ее смерти. И еще у нее были переломы. Рука сломана. И гематомы. Там же такая высота – обрыв.

– И вы это все расследовали как несчастный случай? – спросила Катя.

Она ощущала холод внутри… леденящий холод… Дело Первомайских вновь поворачивалось к ним непредвиденной стороной. Что же это такое? Горгона тоже мертва. И мертва вот уже… три месяца. С чем же мы имеем дело?

– Ну да, – участковый кивнул. – Этот карьер… Понимаете, там опасно. А если она пошла туда во второй половине дня, на закате… и там еще перед этим были дожди, можно было оступиться, поскользнуться.

– А что, отдыхающие и пациенты санатория туда, на этот заброшенный карьер, разве ходят?

– Он не заброшенный. Это местная достопримечательность. Там очень красиво. Вид такой, – участковый Щеглов оглянулся на Катю. – Но там можно оступиться и полететь, хотя…

– Что? – Катя чувствовала, что самообладание ее покидает. – Что, лейтенант?

– У этого карьера есть одно прозвище негласное. Конечный пункт. Ну, понимаете, там порой находят людей. Внизу. Тех, кто счеты с жизнью сводит. Самоубийц. Я, конечно, расследовал все это как несчастный случай. И это, наверное, он и есть. Но… она же больная была. Ходила с палкой, как я выяснил в санатории. Все же далеко это для инвалида – такая прогулка вечерняя. А вот если счеты с жизнью сводить вознамерилась, то… в самый раз прогулка. Она же, эта Мокшина Ангелина, была уродкой… то есть, простите, я не то имел в виду… инвалидом. У нее такой был ужасный горб. Я когда в морге увидел… жуть. Не старая еще по возрасту, а по виду как Баба-яга.

– То есть вы думаете, что это могло быть и самоубийство? – спросил Гущин хмуро.

– Учитывая славу этого карьера. Конечный пункт. Хотя дело мы закрываем как по несчастному случаю.

– Ее похоронили уже или тело в морге все еще? – спросил Гущин.

– Ее кремировали сразу после судмедэкспертизы. Мы никого из родственников так и не нашли. Хоронить было некому. И урну никто не забирает.

– Едем прямо на место, в этот ваш Конечный пункт, – распорядился Гущин. – Я хочу увидеть, где ее нашли.

И они ехали – долго по пробкам, по шоссе, а потом мчали по свободной дороге. Наконец свернули к санаторию «Бор». Участковый Щеглов сказал, что через санаторий к карьеру подъехать ближе. Санаторий «Бор» – из старых подмосковных, знаменитых – некогда графская усадьба с парком. Главный корпус с колоннами и львами у подъезда, два новых корпуса с бассейном и самым современным медицинским оборудованием для рекреации и лечения.

Они проехали всю территорию санатория – великолепный парк, где лесной ландшафт облагородили садовым дизайном и приспособили для нужд отдыхающих: летний театр, ротонды, дорожки, выложенные плиткой, берег ближнего пруда-карьера с пляжем, пустынным по случаю наступившей осени. Дорога шла через парк, потом метров двести лесом, и вдруг впереди открылся свет и простор. Они оставили машину на обочине и побрели по этой лесной дороге к обрыву.

От красоты места здесь захватывало дух. Катя вынуждена была это признать.

– Как на картине «Над вечным покоем», правда? – подал голос просвещенный лейтенант полиции. – Вон обрыв. Крылья нужны, чтобы отсюда взлетать.

Дали смутны… серые жемчужные тучи осенние и лучи солнца. Все это так близко, потому что небеса словно нависают здесь над землей. А прямо под ногами открывается огромный провал – карьер с обрывистыми глинистыми берегами, где глина вся в промоинах, ямах и маленьких пещерах, и все это в переплетении древесных корней, сухих веток, палых деревьев. А там, внизу… ох, голова кружится… там, внизу, глина, камни и небольшое мелкое озерцо воды.

А если не смотреть вниз, то открывается бесподобный вид на леса, поля, и так до самого горизонта. Покой… удивительная хрустальная тишина.

Конечный пункт.

Вглядываясь в даль, подставляя лицо ветру, что дул здесь с далеких полей, Катя подумала: Горгона могла, да… Несмотря на свое увечье, женщина вполне могла выбрать именно такое место для вечерней медитации, обдумывания планов, уединения. Но могла она выбрать это место и как свой конечный пункт, если жизненные обстоятельства сложились так, что жить ей стало невмоготу.

И во все это можно было бы поверить и принять это, если бы…

Не три трупа в доме в «Светлом пути».

Если бы не странная смерть капитана Филиппа Шерстобитова, делавшего запрос о деле утопленных брата и сестры Сониных.

Полковник Гущин бесстрашно подошел к самому краю обрыва. У Кати закружилась голова.

Гущин смотрел вниз.

– Там ее нашли, лейтенант?

– Так точно.

– А кто?

– Сотрудники санатория. Позвонили нам. Мы сразу приехали. Достали тело. Туда с ума сойдешь спускаться, чуть ли не по веревке пришлось. Она лежала в воде. Там очень мелко.

– А воды в легких не было? – спросил Гущин, делая шаг к самой кромке обрыва.

– Федор Матвеевич, – Катя окликнула его.

У него было какое-то странное выражение лица в этот миг. Обрыв, провал словно притягивал и его. Катя вспомнила аварию на дороге, как тело Ивана Титова взлетело в воздух от удара о капот грузовика.

– Воды в легких не было, – участковый тоже смотрел на Гущина. – Закрытая черепно-мозговая травма и шея… Вы лучше отойдите оттуда. Там же глина, пласт может осыпаться и… Да отойдите же!

Гущин словно не слышал.

Жемчужный свет осеннего дня… дали смутны… В кустах тренькает какая-то птаха, словно дразнит…

– Как она была одета? – спросил Гущин.

– Как для прогулки. Брюки, легкая куртка, кроссовки на липучках.

– Одежда эта ее где?

– У меня хранится. Мне судмедэксперты отдали.

– Я ее потом заберу у вас, лейтенант. Вы сказали, она с палкой ходила. Палку вы нашли?

– Нет.

– Нет? Ни здесь, наверху, ни там, на дне?

– Не было ее палки… Ой, а я и не подумал об этом. А вы… вы так подробно расспрашиваете – почему?

– Я дело об убийстве расследую, лейтенант.

Лейтенант Щеглов помолчал. А потом сказал:

– Есть одно обстоятельство, которое… Ну, мне оно показалось странным.

– Что за обстоятельство?

– Это надо вам показать наглядно в заключении судмедэкспертизы и на фото, которое я делал при осмотре трупа.

Гущин оглянулся на него. И отошел от провала.

Катя перевела дух. Ей хотелось сесть на землю. Она не могла описать словами, почему она вдруг ощутила такую безмерную слабость и такой страх. Ничего ведь не происходило… он просто задавал вопросы. Вполне по делу…

Они вернулись к машине. Катя с вопросами ни к участковому, ни тем более к Гущину не лезла. Она лишь бесконечно радовалась тому, что они покинули Конечный пункт.

Лейтенант Щеглов показал им путь до своего участка и маленького опорного пункта, размещавшегося в торце Дома быта. Там он достал из сейфа проверочный материал – не слишком толстую папку – и раскрыл ее на фототаблице. И Катя увидела Ангелину Мокшину – Горгону такой, какой она стала через двадцать шесть лет после событий на Истре.

Ничего общего с женщиной из парка с фотографии – самоуверенной и привлекательной, прекрасно осведомленной об этой своей привлекательности, темноглазой, стильной, небрежно курившей сигарету.

Горгона по-прежнему красилась в жгучую брюнетку, но в остальном…

Пять суток ее тело провело в луже воды на дне карьера…

Темные космы… печать смерти… распяленный, словно в последнем крике, рот… пятна тлена на коже…

Скрюченное тело с огромным уродливым горбом между лопаток. Куртка, явно на три размера больше, топорщилась на горбе ужасным колтуном.

– У нее была сломана левая рука, – сказал лейтенант Щеглов. – Закрытый перелом, полученный, как сказал судмедэксперт, в результате падения с высоты. Но посмотрите, как кисть вывернута, словно под прямым углом. И назад.

Катя смотрела на снимок крупным планом. Фото было сделано уже в морге.

Перелом…

– А ее пальцы, – лейтенант понизил голос. – Вы взгляните на них. У нее сломаны два пальца. И оба под разными углами. Чуть ли не вертикально – безымянный и указательный.

Катя смотрела на скрюченную кисть Горгоны, похожую на птичью лапу с маникюром. Сломанные пальцы торчали в разные стороны. Зрелище было ужасное.

– Там есть, конечно, камни внизу в карьере, но они круглые… ну, это же не острые скалы. И там песчаное дно, хотя много мусора, есть и железяки разные. Конечно, можно и удариться, чтобы так руку сломать во многих местах. Но все же…

Полковник Гущин забрал у него дело.

– Лейтенант, с прекращением производства пока надо подождать, – сказал он. – И все это я беру с собой в Главк. Сейчас напишу вам официальный запрос и расписку.

Лейтенант Щеглов помолчал, потом кивнул.

– Я сначала подумал, – сообщил он Кате, наблюдая за тем, как Гущин составляет документы. – Может, какие-то мародеры, ну бомжи… пока она там лежала в карьере на дне пять дней. Если, предположим, кольца у нее были на этих пальцах. На правой руке у нее кольцо было дорогое с рубином. Так вот, на правой руке пальцы не сломаны. И кольцо – его уже в прозекторской потом эксперты сняли. Я подумал, может, это бомжи труп ограбить хотели, поэтому такие повреждения странные. Но патологоанатом сказал, что это не посмертные переломы, понимаете? Он меня категорически в этом заверил. Когда все это случилось с ее рукой – с кистью, с пальцами, она еще была жива. Поэтому патологоанатом сказал – это не посмертное мародерство, а прижизненная травма, полученная в момент, когда она летела с обрыва и, видимо, ударилась обо что-то рукой.

Глава 23

Со стороны

– Они все мертвы, Федор Матвеевич. Все, кто имел отношение или соприкасался с истринским делом об убийстве детей. Возможно, и Лидия Гобзева тоже…

Катя ощущала, что в ней одновременно нарастает и великое беспокойство, и страх, и азарт, и паника. Азарт, потому что она чувствовала – эта и есть самая главная нить, и они ее отыскали в этом деле. А паника вырастала из страха, что они уже безнадежно опоздали. Кто-то шел на шаг впереди них, оставляя за собой только трупы.

Они с Гущиным возвращались из Пушкино в Москву. Катя на заднем сиденье изучала это новое дело, которое Гущин изъял под расписку у участкового Щеглова.

– Адрес Лидии Гобзевой, который начальник Истринского ОУР Шерстобитов указал в ОРД двадцать шесть лет назад, московский. Я просил своих проверить его – квартира была продана еще в девяностых. Сейчас там совершенно посторонние люди проживают, – Гущин все время прибавлял скорость, если дорога это позволяла. – Я буду ее искать через налоговую, через ИНН, хотя это очень долгий путь.

– Вам не кажется, что вам пора идти к начальнику Главка, объявить ему о новых обстоятельствах в деле Первомайских и добиться того, чтобы расследование возобновилось уже официально? – осторожно спросила Катя. – Вы фактически сейчас в одиночку все делаете.

– А себя ты не считаешь?

– Я вам только мешаю. Ну, еще под ногами путаюсь, как всегда.

Она поймала его взгляд в зеркале заднего вида. Ей вдруг снова вспомнился чертов обрыв и вся эта красота… Над вечным покоем… И он на фоне этого покоя… Нет, нет, костьми лягу, а не позволю… не позволю ничему такому случиться… И пусть бедняга Иван Титов – «маленький мальчик», погибший по их вине, с того света не требует таких жертв… таких гекатомб…

– Ты сделала самое главное – уговорила меня поехать к этому деду девяностолетнему. Сам бы я под любым предлогом отказался. А в результате… окончательно бы все потерял. А ты открыла этот путь, Катя.

Она снова вспомнила об Иване Титове. Она и тот путь открыла, а что из этого вышло?

– Так как насчет похода к начальству, Федор Матвеевич?

– Нет, пока не пойду.

Она подумала – начальник Главка ведь угрожал ему тогда на совещании. Если версия Титова окажется ложной, то спросим с вас, потому что это по вашей вине он…

Значит, масштабных следственных действий и помощи от управления ждать не стоит. Гущин рассчитывает только на себя. И на нее…

– Снимки Мокшиной – Горгоны из морга посмотри еще раз внимательно, – сказал Гущин, обгоняя фуры и прибавляя скорость.

Катя открыла фототаблицу.

Горбатая… мертвая… со сломанной шеей… А некогда красавица, интеллектуалка… Итальянская вилла «Аббатство Телема» (на том фото, где Горгона курит на скамейке, был изображен вовсе не Петергоф, а парк аббатства), колдун Алистер Кроули… ритуалы Митры со свиной тушей и кровавым дождем… растерзанные кролики… зловещее дерево на берегу… деньги, деньги, модная тусовка… Всё это адское варево, состоявшее из откровенного издевательства над здравым смыслом и легковерием богатых обывателей, принадлежавших к сливкам общества, и одновременно с этим тьма, морок суеверий… фанатизм, злость, жестокость и еще какой-то дар, как у гипнотизера в цирке, и… умение видеть в темноте, как кошка…

Вот и все, что осталось от женщины со свиной головой и барабаном. А она, Катя, так надеялась, что Горгона прольет для них свет на все эти ужасные события.

– Ее рука, Катя, посмотри внимательно на эти повреждения, – Гущин говорил тихо. – Нет, не при падении с высоты она их получила. Пальцы, сломанные под разными углами, сломанная и вывернутая назад кисть – это следы пыток.

– Пыток?

– Ее пытали перед смертью. Хотели узнать от нее нечто важное. И она это важное под пыткой убийце открыла. И касалось это истринского дела. Детей – брата и сестры Сониных. Но откровенность ее не спасла. Ее прикончили. А примерно за месяц до ее смерти сын истринского начальника ОУР капитан Филипп Шерстобитов вдруг ни с того ни с сего поднял из архива это старое дело. То есть это было вначале, – Гущин словно выстраивал для себя какую-то пирамиду. – Он тоже искал информацию. Для себя? Или для кого-то? Он наркоман со стажем, как выяснилось, с проблемами на службе, в семье… Мог позариться на какие-то обещания, на деньги от кого-то. После его визита в архив Горгона была убита. А он покончил с собой… если покончил… я сейчас в этом сильно сомневаюсь… спустя неделю после ее смерти. А потом, через три месяца, убили семью Первомайских. Викторию, ее мать и дочь.

– Где-то во всей этой истории есть место и для третьей – Лидии Гобзевой.

– Необходимо найти ее во что бы то ни стало. Живой или мертвой.

– Федор Матвеевич, надо снова поговорить с Эсфирью Кленовой. Помните, она ведь нам первая сказала, когда вы ее о пистолете расспрашивали – мол, Виктория тогда связалась с совершенно дикой компанией. Я уверена, это она Горгону и сестру Изиду имела в виду. И события на Истре. Надо ее расспросить как можно скорее.

– Нет, не сейчас.

– Почему?

Гущин молчал. Они уже подъезжали к МКАД, и он резко сбросил скорость.

– Ну почему не сейчас? – не унималась Катя. – Что вас останавливает?

– Помнишь ОРД?

– Да.

– Инсайдер, агент. Некто, обозначенный в документах одной буквой.

– Z? Которому начальник истринского розыска не совсем доверял?

– Да.

– А при чем тут это? Я не понимаю? При чем разговор с Эсфирью и это?

– Там был кто-то четвертый в этом деле.

– Этот агент. Надо старуху расспросить, что она знает о тех событиях и той компании, кто туда входил, в круг общения Виктории.

Гущин оглянулся на нее. Он не произносил ни слова. Долго.

– Нет, – сказал он. – С расспросами об этом Эсфири мы пока повременим.

– Вы какими-то загадками изъясняетесь, я не понимаю, – Катя чувствовала досаду. Она так глупа, что не улавливает того, о чем он умалчивает?

Гущин не собирался объяснять. И она тут же обиделась.

– Куда мы сейчас?

– Давай в бар тот снова заглянем, – примирительно предложил Гущин.

– В «Горохов»?

– Эта баба-хостес могла видеть Викторию с кем-то кроме ее молодого бойфренда. Мы тогда сразу на нем сосредоточились, на этом парне Егоре Рохваргере. И я думал, что это она ему названивала тогда вечером в пятницу. Но номер мобильного не его, а другой и паленый, я говорил тебе уже об этом. Она могла звонить кому-то еще.

– И вы думаете, это было связано с гибелью Мокшиной-Горгоны?

– Могло быть. А хостес могла видеть ее с кем-то, кроме Рохваргера. Я хочу расспросить ее.

Для бара «Горохов» на Петровке время было еще детское. Восемь вечера. И коробочка еще не заполнилась даже наполовину. Наверху шумел многолюдный «нудл-хаус» – японская лапшичная. Яппи из соседних офисов ужинали после работы лапшой удон и вьетнамским супом фо-бо. А лестница вниз, в подвал, в «кущи», пока еще не пользовалась популярностью у столичных гуляк.

В зале Катя не увидела ни «атаманов», ни «архангеловцев», ни «союзников русского народа», ни мажоров, ни криминальных тузов. Лишь «пьяницы с глазами кроликов» – вечное племя страждущих и праздных, состоящее в основном из богато и броско разряженных пьющих дам – разведенных, скучающих, ищущих приключений. Гущин спросил у бармена про хостес – работает она?

И сразу облом. Бармен ответил, что хостес не работает. Выходная. И вообще она больничный взяла. Не появляется в баре вот уже третий день. Гриппует. Гущин принял этот удар достойно. Заказал Кате коктейль «Бейлис» с шоколадом. Бармен ухмылялся во всю акулью пасть, готовя его.

И тут Катя в глубине бара увидела Егора Рохваргера.

Апероль… апероль… апероль шприц… вечный апероль шприц…

Он сидел в дальнем конце зала, и к нему только что подсела дама внушительных габаритов возрастом далеко за пятьдесят. Ухоженная, но обрюзгшая, накрашенная, с укладкой, сумочкой из кожи питона и бижутерией от Версаче. Она что-то спросила. Задумчивый Рохваргер поднял голову и… не послал незнакомку, дышавшую «духами и туманами». Нет, напротив. Он вежливо и обольстительно ей улыбнулся. Ответил негромко.

Катя подумала, глядя на него, – вышколен… да, золотой мальчик… Отличные манеры… Выучка бутика «Луи Виттон», это не пропьешь…

Хорош собой до чертей. Волосы как золото… Как он на нее смотрит, на эту купчиху… Таким красавчикам все дается в жизни легко. Да, Виктория Первомайская, его бывшая, покоится на кладбище, но он недолго горевал о ней. Вот и новая уже на подлете… сама, сама готова на все… Как же он на нее смотрит… Как улыбается. Вышколен… Казанова… Если дело сладится, она станет его уже этой ночью, как тогда и с Викторией у него было. Хотя нет, Виктория-то его тогда спасла…

Полковник Гущин тоже увидел Рохваргера. И направился к нему. Катя, сгорая от нетерпения, за ним.

– На пару слов вас.

Егор Рохваргер окинул его взглядом. Узнал. Потом глянул на Катю. Приподнял бровь – а ты кто такая?

– Я скоро, это по делу, – шепнул он интимно насупившейся купчихе в бижутерии от Версаче. – Вы извините меня великодушно.

Великодушно…

Школа бутика «Луи Виттон». Те же несовременные классические обороты речи, с которыми юные красавцы-менеджеры там впаривают столичным модницам сумочки, шелковые шарфы, аксессуары. И опускаются смиренно на колени, примеривая на распухшие ноги толстых богатых клиенток лоферы, балетки и туфли «Луи Виттон» сорок первого размера.

– Вы тоже полицейский? – спросил Егор Рохваргер Катю, когда они все втроем вернулись к барной стойке.

– Да. У нас вопросы к вам, Егор.

– Вкусный коктейль? – Он кивнул на «Шоколадный бейлис», ждавший Катю на стойке.

– Приторный.

– Здесь все ненастоящее, кроме человеческой злобы.

– Надо быть осторожным при посещении этого места. Ваша бывшая чудо-женщина, которая вас здесь спасла от озверелых хулиганов, мертва. Некому больше заступиться.

На его щеках вспыхнул румянец. А Катя подумала – еще пара таких моих фраз, и он пошлет нас подальше с нашими вопросами. А Гущину он отчего-то важен сейчас. Так-то я помогаю ему?

– Извините, Егор, – сказала она.

– Если бы вы узнали меня лучше, офицер Старлинг… вы бы поняли, что я способен постоять за себя сам.

А ты не молодой Ганнибал…

– Да, конечно. Еще раз извините, если была резкой.

– Вы здесь завсегдатай? – Гущин решил прервать их стеб.

– Заглянул по старой памяти. Мы с Викой здесь бывали. Вы ведь это у меня хотите спросить?

– Да. Скажите, а с женщинами она здесь не встречалась?

– Она не лесбиянка.

– Я имел в виду ее подруг, знакомых.

– Нет. Я никого с ней не видел.

– Может быть, звонила при вас подругам?

– Нет. Нам было не до звонков, когда мы были вместе.

– Вы ведь ездили к ней домой в «Светлый путь»?

– Вы уже спрашивали меня об этом на кладбище.

– И еще раз спросил.

– Я был у нее дома всего три раза.

– На ваш взгляд человека не постороннего, но все же – со стороны. Как они жили там, в доме? Вы мне в прошлый раз намекали на какие-то трения между Викторией и литсекретарем Кленовой.

– Фамилии ее я не знаю. Вика звала ее Фира.

– Так как они там жили – на ваш взгляд со стороны?

– Жили-были, – Егор Рохваргер пожал плечами. – Женщины… пожилые… старухи. Эта их знаменитая Гранд Ма. Там все вертелось вокруг нее.

– Вокруг Клавдии Первомайской?

Егор Рохваргер кивнул.

Он вспомнил, как очутился в этом доме… их доме впервые. Они приехали среди ночи на такси. Виктория была пьяна и весь путь до «Светлого пути» жадно ласкала его, залезая в расстегнутую ширинку джинсов, возбуждая его и без того твердокаменную плоть своей настырной алчной рукой. Они целовались в саду под яблоней. Жаркий август и ночью дышал духотой, источая почти плотское животное тепло от нагретой земли. Виктория провела его темным садом и открыла своим ключом дверь террасы, притулившейся позади большого дома. На террасе у белых старых двустворчатых дверей, ведущих в недра этой фешенебельной норы, она обвилась вокруг него как змея, и он взял ее, гася ее стоны поцелуями, и поднял на руки – тощая, пропитая, она и не весила-то ничего, понес на члене туда, куда она шептала ему, указывая путь… наверх по лестнице…

В спальне она вся как-то сразу обессилела спьяну, расслабилась, и он уже делал с ней все, что хотел. С каждым новым разом, новой позой испытывая к ней – такой покорной и пьяной – неутолимый голод. Да, она возбуждала его собой всегда… до самой смерти… всегда… да и сейчас…

А потом она уснула, уткнувшись лицом в подушку, которую только что кусала, когда он брал ее сзади, как сладкую распутницу.

А он встал с ее кровати и тихо спустился вниз.

Голый. Такой одинокий и до конца неудовлетворенный в лунном свете, что лился из сада через широкие окна.

Он шел по темному спящему дому.

Старухи-литсекретаря, о которой спрашивал его грубый полицейский, в ту ночь не было в их доме.

Но вот другая старуха спала в своей постели. Он увидел ее с порога, когда тихо вошел в тот грандиозный кабинет, где было столько книг и пахло лекарствами и старческой мочой.

Где-то далеко, далеко – не здесь, не там, не наяву, не в реале, а в темном сказочном лесу звери заблудились, мечтая найти то, свое единственное зимовье… в чаще мерцал огонек… если раздвинуть ветви, то можно увидеть костер, что горит в ночи, и вокруг него звери, звери… как в кукольном театре, в пьесе, которую он видел в детстве…

Надо же, она это написала

Старуха с лысой головой кротко и безмолвно спала в своей столетней постели. Дыхания ее он не слышал.

Но где-то все стучал, стучал по стволу ночной дятел…

В костре треснуло полено, и в небо взметнулся сноп искр…

Зимовье зверей… сказка детства…

Он медлил в кабинете, не решаясь пересечь его и подойти к ней, к этой старой сказочнице… ее матери.

Потом он повернулся и пошел на кухню. Здесь горел ночник. И на панели духового шкафа мигали цифры таймера. Он открыл холодильник. В горле у него пересохло. Он надеялся найти там банку пива или бутылку вина.

Кто-то испуганно засопел у него за спиной.

Он оглянулся.

На пороге кухни из тьмы дома возникла толстая заспанная девчонка в розовой пижаме, с распущенными по плечам рыжими кудряшками, вся в веснушках. Она смотрела на него круглыми от изумления глазами. Пялилась на его вздыбленный возбужденный член.

А потом за ее спиной возникла она – Вика в наброшенном на узкие плечи шелковом халате. Отпихнула дочь с пути и подошла к нему, все стоявшему у открытого освещенного холодильника. По-хозяйски обняла его, стараясь закрыть от дочери его пылкую наготу.

– Иди отсюда. Иди спать.

– Это твой любовник, мама?

– Я кому сказала?

Рыжая девчонка снисходительно усмехнулась – так взрослые смотрят на детей и их новые игрушки.

– Не трахайтесь здесь, бабушку разбудите, – сказала Анаис. – Знаешь, мамочка, он, конечно, симпатичный парень, но… это просто комикс.

– При вас у них дома случались конфликты?

– Что? – Егор Рохваргер глянул на Гущина.

– Конфликты между Викторией и Эсфирью, литсекретарем? Вы упоминали в прошлый раз.

– Они спорили. Но мало ли, это же бабские дела. Эта старуха Фира права качала, Вика тоже права качала. И старуха наушничала ее матери. Та начинала орать.

– А предмет спора?

– Я не помню. Я же говорю – я был там у них всего трижды. И очень короткое время.

– И все же постарайтесь припомнить хоть что-нибудь. Это важно.

– Честно говоря, меня лишь Вика интересовала. – Егор Рохваргер снова пожал плечами. – А старухи… кому они нужны?

– Но можно ведь почувствовать атмосферу – дружно в доме или тучи сгущаются?

– А разве со стороны это возможно? Для этого надо в доме жить.

– А Виктория вам не предлагала пожить у нее?

– Этого ее мать никогда бы не позволила. Да нам это было и не нужно. Мы не хотели никаких серьезных отношений. Мы просто встречались. А ночевали порой у меня на съемной квартире.

– Егор, их всех убили. Всех троих. И вашу Викторию тоже.

Егор Рохваргер молчал.

– Если есть хоть что-то, что запомнилось вам, вызвало… ну, пусть не подозрения, а дискомфорт… двусмысленность… странность. – Гущин внезапно сам начал волноваться. – Расскажите мне. Не молчите.

– Нечего рассказывать. Ничего такого не было. А Викину смерть я оплакиваю, уж как умею. Вот, прихожу сюда, в эту дыру, в «Горохов». Здесь многие вещи мне о ней напоминают.

Глава 24

Затмение

– Мы от Рохваргера мало что узнали, Федор Матвеевич, – заметила Катя на следующее утро. – Ну, были там в доме какие-то неурядицы между ними, склоки. Это семейное, житейское. Чисто женское. И я не понимаю, почему эти вещи для вас сейчас так важны. Вот сейчас, в данный момент.

Разговор происходил в кабинете Гущина, он с утра занимался накопившейся текучкой – дела управления уголовного розыска не могли ждать, и он погряз в бумажном море. Подписывал документы, читал и беспрерывно курил, наплевав на все внутренние главковские запреты на этот счет.

Катя явилась к нему сама, как только пришла на работу.

Гущин размашисто подписал какой-то документ. Не ответил. Катя решила зайти с другой стороны.

– Вы сильно похудели. Я не видела, чтобы вы что-то ели с тех пор, как мы обедали в ресторане с вашим приятелем-адвокатом. Вы изводите себя. Смерть Ивана Титова ужасна, трагична. Но она точит вас как червь. И я… я хочу, чтобы вы… ну, хотя бы на время прекратили казнить себя, перестали об этом думать. Федор Матвеевич, я ведь, может, больше вас в его смерти виновата. Но я… я вот такая черствая, черт… Я себе об этом думать просто запрещаю.

Он поднял на нее глаза от документов. Он и правда сильно похудел за эти дни.

– А о чем ты думаешь?

– О вас. Тогда там, в «Аркадии», была такая ситуация. И вы поступили абсолютно правильно в тот момент. И не загнали вы… мы… его как псы! Пусть его мать говорит что хочет, но я ей скажу: тут две правды. Ее против нашей.

– Правда плюс правда равняется смерть.

– Федор Матвеевич, я вас умоляю. Я не знаю, как сказать. А когда вы к краю обрыва подошли, я… Я вас умоляю! Пожалуйста. Ради нашей дружбы.

Она опустила голову низко. Не надо, чтобы он видел сейчас ее лицо, потому что…

Она не услышала шагов, но почувствовала, что он рядом.

– Тихо, тихо. Ну ты что… Ну-ка сядь. Катя…

– Я хочу, чтобы вы опять стали собой.

– Так я и есть я.

– Вы тень. Вы на призрака похожи.

Она робко взглянула на него. Гущин снова был взволнован и не мог это скрыть. Может, все же хоть что-то изменилось в результате этого разговора, сдвинулось там глубоко внутри с мертвой точки… с конечного пункта.

– Даже не выпили ни грамма вчера в этом чертовом баре.

– Сама же меня в прошлый раз отговаривала.

– А, – Катя махнула рукой, – чего вы меня слушаете?

– Но ты же мой друг, – он смотрел на нее серьезно.

Потом он вернулся за свой стол, заваленный бумагами.

– С поисками Лидии Гобзевой пока тупик. Мои сделали запрос в Плехановский, она ведь, по информации из ОРД, вроде как выпускница этого института была. Так она с третьего курса отчислена, это значит, ни через архивы института, ни через однокурсников ее не найти.

– Почему вы не хотите расспросить Эсфирь Кленову о событиях в Истре? – Катя вновь задала свой старый вопрос.

Полковник Гущин забрал сигарету из пепельницы, жадно затянулся и раздавил окурок.

– Ладно, – сказал он. – Хочешь Эсфирь сейчас, будет тебе Эсфирь. Поедем снова в «Светлый путь». К ней, к литсекретарю. Только ты там ни во что не вмешивайся.

Он равнодушно глянул на бумажное море на столе. И забрал ключи от машины. В следующую минуту Катя уже как на крыльях летела за ним по главковскому коридору.

Она и представить не могла, что это будет за разговор.

На «Трехгорке» и на Минском шоссе стояли в пробке. В лес, окружавший «Светлый путь» и «Московский писатель», словно добавили желтизны и багрянца в листву осенней палитры. И снова большие дачи встретили их замогильной тишиной.

В саду Первомайских домработница Светлана собирала облепиху в эмалированный таз с оранжевых кустов, покрытых шипами. Калитка оказалась опять не заперта, и они вошли свободно. И она молча наблюдала, как они идут через лужайку мимо гаража, поднимаются на парадное крыльцо, открывают дверь дома, лишившегося хозяев.

– Эсфирь Яковлевна! – громко окликнула старый дом Катя с порога холла.

Эсфирь в черном платье, в черной шерстяной накидке – в глубоком трауре – появилась на пороге кабинета Клавдии Первомайской.

– Снова вы.

– Убийство двух малолетних детей на Истре. Утопление. Двадцать пятое июля двадцать шесть лет назад, – сказал полковник Гущин. – Виктория и ее подруги – сестра Горгона и сестра Изида. Ангелина Мокшина и Лидия Гобзева. Оккультный Орден Изумруда и Трех. Кровавая оргия в лесу. Уголовное дело, допросы… Виктория в Истринском УВД у следователя. Только не говорите, что вы ничего об этом не знаете или у вас плохая память.

– Я пока не жалуюсь на свою память, полковник.

– Почему вы сразу нам об этом не рассказали?

– Это дело давно похоронено и забыто.

– Убийство двух детей трех и пяти лет?

– Вика к этому никакого отношения не имела.

– А кто имел? Мокшина-Горгона? Лидия Гобзева? Они были там втроем в ту ночь двадцать пятого июля, когда утопили детей.

– Вика никого не топила!

– Откуда вы знаете, Эсфирь Яковлевна? То лето, июль… разве не в то самое время был взломан ящик письменного стола и пистолет – подарок албанского диктатора – готов был выстрелить? В кого целилась Виктория, когда вы сообща отняли у нее пистолет? И что ее подвело к этому – к угрозе убийства… ком?

– Клавдия… она была потрясена всем этим… Действительно, их там в Истре задержали и… их не просто допрашивали. Ангелину даже посадили на несколько дней, а Вике… ей следователь угрожал и… Клавдия была потрясена. Она требовала от дочери объяснений. Она хотела знать правду. Но… Вика тогда вела себя неадекватно. Она принимала наркотики. Очень серьезно и не хотела лечиться. Она угрожала, когда взломала ящик и вытащила пистолет из коробки. Она кричала, что убьет сначала…

– Кого? – голос Гущина звучал глухо.

– Мать, Клавдию. Потому что та ей не верит, задает такие ужасные вопросы. Ругается, проклинает… А потом Вика хотела убить себя.

– А вас, Эсфирь Яковлевна?

Эсфирь молчала.

– Значит, похоронено было дело? – спросил Гущин. – А как его похоронили – такое дело об убийстве двух малолетних детей? Кто помог, кто приказал похоронить?

– Я не знаю

– Неужели? Разве Клавдия Первомайская не обсуждала это с вами, не советовалась, как со своей наперсницей – кому позвонить, кого из старых связей, из влиятельных друзей подключить?

– Она такие дела проворачивала сама и не нуждалась в моих советах, полковник. И не забывайте, какая пора тогда стояла на дворе – от нее все отвернулись, она была социальным изгоем. Половина ее бывших друзей и влиятельных знакомых делали вид, что вообще ее не знают, не отвечали на телефонные звонки. А другая половина делилась в телевизионных шоу и на страницах газет мемуарами о том, как Клавдия «стучала» на всех чекистам.

– Но на кону было будущее ее дочери. Ее судьба, свобода.

– Да, да, сто раз да! И Клавдия металась тогда, она была в отчаянии. Она хотела помочь Вике любым способом. Это же мать, она любила ее без памяти – пусть и грубую, и неблагодарную, и наркоманку! Она любила ее. Она выстрадала ее себе всей жизнью.

– Так это Клавдия Первомайская приложила усилия, чтобы то истринское дело похоронили?

– Его прекратили, полковник, потому что они… они были не виноваты!

– Похоронили, – Гущин не повышал голоса. А вот Эсфирь снова почти кричала ему в лицо. – Так как было дело? Она подключила старые связи? Кого? Или заплатила? Дала взятку? Кому? Кому-то в Истре?

– Она… я точно не знаю… она ездила к авторитету.

– К кому?

– К криминальному авторитету! – выкрикнула Эсфирь зло. – Тогда на дворе стояли девяностые. Тогда дела так решались, вот так, полковник! И не делайте вид, что вы и это забыли. Тогда вор в законе мог больше сделать одним звонком, чем вся эта старая камарилья бывших с наших дач!

– Что за криминальный авторитет?

– Его звали Арнольд. Вроде как он был покровителем этой лавочки – оккультного ордена. Помогал раскрутить фирму, крышевал этот бизнес. Тогда же бандиты все крышевали, черт возьми, даже колдунов и ведьм!

– Он крышевал Мокшину-Горгону?

– Да, но… у него в любовницах состояла не она. А та, другая. Лидка-оторва.

– Лидия Гобзева? Сестра Изида?

– Да, да! Когда Вику и их всех снова вызвали на допросы, а Мокшину забрали, Клавдия перепугалась и нашла контакты этого бандита. И связалась с ним. И он… возможно, это он помог тогда.

– Он помог похоронить дело?

– Он же не желал, чтобы его связи с оккультной фирмой вспыли, тем более в такой ситуации, когда дети погибли. И он не хотел тюрьмы для Лидки-оторвы. Возможно, это он тогда помог Клавдии и им всем.

– Как Клавдия Первомайская с ним расплатилась за дочь?

– Я не знаю. Денег у нас тогда точно не хватило бы. Ее тогда почти не печатали.

– Позже она поддерживала контакты с этим авторитетом?

– Нет. Мы вообще постарались забыть… вычеркнуть это все… этот ужас из нашей жизни. Вика… она одумалась. Она бросила наркотики. И от этой чертовой Горгоны она отстала. Клавдия ей поставила такое условие – или она рвет с этой компанией, с этой ведьмой, или пусть убирается вон. И Вика… она же… куда она пошла бы? Она всю жизнь сидела на горбу у матери, пользовалась всем. Золотая молодежь… они слабые в реальной жизни, они ведь такие паразиты. – Эсфирь на секунду умолкла. – Я ее не осуждаю. Мы ее сами вырастили такой. Но… это же правда. Паразитизм, инфантильность… Те события были сильнейшей эмоциональной встряской для всех нас. И Вика… она вняла тогда голосу разума. Она прекратила общаться с Мокшиной. А потом обстоятельства изменились. Жизнь внесла свои коррективы. Вика встретила будущего отца Анаис. Я говорила вам – он был их соседом по высотке. Сначала случилась свара, скандал, а потом вспыхнул бурный роман, и она быстро забеременела от него. Началась другая жизнь у нас у всех. Родилась Анаис. И весь тот истринский кошмар ушел в прошлое. Мы все, все постарались об этом больше не вспоминать.

– Не вспоминать о двух утопленных детях?

Эсфирь молчала.

– Неужели и вы, Эсфирь Яковлевна, столь черствы сердцем, что… не вспоминали?

– Чего вы от меня добиваетесь, полковник? Я сказала вам все, что знала.

– То, что лежит на поверхности, – Гущин смотрел ей в глаза.

– Я не понимаю.

– Разве вас не вызывали тогда по этому делу?

– Меня?

– Вас. В таких делах, Эсфирь Яковлевна, допрашивают весь круг общения подозреваемых. Всех. Это общее правило работы. Разве следователь не разговаривал с Клавдией Первомайской?

– С ней беседовали, она же мать и… она ездила в Истру. Да.

– А почему вы и это мне не сказали?

– Я забыла.

– А вы ездили в Истру?

– Нет.

– Значит, сотрудник Истринского УВД встречался с вами не там?

– Со мной никто не встречался!

– Неужели? Это невероятно. Я повторяю – в таких делах о детоубийстве допрашивают весь круг. Всех. Только некоторых допрашивают официально на протокол. И протоколы потом фигурируют в деле. А с другими встречаются и беседуют приватно. И обещают, что сведения, которые были оглашены, никогда не попадут на страницы официальных протоколов и не будут оглашаться в суде.

Катя посмотрела на Гущина. Словно молния ударила…

Так вот он о чем…

Четвертый…

Агент в деле…

Некто, обозначенный буквой Z…

Тайный осведомитель.

И он… он уверен, что это она.

– Со мной никто не встречался. И я не давала никаких показаний. Никому.

– Двое утопленных детей. Три года и пять лет. Брат и сестра. Малыши… А она ведь всю жизнь писала для детей свои стишата, учила их, воспитывала… Журнал «Мурзилка», да? «Пионерская правда». Честь, совесть, ум, доброта, «маленький мальчик»… Сказки, сказки… А чуть коснулось ее дочери, сразу кинулась всем затыкать рты, обрывать следствие… Это ведь не писулька по поводу «Канатчиковой дачи» или фильма «Бриллиантовая рука», чтобы туда из КГБ прислали своего дебила-цензора… Это мертвые дети. Есть ведь некий предел, а, Эсфирь Яковлевна?

– Какой предел?

– Преданности. Беззаветной службе. Безграничному оправданию подлости. Есть ведь предел, Эсфирь Яковлевна. Неужели вы, живя в этом доме, не дошли до этого предела?

– Скажите прямо, полковник. Что вы имеете в виду?

– То, что тогда, в июле, вы дошли до своего предела. И сказали самой себе – хватит, Фира. И когда начальник розыска Истры Шерстобитов вышел с вами на негласный контакт, вы… вы тайно дали показания о жизни в этом доме. О Виктории. О том, что вам было известно о ее делах с Орденом Изумруда. И о той ночи.

– Как я могла знать о той ночи?!

– А об остальном-то вы знали?

– Я ничего не знала. Я не давала никаких показаний!

– Есть тайная прелесть в доносе на свою благодетельницу и ее слетевшую с катушек дочурку.

– Да вы что? – смуглое, покрытое пигментными пятнами лицо Эсфири побелело как мел. – Да вы что?! Вы в чем меня обвиняете?

– Разве в этом доме доносы не считались благом? Разве вас с юных лет не уверяла в этом она – ваша хозяйка? Разве это не витало в самом воздухе этого дома и ваших сучьих больших дач?!

– Вон отсюда! – Эсфирь властно указала на дверь.

– А не то что, снова достанете из укромного тайника старую «беретту»? Опять? Они же все мертвы, да? И Клавдия, и ее семейство. И Горгона… и тот олух – сынок опера, который вас тогда завербовал. Это ведь как-то выплыло наружу, да, Фирочка? Ваша роль в том деле. Ваши показания, ваши доносы. Через столько лет. Секрет Полишинеля. И они могли здесь с вами расправиться. За такие дела убивают. Но вы их опередили. Всех.

– Вон! Убирайся вон, мент! – заорала Эсфирь. – Я так и знала! Мало одной тебе смерти. Мало тебе Вани. И Светки нашей, которая как нежить сейчас от горя, что ты ей причинил. Мало тебе этого. Так ты новое придумал. Теперь и меня приплел! Ну точно тот Клавдин из «Крестов» воскрес. Реинкарнация палачей. Тот тоже вот так все сплетал, переплетал. Может, тоже меня в тюрьму бросишь на старости лет? Может, тоже бить меня будешь, как они там, в «Крестах», били?! Выбивали признания, показания?! Сволочь полицейская! Сил уже нет вас терпеть!

– Эсфирь Яковлевна, пусть только попробует вас ударить.

Кто-то произнес это у них за спиной. Катя резко обернулась.

В коридоре прямо за ними стояла Светлана Титова. Держала в руках нож для разделки мяса. Огромный поварской тесак. Словно в фильмах ужасов для маньяков.

Катя сунула руку в карман тренча. Там ничего. Пусто. Но это сейчас роли не играет…

– Уберите нож, – сказала она тихо. – Или я выстрелю в вас.

– Вы ее не тронете!

– Мы ее не тронем. Но если вы замахнетесь ножом, я выстрелю в вас. Положите нож.

Светлана помедлила, а потом швырнула нож на комод, зеркало над ним было завешено черной тканью. Черная кисея соскользнула, и в зеркале отразились все они. Их белые перекошенные лица. Словно зазеркалье поманило их всех…

– Федор Матвеевич, мы уходим, – Катя положила руку на плечо Гущина. – Этот разговор… его надо прекратить. Сейчас же.

Эсфирь прислонилась к дверному косяку. Стиснула рукой левую грудь под черной шалью. Катя боялась спросить, есть ли у нее таблетки. Боялась, что пошлет… И боялась, что это притворство.

Это еще хуже, если она притворяется сейчас…

Это может свидетельствовать лишь о том, что… Гущин прав.

Нет!

Они вышли на улицу. Катя почти толкала Гущина насильно. Та ситуация, в которой они оказались, требовала немедленной разрядки. Да, бегства…

Иначе было бы еще хуже.

Полная тьма.

Гущин не произносил ни слова. Ссадина рдела на его скуле, словно адская метка.

– Ты очумела? – спросил он хрипло уже в машине.

– Да, я очумела, Федор Матвеевич.

– Сказала, что выстрелишь. Ты никогда раньше такого не…

– У нее нож был в руках. И она… вы видели ее взгляд? Она была готова вас убить. Эсфирь лишь повод. Она не за нее заступалась. Она хотела вам мстить за сына.

Гущин завел мотор внедорожника.

Да, это походило на бегство. Но Катя о таких пустяках сейчас не думала. Она думала о другом.

– Это затмение, Федор Матвеевич.

Он не ответил.

– Затмение на вас нашло. На всех нас.

– Ты сама хотела этого разговора.

– Я не такого разговора хотела. Вы стали ее обвинять без доказательств. Вы уверили себя, что она и есть тот агент Z.

– Она и есть, Катя. Они там в этом своем крысином гнезде… они годами это копили, приумножали, пестовали. Этот дом пропитан доносами. Это как проказа. Если живешь с прокаженным – заразишься. Эсфирь заразилась от нее, от Клавдии. Сначала было просто соучастие, не осуждение – помнишь, она сама нам в этом призналась. А затем она захотела играть первую скрипку, когда случай подвернулся.

– Она не призналась бы нам даже в «неосуждении», Федор Матвеевич, будь все так, как вам кажется.

– Она нас презирает. Поэтому не дает себе труда такое скрывать. Думаю, причина крылась в том, что она безумно ревновала Клавдию к дочери. Той доставалось слишком много – знаменитое имя, слава матери, материнская любовь. А Эсфирь… Фирочка всегда была в этом доме в роли служанки. Поэтому, когда начальник истринского розыска ее зацепил, она стала стучать на Вику и ее подруг. Причем там красноречиво, что опер истринский даже заподозрил ее в пристрастности. Отсюда все его сомнения, Катя, все его пометки о том, что информация агента нуждается в тщательной проверке.

– Но вы ее не только в этом обвиняете, вы ее в убийствах обвинили! – воскликнула Катя. – Федор Матвеевич, но это же… Ей восемьдесят лет! Если бы только убийство семьи Первомайских… то можно еще все это как-то рассматривать. В роли версии. Но у нас еще два трупа! Что, это тоже она, по-вашему, Эсфирь?!

– Горгону мог пытать и убить этот капитан-наркоман Шерстобитов. Кленова могла заплатить ему.

– А вы представляете, сколько надо заплатить оборотню в погонах, чтобы он не просто поднял из архива старое дело, но и совершил убийство?! Да где бы старуха взяла такие деньги?

– Она могла пообещать ему, что расплатится из наследства Первомайских. Обмануть.

– Но зачем ей нужно было убивать Мокшину-Горгону? Даже если именно она была тем агентом? Горгона уже никто, горбатая калека, лишенная и влияния, и возможностей как-то отомстить. И то истринское дело не явилось для нее катастрофой, не закончилось тюрьмой. Для нее катастрофой стало увечье, которое спустя много лет причинил ей любовник! Что могло быть такого между нею и Эсфирью, что надо было убивать? Через двадцать шесть лет? И зачем было пытать ее, ломать ей руку? Что такого хотела узнать от нее Эсфирь, чтобы решиться на такое, да еще привлечь к этому наркомана-полицейского? И потом, а с ним кто расправился, тоже она? Самоубийство капитана не вызвало никаких подозрений ни у его коллег, ни у следствия. Вам же его начальник сказал: следы пороха, смазка, выстрел из собственного пистолета. Значит, если это было убийство, то инсценировка проведена виртуозно. И как же такое могла совершить восьмидесятилетняя старуха? Как она завладела табельным пистолетом капитана?

– Она могла его и тут обмануть. Показать «беретту», навешать ему лапши о той истории с подарком Ходжи. Попросить его оружие, чтобы сравнить, что-то уточнить.

– Федор Матвеевич, это вы сейчас сказочник. – Катя покачала головой. – Вы послушайте себя. Это уже не построение версии. Это абсурд. Нагромождение фактов. Вам хочется обвинить именно ее – Эсфирь.

– Да? – Он смотрел на Катю. – Обвинить кроткую невинную Золушку «Светлого пути»?

– Да, она всю жизнь была Золушкой. Приживалкой. А сейчас ей восемьдесят лет. И она вас винит в смерти Титова, в которой вы не виноваты. И вам хочется доказать ей… что она не просто не права. А что она не имеет права вас обвинять, потому что сама – подлая неблагодарная дрянь. Предавшая свою хозяйку и ее дочь. А может, она не писала никаких доносов? Не была агентом Z? Может, она до такой степени исподличалась, что и тогда, в том июле, одобряла все действия Первомайской, когда та пыталась любыми способами прекратить дело о детоубийстве и вытащить дочь?

Гущин смотрел прямо перед собой, вел машину.

– Что же ты, Катя… там, в доме, защищать меня бросилась безоружная. А сейчас в грязь меня втаптываешь?

– Федор Матвеевич, я…

– ВТАПТЫВАЕШЬ МЕНЯ В ГРЯЗЬ.

– Я вас пытаюсь оградить, спасти от самого себя. От еще одной ужасной роковой ошибки.

– Все эти мои ошибки можно очень легко и быстро закончить, – он обернулся к ней. – Знаешь, есть способ. Чего уж проще, а? Ты этого хочешь?

Она ощутила, как ее сердце…

Запомнил, что меня испугало… Там, над обрывом…

О чем я его умоляла…

И теперь шантажирует меня! Этим!

Сердце глухо билось, трепетало…

И одновременно с ужасом она ощутила гнев.

– Только попробуйте, – процедила сквозь зубы. – Только посмейте, Федор Матвеевич. Я с того света вас достану. Верну.

Он снова, как и тогда на улице Петровке, когда она предложила ему поехать к ней домой, как-то уж слишком мягко, растерянно… потерянно усмехнулся… криво, словно у него все внутри тоже болело.

– У нас дело нераскрытое и пять трупов! – Катя поднесла растопыренную ладонь к самому его лицу. – Пять!

Он поймал ее руку и смял, стиснул до боли.

Он никогда раньше не обращался с ней так.

И несмотря на свой гнев и решимость, Катя тут же дала волю слезам. Пусть и притворным… хорошо, когда глаза всегда на мокром месте, как у актрисы погорелого театра…

Она рыдала и всхлипывала. А Гущин моментально ослабил свою хватку, но все равно крепко удерживал ее руку, вел машину, превышая скорость, обгоняя всех, как черт, как дьявол безбашенный на дороге!

– Вот и поговорили. Выяснили, – он отпустил ее наконец.

Она украдкой растирала свою онемевшую кисть – лапы у него, как клещи! Так и въехали в Москву.

Она уповала лишь на то, что затмения не длятся долго.

Глава 25

Сестра Изида

Лед сердечный растаял, гнев утих. Катя ощущала лишь безмерную печаль.

Он и так не в себе. Ходит по краю… А я наехала на него. Хотела уберечь, а вместо этого оскорбила…

Гущин не сказал ей ни слова, когда они приехали в Главк. Поставил машину во внутреннем дворе и сразу же направился к себе в управление розыска. Катя осталась одна. Сказать, что в расстроенных чувствах, – это ничего не сказать. Больше всего на свете ей сейчас самой хотелось забиться в какую-нибудь дыру. И привести мысли в порядок.

Ничего лучше «Кофемании» – кафе напротив Главка, расположенного во флигеле консерватории, не нашлось. Здесь еще не разобрали летнюю веранду, где собирались столичные модники, деляги, обсуждающие сделки, хипстеры – вымирающее московское племя и праздные девицы, глазеющие на памятник Чайковскому за чашкой капучино.

И Катя тоже глазела на памятник Чайковскому, потягивая из высокого бокала кофе-раф с куркумой. Вкуса кофе она не чувствовала. Все было и так слишком горьким. Буквально заставила себя заказать бульон с фрикадельками – надо поесть горячее хоть когда-нибудь, а то загнешься. У бульона – вкус полыни…

Она смяла салфетку. Вспомнила, как он смял ее пальцы в кулаке… Этот жест…

Надо немедленно помириться с ним. Не тешить гордыню, а быть с ним сейчас рядом, потому что момент для него патовый. И если он в горячке что-то предпримет против Эсфири, это будет катастрофа, потому что…

Потому что мы еще лишь в середине пути. Мы знаем так мало. Мы до сих пор не нашли эту чертову сестру Изиду.

Катя встала, оставила деньги на столе официанту и почти бегом ринулась через Большую Никитскую улицу – в Главк.

В приемной Гущина сидел его новый секретарь – молоденький, хрупкий, как тростинка, но с диким апломбом.

– Федора Матвеевича вызвали в министерство, – сообщил он. – Только что уехал на Житную. Там после обеда коллегия назначена.

Катя глянула на часы в приемной. Всего три часа пополудни, а ей показалось, что вечность прошла с тех пор, как там, в прихожей, Светлана Титова сжимала свой поварской жуткий тесак в руках… И как соскользнула черная кисея с мертвого зеркала, открывая вид на те нездешние зазеркальные долины…

– Он запрашивал через вас банк данных на некоего Арнольда, криминального авторитета? – поинтересовалась она у секретаря.

– Да, сразу, как вернулся. Я отправил срочный запрос.

Конечно, это он сразу сделал, потому что сейчас это наша единственная реальная ниточка. Даже в раздрае полном он о насущном не забывает. Это я по кафе, а он…

– Федору Матвеевичу эти данные очень нужны, – Катя старалась говорить проникновенно. – Не могли бы вы сейчас же со мной пойти в отдел обработки данных и узнать, что там по этому авторитету. Пожалуйста.

Секретарь пожал плечами. Он привык видеть Катю вместе с Гущиным и подчинился. Сотрудники, обслуживающие компьютерные базы данных, почти все еще не вернулись с обеда, кроме одного – самого молодого, ровесника секретаря. Тот печатал что-то в своем ноутбуке.

– А, запрос от шефа? Данные есть, вот, – он вывел на большой экран панели монитора справку. – Арнольд… Это Александр Шапиро. Криминальный авторитет, неоднократно судим. Вот список мест, где отбывал наказания, вот список уголовных дел. Здесь литера С. Это значит, выведен из активного оперативного списка фигурантов.

– То есть? – спросила Катя. – Умер, что ли?

– Жив. Но давно уже не у дел. Вот здесь данные – уже восемь лет как в состоянии так называемой «спячки». Никаких активных действий. По состоянию здоровья. Ну и возраст уже – ему восемьдесят один год.

Катя вздохнула. Время и здесь все ставит с ног на голову. И криминальный авторитет, бывший любовник сестры Изиды, – уже древний старик.

– Кличка Арнольд, – читал дальше оперативник. – Точнее, Арнольд-Дачник.

– Дачник?

– Здесь данные – пояснения по кличке. С конца девяностых он владелец дачи знаменитого поэта-песенника, соратника Дунаевского, Громыкина-Краснопятова. Это его и нынешний постоянный адрес. Он там живет на покое.

– Какой адрес? – Катя внезапно почувствовала, как пол уходит у нее из-под ног.

– Внуково, – оперативник вывел адрес на плазменную панель. – Поселок «Московский писатель», домовладение 147.

Она вышла из кабинета, записала адрес в блокнот. Она закрыла глаза. Решала про себя – ждать Гущина, чтобы ехать вместе? Возвращаться снова туда. Опять. И опять. Соседи… Они соседи… Они все оттуда… Из этого места. Внуково. Не только Горгона-покойница с ее бывшей дипдачей поселка Внешторга, но и этот Арнольд-Дачник…

Спустя минуту Катя уже неслась как вихрь по коридору. Она решилась. Коллегия в министерстве – это надолго. И оттуда не сбежишь, как от постылых бумаг, даже если очень захочешь. Ну и пусть он там… Это рутинная привычная атмосфера большого совещания, коллеги, приятели… Пусть он там придет в себя. А с авторитетом – старцем восьмидесятилетним – она и сама встретится! Сейчас же!

Она поймала такси на Никитской и назвала адрес Внуково – «Московский писатель». Водитель сверился с навигатором и выбрал путь по Боровскому шоссе.

Пробки… Надо быть терпеливой…

Пробки… пробки…

Тысячи машин…

Если бы только она могла, она бы выскочила из такси и побежала бы в этот чертов «Московский писатель» пешком – до того ей не терпелось вернуться туда.

Крысиное гнездо… как он назвал это место…

Таксисту потребовалось почти полтора часа, чтобы доехать до КПП «Лукойла». Катя показала удостоверение и спросила – где бывшая дача поэта-песенника Громыкина, которой владеет теперь Александр Шапиро?

Арнольд-Дачник…

Охранник сказал, что прямо, направо, налево, минуя улицы, дачу Орловой, и снова направо, налево, к самому лесу.

Они медленно ехали по «Московскому писателю», и на этот раз Катя зорко всматривалась не только в глухие заборы. Улица Маяковского, улица Лебедева-Кумача… Поворот, поворот… Какие замки, какие особняки, но все пустует. И – железные ворота с ржавой эмблемой «Мосфильма». Эсфирь говорила о них и об этой старой даче, что за забором, символе этих мест. Все, все расточилось в прах… У тех. И у этих новых тоже все между пальцев, как песок…

Веселые ребята…

Красный кумач…

Темный лес, что стеной вокруг…

Избушка – зимовье…

– Вот домовладение сто сорок семь, – таксист указал на глухой аршинный забор.

Катя вышла, расплатилась. Забор был огромен, но его не красили и не подновляли уже много лет. Она нашла ворота и постучала. Глухо. Никто не отвечает. И собаки не лают.

– Ждать вас? – спросил таксист. – Похоже, никого нет дома.

Катя снова громко постучала. Затем отошла, стараясь увидеть, что там, за забором. Сосны, сосны, чаща. И крыша – чудная, словно двугорбый верблюд: одна часть – металлочерепица, а другая – старый шифер. Под старым шифером – потемневший от дождей кирпич. Окно.

В окне второго этажа была настежь распахнута форточка.

– Езжайте. – Катя отпустила таксиста. – У меня здесь дела.

Она снова постучала в ворота. Если форточки в доме открыты, значит, хозяева на месте, не в отъезде. Она представляла себе дом криминального авторитета в стиле «Крестного отца» – гангстеры, охрана, прислуга, приживалы, чуть ли не домовая часовня…

А тут все какое-то заброшенное, неухоженное. И никаких прислужников из урок. Интересно, есть ли семья у этого Арнольда-Дачника?

Никто не открывал ей ворота. И она…

Можно было, конечно, развернуться и уйти, но можно и…

Она медленно побрела по улице вдоль этого высоченного глухого забора до угла. Там дальше был лес. Она сошла с дороги, углубилась в лес, держась у забора. Здесь были участки по гектару и больше, и…

В чаще кустов имелся проход к самому забору. Словно кто-то проложил туда путь сквозь заросли орешника и бузины. Такое глухое укромное место.

Катя оглянулась и нырнула в заросли.

Забор. Краска облупилась. Ржавые гвозди… Дырки в досках…

Дырки?

Она протянула руку, коснулась досок забора и раздвинула их. Они разошлись легко, скрипя, открывая лаз на участок. Конечно, на такие участки лазают… И подростки из окрестных, не столь фешенебельных поселков, и бомжи. Мало ли что охрана в поселке… А тащат с участков все, что плохо лежит, особенно осенью по «черной тропе» – металл, бочки, инвентарь, да и в дома богатые при случае воры тоже забраться сумеют, так что этот путь, кем-то уже проторенный…

Катя продралась сквозь лаз в заборе и очутилась по ту сторону в еще более густых зарослях. На участке в этом углу – чаща. Дальше – лес чуть реже. Вековые сосны. Одна вон упала, и ее никто не пилит на дрова, не убирает с участка.

Она шла этим дачным лесом. Увидела сгнившую беседку для шашлыков со старым мангалом. А потом сам дом. Он появился из-за деревьев. Причудливый дом, такой непохожий на дачу Первомайских. К старой кирпичной даче пятидесятых годов с открытой верандой на втором этаже и мезонином был пристроен еще один дом из кирпича – этакий замок под металлочерепицей с узкими пластиковыми окнами и баней-сауной.

Но в новом строении не жили. Жили по-прежнему в исторической части старой знаменитой дачи. У покосившегося крыльца стояла серебристая иномарка. Шторы в окнах террасы были раздвинуты.

На деревянной скамье за столом, потемневшим от непогоды, спиной к Кате сидел грузный седой старик в болоньевой куртке и ботах. На плечах его, словно пестрый меховой воротник, разлеглась трехцветная кошка.

Она первая услышала шаги Кати.

– Добрый вечер, я из полиции. Вот мое удостоверение. Капитан Петровская.

Старик не отреагировал. Не обернулся. Кошка встала на его плече на лапки, выгнула спину дугой и зашипела на Катю – чего приперлась?

Катя медленно обошла стол и скамейку.

Арнольд-Дачник смотрел мимо нее на сарай пустым бессмысленным взглядом. Его морщинистое лицо было перекошено – след жестокого инсульта. Из левого уголка рта текла слюна. Вся его левая сторона, видно, была до сих пор парализована. Рука висела как плеть.

Кошка прыгнула к нему на колени и снова зашипела на Катю.

Арнольд-Дачник даже не моргнул.

Вот тебе и криминальный авторитет… Крестный папа… Вот тебе и последняя реальная ниточка к событиям двадцатишестилетней давности…

В сарае грохнуло железо, словно из груды инвентаря с силой выдернули что-то, и она, эта груда, обрушилась на бетонный пол. В дверном проеме показалась фигура в красной куртке с низко надвинутым на лицо капюшоном.

Женщина, одетая тоже по-дачному. Тоже в резиновых ботах. И вроде не дряхлая старуха, судя по быстрым судорожным движениям. В ее руках был культиватор с острыми лезвиями. Она выставила его вперед, как копье.

– Вы кто? Как вы сюда попали? Чего надо? Вы ко мне не подходите!

Голос показался Кате до странности знакомым. Сиплый, пропитой…

Она шагнула к незнакомке. Та испуганно попятилась в сарай, сжимая культиватор. Капюшон сполз с ее головы и…

Эти волосы, выкрашенные в нелепый цвет баклажана!

Потрясенная Катя узнала… хостес из бара «Горохов».

– Есть кто здесь в баре из персонала, кто работал…

– Она.

– Повар, что ли, или ваш сомелье?

– Ида.

Ида… Сестра Изида… Ида… Лида… Лида!! Лидия!!

– Вы Лидия Гобзева? – громко спросила Катя. – Я из полиции. Помните нас? В баре?

Ида вздрогнула, потом уронила культиватор. Капюшон совсем сполз на ее плечи, открывая лицо, покрытое искусственным загаром.

– А это вы… а я подумала…

– Вы Лидия Гобзева?

– Я… у меня теперь другая фамилия по первому мужу.

– А Арнольд-Дачник? – Катя кивнула на безучастного парализованного Александра Шапиро. – Он ваш второй муж?

– Второй гражданский.

– Это у него доля в баре «Горохов»?

– Ну да, а что?

– Давно он такой?

– Восемь лет. Инсульты один за одним. Последний его в овощ превратил. И все его бросили – жены, любовницы, содержанки, шлюхи. Одна я за ним теперь ухаживаю, как дура последняя.

– Почему вы не сказали нам, что вы старая подруга Виктории Первомайской?

Лидия Гобзева глянула на Катю.

– Вы о нас с ней меня не спрашивали там. О том, что я ее знаю, я вам сказала.

– Как клиентку бара. Не как старинную подругу. Она поэтому так часто посещала бар «Горохов», потому что вы там работали?

– Она пила везде, где наливали. Но любила приходить ко мне, да. Приятнее ужираться в дыре, где хоть кто-то может помочь, когда до чертей допьешься. Хоть тачку вызовет и домой отправит.

– Значит, вы все это время поддерживали отношения с Викторией? – спросила Катя. – С тех самых пор?

– С каких пор?

– С той ночи двадцать пятого июля, когда вы втроем утопили в Истре детей.

Лидия Гобзева отшатнулась, взгляд ее заметался из стороны в сторону. Потом она овладела собой.

– Да вы что? Я… я никого не убивала!

– Но вы были тогда с ними там, в лесу, на Истре. Давно. Грехи молодости, да? Да, сестра Изида? Так ведь вас тогда называли в Ордене Изумруда и Трех?

– Я… я ни в чем не виновата! Я тогда им всем – следователю, оперу – сказала… поклялась… я ни в чем таком не виновата! Не делала я этого!

– Виктория – сестра Пандора – убита. Ангелина Мокшина – сестра Горгона – тоже убита.

– Ее убили?!

– А вы этого разве не знали?

– Нет!

Катя смотрела в искаженное гримасой испуганное лицо сестры Изиды.

– Неужели не знали?

– Нет! Я не знала, клянусь! Я давно потеряла с ней всякую связь. Еще тогда… Но как же это… И она тоже?! Что же это? Я… я должна вам сейчас кое-что показать… это важно…

Она повернулась и махнула Кате, засеменила прочь из сарая к дому – туда, где стояла серебристая иномарка. Не новая, как отметила Катя, забрызганная грязью.

– Вот, вот, смотрите! – Сестра Изида – Лидия Гобзева тыкала пальцем в левое крыло и дверь со стороны водителя. – Вы только взгляните на это!

Катя подошла и…

Среди потеков грязи на крыле она увидела черную точку. Металл вокруг нее смялся.

– Видите? И там еще одна! – Сестра Изида повернула к ней побледневшее лицо.

И тут лишь Катя осознала, что она видит — след от выстрела, пулевое отверстие. И на двери со стороны водителя почти у самого стекла было еще одно пулевое отверстие!

– В вас стреляли? Когда? – Катя коснулась дырки в металле.

– Не знаю!

– То есть как это не знаю?

– Клянусь – не знаю! Мне на эти штуки на автозаправке мужик указал, что бензин наливает. У него такое лицо было при этом! – Лидия Гобзева прижала руки к впалой груди.

– А вы что, не слышали выстрелов?

– Нет! Я ничего не слышала!

– Почему вы нам и этого не сказали сразу?

– Так я не знала еще. – Лидия Гобзева сморщила лицо в горестной гримасе. – Я машиной в тот вечер не пользовалась. Я когда в баре торчу, не рулю сама. Выпить могу – все такое. Я на машине ездила за два дня до…

– До нашего прихода к вам в бар?

– Нет, – Лидия Гобзева произнесла это шепотом. – За два дня до того, как Вику прикончили.

– Во вторник это было? – уточнила Катя.

– Да, да, во вторник.

– А куда вы ездили? Во сколько?

– Я его возила на массаж, – Лидия кивнула в сторону безучастного Арнольда-Дачника. – Я же его все еще лечу. Мы не здесь были, а у меня дома. Оттуда поехали в больницу. Потом я его привезла – это уже после обеда, уложила спать. А сама поехала на Даниловский рынок, а потом на базу в Мневники – мы там для бара закупаемся. У нас поставки, ритейл. Я там пробыла до девяти, потом ехала по пробкам. Дома очутилась где-то около одиннадцати. Поставила машину во дворе на стоянку и пошла домой.

– Какой адрес?

– Проспект Мира. Там ничего не было – там соседи с собаками гуляли. Никаких выстрелов. Я ничего не слышала! Это было где-то еще. Но я не знаю! Я вообще ничего не слышала, понимаете? И машину я со стоянки не брала несколько дней. А потом просто села – я внимания не обратила, она же грязная вся. А на заправке мужик-работяга мне в стекло вдруг стучит – эй, а ты знаешь, что у тебя на двери?

– Истринское дело всплыло вновь через двадцать шесть лет, – сказала Катя. – Обе ваши подруги мертвы. Убиты. И вас тоже хотели убить. Так что не молчите, сестра Изида. Вы должны мне все рассказать. Всю правду. Сейчас же. Здесь. Что случилось той ночью двадцать пятого июля? Как погибли дети?

– Я… я клянусь вам… я…

Лобовое стекло иномарки в этот миг внезапно взорвалось сотней осколков!

Катя не услышала ничего.

Ни звука выстрела.

Ни хлопка!

Лобовое стекло лопнуло, взметнув в небо дождь из острого стекла…

А в следующую секунду словно невидимая сила ударила сестру Изиду в грудь, и она, пронзительно вскрикнув, отлетела к капоту. Брызги крови! Они окропили Катю с ног до головы.

А потом подобно лобовому стеклу взорвалось боковое зеркало, в которое тоже попала пуля.

– На землю! Ложись! – крикнула Катя, сама при этом оставаясь на ногах, потому что… потому что от неожиданности и ужаса она…

Сестра Изида как-то нелепо взмахнула руками, ее голова дернулась назад, и она со всего размаха рухнула спиной под задние колеса машины. По тому, как она упала, потрясенная Катя поняла – сестра Изида мертва. Пуля попала ей в голову!

Катя медленно оглянулась, каждое мгновение ожидая, что следующая пуля сразит и ее.

Скамейка, на ней безумный Арнольд-Дачник, смотрит в пустоту, открыв рот, из которого течет слюна.

Дальше – сгнившая беседка, мангал.

Дальше – вытоптанная лужайка.

Еще дальше – лес, которым она шла…

Сумерки вечерние клубятся там… и стена леса безмолвная и темная.

Катя шагнула вперед.

– Ну, давай! – заорала она, сжимая кулаки. – Ну, где же ты? Покажись! Ну, давай, чего ждешь? Вот я! Стреляй!!

Тихо… как тихо на больших дачах…

Катя лихорадочно осматривала стену леса. Здесь на участке ворота закрыты. Тот, кто стрелял, попал на участок не через них. Там лаз в заборе…

Она сорвалась с места и ринулась туда, в лес, в самую чащу, где была та дыра, доски, что так легко раздвигались.

Наверное, это был самый абсурдный и глупый поступок в ее жизни, но…

Добежав до поваленного дерева, она остановилась, задыхаясь. Лес, чаща обступали ее со всех сторон. И вдруг в тишине хрустнула сломанная ветка. Катя обернулась на звук – он шел не со стороны лаза в заборе, он раздался гораздо ближе к дому, к месту, где она оставила Лидию Гобзеву!

Тогда она помчалась обратно. Сердце переполнял страх. Но она пересиливала себя. Ей хотелось кричать, звать на помощь. Но кто откликнется, кто придет на помощь в «Московском писателе»?

Не помня себя, выскочила на лужайку. Та же, прежняя картина в сгущающихся сумерках: гнилая беседка, стол, скамейка, на ней осовелый Арнольд-Дачник. Кошки на его коленях давно нет, она удрала с перепугу.

Но и никого нет больше.

Убийца не вышел на открытое место. Не явил себя им.

Катя бросилась к Лидии Гобзевой. Та лежала у задних колес, раскинув руки. Катя была готова к самому страшному, к тому, что пуля, выпущенная столь бесшумно, снесла ей половину черепа. На лице Гобзевой была кровь, однако пулевого отверстия Катя не увидела. Наклонилась к ней, зовя по имени, расстегивая куртку, пытаясь найти первую рану, схватила за руку, щупая пульс, и…

Слабый пуль бился!

Тогда Катя рванула дверь изрешеченной выстрелами машины, подхватила Лидию Гобзеву под мышки и начала осторожно поднимать ее. Она была тяжелой как камень, но Катя тянула ее из последних сил, взгромоздила на сиденье.

Сама села за руль.

К счастью, ключи торчали в замке зажигания. Вместо лобового стекла щерились осколки. Катя завела мотор, развернулась, отъехала назад и с силой разогналась, направляя машину прямо в запертые деревянные ворота – не было времени их открывать, искать, как там отпирается этот чертов замок.

Машина вышибла ворота исторической дачи Громыкина-Краснопятова с треском!

Осколки лобового стекла осыпались, Катя зажмурилась на миг, боясь, что стекло поранит глаза.

Лидия Гобзева рядом с ней глухо застонала.

Глава 26

Гильзы и пули

Больничный коридор, обшитый белыми пластиковыми панелями. Яркий свет, слепящий глаза.

– Ну вот что мне с тобой делать?

Катя сидела на больничной банкетке, бессильно привалившись к стене. Гущин расположился рядом.

На пробитой пулями машине она добралась лишь до КПП «Лукойла». Охранники высыпали к ней на улицу и сразу же вызвали «Скорую» и полицию. Полиция примчалась столичная, ведь поселок «Московский писатель» входил в их юрисдикцию. А Катя на «Скорой» повезла Лидию Гобзеву в больницу, каждую секунду страшась, что та умрет у нее на руках.

Но сестра Изида дожила до реанимации. Ее сразу же на каталке повезли на операцию. Кате сначала врачи даже и насчет ран ничего не сказали, такая была там запарка, горячка.

Гущин приехал в больницу следом. Он уже все знал – дежурный Главка был в курсе происшествий на территории Москвы и немедленно связался с ним, как только прочел на ленте-сводке новость о «стрельбе в «Московском писателе» на бывшей даче Громыкина-Краснопятова.

– Что мне с тобой делать? – повторил Гущин. – Такие номера откалываешь, такие сюрпризы.

Катя думала в этот момент – в общем-то трагический, судьбоносный – о пустяках. Удастся ли в химчистке удалить кровавые пятна с тренча из модного бутика, который она так любила надевать по осени. Он ведь весь заляпан кровью сестры Изиды. И еще Катя думала о том, какая она, наверное, сейчас страшная без косметики – в больничном туалете возле реанимации она смыла с себя и кровь, и весь марафет. И не было сил достать пудреницу и зеркальце, чтобы глянуть, как там и что в натурале.

Такие женские житейские мыслишки…

Но это и спасает в аду…

– Я просто хотела узнать у Александра Шапиро про Лидию Гобзеву. Кто мог предположить, что она и есть наша хостес – сливной бачок?

– Ты ее спасла, Катя.

– Я так испугалась, Федор Матвеевич. Я даже не пыталась убийцу задержать.

Гущин хмыкнул. Уж такие из вас «задержатели».

– Ты ее спасла, а сама жизнью рискнула.

– Убийца, кем бы он ни был, в меня не стрелял. Я там орала, как в фильмах: «Давай, выходи, вот она я!» Он не повелся на мою истерику.

– Он или она.

Катя глянула на Гущина. О чем ты думаешь сейчас, светлая твоя голова? Опять о ней? Той, кто разбирает литературный архив своей хозяйки всего в трех улицах от дачи Арнольда-Дачника, про которого сама же нам и рассказала?

– Ты мне сразу должна была сообщить, – твердо объявил Гущин.

– Ну, ругайте меня, увольте. Убейте.

Он крепко обнял ее за плечи. И притянул к себе. Катя так устала, так измоталась, что… хотелось положить голову на его могучее плечо, и пусть все к черту… к черту…

Но тут в коридор вышли врачи, и Гущин сразу поднялся.

Они совещались негромко.

Катя напрягла слух.

– …Никаких гарантий пока… состояние тяжелое. Да, операция прошла, пулю достали. У нее ранение левого легкого. К счастью, вторая рана – это ссадина, пуля прошла по черепу по касательной… Но в результате сильная контузия… Нет, пока динамика нехорошая… Она без сознания… И что будет дальше, неизвестно. Мы и так делаем все возможное.

– Целились Гобзевой в сердце и в голову. Четыре выстрела было, да? Два мимо, и в результате – ранение легкого и касательное ранение головы. Не профессионал наш стрелок, – констатировал Гущин, когда они с Катей остались в коридоре одни. – Не профи-киллер. Сделал много выстрелов и не сумел убить. В доме Первомайских стрелял почти в упор, но тоже сделал много выстрелов. Однако знает, что такое глушитель. И как его использовать.

– Мы с Гобзевой не слышали выстрелов. И она не слышала, когда в нее стреляли, а попали в машину.

– В первый раз не сумел убить, во второй тоже, хотя… пока неизвестно. А вдруг она умрет? Ранение легкого – это дрянь дело.

Катя вспоминала «Скорую», как сидела там, возле нее – сестры Изиды. Как кровь пузырилась у той на губах, как она кашляла…

Убийцы детей получают свое наказание…

Все…

И при этом страдают и те, кто… однако…

– Убийца, кем бы он ни был, в меня не стрелял, – повторила Катя уже в машине. – А мог легко. И в Арнольда-Дачника тоже не стрелял. Лишь в Гобзеву. А у Первомайских в доме убили всех. Почему?

– Мог слышать ваш разговор с Гобзевой. Она же тебе ничего сказать не успела. А Арнольда-Дачника убивать незачем. Если он что-то и знает, он уже никому ничего не расскажет. Никакой угрозы от него.

Три часа ночи…

Где можно найти крепкий кофе в такой час?

Гущин где-то нашел. Протянул ей большой картонный стакан кофе. Черный деготь… двойной эспрессо…

А как только рассвело, они снова вернулись в «Московский писатель». На даче Арнольда-Дачника хозяйничала Петровка, московские опера. Полковник Гущин имел долгую приватную беседу с московским начальством. И после этого на дачу прибыли эксперты-криминалисты и оперативники областного Главка. Кате было дико видеть это ведомственное «размежевание», а что сделаешь, если одна часть дач в юрисдикции Москвы, а другая – через «канаву» – в юрисдикции области?

Судьбу Арнольда-Дачника, к счастью, решали московские полицейские – обрывали телефоны больниц, куда можно на время пристроить безумного старика-инсультника, пока не найдутся хоть какие-то родственники или знакомые, готовые за ним ухаживать. Вот тебе и криминальный авторитет, барыга, богач, владелец исторической дачи в фешенебельном поселке и бара на Петровке… Все как пыль, как песок между пальцев…

Катю на участке интересовала лишь кошка. Та, трехцветная… Она бродила по участку, зовя ее – кис-кис… Эксперты-криминалисты и опера глядели на нее как на ненормальную. Юродивую. Не тронулась ли умом коллега со страха? Но Кате было плевать. Она собиралась забрать кошку себе, если только найдет ее.

Но кошка так и не нашлась.

Канула в Лету…

А вот пули и гильзы отыскались весьма быстро.

Полковник Гущин вместе с экспертами – своими и московскими – осмотрел машину Гобзевой. Две пули застряли в обшивке двери и крыла – это с первого покушения. Еще одна пуля застряла в металлическом корпусе бокового разбитого зеркала. Это уже попытка номер два.

– Криминалист сказал, что первая попытка убийства Гобзевой могла произойти прямо на дороге, – сообщил Гущин Кате. – Судя по пулевым отверстиям. Она ехала, и ее мог кто-то обогнать на машине на темном шоссе – она не обратила внимания и выстрелов не слышала, раз глушитель использовался. А стрелок тогда на ходу промазал – один след выстрела очень близко к стеклу со стороны водителя. Чуть-чуть ему не хватило достать Гобзеву. Была бы крупная авария даже в случае ее ранения. А исход аварии – кто предскажет.

– Эсфирь – старуха и не умеет водить машину, Федор Матвеевич.

– Откуда ты знаешь? У них всю жизнь машины, у Первомайских. Когда Эсфирь была молодой, у Клавдии имелась собственная «Волга» – помнишь, что дед нам сказал? Разве она не могла выучиться водить? И сейчас у них в гараже «Шевроле». К ним в «Светлый путь» на автобусе не очень-то доедешь.

– Гонки на дороге со стрельбой в восемьдесят лет. Цирк.

– Если водишь машину смолоду – отрепетированный цирковой аттракцион.

Катя закрыла уши руками.

– Ладно, а то опять поругаемся. – Гущин тяжко вздохнул. – Знаешь, где гильзы нашли?

– Там? – Катя махнула рукой в сторону леса за гнилой беседкой.

– Нет.

Он повел ее мимо стола, скамейки, мимо места, где траву усыпало стеклами от расстрелянной машины, – за дом.

– Здесь.

Катя огляделась. Значит, отсюда стреляли. Из-за угла… Она смерила глазами расстояние.

– Не больше двенадцати метров, – прикинул Гущин. – От того места, где вы были с сестрой Изидой. Четыре выстрела – и два мимо. Точно не профи. Не стрелок. И отсюда все было слышно, весь ваш разговор.

Катя ощутила снова волну холода. Пока она расспрашивала сестру Изиду, кто-то уже был здесь, совсем рядом. Стоял у этой старой кирпичной стены. Ждал момента. Как попал на участок, за закрытые на замок ворота? Возможно, Лидия Гобзева что-то услышала, что-то ее насторожило, испугало еще до появления Кати. Она же пошла в сарай и схватила там культиватор!

– Там, в лесу, лаз в заборе. Гвоздей нет в досках, Федор Матвеевич.

– Не один лаз, мы три лаза обнаружили в заборе, – к ним подошел эксперт с металлоискателем. – Там, там и там, – он показывал в разные концы участка. – Везде вытащены гвозди. Кто-то хорошо подготовился к нападению, с умом. Предусмотрел несколько путей отхода. Как из лисьей норы, где всегда много выходов.

– Что с гильзами? – спросил Гущин.

– Те же самые, калибра 9,7.

– Все та же наша старинная «беретта»?

– На гильзах отметины, как и на тех, что мы изъяли в доме Первомайских. Я вам говорил, это бывает со старым оружием, однако это случается и когда травматику переделывают под какой-то определенный калибр.

Гущин слушал хмуро, а затем собрал своих сотрудников.

Следующие два часа с металлоискателями обследовали не только участок Арнольда-Дачника, но и прилегающую территорию. А потом явились и на участок Первомайских. Металлоискатели то и дело пищали, из земли, с лужайки, из заросших клумб полицейские лопатами выкапывали ржавые гвозди, консервные банки, какой-то старый металлолом.

Эсфирь Кленова и Светлана Титова безмолвно взирали на все это новое разорение из окна.

Катя думала, что все это ни к чему.

Это лишь демонстрация намерений со стороны Гущина.

Ее радовало лишь одно – в ходе нового обыска полицейские изымут с кухни тот чертов поварской тесак и все прочие кухонные ножи. Не конфискуют лишь столовые, десертные.

Но она бы и их в этом доме не оставляла.

И вилки тоже.

Глава 27

Бред

Старую «беретту» – подарок Энвера Ходжи – ни на участке Первомайских, ни на прилегающей территории полицейские во время обыска не нашли, хотя перекопали, как кроты, с металлоискателем почти гектар леса.

Маленький мальчик пошел в огород, грядки копал он лопатой, как крот…

Сказочница-пропагандистка Клавдия Первомайская как в воду глядела, сочиняя свою «нетленку».

Катя в тщете поисков даже не сомневалась, но Гущину свои соображения не высказывала. Они оба напряженно ждали известий из больницы. Полковник Гущин договорился с центральным госпиталем МВД – он планировал забрать туда Лидию Гобзеву, подключив программу защиты свидетеля, как только раненую возможно станет перевезти. Хотя в больнице у реанимации круглосуточно находилась охрана из областных полицейских, Гущин хотел подстраховаться на все сто. Убийца дважды покушался на жизнь Гобзевой. И мог предпринять и третью попытку. А сделать это в госпитале МВД ему было бы очень трудно.

Новости из больницы поступили лишь на вторые сутки к вечеру – Лидия Гобзева пришла в себя. И они помчали туда, умоляя врача дать им хотя бы десять минут на разговор с раненой.

– Семь, – ответил врач. – Она до сих пор в тяжелом состоянии. И неадекватная. Такое ранение и сильная контузия – что вы хотите. Ее счастье, что ваша сотрудница так быстро ее привезла к нам. А то бы… Семь минут вам на общение с ней. И предупреждаю – она неадекватная, у нее спонтанный бред.

Гобзева лежала на кровати, накрытая до груди простыней, с подключенными проводами, вокруг мониторы. Все пищало, мигало, пикало. На полковника Гущина вся эта больничная обстановка действовала угнетающе. А Катя сразу подвинула стул к кровати Гобзевой и взяла ее за руку.

– А, это ты, – сестра Изида ее узнала.

– Я. Вы живы, Лидия. Все хорошо.

– Ты меня в больницу везла. Спасибо. И ты здесь, мент, – она перевела взгляд на массивного Гущина. – Опять.

– Расскажите нам, что произошло 25 июля на Истре, – Гущин наклонился к ней. – Вас уничтожают из-за этого преступления. Ваши подруги мертвы. В ваших интересах рассказать нам всю правду.

– Вы в полной безопасности, – прервала его Катя. – Вы мне сказали, что не вы утопили детей.

– Нет! Я их не убивала!

– А кто? Кто из ваших подруг? Горгона? Виктория Первомайская? – спросил Гущин.

– Я не знаю. Я не видела.

– А что вы видели?

– Качели, – глаза Лидии Гобзевой затуманились. – Над водой… тьма…

– Качели на огромном дереве над рекой? – Катя тоже наклонилась к ней, стремясь уловить ее шепот.

Луна… луна высоко в небе…

Костер горит на поляне, они разожгли его сразу. Откупорили бутылку джина, выпили. Приняли наркотики. Сначала немного. Потом еще. А потом сестра Горгона пустила круговую чашу. И они пили из нее – она намешала туда много всего. Она была великая мастерица понтов…

– Мы посвящали Вику, – шептала Лидия Гобзева. – Горгона приняла ее в Орден. Я-то всю подноготную знала, всю фальшь, а Вика… она… она жаждала чудес, пусть и страшных… в пику матери. Она верила, что Горгона визионерка… что может что-то открыть, научить… Поэтому Горгона и старалась перед ней вовсю там, на реке…

Они сбросили одежду. Горгона надела ритуальную маску из выдолбленной свиной головы и ударила в барабан. Сестра Изида – Лидия Гобзева первая ощутила действие наркотика и одурманивающего коктейля подруги. Она захохотала и ухватила первого кролика из проволочной сетки, выволокла его за уши. Кролик дрожал…

Кровь на поваленном дереве, кровь на чурбаке. Тельце кролика бьется в агонии, рассеченное надвое.

Горгона зачерпывает кровь ладонями и поливает ею Викторию – новоявленную сестру Пандору Ордена Изумруда и Трех.

И вот уже новый кролик пищит и бьется, когда его рвут на части…

– Качели, – снова прошептала Лидия Гобзева Кате. – Я еле дошла туда до берега. Она качалась на качелях… читала мантру…

– Кто? Горгона?

– Да.

– А кто фотографировал ее на качелях?

– Вика. Она хотела снимки со своего посвящения…

– А дети? Малыши? Мальчик и девочка? Они уже были на тот момент с вами у реки? Вы их забрали из Затона?

– Нет. Не было детей. Никаких детей еще не было. Не знаю… Там – нет. Точно. Я видела качели. Дерево наше… Горгона говорила, что в нем сила… Она дала Вике нож и научила знаку… как резать по живому…

– По стволу дерева? Это Виктория вырезала на коре тот знак?

– Знак Ордена. И луна зашла, стало темно…

Катя напряженно слушала ее горячечный шепот.

– Но это не помеха… у нее, у Горгоны, был дар, она видела все, даже когда не было луны, а при луне – как мы в ясный полдень… Обычные люди так не могут, а она могла. Видела. Говорила – это дар духов. Третий глаз. Вещее зрение. Она начала откалывать этот свой фокус перед Викой, а та перепугалась. Она поцеловала ее.

– Кто?

– Вика… Горгону… Ангелину… в губы… это такой ритуал… Она признала ее власть над собой. А потом они обе пошли в воду…

– Купаться?

– Вода очищает, придает силы. Она так говорила. Учила нас… Обряд очищения, перерождение. Новый путь… Они поплыли на другой берег. Я не могла с ними плыть. Я ослабела… наркота… я тогда крепко сидела на коксе и на всем, что могла достать… и того, что она дала мне в чашке, было слишком много… Я лежала в траве никакая… ни рукой, ни ногой, как ком ваты… Я их видела – они переплыли речку и вышли на тот берег.

В свете показавшейся из-за туч луны – две смутные фигуры на фоне леса… Голые… с распущенными волосами… кривляющиеся в диком ритуальном наркотическом танце…

Луна скрылась за тучей.

Тьма…

– Я не пошла с ними, – повторила Лидия Гобзева настойчиво, цепляясь за Катю рукой. – Если и было что с теми детьми, если это они… то только тогда… без меня. Верьте мне!

– Я верю, – Катя старалась не упустить ни слова. – А что было потом?

Холодно… роса на траве… Чьи-то руки подхватили сестру Изиду под мышки и поволокли. Тепло затухающего костра. В него подбросили поленья… Тепло… жар…

– Я очнулась уже у костра. Не знаю, сколько времени прошло, что они делали, пока я отключилась, – шептала Гобзева. – Потом они вернулись – все мокрые, словно опять из воды… Там, у костра… они притащили меня туда обратно… Я видела топор… Горгона взяла в руку топор… они что-то говорили про топор…

Женщина на фоне костра – с распущенными волосами, голая, хищная. Босой ногой наступила на мертвую голову свиньи… В руках у нее топор…

Сестра Изида ткнулась головой в траву. Ее начало сильно тошнить.

– Меня вывернуло там… это все кокс… но детей я и тогда не видела… их же расчленили, да?

Катя молчала. Что это? Бред?

– Я не видела ничего… только кроликов… как она их… Я больше ничего не знаю, клянусь вам! Я тогда и следователю так сказала, и тому менту…

– Начальнику истринского розыска Шерстобитову?

– Я не помню… наверное, так его звали… Я потом впала в забытье, уснула. А потом, утром, нас задержали там, у костра.

К ним подошел врач.

– Пора, она обессилела.

– Еще две минуты, – попросил полковник Гущин.

Еще ниже наклонился к Гобзевой, спросил тихо:

– Вы не все нам сказали. Вас ведь не трое было там. А четверо.

– Нет, только мы… Я, Вика и она… Как ее убили?

– Жестоко. А перед смертью пытали.

– Пытали?

– Да. Поэтому скажите нам всю правду. Не лгите. Не скрывайте ничего. С вами там на Истре был кто-то еще. Четвертый.

– Нет! Да нет же!

– На вас дали показания. Кто-то говорил. Кто-то что-то видел. Кто это был, Лидия?

– Говорил? О нас?

– Да. Может, это был какой-то ваш ухажер? Или член Ордена? Может, там с вами был этот ваш любовник Арнольд-Дачник? Не выгораживайте никого. Речь о вашей жизни идет. Кто-то убивает вас всех. Заметает следы или же…

– Нет, Сашка… то есть Арнольд… нет! Не был он с нами. Он был такой крутой тогда, важный. Он следил, чтобы на нас никто не наезжал… на Орден…

– Литсекретарь матери Виктории Эсфирь Кленова – она общалась с вами, когда шло следствие по делу?

– Нет. Я… я ее видела несколько раз, но это было еще зимой…

– Тогда кто с вами был там, на Истре? Кто был четвертым?

– Не было никакого четвертого! Мы были втроем!

– Но на вас давали показания тогда. И поэтому забрали, арестовали Горгону-Мокшину. Посадили, хоть и ненадолго.

– Так это из-за парня…

– Какого парня? – спросила Катя.

– Парень… мальчишка…

– Мальчишка?! – полковник Гущин снова охрип. – Что за парень?

– Сосед… или их родственник… я не знаю… Горгона говорила Вике…

– Вы его видели? Как его имя?

– Не знаю, ничего больше не знаю… Да это и не важно… Нас отпустили, и больше никаких допросов.

– Это ваш любовник Арнольд помог прекратить дело? Он кому-то заплатил?

– Нет, – Лидия Гобзева шептала уже из последних сил. – Он бы всю жизнь потом мне этим хвалился… Нет… Это она сделала… вытащила нас.

– Кто?

– Викина мать… Клавдия Кузьминична…

Они оставили ее. Прекратили расспрашивать.

Она лежала на больничной кровати. Она вновь вернулась в полузабытье. И там, на грани яви и сна, боли и тьмы, смерти и чего-то другого, чему она в горячечном бреду так и не смогла подобрать имя, скрипел сук старого могучего дерева, на котором раскачивались качели. И луна то выглядывала из-за туч, то пряталась вновь, вода плескала, когда ее рассекали руки пловцов, и тлел, тлел костер в лесу. Багровые угли… жертвенный трепещущий кролик… теплая соленая кровь на губах… и что-то еще во тьме, чего она так боялась всю жизнь, не признаваясь в этом самой себе.

Мертвые дети.

Призраки с горящими глазами.

Они тоже видели в темноте как днем.

И она всегда знала это.

Они следили за ней.

Даже сейчас…


– Надо просмотреть дело, – сказал Гущин Кате уже на пути в Главк. – Не ОРД на этот раз. А то, уголовное, которое мы посчитали малополезным. Прямо сейчас, не откладывая.

– В ее словах много противоречий, Федор Матвеевич. В какие-то моменты – просто бред. Например, что она там говорит о расчленении? На телах детей не было никаких ран, мы же сами об этом читали. Ни ран, ни повреждений. Причина смерти – утопление. Вода в легких. Расчленены были кролики. Она, Лидия, путает жертвенных животных этой дикой оргии и детей. Она и еще что-то могла перепутать в бреду.

В кабинете Гущина они начали лихорадочно листать уголовное дело.

– Парень… парень… значит, там был еще парень… мальчишка… сосед или родственник, – Гущин листал протоколы допросов.

– Помните, когда мы приехали в эту деревню Затон, там все окрестные дома были заколочены, заброшены. И только у дороги… помните соседей? – спросила Катя. – Женщина с яблоками. Она знала Сониных. Якобы училась вместе с матерью детей. И там был ее муж. Он в разговоре не участвовал. Возился с машиной. Но я помню его лицо. Он нас очень внимательно слушал.

– Он ровесник матери детей Галины Сониной. Ему было в то время за двадцать. А у нас мальчишка… И это, Катя, не соседское дело. Если что, то…

– Что? – Катя смотрела на Гущина.

– Это дело родственное. Это… вот… вот этот протокол допроса.

Катя сначала увидела справку о смерти бабушки детей, скончавшейся через два дня после их гибели, не пережившей шока и горя. Но в деле был подшит ее первичный допрос. Катя скользила взглядом по строчкам, написанным шариковой ручкой. «На берегу обнаружила бидон, в котором ягоды черники»… Нет, раньше – «Она вернулась домой из Конаково утром и обнаружила…»

– Нет, не здесь, да где же это? Я же видел, читал, – Гущин переворачивал страницу за страницей.

– Тогда в доме вместе с матерью детей Галиной Сониной был ее бойфренд! – воскликнула Катя. – Как же мы о нем забыли? Это он и есть тот четвертый. Молодой парень.

– Он тоже ровесник Галины Сониной, он был студентом на тот момент, я это помню из протокола. Студент, не мальчишка… Однако… вот протокол его допроса… Олег Жданов. Смотри, что здесь он говорит: «Приехал к своей знакомой Галине Сониной в деревню Затон на Истре… Она жила вместе со своими детьми и матерью, которой в тот вечер дома не было – она уехала в Конаково на первую годовщину со дня смерти своей старшей дочери и ее мужа, погибших в автокатастрофе».

Катя тоже прочла этот абзац в показаниях. Родственники… значит, они все же имелись у Сониных…

– Старшая сестра, погибшая в автокатастрофе, и ее муж. Они жили в Конаково. Там и дети могли быть, Федор Матвеевич. Сын. Но это же Конаково – далеко от Истры. Как этот парень мог там оказаться? Бабушку приехал навестить и тетку? Они, конечно, могли его забрать к себе жить после гибели родителей, но никаких свидетельств об этом в уголовном деле нет.

– Завтра отправимся в Конаково, – объявил Гущин.

– И как мы будем их искать через двадцать шесть лет? Умерших?

– Прочти еще раз показания бойфренда – мать Галины уехала в Конаково на первую годовщину со дня смерти дочери и зятя.

– Но мы не знаем ни имени ее старшей дочери, ни фамилии – она могла себе и девичью оставить, но могла взять фамилию мужа. И это скорее всего.

– Начнем поиски с конаковских кладбищ. – Гущин захлопнул дело. – Годовщина смерти пришлась на двадцать пятое июля – в этот день погибли супруги. И мы знаем не только дату их смерти, но и год – за год до событий в Истре. Значит, похороны могли произойти на одном из конаковских кладбищ через три-пять дней, ну, может, неделю, если судмедэкспертиза назначалась по ДТП. Будем искать по записям в регистрационных книгах кладбищ, по датам конца июля того года. Похороны супружеской пары. Это одно захоронение. Даже если у них разные фамилии были. Но есть шанс найти.

Катя смотрела на полковника Гущина.

Правду сказал его приятель-адвокат. Он совершает поступки… И знает, как сделать невозможное возможным.

А потом ей в голову пришла еще одна мысль.

– Федор Матвеевич, я сейчас прикинула весь круг фигурантов, с которыми мы сталкивались в этом деле. Так вот, если выбирать навскидку… Герман Лебедев.

Гущин взглянул на нее.

– Ему года сорок два примерно, – Катя подбирала слова осторожно. – Значит, тогда, в год событий на Истре, ему было лет шестнадцать. Мы вообще-то мало что о нем знаем, кроме того, что он классный фехтовальщик и покорил сердце толстушки Анаис…

Полковник Гущин вернул уголовное дело в сейф.

– Завтра в восемь, Катя, я за тобой заеду. В Конаково доберемся часа через два с половиной. Как раз к открытию всех контор.

Глава 28

Сабля

В клуб «Аркадия» вечером приехали тузы. Большие государственные люди на очень дорогих машинах. Синие деловые костюмы, холеные лица, надменность во взгляде. Перед тузами пасовали даже мажоры и золотая поросль из олигархических семейств – обычно отходили в сторону, предпочитая не связываться с этими новыми хозяевами жизни.

Но на этот раз клуб, уже и так взбудораженный событиями, происшедшими накануне и раньше, походил на разворошенный муравейник. Гостей и клиентов понаехало столько, что это напомнило прежние благословенные гламурные времена. Только вот время гламура давно закончилось, уступив место другим, гораздо более драматичным и опасным зрелищам.

Косоглазая Нелли – та самая любительница чужих секретов, о которой Катя в хаосе последних дней позабыла, не торопилась в этот вечер на автобус до Москвы, хотя ее рабочая смена в зале занятий йогой давно закончилась. Нет, вместе со всеми – с гостями и персоналом – она влилась в толпу любопытных, наводнившую зал исторического фехтования, где готовилось нечто особенное. Как и все в «Аркадии», Нелли была в курсе самых последних новостей. А они заключались в том, что хозяйка клуба Алла Ксаветис неожиданно вернулась с Кипра. Прилетела накануне вечером и сразу из аэропорта приехала в «Аркадию». Герман Лебедев тоже приехал. Все последние дни он работал в своей нотариальной фирме с партнерами и клуб не посещал. Но вдруг объявился.

Аркадские сплетники затаили дыхание, наблюдая, как хозяйка шествует в его офис. Они закрылись там, и беседа длилась очень долго. А потом вся «Аркадия» глазела, как они вместе покинули офис-бунгало и по темной освещенной аллее парка направились к бунгало для VIP-гостей. Шестидесятилетняя Алла Ксаветис в черном парике и аляпистом модном пальто от «Дольче Габбана» выглядела взволнованной и счастливой. Она тесно прижималась к Герману Лебедеву, то и дело касаясь его рукой, на которой сверкали крупные бриллианты.

Аркадские сплетники тут же возвестили мир между хозяйкой и ее красавцем-юристом. И не ошиблись. Ксаветис и Герман Лебедев провели в бунгало для «випов» всю ночь. Дежурная горничная и коридорный, круглосуточно обслуживающие номера, не в силах сдержать любопытство, нет-нет и прикладывали ухо к двери и потом бурно делились услышанным – якобы «старуха Ксаветис стонала, как девственница в первую брачную ночь». А потом сама осыпала ветреного любовника поцелуями с ног до головы, шепча что-то о волшебном акте любви и «твердой палке, по которой она так скучала на Кипре». Бунгало пара не покидала до самого полудня.

А после Герман Лебедев не уехал в Москву в офис юридической фирмы, остался в «Аркадии» – сидел в кабинете, разбирал документы. Потом пошел в зал исторического фехтования, где его, как своего гуру, уже ждали аркадские любители острого клинка.

Косоглазая Нелли в промежутках между занятиями йогой заглядывала в зал. Герман – Черный Лебедь провел обычное занятие по теории поединков. Его слушатели сидели на матах, внимая каждому его слову. Затем – тренировка. Неуклюжие клиенты отрабатывали боевые стойки для фехтования на саблях, с них даже на этом этапе сходило семь потов, и они утирали красные разгоряченные лица.

А потом начался спарринг.

В этот день Герман Лебедев провел четыре боя. И если три первых были забавой с новичками, то четвертый длился долго и был тяжелым, потому что в спарринге участвовал любимый партнер Германа – тренер ассоциации исторических европейских боевых искусств HEМA, а в реальной жизни – французский дипломат.

И тут внезапно нагрянули эти тузы в синих дорогих деловых костюмах и привезли с собой своего бойца. Такое порой бывало в «Аркадии» и раньше. Устраивались показательные поединки. Собственно, первоклассные фехтовальщики – это же большая редкость, поэтому, когда они сходятся лицом к лицу, это становится чем-то вроде спорта и гладиаторского боя в одном флаконе.

Герман Лебедев отдыхал после четвертого спарринга. Пил минералку из бутылки. Тузы совещались с администрацией клуба. Топ-менеджер и тренер тихо о чем-то просили Лебедева. Нелли видела, что он кивнул. Он был спокоен, собран и старался восстановить дыхание после тяжелых занятий. Когда менеджер и тренер, окрыленные его согласием, отправились к «той стороне» озвучивать условия поединка, Нелли решилась и подошла к Черному Лебедю.

– Они хотят, чтобы вы дрались? – спросила она.

Он глянул на нее. Запрокинул бутылку с минералкой, допивая последний глоток.

– Откажитесь, – Нелли не знала, почему она это сказала, ей вдруг стало тревожно. – Вы устали. Вы весь вечер в зале фехтовали. Вы один, а этих четверо. А теперь пятый явился.

– Нелли, это что-то новое. Вы беспокоитесь обо мне? – Черный Лебедь усмехнулся.

Нелли почувствовала, что она краснеет. Она вспомнила Анаис. Та тоже перед ним вся полыхала, как мак…

– Откажитесь, Герман. Эти заразы, что явились… у них ни чести, ни совести. Они же знают, что вы после спарринга такого долгого. Это нечестно.

– Честно, нечестно – какая разница, Нелли.

Герман Лебедев встал и начал переодеваться. Он снял свою взмокшую от пота экипировку и достал другую. Надел более легкие кроссовки для фехтования, черные специальные брюки, наколенники, закрывающие и голени. Все его футболки – рашгарды промокли от пота, поэтому он надел защитный нагрудник для горла и шеи прямо на голое тело. А потом вытащил из сумки-чехла для экипировки белую куртку-колет. Ту самую, которую пропорол ножом ревнивец Ваня Титов.

Нелли смотрела, как он застегивает косую застежку колета. Слева зиял след от ножа, и края куртки с ватно-силиконовой подстежкой – защитой от ударов были бурыми. Его кровь…

Это в память о ней он так…

Это ради нее он…

Нелли опять не знала, почему подумала об этом. Она знала одно – это правда.

Герман Лебедев надел черные силиконовые налокотники, защищающие и предплечье, затем застегнул низко на бедрах пояс, состоящий из крупных металлических колец с большой металлической пряжкой. Короткая белая куртка-колет не защищает пах. В общем-то, это эффектная красивая вещь из экипировки без уродливого выступа-щитка внизу. Поэтому при серьезном спарринге профи надевают такие вот «рыцарские пояса». Металлическая пряжка имела форму черепа. Нелли не могла отвести от нее глаз.

Трахался всю ночь с хозяйкой… потом уделал этих четверых саблей… а теперь пятого встретит…

Какой же он…

Черный Лебедь…

Герман Лебедев забрал черный шлем для фехтования и пошел в зал.

У Нелли завибрировал мобильный – ее парень, с которым она жила вот уже три года, хотел знать, почему она задерживается после смены в клубе так поздно. Но Нелли не ответила ему. Она побежала следом за Германом в зал, где собралась уже целая толпа и гостей, и персонала. Все хотели видеть этот провокационный спарринг. Нелли протолкалась наверх лестницы к галерее, чтобы видеть поединок сверху и не упустить ничего. Вокруг мололи без устали аркадские языки. Поминали дуэльный кодекс, ржали, рассказывали стебные анекдоты на злобу дня по поводу дуэлей и сплетничали о том, что соперник Германа Лебедева какой-то «чемпион», вроде как военный, неоднократно побеждавший таких-то и таких-то. Беспощадный к противнику.

Герман Лебедев стоял и ждал. Зал фехтования всегда нравился ему – эта ни с чем не сравнимая обстановка. Камерная… элитная… На стенах – постеры со старинных гравюр – средневековые дуэли, рыцарские турниры. Балки из темного дуба на потолке. Белые квадратные колонны, отделяющие место для поединков от основного тренировочного пространства и лестницы, сейчас забитой любопытными зеваками. Клинки, оружие, тренировочные сабли и мечи в деревянных стойках у стен – из дерева, силикона и металла. Весь этот мир «Аркадии», предназначенный не для заплывших жиром любителей йоги и программ для снижения веса, а для истинных ценителей остроты момента.

Подошли устроители боя со стороны противника, менеджер и тренер. Предъявили оружие – две сабли в кожаном футляре. Дорогой новодел, но боевые клинки. С тяжелой закрытой гардой, отдаленно напоминающие саблю кирасира. Весьма увесистые по сравнению с теми саблями, которыми фехтовали на тренировках. Боевые клинки, однако тупые.

Герман Лебедев кивнул – почему нет? Хотите такого зрелища, господа, будет вам оно.

Он увидел своего противника. В черной специальной экипировке для спарринга. Куртка защитная почти до колен. Все дорогое, с иголочки. Невысокий, подвижный, плотный, с короткой стрижкой и невыразительным лицом. И самое важное – противник был моложе Германа Лебедева лет на десять. Он поднял руку в толстой кожаной перчатке в приветствии. Перчатка, отделанная металлом, вся в тупых шипах на кисти и пальцах:

– Убью вас быстро.

– А что, ставки делают на скорость? – спросил Герман.

Он натянул перчатки с раструбом, надел свой шлем. Тренер подал ему эту тяжелую новую саблю. Герман Лебедев взвесил ее.

Нелли на лестнице не отрывала от него глаз. Она снова думала об Анаис. Видела бы она его сейчас…

Собравшиеся в зале замерли, ожидая начала поединка.

Гонг и…

Первый контакт был молниеносным. Противник Лебедева ринулся в атаку. Клинки скрестились. Удар – отбито! Вниз! Верх! Лязг металла. Герман Лебедев внезапно широко раскинул руки, словно намеренно открываясь, провоцируя своего соперника.

Как в танце!

«Аркадия» оживилась, зеваки засмеялись – он его дразнит.

И вот опять – боевая стойка, сильные движения кистью – удары один за одним. Выпад и…

И снова этот открытый жест Германа. Ну, давай, детка, ну что же ты такой медляк. Вот он я весь перед тобой.

Хохот в зале.

У Нелли немного отлегло от сердца. Черный Лебедь, он точно его дразнит. Он такой… Он мастер…

Сабля противника скользнула острием по перчатке Германа, стремясь нанести укол в бицепс – такой выпад может изувечить руку. Но Герман закрутил удар, и в следующую секунду острие его клинка коснулось нагрудника в области горла противника. Зал загудел. Приезжие тузы заволновались – в спорте такие выпады приносят сразу по несколько очков. Чистый выигрыш.

Противник Германа нанес рубящий удар сверху по шлему, Герман отпрянул, но клинок скользнул по навершию шлема. Нет, этого типа нельзя недооценивать. И точно. Следующая короткая схватка была бешеной.

Нелли вцепилась в перила, следя за тем, как скрещиваются, звенят, бряцают клинки, как они яростно нападают друг на друга. Это уже не танец, не провокация, это бой… Удар, еще удар – отбито!

Короткая пауза, когда они остановились.

Герман завел клинок назад, положив его на плечо, зорко следя за своим противником. Оба старались восстановить дыхание как можно скорее.

Сшиблись. Клинки скрестились так, что чуть искры не полетели. Зал снова загудел возбужденно. Все чувствовали, что градус боя повышается с каждой секундой. Это уже ярость… спарринг в зените.

Противник сделал быстрый выпад, целясь острием клинка в лицо Германа, защищенное забралом из сетки. Отбито! И Герман начал наступать, тесня его к выходу из зала. Сабля рассекла воздух и как молния поразила противника в бок.

– Убит! Все!

– Нет! Бой продолжается! – это крикнул один из тузов. Он ослабил галстук на толстой шее. – Я сказал, бой продолжается! К черту ваше судейство!

И словно окрыленный приказом начальства, противник Германа ринулся в атаку, как лев, снова целя клинком в торс и горло, а затем нанес быстрый рубящий удар, который Герман отбил всей саблей, схватив ее левой рукой за острие, поднимая вверх, встречая этот рубящий могучий удар, способный в бою распластать противника надвое. А затем он с силой отбросил клинок противника, едва не выбив его. Сабля Германа описала полукруг и с размаха полоснула противника по левому боку в тот момент, когда сам он весь открылся, делая выпад и пытаясь достать Германа острием клинка в печень.

Нелли едва не закричала, увидев, как Герман снова, как танцор, молниеносно отпрянул, вытянувшись, взмахнув свободной рукой, уходя от этого смертоносного выпада. И как раз в этот момент его сабля и поразила бок противника.

Смертельный удар. Даже при тупом клинке таким ударом можно ребра сломать при плохой защите.

– Все, все стоп! Бой окончен! – закричали те, кто судил и считал удары.

Но поединщики словно и не слышали этого.

– Эй, разнимите их!

– Да разнимите же их!

Никто из зала не кинулся разнимать. Большие тузы орали на своего, подбадривали. Зал «Аркадии» гудел. Противник Германа с хриплым воплем бросился на него уже как в рукопашной. Они сошлись вплотную. Герман схватил его руку с саблей в кожаной шипастой перчатке, останавливая выпад, и его сабля снова снизу с силой поразила противника в область подмышки.

– Трижды убит! Бой окончен! Парни, прекратите! Герман, чистая победа! – орали судейские, уже напирая горлом на больших тузов, недовольных проигрышем своего ставленника.

Герман оттолкнул от себя противника. Снял шлем. И в этот миг…

Нелли увидела, как его противник, выкрикнув матерное ругательство, вдруг в бешенстве полоснул его клинком по лицу. Герман успел отпрянуть и на этот раз, но тяжелый удар пришелся в ключицу.

Зал взорвался гневными воплями. А Герман отшвырнул его к стене ударом кулака в перчатке. Там в стене зала была деревянная дверь. Противник шмякнулся об нее спиной. Хотел отскочить, но не успел. Сабля Германа Лебедева сверкнула в электрическом свете. Выпад и…

Острие пусть и тупой сабли с силой пропороло куртку в металлических заклепках, скользнув по боку, и вонзилось глубоко в щель между дверью и дверным косяком. Противник рванулся, однако…

Герман своим ударом приколол его за куртку к двери, как жука прикалывают булавкой к музейному стенду.

А потом он повернулся и под вопли восторга «Аркадии», под хохот, аплодисменты, под брань больших тузов, проигравших деньги на ставках, покинул зал.

Нелли продралась сквозь толпу. Она не узнавала себя, она забыла и про своего бойфренда, и про грядущую свадьбу. Про все свои планы на жизнь. Она не видела ничего, кроме него…

Как он уходит от всего этого прочь…

Вот и скрылся за дверью раздевалки.

Она скользнула туда. К нему.

Он стоял спиной. Смотрел в окно на темную ночь, на огни «Аркадии».

И я, и я, и я бывал в Аркадии…

– Что ты все ходишь за мной хвостом?

Черный Лебедь не видел ее, но как-то узнал, что это она – косоглазая Нелли.

– Я… ой, как вы его…

Он повернулся.

Он был так красив в этот миг. У Нелли снова заболело сердце, как в тот летний день у конюшен, когда она пряталась в кустах, подглядывая за тем, как он поднял Анаис на руки, как поцеловал ее. Почему ей, а не мне… Этот потрясающий микс мужества, мужской красоты, стати, гнева, мощи, страсти, тестостерона, отваги. Серые глаза – за один их взгляд не страшно сгореть и восстать, как феникс из пепла, превращая всю свою прежнюю маленькую девичью жизнь с житейскими мечтами о свадьбе и обручальном колечке в дрова для этого костра.

Нелли смотрела на его пояс из металлических колец, на пряжку – череп там… внизу… сами знаете где.

Она видела – он возбужден после боя, на взводе.

– Ладно, – сказал Черный Лебедь. – Иди сюда. Иди ко мне.

Она подошла. Она снова думала об Анаис. Даже глаза закрыла, грезя, как он… Черный Лебедь вот сейчас тоже обнимет ее, вскинет ее на руки. Как Анаис тогда. Высоко. И поцелует страстно.

Но он повернул ее лицом к стене, прижал. В следующий миг она ощутила, как он задирает ее клетчатую короткую юбку, стаскивает с нее ее кружевные стринги. Звякнул металл пояса. Она попыталась обернуться и сама поцеловать его в губы, но он отклонился как-то неприлично быстро и за шею снова повернул ее лицом к стене, давая ей почувствовать свою силу – всю твердость, неистовство мужской плоти.

Она вывернулась, обвивая его шею руками, сама потянулась губами к его губам и…

– От тебя духами разит. Злоупотребляешь.

Нелли открыла глаза. Он отстранился, медленно отцепляя от себя ее руки, освобождаясь из ее горячечного объятия. Нелли чувствовала, что сгорает от стыда. Она оправила на себе юбку.

– Это вы ради нее. Там, в зале. В память о ней. А ее нет. Она умерла! – выкрикнула она зло. – И чего вы в ней такого нашли? Толстая… толстая дура эта ваша Анаис! Ноль! Пустое место! А теперь ее в гробу черви жрут!

Герман повернулся и, как был, в доспехах для спарринга, не переодевшись, вышел из раздевалки на улицу.

Слезы брызнули из косящих глаз Нелли. Она ругала себя последними словами. Сорвалось с языка… и теперь он… уже навсегда… никогда больше…

Она снова побежала за ним. Это было уже сильнее ее. И то, что она увидела, добило ее окончательно. На улице у зала для исторического фехтования толпились женщины. Клиентки «Аркадии» и девчонки из обслуги. Никто не уехал. Они ждали Черного Лебедя, как ждут звезду экрана или эстрады. Едва он появился, все женские взгляды устремились на него. Но тут через толпу ополоумевших баб протиснулась хозяйка Алла Ксаветис. Она обняла его на глазах у всех завистниц, наплевав на приличия и условности.

– Ты был великолепен, дорогой.

А потом она сама впилась поцелуем в его губы. И этот поцелуй шестидесятилетнего вампира длился так долго, что уж точно мог высосать из сердца всю кровь. Все надежды и тайные мечты тех, многих, кто так хотел его и желал.

Глава 29

Кладбище

Конаково показалось Кате тихим провинциальным раем – большая вода и осенние леса, еще по-летнему зеленые в глубине, но расцвеченные красками осени по опушкам. Прозрачное небо, такое девственно-голубое, отражающее гладь водохранилища.

В этом тихом раю старое конаковское кладбище представлялось юдолью скорби, смягченной красотой природы, исполненной высших истин и философских тайн, ключом к которым мог стать какой угодно знак, как в древности – вещий полет воронов над лесом, старая вековая сосна с причудливо переплетенными ветвями, пение невидимой птицы в тени памятников. После долгой дороги Катя как-то расслабилась здесь, и одновременно все в ней жило предчувствием того, что они совершают некий очень важный для всего этого дела шаг. И они на верном пути.

Полковник Гущин на ее созерцательное настроение внимания не обратил, он сразу же устремился в контору администрации кладбища. По пути он сообщил Кате, что в Конаково кладбища два – Старое и Новое. Начать поиски он решил со старого, как-никак такой срок прошел с момента смерти старшей сестры Галины Сониной и ее мужа. В конторе пришлось долго объяснять, что им нужно, все сотрудники были завалены работой, смотрели в компьютеры, беседовали с приехавшими устраивать похороны родственниками умерших, с теми, кто хотел установить памятник, покрасить ограду и тому подобное. Гущину и Кате в этой деловой суматохе, столь не вяжущейся с чинной атмосферой кладбища, сообщили, что на Старом кладбище не хоронят уже много лет. Речь может идти лишь о родовых могилах.

Еще миллион лет они ждали, пока отыщутся регистрационные книги двадцатишестилетней давности. Гущин попросил принести книги за июль и август, объяснив Кате, что надо проверить все летние захоронения, начиная с 25 июля того далекого года – вдруг там была какая-то задержка с судмедэкспертизой по ДТП, мало ли.

Они устроились в каморке без окон, где хранились образцы кладбищенской скульптуры, и начали проверять эти пыльные книги регистрации. Катя положила на лист шариковую ручку и скользила вниз по списку. Покойников было много. Но ни одного двойного захоронения, ни одной супружеской пары – ни 25-го, ни в последующие дни июля. Гущин листал регистрационную книгу за август.

Затем они проверили все еще раз. Ничего.

Забыв об обеде, они сразу отправились на Новое кладбище Конаково. Оно, в отличие от старого исторического погоста в лесу, напоминало голое поле, усеянное крестами и памятниками. До самого горизонта печальные места…

Здесь в администрации с ними начали спорить – мол, в тот год захоронений на кладбище еще не проводилось, всех хоронили на Старом. Потом вспомнили – вроде нет, полезли в архивы. Оказалось, что захоронения тех лет есть на участке, расположенном вблизи церкви, но документация в беспорядке. Надо идти туда на место и смотреть могилы, читая фамилии и даты прямо на надгробиях.

И они отправились на этот участок Нового кладбища и до самых сумерек бродили там, как неприкаянные души, стараясь найти могилу супругов, похороненных в один день.

И снова ничего.

Катя испытала дикое разочарование. Но как же так, такой путь… след вроде наметился и вновь оборвался.

Ей не нравился закат над этим безмолвным кладбищенским полем, полным мертвых костей, – тревожный по сравнению с кристально ясным погожим осенним днем закат сулил перемены, багровое солнце тонуло в сизых тучах, окутывая долину смерти пыльной пеленой. В лучах закатного солнца полковник Гущин выглядел как Командор, явившийся на ночной пир. Катя ощущала себя растерявшимся Лепорелло.

Гущин снова направился к кладбищенской конторе. Она уже закрывалась.

– Может, в Конаково есть еще какие-то церковные погосты – в монастырях, при храмах? – спросил он.

Сотрудники кладбища, спешащие к своим машинам, только головой качали – нет, больше ничего нет.

– Есть в Кимрах старое Галанинское кладбище, – сказал один из них. – Наших конаковских там тоже хоронят, у кого родовые могилы. Попробуйте съездить туда.

Кимры… где это?! Катя чуть не упала. Ночью, что ли? На кладбище?!

Полковник Гущин показал на машину – садись.

– И что мы… прямо сейчас в Кимры, Федор Матвеевич?

– Завтра с утра. Сегодня уже не успеем.

– А сейчас что же… домой?

– Отель найдем, переночуем в Конаково. Посмотри эту свою любимую гляделку – планшет. Можно найти здесь отель недорогой на одну ночь?

Катя начала искать в телефоне отели на booking.com и поразилась, какие, оказывается, парадизы тут на водохранилище и дальше к Завидово! Она отыскала отель «Конаково» – он располагался в городе, плата была умеренной, и номера имелись свободные.

– Даже завтрак в стоимость входит, Федор Матвеевич, – сообщила она, читая отзывы. Потом с досадой вспомнила, что у нее нет и не будет командировочных на эту поездку. У Гущина, впрочем, тоже. Ведь дело об убийстве Первомайских до сих пор считается закрытым, несмотря на стрельбу в «Московском писателе» и ранение Лидии Гобзевой, которым сейчас официально занимается Петровка, 38.

Отель фасадом был неказист, а внутри довольно мил. Катя подошла к ресепшен и достала кредитку. Менеджер, скучавший у компьютера, оживился, окинул их взглядом – видно, не совсем они дошли до ручки, скитаясь как призраки по кладбищу.

– Свободен полулюкс, – сообщил он и понизил интимно голос: – Кровать кингсайз.

– Нам два одноместных номера, – сухо отрезал полковник Гущин.

Менеджер поднял брови – надо же какие!

Катя оплатила номер, забрала ключ.

– Федор Матвеевич, надо поужинать. День целый на ногах.

– Я не голоден.

– Я кафешку нашла, смотрите, какая славная, – Катя совала ему под нос мобильник с картинкой кафе. – Пойдемте, это рядом с отелем.

Гущин в кафе даже не взял меню. Катя просто испугалась за него – анорексия на почве жестокой депрессии. Когда он наотрез от ужина отказывался? При каких делах? Не было с ним такого раньше никогда. С ложки, что ли, кормить – за папу, за маму, за раскрытие этого дела?

Она заказала им обоим латте, затем начала соблазнять Гущина картинкой стейка на углях в меню. Он сидел на зеленом бархатном диванчике кафе и словно не слышал ее, не видел ничего вокруг. Думал, наверное, что Кимры – их последний шанс узнать хоть что-то, свести хоть какие-то концы с концами.

Катя заказала себе тыквенный суп и пирожное, а Гущину стейк. Он поковырял его вилкой, потом отложил приборы.

– Коньяку себе тогда возьмите! – в отчаянии воскликнула Катя. – Ну, напейтесь, что ли, сначала, а потом закусите.

Он усмехнулся невесело.

Однако коньяк заказал.

Катя вздохнула – если дела так пойдут дальше, станет стройным, как тополь.

– Значит, это не Арнольд-Дачник тогда нашел способ прекратить это дело в Истре. Помните, что Гобзева нам сказала? Он бы всю жизнь перед ней этим хвалился. Но нет. Это все-таки была Клавдия Первомайская. Это она сделала. Тряхнула связями, нашла ходы и прекратила это дело об утоплении детей. Спасла дочь и ее подруг от обвинения в убийстве. И то, как ее жестоко саму убили, свидетельствует о том, что… убийца знает о ее роли в том деле.

Гущин пил коньяк. До еды он так и не дотронулся. Официант убрал несъеденный стейк с недовольной миной – рожу кривите, господа москвичи, от местной кухни?

В номере отеля Кате хватило сил на то, чтобы минут десять постоять в душе под горячим дождем и заползти в кровать. Дальше – тишина. Она уснула мгновенно.

Гущин постучал к ней в номер в половине девятого утра – пора ехать.

Завтракать он тоже не стал. Выпил лишь чашку крепкого эспрессо.

Они поехали в Кимры и долго искали там это самое старое Галанинское кладбище по навигатору. А потом попали в сонный, почти сказочный какой-то кладбищенский лес у красного многокупольного собора. В Кимрах Катя мечтала увидеть Волгу, но до речных берегов в этом замшелом мертвом лесу, опутанном паутиной кладбищенских оград, было далеко.

У кладбищенской конторы стояли похоронные автобусы. Пришлось долго ждать, пока хоть кто-то из сотрудников кладбища освободится. Наконец нашелся такой.

– Архив у нас старый, но здесь случилось ЧП – прорыв канализации, так что многие регистрационные книги сильно пострадали. Могу поискать, конечно, но вы там мало что разберете. Если нет удостоверения на могилу, то…

Гущин оборвал его излияния и попросил просто показать регистрационные книги за нужный им период – снова с 25 июля по сентябрь.

На этот раз они ждали еще дольше, сидя на скамейке у конторы, потом их позвали в мастерскую по изготовлению венков рядом с архивом. Книги регистрации сотрудник кладбища оставил там. И среди пышных алых и белых роз из пластмассы, искусственной хвои и лавра они и начали свой поиск с нуля на этом Галанинском кладбище.

Толстый гроссбух. От него плохо пахло – видно, и правда искупался в сточных водах. Листы все слиплись. Катя попыталась отделить один от другого. Невозможно. Гущин достал из кармана пиджака резиновые перчатки – они всегда были при нем. Протянул одну Кате, вторую натянул сам. Но и в перчатках они не смогли отклеить листы друг от друга. Катя вытащила кредитку. Она сунула пластиковый квадратик между листами и поддела край. Гущин перехватил его и отвернул лист. Так медленно они начали читать эту печальную книгу. Сколько же покойников…

Но не тех.

Ни одной супружеской пары, похороненной вместе в один день в одной могиле.

25 июля – ничего. 26 июля – ничего. 27 июля… нет… 28 июля… тоже нет…

У Кати заломило спину – в мастерской венков негде было присесть. Регистрационные книги положили прямо на груду венков. От листов несло плесенью.

29 июля… длинный, длинный перечень фамилий… многих похоронили в этот день… но нет…

30 июля…

Листы склеились намертво. Причем не один, а добрый десяток. Как Катя ни старалась подцепить край кредиткой, ничего не получалось. Гущин как мальчишка оглянулся на дверь мастерской – никого посторонних, а затем повернул гроссбух к себе и…

Катя всегда знала – у него сильные руки, но как легко он надорвал посередине эти плотные склеившиеся, спрессовавшиеся листы, косясь при этом на дверь – за порчу кладбищенских документов по головке не погладят. Выгонят со скандалом, несмотря на полицейские удостоверения. В область разрыва подсунуть край кредитки оказалось гораздо легче. И они совместными усилиями отлепили первый лист за 30 июля.

И увидели, что все записи размыты, однако…

В графе «участок» сверху шел номер 5/5, а за ним сразу две строчки. Обычно имя и фамилия умершего везде умещалась в одной строчке. А здесь строк было две – два покойника в одной могиле и…

«Ирина» – Катя, наклонившись, прочла имя – дальше все было размыто…

Георг… Первые буквы второго имени на второй строчке, и снова ни отчества, ни фамилии – все погубила вода канализационных вод.

Георг… Георгий?

Ирина и Георгий… двое на 5/5 участке. Похоронены вместе 30 июля того года.

Полковник Гущин закрыл гроссбух. Они ринулись назад в контору.

– Где 5/5 участок? – спросил он у сотрудника кладбища. – Нам надо взглянуть на захоронение. Чернила размыты. Где это место?

– Это на исторической части, где старые захоронения еще с двадцатых годов, есть и дореволюционные. Там никого не хоронят вот уже много лет. Там только родовые могилы, много заброшенных.

– Нам надо посмотреть самим. Мы книгу регистрации пока здесь оставим, не убирайте ее в архив. Если не найдем того, что нужно, вернемся и продолжим.

Сотрудник кладбища равнодушно кивнул и бросил гроссбух на подоконник. Потом указал в окно – в той стороне историческая часть старого кладбища.

Катя и Гущин быстро шли по центральной аллее. Свернули направо, как было сказано, и попали в некрополь среди вековых сосен и елей. Старые замшелые могилы, покосившиеся памятники. Тумба из мрамора. Ангел с изуродованным дождями лицом, распростерший свои крылья…

Купцы, дворяне… могила актера – лавровый венок на мраморной колонне, затем заросшие травой бугорки с покосившимися ржавыми крестами. Белесые плиты со стершимися надписями и…

– 5/5 участок, – Гущин глянул на табличку на столбе.

Катя увидела много могил среди старых елей, засыпанных хвоей. «Попечителю императорского городского училища коммерции – благодарные Кимры»… Надпись еле различима на большом памятнике из черного мрамора в виде часовни с крестом. Когда-то, видно, золотые буквы, но сбиты, стерты… лишь имя-отчество: Георгий Густавович…

Катя глянула на соседнюю могилу – покосившаяся гранитная плита, и опять все стерто от времени, лишь отчество «Георгиевич» и дата смерти – 1938 год. Еще две могилы – и снова ничего не разобрать на гранитных плитах.

– Семейное захоронение, причем с начала прошлого века, Федор Матвеевич.

Гущин шел между могил и внезапно остановился как вкопанный.

Катя медленно подошла к нему.

Относительно свежая могила. Ну, как сказать…

По сравнению с теми давними – что такое двадцать шесть лет вечности?

Она смотрела на скромный памятник из черного гранита.

Супруги.

Вот они.

Похоронены в один день, дата – 30 июля.

Ирина и Георгий…

Катя прочла фамилию супругов, и у нее потемнело в глазах.

Рохваргер…

Они долго, очень долго стояли перед этой гранитной плитой.

Кате все не верилось, что это и есть конец их поисков.

Вот, значит, как…

– Назван в честь отца Егором, – тихо сказал Гущин. – У них в роду это имя от деда к отцу. А это жена… Выходит, что у Галины Сониной была старшая сестра по имени Ирина.

– Но Федор Матвеевич, – Катя в волнении не могла подобрать нужных слов. – Он же… Егор Рохваргер… он… ему едва за тридцать! Ему тогда в июле на Истре не могло быть больше семи лет!

Гущин смотрел на гранитную плиту.

– Семилетний мальчик, Федор Матвеевич! А в деле ОРД… этот Z… Что же это? Семь лет! Какие агентурные данные?!

– Не было никакого инсайдера, Катя.

– Что?

– Никакого агента.

– Но…

– Поэтому он там никак и не назван, только буква. Никакой информации о нем. Потому что это был малолетний ребенок. Этот источник – малолетний ребенок. Поэтому начальник розыска Шерстобитов не указал в ОРД никаких его данных. Он двоюродный брат малышей Сониных. И все, что случилось в ту ночь с его братом и сестрой, произошло на его глазах.

– Федор Матвеевич!

– А ему не поверили взрослые. Шерстобитов первым засомневался, наверное, и следователь прокуратуры тоже. Что семилетний мальчик рассказывал им про ту ночь и… про них – сестру Горгону, сестру Пандору, сестру Изиду. А потом вмешалась Клавдия Первомайская, и дело об утоплении детей вообще застопорили. И прошло много, много, много лет с тех пор.

Гущин отошел от могилы родителей Егора Рохваргера.

– Мститель вырос, Катя, – произнес он совсем тихо. – Возмужал. Созрел для мести. И наказал их всех.

Глава 30

Адонис

Первое, что сделал полковник Гущин, – начал сам организовывать немедленную перевозку Лидии Гобзевой из больницы в Центральный госпиталь МВД под охраной. Это длилось долго и требовало больших усилий, множества звонков и переговоров по телефону. Катя видела – Гущин не желает ни минуты больше оставлять Гобзеву в городской реанимации, пусть и с охранниками из полицейских.

А затем они помчались назад в Москву из Кимр. По пробкам, по забитой машинами федеральной трассе.

– Теперь уж точно надо идти с докладом к начальнику Главка, Федор Матвеевич. – Катя вернулась к тому самому вопросу. – Дело открывается вновь.

– Пойду после его допроса.

Катя прикусила язык – вот, значит, как. Не хочет. Все сам, сам! Трудная ночь у них впереди.

Приехали в Главк уже в девятом часу вечера. Еще час понадобился на то, чтобы собрать тех немногих сотрудников, кто помогал Гущину неофициально в деле Первомайских. На зов явились все, но это была горстка людей.

По адресу на Мичуринский проспект, который назвал Егор Рохваргер, отправили сначала машину с оперативниками на разведку. Гущин уже сам собрался ехать туда, как вдруг впередсмотрящие ему позвонили.

– Мы опоздали, Федор Матвеевич.

– Пусто в квартире?

– Нет, прямо на наших глазах вышел из дома и сел в «Майбах». Там женщина и шофер – явно приехали за ним. Женщина намного старше. У «Майбаха» такие номера, что на улице его не остановишь просто так без ордера. Едем сейчас следом, проверим, куда они направляются.

Гущин ждал. Он снял плащ, остался лишь в костюме, ослабил галстук. Вид имел словно перед прыжком в прорубь.

– Катя, останься здесь, в Главке.

– Федор Матвеевич, как это – останься?!

– Пожалуйста. Я прошу тебя.

– Нет, – Катя упрямо вцепилась в дверь внедорожника и полезла на свое привычное место – на заднее сиденье. – Вы что? Вы не можете меня вот так отрубить от всего в самом конце! Вы не посмеете.

– Я тебя очень прошу. Останься.

– Я хочу все видеть сама.

– Он убил пять человек. Он ни перед чем не остановится.

– Я буду прятаться за вашу широкую спину, – выдала Катя ядовито. – Меня к храбрецам трудно причислить, я не амазонка. Но не забывайте – я сплю и вижу написать об этом феноменальном деле сенсационную статью. Кстати, меня шеф Пресс-службы на этом условии от текучки освободил. И поэтому я хочу быть очевидцем всего.

Гущин сел за руль.

– Что такое с вами творится? – тихо спросила Катя после паузы. – Что вы так вдруг?

– Ничего, – он смотрел на Катю в зеркало.

Было ли это предчувствие, интуиция? Некоторые вещи происходят не по расписанию… И предчувствие лишь дает намеки, обрисовывает зыбкие контуры… Не указывая точные сроки грядущего.

Звонок по мобильному.

– «Майбах» въехал во внутренний двор особняка на Тверском бульваре, – докладывали оперативники. – Это Дом Смирнова, или особняк Шехтеля, известный как Дом приемов. Там какая-то большая тусовка. Гости… охрана…

Тверской бульвар, Дом Смирнова – Дом приемов…

Пешком дойти от Никитского переулка за десять минут, а они с сиреной на черных сундуках на колесах.

Или не будет полицейских сирен?

В хвост им, как и в памятный вечер гонок на Рублевке, пристроилась еще одна оперативная машина, и они закружили в паутине переулков, наплевав на все знаки, шлагбаумы, запреты на парковку, которыми центр города опутан точно сетью.

– Если корпоративный вечер, мы не пройдем, – трещало в рации тревожно. – Охрана без ордера не пропустит, если крутые шишки там… Нет, сейчас узнали у швейцара, это не корпоратив, это благотворительный фонд… что-то вроде аукциона благотворительного.

Гущин в этот момент вырулил под «кирпич». И они остановились в переулке у служебного входа в Дом Смирнова.

Охранники. Куда? Кто? Зачем?

Гущин показал удостоверение и буквально смел их с пути. Подъехала машина впередсмотрящих и еще одна оперативная – все присоединились. Охрана встала грудью и потребовала объяснений. А Гущин потребовал начальника охраны особняка – сюда немедленно, к служебному входу.

Тот прибежал. Явно из бывших военных.

– Я вас не пропущу. Не имеете права. Это частное мероприятие. У вас есть ордер на обыск?

– У вас наркодилер среди гостей, – объявил Гущин. – Не поднимайте шума, командир. Он не из випов, это головная боль – и ваша, кстати, тоже, если грянет скандал. На таком вечере – торгаш кокосом. Мы его тихо возьмем в зале. Изолируем компактно и увезем. И скандала не будет. В противном случае – гарантирую вместе с ордером большой хайп и обыски в особняке и гостей тоже. Решайте, командир.

Начальник охраны колебался.

– Ну хорошо, – сказал он наконец. – А где спецназ-то ваш?

– Все здесь, – Гущин двинулся в служебное помещение.

Катя, оперативники за ним.

– У вас там официанты? – спросил Гущин.

– Да.

– Мне нужна форма официанта – куртки или что там у вас.

– Вашего размера нет, там парни работают молодые.

– Мне самому нужна форма персонала. Постарайтесь сейчас найти.

Начальник охраны усмехнулся, окинул взглядом Гущина.

– Качаете права, как дома.

– Мы не договорились… разве?

– Мы договорились, – начальник охраны скривил мину и зашептал что-то в рацию.

Они ждали в служебной комнате охраны. Принесли охапку формы – белые куртки и платье официантки. Катя ухватила его первой, жадно! Сбросила пиджак от брючного костюма и напялила платье официантки прямо на шерстяной топ без рукавов. Брюки торчат, черт с ними. Гости не смотрят на официанток на таких мероприятиях. Конечно, лучше было бы явиться на такое суперзадержание в вечернем платье от Живанши, чтобы потом описать это во всех красках, оставляя в памяти благодарных потомков. Но что сделаешь? Сойдет и эта бедная официантская роба…

Она глянула на Гущина – тот едва напялил на свои плечи клубный пиджак метрдотеля.

Катя с тревогой узрела кобуру. Гущин достал пистолет и сунул его сзади за ремень.

Тогда она мысленно дала себе клятву вообще никуда не лезть. Раз такие дела… ой… ой…

У него… у Егора Рохваргера ведь тоже оружие… то, которое мы не видели… «беретта»? А в зале полно народа. Если он начнет стрелять, то…

Она видела – Гущин обманчиво спокоен, бесстрастен с виду. А внутри как в лихорадке.

И сама она заразилась этой лихорадкой сразу, как услышала…

Тот самый вальс – темный шедевр Питера Гандри, что звучал здесь приглушенно из залов… как и там, в «Аркадии», как и по дороге, когда они ехали по Рублевке.

Этот вальс – хит осени крутили на всех площадках. И в Доме приемов Смирнова тоже…

Какой великолепный зал…

Швейцар распахнул двери, и они очутились в белом классическом зале, полном разряженной модной публики. Только-только закончилась официальная торжественная часть открытия благотворительного аукциона. И начался фуршет. Официанты сновали в толпе гостей с подносами, предлагая бокалы просекко и легкие закуски.

Белый Романский зал архитектора Шехтеля. Катя озиралась. Сколько же народа!

Приглашенные театральные актеры разыгрывали на подиуме сценки комедии дель арте. Маски, маски… пестрый арлекин… черное… белое… пудра, веера…

Мужчины все поголовно были в смокингах. Такой дресс-код, дамы одеты более вольно и пестро – кто в коктейльных платьях, кто просто в красивых платьях от знаменитых домов, кто в дамских смокингах, кто в дорогой коже и заклепках. Аромат Kilian как примета сезона… модный тренд… Удушающая отупляющая сладость…

Катя с трудом представляла, что этот мальчик из Кимр… этот мальчик с бидоном черники, на глазах которого так страшно убили брата и сестру, тоже здесь… среди них…

И в этот миг она увидела Егора Рохваргера.

Он стоял в дверях Египетского зала – еще более великолепного и вычурного детища архитектора Шехтеля, с расписанным травами, папирусом и лотосами потолком, зеленым мраморным камином и дубовыми пилястрами.

Егор Рохваргер тоже был в черном смокинге. Золотые волосы, аккуратный пробор, прямая спина.

Рядом с ним – та самая мадам из бара «Горохов» – купчиха. Только на этот раз без сумки из кожи питона, а с клатчем от «Боттега Венета» и в ярком платье от Донателлы Версаче, обтягивающем ее телеса, с умопомрачительным декольте. Она что-то говорила Рохваргеру, явно гордясь тем, какой прекрасный и молодой у нее спутник на этом балу. На зависть всем пожилым приятельницам. Она годилась ему в матери, как и Виктория Первомайская… Но, в отличие от той, она была еще живой.

Жиголо…

Московский жиголо…

Мальчик из Кимр…

Безжалостный убийца…

Мститель…

О чем ты думаешь сейчас?

Где-то далеко, далеко, далеко, не здесь, не там, не в Египетском зале, а в темном, темном страшном лесу звери собирались у костра, так и не найдя избушку-зимовье… И костер тлел во тьме… И стучал, стучал в ночи невидимый дятел…

Ночной барабанщик…

Полковник Гущин тоже заметил Рохваргера. И медленно двинулся к нему в толпе гостей. Катя не могла понять – где оперативники? Официанты… так много вокруг официантов…

Подносы, бокалы с просекко…

Егор Рохваргер наклонился к уху своей спутницы. Что-то шепнул – возможно, шутку или непристойность, купчиха сразу зарделась, начала смеяться. Рохваргер галантно подал ей руку. Все движения его были отточены, изящны.

Вальс темный и пряный… вальс вампирский снова грянул в залах Дома Смирнова. И раз-два-три… Мрачный хор и струнные, оттеняющие сладчайшую, ядовитую, страшную мелодию скрипки…

Соло…

Маленький Мальчик из Кимр…

Мститель из прошлого…

Смокинг… стать… стиль… юность… красота… жизнь…

И все, все, все прахом – ради мести, ради темной жажды крови, разрушения и возмездия…

Егор Рохваргер оглянулся.

Взгляд его скользнул по толпе гостей и…

Катя встретилась с ним взглядом.

Он стоял далеко, но…

Она увидела, как на его лице отразилось недоумение, потом удивление, потом… еще что-то. Неуловимое. Он узнал ее! Или не ее? Кого-то другого?

– Вика?

– Что?

– Ты же мертва!

– Мне надо выпить…

– Чем отплатить мне тебе? Я всегда, всегда плачу долги… все долги…

– Адонис…

– Что?

– Ты новое его воплощение… Где я найду вепря, чтобы покарать тебя, когда ты бросишь меня…

Когда ты меня убьешь…

Егор Рохваргер отступил на шаг от своей толстой спутницы и…

Катя увидела, как он отвел руку назад.

У него там под смокингом пистолет? А в смокингах есть карманы?

И в этот миг полковник Гущин, не ожидая дальнейшего непредсказуемого развития событий, отшвырнул со своего пути официанта, потом какого-то мужика в смокинге, еще одного. Он бросился к Егору Рохваргеру. Катя и представить себе не могла, что он способен на такой бросок – как вепрь через весь зал!

Он налетел на Егора Рохваргера и сшиб, смял его всем своим весом. Опрокинул на мраморный пол, буквально расплющивая, распиная на этом полу, не давая возможности извернуться. Достать оружие и…

Истошно заорали гости. Вальс вампирский звучал как Песнь смерти. Все смешалось. Толпа отхлынула из Египетского зала, потому что официанты-оперативники кричали – все назад! Он вооружен!

Нет, не получилось тихо, компактно, как обещал Гущин начальнику охраны.

Получилось громко. Шумно.

Гущин рывком поднял Егора Рохваргера с пола и как тряпичную куклу поволок его из зала, заламывая руку назад в жестоком болевом приеме.

Что-то дикое…

Из древних времен.

Когда дрались не на жизнь, а на смерть.

Рядом с Катей истерически визжала какая-то баба в платье от «Оскар де ла Рента». У нее потекла тушь.

– Да замолчите же, – бросила ей Катя. – Все закончилось. Мы уходим. Веселитесь дальше.

Глава 31

Футляр

Из-за нового обыска приезд сотрудников Литературного музея в дом Клавдии Первомайской пришлось отложить. Эсфирь Яковлевна Кленова сама позвонила заведующей фондами и сообщила, что в доме «еще работает полиция».

После обыска, устроенного этим неистовым полковником с разбитой рожей, и сад, и дом были полны хаоса и разорения. Но Эсфирь Яковлевна взирала на все это с олимпийским спокойствием. Из кухни полицейские забрали все ножи. Эсфирь Яковлевна приказала Светлане Титовой достать из комода старинные серебряные столовые приборы – Клавдия Первомайская купила их по случаю в комиссионке в шестидесятых. «На серебре» в этом доме никогда не ели, обходились мельхиором.

Но сейчас все изменилось.

– Плюнь, – объявила Эсфирь Светлане. – Ничего не убирай, оставь. Сиди и отдыхай. Все равно все наши уборки никому не нужны. Все здесь теперь прахом.

– Надо же чем-то руки занять, Эсфирь Яковлевна, – домработница Светлана полоскала на кухне в раковине тряпку.

Эсфирь вернулась в кабинет Первомайской. Она почти все время находилась здесь, по-хозяйски воцарившись за письменным столом, разбирала дневники Клавдии.

Большая стопка потрепанных тетрадей в клеенчатых обложках громоздилась на столе рядом с бронзовым письменным прибором.

Эсфирь Яковлевна отложила одну из тетрадей – седьмую сверху.

Она подошла к окну, открыла форточку. Поставила на подоконник пепельницу и зажгла сигарету. Курила, глядя в ночь на темный, перекопанный полицейскими сад. Вспомнила, как они – эти «маленькие мальчики» в форме – шныряли тут, в доме, как шустрые головастики. Как один снял с вешалки ее черную куртку и очень внимательно ее разглядывал. Ища на ней… что? Грязь? Ржавчину?

Эсфирь после того, как «головастики» убрались восвояси, поднялась наверх, в бывшую спальню своей хозяйки. Раскрыла платяной шкаф, полный ее вещей. Хотя спальней не пользовались вот уже десять лет, здесь все еще витал специфический старческий запах. В шкафу среди шерстяных кофт, кардиганов, старомодных пальто и траченных молью норковых и каракулевых шуб висел старый макинтош Клавдии из серого габардина, пошитый бог знает в какие времена еще в ателье, обслуживавшем жен Суслова и Подгорного. На старой ткани пыль и желтые полосы – следы глины. Эсфирь Яковлевна смотрела на них. Эта ветошь отслужила свой срок, пора и на помойку. А может, заберут в Литературный музей, как очки Чуковского и трубку Маршака?

Она улыбнулась – впервые за эти скорбные дни.

А сейчас в кабинете Первомайской улыбнулась вновь, вспоминая это. Глупые «маленькие мальчики» в форме… Неглупый, но злой и пристрастный полковник с разбитым лицом… даже не пристрастный, а страстный… Страсть живет в нем, но он давит ее в себе… в чем природа этой страсти? В желании оправдаться за гибель юноши, который умер во цвете лет по его вине?

Эсфирь с сигаретой во рту уселась за письменный стол и подвинула к себе тетрадку в клеенчатом переплете – ту самую, седьмую по счету от конца высокой стопки, если смотреть сверху.

Дневник… ее дневник…

Она раскрыла его на середине. Там, где сделала еще раньше для себя закладку.

К бронзовому письменному прибору на этом чужом столе теперь была прислонена открытка-репродукция – любимый талисман Эсфири.

Библейская Эсфирь с картины Рембрандта, охраняющая дом и народ свой…

А если нет уже дома, что охранять, милая?

Милая Фирочка…

В кабинет зашла Светлана Титова с мокрой тряпкой. Мазнула тряпкой по книжному стеллажу, стирая пыль.

Она подошла к секретеру. На его крышке Эсфирь сложила для сотрудников Литературного музея вещи Клавдии Первомайской, которые необходимо было переправить в музей в первую очередь.

Стопка правительственных грамот в алых сафьяновых обложках.

Альбом личных фотографий, где ни одной семейной, а все сплошь со знаменитостями пятидесятых, семидесятых, восьмидесятых.

Конверт с поздравительными правительственными телеграммами – начиная с семидесятипятилетия и кончая девяностопятилетним юбилеем.

Папка с черновиком стихотворения «Маленький мальчик».

Черный кожаный футляр с наградами.

Светлана Титова медленно, размеренными движениями стирала с него пыль.

Эсфирь Яковлевна смотрела на футляр. Прямоугольная коробка, обтянутая черной лайкой, потертой на углах. Внутри бряцали ордена и медали.

Но Эсфирь Яковлевна отлично помнила прежнее содержимое этого элегантного футляра. Внутри когда-то крепилось алое бархатное гнездо, в котором покоился пистолет с отделанной серебром рукояткой. Албанское подношение…

Пистолет покинул футляр. А бархатное гнездо Эсфирь Яковлевна выдрала из коробки своими руками. И наполнила футляр наградами своей хозяйки.

Полицейские при обыске награды просмотрели, но упустили самое главное.

А дьявол, как известно, в мелочах.

Глава 32

Костер и вода

Ни дождь не страшен нам, ни град, пока костер горит. На небе летний звездопад. Никто, никто не спит. Сидим с друзьями у костра и песенки поем, Придет рассвет, нам в путь пора, зимовье мы найдем! С друзьями – славная игра, Всю ночь петь песни у костра, Смотреть, как плещется вода, Не расставаться никогда! И не бросать друзей!

Клавдия Первомайская.Песенка друзей из пьесы «Зимовье зверей». Действие 2

«Послушай наш разговор. За зеркалом», – Катя читала смс от полковника Гущина.

Она сидела в приемной вот уже час и не переступала порог его кабинета, где находились оперативники и Егор Рохваргер. С момента задержания в Египетском зале она Рохваргера больше не видела. Оперативники вывели его через служебный вход, набросив ему на голову его же собственный пиджак от смокинга, потому что на благотворительном вечере в Доме Смирнова присутствовала пресса и журналисты из кожи лезли, стремясь узнать, что же произошло и кого задержала полиция. Рохваргера посадили в машину Гущина, он сам сел за руль, оперативники набились туда битком. А Катя села в оперативную машину – лишь она и водитель.

За час в приемной она узнала мало подробностей. Хотя одну важную – никакого оружия, никакого пистолета при Егоре Рохваргере при личном обыске не нашли.

На его съемную квартиру на Мичуринском проспекте тоже сразу отправились с обыском. Но пока Катя не слышала, чтобы какие-то результаты впечатлили.

Не станет он пистолет, такую улику, дома держать…

И тусоваться пистолет не взял… был уверен, что недосягаем для нас, для Гущина…

Получив сообщение, она сразу направилась к специальной комнате для допросов подозреваемых, где одна стена представляла собой зеркало, снаружи выглядевшее панорамным обзорным стеклом. Как в боевиках. Там всегда работал при допросе видеорегистратор, имелись микрофоны.

Катя понимала – такой допрос Гущин должен провести сам, один на один. Но он дает ей возможность стать очевидцем… чего?

Триумфа? Раскрытия?

Оперативник распахнул перед ней дверь «зазеркалья». Включил громкую связь. Сам расположился за монитором видеорегистратора. Катя подошла к стеклу. Егор Рохваргер сидел на стуле за столом в этой голой комнате, похожей на офис. И стул, и стол прикреплены к полу намертво.

Рохваргер оглядывался по сторонам, задержал свой взгляд на зеркале. Умный… Его смокинг помялся. На белой рубашке – следы пыли. Черный кушак для смокинга на осиной талии. Костюм явно взят напрокат. Но так ему к лицу.

Вошел Гущин – без пиджака, в одной белой рубашке, тоже помятой в драке. Галстук совсем приспущен.

– По какому праву меня арестовали? – спросил Егор Рохваргер.

– Вас задержали в ходе оперативных мероприятий по делу об убийстве семьи Первомайских, еще двух потерпевших и двойного покушения на убийство.

– Ого! Ничего себе. А при чем тут я? Хотя полицейский произвол сейчас никого уже не удивляет. Любого могут схватить и уложить мордой в пол на глазах у всех. И вины никакой не надо.

– О вине мы поговорим позже, – Гущин сел напротив него. – Сначала я буду задавать вам вопросы. Вы ведь родились и провели детство в Кимрах?

– Да. А что? А как вы узнали?

– Там похоронены ваши родители?

– Да. А что вам до этого?

– Кто вас воспитывал после смерти родителей?

– Тетя.

– Сестра матери?

– Н-нет. Сестра отца.

Катя уловила, как дрогнул голос Рохваргера на этом «нет».

– Вы жили с ней в Кимрах?

– Да, пока учился. Она была учительницей немецкого и английского языков в гимназии. Мой отец служил там директором, а мама преподавала литературу. Отец был намного старше нее. У отца все в роду педагоги. Когда родителей не стало, тетя взяла меня на воспитание.

– Но не сразу, да? – Гущин задавал вопросы медленно. – Какое-то время в возрасте семи лет вы жили у родственников вашей матери.

– Н-нет… но… то есть да, одно лето…

– В поселке Затон на Истре, – Гущин наклонился к нему. – То лето, июль месяц… двадцать пятое число…

Катя увидела через стекло, как Егор Рохваргер опустил голову. Золотые волосы Лорелеи…

– Ваша тетка со стороны матери Галина Сонина и ваша бабушка, которая скончалась скоропостижно, когда… когда что случилось?

– При чем здесь все это?

– Отвечайте, пожалуйста, на мои вопросы, – Гущин просил терпеливо. – Что случилось двадцать пятого июля двадцать шесть лет назад, когда вы проводили лето в гостях у вашей родни?

– Я… я всегда хотел об этом забыть.

– О чем?

– Это было ужасно.

– Гибель ваших двоюродных брата и сестры – Сережи трех лет и Наташи пяти лет?

Егор Рохваргер поднес руку к лицу.

– Как вы узнали?

– Мы – полиция. У нас карма такая – знать. Их ведь убили, Егор. Утопили в реке. И это случилось на ваших глазах.

– Нет… я… нет…

– Что нет?

Егор Рохваргер молчал. Он низко наклонился, уперся локтями в колени.

– Я могу представить, Егор, что вы пережили в ту страшную ночь. Семилетний ребенок – беспомощный и запуганный. Их ведь было трое, тех, кто похитил ваших брата и сестру. Точнее, двое. Одна валялась пьяной у костра. Вы помните костер в лесу, Егор?

Рохваргер еще ниже наклонился. Какая-то сила словно пригибала его изящное тело к земле.

– Помню костер, – прошептал он еле слышно. – Мы пошли за черникой. Она бросила нас дома и ушла с хахалем своим… тетка… а нам есть хотелось. И сестренка сказала – айда за черникой, пока не стемнело. И мы побежали в лес, мы и раньше туда ходили. Ягод было много в то лето.

– Вы были в лесу до темноты?

– Да. Потом вернулись на берег к мосткам.

– И что было дальше?

– Братан начал хныкать, он устал и хотел домой, хотел спать. Маленький ведь. Но сестра домой не хотела, она смотрела на луну – она была такая большая, висела над рекой, лесом. А я…

– А вы?

– Я услышал… так странно… словно дятел ночной… кто-то стучал в лесу, барабанил, как дятел. Я ушел от мостков один, прошел берегом, и там, в чаще, горел костер. Как в сказке про зимовье зверей…

Катя вздрогнула, она вся покрылась мурашками – вот, вот оно… катарсис… он скоро грядет…

– Вы видели у костра женщин?

– Да.

– Они странно себя вели, правда, Егор? Чудовищно. Как злые ведьмы из сказки. Они заметили вас?

– Нет.

– На ваше счастье. А потом они вышли из леса и направились к мосткам, да? Где остались ваши брат и сестра. Они забрали их. А потом утопили на ваших глазах.

Рохваргер молчал.

– Как бы вы ни пытались вычеркнуть все это из своей памяти, это всегда жило внутри вас – тот ужас, та ночь. И то, что вам не поверили взрослые. И то, что дело потом положили под сукно. И никто не наказал убийц. Не отплатил им за смерть ваших маленьких брата и сестры. Не отплатил за тот кошмар, который исковеркал вашу жизнь, – тихо говорил Гущин. – Вы ведь не могли с этим смириться. И чем старше вы становились, тем острее понимали, что справедливость должна существовать на свете. А если ее нет, в дело вступает месть. Вы ведь хотели отомстить, да?

– Нет! Что вы такое говорите? Кому мстить?

– Им. Этим трем. Вы же взвалили на себя это бремя, Егор.

– Какое бремя?

– Мстителя, – Гущин словно внушал ему, словно уговаривал его – тихо, вкрадчиво, как искуситель. – Вы стали их искать. И вы их нашли. Всех трех. Убийц. Сестру Горгону, сестру Изиду и ее – сестру Пандору.

Рохваргер вскинул голову.

– Кого?

– Ангелину Мокшину, Лидию Гобзеву и ее – вашу Вику. Викторию Первомайскую.

– Я… что вы такое говорите?!

– Не надо лгать мне в глаза.

– Я не лгу… я не понимаю!

Гущин смотрел на него. И Катя видела – под этим взглядом лицо Егора Рохваргера меняется – как и там, в зале Шехтеля. Изумление… ужас… осознание… и еще что-то. Неуловимое…

– Вы хотите сказать…

– Да, именно это я хочу сказать…

– Вика была одной из… НИХ?!

Пауза.

– Не делайте вид передо мной, что вы этого не знали, – сказал Гущин.

– Нет! – Егор Рохваргер внезапно вскочил со стула. – Нет! Такого быть не может… нет! Нет!

– Не лгите, что вы этого не знали. Вы же только что упомянули «зимовье».

– Я был поражен, когда попал к ней в дом, что это ее мать написала эту сказку. Которую я в детстве… которая да, связана у меня с той ночью… и был поражен, что она, Вика, – ее дочь, но во всем остальном я…

– Вы же взяли на себя бремя мстителя. Это тяжкий груз. И у вас имелись основания для мести. Зачем же вы сейчас опускаетесь так низко и лжете мне в глаза, говоря, что не знали…

– Но я не знал! Честное слово! Я клянусь вам – я не знал! Что Вика – одна из них, что она… Да я бы никогда тогда… Я никогда бы с ней…

– Вы ее убили, Егор. И убили ее мать, потому что это она нашла способ прекратить тогда то дело, и дочь, потому что она была свидетелем, видела вас в доме. И убили ту ведьму, что резала кроликов и била в барабан, напялив на себя свиную башку. И пытались убить третью. И еще был недотепа – мент из Истры, который навел для вас справки, указал вам след, где их искать.

Егор Рохваргер с силой стукнул кулаком по колену.

– Нет! – воскликнул он хрипло. – Да нет же… не так все было! Слышите вы – НЕ ТАК ВСЕ БЫЛО ТАМ ТОГДА. Что вы себе вообразили? Я тоже ведь сначала… но мне было всего семь лет, и я…

Полковник Гущин вытащил из кармана брюк мобильный и показал ему.

– Ваш телефон. Найден у вас дома при обыске. И номер паленый. Не тот, что вы мне дали в прошлый раз. Но тот, по которому Виктория звонила вечером в пятницу из бара – вам. Она позвала вас к себе, и вы приехали с пистолетом… какой марки?

– У меня нет никакого пистолета! А телефон… Да, да, у меня их несколько! Это я нарочно, потому что они… бабы, они же ревнивые, как черти, и если пользоваться одним и хранить все контакты, то это такой мрак, такой кипеж! И мы не встречались с Викой в тот вечер, потому что я… я девчонку подцепил молодую. Она была в Москве проездом… такая красотка…

– Не заговаривай мне зубы, а? – сказал Гущин уже совсем иным тоном. – Несмотря на то что ты сотворил, как ни странно, я тебя уважаю, потому что будь я на твоем месте там, в этом Затоне, то неизвестно, как бы я на все отреагировал, повзрослев. Так что не губи мое уважение к тебе как к убийце-мстителю разной Лживой Паршивой Своей Лабудой!

– Я не мститель никакой! – выкрикнул Егор Рохваргер. – Не мститель я! Не было у меня оснований для мести, ясно вам?!

– Мне сейчас ясно, что ты лжец.

– Я трус.

– Что?

– Я трус, – Егор Рохваргер неожиданно всхлипнул. – Какая месть… за что мне было мстить?

– За брата и сестру, утопленных, убитых.

– Да их никто не убивал! Все было совсем не так!

Гущин отодвинулся от него.

– Как это их никто не убивал? Не топил?

– Они сами утонули.

– Что?!

– Они утонули сами. И по моей вине.

– Дети?!

– Они, – Егор Рохваргер не называл по имени брата с сестрой. – Я струсил. Я просто не умел плавать. И боялся воды. А потом я всем врал… И тетке, и этим дядькам из розыска. Я врал, врал… Но они мне не поверили. И я рассказал потом всю правду им. Как все было на самом деле.

Катя увидела через стекло, что Гущин…

Это как удар под дых.

Она сама, здесь, в зазеркалье, испытывала ту же странную страшную слабость, как и там, на Конечном пункте… над вечным покоем, над обрывом…

Что же это? К чему мы пришли?

– Рассказывай всю правду, – потребовал Гущин.

– Я услышал стук в лесу. Дробь… Как дятел ночной… И я пошел туда, оставил мелких одних на мостках на берегу. Там в лесу у костра была палатка, а еще большое высокое дерево. И веревка на нем, как качели. Я прятался в кустах и видел – они плясали у костра голые, как древние… Ну, как древние люди. А у одной из них была голова свиньи. И она била в барабан, задавала ритм танцу. Такой большой костер они разожгли, и эта свинья… Как в сказке «Зимовье» – там же свинья так любила тепло, – Егор Рохваргер потер лицо рукой. – Я следил за ними из кустов. Я боялся, но… женщины… голые… они были такие красивые и страшные в бликах костра! Я не смотрел на лица, я пялился на их груди. Они колыхались в такт танцу. А потом одна достала из клетки кролика за уши и бросила его на бревно, а свинья замахнулась туристским топориком и… Но я и тогда не испугался, не убежал. Я пополз в кустах за ними, когда они пошли к реке. Та, с барабаном, сняла свиную голову и залезла на качели на дереве и начала раскачиваться и что-то тихо хрипло петь, обращаясь к луне. Потом она прыгнула в воду и другая тоже прыгнула в воду следом за ней. Третью я не видел. А эти двое, они поплыли через реку – там же близко – и вышли на тот берег, пошли по нему и скрылись в лесу. Я еще подождал немного, а затем побежал назад к мосткам, где меня ждали мелкие, и тут…

– Что? Что было дальше? – спросил Гущин.

– Это случилось на моих глазах. Братан, он же маленький… он спал там прямо на этих досках, свернувшись. А когда я подбежал к ним, он проснулся и встал. Он хотел в туалет… писать… прямо в воду с мостков. Но он со сна оступился и упал туда. Сестренка закричала: «Сережка свалился! Прыгай за ним!» А я… я стоял на берегу и… – Рохваргер умолк. – Я не умел плавать и воды боялся. Я даже не купался в то лето в Истре. Я не прыгнул в воду, а сестренка прыгнула за Сережкой. И он вцепился в нее судорожно. Она закричала мне: «Егор! Егорка!» Глотнула воды, захлебнулась, и они… ушли вместе под воду на моих глазах. И я снова не прыгнул, я ринулся туда, к костру, я хотел позвать на помощь этих женщин. Чтобы они их спасли, не я. Я убежал, понимаете? Как последний трус, когда сестра звала меня на помощь. Но до костра я не добрался… я упал и… мне казалось, что я слышу их голоса, что мелкие снова зовут меня. Я подумал – они выбрались сами из воды. Сумели спастись. И я повернул назад к мосткам. Но там было пусто. Даже кругов на воде не было. Только наш бидон валялся на досках.

Егор Рохваргер умолк и молчал долго.

Катя в изнеможении прижалась щекой к стеклу комнаты для допросов. Она поверила ему сразу.

Это правда.

Так все и было там на самом деле.

– Я прибежал домой. Уже рассвело. А потом приехала бабушка первой электричкой. И все это началось. Мое вранье… Я сказал бабушке, что сестру и брата утопили в реке злые звери из сказки. Свинья с барабаном и злые кролики… Хотя в сказке «Зимовье» не было никаких кроликов. Потом приехали эти дядьки. Двое – наверное, следователь и опер. Они оба меня начали расспрашивать, и я врал им. Врал, врал… Мол, видел, что звери из сказки у костра схватили брата и сестру и бросили в речку с качелей. А потом превратились в людей, в женщин. Эти двое дядек выслушали меня и сказали бабушке, чтобы она… ну, чтобы я успокоился, выпил валерьянки. А через день бабушка умерла… у нее сердце разорвалось, когда… когда ее на опознание пригласили, когда их достали из воды. А тетка Галя… она все время плакала и пила. Я сидел дома, шли дни… Потом снова приехал один из этих дядек… наверное, опер. Он мне сказал – ничего не бойся, Егор, расскажи, как было, всю правду. И я снова начал ему врать про женщин у костра и зверей, как они утопили их… А он головой качал. А затем снова очень мягко попросил меня – расскажи, что случилось, тебя никто не накажет. Ты ни в чем не виноват. Расскажи мне все честно. И я… я рассказал ему. Я ревел… Я рассказал, как струсил, как не прыгнул за ними в воду. Не спас их.

Егор Рохваргер снова умолк.

– Тетя Эльза приехала за мной и увезла меня в Кимры. Я в тот год пошел в школу, в первый класс. И я все время хотел забыть про то лето. Но я порой видел их во сне… моих мелких… как они выглядывают из воды и смотрят на меня. Трус… ты не прыгнул… ты испугался, ты бросил нас… Когда я уже учился в четвертом классе, тот дядька-опер… он приехал в Кимры. Он ждал меня у школы. И я испугался, что… ну, что опять все начнется. Но он снова попросил меня рассказать о той ночи. Всю правду. И я рассказал ему опять все как было. Он, видно, ждал все эти годы. Ну, ему надо было подтверждение – что это действительно правда, что их не утопили, а они сами утонули. И он ждал, чтобы я немного подрос, вошел в разум. Он мне не сказал ни слова упрека, ни в чем меня не обвинял. Он спросил – научился ли я плавать с тех пор? Я сказал – нет. Я и до сих пор не умею плавать. И держусь подальше от воды. А этих женщин я вблизи никогда не видел, понимаете? Даже когда я врал, мне их никто не показывал. И я совсем не помню их лиц… лишь тела, образы – в багровых бликах костра… тени на стволах деревьев. Я никогда, никогда не мог бы даже вообразить, что Вика… была одной из них.

Глава 33

Разные подходы

Опустошение – это все, что Катя чувствовала. И еще изнеможение. Она знала – полковнику Гущину еще хуже сейчас. Если она приняла услышанное сразу, то ему необходимо было время на принятие всего этого. Полного краха. Тупика. И Катя решила дать ему время на осознание. До утра.

Она ушла домой, покинув «зазеркалье». Что там было дальше с Егором Рохваргером, вернули ли ему развязанный шелковый галстук-бабочку от смокинга, изъятый при личном досмотре…

Дома она не могла уснуть, ходила из угла в угол по квартире. Потом прилегла.

Опустошение…

Чувство такое, словно шарик сдулся…

Шарик голубой у меня над головой,

Сдулся прямо на глазах

И растаял в небесах…

Сказочница-стихоплетчица Клавдия Первомайская и здесь словно в воду глядела. Так уж ли плохи и бездарны были ее стихи?

В управлении уголовного розыска, когда Катя пришла туда, явившись утром в Главк, наблюдались великое скрытое волнение и тревога. Это в воздухе витало. Юный секретарь в приемной Гущина пребывал в смятении, в приемной собрались оперативники – все, кто помогал Гущину в этом деле неофициально. От них Катя узнала грозные новости: в восемь утра начальник ГУВД незамедлительно потребовал Гущина к себе на ковер – до него дошли детали «не санкционированной никем операции в Доме приемов Смирнова». Видимо, начальнику ГУВД успела уже позвонить целая армия жалобщиков из числа весьма влиятельных персон.

Оперативники шептались, как дети, горестно живописуя «разнос», устроенный Гущину шефом. «Боялись, что дело до увольнения дойдет», однако… Начальник ГУВД приказал Гущину «немедленно убыть в отпуск».

«У вас же остались неиспользованные две недели?»

Вот и проваливайте…

И никакого больше самоуправства, иначе…

– Он там, – шепнул Кате один из оперов, кивая на кабинет. – Просил не заходить. Вот уже полтора часа. Тишь, как в могиле… А вы, Екатерина, идите, идите! Загляните к нему вы, вас он не пошлет.

Он буквально подталкивал Катю к двери, и она подчинилась.

Окно в кабинете настежь. Холод, как на полюсе.

Гущин без пиджака, в одной измятой белой рубашке, небритый, сидел на подоконнике боком, как мальчишка, и курил.

Резко обернулся в сторону двери.

– Это я, Федор Матвеевич. Они меня гонцом выбрали.

Он отвернулся.

– Рохваргера отпустили?

– Да. Пальцы, руки, одежда, на предмет следов пороха, смазки… Проформа.

– Он вам сказал правду, Федор Матвеевич. Это было не убийство. Трагический несчастный случай.

Гущин молчал.

– И не имел он поводов для мести. – Катя подошла к окну и закрыла его. – Он эмоционально холоден, когда про двоюродных брата и сестру говорит, хотя и винит себя, но… видно же, что для него все далеко уже… там осталось, в детстве. Травма психологическая, рана, но она не кровоточит.

Гущин и на это ничего не ответил.

– И дело то в Истре следователь прокуратуры и начальник розыска Шерстобитов именно поэтому так скомкали, недокрутили. Потому что раскручивать было нечего, – продолжила Катя. – Сначала, конечно, такие обстоятельства ужасные. И показания маленького вруна… И эта оргия оккультная в лесу. Все улики, указывающие на сатанинский культ. А потом ничего. Никаких прямых доказательств на нашу троицу. Даже кратковременный арест сестры Горгоны не помог. А маленький лгун Егор в конце концов сознался во лжи. И рассказал правду. Но там ведь были только слова, слова… Поэтому следователь не переквалифицировал дело на несчастный случай, а приостановил. Хотя они с Шерстобитовым уже знали – ни Мокшина, ни Виктория Первомайская, ни Гобзева детей не трогали. И Шерстобитов еще через три года лично хотел в этом убедиться, когда в Кимры ездил к подросшему Егору Рохваргеру. Ну и убедился окончательно.

Гущин затянулся сигаретой.

– И никакого агента, инсайдера тоже не существовало. – Катя прислонилась спиной к подоконнику. – Вся наша версия оказалась ложной. Все распадается на отдельные фрагменты. И все – пустота.

Ноль реакции.

– Пройти такой путь, Федор Матвеевич… через такие испытания, чтобы упереться вот так опять в стену, – Катя решила продолжать свой монолог. – Не знаю. Я вообще теперь ничего не понимаю. А вы?

– Ключ в этом деле в оружии.

Она вздохнула про себя с облегчением. Рубикон пройден. Теперь оживет потихоньку… оттает…

– Как это – в оружии?

– Эксперт сказал – пистолет «беретта», старая. А мы знаем, что в доме Первомайских имелся старый пистолет. И, возможно, это была «беретта».

– Ходжа мог подарить Первомайской и «вальтер», и «смит и вессон». Мы же не знаем точно. И никогда уже не узнаем.

– Если не найдем.

Катя заглянула ему в лицо.

– Вы не отступитесь?

Он отрицательно покачал головой.

– А отпуск ваш как же?

– Есть еще немного времени, рапорт пока… контора пишет.

– Вы когда про «беретту» говорите, имеете в виду одного конкретного человека.

– Да, не скрываю.

– Но, Федор Матвеевич, мы же говорили с вами о ней…

– Это все могло быть цепью совпадений.

– То есть как это совпадений?

– Капитан Филипп Шерстобитов мог действительно застрелиться сам, уйти от позора с увольнением и оглаской его пристрастий к кокаину. Горгону-Мокшину мог прикончить киллер, нанятый ее бывшим – тем, кто сейчас в колонии. Там же выплаты пожизненные за увечье, а так нет ничего.

– А ее сломанные пальцы? Пытки?

– Она могла удариться, когда падала. Мы могли все это неправильно интерпретировать, потому что та наша версия нас ослепляла. И что в остатке? Убийство семьи Первомайских. То, с чего мы и начали наш путь.

– Но в Лидию Гобзеву дважды стреляли! И там гильзы совпали! Это то самое оружие!

– Кто нам сказал про Арнольда-Дачника? – Гущин обернулся к Кате. – Она. Эсфирь. Мы увязли в истринском деле. Она это поняла. И могла подкинуть нам такой след. Они же соседи по поселку. Думаешь, она не знала, куда все эти годы наведывается Лидка-оторва? Ты же сама мне говорила – если остается лишь дело Первомайских, ее можно рассматривать как подозреваемую.

– А капитан Шерстобитов? Он зачем-то ведь поднял из архива истринское дело! Зачем? Для чего ему надо было снова все это ворошить?

– Он был наркоман, он мог вспомнить – мало ли что отец ему об этом рассказывал. Мог под этим соусом у Горгоны деньги вымогать на наркотик. Мог и убить ее, столкнуть с обрыва, если она ему в деньгах отказала.

– Похоже на сказку, Федор Матвеевич.

– Да? А что ты предлагаешь?

– Я… я ничего.

Он сидел на подоконнике, прислонившись к стене. Закурил новую сигарету.

– Все складывалось очень гладко. – Катя взмахнула рукой. – Вспомните – была ведь определенная логика во всем, что мы отыскали. Во всех событиях. И все они связаны с Истрой. Кроме самого главного – никакого убийства детей. Имел место несчастный случай. Это не месть…

– Катя, у нас разные подходы к этому делу. Разный взгляд. Я в этом убедился. Убедить тебя я не в силах.

– А я вас, да?

– Ты пытаешься. Я это оценил.

– Мы столько всего перебрали, прошли такой путь, – Катя повторила это снова. – Но… я сейчас думаю… а вдруг было что-то еще? Не дети… Что-то еще. Чего мы опять с вами не знаем.

У Гущина зазвонил мобильный. Деловой звонок начальнику управления криминальной полиции. Хоть разорвись, хоть умри, а надо отвечать. И словно сигналом это стало! Как будто с той стороны весь уголовный розыск подслушивал под дверью – сезам открылся, и оперативники хлынули в кабинет, делая вид, что у каждого что-то срочное, неотложное, важное. А на самом деле – этакая неуклюжая мужская попытка… солидарность, сочувствие, желание подбодрить коллегу.

Катя видела, что вся эта деловая привычная суета словно отгораживает сейчас Гущина от нее.

Наши пути расходятся здесь…

И ничего с этим поделать нельзя.

Отныне каждый из нас в этом деле выбирает свой собственный путь.

Куда же он приведет?

Глава 34

Знак

Катя ехала в Истру. Она долго размышляла перед тем, как отправиться туда одной, без полковника Гущина.

Вечером из дома позвонила бывшему патрульному Осипову – тому самому, кто показал им место на берегу реки, где когда-то стояла палатка и горел костер. Телефон Осипова она записала себе еще тогда и вот позвонила – спросила, не может ли он завтра встретиться с ней и снова проехать туда, на берег реки. Завтра суббота, удобно ли вам? Отставник Осипов ответил – ладно, раз надо, встретимся, съездим туда опять. А что у вас с делом-то?

«Ничего не складывается», – честно ответила Катя и назначила ему встречу возле Истринского УВД.

Утром она собралась, выпила кофе, позавтракала через силу. Пошла на стоянку и забрала свою машину – крошечный «Мерседес Смарт», скучавший по ней все эти сентябрьские дни. За рулем она даже слегка расслабилась, включила музыку – свой любимый Abney park – подбодриться хоть немного, глотнуть кислорода стимпанка. Но вдруг с удивлением поняла, что музыки-то она словно и не слышит, потому что думает… ждет…

Да, она ждала звонка от Гущина, и если бы он позвонил ей сейчас, она бы развернула машину в миг единый и отправилась бы к нему участвовать в том, что он считал единственно правильным и необходимым на данный момент.

Но полковник Гущин не звонил. И не прислал смс.

И правда пути разошлись…

Ну что ж, тогда, значит, Истра…

По дороге она задавала сама себе вопросы. И старалась ответить на них максимально честно. Верит ли она Гущину в том, что все, что случилось, могло быть просто цепью совпадений? Смерть капитана Филиппа Шерстобитова и смерть Горгоны?

Нет.

Что хотите делайте – но нет. Не верю.

Если это не цепь совпадений, то, значит, чьи-то обдуманные целенаправленные действия, как мы и считали вначале. Четыре месяца назад капитан-кокаинист Филипп Шерстобитов поднял в архиве дело о событиях в Затоне. Для себя или для кого-то он искал эти сведения? Если для убийцы, то снова все логично, как мы и думали сначала – сведения из ОРД привели убийцу к Горгоне. И она была убита, а перед смертью ее пытали и выудили еще какие-то сведения. Возможно, о ее подругах Виктории Первомайской и Лидии Гобзевой. Через неделю был убит капитан Шерстобитов. Инсценировано самоубийство. То есть ликвидирован важный свидетель. А еще через три месяца была убита Виктория и ее семья. Нет… стоп… за два дня до убийства Первомайских было совершено покушение на Лидию Гобзеву, только оно закончилось ничем.

И все это не связано с гибелью детей. Не связано с местью за их убийство. Потому что не было ни того ни другого.

Однако все это крепко связано с Истрой.

И с чем-то еще?

Катя все время возвращалась в своих раздумьях к одной детали. В Истре в ту ночь двадцать пятого июля Горгона и ее товарки находились на берегу реки. Все происходило там, и к Затону – к мосткам, что располагались метрах в трехстах от их костра и где разыгралась в тот момент страшная трагедия с детьми, – они не приближались.

Однако и Лидия Гобзева, и Егор Рохваргер, вспоминая ту ночь, говорят об одной и той же вещи: они видели, как Горгона и Виктория переплыли реку, что было совсем не трудно, и вышли на тот берег, а потом скрылись в лесу. Егор в ту ночь их больше уже не видел. А вот Лидия Гобзева помнила, как они притащили ее к костру, уже вернувшись назад. Сколько времени они отсутствовали? Костер все горел, не потух, хотя сучьев в него не подбрасывали, и еще не рассвело. А рассветает в июле рано. Значит, они вернулись никак не позже половины четвертого. То есть могли отсутствовать и час, и полтора. А могли не более получаса. Лидия не имела тогда представления о времени в своем наркотическом полузабытьи.

В момент, когда дети тонули у Затона, Горгона и Виктория уже находились на противоположном берегу, и где-то дальше, на расстоянии, потому что мальчик Егор их не видел, и Лидия, и никто из них во время допросов тоже ничего не говорил про крики на реке. А ведь девочка кричала, звала Егора по имени, и был шум, дети барахтались в воде. А там река узкая, все слышно, видно. Но Горгона и Виктория не стали очевидцами и спасительницами, как и убийцами. Их просто не было в тот момент там.

А где же они были? На том берегу?

Отставник Осипов ждал Катю возле УВД. Она поблагодарила его горячо и попросила снова показать то самое место.

И они поехали туда. Проехали Затон. И вышли возле реки. Прошли берегом. И снова Катя увидела то огромное странное дерево – липу, так поразившую ее в прошлый раз.

Отсюда все началось в ту ночь…

Она смотрела на противоположный берег. Лишь у кромки воды – кусты, а дальше коттеджи, дома, дома. Все новое, все с иголочки. Даже трудно сейчас представить, что двадцать шесть лет назад здесь было безлюдно и тихо, этакая дачная подмосковная идиллия – глухомань.

– Вы в прошлый раз нам сказали, что в те времена на том берегу был…

– Полигон, – подсказал Осипов. – Тренировочный полигон внутренних войск. Но это в восьмидесятых. А в то время полигон уже не действовал. Это был просто огромный участок в несколько километров – лес, поля, река. Теперь сами видите – сплошные дачи.

– А мы можем как-то попасть туда? – Катя указала на противоположный берег.

– Крюк надо делать, объезжать до моста. Эх, была бы у меня лодка надувная.

Катя смотрела на речку Истру. В этом месте воробью переправиться на лопухе. Чего тут плыть? Но дальше русло расширялось.

– Кроме полигона, там еще военная часть, да? – уточнила она.

– Да, была в то время. Тоже внутренние войска. Лет десять как все объекты там законсервированы, гниют за забором. Это теперь Нацгвардии все принадлежит. Но без полигона все это не нужно стало. А какие полигоны здесь тренировочные? Здесь земля золотая. Коммерческая… Поэтому все законсервировали гвардейцы, но и с объектом своим не расстаются.

Нацгвардия… капитан Шерстобитов перевелся туда в отдел по лицензированию оружия… оружия… а у нас пистолет и гильзы…

– Военные тогда вам помощь в поисках детей не оказывали, вы говорили в прошлый раз.

– Им не до нас тогда было. У них из части сбежали два дезертира с оружием. Одного они взяли. Кажется, даже застрелили, хотя это и негласно. Но до нас слух дошел, до УВД. А второго так и не нашли.

Катя села за руль, Осипов устроился рядом, указывал путь на тот берег.

Дезертиры… двое… один в бегах… Дезертиры… солдаты внутренних войск… возраст девятнадцать-двадцать лет… Это значит, что они были ровесниками матери детей Галины Сониной и ее бойфренда, и…

Катя увидела указатель «Затон» и свернула в деревню.

– Одну минуту, я осмотрюсь тут еще раз.

Она опустила стекло. Заброшенные дома… все умерли. А вон та дача аккуратная у дороги, где они с Гущиным разговаривали с соседкой Сониных. И она по возрасту ее ровесница, и там был муж ее – у машины с яблоками… Он слушал так внимательно. Мужчина под пятьдесят… А в то время ему было лет двадцать…

Надо узнать их фамилию в УВД. Как же мы с Гущиным не записали их данные тогда. Кто они?

Впереди показался мост, они въехали в Истру, переправились через реку и снова, как по кругу, вернулись обратно на то место. Но уже с другой стороны. Миновали коттеджный поселок, свернули на новую бетонку…

– Это все был тогда полигон? – удивилась Катя.

– Да. А теперь не узнать. Все меняется.

Они оставили машину на обочине и спустились к реке.

То самое место. Вон и то дерево на том берегу. Липа-камертон.

Катя испытывала странное чувство. Опять словно в зазеркалье… Как тогда в прихожей дома в «Светлом пути», когда черная траурная кисея соскользнула с тусклого стекла…

Она подошла к самой воде. Берег пологий, тина, деревяшки плавают. Горгона и Виктория вылезли на берег здесь, и куда они направились?

В той стороне Затон… Не туда, а вот сюда. Катя двинулась вдоль берега.

Они ведь были абсолютно голые в ту ночь… И босые… И под сильным кайфом обе. Далеко ли уйдешь в таком виде?

– А где военная часть? – спросила она Осипова.

– Ну, это там, – он махнул куда-то за коттеджи, видневшиеся сквозь заросли кустов. – И идти прилично – километра три отсюда.

Катя шла вдоль берега. Здесь еще сохранился небольшой кусок леса у самой воды.

– Тут все вырубили, застроили, – ворчал Осипов, бредя за ней следом. – Шумно стало. У всех стройки кипели. Правда, сейчас все затихло. Денег нет у народа. Амба.

– Да, здесь пришлось потрудиться, – согласилась Катя машинально. – И дорогу проложили, и всю инфраструктуру, и свет…

– Инфраструктура как раз здесь имелась, поэтому этот участок и застраивать начали так активно. Здесь в лесу у реки уже стояли дома. Мы их тут в Истре про себя называли «большие дачи».

– Как? – Катя обернулась. – Большие дачи?

Как и в «Светлом пути», «Московском писателе», Внуково?

– Ну да, генеральские дачи. Генералитет тут жили на госдачах. Дома солидные, деревянные, но старые, чуть ли не с пятидесятых – всего пять домов, и участки по гектару. Как раз у полигона. Места-то прекрасные. И служба, что называется, под рукой, не отходя от кассы. Но все это сломали уже – все эти дома. Участки приватизировали. И таких дворцов и замков там понастроили – закачаешься.

И в этот миг Катя увидела дерево.

Еще одно. И поразительное с виду.

Тоже старая липа. Корни ее когда-то давно подмыло, но она не рухнула в Истру. Нет, толстый ствол причудливо изогнулся над самой водой, так что некоторые толстые сучья склонились низко и тянулись вдоль водной глади. Можно вспрыгнуть на ствол и пройти по суку как по бревну, балансируя, и потом бултыхнуться при свете луны…

Катя подошла к дереву. Еще одно заповедное, лесное чудо…

Она смотрела на крону, на замшелый ствол. А потом провела рукой по коре, словно гладила дерево, и…

Пальцы и наткнулись на шершавую выемку.

Она снова коснулась коры, ощупывая контуры… Ромб, а в нем овал… Когда-то был вырезан на коре этот знак – всевидящее око, как и там, на дереве на другом берегу. А вот и линия сохранилась, что перечеркивает его, и снизу еще две борозды. Овал, перечеркнутый опрокинутым крестом. Знак Ордена Изумруда и Трех. Око… знак Горгоны… кошачье зрение…

Горгона ведь и раньше бывала здесь. И это ее знак. Нет, не в ту ночь они его вырезали с Викторией. У них же не было ножа с собой… Они не плыли сюда с ножом… Или был нож?

Однако прийти по берегу от места, где Горгона и Виктория выбрались из воды, они могли только сюда. Еще к одному заповедному, колдовскому дереву. Символу… чего?

– Надо же, вспомнил вдруг, – сказал у нее за спиной Осипов. – Речь о наших больших дачах зашла. В ту ночь… там ведь что-то было. Я вспомнил. Там ведь тоже что-то случилось.

Глава 35

По секрету с того света

Полковник Гущин остановился у дома Первомайских. Проверил звонки и сообщения в телефоне. Перед тем как ехать в «Светлый путь», он проделал то же самое.

Прав был кореш Миша Розенталь – Гущин знал, что никогда бы не признался в этом. Не сказал этого вслух. Что он ждет ее звонка или смс…

Что Катя объявится сама, как обычно, заполошно позвонит – «Знаете, о чем я тут подумала?», «А не могло ли все быть вот так…». И Гущин даже не сомневался – он примет все это, и они начнут обсуждать, спорить, не соглашаться друг с другом, искать пути…

Как прежде… В других делах, в других расследованиях…

Но только не в этом.

Этот случай иного сорта

Дом Первомайских глядел на него всеми своими окнами с усмешкой. Если старые дома, видевшие так много всего, умеют издеваться, то вся эта замшелая рухлядь, покрытая, словно коростой, модным сайдингом, сейчас издевалась втихомолку. И ждала…

Все было открыто – и калитка, и входная дверь.

Гущин вернулся туда, откуда его недавно выгнали с таким гневом и такой злостью.

Светлана Титова возилась в передней. Паковала вещи в большие сумки. Она разогнулась и уставилась на полковника Гущина не мигая. Из кухни появилась со стаканом молока в руках Эсфирь. Глянула на него и тоже молча, не говоря ни единого слова, пошла в кабинет. Скользила, как тень.

Гущин устремился за ней. Светлана Титова за ним.

В кабинете они хранили гробовое молчание. И смотрели на него – обе. Тоже ждали.

– Я прошу у вас прощения за смерть вашего сына, – Гущин повернулся к Титовой. – Он был невиновен в убийствах. И это целиком моя вина в том, что он погиб.

Светлана Титова ничего не сказала в ответ.

– Дом завтра опечатают и закроют, – скрипучим голосом объявила Эсфирь. – Завтра я передам все комиссии из министерства культуры и сотрудникам Литературного музея. И эта глава книги нашей жизни закончится.

– Нет, Эсфирь Яковлевна. Все может закончиться лишь тогда, когда станет известно имя убийцы.

– А вы знаете это имя, полковник?

Она стояла выпрямившись. Худая, старая, в глубоком трауре. Стояла под портретом Клавдии Первомайской у ее письменного стола, на котором лежали стопки толстых тетрадей, какие-то коробки, книги.

– Возможно, знаю.

– И кто это?

– У меня нет против вас доказательств, Эсфирь Яковлевна.

Она обернулась к Светлане Титовой:

– Слышишь, Света, он считает, что это я. Что это я их всех убила.

Светлана сделала шаг назад к двери и оказалась за спиной Гущина. А он посчитал ниже своего достоинства оборачиваться и смотреть, есть ли опять в ее руках что-то острое – ножницы, вязальная спица… Он мужик, полковник полиции, с пистолетом… И эти двое – восьмидесятилетняя старуха и обезумевшая от горя осиротевшая мать.

Драться с ними? Здесь?

– Он так считает. И, наверное, думает, что прав, – Эсфирь говорила тихо. – Света, а он ведь пытается вбить клин между нами – таким вот способом. Такой психологический оперативный прием. Их этому учат в их полицейских академиях. Клин. Чтобы и ты тоже обвинила меня.

– Я никогда, Эсфирь Яковлевна, – твердо ответила Светлана Титова. – Да что он понимает? Бесполезно объяснять ему – у него нет сердца.

– Мне так Клавдия говорила про своего из «Крестов». Все было – и стать, и ум, и член, и характер, и сила. Только вот не было сердца.

Гущин слушал их. Этих двоих.

– И души, – произнесла Эсфирь Яковлевна. – Говоришь, бессмысленно что-то ему объяснять. Но я все же попробую. Как думаешь, Света, сделать мне такую попытку?

– Как хотите. Только это бесполезно.

– А если попытаться ради нашего Вани? Ради нашего мальчика дорогого?

– Тогда да.

– Полковник, ответьте мне, почему вам так хочется, чтобы убийцей оказалась именно я? – спросила Эсфирь.

– Потому, что я так думаю. И не имею при этом прямых доказательств, чтобы вас арестовать.

– Ну да, думать не вредно. А еще хотеть… жаждать, полковник. Не только моего ареста. Не лгите сами себе. Не столько я вам нужна, старуха. Сколько… шанс окончательно и бесповоротно опозорить и обесчестить этот дом. И ее память. И нас всех, кто был с ней до конца. Такой резонанс ведь снова! Какая мы все тут падаль, оказывается: мало того что доносчицы, «штатные стукачки», но еще и убийца! Вы словно мстите нам всем… мне за что-то очень личное, с чем вы глубоко сами не согласны, чему вы сопротивляетесь, но служите. Служите ведь? И она, Клавдия, тоже ведь этому служила. Ей ведь тоже при вербовке заливали о высших интересах, об укреплении державы, о врагах, о благе государства. И все это словоблудие, чтобы подцепить на оперативный крючок. Как вы их называете между собой в своих кабинетах, тех, кто вам служит негласно, все это агентурное племя? «Сливные бачки», «промокашки», «крысы», «дятлы», и еще хуже нецензурно – да? Поставляют оперативную информацию, в том числе из среды нашей благородной творческой интеллигенции, которая на диване «борется с режимом» и какает розами, да? Презираете их, но используете. Как Клавдию использовали там, в «Крестах». Что называется, во все дыры…

– Клавдия Первомайская умерла, Эсфирь Яковлевна. Я с покойниками счетов не имею. Мои дела с вами.

– А вот она даже с того света прислала вам весточку, полковник. Не донос, нет… Возможно, полезную информацию.

Рука Эсфири скользнула к черному футляру из сафьяна, на который Гущин не обратил внимания, хотя видел его среди книг и тетрадей на столе. Рука Эсфири на секунду зависла над этой дарственной коробкой, в которой когда-то хранилась смертоносная вещь.

Секунду она словно раздумывала, а потом взяла со стола тетрадь в клеенчатом переплете, лежавшую рядом с футляром от пистолета Энвера Ходжи. Швырнула тетрадь на секретер рядом с Гущиным.

– Вот, полковник. Прочтите. Прежде чем обвинять меня и строить свои версии-обманки. Прочтите это. Ее дневник того самого года, июля месяца и августа, когда раскручивалось это ужасное дело с детьми. Когда она ездила туда, когда металась, пыталась добиться правды у Вики. Она добилась у нее объяснений. Вика рассказала ей то, о чем они с Ангелиной-Горгоной не стали говорить, потому что боялись, что все станет еще хуже, что их обвинят еще черт знает в чем. Но ей, своей матери, она все рассказала, когда Клавдия… когда они… когда мы с ней отняли у Вики пистолет и… когда пелена спала. Когда мы все опомнились. И они заперлись наедине здесь, в кабинете. И говорили, как дочь и мать, которую дочь только что пыталась застрелить, потому что мать ей не верила и обвиняла ее. Вот, прочтите результат этой их беседы! Ее последнюю «инфу» с того света – вам, органам… Она же все, все записывала, она все брала на карандаш. А вдруг пригодится? И видите – пригодилось. Она не ошиблась.

Гущин взял дневник Клавдии Первомайской и открыл там, где Эсфирь загнула страницы.

– Сядьте, полковник. И прочтите это, – Эсфирь смотрела на него с какой-то странной улыбкой – не торжествующей, нет, и не издевательской. А горькой и одновременно сумасшедшей. – Прочтите это здесь. При нас. У нас со Светой нет ножа… И нет топораА вот там он был. И прежде чем обвинять меня в том, чего я не совершала, вы бы лучше разобрались, что там вообще творилось, в этой Истре, в ту самую июльскую ночь.

Он сел на стул у секретера. И начал читать дневник. Круглый четкий аккуратный почерк детской сказочницы… синие чернила шариковой ручки, слегка выцветшие уже…

Через десять минут он садился в свою машину. Тетрадь была в кармане его пиджака.

Эсфирь и Светлана вышли за ним не только на крыльцо, нет, они стояли в калитке, словно провожая его. Как провожают… злейших друзей, любимых врагов.

Или тех, кто может уже никогда не вернуться.

Ведя машину, Гущин на ходу достал из бардачка атлас Подмосковья, отыскал Истринский район. Затем позвонил в Истру начальнику УВД. Как и Катю, его интересовала «география места». Он спрашивал и про бывший полигон, и про бывшую военную часть. Вспомнил и рассказ бывшего патрульного Осипова про дезертиров. Спрашивал, что в Истре слышали и что помнят об обстоятельствах возбуждения военной прокуратурой уголовного дела по факту побега из военной части.

А затем он набрал номер начальника Главка и попросил его в субботу, в выходной, то есть прямо сейчас…

– Что, рапорт на отпуск написали? До понедельника не ждет? – хмыкнул шеф.

– Нам надо запросить архив Главной военной прокуратуры, – сказал Гущин. – Это не может ждать… Это очень срочно.

Глава 36

Девять минут

– А что именно случилось на больших дачах? – спросила Катя Осипова.

– Я не знаю. Я только слышал в ту ночь переговоры по рации – туда дважды вызывали «Скорую».

– «Скорую»? Зачем?

– Не имею понятия, – бывший патрульный покачал головой. – Эта же территория к военной части относилась, пусть там в то время уже не было забора на полигоне. Но все равно. Это же внутренние войска. Сами знаете, они же изолированы от местного населения. Чтобы никаких контактов с местными, никаких человеческих отношений. Ну, в случае, если… сами понимаете. И сейчас так, и тогда так было. И они никогда свой сор из избы не выносят. Не знаю, что там произошло. Только помню, что «Скорую» на генеральские дачи вызывали дважды. Я слышал – по рации об этом говорили, дежурному сообщали. И это было еще до того, как стало известно о пропаже детей. Нас всех подняли по тревоге детей искать где-то в семь утра. А «Скорая» на дачи приезжала ночью… точнее, в четвертом часу, и потом второй раз, минут, наверное, через сорок. Уже рассвело тогда. Может, плохо было какому-нибудь старику-генералу?

– Да, возможно, и так, – Катя кивнула. – Но ведь накануне дезертиры сбежали. Пусть одного поймали. Но другой-то скрылся. Чтобы в бега пуститься, необходима гражданская одежда, деньги. Сами понимаете.

Осипов мрачно кивнул.

– Узнать мы, конечно, что-то конкретное об этом никак не сможем. Столько лет, – Катя вздохнула. – Дело о побеге из военной части вела военная прокуратура. Если только сделать запрос туда, в архив…

– Вообще-то можно попробовать узнать, – сказал Осипов после долгого раздумья. – Пусть они, эти вояки-гвардейцы, изолированы, но «Скорая»-то была из нашей истринской больницы. Других-то врачей здесь нет. А та ночь памятна многим – в том числе и врачам – до сих пор, потому что дети ведь погибли. Такого не было никогда здесь. И «Скорую» тем утром вызывали и к реке тоже, когда детей из Затона достали. Так что двадцать пятое июля – это черная дата. Надо у Зои Петровны спросить – может, она что-то помнит обо всем этом.

– А кто это – Зоя Петровна?

– Соседка моей старшей сестры. Она врач, на «Скорой помощи» долго работала. А муж у нее был заведующий отделением реанимации в ЦКБ. Муж умер, она сама на пенсии. Я сейчас позвоню сестре – узнаю, дома соседка или на даче.

Катя терпеливо ждала, когда Осипов переговорит с сестрой по мобильному. В маленьких подмосковных городах всегда так. Что-то кто-то слышал, что-то кто-то помнит, какие-то старые сплетни.

Еле-еле заметный след на прибрежном речном песке…

– Зоя на даче, она там до холодов. Сестра мне сказала. Здесь недалеко, можно к ней подъехать прямо сейчас.

И они поехали. Снова описали круг, вернулись к мосту и опять переправились на другой берег Истры. Садовые товарищества… маленькие домики, аккуратные участки. Астры, гроздья рябины, суббота. Здесь все казалось пестрым, бедным, тесным, скученным, однако обжитым, резко контрастируя с замогильным заброшенным великолепием рублевских замков и дорогим запустением старых и новых дач «Светлого пути» и «Московского писателя». Тут обитал простой народ – что-то гоношил в субботний сентябрьский погожий денек. Кто-то копал картошку и разбирал парники, кто-то разжигал угли в мангале для шашлыков. Кто-то горланил песни, не протрезвев с ночи.

Бывший врач «Скорой», а ныне пенсионерка Зоя Петровна чем-то напомнила Кате Светлану Титову – такая же крепкая, ширококостная, с натруженными руками. Одета по-дачному, очки постоянно сползают на нос, потому что дужки расшатались.

Она копалась в саду, укутывала чахлые розовые кусты. Приветливо поздоровалась с Осиповым, а потом сдержанно и с Катей, когда Осипов представил ее как сотрудника полиции.

– Вспомнили мы события давние, Зоя Петровна, – начал Осипов. – Июль тот, когда детей в реке нашли. Не вы тогда на «Скорой» туда утром к Затону ездили?

– Нет, не я. Другая бригада. Мы заняты были по горло. Еще та ночка для нас была. Такое и через столько лет не забудешь.

Катя ощутила знакомый холодок внутри. Неужели удача?

– Вас ведь на генеральские дачи ночью вызвали? – спросила она. – Кому-то стало плохо там?

Старуха-врачиха подняла брови, поднесла руку к губам.

– Хуже ночи не было в моей жизни, вот что там было!

– А что? – любопытно и тревожно спросил Осипов. – Зоя Петровна, вы расскажите нам все. Это вот сотрудник из Главка нашего, они убийства расследуют.

– И там тоже убили их, – шепотом произнесла врачиха. – Нам тогда-то говорить об этом запретили – ну эти, военные. Их нагнали туда сразу к даче! Но сейчас уж столько лет миновало… А мне это до сих пор порой ночами снится.

– Кого убили? – спросила Катя.

– Генерала и его жену. Нас-то вызвали в горячке солдатики-патрульные, когда они во время ночного обхода их там в доме нашли. Наверное, думали, еще можно спасти, но куда там… Я как вошла тогда в их спальню, как глянула… Ой, лучше бы не видела. Крови там было… Он-то, генерал, был крупный мужчина. Богатырь. А она – его жена молодая, намного его моложе, лет тридцати. У нее такая рана была на лице. А у него на спине и на шее. Мертвы оба. Раны были рубленые. От топора. Мне военный сказал – их топором обоих. Этот… ну, кто в дом их забрался через подвал… Дезертир беглый.

– Дезертир?

– Ну да. Тогда ведь дезертиры из части сбежали! Это в городе знали, и в больнице у нас знали, потому что всех предупредили. Осторожно, мол, они же с оружием. Только у этого, кто в дом к генералу ночью залез, не было автомата, он топором их убил. Военные при мне все топор в доме искали. Не нашли. Там все было перевернуто в доме, мебель опрокинута, вещи валялись. Видно, этот тип ценности искал, деньги. Грабить ведь залез их. А в дом он проник через подвал – мастерскую-прачечную, так военные говорили. Там окно подвальное было вдребезги и дверь сорвана с петель, косяки даже выбиты, когда он из подвала в дом ворвался. А генерала-то и его жену прямо в спальне он порешил. Ну, они там, видно, после супружеских дел заснули. И амбре там стояло… алкоголь, генерал, видно, выпил крепко, прежде чем молодую жену в постели ублажить. Как только стало ясно, что с ними все – нас, врачей, военные сразу оттуда попросили. Оно и понятно, это же убийство, там следователи примчались военные, эксперты, командование. А мы на «Скорой» поехали назад в больницу.

Катя слушала очень внимательно. Дезертир… ограбление… убийство семьи… Тогда здесь, в Истре, тоже было убийство семьи в доме… Сбежавший дезертир… Топор… рубленые раны…

Она вспомнила сестру Изиду – Лидию Гобзеву в больнице, как та цеплялась за ее руку в горячке и бредила что-то про… топор!

О том, что сестра Горгона и Виктория упоминали топор, вернувшись к костру, после того как снова переправились через Истру с того берега, где генеральские дачи. А затем Лидия в наркотическом бреду увидела в руках у Горгоны топор, когда та подошла к чур- баку и…

КРОЛИКИ…

Беззащитные жертвы…

Топор…

Убийство семьи в доме…

Горгона и Виктория Первомайская… голые, пьяные, ошалевшие от жертвенной крови… накачанные наркотиками…

Чего еще мы не знаем о них?

Дело снова поворачивалось неожиданной и невиданной стороной!

– Только до больницы мы в ту ночь так и не доехали, – сказала вдруг Зоя Петровна.

– Вас опять туда вызвали, да? – подсказал Осипов. – Снова на большие дачи?

– Не на дачи, а к реке. Там недалеко от этого генеральского дома, лесом метров сто. Мы еле проехали там, нам военные дорогу показывали. Они его там нашли, когда окрестности начали вокруг дома прочесывать.

– Кого? – спросила Катя. – Дезертира? Они его ранили в перестрелке?

– Да нет же, не дезертира! А сына генерала. Молодой совсем, лет шестнадцати, не больше. Видно, он из дома вырвался, хотел убежать, а этот зверь его догнал там. Он лежал на берегу в воде на мелководье. Мы бросились к нему с фельдшером. Я думала, он тоже… как и отец его… Мертвый. На нем живого места не было, весь избитый, в крови. Такая рана у него была страшная глубокая на боку. Топором его изрубили, как деревце молодое под корень. Но у него пульс еще теплился! Мы его сразу в «Скорую» и повезли. Я с ним сидела. Все кровь пыталась остановить. Тампоны сразу промокали насквозь. Там такая была катастрофическая кровопотеря. Такая рана… и еще были раны, но не такие глубокие, а эта почти смертельная. Такой красивый он был… белый, как мрамор… как статуя греческого бога… Я все, все делала, чтобы довезти его, но понимала – мы не успеем. Он умирал у меня на руках. И умер.

Катя слушала ее. И пока гнала от себя все мысли, все, все…

Умер…

– Он умер, – повторила Зоя Петровна. – Мы уже к приемному покою подъехали. Асистолия сердца… и пульс… он не бился.

Она провела устало ладонью по лицу.

– Все бы и закончилось там, у приемного покоя. Если бы не мой муж.

– Ваш муж? – Катя встрепенулась.

– Он дежурил в реанимации сутки. Смена его уже кончалась. Но он прибежал, заорал на меня – давай его скорей к нам, что застыла, рано горевать! Он его забрал в реанимацию, этого юношу. И он… он сделал невозможное. Он его реанимировал. Клиническая смерть… и там срок был… девять минут! Это почти предел, а возможно, у нас даже было больше, я ведь растерялась в приемном покое – еще минуты полторы… Но там было и другое тогда – сильная гипотермия всего организма.

– Гипотермия?

– Он же в воде лежал долго с такой раной. Пусть и лето было, но все равно, это же холодная вода, река. Это его спасло – гипотермия и низкое кровяное давление. И мой муж… он такой был человек… Он сделал все как врач, как реаниматолог, понимаете? В такой патовой ситуации – когда уже девять минут клинической смерти. Ему уже про гипоксию мозга коллеги, мол, все, отступись от него… А он не отступился. И он его вернул к жизни. Этого израненного юношу. Его оперировали срочно.

– А как его звали? – спросила Катя.

– Я не знаю… то есть я… я так эту ночь пережила в себе, что… может, и помнила имя, да забыла. Я лишь его образ помню, как он умирал у меня на руках.

Катя молчала.

– Но если вам фамилия нужна, я сына сейчас спрошу, – Зоя Петровна достала мобильный. – Он у меня тоже врач. И тоже реаниматолог. Он этот случай выдающийся, когда клиническая смерть продолжалась девять минут и его отцом были использованы все возможные методы реанимации, описал в научном медицинском журнале. А для статьи он в архиве работал с теми старыми документами. Это же в анналы нашей больницы и всей реаниматологии вошло. Выдающийся казус медицинский.

Она набрала номер сына. Катя не слушала их беседу. Отрешилась…

– Вот, поговорите с ним.

Катя взяла ее мобильный.

Представилась официально. Не могли бы вы вспомнить, как фамилия, имя…

– Да, это редчайший случай клинической смерти с благополучным исходом, – сказал доктор. – Я его использовал при написании диссертации. Фамилия пострадавшего была Богушевский. Он так и в медицинских справочниках теперь числится – случай Богушевского.

– Богушевский, – медленно повторила Катя. – А имя-отчество?

– Отчество Павлович, – доктор на том конце мобильного, видно, сверялся с какими-то записями. – А имя у него редкое.

– Редкое?

– Герман.

Катя поблагодарила его. И вернула мобильный Зое Петровне. Такая слабость снова вдруг накатила… Руку невозможно поднять… Словно свинец в ней…

Осипов и врачиха смотрели на нее.

– Что-то не так? – спросила чуткая врачиха «Скорой».

– Нет, ничего. Спасибо вам большое!

Бывший патрульный Осипов понял по ее лицу, что их субботний поиск в Истре закончился. Они распрощались. Он остался на участке Зои Петровны. Они начали громко обсуждать какие-то повседневные дела, пошли смотреть грядки, что там еще не выкопано на зиму.

А Катя вернулась к своей машине.

Достала телефон и набрала в поисковике «Нотариальная фирма Гарфункель, Парамонов и партнеры». Она помнила, как Гущин говорил ей об этой юридической известной фирме.

Открыла список сотрудников и младших партнеров.

Лебедев…

Герман Павлович…

Аркадия…

В которой всем нам предстоит побывать…

Зоркая, косенькая любопытная сплетница Нелли… Вспоминай, вспоминай ее. Что она там видела у конюшен, когда Черный Лебедь явил себя рыженькой толстой Анаис во всем своем великолепии?

Когда он дал ей увидеть… свежий шрам от ножа юного ревнивца.

И свою тайну – старый глубокий шрам на боку.

Глава 37

Сертификат

Полковник Гущин вместе с начальником ГУВД, приехавшим в Главк в выходной день, изучали ответ из архива Главной военной прокуратуры на свой срочный запрос. Отсканированные документы старого уголовного дела двадцатишестилетней давности, присланные по электронной почте.

– Генерал-лейтенант Павел Богушевский, – сказал начальник Главка. – Первый замкомандующего внутренних войск еще времен СССР. Это была довольно известная фигура во внутренних войсках в те времена. А в то лето уже практически никто. В девяностых весь генералитет, тем более внутренних войск, подвергали ротации, чистке, меняли на новых людей, лояльных. А старых по-тихому отправляли кого на пенсию, кого в дальние округа. С таких высот оказаться в Истре в должности начальника разваливающегося учебного центра – это бесславный конец генеральской карьеры. А конец жизни вообще страшный, судя по этим данным.

Гущин смотрел в монитор компьютера – файлы из архива.

– Уголовное дело, возбужденное Главной военной прокуратурой 25 июля, – читал начальник ГУВД, – об убийстве в дачном доме по адресу Истра, военная часть номер… генерал-лейтенанта Павла Богушевского, его жены Любови Богушевской и покушение на убийство и причинение тяжких телесных повреждений его несовершеннолетнему сыну Богушевскому Герману… Дело объединено в одно производство с уголовным делом, возбужденным 24 июля того же года, о побеге из данной военной части военнослужащих и хищении огнестрельного оружия и боеприпасов. Дезертиры сбежали и натворили дел…

В этот момент у полковника Гущина ожил мобильный – позвонил оперативник, из тех, кто помогал ему неофициально.

– Извини, я сейчас занят.

– Ну, можно и потом, только что-то странное, Федор Матвеевич. Хочу, чтобы вы в курсе были.

– Что странное? – спросил Гущин, не отрывая глаз от монитора, от уголовного дела.

– Помните, вы просили меня проверить данные по наследству, оставленному Мокиным своей дочери, внучке Клавдии Первомайской?

– Анаис?

– Да. Я установил адвокатскую фирму, которая занималась делами Мокина после его смерти, и отправил адвокатам мейл, чтобы уточнить – ну, чтобы уже не слова, а конкретно мы знали. Так вот – мне от них ответ сегодня пришел – девушка ничего не получила от отца в наследство. Ни по завещанию – вообще никак.

– Это нам известно.

– Нет, Федор Матвеевич, там же речь шла о сертификате для бесплатного посещения дорогого элитного фитнес-клуба «Аркадия», мол, он достался девушке по наследству от отца. Так вот, это неверная информация. Адвокаты ответили, что никакого сертификата отец Анаис Первомайской-Кулаковой не завещал. И не имелось насчет этого сертификата никаких устных его распоряжений. Я позвонил помощнику поверенного в его делах, и он мне подтвердил их ответ. Более того, он сказал, что никто из сотрудников их юридической фирмы не связывался с Первомайскими и никогда не звонил им насчет сертификата. Они просто поставили их в известность насчет общего положения вещей с наследством. Не звонили они и в клуб. А сертификат «Аркадии», если девушка его и получила, достался ей каким-то иным путем. Возможно, был кем-то еще приобретен и отправлен ей, но только не их адвокатской фирмой. Они сами в недоумении после нашего запроса.

Гущин молча убрал телефон в карман.

– Дезертиры, – повторил начальник ГУВД, слышавший их разговор. – Двое. Сбежали накануне убийств с автоматом из караула. Здесь рапорты и проверочный материал о правомерности применения командованием военной части оружия на поражение при задержании. Один дезертир был найден и ликвидирован вечером 24 июля при попытке оказать вооруженное сопротивление. Второй сбежавший оружия не имел. Указано – именно он обоснованно подозревается в проникновении на дачу Богушевских через подвал с целью совершения разбойного нападения. Конечно, ему вещи нужны были, ценности, деньги, чтобы пуститься в бега. Здесь список похищенного из дома. В основном это деньги, ювелирные изделия. То, что можно легко унести и сбыть. В доме обнаружены следы солдатских сапог. В крови наследил. При нападении был использован топор. Орудие убийства не обнаружено. Генерал и его жена были зарублены в доме, а сын сумел дом покинуть, но подозреваемый настиг его на берегу реки и нанес топором рану, практически несовместимую с жизнью…

Гущин достал из внутреннего кармана пиджака тетрадь в клеенчатом переплете. Дневник Клавдии Первомайской. Тетрадь все это время была при нем.

– Клиническая смерть… этот шестнадцатилетний парень фактически умер. – Начальник ГУВД читал отчет судебно-медицинской экспертизы и справки из больницы. – Врачи с того света вытащили. Такие операции перенес. Дело было приостановлено, потому что подозреваемый дезертир, объявленный в розыск, скрылся. Столько лет прошло… К чему такая срочность, я не понимаю? – Он глянул на Гущина сквозь очки. – Здесь фамилии обоих дезертиров. Руслан Каблоев – это тот, кто был убит при попытке оказать вооруженное сопротивление. А второй сбежавший… у него не кавказская была фамилия…

– Прочтите это, – сказал Гущин и выложил перед начальником ГУВД дневник Клавдии Первомайской, раскрытый на той самой странице, где Эсфирь сделала закладку.

Глава 38

Протокол

Путь назад из Истры Катя практически не помнила. Что-то мелькало за окном машины, потом она включила дворники. Дождь… Сквозь мутное стекло, залитое водой… Образы… Вода… Река плескалась о песчаные берега где-то далеко, храня свои тайны.

Первым порывом, как и перед поездкой к Арнольду-Дачнику в недалеком прошлом, было желание немедленно позвонить Гущину. И все ему рассказать. И пусть он решает. Но даже желая этого всем сердцем, она все равно не позвонила. Странная вещь женская натура…

Перед ее глазами неотступно стоял образ Германа Лебедева, когда она увидела его впервые в «Аркадии». И потом, когда они разговаривали в парке и он был столь лаконичен. И на кладбище у могилы Анаис и ее семьи.

Если в случае с Арнольдом-Дачником, беря все на себя, весь груз и всю ответственность, она испытывала азарт, желание узнать все первой, любопытство, что было ее второй натурой, то сейчас внутри было пусто.

И холодно.

И в этой холодной пустыне не было место полковнику Гущину. Она должна разобраться со всем этим сама. Так она уверяла себя, пока ехала из Истры. Прекрасно сознавая, что это против правил, опасно, глупо и непрофессионально, нечестно по отношению к Гущину, она вопреки всем доводам разума пока не хотела ставить его в известность. Она желала встретиться с Черным Лебедем лицом к лицу и…

Все равно ведь ничего не ясно.

Имелись вроде бы все карты на руках, но пасьянс никак не сходился. И она желала разобраться в тайнах сама.

Гущин же был совершенно лишним, когда речь заходила о Черном Лебеде.

Добравшись до МКАД, она еще немного медлила на светофоре, пока горел красный. А затем забила в навигатор адрес «Аркадии» и поехала в сторону Рублево-Успенского шоссе.

Всего пять вечера. Суббота…

Если он там, как обычно, то…

И там же спортивный фитнес-клуб, это же не глухой лес…

Прочь страхи…

При всей важности того, что она узнала в Истре, в этом парадоксальном деле все равно ничего не складывалось!

Семья Германа Лебедева была зверски убита. Сам он был ранен нападавшим и умер… клиническая смерть… Черный Лебедь воскрес. И сменил фамилию. Его отец генерал Богушевский был зарублен топором той самой роковой ночью на даче. Убили и его жену. Врач «Скорой» сказала, что жена генерала выглядела лет на тридцать, выходит, она не могла быть матерью Германа. Второй брак.

На всем протяжении расследования, а оно в таком деле велось скрупулезно и архисерьезно, в этом можно даже не сомневаться, в совершении убийств и покушении на убийство подозревался сбежавший дезертир. И никто, никто из тогдашних следователей военной прокуратуры даже не подозревал, что в ту ночь вблизи генеральской дачи, где разыгралась кровавая трагедия, находились две наркоманки из оккультного ордена – Ангелина-Горгона и Виктория Первомайская. И они знали про топор, упоминали о нем…

Означает ли это, что они ворвались в генеральский дом ночью, через подвал, зарубили генерала, его жену и нанесли смертельную рану Герману? Это были они – осатаневшие от наркотиков, опьяненные кровью фурии с топором?

Но чего они хотели достичь этим убийством? Этим нападением на дом и семью? Они ведь были голые, мокрые, босые, под кайфом… А там генеральская дача. Сто раз подумаешь, прежде чем напасть. Или они уже не способны были думать и оценивать и ворвались в первый попавшийся дом? И там ведь произошло ограбление, пропали вещи – Зое Петровне это говорили военные. Что же, Горгона и Виктория хотели ограбить генерала? А зачем им совершать вооруженный разбой? Как они унесли ценности оттуда – голые? Упаковали, увязали во что-то? И куда дели? Когда утром их обнаружили у костра и палатки сотрудники Истринского УВД, там же абсолютно все обыскали и нашли лишь остатки расчлененных кроликов, свиную башку, бутылки из-под спиртного… Никаких ценностей. Может, они спрятали награбленное в лесу? Кстати, про топор тоже речь не шла. Хотя он там был… Лидия Гобзева своими глазами видела его в руках Горгоны! Но сотрудники Истринского УВД тогда на топор не обратили внимания. Речь ведь шла об утоплении детей… Изымался ли топор тогда? Или он так и сгинул? Там же должны были остаться отпечатки, следы крови на лезвии… Кровь генерала, его молодой жены, Германа… Там же некоторые предметы изымались и отправлялись на биологическую экспертизу. Образцы волос даже брали тогда у всех троих. Исследовали все. Но только не топор…

Катя внезапно представила, как Горгона и Виктория, словно яростные безумные вакханки, догоняют Германа там, у реки, налетают на него и… рубят, рубят…

Это были они?

Он их видел – своих убийц, убийц своего отца? Он их искал и нашел. И потом он… Что сделал?

Катя стиснула руль.

Но как-то нереально все это. Диссонанс. Грабеж, убийство… Опять и опять все тот же вопрос – для чего было грабить? И как они узнали, что это генеральская дача и там трое в доме? И как они решились вообще на такое – они же женщины, пьяные, а там в доме – трое: здоровый мужик, причем военный из внутренних войск, его сын и его жена. Надо же справиться с тремя сразу! Пусть и топором! Или все же Горгона знала о семье Богушевских? Она ведь уже бывала и на Истре, и на том ее берегу. Дерево… там она вырезала свой знак, следовательно, бывала там прежде. И в ту ночь специально повела Викторию туда? Может, все это зверство, вся эта кровавая оргия была составной частью тайного культа Ордена Изумруда и Трех? Частью посвящения Виктории? Не только жертвенные кролики, но и человеческое жертвоприношение?

И снова во все это как-то не верится. Не до такой же степени Горгона была оголтелым фанатиком. О ней все говорят, что была она жадной к деньгам и меркантильной, расчетливой, но не сумасшедшей.

И дезертир… Следствие плотно разрабатывало именно эту версию. И у них тогда не возникло сомнений. Версия дезертира объясняла многое: и то, что он ворвался ночью в дом – фактически загнанный военными патрулями, объявленный командованием в розыск, и грабеж, похищение ценностей. Убийство на этой почве…

Значит – что? Все-таки убийцей был дезертир? Кто-то еще в этой истории? Еще один – тот, о ком мы опять ничего не знаем? Полковник Гущин всегда ведь подозревал в этой истории кого-то неизвестного. Пусть не агента-информатора, однако…

Или, может, этого военного знала Горгона? Может, она именно поэтому привела в ту ночь Викторию на берег реки, потому что узнала о побеге? Неужели дезертир внутренних войск принадлежал к Ордену Изумруда и поклонялся ей? Невероятно. Невозможно это представить. Или это был ее юный любовник? Она хотела с ним встретиться там? Снова невероятно. Опять, опять все рассыпается – все предположения, все доводы.

Герман… Черный Лебедь… он видел того, кто напал на их дом в ту ночь, кто фактически убил его самого…

Он видел… помнит…

Горгона с Викторией сотворили это или все же кто-то другой? Неизвестный? Тот дезертир, который так и не был пойман?

Катя въехала в ворота «Аркадии» и остановилась у дома охраны. Показала удостоверение. Она пыталась собрать всю себя в кулак. Ну хоть в горсть. Но это никак не получалось. Потому что она вновь испытывала смятение.

Я расспрошу его только об убийстве его отца и той ночи… Это же не тайна, было ведь уголовное дело. Пусть он сменил фамилию, но он будет отвечать на мои вопросы, потому что понимает, что нам это стало известно и мы можем поднять дело из военного архива. Я буду говорить с ним только о нападении на их семью.

А потом я уеду…

И сразу позвоню Гущину…

Отчитаюсь по полной. И он уже сам решит, как с ним быть дальше. Допрашивать или пока брать под наблюдение. Гущин это решит сам, а я сейчас только…

Она вышла из машины на стоянке. И лишь в этот момент, оглядевшись по сторонам, поняла, какая глубокая, невероятная тишина царит в «Аркадии». Ни голосов, ни музыки… ни того вальса… ничего. И людей не видно – клиентов, персонала. Словно вымерло все. Лишь дворник-таджик вяло метет дорожку у клумбы.

Но клуб ведь открыт и не поздно еще.

Катя вошла в главный корпус. И здесь пусто. На ресепшен никого, кроме дежурного менеджера. Подойдя к стойке, она узнала в менеджере Нелли.

– Добрый вечер, Нелли. Что это у вас безлюдно сегодня? Закрываетесь?

– Вчера двадцатилетний юбилей клуба отмечали, – ответила Нелли, разглядывая Катю. – Вечеринка затянулась, гости в пять утра разъехались. Сегодня у нас что-то вроде санитарного дня из-за этого. Персоналу дали выходной, всем, кроме дежурных. И занятий сегодня никаких нет. Их еще загодя отменили. Да клиентам и не до йоги. Вчера их всех пьяных отсюда шоферы развозили. А вы к кому?

– Я бы хотела увидеть Германа Лебедева. Но теперь понимаю, что зря приехала, раз у вас санитарный день.

– Он тут, – Нелли сверлила Катю взглядом. – Они с хозяйкой здесь остались. Ночевали вместе. Хозяйка ведь вернулась. И такая дата, юбилей ее клуба… А Лебедев в фехтовальном зале. Один тренируется. Он уже много часов там. Как машина. А вы опять по поводу убийства Анаис?

– Да.

– Ой ли, – Нелли смотрела на Катю странно. Когда она упоминала Черного Лебедя, глаза ее еще больше косили, а на смуглых щеках вспыхивал румянец.

Катя отметила, что сейчас Нелли говорит о Лебедеве иначе, чем прежде. Что-то изменилось… И кардинально.

– Я вас не понимаю, Нелли.

– Прекрасно понимаете. К нему приехали. И одна. Без напарника вашего, того дядьки. Я так и знала. Что вы еще захотите его увидеть. Вы как все. К нему ведь все возвращаются. Все бабы к нему липнут.

Катя оглянулась, нашла указатель «зал исторического фехтования». И молча двинулась туда.

Но внезапно остановилась. Вернулась.

– Нелли, послушайте меня.

– И что?

– Нелли, вот два телефона, – Катя достала из сумки визитку и написала на обороте телефон дежурной части ГУВД и номер мобильного полковника Гущина. – Если я через час не пройду здесь мимо ресепшен снова и не скажу вам «до свидания», позвоните, пожалуйста, вот по этим телефонам. Хорошо?

Глаза Нелли округлились. Она взяла визитку.

Идя в фехтовальный зал по совершенно пустому холлу, Катя чувствовала на себе ее взгляд.

Свернула в коридор

Гербы… гербы на стенах… Эмблемы HEMA – Альянса Европейских средневековых боевых искусств… рыцарские щиты на кирпичной кладке… Такие вот декорации.

Она открыла дверь зала исторического фехтования. Она думала об Анаис, как эта влюбленная толстушка приходила сюда и млела…

А потом она увидела Германа Лебедева.

И точно – один в зале. Без доспехов, без колета. В черной футболке, специальных черных брюках для фехтования и босой.

В руке его – клинок.

Катя замерла. Если бы это был боевой клинок, острая сабля… такая, какими рассекают пополам свиные туши и разрубают в щепки бамбуковые стволы, она бы просто сделала шаг назад, закрыла дверь и… не решилась бы войти.

Но Герман держал в руках тренировочную саблю из силикона.

Он стоял спиной к Кате. В расслабленной позе. А потом вдруг молниеносно сделал тренировочный выпад вперед саблей.

И еще раз.

Сабля описала круг… Замах и удар…

Почти цирковой трюк…

Резкий выпад, правая нога согнута, левая рука за спиной…

Фехтовальщик…

Клинок из силикона сверкнул в электрическом свете.

И внезапно…

Мощное, но едва уловимое глазом движение кисти, и клинок начал вращаться с бешеной скоростью вокруг запястья. За этим бешеным вращением сабли невозможно было уследить. А затем выпад и… если бы это произошло в бою, такие безумные, почти акробатические трюки, противник был бы убит на месте. Подобный удар не отобьешь.

Катя снова подумала – а надо ли ей вот сейчас заводить с ним разговор? Вообще попадаться ему на глаза?

И в этот миг он обернулся.

Словно почувствовал, что уже не один в зале.

– Вы? Полиция снова ко мне?

– Я – полиция… да… у меня к вам разговор, Герман Павлович.

Черный Лебедь смотрел на нее. Потом сделал рукой приглашающий жест.

Катя вошла в зал исторического фехтования. Гравюры… дуэли… поединки… На гравюрах рыцари в латах и с мечами… средневековые дуэлянты в костюмах Ренессанса…

– Ваша прежняя фамилия Богушевский? – спросила она, подходя к нему.

Волосы его опять растрепаны, и это придает ему отчаянный вид.

– Вы ведь сын генерала Богушевского?

– Да.

– А Лебедев…

– Фамилия матери. Я взял ее себе. Она умерла, когда мне было двенадцать лет. Я хотел частичку ее в своем имени.

– Вашего отца убили двадцать пятого июля двадцать шесть лет назад на Истре на вашей даче…

Герман Лебедев смотрел на нее.

– И вас ведь тоже… убили там. Вы перенесли клиническую смерть.

– Кто вам сказал?

– Мы полиция – наша карма знать, – Катя вспомнила, как это сказал Гущин при других, не менее драматических обстоятельствах. – Вас спас врач-реаниматолог.

– Да.

– Вас допрашивал военный следователь тогда в больнице, когда вы пришли в себя после реанимации, после того, как вы вернулись…

– С того света? Хотите знать, каково там?

Она не желала такого вектора их беседы, но ничего не могла поделать, не могла удержаться. И еще она отметила, что Лебедев, словно не замечавший ее прежде, теперь ее заметил. Его взгляд, устремленный на нее в упор, был чисто мужской, откровенный, тяжелый – он ее как будто оценивал. И это была холодная оценка.

Как в твоем поединке… лицом к лицу… ну, давай…

– Да, хочу знать, каково там.

– Никакого тоннеля. Никакого света в конце. Темнота.

– Военный следователь задавал вам вопросы про напавшего на вас и вашу семью?

– Да.

– Кто это был? Один человек или их было несколько?

– Я потерял память после клинической смерти. Если вы читали дело, то знаете это из моего допроса.

– Я еще не знакомилась с делом. Я решила сначала обратиться за разъяснениями к вам.

– Я ничего не помню из того, что произошло тогда.

– Помните, что никакого тоннеля и никакого света… там… А того, кто вас убивал, не помните?

– Когда новый опыт дается нам насильно, вопреки нашей воле, прежний опыт стирается из нашей памяти.

– А мне кажется…

– Что вам кажется?

– Что вы… что впоследствии вы вспомнили…

Он смотрел на нее.

– Нет, вы ошибаетесь.

– Виктория Первомайская – мать Анаис… дело в том, что она с подругами в ту ночь была там, на Истре, на реке, на вашем берегу, где большие дачи стояли. Ее подруга Ангелина по прозвищу Горгона, она практиковала оккультизм. Делала страшные вещи. Они употребляли наркотики. Они были под их воздействием в ту ночь. Они были неадекватны и неуправляемы. Это они ворвались к вам на дачу? Или на вас напал сбежавший дезертир?

Герман Лебедев шагнул к ней вплотную. И Катя… она… она не могла себе этого объяснить – резко отпрянула назад.

– Не бывает таких совпадений! Я не верю в версию дезертира. Виктория – мать Анаис… И Горгона… Это они убили ваших родных и напали на вас в ваши шестнадцать лет? Третья – сестра Изида в этом не участвовала, но она тоже кое-что вспомнила. Она мне сказала про топор… Она его видела. Это же топором тогда…

Его глаза… зрачки… Катя увидела, как они внезапно расширились, делая его взгляд темным. Почти безумным.

Она не успела ничего сделать.

Даже крикнуть!

Движение-молния.

Лебедев перехватил силиконовый клинок, что держал в правой руке, опустив его к полу. Левой – за острие.

И нанес Кате сильный удар рукояткой по шее – под ухом.


– Почерк округлый. Женщина писала? – спросил начальник Главка полковника Гущина, придвигая к себе тетрадь в клеенчатом переплете.

– Это запись из дневника Клавдии Первомайской, сделанная ею 10 августа того года, о событиях 25 июля, – ответил Гущин. – Она сделала эту запись со слов своей дочери Виктории, которая в тот момент проходила подозреваемой вместе с двумя подругами по делу об утоплении двух малолетних детей в Истре. Но там был несчастный случай. Дети утонули сами. А эта запись относится к другим событиям той ночи, которая была щедра на трагедии. Клавдия Первомайская потребовала от дочери честно рассказать, что же случилось с ней и ее подругами в ту ночь. Что они делали. И где были. Она считала, что эта запись в случае ареста Виктории сможет помочь оправдаться, что и следователь, и розыск, и адвокат заинтересуются тем, чему они стали свидетелями там, на берегу Истры. Клавдия Первомайская привыкла все записывать и хранить. Всю информацию, даже ту, которую она сама в то время не могла правильно истолковать. Читайте, что она записала со слов дочери. Я думаю, нынешняя трактовка этих событий будет иной. И единственно верной.

«То, что произошло сейчас между мной и Викой, ужасно. Но это закончилось. Фира – Эсфирь отняла у нее эту вещь… Никаких выстрелов. Позже я избавлюсь от подарка Энвера, как бы он ни был мне дорог. Фира всегда защищает меня, и я ей благодарна. Но Фира не моя дочь, моя дочь Вика. И несмотря ни на что… даже на то, что было всего каких-то пару часов назад, я люблю ее. Она все, что у меня есть в жизни. Я могу отдать, предать, уничтожить все и всех, весь мир за одну ее счастливую улыбку, за одно ее доброе слово – мне, ее матери. Но добрых слов в последние годы нет. Есть злость и презрение с ее стороны. Она винит меня во многом, в том, что читала обо мне, что ей рассказывали обо мне разные доброхоты. Она стыдится меня. А я не могу оправдаться, потому что… я не привыкла оправдываться, и я не нахожу нужных слов, чтобы достучаться до ее души. Чтобы объяснить ей – в какое время мне довелось жить, с какими волками вместе мне пришлось выть на луну…

И вот сейчас, этим летом, моя дочь столкнулась с тем же самым, что и я когда-то. С этой беспощадной государственной машиной. Она тоже попала в жернова. Ее подругу Ангелину вчера арестовали, и еще неизвестно, чем закончится этот арест. Все мои усилия что-то узнать, как-то повлиять, помочь окончились крахом. У меня уже нет ни связей, ни друзей. У меня только дочь, которой грозит тюрьма. Но прежде, чем ложиться костьми ради нее, я хочу от нее правды. Потому что убийство детей – это страшно…

Сейчас, когда мы все немного успокоились, я потребовала у Вики, чтобы она все мне рассказала. Пусть самое ужасное, но я, ее мать, должна знать все. Только в этом случае я смогу реально помогать, а не проколоться, не попасть в капкан, который они в своих кабинетах для допросов с пристрастием так хорошо умеют ставить…

Вика поклялась мне своим здоровьем, что ни она, ни Ангелина, ни Лидка не имеют никакого отношения к гибели детей. Они вообще ничего об этом не знали до того момента, когда их схватили патрульные там, на берегу у их палатки. Она сказала мне, что они даже не знают, где этот Затон, про который их спрашивают следователи. Они не ходили туда ночью, потому что им было не до этого. Потому что они сами стали очевидцами очень странных дел, которые… а дела действительно странные, я вынуждена признать это после рассказа моей дочери.

Вика призналась, что они пили у костра и употребляли и «колеса», и «кокосы» – у молодежи свой сленг для обозначения всей этой дряни. Но Вике ведь не восемнадцать лет, ей двадцать восемь. В ее возрасте уже имеют детей и мужа, а не таскаются с какими-то свихнувшимися обдолбанными дурами на сатанинские оргии в лес! Пусть это ее протест против меня… против всего уклада нашей прежней жизни, но всему ведь есть границы. Эта дщерь бывших дипломатов Ангелина, превратившаяся столь быстро в наши новые времена вседозволенности из богемной распутницы в колдунью Горгону, подчинила Вику себе. Вика сказала мне, что там, в лесу, ночью это был ритуал ее посвящения. Они вместе с Горгоной вошли в воду и поплыли на тот берег – словно оставляли на своем берегу все прежнее, отжившее, устремляясь к новому, неизведанному. Так ей объяснила Горгона смысл этого действа.

И то новое, с чем они столкнулись, было более чем странным…

Вика рассказала мне, что они вылезли из воды и по берегу направились ко второй ритуальной вехе – еще одному дереву. Горгона вела ее. Она уже прежде бывала в этих местах с другими своими клиентами, адептами. Там на дереве когда-то она вырезала свой знак. Лидка – сестра Изида, по словам Вики, так «ужралась колес» и еще какой-то дряни, которую им дала Горгона, что осталась на противоположном берегу никакая. Они были лишь вдвоем там.

А потом, когда они еще немного отошли от дерева, ища новый песчаный пляж, а не тину, по которой было неприятно ступать, они увидели…

– Надо же, кто явился на наши призывы, – шепнула вдруг Горгона, оборачиваясь и жарко дыша в самое ухо Виктории. – Юный бог леса… смотри… Из темной чащи… Какой красивый… Но, кажется, тоже под кайфом

Горгона захихикала и схватила мою дочь за руку, останавливая ее в зарослях ивняка и одновременно указывая куда-то вперед – на берег реки.

Вика сказала, что было темно, несмотря на то, что светила луна. И она увидела сначала только силуэт. Поняла, что это мужчина. Почти голый, в одних трусах-боксерах. Вроде молодой, высокий, плечистый. В руках его что-то было. И он вышел из леса к самой воде. Странной походкой, словно ему трудно было идти. Он был один. А они затаились в кустах в нескольких метрах от того места, где он остановился.

– Надо же, какой… молодой, нет, правда под кайфом, – все хихикала Горгона на ухо Виктории. – Искупаться решил под луной. Пойдем поиграем с ним в воде? Совратим его. Нет, подожди… постой…

Горгона вытягивала шею, стараясь лучше рассмотреть незнакомца. Виктория различала лишь силуэт, белое пятно вместо лица. А вот Горгона видела его ясно, она же обладала уникальной способностью. Так мне Вика сказала – у Горгоны-Ангелины была врожденная способность видеть в темноте, причем при лунном свете она видела все очень четко, как днем».

Дочитав до этого места, начальник Главка вопросительно глянул на полковника Гущина.

– Ноктолопия, – пояснил тот. – У Ангелины Мокшиной было так называемое «кошачье зрение» – ноктолопия, генетическая особенность. Она действительно все видела в темноте. Об этой ее особенности мне говорили свидетели.

«– У него в руках сапоги, – шепнула Горгона моей дочери, – писала Клавдия Первомайская дальше в своем дневнике. – Он что-то пихает туда… у него в руках что-то замотанное в платок, он запихнул это в голенище сапога. И еще у него в руках топор… Вот он его уронил…

Что-то взметнулось в темное небо и плюхнулось в воду. Вика услышала всплеск.

Горгона шепнула ей, что юный незнакомец выбросил в воду сапоги. И наклонился, поднял топор с земли, взял за лезвие и…

– Ничего себе… он себя режет… Я вижу, – шептала исступленно Горгона. – Режет себе плечо… потом бедро… опять плечо… кровь у него потекла… Ненормальный, что ли, режет себя… такое тело великолепное и резать по живому. Ну, точно, парень под кайфом. И выглядит он странно, его всего шатает. Такой же сумасшедший, как мы? Юный бог здешнего леса…

Вика не видела этого в темноте. Она знала все это со слов Горгоны. Но она, как она мне призналась, внезапно испытала там, в кустах, трепет. И чего-то испугалась сильно.

Возможно, того, что последовало сразу за тем, как этот незнакомец взял в руки свой топор.

– У него кровь течет из ран, – шептала Горгона. – Что же он ее не останавливает? Застыл как статуя. О, а теперь он…

– Что? – спросила ее моя дочь, стараясь тоже разглядеть, что же там происходит с ним.

– Он взял топор за рукоятку, заходит в воду подальше… отводит топор в сторону… ОООО!

Вика сказала мне, что она внезапно услышала глухой удар и хриплый вопль боли.

Горгона, вцепившись в нее, шептала, что парень только что на ее глазах размахнулся и с силой ударил сам себя топором в бок! Фонтан крови!

Он пошатнулся, но устоял на ногах, размахнулся из последних сил и швырнул топор далеко в воду. А потом словно срубленное дерево рухнул на мелководье.

Вика рванулась из кустов. Она хотела видеть его, помочь ему. Она не могла взять в толк, что же такое случилось. Но Горгона поймала ее, схватила грубо, развернула к себе.

– Подруга, подруга… стоп, стоп… не лезь… Он себя прикончил. Это плохой знак… Но как-то на самоубийство не очень похоже… Тихо, тихо, нам не надо туда… Это не наше дело. Посмотри на нас – какие мы… Ты хочешь в таком виде звать на помощь? Чтобы явились менты? Чтобы они нашли наш костер, все наши жертвы? Чтобы они допрашивали нас – кто мы такие и откуда? Чтобы разрушили наш ритуал, наш Орден?

Вика сказала, что она не хочет этого, но тот парень… он же умирает там. Горгона ответила, что он, скорее всего, уже мертв. От такого удара топором по себе, по своему телу. Она потащила Вику назад, к дереву. Они снова переплыли реку Истру. Нашли Лидку, которая все валялась в траве в отключке. И вернулись к костру. Вика сказала, что ее колотила дрожь – и от воды, и от ночной прохлады, и от того, чему она стала свидетелем, не видев всех деталей в ночной тьме. Но Горгона намешала снова чего-то, какой-то особый наркотик, и дала ей. И Лидке. И выпила сама. И они заснули, как праведники. А потом их утром разбудили менты».

Начальник Главка закрыл дневник Клавдии Первомайской.

– Не было никакого дезертира в ту ночь, дезертир просто смылся из части, – сказал полковник Гущин. – А ОН… Герман Богушевский… ныне Лебедев – он в шестнадцать лет убил свою семью. А затем изобразил из себя жертву нападения. И избавился от всех улик – сапог, ценностей, что забрал из дома, инсценируя грабеж. И главной улики – топора. Его ведь так и не нашли тогда. А топор там – на дне Истры.

Начальник Главка с минуту размышлял, а потом потянулся к телефону – всем, всем, общий сбор.

И в этот миг мобильный Гущина разразился новым звонком.

– Федор Матвеевич, это дежурный по ГУВД. Сейчас только что позвонили из фитнес-клуба «Аркадия». Дежурный менеджер Нелли Ухватова. Она сказала – в клуб приехала наша сотрудница. Она просила ее позвонить, дала этот номер, если… Менеджер в истерике – сказала, там происходит что-то плохое. Сработала сигнализация в зале исторического фехтования, и все внутренние камеры отключились. Охрана ничего не может сделать, она бессильна.


Как больно…

Боль пульсирует в голове, в шее…

Глаза не открыть…

Свет…

Может, ТАМ его и нет, но это первое, что видишь, когда возвращаешься оттуда…

Из темноты…

Катя с великим усилием…

С титаническим усилием…

Открыла…

Глаза…

Желтый электрический свет… Стены серые… Пол тоже серый… Блики…

Она пошевелилась, обнаружила, что не лежит на полу, а сидит в углу, словно куль, прислоненный к стене.

Рядом – дверь. Железная дверь. Не банковская, но очень массивная.

А напротив – шкафы-витрины сплошь из стекла.

Комната без окон.

Она в комнате без окон… свет под потолком… витрины… а в них оружие, как в музее. Клинки… мечи… сабли… рапиры… шпаги…

Шею не повернуть – так больно.

Она скосила глаза, оглядывая свое новое пристанище.

Она здесь не одна…

Черный Лебедь… он все же прилетел к ней. Не зря даются такие прозвища. Черный Лебедь…

Он стоял боком к ней у витрин с оружием. Содрал с себя футболку, обнажаясь, намотал ее на левую руку и ударил по стеклу. Стекло осыпалось осколками на пол. А он достал с витрины два клинка. Две сабли.

Оружейная комната, хранилище-музей – гордость фехтовального клуба, гордость «Аркадии». Боевые клинки. Чему вы теперь послужите? Какой резне?

На его обнаженном рельефном торсе – шрамы, шрамы… Белые полоски на груди, на плечах… След ножевой раны ревнивца Титова – уже заживший. И старый глубокий ужасный шрам на боку от топора под ребрами – длинный, захватывающий часть живота. Почти смертельная рана, а он выжил…

Катя слабо пошевелилась, села, согнула ноги, уперлась спиной в угол. Давай, давай… Голова лопалась от боли, ее тошнило. Но она ощущала себя живой. Мог бы убить, если бы ударил в сонную артерию, но он не бил туда. Она пока не нужна была ему мертвой.

Но живой…

Для чего? Нетрудно догадаться. Оружейная комната… и они внутри за железной дверью. Почти как в сейфе.

Где-то далеко за этими толстыми стенами выли полицейские сирены. А потом до Кати донесся шум. Топот, глухие, еле различимые команды.

Собираются когорты, выставляют оцепление, отдают приказы, трубят трубы, смыкаются пластиковые щиты, опускаются прозрачные забрала полицейских шлемов. И все для того, чтобы спасти одну дуру… одну безмозглую идиотку… Которую жизнь ничему не научила…

Катя стиснула зубы. Нет, не от боли. От великого стыда. Сама, сама виновата… Так подвести всех. Так подвести его, Гущина. Так стыдно перед ним… Что же она наделала?

Топот, команды, вой сирен… И все как-то нереально, словно сквозь вату. Или у нее что-то со слухом после его удара?

Он поранился о стекло, но не обратил на это внимания, швырнул футболку на пол, оставшись полуобнаженным, прислонил оба клинка к стене. Теперь он стоял спиной к Кате.

Сумка-чехол на колесах – в таких фехтовальщики возят свою экипировку. Она появилась здесь, в этой душной оружейной. Он что-то искал в ней. И нашел.

Пистолет.

Положил на пол рядом с сумкой. В этой комнате не было никакой мебели – лишь стены и витрины.

Стоя по-прежнему спиной к Кате, он снова взял оба клинка. Скрестил руки на уровне груди, словно пробуя острые тяжелые сабли.

А Катя впилась взглядом в пистолет, что так доверчиво, так наивно лежал рядом с сумкой всего в каких-то пяти шагах от нее.

Все искали старую «беретту», а это не она. Даже смутных Катиных познаний хватило на то, чтобы определить, что это травматический пистолет, переделанный для стрельбы боевыми патронами. А эксперт-баллистик ведь предупреждал их о возможности такого варианта. И вот она – травматика-самодел…

Катя раздумывала лишь секунду, а потом она буквально распласталась на полу, наклоняясь, бросая всю себя в этот дикий рывок, она тянулась к пистолету, намереваясь схватить его и…

Снова движение-молния. Он обернулся, и сабельный клинок сверкнул у самого ее лица. А второй у пальцев правой вытянутой руки.

– Отрублю руку. Сядь.

Катя отшатнулась назад. Вжалась в свой угол. Ее колотила дрожь. Еще пять миллиметров, и она бы лишилась пальцев.

Черный Лебедь повернулся к ней. В руках – клинки. Секунду он смотрел на нее, снова словно оценивая. А потом ногой отшвырнул пистолет прямо к ней в угол.

– Бери. Ну, давай.

Она представила себе, как она наклоняется сейчас за пистолетом, а он сверху наносит ей удар саблей, рассекая ее пополам.

Она выпрямилась в своем углу.

– Там нет патронов. Он не заряжен.

– А ты проверь.

Катя медлила.

Сирены полицейские все выли…

Кто-то хрипло кричал за дверью.

Она представила их всех там – по ту сторону. И Гущин там.

Захват заложника в клубе «Аркадия»…

Вот мы все и собрались здесь, в «Аркадии», на наш последний…

Вальс!

Она не коснулась пистолета. Отвернулась.

– Ты какой-то не такой полицейский, – сказал Черный Лебедь.

– Я… криминальный обозреватель пресс-службы.

– Журналистка?

Он приблизился, наклонился и забрал пистолет. Положил его на сумку-чехол. Оставил там и один клинок. Но вторая сабля была в его руке.

– ЛЕБЕДЕВ, ОТКРОЙТЕ ДВЕРЬ! ОТПУСТИТЕ ЗАЛОЖНИЦУ И ВЫХОДИТЕ! СОПРОТИВЛЕНИЕ БЕССМЫСЛЕННО!

Это прогремело в мегафон за дверью так, что они оба разом оглохли.

– ОТПУСТИТЕ ЗАЛОЖНИЦУ! СОПРОТИВЛЕНИЕ БЕССМЫСЛЕННО!

– Еще раз заорете, я отрублю ей палец! – бросил Черный Лебедь двери. – И буду отрубать, пока вы не перестанете орать! И не советую палить через дверь! Она – моя заложница. Она сидит напротив двери. Первой пострадает она.

Катя сидела в углу рядом с дверью. При стрельбе через дверь это было самое безопасное место в комнате. И он сам водворил ее туда, когда она была без сознания. А вот он стоял напротив двери – с открытой грудью, с клинком, словно ждал, когда они вышибут ее снаружи и ворвутся для последней битвы.

За дверью все затихло.

Катя думала – как быстро они приехали в «Аркадию»? Сколько она находилась в отключке? И как они узнали? Кто им сообщил? Нелли? Как Гущин узнал?

Ей хотелось выть, реветь, так ей было стыдно перед ним.

И страшно.

И одновременно она испытывала странное чувство нереальности происходящего. Словно не с ней все это происходило. Словно она видела все это со стороны…

– Мы все выключили. Я один к вам обращаюсь, Лебедев.

Гущин… его голос…

Катя закрыла глаза.


Полковник Гущин в бронежилете стоял напротив железной двери оружейной комнаты. Все остальные отошли назад, в начало коридора. А собралось много народа. Собрали всех по сигналу «Вулкан», только помогло это мало.

Когда они приехали в «Аркадию» на полицейских машинах, охрана клуба беспомощно металась в холле главного здания. От охранников Гущин узнал, что Герман Лебедев отключил сработавшую сигнализацию, камеры и заперся вместе с приехавшей сотрудницей полиции в оружейной комнате зала исторического фехтования, где полно холодного оружия. Целый арсенал. Коллекция клуба, его гордость. У него, как у любовника хозяйки «Аркадии» Аллы Ксаветис, имелись ключи от оружейной, он вообще имел доступ ко всему – и к системе охраны, и к кодам камер.

Какой-то бессмысленный поступок… легко мог бы сбежать…

Или уже просто некуда бежать?

Или он не хочет бежать?

– Моя фамилии Гущин. Я обращаюсь к вам, Лебедев. Отпустите заложницу. Выходите оттуда. Довольно. Вы и так уже… Катя, ты там?!

Катя услышала, как голос Гущина сорвался.

– Катя, он убил своих родителей, отца и мать, в ту ночь двадцать пятого июля на даче! Убил в шестнадцать лет! А потом изобразил из себя жертву нападения! Ударил сам себя топором в бок! И они, те двое – Виктория и Горгона – видели все!

– Она мне не мать! – крикнул Лебедев. – Слышишь, ты? Она никогда ею не была!

– Он не покончить с собой хотел в ту ночь, нанося себе рану! – Гущин повысил голос. – Если бы хотел умереть, не избавился бы от топора! А ты его выбросил, помнишь куда? Мы его поднимем из воды! Ты тогда просто не рассчитал силу удара, поэтому чуть не умер!

– Да я подох там! – заорал Черный Лебедь.

Катя зажала себе рот рукой, чтобы тоже не закричать.

– Отпусти ее, – сказал Гущин уже тише. – Возьми меня заложником. Отпусти ее.

– Какой смысл?

– Ставки сразу поднимутся. Будешь торговаться, требовать. Возьми заложником меня! Я начальник управления криминальной полиции области! Ставки, Лебедев!

– Ставки? Вертолет и чемоданы с золотом? А куда лететь? Может, и маршрут мне подскажешь?

– Подскажу! Вертолет обещаю! Я даю твердые гарантии!

– А я у тебя их прошу?

– Отпустите ее! Пожалуйста! – Гущин действительно просил, почти умолял.

– Она тебе дорога?

– Да.

– Не слышу. Там у вас шумно.

– Да! Она мне дорога!

– Тогда тебе будет больно. Принимаю тебя в свой клуб мазохистов.

– Отпусти ее! Возьми меня!

– Я тебя видел, ты здоровый кирпич. Решительный. С тобой будут проблемы. А с ней – какие проблемы? – Черный Лебедь покосился на Катю, сжавшуюся в углу в комок.

– Причинишь ей вред – я тебя убью. Живым не выйдешь.

Гущин сказал это без всякого пафоса. Просто.

И страшно.

– Ты лучше уйди от двери. И умолкни, – ответил Черный Лебедь. – Я диктата не принимаю.

Шум за дверью. Топот. Голоса команд, громче, громче…

Неужели штурм? Они решились?

Но нет, все стихает…

И Черный Лебедь – он сел на пол перед самой дверью близко к Кате.

– Я хочу подумать! – крикнул он вдруг. – Мне нужно время подумать!

А потом он наклонился к ней и шепнул:

– Журналистка, да?

– Да.

– Истории разные пишешь?

– Да.

– Хочешь услышать мою историю? Или тебе хватит за глаза того, что ты в лапах маньяка?

– Ты не маньяк… ты хуже… что ты наделал? – Катя покачала головой.

– Мы об этом поговорим. Сначала ответь – почему не взяла пистолет, не стала стрелять?

– Ты же не стрелял в меня там, на даче в «Московском писателе». Боялся промазать? Ты стрелок плохой, Лебедев. Мог их всех своей саблей… чище бы вышло и наверняка… Но тебя бы по этому следу сразу нашли. Поэтому этот самодельный ствол, да? Его не капитан- наркоман из Нацгардии тебе продал?

– Он самый. Только это уже почти конец истории. А хочешь знать, как все было в самом начале?

– Да, хочу. Я хочу, – Катя кивнула и заорала сама во всю силу своих легких и глотки. – Пожалуйста, дайте ему время на раздумье! Я здесь! Я жива! Со мной все в порядке! Федор Матвеевич, со мной все в порядке! Скажите им, никакого штурма!

Он сидел, выпрямив спину, расправив плечи. И шрам его был виден. Катю сейчас тошнило от этого шрама.

Но она должна была выслушать его.

Узнать все, перед тем как их… как они здесь…

Умрут.

– Моя мать умерла, когда мне было двенадцать. И мы остались с отцом одни, – сказал Черный Лебедь. – А в тринадцать лет, когда мальчишки меняются, я вдруг стал очень красивым. Откуда что взялось. Отца это бесило. Он говорил, что я стал смазливый, что я вырасту черт знает кем, если он… если он не принудит меня быть мужчиной. Все было – бокс, карате… я ходил весь избитый, в синяках, потом началось спортивное фехтование. Это мне нравилось. Отец и сам хорошо фехтовал. У него были наградные офицерские сабли. Он меня в лес возил и там показывал уже по-настоящему все. Как в бою. Я к шестнадцати годам стал здоровый такой, выглядел старше своего возраста. Девчонки на меня смотрели, а я ни с кем даже не поцеловался ни разу. Некогда было. Я учился как проклятый – хотел в университет поступить, думал, если поступлю – отец этого у меня уже не отнимет. Он ведь решил меня в армию, в военное училище определить. А я сопротивлялся. Его тогда должности лишили, и он злой был на весь мир, пил сильно. Истру, учебный центр выбрал перед пенсией, чтобы дачу нашу можно было приватизировать. Тогда дачи генеральские все в собственность обращали. Мы только поэтому тогда в Истру из Москвы переехали. А до этого он женился. Мне было пятнадцать, когда он привел в наш дом ее – свою жену. Она погоны носила, этакая боевая подруга. И была намного моложе его. Бойкая баба… Она за первого замкомандующего выходила, за генерал-лейтенанта, а оказалась вдруг на задворках в гиблой учебке рядом с пьяницей… без пяти минут пенсионером. Она из-за этого психовала. Отец мой ее уже не интересовал больше. Но и других подходящих не было – офицерье-алкаши в учебке. И тогда она обратила внимание на меня, шестнадцатилетнего парня.

Он помолчал.

– А я был такой девственник-недотрога. Учеба да спортзал – все, что я видел. Фехтование, романтические мечты… В кино ходил на боевики, как все пацаны, но привлекали меня там не драки, а поцелуи… Ну, когда он и она вместе… Я всем этим грезил… Что-то вроде фетиша… Поцелуй… Как я встречу прекрасную девушку, и она… будет нежной со мной. А то ведь меня все били в этих разных спортивных залах и в отцовской учебке – я туда на спарринг ходил с солдатами… спецназ хренов…

Он смотрел куда-то мимо Кати. Хотя рассказывал свою историю ей.

– О том, что она – жена моего отца – хочет меня, я и помыслить не мог. Я лишь начал замечать, что от нее очень сильно стало пахнуть духами, даже дома. Но я домой только вечером являлся, из школы сразу шел в спорт-зал или в часть – фехтовать, драться. А потом наступило это лето. Отец пил как проклятый. Мачеха моя стала одеваться в короткие шорты, как девчонки, мои ровесницы. А потом сбежали те дезертиры из части. И отца и все командование срочно вызвали в учебную часть, там тревогу объявили, казарменное положение даже для руководства. В тот вечер я бегал в лесу долго, купался. Явился домой весь мокрый. Пошел в душ, скинул все с себя, ждал, пока колонка нагреет воду. Ванная и не запиралась у нас – это же дача, пусть и с удобствами. Я был голый, а она вошла ко мне – в таком коротеньком открытом сарафане. Она даже мне ничего не сказала – просто прижалась ко мне грудью и начала меня сразу лапать. Я опешил, растерялся, оттолкнул ее. И она ударилась бедром о ручку дверную. Усмехнулась этак, задрала юбку сарафана – на ней не было белья. И показала мне: «Дурачок, синяк же будет. Я вот сейчас пойду на кухню и ударю себя разделочной доской здесь и здесь, – она показывала на свои ляжки, – и появятся багровые синяки. И я скажу твоему отцу, что это ты сделал мне, когда приставал, когда хотел меня трахнуть в ванной». Она вновь скользнула ко мне, как змея, и шепнула: «Ну, не будь таким гадким мальчишкой, расслабься, это же так сладко… Руки назад… вот… и по стойке «смирно»… Интересно проверить, насколько тебя хватит, прекрасный задира…»

Она забрала меня в свои руки, схватила за член и начала меня… Она насиловала меня. Она меня там изнасиловала в этой ванной! Она обращалась со мной, словно я был манекен, робот. Я стоял перед ней, сцепив руки за спиной, а она все продолжала. Словно эксперимент проводила, сколько я в ее руках… – Черный Лебедь умолк. – Весь липкий, залитый спермой… Уже было больно, а она все не прекращала, не отпускала меня. И я все извергался, как вулкан. Когда женщин насилуют, что они чувствуют? Некоторые, говорят, даже против воли испытывают наслаждение вместе с болью. Я умирал там в ее руках. Я мог, наверное, прямо там ее убить, шарахнуть башкой о стену. Но я этого не сделал. Я стонал, я пылал… А потом я выдохся. И она оттолкнула меня и ушла. А я включил душ и стал смывать с себя… Грязный, липкий… изнасилованный развратной бабой парень – кому сказать? Женой своего отца, мачехой… Униженный. И вместе с тем распаленный. Потому что весь этот стыд и позор был как пламя. И я уже полыхал… Вот так со мной было в самый мой первый раз. Это вместо поцелуев, о которых я грезил…

В наступившей тишине Катя услышала далекую сирену, но вот и она смолкла там, за стенами. В «Аркадии»…

– Я ушел наверх к себе в комнату. Хотел одеться и уйти ночью из дома. Но она словно знала, что я попытаюсь сбежать. Она опять явилась ко мне. В одной шелковой комбинации… Она выпила до этого на кухне и опять облилась духами. Надушилась, наверное, думала, что это меня привлечет. Глянула на меня: «О, да мы уже опять готовы… Если ты сейчас такой, кому-то счастье привалит, когда повзрослеешь. Только я-то тебя никому уже не отдам». И она снова схватила меня там, а я и не сопротивлялся ей. Я уже не мог. Она вела меня вниз в спальню, как племенного быка ведут на случку. И там, в их спальне, она снова начала меня насиловать, мастурбировать – она словно одно это признавала. Абсолютная доминанта. Что хочу, то и делаю с ним. А он как раб… руки назад, по стойке «смирно». Но я… уже плохо соображал в тот миг. И не мог уже сдержаться. Хотел доказать ей, что я… что я тоже могу. Я толкнул ее на кровать и прижал, я оказался сверху, а ей словно этого и надо было – почти сражение в постели, схватка… Она застонала, когда я ее взял, и закричала. А я… я опомнился лишь в тот миг, когда она вдруг наотмашь ударила меня по лицу, а до этого ведь стонала так сладко… И вдруг ударила и начала бить кулаками. А она в этот миг увидела отца в дверях спальни – он неожиданно вернулся среди ночи и застиг нас. Она кричала ему, что это я, скотина, что я на нее напал. Отец налетел на меня и схватил за шею, чуть голову мне не оторвал, стащил с нее и ударил, повалил на пол и стал меня бить ногами – в пах, по лицу, в грудь, а потом просто топтал меня ногами в этих своих тяжелых ботинках. Растоптал меня. Поволок на кухню, открыл дверь в подвал и швырнул меня – голого, избитого – с лестницы вниз.

Крикнул, что там веревка в подвале и лучше мне самому повеситься там. Потому что он не потерпит ни меня в своем доме, ни моего семени в ней. Это он мне сказал – своему сыну – в мои шестнадцать.

Катя смотрела на него. Как он пытается казаться спокойным, бесстрастным, рассказывая все это. Такие вещи мужчины не говорят никому – ни любовницам, ни матерям, ни женам. Глубинное… интимное… страшное… плотское, сокровенное, тайное, но живое и ненасытное как червь, гложащий изнутри всю жизнь. Никому этого не рассказывают они – таких вещей. Никогда. Возможно, лишь тому, с кем предстоит вместе умереть очень скоро.

И все будет похоронено. Весь этот кромешный ужас.

– Но я не хотел искать веревку в том вонючем подвале, – сказал Черный Лебедь. – Я испытал такой гнев там… Я не узнавал себя. Я лежал на полу весь избитый, голый. Раздавленный, оболганный, униженный… А потом я встал. Эта чертова дверь – я ее выбил, я сорвал ее с петель. Схватил на кухне топор и ворвался к ним. Была уже глухая ночь, и они спали вдвоем – он на ней, в ней… Он был вдрызг пьяный, он даже не успел обернуться. Она проснулась и завизжала, когда я его ударил топором. И еще раз. А потом ее. Лезвие ей лицо рассекло и череп.

Тихо как за дверью… словно все когорты ушли…

– Я их убил.

– Это состояние аффекта, – прошептала Катя. – Ты был в состоянии аффекта тогда. Несовершеннолетний. Она тебя домогалась. Тебя бы не осудили, если бы ты все рассказал сразу.

– Я тогда не знал таких слов. Я знал одно – я убил отца и ее, эту шлюху… И в тюрьму я не хотел. Когда я пришел в себя, начал думать. Нашел в подвале среди хлама старые солдатские сапоги. Надел трусы, надел сапоги. Забрал что нашел ценного – деньги, мамины украшения золотые… Раскидал вещи. В спальне и на кухне и так был разгром, когда он бил меня и волок в подвал. Я забрал топор и вышел из дома. Снял сапоги. Разбил окно в подвале снаружи – там такое было подслеповатое оконце у самой земли. Я пришел на берег реки. Засунул то, что взял ценного, в сапоги и бросил их в воду. Потом я взял топор и порезал себя здесь, здесь, здесь… Но это все было несерьезно. Я подумал – мне поверят лишь тогда, когда у меня будет на теле такая рана, что всех ужаснет. И они скажут – да, это дезертир его так… Так бьют, когда хотят прикончить. И я взял топор, размахнулся и ударил себя. Клянусь, мне в тот миг было все равно – останусь я жив или умру.

– Я знаю. Но ты же выбросил топор. Это было последнее, что ты сделал, перед тем как… умереть.

Он глянул на нее. На его губах появилась улыбка. И ей снова стало страшно.

Он мертвый… он давно уже мертвый… только мы все этого не замечали…

– Я и представить не мог, что там, на берегу, в ту ночь меня мог кто-то видеть, – сказал он очень тихо. – Что были свидетели. Что они видели меня. А потом она меня узнала… Через столько лет я попался ей на глаза опять. Стечение обстоятельств.

Тишина за дверью… Возможно, там, снаружи, они слышат их голоса… Возможно, считают, что я пытаюсь уговорить его сдаться полиции?

– Это случилось четыре месяца назад на вечере в честь юбилея нашего богатого клиента. Я не хотел ехать, но партнеры по нашей нотариальной фирме были все в разъездах за границей. И мне пришлось идти туда. Сестра этого толстосума когда-то пользовалась ее услугами… Оккультный орден. И решила пригласить ее по старой памяти – сейчас ведь снова они все обращаются тайком к астрологам, экстрасенсам, колдуньям. Гадают на кофейной гуще, что будет с ними и их деньгами…


Вечеринка проходила в ночном парке богатого поместья на Николиной Горе, где были накрыты столы для фуршета. Герман Лебедев в черном смокинге стоял в стороне и разглядывал гостей. Пил коньяк. И вдруг кто-то сзади коснулся его плеча. Он обернулся.

Перед ним было странное создание, закутанное в дорогой муаровый палевый палантин. Брюнетка, почти старуха – так ему показалось сначала. Лишь потом он понял, что эта женщина преждевременно состарилась. Ее словно пригибал к земле горб, который не могла скрыть дорогая шаль. Худые руки в перстнях и массивных серебряных браслетах, рот накрашен яркой помадой. Она щурилась и улыбалась ему, словно старому другу.

– Как ваша рана на боку? – спросила она низким, прокуренным, но глубоким и проникновенным голосом. – Неужто зажила?

– Простите… что?

– Рана вот здесь, – она протянула руку и указала на его бок. – Вы ударили себя так жестоко тогда на берегу… а топор ваш был такой острый…

Смерть в муаровой шали, горбатая смерть глядела ему прямо в глаза, облизывая языком ярко накрашенные помадой губы. Та, что упустила его в юности, но настигла сейчас…

– А вы возмужали, превратились в мужчину. Но я вас узнала. Такое лицо невозможно забыть. Редкая красота, мужественность… Даже через много лет вы узнаваемы. Я думала, вы умерли, а вы живы. – Горгона оглядывала его с ног до головы. – Вы обеспеченны, успешны.

– Я не понимаю…

– У вас сейчас такое лицо, словно вы увидели что-то потустороннее, – она усмехнулась. – Но я не дух тьмы, я лишь их проводник порой… А вы… что же вы такое, Герман? Видите, я узнала ваше имя здесь у гостей, порасспрашивала о вас, после того, как увидела и узнала.

– Кто вы такая?

– Я вам скажу. Я думаю, нам с вами надо кое-что обсудить приватно. Знаете, мне всегда было интересно, все эти долгие годы: а что же случилось на берегу Истры той июльской ночью? Этот удар топором… Мне всегда казалось, что у этой драмы была какая-то прелюдия, возможно, тоже трагичная, а? Нет? Или да? Демоны? Демоны ночи? Что же вы молчите? Мы видели вас тогда ночью. Но мы никому ничего не сказали, потому что сами тогда попали в страшную передрягу и едва не сели в тюрьму. Так что я сохранила все это в тайне. Но я испытываю сейчас великое искушение покопаться во всем этом детально, узнать, навести справки там, в этой Истре, спросить у демонов… Что, интересно, я узнаю? Или, может быть, вы, как человек умный и богатый, удержите меня в границах моего любопытства?

– Да, – сказал Черный Лебедь. – Нам надо с вами это обсудить. Я готов… это обсуждать. Все ваши условия.

– Я в тот первый раз откупился от нее, от этой Ангелины Мокшиной, – сказал Лебедев Кате. – Заплатил. Но и я, и она знали, что это лишь первый взнос. Меня жгло, как каленым железом: она сказала тогда «мы вас видели». Значит, был кто-то еще, кто знал. Пока она тратила мои деньги, я ринулся на поиски. Выдернул этого нарика – он, этот мент, был мне знаком, я пользовался его услугами раньше в интересах нашей фирмы, он за деньги оказывал услуги типа детективных – кого-то разыскать, кого-то выдернуть, припугнуть. Я с Истрой не порывал связей в этом плане… Он за плату нашел дело в архиве, сказал, что его вел когда-то его отец, тоже служивший в органах. От него я узнал фамилии двух других – подруг Мокшиной. О матери Виктории Первомайской – детской писательнице – много писали в связи с ее столетием. Все было в открытых источниках. Третью мне пришлось долго искать, но я нашел ее через Викторию – они, оказывается, все еще общались. А Мокшина опять мне позвонила и потребовала еще денег – мол, врачи, процедуры, подорванное здоровье… Я согласился, сказал, что хочу даже открыть счет на ее имя в банке. Нужны реквизиты и нотариально заверенная доверенность. Она клюнула, сказала, что лечится в санатории в Пушкино. Предложила приехать туда. Я изучил окрестности. Там такие глубокие карьеры – то, что нужно. Мы встретились в парке санатория после ее процедур. Я ее оглушил, затащил в машину и привез в лес. И там уже мы поговорили с ней по-другому.

– Ты ей руку сломал, пальцы, сведений от нее все добивался, пытал ее. – Катя знала – не следует ей такого говорить ему, когда у него в руках клинок.

– Я просто не рассчитал силу. Я не хотел ее калечить, я ведь ее убить собирался. Стереть. С рукой – это случайность, – он смотрел на свой стиснутый кулак. – Она мне все там выложила. Про них – про Викторию и Гобзеву. Виктория была с ней на берегу. Гобзевой они тогда ничего не сказали – Горгона уверяла меня, но я ей не верил. Пусть она давно с ними не общалась, но Виктория могла ей рассказать про парня с топором. Я не верил и тому, что Горгона видела все той ночью, я подозревал во всем этом какой-то подвох, но она сказала мне, что у нее природный дар – она видит в темноте, как хищник… Она умоляла меня отпустить ее, клялась, что никогда меня больше не потревожит, прекратит шантаж. А я свернул ей шею. Привез к карьеру и сбросил с обрыва. А перед этим обыскал тело, забрал ее мобильник. Там не было телефонов тех двоих. Она и правда с ними не поддерживала отношений. Ну, потом настал черед этого капитана. Я у него вместе с делом из архива за деньги попросил достать оружие, ну, самодел. У них там этого добра полно, они знают, где приобретать. Объяснил ему – мол, на фирму нашу адвокатскую наезжают, надо припугнуть кой-кого. Он мне позвонил, сообщил, что достал ствол. Я его не мог оставить в живых. Его отец вел то дело, и он сам его прочел, значит, знал. Если бы до него дошли сведения о гибели Мокшиной в карьере, он бы связал как дважды два ее смерть со мной. И это был бы камень на моей шее пожизненный, шантажист номер два, ему же наркота требовалась постоянно. Мы встретились тоже в парке. Он мне ствол показал, забрал деньги. Пока он объяснял, я ему косяк раскурил. Он расслабился совсем там, в машине, а я прикинулся дураком таким – мол, с оружием совсем не дружу. И он достал тогда свой табельный. Он его с собой возил по старой оперативной привычке, хоть это и нарушение. Я восхищался – да, это вещь, это не самопал. И взял его, словно рассмотреть хотел. А он травы так накурился, что отдал мне его легко, еще смеялся. Я ему выстрелил в висок. Остальное дело техники. Суицид наркомана. Я искал третью – эту Гобзеву. А к Виктории Первомайской сам решил не лезть. Она же видела меня, хоть и способностями такими не обладала, как Горгона, но все же могла меня узнать с ее слов. По телевизору много болтали о ее матери, что они живут в этом знаменитом поселке, про семью упоминали. Я навел справки и узнал, что ее внучка Анаис – внебрачная дочка одного типа, который недавно умер… богач из Ниццы… Я им домой позвонил от имени его юристов, сказал, что отец оставил ей именной платиновый оплаченный сертификат на посещение «Аркадии». И в наш клуб я отправил мейл от имени их фирмы, чтобы ее приняли. А сертификат я сам приобрел через перекупщиков, замел там все следы. Я подумал, что, если внучка будет у меня на глазах в клубе, я к матери сумею подобраться, не афишируя себя. Я так считал. Ну а потом… потом я…

ПАУЗА.

– Потом произошел тот случай с Иваном Титовым, когда ты защитил Анаис, – сказала Катя. – И долго, очень долго ничего не происходило с ними… Два месяца минуло после убийства Горгоны и капитана. А ты их не трогал.

– У Мокшиной и этой третьей не было никого. А у Виктории были мать и дочь, – Лебедев смотрел мимо Кати. – О старухе много писали, все, все вытаскивали на свет. Дочь могла ей рассказать. И эту историю тоже бы вытащили, сделали бы достоянием прессы. Я не мог этого допустить. И Анаис могла знать об этом… от матери, от бабки… Но я… я тогда просто не мог…

– Чувство к Анаис. Не говори, что его не было в тебе. Не лги сам себе!

– Чувства… даже сильнее, чем я думал… я не справлялся с этим… Она, Анаис… так у нас с ней вышло неожиданно для меня… Я дал себе слово, что она не пострадает. Что с ней ничего не случится.

Они вновь оказались в какой-то нереальной звенящей тишине. Кате, обессиленной, оглушенной, терзаемой страхом, духотой, неизвестностью, казалось, что они вообще переместились в какое-то иное измерение. Снова в Зазеркалье?

Эта тишина за дверью не сулила ничего доброго.

Катя боялась думать о том, что грядет.


А в это время полковник Гущин стоял в холле перед чином Нацгвардии – в форме без опознавательных знаков и погон, прибывшим вместе со спецподразделениями в клуб «Аркадия». Через панорамные окна клуба полковник Гущин видел, как спецназ выгружается из закрытых черных машин, как они достают свое оборудование, готовятся. Офицер без опознавательных знаков вел себя как хозяин положения, командующий операцией. Не тратил времени на разговоры с полицией, сразу приказал привести клубную охрану и потребовал от них подробный план здания – схему всех коммуникаций. Особенно его интересовала схема вентиляции и воздуховоды.

Гущин видел, как спецы гвардии изучают эту схему. Вот спецназовцы начали выгружать из своих машин баллоны с желтой эмблемой.

– Вы здесь уже три часа, полковник, – сухо упрекнул офицер – большой чин. – И ничего. Воз и ныне там.

– Он запросил время на раздумье.

– Он идет на переговоры?

– Он просил время…

– Я вас спрашиваю – он идет на переговоры? Выдвигает условия сдачи и освобождения заложницы?

– Нет.

Офицер его не слушал, приложил к уху мобильный, отдавая короткую команду. Спецназ поволок баллоны, помеченные желтым, в здание, скрылся в коридорах «Аркадии».

– Не делайте этого, – сказал Гущин.

– Вы своей выжидательной тактикой ничего не добились. Нельзя вечно быть пассивным, идти на поводу. С этого момента это уже наша юрисдикция.

– У нас здесь полицейская операция.

– Безрезультатная, – оборвал его чин Нацгвардии. – И я много старше вас по званию, полковник. Я вообще могу вас и ваших подчиненных удалить отсюда, – он помолчал. – Мне доложили, что он – сын генерал-лейтенанта внутренних войск Богушевского.

– Так точно.

– Когда такие фигуранты встают на нашем пути, полиция отходит в сторону, полковник. Занимайтесь своими ворами и налетчиками. А таких, как он, предоставьте нам.

– Не делайте этого! Заложница тоже может погибнуть, и вы это знаете!

Чин Нацгвардии глянул на него. А затем отвернулся и начал отдавать по мобильному сухие, четкие, короткие команды.

Полковник Гущин вернулся в коридор возле оружейной комнаты, проинструктировал всех своих сотрудников. Гвардейцы уже глушили сотовую связь в «Аркадии» и ее окрестностях, но он сумел дозвониться до коммерческой «Медицинской лиги» и попросил прислать в клуб «Скорую-реанимацию» с самым лучшим оборудованием, если возможно, с аппаратом вентиляции легких. А потом им всем поступил категоричный приказ покинуть коридор и отойти на террасы – на свежий воздух.


– Я хотел забрать ее. Забрать Анаис. Уехать с ней куда-нибудь. – Лебедев повернулся к Кате. – Я убеждал себя, что даже если она знает, я ее сумею убедить, подчинить. Из всей ее семьи только мать будет жертвой, потому что я не могу ее оставить в живых – это вечная угроза. И старуха – бабка – была мне не нужна, я уверял себя, что даже если и она знает, то… ну, кто ей поверит? Старческий бред. Анаис любила старуху. Она говорила мне об этом. А потом стряслась катастрофа. Я и правда плохой стрелок. Я пытался догнать третью из них, Гобзеву, на дороге ночью, я стрелял по ее машине, целился в нее и промахнулся. Навстречу ехала полицейская машина, и я вынужден был бросить погоню, свернуть. Я был в панике. Эта баба наверняка увидит следы от пуль, возможно, им уже известно о смерти Горгоны. Они с Викторией перепугаются. Обратятся в полицию. Я не мог этого допустить. Я струсил. Я спасал свою шкуру.

– И явился к ним домой убивать их всех, – сказала Катя. – Это ведь Анаис впустила тебя в тот вечер?

– А что ты ожидала от человека, убившего своего отца? – Черный Лебедь повысил голос. – Что он пожалеет девчонку, с которой спал?

– В которую сам влюбился! Давай рассказывай, не молчи. Я и это хочу знать! – Катя тоже почти кричала на него. – Или тебе самому страшно вспомнить?

– Я увидел Анаис здесь, в клубе, и сказал, что хочу познакомиться с ее родными. И она обрадовалась. Сама пригласила меня в пятницу. И вечером я пришел к ним. Да, это она мне открыла. Ее лицо, такое счастливое… Она шепнула, что все дома. И мама… Я ей сказал, что хочу с ее матерью поговорить о нас. И она указала мне на дверь. Я вошел – она… ее мать сидела ко мне спиной с рюмкой, она пила. Она даже не успела оглянуться, я выстрелил в нее несколько раз. И на выстрелы прибежала Анаис… Я… Я даже в этот миг не хотел… Но она закричала так громко, всплеснула руками. Она кричала, плакала, звала мать, я двинулся к ней, но она шарахнулась от меня, как от чумы, и бросилась на кухню, а оттуда к входной двери. И я догнал ее и выстрелил. И еще раз. Она упала… Смотрела на меня… Я выстрелил еще раз. В глубине дома кричала старуха. Я выбежал в коридор и увидел ее в инвалидном кресле в дверях ее комнаты – она услышала выстрелы. Увидела меня с пистолетом, развернула свое кресло и назад в кабинет. Я попытался выстрелить в нее, но у меня руки тряслись… И пистолет… его заклинило. А старуха все кричала, проклинала, звала на помощь… Голос, как у старого сверчка. Я хотел, чтобы она замолчала. Я ударил ее какой-то бронзовой штукой по голове. Схватил с ее стола. Кресло опрокинулось, она упала, но хрипела, она была жива. И тогда я ударил ее снова. Рванул на кухню, где оставил Анаис… Она умерла…

Катя видела, как при этих словах он провел по острию клинка ребром ладони. Глубокий порез… кровь закапала на пол… Притупит ли эта ничтожная телесная боль то, что он пытается заглушить в себе?

– Я хотел застрелиться там, над ее телом. Но пистолет заклинило. И в этом судьба мне отказала. Инстинкт самосохранения… Я не застрелился, я начал заметать следы, как и тогда в июле. Хотел, чтобы подумали, что это был взлом. Я стер свои отпечатки пальцев с бронзовой скульптуры. И двери выбил на террасе. И ушел через них. А перед этим запер входную дверь изнутри. В общем-то, мне это было уже не нужно. Но инстинкт… инстинкт выживания, он силен во мне. Мне даже не нужна была уже смерть этой третьей. Но я хотел ее прикончить лишь потому, что это из-за нее мне пришлось стрелять в Анаис. Я ее отыскал там же, на даче, в этом их «Московском писателе», через несколько дней… Пистолет заклинивший я к тому времени привел в надлежащий вид, хоть и не слесарь. Ну что, услышала всю мою историю? Что же ты не смотришь на меня? Прячешь глаза? Посмотри, посмотри, какой я. Изнасилованный мальчишка – убийца, выросший последним подонком. Славная компания, чтобы вместе нам отправиться в ад? Ну же, взгляни на меня… Я, наверное, теперь твой до гроба. Что же ты отворачиваешься? Ты же пожалела меня в начале моей истории. «Это состояние аффекта… тебя бы не осудили…»

– Кто тебе сказал, что я тебя жалею? – спросила Катя. – Нет. Могу понять. И то не все. И ты не жалей сам себя. Вот это все, все пышные декорации, – она указала на витрины с коллекцией оружия. – Мечи, шпаги, сабли… Рыцарство, искусство фехтования, честь, доблесть… Ты думаешь, это лучшая твоя часть? Посмотри, кто твои жертвы, Лебедев, – горбатая калека, столетняя старуха, две женщины и девушка, в которую ты влюбился… И мне жалеть тебя?! Ты думаешь, что умрешь здесь красиво? Они начнут штурм и ты встретишь их здесь с саблей в руке? Не мечтай! Ты слышишь?

– Что?

– Ничего. Тишина. Ни звука. Знаешь, что это означает? Что там никого нет за дверью. Место очищено. Мы уже здесь несколько часов. И ты не идешь на переговоры. Ты мечтаешь умереть здесь с клинком в руке, как воин. Хоть в этом подняться над судьбой. Но никто не даст тебе этого шанса. Здесь уже гвардия, судя по времени. Жандармы. У них свой протокол. Никакой жалости ни к кому. И на рожон они под твою саблю в этот глухой бункер не полезут. И снайперы их никчемны. Здесь закрытое помещение. Видишь вентиляционные отверстия? Здесь, там, там… Они не станут тебя штурмовать. Они просто закачают газ сюда. И мы… мы с тобой, Лебедев, даже не поймем, что произошло. Мы просто окажемся в состоянии той самой знакомой тебе клинической смерти. Они задушат нас тут газом, как крыс, эти жандармы. А потом вскроют дверь. Тебе никто уже не даст шанса вернуться с того света второй раз. Ты умрешь. А меня на «Скорой» потащат в больницу в реанимацию. Откачают или нет – вопрос удачи и случая. Все дело в концентрации газа… Ее так трудно рассчитать, это все как организм справится… Может, откачают, может, и нет. Но не будет у тебя славы в последнем бою, когда один против всех. Не будет у тебя красивого конца… Ничего уже не будет, Черный Лебедь…

Он слушал эту мертвую тишину.

Потом обернулся и взял пистолет с сумки-чехла.

Катя не смотрела на него больше. Ладно, пусть так… Так даже быстрее… Короче путь…

Что-то с глухим стуком упало на пол у ее ног. Она вздрогнула.

Это были ключи.

– Уходи, – сказал он.

Она медлила. Потом потянулась к ключам, каждую секунду ожидая выстрела или удара саблей.

Он держал пистолет в руке.

Катя поднялась на ноги, ключи были у нее. Она направилась к железной двери. Она ожидала выстрела – в затылок, в спину. Или он все же саблей…

– Дай мне две минуты, – сказал он.

Она замерла у двери. Потом вставила ключ в механический швейцарский замок.

Выстрел!

В оружейной запахло пороховым дымом. Катя… она… она была жива…

Топот за дверью, шум, гул, отрывистые команды… В дверь что-то бухнуло. Они услышали выстрел! Они там опять все… И Гущин…

Она оглянулась назад. Его отбросило выстрелом к стене. Из простреленного виска – тонкая алая струйка крови. Четкий, четкий, твердый ясный профиль на фоне серой стены.

Черный Лебедь…

В дверь полицейские лупили кувалдой, послав к черту и гвардию, и их дьявольский протокол. Что-то орали… Как музыка их крики и брань!

Катя повернула ключ в замке. Дверь распахнулась. Полиция… Бронежилеты, шлемы из пластика, оружие на изготовку… Как на той картине Бэнкси на выставке. Только вместо лиц-смайликов – черные пятна.

Кто-то из полицейских подхватил Катю. Она не могла говорить – лишь указывала назад. Они ринулись туда, где он лежал. А ее передавали из рук в руки…

Кто-то укутал ее одеялом? Зачем?

Полковник Гущин… Катя на всю жизнь запомнила его взгляд – там, в этом коридоре, забитом полицейскими, которые, встав плотной стеной, не пускали к оружейной нацгвардейцев. Гущина оттеснили, подхватили волной – туда, на место происшествия, в оружейную, осматривать, работать. А Катю эта волна унесла в другую сторону.

В холле к ней бросились врачи, что-то спрашивали, потащили к «Скорой».

– Со мной все в порядке… я не ранена… Он в меня не стрелял… Подождите, дайте мне две минуты…

Ее усадили в «Скорую», но, когда врач отвернулся, она выскользнула из машины. Оставила там и одеяло.

Она не могла сейчас ехать…

Она вообще ничего не могла.

Дайте мне две минуты…

Это все, о чем я сейчас прошу вас…

Она уходила, отстранялась от всего этого, углубилась в темный парк «Аркадии». Сквозь деревья… сквозь тьму… огонек…

В каменной чаше полыхало пламя подсветки – в парке включили газовые горелки.

Катя подошла к огню и опустилась на траву. Она знала, что они все ищут ее. Ей ведь предстояло много рассказать, написать рапорты, докладную, а затем написать и всю эту историю. Полностью. С самого начала. Без купюр. Как есть. Весь их долгий, долгий путь. Но это потом… Она знала, что и Гущин ищет ее…

Две минуты… это мое…

Она смотрела на огонь. Тени… сколько же теней в «Аркадии». Что-то прошуршало в траве. Быть может, те бедные жертвенные кролики, воскресшие здесь чудесным образом, отправившиеся на поиски своего зимовья?

Из кустов появилась темная тень. Ваня Титов? И он побывал в «Аркадии»… И явился снова оттуда, чтобы судить их деяния и их промахи.

Из кустов вышла Нелли. На плечах, как плащ – черное пальто. Лицо опухло от слез. От нее ничто не укроется в нашей «Аркадии». Она смогла найти здесь и Катю.

Она приблизилась, молча стянула свое пальто и укутала Катю. А потом села на траву с ней рядом.

Они смотрели на огонь своего костра.

Когда он догорит. И останется лишь это… Горькое, как зола…


P.S.

И только свет оплывших свеч, и только ты да я,

Ни роз, ни слез, ни слов, ни встреч. Где доброта твоя?

Ни лиц, ни птиц, а тех страниц читать не довелось.

Пунктир очерченных границ. Не прикасайся! Брось!

Ты встретишь лучше во сто крат, а это только я.

Умру (зачеркнуто)… Уйду и не вернусь назад.

Прощай, любовь моя!

Из неопубликованных стихов Клавдии Первомайской.1939 год. Адресат неизвестен.

home | my bookshelf | | Светлый путь в никуда |     цвет текста