Book: Я спасу тебя от бури



Я спасу тебя от бури

Чарльз Мартин

Я спасу тебя от бури

Для Чарли, Джона Т. и Ривза

© Савельев К., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2019

* * *

Благодарность автора

Я нахожусь в глубоком долгу перед несколькими талантливыми людьми.

Это мой редактор Кристина Бойс. Она неутомима, исключительно одарена, она сделала мою книгу лучше. Выражаю ей искреннюю благодарность.

Члены команды на Центр-стрит, с большинством из которых я незнаком и которые бескорыстно работают в тени. Спасибо за все, что вы сделали и продолжаете делать.

Крис, мой друг на жизненном пути. Думаю, из этой книги выйдет неплохой кинофильм, но это лишь предположение.

Дейв. Спасибо, дружище.

Билл и Джейсон. Спасибо за то, что постарались. Заведение Смитти всего лишь в одном дне пути от нас. Возможно, мы доберемся быстрее, если позволим Пату сесть за руль.

Клинт и Хейди Смит. Фрагменты этой книги стали всплывать на поверхность, когда мы стояли на террасе вашего ранчо в сильную метель, – хороший был день! Мне повезло подружиться с вами и получить у вас надлежащую подготовку. И если в этой книге есть правда насчет правильного использования оружия, то лишь благодаря вам. Если же это ошибка, то виноват я.

Арт Шарлах. Спасибо за наставление о коровах для невежды, за терпение в ответах на бесчисленные вопросы и еще за первый в моей жизни перегон скота, пусть даже короткий. Мечта стала явью.

Брентли Фостер, техасский рейнджер. Современный Джон Уэйн[1], крутой мужик и мой друг. Техасу повезло с тобой. Спасибо за то, что открыл свой дом для незнакомца и поделился со мной любовью к рейнджерам и всему техасскому.

Кристи. Я люблю тебя. С тобою можно пересечь реку.

Чарли, Джон Т. и Ривз. Я люблю вас.

…Господь твердыня моя, и нет неправды в Нем.

Псалом 91

Часть I

В мертвящем невежестве мы удаляем орган и требуем, чтобы он функционировал. Мы делаем людей бездушными и ожидаем от них добродетельности и предприимчивости. Мы насмехаемся над честью и изумляемся предателям среди нас. Мы кастрируем и приказываем евнухам приносить потомство.

К. С. Льюис

Пролог

Пять лет назад

Энди ухватилась за переднюю луку, вдела ногу в стремя и вскочила на Мэй – подседельную черную лошадь с белыми чулками, пятнадцати ладоней в холке. Я протянул ей поводья, и она взглянула на меня из-под полей шляпы. Легкая насмешливая улыбка. Она шагом подъехала к двери амбара, где последние остатки солнечного света заиграли на ее плечах. Когда она пригнулась под балкой, заскрипело седло – «М.Л. Лидди»[2], которое мы нашли на блошином рынке. Я проверил узел, крепивший седельные сумки, где лежал наш пикник. Она цокнула языком, подтолкнула Мэй пяткой в бок, покрепче натянула шляпу, и лошадь вынесла ее из амбара. Тихо засмеявшись, она бросила через правое плечо: «Кто придет последним, будет чистить лошадей!» Я перекинул левое стремя через седло, поправил шлею и посмотрел ей вслед. Она послала лошадь галопом, и клубы пыли кружились следом за ней. Я видел такую же картину при работающих двигателях реактивного самолета. Если какая-то женщина чувствовала себя на лошади как дома, это была Энди. Ноги полусогнуты, спина прямая, хвостик подскакивает, руки выпрямлены. Когда мы поженились, она участвовала в скачках между бочками[3]. Мышцы внутренней части ее бедер стали такими сильными, что она могла висеть вверх ногами на пятидесятигаллоновой бочке, как ребенок на рукоходе. Я однажды попробовал то же самое, и дело закончилось тремя швами на моей макушке.

Она проскакала через пастбище и исчезла среди мескитовых деревьев и падубов. Я подвел Кинча к выходу, забрался в седло и погладил его гриву.

– Давай не будем заставлять ее дожидаться нас, – сказал я. Он повернулся к реке и шумно выпустил воздух через ноздри, прядая ушами. Я рассмеялся. – Ладно, она может немного подождать.

Мы иноходью дошли до реки, переправились через брод и поднялись на островок, который стал нашим оазисом. Лиственный полог падуба, поднимавшегося из наносной песчаной косы, был известен немногим. Когда-то мы проводили здесь много времени, теперь бывали лишь изредка; отголоски смеха давно стихли ниже по течению реки. Я спешился и сдвинул шляпу назад. Она разложила наш обед на одеяле. Я собирался бодрствовать всю ночь, и она старалась убедиться в том, что я не останусь голодным.

Я помыл руки в реке и уселся напротив нее. Она протянула мне тарелку. Ее щеки стали более худыми и впалыми. Черные круги под глазами, болтающиеся джинсы. Такое с людьми творит одиночество.

– Ты будешь осторожен? – спросила она.

Я кивнул. Хитрость состояла в том, чтобы дать ей достаточно сведений, удовлетворяя ее любопытство, но при этом не вызывать лишней тревоги. И не показывать собственное беспокойство.

– Все будут спать. Большинство из них будут пьяными или обкуренными. И нас больше, чем их.

– А если они не будут спать?

– Тогда… – я рассмеялся, – тогда дело станет интересным.

Она отвернулась; мне следовало научиться выражаться более осмотрительно.

– Это происходит уже четыре года, – напомнил я.

– Но ты всегда говорил, что не можешь держать под контролем все мелочи…

– И все-таки большей частью у нас получалось.

– Но как насчет…

– Милая…

– И все-таки… – Она передвигала еду на тарелке.

– Энди. – Я отложил вилку. – Это то, что я должен сделать.

Она кивнула. Это означало, что она все слышала, но услышанное ей не понравилось.

Наверное, это было неизбежно. Пожалуй, с этим ничего нельзя было поделать. Профессиональный риск, неизбежные потери. Такое случается со многими. Я старался быть хорошим мужем и отцом – по крайней мере, я себе это внушал. Энди отвернулась и проглотила таблетку, которая, по ее словам, была мультивитаминами, прописанными ее врачом.

Я прекрасно знал, что это не так.

Мы поели и немного прогулялись. Я смешал коблер[4] и передал ей в звенящей тишине.

Звук моего пейджера был похож на удар грома. Я приглушил его.

Она покачала головой:

– Ты не можешь это сделать.

Через пять минут пейджер снова прогрохотал. Я прочитал ответный вызов: «60». У меня был один час. Я собрал тарелки и начал паковать вещи.

Она остановила меня и отодвинула тарелки в сторону. Потянулась ко мне. Синяя жилка на ее шее ритмично пульсировала. На одеяле, под далеким техасским небом, она сняла с меня шляпу и притянула к себе. Когда-то теплая и нежная, теперь ее любовь была жертвой, открытием и поиском.

Но на самом деле все было не так.

Я уже потерял ее.

Глава 1

– Папа?

– Да, здоровяк.

Солнце склонилось и висело ярко-оранжевым кругом в ореоле темного мангового цвета, заполняя небо от Амарилло до Одессы[5] и отбрасывая длинные тени от ржавых буровых вышек.

– Я кое-что не понимаю.

– Что именно?

Парнишка выстругивал деревяшку перочинным ножом с желтой ручкой и двумя лезвиями. Ему исполнилось одиннадцать лет, и сапоги уже были маловаты для него. Река безмолвно протекала мимо. Стружки летели ему на колени. На реке было немного людей. Река Бразос входит в Техас на северо-западе, у края Великих равнин, а потом длинными меандрами петляет около восьмисот миль до Мексиканского залива. От нас это приблизительно шестьсот миль.

Мальчик сделал круговое движение лезвием ножа, как будто нож стал продолжением его руки.

– Почему ты хочешь посолить что-то сладкое?

Я покачал головой и взъерошил ему волосы.

– Я уеду утром, когда ты проснешься. Дампс приготовит завтрак и отвезет тебя в школу.

Он кивнул, не поднимая головы. Удочка рядом с ним была прислонена к кузову грузового автомобиля; леска тянулась к красно-белому поплавку, прыгавшему посреди реки, а кусочек сосиски лежал на дне. Рыбе еще предстояло найти его.

– Я буду дома завтра вечером.

Он пожал плечами, ковыряя ножом деревяшку.

– Можно с тобой?

Я покачал головой, и он поднял глаза.

– Но я уже достаточно взрослый.

В этом утверждении заключалось все мировое бремя.

– Да, но мне нужно провести с ней какое-то время.

– Ты всегда так говоришь.

– Это так, но это правда.

– Когда я смогу увидеть ее?

– Не знаю, сын.

– Она почти не звонит.

– Я знаю.

Мальчишка прищурился.

– Хочешь взять цветы для нее?

Пастбище за рекой было усеяно первыми люпинами. Lupinus texensis. Цветок штата Техас. Через месяц Бог сделает поля голубыми, а небо красным.

– Думаешь, нужно?

Он кивнул.

– Ладно, соберу.

– Возьмешь немного для меня?

– Ага.

Я вытянул леску и подождал, пока он не насадил на крючок червя. Сын забросил крючок выше по течению и прислонил удочку к кузову, а потом вернулся к своей деревяшке.

– Папа?

– Да.

– Сколько ей еще осталось?

Я положил руку ему на плечо, и он отвел взгляд.

– Ты сам должен знать, – тихо ответил я.

Он подошел к календарю, висевшему на холодильнике. Каждое утро он ставил очередной крестик, а потом говорил, сколько дней еще осталось.

– Тридцать пять. – Он посмотрел на меня. – Она вернется домой, когда все закончится?

Я привлек его к себе, обхватив за плечо.

– Не знаю, сын.

Солнце закатилось, оранжевое перетекло в алое.

Я обнял его. Я никогда не лгал своему сыну.

– Не знаю, – он еще глубже вонзил лезвие в деревянную палочку, – я не знаю.

Глава 2

Трасса I-10 идет на запад. Луизиана в моем заднем зеркале, Техас за капотом. Снова пошел дождь, капли размером с виноградины исхлестали ветровое стекло, и за стеклоочистителями скопилась вода. На приборной панели лежал пожелтевший конверт из плотной бумаги с пятном от пролитого кофе. Я думал об окончательном варианте документов, лежавших внутри. Две подписи… Я отодвинул конверт в сторону и засунул его между пластиком и ветровым стеклом, но это не могло заглушить голоса в моей голове. Ничто не могло их заглушить.

Я притормозил, посмотрел в зеркало заднего вида и вытер конденсат на внутренней стороне стекла грязной футболкой. Автомобиль пополз медленнее, почти остановился. Я не мог ничего разглядеть впереди. На соседнем сиденье лежали увядшие цветы.

Я так и не выбросил их.

Мои мысли блуждали где-то далеко. На меня смотрела моментальная фотография, прикрепленная изолентой рядом с датчиком топлива. При полном баке стрелка указывала на заляпанное мороженым лицо Броди. Он сидел у меня на плечах и в моей шляпе с поднятыми руками. Он был так горд собой. Я мысленно уносился куда-то вдаль; часть моего сознания управляла автомобилем, а другая часть поднималась на крыльцо в попытке ответить на вопрос сына. Эта дистанция лишь отчасти объясняла, почему я довольно мягко столкнулся с другим автомобилем впереди. Другая часть объяснения была как-то связана с тем, что он остановился прямо посреди автострады.

Я включил мигалку, отъехал на обочину, надел шляпу и плащ и пошел к окошку водителя. Когда-то эта была машина с кузовом «универсал» 1970-х годов с деревянной обшивкой салона. Большая часть этой обшивки исчезла. Молодая женщина – на вид лет тридцати с небольшим – при моем приближении вышла из машины. Она промокла до костей. С заднего сиденья доносился приглушенный и хриплый кашель.

Она выглядела изможденной и усталой. Среднего роста, немногим более пяти футов. Худощавая, со светло-каштановыми волосами, почти блондинка. Выцветшая футболка и очки. По ее лицу стекали капли дождя. Она обернула плечи грязным полотенцем. Одна линза ее очков была затуманена, а мост оправы сломан, так что они неуклюже скособочились на ее лице. Когда очки начали сползать по переносице, она раздраженно подтолкнула их пальцем.

– Какого черта вы не смотрите, куда едете?

Я оглянулся. Свет фар в отдалении приближался быстрее, чем мне бы хотелось. Иногда лучший способ обезоружить человека – это зайти с неожиданной стороны.

– Не заводится? – спросил я.

На заднем сиденье снова кто-то закашлял.

– Вы серьезно думаете, что я бы сидела тут, если бы двигатель не заглох?

Судя по выговору, она была не из Техаса, – скорее из Алабамы или южной Джорджии.

– Вы рулите, а я буду толкать.

Женщина закусила губу: конфронтация развивалась не по ее плану. Я снова оглянулся на фары приближавшегося автомобиля. Она уселась за руль, а я налег на задний бампер и вытолкнул ее на обочину, когда мимо промчался грузовик. Я подошел к окошку.

– Попробуйте завести двигатель и дайте мне послушать его звук.

Женщина повернула ключ; двигатель кашлянул, но не завелся. Она провела рукой по лицу и начала поднимать окошко.

– Спасибо. – Она попыталась улыбнуться. – Нам скоро должны помочь.

Я неплохо разбирался в людях, это помогало мне остаться в живых. Разумеется, мне приходилось и ошибаться. Я постучал в окошко.

– Вы уверены, что у вас не кончился бензин?

Она постучала по топливному датчику.

– Он сломан, показывает неправильно.

– Когда вы последний раз заправлялись?

Женщина помедлила, глядя вперед через ветровое стекло, потом откинулась назад и скрестила руки на груди.

– Уже довольно давно.

Я взял пятигаллоновую канистру из багажника моего автомобиля и начал заливать бензин в ее бак. При этом я мог рассмотреть пассажирку на заднем сиденье. Она была маленькой, закутанной в одеяло, и сидела, прижав колени к груди. Ее лицо было бледным, а дыхание частым и неровным. Заправляя опустевший бак, я прислушался. Кашель приходил резкими, судорожными приступами. Он как будто начинался в легких и с трудом проходил через распухшую гортань. Я не специалист по кашлю, но здесь явно был нужен врач. Я завинтил крышку и постучал по крыше автомобиля.

– Ладно, попробуйте еще раз. – Она несколько раз повернула ключ в замке зажигания. – Покачайте педаль!

Она так и сделала. Двигатель зачихал, испустил мощный хлопок и заревел, посылая клубы белого выхлопа с левого края. На холостом ходу он работал неровно и явно нуждался в регулировке. Я постучал по капоту и крикнул, стараясь перекрыть грохот дождя:

– Разблокируйте капот!

Я поднял крышку капота и посветил внутрь фонариком. Из двигателя масло текло, как из сита, а одна из его опор была сломана и громко лязгала каждый раз, когда мотор увеличивал или уменьшал обороты.

– У вас слетела синхронизация зажигания с работой двигателя, – поставил диагноз я.

– Как будто я не знаю, – проворчала женщина.

Открыв дверь, она вышла наружу с полотенцем на плечах. Дождь лил как из ведра; было холодно, и с каждой минутой становилось все холоднее.

– Отремонтировать будет дорого?

Струйки дождя сползали по моей спине. Сзади снова послышался кашель.

Я наклонился, просунул руку в салон и повернул распределитель подачи топлива против часовой стрелки. Двигатель заработал ровнее, но это мало помогло. Из правой выхлопной трубы вырывались белые облачка отработанных газов. Я закрыл капот и придержал дверь, пока женщина садилась обратно. На переднем пассажирском сиденье валялась пустая квартовая канистра из-под машинного масла. Указатель топлива болтался почти на нуле.

Она снова приоткрыла окошко.

– Вы сжигаете очень много масла, – сказал я. – Прокладка головки правого цилиндра дырявая, как швейцарский сыр. Если будете сильно газовать, то сожжете двигатель.

– Это можно починить?

– Да, но… – Я посмотрел на ее машину. – Я не уверен, что это нужно делать с этим автомобилем.

Женщина выглядела встревоженной, будто ей хотелось постоянно оглядываться через плечо. Она нервозно потирала руки. Пассажирка на заднем сиденье натянула одеяло на голову, скрестила ноги на индийский манер и что-то писала в дневнике. Страницы были густо покрыты словами. Один раз она испытующе взглянула на меня, не отрываясь от своего занятия.

Женщина смахнула волосы, упавшие на лицо, расстегнула маленький черный рюкзак, который как будто заменял ей сумочку, и достала бумажник. В уголках ее глаз обозначились морщинки.

– Сколько я вам должна?

С учетом той картины, которую я видел, – рваная обивка, неисправный двигатель, пустая канистра, кашляющий ребенок, лысые шины, запах сгоревшего масла, – у меня имелись определенные сомнения насчет ее платежеспособности.

– Нисколько.

Она вздохнула.

– Сожалею по поводу вашего автомобиля. Он сильно пострадал?

У меня полноприводный «додж рам» 3500-й серии вместимостью в одну тонну, с турбированным дизельным двигателем Камминса.

Когда-то он был золотистого цвета, но после двухсот с лишним тысяч миль пробега стал матово-серым. Кабина вмещала два ряда сидений и четыре двери – прекрасно оборудованная сухая постель, в том числе и для меня, – и снятые с производства всепогодные покрышки «БФ Гудрич»[6]. Он годится для перевозки скотных фургонов, что и делал уже много раз, а при необходимости, наверное, может снести с фундамента целый дом.

– Там, откуда я родом, таких красавцев называют скотозаградителями; чтобы повредить ему, нужно что-то вроде ядерного взрыва. Через несколько боковых съездов вы увидите стоянку для грузовых машин. Немного грязновато, но сухо, там подают хорошие сэндвичи с яйцом, и есть механик, который выйдет на работу завтра утром. Он не сквалыжник. Если вы не можете ждать, то все равно нужно заехать туда и залить масло. Может быть, купить еще несколько кварт в дорогу. Ваша зверюга жрет масла не меньше, чем бензина.



Она еще раз поправила покосившиеся очки и попыталась засмеяться.

– Мне ли не знать?

Нервно сглотнув, она снова протянула бумажник.

– Могу ли я хоть что-то заплатить вам?

Сзади снова послышался сдавленный кашель. Фигура медленно двигалась, скрытая затуманенными окошками. Женщина оглянулась, потом повернулась ко мне и раскрыла бумажник.

– Я могу…

На обочине собралась огромная лужа.

– Я проеду за вами до стоянки. Просто оставайтесь в правом ряду и включите задние подфарники.

Она кивнула, смахнула с лица капли дождя и подняла окошко. Потом приоткрыла и захлопнула дверь, но замок не защелкнулся. Она попробовала снова, но петля была согнута, и, судя по металлическому лязгу, уже довольно давно.

Она включила передачу и тронулась с обочины, разбрызгивая грязь из-под правой покрышки, которая скребла по асфальту. Машина завиляла и выползла на дорогу. Я увидел два глаза, глядевшие на меня с заднего сиденья.

Глава 3

Дорогой Бог,

думаю, ты уже знаешь все, о чем я хочу тебе рассказать. Если нет, то, значит, ты не такой уж всеведущий. Определенно не Тот Самый Бог. Мама говорит, что Бог должен знать все. И если бы Бог был настоящим, то он бы разозлился не на шутку. Я пишу тебе потому, что мы никогда не остаемся на одном месте достаточно долго, чтобы я могла найти друга по переписке. Кроме того, так велела мама. Помнишь тот вокзал? Мы сидели на скамье в городе, название которого я не помню, и мама потирала руки… У нас не было билета, не было денег на билет и вообще ничего не было, и я приставала к ней и спрашивала, кому можно написать, потому что кто-то должен был узнать о нас. Кто-то другой должен был позаботиться о нашей жизни, которая была очень плохой, но все-таки нашей… Поэтому мама и терла руками лицо и руки и ходила взад-вперед, а поезда приезжали и уезжали, и уже наступала ночь, а мне не хотелось еще одну ночь спать на вокзале, так что я сунула карандаш в эту книжку и спросила маму: кому я могу написать? Тогда она посмотрела на меня и сказала, чтобы я не повышала на нее голос. Разве я не понимаю, что у нее и без того хватает проблем? И когда я заплакала и швырнула в нее эту книжку, она пошла, подняла ее и расправила все страницы, а потом села рядом, обняла меня и тоже заплакала, что она делает редко, потому что старается быть сильной, но в тот раз она очень сильно плакала и никак не могла успокоиться и перевести дыхание, но потом все-таки немного успокоилась, подняла меня и отнесла через ту дверь, над которой было написано «молельня», но на самом деле там была кладовка для уборщицы, без метлы и совка, но с витражным стеклом и окровавленным Иисусом, висевшим на стене и похожим на одного из плюшевых Элвисов, которые висят на закрытых бензоколонках. Мы провели там ночь, и через два часа, когда поезда перестали ходить, мама погладила меня по голове, посмотрела на меня и сказала: «Напиши Богу, малышка. Он услышит тебя. Он будет твоим товарищем по переписке». Поэтому теперь я пишу тебе. Я знаю, что ты очень занят голодающими и умирающими людьми и другими страшными вещами повсюду, но когда я спросила маму, есть ли у тебя время для меня, она только улыбнулась и сказала, что я могу одновременно ходить и жевать резинку, а это значит, что я могу заниматься разными вещами одновременно, поэтому я надоедаю тебе, просто скажи мне об этом, и я постараюсь писать покороче.

В последнее время я мало писала, потому что… ладно, думаю, что ты знаешь. Так или иначе, я не могу говорить об этом с мамой, потому что ей будет слишком больно слышать это, и если подумать, то мне будет еще больнее говорить об этом, и я не знаю, с чего начать, так что начну прямо отсюда: мама узнала о… ну, ты понимаешь… и она просто вышла из себя. Такого я еще не видела. Она подхватила меня, и мы ушли оттуда. Она так и сказала, что мы «убираемся отсюда ко всем чертям». Извини за грубость, но она так сказала, когда мы побежали к машине. Я все повторяю и повторяю, что это не грех, потому что это случилось не из-за меня.

Она украла этот автомобиль. Он принадлежал соседке, которая никуда не ездила, а только позволяла своим кошкам спать внутри. Ей он был все равно не нужен. В общем, мы украли автомобиль, и мама стала гнать изо всех сил, не обращая внимания на ограничения скорости. Она сказала, что мы едем к ее сестре и что теперь я могу ни о чем не беспокоиться. Она сказала, что когда мы попадем туда, то она устроится на работу, и все будет замечательно. Она дважды повторила эти слова, а это значит, что она ничему такому не верит. Она говорит, что в Новом Орлеане много работы. Что она сможет вернуться в «Уолли Уорлд»[7], и они найдут ей работу в том месте, где она будет жить. Они это могут. Она у них на хорошем счету, потому что всегда приходила вовремя и никогда ничего не крала, как другие кассиры. И она говорит, что у ее сестры найдется отдельная комната для нас. Наверху, с видом на воду и городские огни. И у нас каждую ночь будет чистое постельное белье, потому что у ее сестры есть стиральная машина. Она говорит, что в Новом Орлеане всегда что-то происходит. Говорит, что там всегда весело, но я не уверена. Конечно, мне всего лишь десять лет, но иногда я думаю, что она рассказывает подобные вещи, чтобы подбодрить меня, хотя это просто неправда.

Мое одеяло совсем грязное. Я спросила маму, сможем ли мы достать где-нибудь новое, и она потерла руки и прикрыла ладонью лицо, что означало, что одеяло стоит денег, а у нас их нет, поэтому я отнесла одеяло в туалет рядом с комнатой отдыха и попробовала отстирать его розовым мылом для рук, а потом держала под сушилкой для волос на стене, но из этого не получилось ничего хорошего. Я постаралась найти подходящее слово для описания одеяла и вроде бы нашла. «Задрипанное» – думаю, это подходит. Так или иначе, оно влажное и выглядит так, словно я волокла его по грязи.

По-прежнему идет дождь. Думаю, мне лучше отложить карандаш. Мама только что выругалась два раза подряд, потому что двигатель заглох, и теперь мы стоим посреди дороги, а сзади приближаются фары.

* * *

Прошло какое-то время. Этот мужчина остановился, чтобы помочь нам. Вообще-то он слегка врезался в нас сзади. Мама выругалась на него, но он лишь прикоснулся к шляпе и помог нам, что мне показалось довольно странным. Он похож на ковбоя. Носит длинный плащ, как в кино. Он дал нам немного бензина и смотрел на меня в окошко. Мама открыла ему капот, и он покопался внутри. Двигатель стал звучать не так ужасно. Он сказал, что впереди есть стоянка для грузовиков и что он поедет за нами.

Он так и сделал. Я только что посмотрела.


Однажды мама сказала мне, что у нее сердце как перекатиполе. Я не знала, что это такое, поэтому посмотрела в словаре. Это кустарник, который высыхает, когда исчезает источник воды, а потом катится туда, куда дует ветер. Вот как он получил свое название. Вы наверняка видели перекатиполе в старых вестернах.


Мама только что спросила, как я себя чувствую. Я сказала, что отлично. Но между нами, я чувствую себя как грязное перекатиполе. Просто качусь и качусь по ветру. Без корней, без жилья. И знаете, когда вы видите перекатиполе в одном из этих старых фильмов, кино всегда заканчивается до того, как вы сможете увидеть, что с ним произошло.

Оглядываясь назад, я думаю, что ничего хорошего.

Глава 4

Дождь согнал большинство грузовых фур с автострады I-10 на ярко освещенную стоянку для грузовых машин. Должно быть, там собралось не менее двухсот грузовиков, чьи колеса утопали в воде на шесть-восемь дюймов. Женщина остановилась под растянутым тентом и сидела внутри достаточно долго, чтобы запотевшие окна прояснились. Я постучал по окошку, и оно немного опустилось.

– Масло продают внутри, – сказал я. Окружающий пейзаж представлял собой настоящее море плотно упакованных, стоявших рядами грузовых фур. – Если у вас есть что-то ценное, не оставляйте это в салоне.

Она кивнула и подняла окошко. Ее глаза бегали.

Я взял свою сумку и направился в душевую. Двадцать минут спустя – чистый, выбритый и ощутивший себя человеком – я забросил сумку в багажник и увидел, что ее автомобиль исчез. На том месте не осталось ничего, кроме черной масляной лужицы. Она не уедет далеко.

Я устроился за столиком в углу, и вскоре официантка по имени Алиса в грязном фартуке подошла ко мне с полным кофейником и пустой кружкой в руке. Я поднял голову. Когда-то Алиса выглядела совсем неплохо. Но теперь буква «А» на ее бейдже почти стерлась. Она улыбнулась, показывая отсутствие нескольких зубов.

– Малыш… – Ее голос был нежным, но хриплым от сигарет. – Что ты будешь?

– Только сэндвич с яйцом и сыром. Пожалуйста, мэм.

Она опустила кружку, наполнила ее и похлопала меня по плечу.

– Сейчас принесу, малыш.

Ее белые форменные туфли совсем истрепались и пожелтели. Годы сурово обошлись с Алисой.

Я купил газету и прочитал ее до половины первого столбца, прежде чем образ автомобиля с кузовом «универсал» и деревянной обшивкой салона снова возник перед моим мысленным взором. Мне показалось, что я услышал тот самый кашель. Я дочитал до второй страницы, когда снова услышал его. Я поднял взгляд над газетой и уловил краешком глаза движение.

Она была завернута в поношенное флисовое одеяло, которое некогда имело кремовый оттенок и было украшено изображениями персонажей из диснеевских мультфильмов. Теперь одеяло было грязно-бурым, а большинство рисунков слилось с фоном. Один разлохмаченный конец волочился по полу, в другом углу запеклось что-то красное. Девочка тихо покашливала, прикрывая рот рукой. Я видел, как она прокралась в дальний конец придорожного ресторана, подальше от Алисы, обшаривая взглядом столы. Когда Алиса исчезла на кухне, девочка приблизилась к столику с оставленными чаевыми: несколькими долларовыми купюрами и монетами. Оглянувшись через правое плечо, она высунула руку из-под одеяла и взяла со стола четвертак. Шесть минут спустя, когда два парня напротив меня встали и ушли, оставив примерно такие же чаевые, она появилась снова, быстро огляделась и украла второй четвертак.

Алиса подошла к моему столику и принесла сэндвич с яйцом как раз в тот момент, когда рука девочки с монетой исчезла под одеялом. Официантка подбоченилась и грозно начала:

– Ну, будь я…

Я положил ладонь на ее руку и покачал головой. Алиса посмотрела, как девочка уходит, и проворчала:

– Куда катится этот мир?

Я покопался в бумажнике и протянул ей десятидолларовую купюру.

– Это покроет убыток?

Алиса улыбнулась мне и сунула бумажку под лифчик. Она наклонилась над столом, так что ее обвисшие груди стали видны в вырезе платья.

– Ты женат?

– Нет, мэм.

Алиса приподняла бровь и повела плечами.

– А есть желание?

– Звучит заманчиво, но… я до сих пор стараюсь выпутаться из первого брака.

Она похлопала меня по плечу:

– Малыш, я хорошо понимаю, что ты имеешь в виду.

Она выпрямилась, пробежала пальцами по моим волосам и пошла на кухню, не спуская глаз с девочки.

Девочка шла между прилавками круглосуточного магазина, расположенного рядом с рестораном. Она помедлила у стенда с лекарствами, потом направилась к отделу безделушек, где продается разное бесполезное барахло, которое дети обычно выпрашивают у своих родителей. Она надолго остановилась возле одного предмета, но я не мог разглядеть, что это такое. Она сняла предмет с полки, перевернула его, посмотрела на кассу и принялась изучать вывеску «Лотерея». Потом она вернула на полку то, что держала в руке, запахнулась в одеяло и три раза кашлянула так сильно, что согнулась пополам, вперившись взглядом в ресторан. Когда она обошла вокруг стенда и исчезла из виду, я положил на соседний столик шесть долларовых купюр и пригоршню мелочи.

Девочка снова появилась у дальних столиков и пошла мимо с низко опущенной головой. Она так плотно запахнулась в одеяло, что я не видел ее лица. Примерно в то время я стал гадать, что произошло с ее матерью, которую я не видел с тех пор, как мы оказались на стоянке. По крайней мере, я предполагал, что это была ее мать.

Она подошла к соседнему столику и помедлила, исподлобья косясь на меня. Я сделал вид, что поглощен чтением спортивных новостей. Она протянула руку, взяла один четвертак и сунула руку под одеяло. Потом шагнула вперед, остановилась и посмотрела на свои руки. Ее губы беззвучно шевелились, и она повернула голову, чтобы еще раз посмотреть на деньги, которые остались на столике. Она снова кашлянула, прикрывая рот, прихватила второй четвертак и вышла из ресторана.

Я покончил с сэндвичем, расплатился с Алисой и зашел в круглосуточный магазин, остановившись у стенда с детскими безделушками. Мне не понадобилось много времени, чтобы найти нужный предмет.

Наклейки с феей Чинь-Чинь.

Я снял со стенда две упаковки и подошел к кассе, где стояла девочка, покачиваясь взад-вперед, – ее голова едва поднималась над стойкой. Она выложила четыре четвертака на ламинированную поверхность.

– Пожалуйста, я хочу купить лотерейный билет, – сдавленно прошептала она.

Женщина, сидевшая за кассой, рассмеялась и постучала по вывеске над головой концом ручки, выдернутой из пластикового стакана с такими же ручками.

– Девочка… Тебе должно быть не меньше восемнадцати. Сколько тебе лет?

Она продолжала смотреть на кассиршу.

– Восемнадцать… минус восемь.

Женщина подалась вперед.

– Крошка, если я продам тебе билет, то могу потерять работу.

Я выложил стикеры на стойку рядом с мелочью, не обращая внимания на ребенка.

– Добрый день. Мне нужно шестьдесят литров на седьмой колонке, вот эти наклейки и один лотерейный билет.

Девочка отступила назад и посмотрела на свои четвертаки. Она покачала головой, сгребла деньги и побрела обратно в ресторан. Я вышел из боковой двери и стал заправлять бензин. Наклонившись, я смотрел через окно, как девочка присела в углу, наблюдая за Алисой. Когда официантка скрылась на кухне, девочка прокралась в ресторан, выложила четвертаки на ближайший к двери столик и вышла наружу.

Я почесал в затылке и посмотрел на трассу. Где-то в глубине мозга у меня есть звоночек, который начинает звонить, когда что-то идет не так. В этот момент он громко зазвенел.

Я заполнил пятигаллоновую канистру про запас, завинтил обе крышки и пошел к мусорному баку, где стояла девочка, прислонившаяся к окну, запотевшему от ее дыхания. Когда я вошел, то положил лотерейный билет на подоконник рядом с ее щекой. Она отпрянула, посмотрела на билет и плотнее запахнулась в одеяло, не глядя на меня.

– Когда-то я тоже был ребенком, – тихо произнес я.

Грязные пальчики высунулись из-под одеяла и застыли над билетом.

– Мама говорила мне, что нельзя ничего брать у незнакомых людей.

– А еще она говорила, что ты не должна разговаривать с ними? – Она кивнула. – Хорошо. Не разговаривай с нами, ничего не бери от нас и никогда, никогда не садись в автомобиль с незнакомым человеком. Ты понимаешь?

Медленный кивок.

– Где твоя мама?

Она пожала плечами и повела взглядом налево и направо, не поднимая головы.

– Я не знаю.

Я выглянул из-за ее плеча над затуманенной частью стекла в направлении перекрестка, ведущего на стоянку. В самом углу съезда, куда можно было заехать и со встречной полосы, под дождем стояла женщина с картонной табличкой в руке. Я выругался сквозь зубы.

Девочка посмотрела на меня.

– Ты не должен ругаться. – Слабый кашель, похожий на тиканье часов. – Богу это не нравится.

– Кажется, я кое-что слышал о том, что воры ему тоже не нравятся.

Она вспыхнула и стрельнула глазами в сторону ресторана. Ее рука вернулась под одеяло, и лотерейный билет остался лежать на подоконнике.

– Это не для меня.

– Да? А для кого?

Она посмотрела на перекресток.

Я пошарил в кармане и выложил центовую монетку рядом с билетом.

– Ладно… какой-нибудь счастливчик может выиграть. – Я посмотрел на рамку, закрытую фольгой. – Это одна из быстрых сделок, где ты можешь выиграть пару миллионов долларов, если совпадут три номера.

Две руки высунулись из-под одеяла. Одна схватила монетку, другая билет. Она яростно соскребла фольгу и повернула билет наискось, изучая цифры. Ни одного совпадения. Она отшвырнула билет, как игральную карту, и пошла прочь. Билет затрепетал в воздухе и вернулся, как бумеранг, приземлившись у моих ног.

Девочка шла к дальнему углу автостоянки, где находился «универсал», припаркованный в глубокой тени. Она обогнула лужу, стянула наволочку, которая служила правым зеркалом заднего вида, и запихнула ее через окошко на заднее сиденье.

Я снова выругался. На этот раз громче, чем прежде.

Глава 5

Я завел двигатель, оставил его на холостом ходу и уселся, наблюдая в бинокль за перекрестком. На картонке, которую держала женщина, было написано: «ПОМОГИТЕ, ПОЖАЛУЙСТА. БЛАГОСЛОВИ ВАС БОГ». Дождь ослабел, но по-прежнему падал, как и температура. Не более десяти градусов. На своем теплом сиденье я мог видеть пар от ее дыхания. Вероятно, последний холодный фронт в этом году. Я потер переносицу.

Из проезжавшей мимо фуры в сторону женщины полетела обертка от гамбургера. Я сдвинул шляпу на затылок и попятился к углу стоянки, откуда было лучше видно.



Через полчаса, когда стоянка заполнилась грузовиками, а на перекрестке стало тихо, женщина запустила свою картонку в придорожную канаву, словно диск для игры в фрисби, и пошла вдоль длинного ряда фургонов, стуча в двери. Она промокла до костей.

Я свернул сигарету и наблюдал, как она разговаривает с водителями. Первые семь человек отрицательно покачали головами. Восьмой подумал, потом тоже отказался. Девятый – крупный мужчина с еще более крупным животом – осмотрелся по сторонам, огладил бороду, почесал громадное брюхо, потом улыбнулся и пригласил ее в кабину.

Настала моя очередь.

Я натянул плащ и оставил сигарету у основания фонарного столба – единственного сухого места, которое я смог найти. Мой путь лежал в облаках дизельных выхлопных газов между грузовиками, пока я не остановился рядом с кабиной. Его фура низко сидела на задних колесах. Я ждал и прислушивался. Примерно через одну минуту я услышал громкие голоса, потом крики и звук ударов.

Я не особенно люблю ручные фонарики, но когда вам приходится много ходить в темноте, то вы начинаете ценить хороший свет. Мой светодиодный фонарь – один из лучших. Даже странно, что штука размером с ладонь может озарить целый мир. Я ступил на подножку, глубоко вздохнул и потянул дверь на себя.

Я запрыгнул в кабину, осветил спальное пространство и увидел, как он старается отработать то, за что было заплачено. Проблема заключалась в том, что ему не хватало соучастия. Или же у него просто ничего не получалось. Она лежала на спине перед ним в полной доступности.

Громила прикрыл глаза рукой.

– Что за… – Он явно разозлился, но его штаны были спущены до лодыжек, поэтому я понимал, что он не будет делать резких движений. По крайней мере, таких, которые могли обеспечить ему успех.

Я щелкнул выключателем над головой и включил свет в кабине. Ему это понравилось еще меньше. Она потянулась к своей одежде и попыталась прикрыться. Из ее носа текла кровь, а губа распухала на глазах. Очки съехали с лица.

Повернувшись, она сплюнула кровь на простыню. Ей следовало бы побрить ноги неделю назад. Он попытался натянуть штаны, но я сделал то, что делал уже сотни раз раньше, и его реакция была вполне ожидаемой. Я достал оружие из кобуры и направил ствол на него.

Олень в свете фар.

Крупнокалиберный револьвер, такой как «Кольт 1911 GI.45», имеет несколько впечатляющих характеристик вроде внутреннего диаметра ствола: оно шире, чем мизинец у большинства людей. И вы прекрасно это видите, когда огнедышащий ствол направлен на вас.

Он скосил глаза и залопотал. Я оборвал его, переместив мушку ствола слева направо.

– Ни слова больше.

Он кивнул. Я повернулся к женщине.

– Вы можете двигаться?

Она повернулась на бок и снова плюнула кровью.

– Да.

– Вы готовы?

Она натянула трусы и влажную одежду, а потом выбралась наружу. Я собирался спрыгнуть следом, но потом кое-что вспомнил.

– Он предложил заплатить вам? – Она скрестила руки на груди, отвернулась и кивнула. – Сколько?

– Я ничего не собирался… – вмешался он.

Я остановил ствол в шести дюймах от его лица.

– Я дам знать, когда наступит твоя очередь. Она еще не наступила.

Женщина не потрудилась стереть с лица капли дождя.

– Пятьдесят.

– Лживая шлюха! – закричал он. – Ты просила двадцать…

Его бумажник был прикреплен цепочкой к лямке ремня. Я сорвал его с цепочки и обнаружил, что внутри пусто. Ни одного доллара.

Он рассмеялся, а я покачал головой. Все сходится. Женщина повернулась, что-то пробормотала и пошла прочь. Я повернулся к нему.

– Выходи.

– Что?

– Немедленно.

– Но я не…

– Это твоя проблема.

Когда он перебрался через сиденье, его штаны свалились. Я вытолкнул его из кабины, и он приземлился в лужу на асфальте и выпрямился, проклиная меня и все на свете.

Я взял ключи с приборной панели, запер дверь и захлопнул ее. Он стоял передо мной в футболке и мокрых носках. В двух грузовых фурах напротив нас услышали шум и включили фары. Стало светло, как на бейсбольном поле. Вокруг слышался смех; кто-то издал приветственный гудок.

Я убрал оружие в кобуру, когда увидел, что женщина вернулась и встала перед ним. Он рассмеялся.

– Ты что, думаешь… – Последнее слово вылетело у него изо рта, когда она изо всей силы пнула его в пах. Он дико взвыл, рухнул и забился в луже, а она повернулась и пошла к ресторану. Я уже собрался последовать за ней, когда он крикнул:

– А мои ключи?

Я зашвырнул ключи в отстойник как раз напротив его фуры. Он лежал в луже и стонал, обнимая свои драгоценности.

Женщина направилась к огням автостоянки, промокшая и все такая же нищая. Я потихоньку направился следом.

За спиной я услышал звуки рвоты.

Она прошла мимо десяти большегрузных фур по направлению к своему автомобилю. Я набрал в грудь воздух и даже поднял палец, чтобы привлечь ее внимание и немного побеседовать, – мне казалось, что мы нуждались в заключительном разговоре, – когда мужчина, одетый в черное и с поднятым капюшоном на толстовке, вышел из-за грузовика, схватил ее за волосы и швырнул на борт автоприцепа. Ее голова ударилась о прицеп, очки упали на асфальт. Она сползла в грязь, как тряпичная кукла. Он подхватил ее, перебросил через плечо и зашагал длинными быстрыми шагами между двумя фурами.

Все это заняло не более двух секунд и убедительно объясняло, почему женщина постоянно оглядывалась.

Глава 6

Не знаю, как он нашел их. Не слишком трудно поставить некий тревожный датчик на украденном автомобиле, особенно на неисправном, но это все равно охота на живца. Никаких гарантий. Несмотря на некоторые неизвестные факторы, я был абсолютно уверен в нескольких вещах: он дожидался ее, то есть у него был план, он был сильным и опытным, он нашел их, как пресловутую иголку в стоге сена, и он не терял времени даром. Судя по всему, она не хотела поладить с ним, и он знал это, а потому не стал тратить время на разговоры.

Я обогнул грузовую фуру, быстро миновал еще шесть и прокрался мимо двух остальных, наблюдая за мужчиной. Он направлялся к углу забора, где стоял припаркованный фургон. Черная краска, тонированные стекла, даже черные диски и покрышки. Эта штука растворялась в тени. Он открыл заднюю дверь и втолкнул женщину внутрь.

Брахиальный паралич – это прием, используемый в большинстве боевых искусств и школ самообороны. Это рубящий удар по шее, сразу за ухом. Теоретически это блокирует электрические импульсы от мозга к остальным частям тела. Грубо говоря, этот прием не позволяет стоять. При правильном применении он может на несколько секунд совершенно обездвижить человека. Или несколько человек, если вам повезет. При неправильном применении вы рискуете только разъярить противника.

Он захлопнул дверь, и я оглушил его. Он рухнул, как соломенное пугало. Я перекатил его на живот, быстро развязал шнурки, согнул ноги так, чтобы пятки касались зада, скрестил его мускулистые руки за спиной, пропустил шнурки под его ремнем и завязал концы на запястьях. Это заняло всего лишь несколько секунд. Когда я открыл дверь, то обнаружил, что женщина лежит без сознания, а девочка близка к истерике. К счастью для меня и к несчастью для него, дверь фургона была обшита кабельными стяжками высокой прочности. Такими стяжками пользуются тактические подразделения для усмирения бунтующей толпы, когда у них не хватает наручников. Говорят, некоторые блюстители закона носят их в свернутом виде под фуражками именно для таких случаев. Даже Халку[8] не под силу разорвать их.

Я связал мужчину по рукам и ногам кабельными стяжками, а потом соединил руки и ноги скользящим узлом. У нас в Техасе это называется «стреножить».

Поскольку волки охотятся стаей и более половины всех насильников имеют партнера, я не был уверен, что этот тип действует в одиночку, поэтому оттащил его к ограде, опустился на колено и прислушался. Из задней части фургона доносились приглушенные крики. Не услышав шагов или выстрелов, я обошел фуру, приложил палец к губам, разрезал путы на девочке и вытащил кляп у нее изо рта. Подхватив на руки бесчувственную женщину, я прошептал девчушке:

– Ты можешь идти?

Она кивнула.

– Следуй за мной.

Я отнес женщину через пары дизельных выхлопов к своему автомобилю и уложил ее на заднее сиденье. Девочка устроилась рядом с ней. Я прикоснулся к порезу над левым глазом женщины.

Она отпрянула.

Я расстегнул кобуру и достал «Смит-Вессон» 327-й модели – револьвер с барабаном на восемь патронов калибра.357. Я зарядил его пулями «Barnes Triple Shock»[9]. Конечно, это не.45, но поверьте, вы не захотите получить такую пулю. При попадании вы как будто вспыхиваете на костре. Направив ствол в сторону, я передал оружие девочке, а потом поместил рукоять у нее на ладони и вытянул указательный палец вдоль ствола, подальше от спускового крючка. Мне не хотелось получить пулю из собственного револьвера.

– Если кто-нибудь, кроме меня, откроет эту дверь, направь на него ствол и нажимай на этот крючок, пока не перестанет громыхать. Ты сможешь это сделать?

Она обхватила левой рукой запястье правой руки и кивнула.

– Скоро вернусь, – сказал я и захлопнул дверь.

Не знаю, доверяла ли она мне, но я был совершенно уверен, что она не доверяет тому парню. Когда я вернулся, то обнаружил, что он пытается ужом доползти до автофургона. Я наступил ему на грудную клетку и выдавил воздух из легких. Он кашлял и ругался последними словами. Я опустился на колени и прижал дуло своего «Кольта 1911» к его виску. В отличие от множества людей, оказывавшихся в подобном положении, он не обезумел. Он не закричал и не стал извиваться, что было абсолютно бесполезно. Он был спокойным, собранным и уравновешенным; это говорило о многом.

Я осмотрел тени вокруг нас. Если у него были помощники, то они явно не спешили. Между тем краешком глаза он изучал меня. Он не мог видеть мое лицо, но создавал мысленный образ всего остального. Он был хорош. Ему также нравилось держать все под контролем, но сейчас дело пошло не по его сценарию.

И это ему не нравилось.

Я оседлал его и уперся локтем в шею, вдавив его лицо в грязь. Он затряс головой и заговорил, пуская пузыри:

– Я тебя не знаю, но мне наплевать. Я знаю, что найду тебя и избавлю от всего и всех, кого ты любишь.

Он рассмеялся. В нем закипал гнев, и он терял самообладание. Я запустил руку в его задний карман и достал бумажник. Простая двойная модель: на одной стороне водительское удостоверение, на другой – удостоверение личности. Это тоже говорило о его опыте. Я сунул бумажник в карман рубашки.

Он еще не видел моего лица, и мне совсем не хотелось, чтобы он разглядел, как я уезжаю, поэтому я обхватил его за шею и отволок к углу ограды, где росла высокая трава. Он понимал, что его ожидает. Правой рукой я взял в замок свой левый бицепс и стал давить ему на затылок левой рукой. Он задергался. Он знал, что это будет продолжаться недолго. В боевых искусствах этот прием называется задним удушающим захватом. Он безболезненный и вполне эффективный. Проблема не в том, что блюстители закона пользуются им, а скорее в том, что они делают это недостаточно часто. Мой противник явно им пользовался. Его шея была толстой и мускулистой. Я не хотел бы схватиться с ним на равных условиях. Он снова заговорил сквозь стиснутые зубы:

– Теперь ты… моя жизненная миссия.

Я зажал его шею между бицепсом и предплечьем и продолжал давить вперед левой рукой. Это продолжалось лишь несколько секунд. Перед тем как он отключился, я прошептал:

– Будь осторожен в своих желаниях.

Он обмяк, и я уложил его на траву. Он придет в себя. Я избрал другой маршрут к своему автомобилю и приближался к нему медленно – спереди, чтобы она могла видеть меня через ветровое стекло. Установив визуальный контакт с женщиной, державшей мой револьвер, я медленно открыл дверь и аккуратно взял оружие у нее из рук. Потом я схватил грязную футболку и старое полотенце, которые валялись на полу с пассажирской стороны, и закрыл ими передние и задние номерные знаки. Я не знал, оборудована ли эта стоянка видеонаблюдением, но предпочитал не рисковать.

Девочку неудержимо трясло, а женщина еще не вполне пришла в себя. Я погасил весь свет, включил первую передачу и начал потихоньку выезжать со стоянки.

Девочка прижалась к стеклу носом и ладонями.

– Подожди! – Она смотрела на их старый «универсал». – Турбо!

Женщина подняла руку с раскрытой ладонью. Стоп-сигнал.

– Подождите, пожалуйста.

Я остановился и посмотрел в зеркало заднего вида.

Женщина открыла дверь, и девочка побежала через лужи к автомобилю. Она покопалась на заднем сиденье и вернулась с клеткой, судя по запаху, наполненный старыми кедровыми опилками. Потом она сбегала назад за одеялом, своим блокнотом, толстой книгой в мягкой обложке и маленьким черным рюкзаком, который ее мать пристроила на коленях. Когда она открыла заднюю дверь, я заметил, что книжка находится в плачевном состоянии: грязные страницы загнуты, обложка отсутствует.

Девочка уселась рядом с матерью, мы выехали на автостраду. Я быстро взглянул в зеркало заднего вида. Женщина искоса наблюдала за мной. Судя по выражению ее лица, она доверяла мне не больше, чем тому парню, который остался лежать на стоянке. На рассеченный лоб требовалось наложить швы; ее очки куда-то подевались, из носа капала кровь, левый глаз почернел, нижняя губа распухла, и она по-прежнему сплевывала кровью.

Мы ехали в молчании. Через пятнадцать минут, убедившись в том, что нас никто не догоняет, я свернул на двухполосное шоссе, а потом на сельскую дорогу. Когда асфальт закончился и началась грунтовка, превратившаяся в грязное месиво, я затормозил, выключил фары, но двигатель продолжал работать. Повернувшись, я почесал затылок.

– Вы не прочь немного побеседовать?

Между нами тут же возникла глухая стена.

– Что вы хотите узнать?

У нее был густой, тягучий южный акцент, сдобренный решимостью и присыпанный дерзостью. Он напомнил мне Джо Ди Мессину[10], исполняющую «Впереди Каролина, позади Калифорния»[11]. Я пожал плечами.

– Ну, например, как вас зовут?

– Я Виргиния, а это моя дочь Эмма.

Я в этом сомневался, но на ее месте я тоже бы мне не доверял.

Девочка посмотрела на мать.

– И что вы делали на дороге сегодня вечером?

Быстрый взгляд в зеркало заднего вида.

– Убегали от него.

– А он кто?

– Он… он был парнем, с которым мы жили.

– До тех пор, пока…

– Пока я не решила, что он больше мне не нравится.

– Откуда вы?

– Кордел, штат Джорджия.

Я так и думал.

– Почему он преследует вас?

Она отвернулась.

– Потому что он… не хочет, чтобы мы расстались.

В истории, которая сначала всплывает на поверхность, всегда есть двойное дно. Даже тройное, если не больше. Лучшим выбором для меня было бы доставить их в безопасное место, вернуться к своим делам и никогда не знать ее настоящего имени.

Я постучал по подбородку, рассматривая такую возможность.

– У вас есть родственники?

– Сестра в Новом Орлеане.

– Она возьмет вас к себе?

Помедлив, женщина кивнула.

– Когда вы последний раз разговаривали с ней?

– Два месяца назад.

– Почему так давно?

Она поджала губы.

– Телефон отключили.

Это должно было стать для меня первым намеком.

– Вы знаете, где она живет?

Она кивнула.

– И вы можете назвать мне ее точный адрес? – еще немного поднажал я.

Очередной кивок. Дождь пошел снова. Я обратился не только к ней, но и к себе:

– Я ненавижу Новый Орлеан.

Она прикрыла рот ладонью и обратилась не только ко мне, но и к себе:

– Я много чего ненавижу.

Я провел расчет. Почти четыреста миль, примерно шесть с половиной часов езды.

– Если я отвезу вас к сестре, это поможет?

Она склонила голову к плечу и приподняла бровь.

– Вы сделаете это.

Это был вопрос, завуалированный под утверждение.

– Да.

– Почему?

– Как еще вы туда доберетесь?

Она напряглась.

– У меня нет денег. Во всяком случае, я не смогу расплатиться с вами.

– Я так и думал.

– Не стоит быть таким самодовольным.

– Я имел в виду другое. Я просто хотел сказать, что после сегодняшних событий… возможно, у вас мало что осталось. Вот и все.

– Моя сестра тоже не сможет это сделать.

– Мне не нужны деньги.

Ее взгляд метнулся в сторону.

– Вы хотите заключить такую же сделку, какую я заключила с тем водителем?

Это было предложение, замаскированное под вопрос. Я покачал головой:

– Нет.

Она прищурилась и слабо улыбнулась.

– Вы гей?

– Нет. – Я рассмеялся.

– Да что с вами такое?

Я отметил, что, когда она заводится, ее акцент становится сильнее. Когда прозвучал вопрос, ей понадобилась секунда, чтобы осознать подлинное значение своих слов.

Я засмеялся.

– Нам определенно нужна долгая дорога для такого разговора.

Она заметно расслабилась, и трещина в ее стене расширилась. Я внимательно посмотрел на нее. Она смертельно устала.

– Как долго вы не спали?

– Пару дней. – Она не смотрела на меня.

– Пара – это сколько?

Она немного подумала.

– Какой сегодня день?

– Вторник.

– Я последний раз спала… в прошлую пятницу.

Я подумал о ее машине, оставшейся на стоянке.

– У вас есть страховка?

Она нахмурилась и покачала головой:

– Разве похоже на то?

– Как насчет вашего автомобиля?

– Он не мой.

– А чей?

Она пожала плечами:

– Понятия не имею. Я украла его.

– У кого?

Она закатила глаза. Еще одна часть истории, которую ей не хотелось рассказывать.

– У пожилой женщины, которая жила за… за тем местом, где мы остановились. У нее есть дом, но она позволяла своим кошкам спать в автомобиле.

– Ну, ладно… – Я посмотрел на часы, подумал о доме и включил передачу. – Тогда давайте отвезем вас в Нью-Орлеан.

Я вернулся на автостраду. Ее голова моталась из стороны в сторону, когда она проверяла дорожные указатели. Через несколько минут она стала более нервозной. Она щурилась, пытаясь читать надписи на указателях.

– Вы действительно везете нас в Новый Орлеан?

Я решил, что с нас хватит сарказма.

– Да.

Она немного выпрямилась.

– Вы не высадите нас… – Она попыталась прочитать очередной указатель, промелькнувший на обочине и исчезнувший в темноте, – вы не высадите нас в первом попавшемся месте?

– Нет. – Она откинулась на спинку сиденья, смущенная и обессиленная. – Почему бы вам не поспать? Когда вы проснетесь, мы где-нибудь остановимся и поедим.

Она закрыла глаза.

– Я уже вам говорила… У меня нет никаких денег.

– Я могу себе позволить стол на троих в «Макдоналдсе».

Она впервые заметила люпины, которые я взял с собой. Они лежали на переднем сиденье, завернутые в целлофан.

– Вы куда-то направлялись?

Я покачал головой.

– Уже побывал там.

– Что случилось?

– Ничего.

– Хотите поговорить об этом?

– Не особенно.


Женщина замолчала, возможно, даже задремала. Через несколько минут она слегка вздрогнула и подняла голову. Я сдвинул шляпу на затылок и тихо произнес:

– Все в порядке. Вы в безопасности. Мы едем в Новый Орлеан.

Она откинула голову и глубоко вздохнула. В полусонном состоянии она повернулась, чтобы посмотреть на спящую дочь, а потом уставилась через ветровое стекло на руины, в которые превратилась ее жизнь.

– Мне не хватает здравого смысла, когда речь идет о мужчинах.

Я промолчал, и она продолжила, не глядя на меня:

– Вы хороший человек?

– Мой сын думает, что да.

Она посмотрела на моментальную фотографию, прикрепленную к приборной панели.

– Это он?

Я кивнул. Еще несколько минут мы ехали в молчании, потом она снова заговорила:

– Тот водитель грузовика сегодня вечером… Это был первый раз, когда я…

– Мэм, я не осуждаю вас.

– Это отличает вас от большинства мужчин, с которыми я знакома.

Я оставил эти слова без ответа. Она из последних сил старалась держать глаза открытыми.

– Вы хорошо обходитесь с людьми, которым угрожает насилие. Я хочу сказать, вы не теряете головы там, где многие бы не выдержали.

Это был вопрос, а не утверждение.

– У меня есть некоторый опыт.

– Сохранять хладнокровие или разбираться с опасными ситуациями?

– И то и другое понемножку.

Ее тон изменился.

– Поэтому вы носите один ствол на голени, а другой на бедре?

Я пожал плечами.

– Я ведь из Техаса.

– Вы коп?

– Разве я похож на копа?

Она пристально посмотрела на меня.

– Не особенно. Так чем вы занимаетесь?

– Я на пенсии.

– Как-то мало верится.

– А как я должен выглядеть?

– Носки до колена, ортопедические ботинки и пухлый животик.

– Я не из таких пенсионеров.

– А чем вы раньше занимались?

– Я работал в DPS[12].

– DPS?

– Департамент общественной безопасности.

– Водили автобус или что-то в этом роде?

Я рассмеялся.

– Что-то в этом роде.

Она говорила медленно, почти невнятно.

– У вас есть имя?

– Да.

– Ну и?

– Тайлер. Большинство знакомых называют меня Таем или Ковбоем.

Она хмыкнула.

– А вы ковбой?

– Да, мне приходилось ковбойствовать.

– Тот пистолет, который вы мне дали… Он бы остановил его?

Я кивнул.

– Откуда вы знаете?

Я потер бедро.

– Ну… он остановил меня.

– Что произошло?

Я покачал головой и пожал плечами:

– Он попал в руки нехорошему человеку.

Я наблюдал за ней в зеркало заднего вида. Белки ее глаз сияли отраженным светом приборной доски. Она прищурилась и отвернулась.

– Меня зовут… не так, как я вам сказала.

Я улыбнулся:

– Виргиния?

– Да, верно, – кивнула она.

– На самом деле я так и знал.

– Меня зовут Саманта. – Она пожала плечами. – Можно Сэм. А это Хоуп. – Она показала на свою дочь.

Отец однажды сказал мне, что правда в конце концов выйдет наружу, если я не буду мутить воду.

– Ну что же, приятно познакомиться.

Долгая пауза. Не уверен, что ее шепот предназначался для меня:

– Я в этом сомневаюсь.

Она наконец заснула. Я услышал за спиной странный шорох и посветил фонариком в сторону клетки, где увидел жирное, похожее на крысу существо, покрытое бело-коричневой шерстью. Турбо вышел на сцену.

Я посмотрел в зеркало заднего вида. В мелькающих огнях уличных ламп я увидел блокнот, который девочка прижала к себе. Книга без обложки лежала рядом с ней. Это был толковый словарь. Я потянулся, взял книжку и поднес к свету. Слова на букву «А» отсутствовали. Одно слово было обведено кружком: «Задрипанный».

Что ж, вполне уместно.

Примерно через час до меня дошло, что девочка не кашляла с тех пор, как пересела в мою машину. Но не эта мысль донимала меня. Я не мог отделаться от впечатления, что мистер Халк, у которого я видел татуировку SWAT[13], знал о доме сестры Саманты. Потом мне пришла в голову мысль, которая оставалась со мной всю дорогу до Нового Орлеана: что я буду делать, если сестры там не окажется?

Глава 7

Они проспали до самых окраин города. Я напевал под нос мелодию Дона Уильямса[14], когда женщина заворочалась. Она пробормотала: «Да, я тоже надеюсь, что это будет хороший день», а потом снова задремала.

Сэм проснулась лишь после того, как я остановился для заправки. Она села, еще очень сонная, и уставилась на меня. Я стоял у колонки и заливал бензин из пистолетного шланга. Мне было ясно, что она ждет, пока ее мозг соберет по кусочкам события вчерашнего дня. Я сдвинул шляпу на затылок, чтобы она могла видеть мое лицо. Судя по всему, у нее в голове что-то щелкнуло, и она тихо вздохнула.

При бензоколонке имелся «Макдоналдс». Я открыл дверь и заговорил первым, двигаясь медленно, чтобы не испугать ее.

– Вы проголодались?

Хоуп смотрела на меня из-под одеяла. Я поздоровался с ней. Она высунула руку и помахала мне, но не произнесла ни слова. Я достал наклейки с феей Чинь-Чинь из кармана рубашки и положил их на сиденье.

– Подумал, что они могут тебе понравиться.

Она подождала, пока я не отступил, потом взяла пакетик с наклейками и вернулась в свое надежное укрытие.

Когда они вышли на улицу, то выглядели довольно изможденными. До сих пор я не замечал, насколько они грязные. Сэм посмотрела на разноцветные резинки, висевшие на рукоятке переключения передач.

– Не возражаете? – спросила она.

– Берите, не стесняйтесь.

Она откинула волосы назад и сделала то, что женщины обычно делают со своими волосами и резинкой. Потом она помогла Хоуп сделать то же самое. Я порылся в багажнике и вручил ей коробку влажных салфеток для малышей и чистое полотенце. Сэм посмотрела на багажник.

– У вас там, случайно, не найдется горячего душа?

– Дайте мне несколько минут, и, возможно, я смастерю его.

Они отправились в туалет, а я тем временем заказал завтрак. Их не было довольно долго. У меня создалось ощущение, что они почти ничего не ели в последние несколько дней, поэтому я заказал пять яичных макмаффинов, двойную порцию оладий, три апельсиновых сока и два больших кофе.

Потом я достал мобильный телефон и позвонил домой. Дампс ответил на звонок.

– У тебя все в порядке?

– Да… это долгая история. Как там Броди?

– Спит. – На заднем фоне я слышал жужжание кофеварки. – Хочешь, я разбужу его?

– Нет, пускай спит.

Последовала пауза.

– Ты получил ответ на его вопрос?

– Какой именно?

– На любой из них.

– Еще нет.

Он рассмеялся.

– Когда ты собираешься быть дома?

Я посмотрел на Сэм и Хоуп, выходивших из «Макдоналдса».

– У меня случился небольшой объезд.

– Куда?

– До Нового Орлеана.

– Ничего себе.

– Это часть той самой долгой истории.

– У тебя неприятности?

– Пока нет.

– Она хорошенькая?

– Как сказать.

– Это как?

– Зависит от того, о ком ты говоришь.

Я услышал, как он хлопнул себя ладонью по бедру.

– Похоже, ты снова в седле и надел шпоры.

– Нет, не так. Мне нужно идти; позвоню позже.

Я оказался прав: они ничего не ели до сих пор.

Хотя я вел машину, но съел только один макмаффин и выпил кофе. Они съели все остальное. Смели подчистую. Хоуп достала Турбо из клетки, усадила его на колени и стала кормить травинками из кармана и кусочками картофельных оладий, которые он в основном нюхал и облизывал.

– Кто это? – спросил я.

– Морская свинка, – ответила Сэм.

– Понятно. – Хотя они сами были худыми и изможденными, свинка выглядела вполне упитанной. – Чем вы его кормите?

Сэм потерла голову за ушами и улыбнулась:

– Почти всем, что попадется.

Она посадила его на приборную панель, где он сразу же начал корчить мордочки, ходить медленными кругами и ронять маленькие черные какашки.

Сэм указывала дорогу в городе, в результате чего мы заблудились, поэтому я остановился и развернул карту. Нужно отдать ей должное; мы находились близко от цели. Всего лишь несколько улиц. В итоге мы оказались на окраине Гарден-дистрикт. Хотя Хоуп перестала кашлять, она также перестала говорить. Она сделала несколько записей, но я не слышал ее голоса с тех пор, как она крикнула «Турбо!» на автостоянке. Единственным признаком ее пребывания в автомобиле было то, что она постоянно чесала руки и ноги.

Мы подъехали к дому.

– Это он?

Сэм кивнула. Должен признать, дом произвел на меня впечатление. Ее сестра умела навести порядок на корабле. Красивое двухэтажное здание с подстриженными кустами и цветочными клумбами, разбросанными повсюду. Свежая краска. Перила из кованого железа. Широкое крыльцо со ступенями с трех сторон. Даже флюгер над одной из трех каминных труб был отполирован до блеска и поворачивался без скрипа.

Сэм сидела и смотрела на парадную дверь. Хоуп, завернувшаяся в грязное одеяло, упорно молчала.

– Хотите, чтобы я постучал? – поинтересовался я.

Она покачала головой, вышла наружу, потом отступила и кивнула, глядя прямо перед собой.

Я надел шляпу.

– Как ее зовут?

– Мерси.

– А фамилия?

– Думаю, Дювейн. Она… несколько раз меняла фамилию.

Я подошел к двери и постучался. Мне открыла горничная.

– Мэм, меня зовут Тайлер Стил, – сказал я и снял шляпу. – Скажите, пожалуйста, Мерси Дювейн проживает в этом доме?

Она покачала головой и начала закрывать дверь.

– Нет.

Я предчувствовал, что так и будет. Я показал ей свое удостоверение личности, чтобы она чувствовала себя более непринужденно. Она ознакомилась с ним и протянула обратно.

– Сэр, я работаю на семью Мактинни. Они купили этот дом около года назад. – Она немного подалась вперед и прошептала: – Они купили его на аукционе. – Она стрельнула глазами направо, потом налево. – На судебных торгах.

Я отступил.

– Извините за беспокойство, мэм. Спасибо за информацию.

Она кивнула и закрыла дверь. Я надел шляпу и вернулся к автомобилю. Когда я пришел, глаза Саманты блестели от слез, а ее коленка прыгала вверх-вниз. Я открыл дверь в тот момент, когда она вытащила Хоуп наружу. Она подхватила Турбо и сказала, не глядя на меня:

– Мне очень жаль. Мы уходим. Я должна… Мы… мы уходим. – Она пожевала губу и посмотрела налево, потом направо. – Туда, – и пошла налево. Хоуп несла Турбо и оглядывалась через плечо, волоча одеяло за собой. Я полквартала проехал за ними на автомобиле. Сэм находилась на грани истерики, но то, что мне было известно о женщинах – то есть не очень много и обычно неправильно, – говорило о том, что она должна избавиться от своего нынешнего состояния. Пройдя еще немного, она остановилась, села на тротуар и спрятала лицо в ладонях. Я оставил автомобиль на холостом ходу. Хоуп стояла с клеткой в руках и смотрела на меня. Я опустился на колени перед Самантой.

В прошлом году я ехал по грунтовой дороге в поисках отбившихся от стада коров и наткнулся на собаку. Вернее, на то, что от нее осталось. Парша уничтожила большую часть ее шерсти, и ребра с болячками на коже выпирали наружу. Она лежала на обочине и лизала воспаленные лапы. У нее изо рта шла пена, и сотни мух роились перед ее мордой. Я остановился и опустил стекло. Собака была слишком измучена, чтобы поднять голову или хотя бы посмотреть на меня. Я взял свой револьвер калибра.22 и посмотрел на нее. Настал смертный час. Никакое лекарство в мире не смогло бы вернуть ее к жизни. Я долго думал, но так и не пристрелил эту псину. Мне следовало это сделать, и это был бы милосердный поступок, но я этого не сделал. Я оставил ее лежать и вылизывать себя. На следующий день я вернулся и увидел, как сарыч выклевывает ее глаза. Мне пришла мысль застрелить его, но это бы не вернуло собаку. Я думал о ней еще несколько дней и гадал, что послужило поворотным моментом. Кто-то вышвырнул ее из дома? Перестал ее кормить? Или это была плохая собака? Что сделало ее плохой? Как она дошла до этого? Та собака не всегда была плохой. Существовал какой-то поворотный момент, но какой именно?

Эта собака вспомилась мне, когда я разглядывал резаную ссадину над глазом Сэм. Если я брошу их, как скоро слетятся мухи?

Я встал и протянул руку.

– Пойдем.

Она посмотрела на руку, но не двинулась с места.

– Пожалуйста, мэм, позвольте мне помочь вам, – тихо произнес я.

В ее взгляде сквозило недоверие.

– Почему? – Хоуп придвинулась к ней. – Почему вы это делаете?

– Давайте скажем, что в детстве я смотрел слишком много вестернов.

Она покачала головой:

– Вам нужно придумать что-то получше.

– Не знаю, смогу ли.

Она встала и потерла руки, переплетая большие пальцы. Потом закивала, как будто поняла нечто очевидное.

– Да, нужно найти какой-то отель. Нам нужно все обдумать.

Ее стена рухнула; впрочем, я уже видел это раньше.

Я отнес в машину клетку с перекормленной крысой, попросил их пристегнуться на заднем сиденье, и мы втроем поехали искать отель.

Я уже кое-что придумал.


Новый Орлеан – один из самых грязных городов, которые мне довелось видеть. Я раз десять посещал его по делам. Когда-то я работал на правительство штата, и мой босс всегда останавливался в одном и том же месте, так что мне приходилось следовать его примеру. Туда-то я и направился: Кэнэл-стрит, 921. Прошло уже несколько лет… ладно, не менее десяти лет, и оставалось лишь надеяться, что там меня помнят. Забавно, но у служащих «Риц-Карлтона» потрясающая память.

Я подъехал сзади по крытой дорожке и оставил двигатель включенным.

– Вы пока посидите здесь. Я скоро вернусь.

Глаза Сэм стали большими, как пятидесятицентовые монеты. Хоуп приоткрыла рот от удивления.

Швейцар придержал дверь, и я направился к справочному столу, где почти никого не было. Я подождал, пока клиент не вышел на улицу и в холле никого не осталось. Мне нужно было узнать, кто сегодня работает. Женщина за столом зашуршала бумагами и почесала голову кончиком карандаша.

Прямо в точку.

Когда Марлина увидела меня, она радостно взвизгнула, хлопнула ладонью по столу и поспешила ко мне с распростертыми объятиями.

Мисс Марлина превосходно смотрится на своем месте. У нее сильный артрит, поэтому она сидит за столом и делает что может, то есть в основном улыбается людям и обнимает их. Ей нравится называть себя полной женщиной, полной любви. Она привлекла меня к своей пышной груди и поцеловала в щеку.

– Тайлер Стил… Боже милостивый! – Один из носильщиков катил тележку по направлению к лифту, и она крикнула ему: – Смотри, кто здесь!

– Дай мне взглянуть на тебя. – Она повернула мне голову, изучая мою шею, потом провела пальцем по шраму и плотно сжала губы. – Я слышала об этом. Мы все слышали. Как ты поживаешь?

Я держал шляпу в руке.

– Кажется, моя сторона побеждает.

Она потрепала меня по щеке мясистыми пальцами.

– Обожаю, когда ты так говоришь.

– В общем, мои дела идут лучше, чем я заслуживаю. А твои?

Она указала на свой стол:

– Семнадцать лет сижу на этом стуле и отлично себя чувствую. Не могу пожаловаться, по крайней мере, пока «Катрина»[15] не вернется. – Она взяла меня за руку. – Ты вернулся к работе? Хочешь, чтобы я поселила тебя в том же номере?

Я покачал головой:

– Нет, я отошел от дел. Но мне нужна услуга.

– Тебе стоит только попросить, и ты все получишь. Мне плевать, даже если придется выселить самого Боно[16] с седьмого этажа. Только скажи.

– Мне нужен номер.

– Однокомнатный или двухкомнатный?

– Для них хватит и однокомнатного. Не больше чем на два дня. Ничего шикарного; подойдет любой номер.

Она посмотрела на мой автомобиль.

– Считай, что дело сделано. Что-нибудь еще?

– Те девушки еще работают в магазине одежды по соседству? В том, где продают дорогие линялые джинсы с дырками?

Она кивнула:

– Ежедневно.

– Ты можешь попросить их принести наверх несколько вещей?

– Только назови размер и цвет.

– И последнее: как насчет врача? Такого, который приходит по вызову ваших клиентов?

– Я с ним постоянно на связи.

– Ты не могла бы сначала послать за ним?

Выражение ее лица изменилось и стало деловым.

– Тебе понадобится помощь с багажом?

Я покачал головой:

– Нет, мэм. У них нет багажа.

– Проживание за счет штата?

– Нет, мэм.

Я вернулся к автомобилю, взял клетку и привел Сэм и Хоуп к столу. Когда Марлина увидела нас, выражение ее лица снова изменилось. Она взяла Хоуп за руку и сказала:

– Куколка, сейчас ты пойдешь с тетей Марлиной, и… О господи, дитя! – Она посмотрела на лицо и руки Хоуп и повернулась к привратнику: – Джордж, сбегай для меня за мисс Вики, хорошо, дорогой? Скажи ей, что я на шестом и что это срочно.

Джордж кивнул и исчез. Марлина повела нас к лифту, воспользовалась электронным ключом, чтобы доставить нас на клубный этаж, и стала напевать себе под нос. Сэм и Хоуп выглядели совершенно потрясенными. Мы вышли из лифта, и Марлина возглавила путь к концу коридора. Она вставила карту-ключ, распахнула дверь и пригласила нас внутрь. Табличка на двери гласила: «Номер Тревиса».

Сэм шла так, словно она ступала по поверхности Марса. Хоуп остановилась у двери и провела пальцем по дверному звонку. Марлина заметила это.

– Все нормально, золотко. Можешь позвонить.

Хоуп нажала кнопку, и прозвучала электронная версия нескольких первых нот «Канона в ре мажоре»[17]. Они вошли внутрь, и Марлина сразу же позвонила по телефону.

– Пожалуйста, соедините с доктором Мишо. – Она сделала паузу. – Это мисс Марлина. – Еще одна пауза. – Добрый день, док, как поживаете? – Она закивала. – Хотела спросить, не могли бы вы нанести визит на дом. Да. Как насчет… – она окинула взглядом Сэм и Хоуп, – …скажем, через час? Да, сэр, я встречу вас у лифта. Спасибо, док.

Она повесила трубку и повернулась к Сэм и Хоуп:

– Устраивайтесь как дома. Помойтесь, освежитесь, а я вернусь через час. Если что-то понадобится, наберите ноль, и у меня в кармане зазвонит телефон.

Сэм и Хоуп дружно кивнули. Марлина ушла, а они стали ходить по комнате, разглядывая все, но ни к чему не прикасаясь. Мраморный пол, мебель из красного дерева, три вида занавесок, подлинные картины маслом, огромная двуспальная кровать, большой телевизор с плоским экраном, дорогая стереосистема. Минуту спустя Хоуп заглянула в ванную и крикнула:

– Мама!

Сэм побежала туда; Хоуп указывала в угол комнаты. Ванна была достаточно просторной, для четырех человек. Сэм медленно повернулась ко мне и широким жестом обвела комнату.

– Это законно?

Я рассмеялся.

– Да, законно.

– Вы торгуете наркотиками?

Снова смех.

– Нет, не торгую – по крайней мере, пока. Хотя у меня были возможности. – Я открыл дверь. В коридоре стоял стул, на котором я когда-то провел много часов. – Вы обе помойтесь; позовите, если я понадоблюсь. Да, и передайте мне вашу одежду, когда разоблачитесь, и я отдам ее в чистку.

Она нахмурилась.

– Вы собираетесь выстирать нашу одежду?

– Вообще-то, нет. Но я отдам ее людям, которые выстирают, высушат и сложат ее для вас, а потом завернут в бумагу и перевяжут бантиком.

– Я правильно поняла? Фея из прачечной постирает мою одежду, а потом завернет в бумагу и перевяжет бантиком только потому, что вы попросите об этом?

Ее недоверие было ощутимо физически.

– Да, мэм.

– Чего вы хотите?

– Ничего.

– Послушайте, мы с вами взрослые люди. Все имеет свою цену.

Я уселся на стул.

– Я буду сидеть прямо здесь.

Она закрыла дверь, но не думаю, что мне удалось убедить ее.

Пять минут спустя, когда я сидел на стуле и чесал затылок, Сэм приоткрыла дверь и протянула мне их одежду. Она была сложена в стопку и упакована в пластиковый пакет.

– Если бы нам не пришлось надевать ее снова, то я попросила бы сжечь ее.

За дверью я слышал, как Хоуп плещется в ванне. Я спустился на лифте на первый этаж и направился к Марлине. По пути я порылся в пакете и нашел водительское удостоверение Саманты Дайсон в заднем кармане ее джинсов. Более того, я обнаружил маленький блокнот Хоуп в переднем кармане толстовки с капюшоном, которую она носила.


Доктор Жан-Поль Мишо пожал мне руку и улыбнулся:

– Приятно увидеть тебя, сынок. Как поживаешь?

– Отлично, сэр. А вы?

– Не могу пожаловаться. Расскажи мне об этих двух.

Я рассказал ему что знал, и мы постучались в дверь. Открыла Хоуп в белом махровом халате, полы которого волочились по полу. Сэм стояла за ней с мокрыми волосами и в таком же халате, но доходившем ей до колен. Порез над пяткой говорил о том, что она побрила ноги.

– Док, это Сэм и ее дочь Хоуп. – Я впустил его в комнату. – Сэм, Хоуп… это доктор Жан-Поль Мишо. Мы с ним старые знакомые. Пару раз он накладывал мне швы и ремонтировал меня. Он позаботится о вас, а я посижу снаружи.

Прошло пятнадцать минут. Лифтовый звонок издал мелодичный сигнал, и в коридор вышла женщина в белой блузке, со стетоскопом и сумкой в руке. Она постучалась в дверь, и док впустил ее. Еще через пятнадцать минут женщина ушла. Вскоре после этого Жан-Поль открыл дверь и вышел из комнаты.

– Я наложил три шва над глазом Сэм и прописал ей обезболивающее. Она весьма сильно ударилась головой. Вероятно, небольшое сотрясение мозга.

– Я это видел. Удар был сильный.

Он пожевал губами и покачал головой:

– Что касается Хоуп, я выписал ей несколько рецептов. Во-первых, у нее чесотка.

– Чесотка, сэр?

– Бытовые клещи. Такое случается при жизни в неподобающих условиях. Прописал ей соответствующий крем: хорошенько помазаться несколько дней, и все будет в порядке. Во-вторых, я на несколько дней прописал ей стероидный препарат, который откроет ее дыхательные пути. Чтобы она избавилась от этого кашля.

– Что может быть его причиной?

– Да… кошки. Она аллергик. Сэм сказала, что пыталась достать деньги, чтобы купить этот препарат на автостоянке, но столкнулась с осложнениями. Это случилось, когда они встретились с тобой.

– Да, сэр, но я ничего не знал о стероидах.

– Готов поспорить, это еще не все, о чем ты не знаешь. – Он помедлил. – Эта девочка, Хоуп… у нее было кое-что… в общем, поэтому я пригласил доктора Грин. Она женщина. Там нужно было занести в протокол оставшиеся свидетельства.

– Свидетельства, сэр? – У меня появилось недоброе предчувствие, что мне не захочется знать подробности.

Он снял очки для чтения и повертел их в руках.

– У нее есть разрывы в том месте, где их не должно быть у маленьких девочек.

– Сэр?

Он посмотрел мне в глаза.

– Насильственное проникновение.

Недоброе предчувствие подтвердилось. Я уставился в пол.

– Вот почему на одеяле кровь…

Он кивнул:

– Именно так. Улик осталось немного, но лучше к таким вещам привлекать женщину. Девочка слишком упрямилась для осмотра, поэтому доктор Грин оказала большую услугу.

– Я позвоню вниз и скажу Марлине, чтобы она отложила стирку их одежды. Может быть, там остались какие-то улики.

– Это хорошая мысль, но сомневаюсь, что мы много найдем.

– Что вы можете сделать?

Он покачал головой:

– Я прописал ей превентивный антибиотик, но у меня нет рецепта против того, что на самом деле больнее всего.

Я кивнул, вертя шляпу в руках. Он немного помедлил, прежде чем продолжить.

– Мисс Дайсон просила сказать тебе… Когда она узнала… о разрывах… это было большим ударом для нее.

Я пожал ему руку.

– Не могу и сказать, как я благодарен.

Он потянул меня за воротник, открывая шею, и постучал пальцем по мочке уха.

– Я слышал о твоих неприятностях. Читал о них. Это было во всех газетах. Звони мне, если что-то понадобится. Что угодно. И еще, Тайлер.

– Да, сэр?

– Это хорошие люди. Сделай для них что можешь.

– Сделаю. Еще раз спасибо, сэр.

Он пошел к лифту, а я стал расхаживать по коридору, задаваясь вопросом, во что я ввязался и как мне теперь постучать в дверь. Но через несколько минут дверь приоткрылась, и рука Сэм поманила меня внутрь. Мы стояли в дальнем конце комнаты перед облицованным мрамором умывальником, а Хоуп резвилась в ванной за закрытой дверью. Огни Нового Орлеана сияли за окном.

Сэм потерла ладони и оглянулась через плечо.

– Она полюбила купаться в этой ванне. Говорит, что она похожа на бассейн. Напустила туда пузырьков.

Бурбон-стрит находилась в двух кварталах от нас. Люди ходили взад-вперед, словно крупные муравьи.

– Пусть плавает сколько хочет. Здесь нет лимита на горячую воду и пузырьки.

Сэм повернулась, сжав кулаки. Ее трясло. Она обратилась к собственному отражению в стекле: «Что за человек?..» На ее запястьях проступили синие вены, и она повернулась ко мне.

– Вы должны спрашивать себя, что за мать…

– Мэм, я вас не осуждаю, – оборвал я.

– Вы могли бы прекратить это?

– Что именно?

– Называть меня «мэм».

– Хорошо.

– Наверное, я должна вам рассказать…

Какая-то часть меня задавалась вопросом, не лучше бы было это сделать в присутствии ее адвоката, но другая часть упрекала первую за такую мысль. Десятилетия на службе закона могут закалить человека. Перевернуть его взгляд на мир. И сделать его чертовски ловким чтецом чужих мыслей.

– Вы не обязаны мне ничего рассказывать.

– А что, если я хочу? Что, если мне нужно…

Я выжидал.

– Он был… красивым в своей форме. Чистеньким, для разнообразия. Говорил нужные слова. – Она коротко рассмеялась. – У него было немного денег. Я подумала: «Насколько плохим он может оказаться?» Он покупал мне хорошие вещи. Имел небольшой дом. Общий с соседним, соединенный крытой дорожкой. Предлагал нам жить там. Это был наш маленький мир. Он построил его для матери, прежде чем она умерла. Какой взрослый мужчина по-прежнему может любить свою мать? Я не знала, пока… я работала допоздна на кассе. Позвонила Хоуп, чтобы проверить, как она там. Она не ответила, что было странно. Она всегда отвечала. Тогда я позвонила Билли, и он не ответил, а я знала, что он должен быть дома, потому что я бы не оставила ее без… – Она перевела дыхание. – Поэтому я позвонила боссу и отпросилась с работы, приехала домой и не нашла Хоуп в маленьком доме его матери. Она была в другом доме.

Ее голос замедлился, как будто она воспроизводила события перед своим внутренним взором.

– Я позвонила ей, и она не ответила. Я снова позвонила, и она опять не ответила. А потом я нашла ее, сидевшую на постели. Голую. Она подтянула колени к груди… моя детка… – Она отвернулась и вытерла слезы. – Я видела кровь. Видела, как она сидела. Дрожь и гримасы. – Ее глаза снова наполнились слезами. – Я подхватила ее, потом мы украли автомобиль, и… – Она дрожала всем телом. – Клянусь, я не знала.

После небольшой паузы я спросил:

– Как его зовут?

Она посмотрела в окно на Бурбон-стрит и протекавшую вдали Миссисипи.

– Билли Симмонс. Урод.

В дверь постучали.

– Мисс Сэм, это Марлина.

Я протянул Сэм салфетку из мини-бара, и она вытерла глаза. Марлина вошла в сопровождении двух девушек, кативших стойки с развешанной одеждой.

– Благодарю вас, леди, – новые крики из ванной. – Пусть они выберут, что захотят. Оставьте мне счет.

Я вышел в коридор, подошел к окну и позвонил по мобильному телефону. Она сняла трубку после двух звонков.

– Дебора Винигс.

– Привет, как ты?

Ее голос потеплел.

– Сам знаешь. Что тебе нужно?

– Все, что ты можешь сообщить о сотруднике правоохранительных органов. Где-то на юго-востоке от нас. Приблизительно в окрестностях Сан-Антонио… Билли Симмонс. Мог быть связан со SWAT и с отделом по борьбе с наркотиками.

– Что-нибудь еще?

Я помедлил.

– Да. Я дам тебе номер водительского удостоверения.

– Кому оно принадлежит?

– Я надеюсь, что ты это скажешь.

– Давай.

Я продиктовал номер.

– Дай мне несколько часов.

– Конечно.

– У тебя тот же сотовый?

– Номер? Да. Телефон? Нет.

Она рассмеялась.

– Я это слышала. Сомневаюсь, что «Моторола» делает огнеупорные телефоны.

– Пока нет. Может быть, я должен написать им письмо. Спасибо, Дебби.

– Не за что.

– Все равно, спасибо.

Глава 8

Я услышал смех Марлины из-за закрытой двери. Потом я уселся на стул и стал вертеть в руках девичий блокнот. Она приклеила на обложке несколько стикеров с феей Чинь-Чинь. Я знал, что мне не следует этого делать, но все равно сделал. Я открыл блокнот на первой странице.


Дорогой Бог,

мой фонарик подыхает, поэтому мне трудно видеть под одеялом, но мне здесь нравится. Теперь все успокоилось. Мама на работе, вышла на вторую смену, которая заканчивается в полночь или в 02:00, если ей придется работать сверхурочно. Мне нравится дожидаться ее, потому что она устает и мало спит. Я знаю, потому что сижу и смотрю на нее. Иногда я чешу ей спину, и она засыпает. Но днем она всегда потирает руки, прикладывает ладонь ко лбу или трет свою шею.

Большую часть времени я могу нормально дышать. Я уже довольно давно не была в больнице. С тех пор в Джорджии, когда у меня жутко распухло горло. Мама платит врачам, когда может. Говорит, что ей еще долго придется оплачивать счета. Я сказала ей, что собираюсь купить лотерейный билет, когда у меня будут деньги.

Мой кашель уже не такой сильный. Ну, честно говоря, поскольку ты знаешь, что я вру, то никакого улучшения нет. Мама думает, что становится только хуже. У нас снова закончились лекарства. Мама сказала, что в следующую зарплату у нее будет достаточно денег, чтобы купить еще. Я сказала, что мне ничего не нужно, но это неправда.

Хорошая новость состоит в том, что маме действительно нравится Билли, и думаю, мне он тоже нравится. Он очень чистый и хорошо делает свое дело. Мама говорит, что он участвует в делах местной общины и даже получал награды за добрые дела для взрослых и детей. Еще она говорит, что он хорошо выглядит в пиджаке и галстуке. У него много такой одежды. Мама называет его красавчиком. На стене висит фотография, где он вместе с мэром, их снимали для телевизора. Есть даже газетные статьи. По словам мамы, она считает его хорошим человеком. Он по-доброму относится к ней. Позволяет нам бесплатно жить в этом маленьком домике. Это совсем рядом с его домом, с короткой каменной дорожкой до задней двери. Мы живем тут уже две недели.

Прошлым вечером Билли вернулся домой раньше мамы, постучал в дверь и попросил меня зайти к нему. Он усадил меня на кровать и положил руку мне на плечо; он действительно очень сильный. Он много тренируется. Он задавал мне вопросы и слушал ответы. Я хочу сказать, он на самом деле слушал меня. Ни один взрослый мужчина еще никогда не слушал меня так, как он. Потом он сказал, что когда-нибудь я стану прекрасной женщиной, а этого мне вообще никто никогда не говорил.

Ты знаешь, что все остальные мужчины, с которыми гуляла мама, никогда не разговаривали со мной подобным образом. Они никогда не спрашивали, о чем я думаю, и никто не говорил мне, что я вырасту красавицей. Он был нежным. Он не относился ко мне так, будто я путаюсь под ногами. Мы даже ели мороженое за столом на кухне. Он дал мне три большие ложки, и я покрыла их жевательными конфетками и шоколадной стружкой. Еще он попросил ничего не говорить маме. Он сказал, что это будет наш секрет. Что иногда секреты – это хорошо. Еще он попросил меня дать обещание, и я это сделала, потому что люблю мороженое. И мне нравится, как он кладет руку мне на спину. Мне хорошо от этого, как будто он обнимает меня. И от него хорошо пахнет. Мама говорит, что ей нравится, как от него пахнет.


Я закончил читать запись и с усилием подавил зубовный скрежет. Потом перешел к следующей.


Дорогой Бог,

вчера вечером, когда мама работала, а мы с Билли ели мороженое, он спросил, знаю ли я, как женщины становятся женщинами. Я ответила, что не знаю, и тогда он шепотом рассказал мне. Он сказал, что когда я захочу и если я буду готова, то он поможет мне. Все зависит от меня, никакого давления. Он сказал, что это будет наша тайна. Прямо как мороженое. Сказал, что все девочки делают это. Сказал, что это не больно и вполне естественно. Как будто наши тела приспособлены для этого. Сказал, чтобы я подумала об этом и что мы еще поговорим об этом завтра, то есть уже сегодня. Я думала, что, наверное, должна рассказать об этом маме, но тогда придется рассказать и о мороженом. И она определенно не будет рада. Кроме того, я пообещала ему, что не буду этого делать, а он на самом деле хороший. Даже мама так говорит.


Я перевернул страницу. Я оказался не готов к тому, что там обнаружил.


Дорогой Бог,

он солгал. Это больно, и мне это не понравилось. Если так становятся женщинами, то я не хочу быть женщиной.


Я закрыл блокнот и проклял себя за то, что открыл его.

Глава 9

Полчаса спустя девушки с тележками вышли из номера в сопровождении Марлины. Она проводила их к лифту, потом вернулась ко мне.

– Малыш, ты уверен, что тебе не нужен отдельный номер?

– Нет, я и без того слишком о многом просил тебя. Ты пришлешь счет?

Она склонила голову набок.

– А ты собираешься пообедать с ними?

– Я как-то не подумал об этом.

Она приподняла брови.

– У них все ребра торчат наружу.

Я посмотрел на дверь.

– Они действительно выглядят голодными.

– Хочешь, я забронирую тебе столик?

– Я не уверен, что им захочется куда-то выходить. В последнее время… они много где побывали.

Она поскребла подбородок.

– Если хочешь, я попрошу, чтобы шеф Клео приготовил что-нибудь особенное.

– Думаю, им это понравится. У тебя до сих пор есть та маленькая комната…

Она кивнула и направилась к лифту.

– Значит, около семи часов?

Марлина была из тех женщин, к которым хочется забраться на колени и немного посидеть там. Колыбель ее груди могла отразить ядерный удар.

Когда Марлина исчезла, дверь открылась. Турбо выбежал наружу, проверяя каждый уголок и роняя какашки на ковер. Хоуп следовала за ним на четвереньках, по-прежнему в махровом халате. Она так и не сказала мне ни слова. Она остановилась, посадила Турбо на плечо, не глядя на меня, и кивнула на дверь.

Сэм снова стояла у окна. Я вошел, ощущая себя котом, который был застигнут с поличным, когда запустил лапу в аквариум. Я передал ей водительское удостоверение.

– Вы оставили это в джинсах, – потом я протянул блокнот. – Он лежал в свертке с одеждой. Я решил, что он понадобится девочке.

Она кивнула и положила блокнот на кровать. Ей явно хотелось знать, читал ли я дневник Хоуп, но задать вопрос означало вскрыть банку с червями, которую она сейчас не хотела открывать. Может быть, мне следовало бы сказать ей правду, но у меня до сих пор оставалось много вопросов.

Она потирала руки и жевала нижнюю губу.

– Когда я найду себе жилье и устроюсь в «Уолмарт», то пришлю деньги. За все это. Они были добры ко мне. – Она покачала головой и заговорила тише; было заметно, что ей стыдно. – Я не всегда была такой.

Я посмотрел на часы: было около четырех.

– Почему бы вам не вздремнуть, и…

– Вы всегда так делаете?

– Что именно?

– Игнорируете людей, которые пытаются поблагодарить вас?

– Я делаю это не ради благодарности. Мэм… Сэм, постарайтесь не заглядывать в будущее дальше ближайших нескольких часов. Мы всё обдумаем завтра, а пока отдохните, поспите немного. – Телевизор с плоским экраном имел диагональ не менее пятидесяти дюймов. – Посмотрите кино, пока я буду покупать лекарства, и мы поедим около семи вечера. Хорошо? – Я взял рецепты со стола. – Побездельничайте, поболтайте ногами. Загляните в мини-бар и выпейте пару порций. Судя по вашему виду, это пойдет на пользу. Я вернусь в половине седьмого.

Глава 10

Мне был нужен воздух, и наконец я вздохнул полной грудью. Надышался до отвала. Я прогулялся до Миссисипи и посмотрел, как река несет свои воды. Представил Гека и Джима на колесном пароходе. Может быть, в компании Тома Сойера. Эта мысль на минуту отвлекла меня. Это была одна из моих любимых книг – одна из немногих, которые я читал больше одного раза.

Я совершил налет на аптеку и накупил лекарств на четыреста семь долларов. От этой цифры мне хотело сесть в автомобиль и уехать куда-нибудь подальше. Я стоял в очереди, пытаясь сообразить, хватит ли денег на моей кредитке, когда заметил аккуратную стопку флисовых одеял. На ярлыке стояла надпись: «Обнимашки». Одеяла лежали и ждали случайных покупателей вроде меня. Там было голубое одеяло с ангелочками и светло-розовое с феей Чинь-Чинь. Я подумал, что девочке оно понравится.

За углом я зашел в книжный магазин, где приобрел карманное издание «Американского толкового словаря» за пять долларов. Оно было толщиной три дюйма, и я решил, что малышка сможет найти там практически любое слово, какое ей понадобится. Я положил словарь в сумку с лекарствами и пошел обратно – на этот раз медленнее.

Я пересчитывал трещины в асфальте и думал о завтрашнем дне. Мне хотелось понять, во что я ввязался. Честно говоря, больше всего мне хотелось, чтобы на моем месте оказался кто-то другой. Моя тарелка была уже полна.

Когда я дошел до крытой автостоянки, то стал готовиться к будущей трапезе. Я поставил свой автомобиль в углу, что обеспечивало некоторое уединение; кроме того, здесь не было никого, кроме служащих отеля. От меня начало попахивать, поэтому я снял рубашку и вытер подмышки влажными салфетками. Потом я воспользовался дезодорантом, побрился перед боковым зеркалом, размазал по лицу немного лосьона после бритья, опустился на складной стул рядом с автомобилем и начал сворачивать сигарету.

В половине седьмого я услышал шарканье шлепанцев на автостоянке. Шаги были быстрыми и решительными. Я повернул голову и увидел Сэм, подходившую ко мне в халате, со все еще влажными волосами.

Я встал, застегнул рубашку и начал заправлять ее в брюки.

Она подошла прямо ко мне, бесцеремонно вторгнувшись в мое личное пространство. Потом немного отступила, посмотрела на автомобиль, играя бровями, и поджала губы. Она явно воспользовалась моим советом немного выпить.

– Вы не собираетесь ночевать тут, правда?

Я глубоко вздохнул.

– Послушайте, у меня есть искушение солгать, но у нас с этим автомобилем старинная дружба. Я провел много ночей в салоне, и здесь точно так же уютно, как у вас наверху.

– Но Марлина сказала, что может дать вам номер.

– Да, она предлагала, но я и здесь прекрасно себя чувствую.

Ее плечи поникли.

– Наш номер слишком дорогой, верно?

– Как правило, здесь действительно высокие цены. Но я довольно долго жил в этом отеле, когда работал, и Марлина дает мне особую скидку.

– Сколько?

– Девяносто девять долларов.

Она нахмурилась и уперлась руками в бедра.

– Вы платите сто долларов за этот небесный дворец? Наверное, этот номер стоит от шести до семи сотен в сутки. – Она помедлила. – Я не всегда была нищей.

– Без шуток, я не лгу. Кроме того, если ваш друг Билли приедет в город и будет искать вас, то, по моему разумению, это будет одно из последних мест, куда он заглянет.

Когда она увидела меня здесь, а не в роскошном номере наверху, это лишило ее паруса ветра. Она снова подошла ближе и скрестила руки на груди. Вода из душа еще оставалась на ее груди в вырезе халата и на мочках ушей. От нее пахло чистотой и свежестью.

– Мне нужно кое-что знать.

– Хорошо.

– Вы хотите выйти из игры?

– Не уверен, что понимаю вас.

Она плотнее запахнула полы халата, на мгновение дав мне увидеть, что находилось внутри, и завязала пояс.

– Ладно вам, мы оба взрослые люди. Я большая девочка. Теперь вы можете уехать. Завтра мы тихо уйдем отсюда, и никто не останется внакладе. Потом я пришлю деньги…

– У вас есть другая возможность?

– По сравнению с чем?

– Со мной. Если я уеду отсюда, что вам останется делать?

Она плотно сжала губы и посмотрела в сторону отеля:

– Я что-нибудь придумаю.

– У вас уже есть мысли по этому поводу?

Она покачала головой.

– Я пытаюсь помочь вам выйти из этой ситуации. На вашем месте я бы этого хотела. На вашем месте я бы приняла предложение.

– Ну… мы немного разные.

– Только не говорите, что вы даже не думали об этом.

– Разумеется, я думал об этом. Каждые несколько секунд. Но каждый раз, когда я прикидываю, что из этого получится, то вижу разные плохие вещи.

– Например?

– Вещи, которые я уже видел раньше.

– Но вы меня даже не знаете.

– Это правда. Но все, что я видел, говорит о том, что вам нужна пауза. Я мало что могу предложить, но я могу увезти вас дальше на запад – домой, куда я направлялся, когда началась эта заваруха. Это даст вам время собраться с силами и как следует подумать.

Она вскинула брови:

– Вы это сделаете?

– Это маленький городок. Одно из таких мест, где все друг друга знают, но они приличные люди. В основном.

– Почему?

– Я имел в виду, они просто занимаются своими делами…

– Нет, не они. Вы. Почему?

Я сел, посмотрел на часы и начал сворачивать сигарету.

– Однажды я видел, как душа женщины треснула пополам. Не особенно приятное зрелище. – Я лизнул бумагу. – Я не лучший судья в этом деле, особенно когда речь идет о женщинах. На самом деле просто отвратительный. Но я могу сказать, что ваша душа близка к этому. Поэтому тот факт, что мы недавно познакомились, не имеет никакого значения. – Я пожал плечами. – Душа есть душа.

Она стояла со скрещенными руками и изучающе смотрела на меня. Ее левая нога была видна в прорези халата. Я пытался не обращать внимания, но это было трудно. Я уже три года не спал в одной постели с женой. Я мужчина, а не идиот.

Она подошла ближе, глядя на мою сигарету.

– Почему вы это делаете?

– Может быть, в память о моем отце.

– Как это?

– Он так поступал каждый раз, когда собирался сказать нечто глубокомысленное. Обычно это обозначало важный момент.

– И вы собираетесь сказать нечто очень важное?

– Он также делал это, когда сталкивался с трудным решением, не имевшим простого ответа, и он не вполне понимал, что нужно сделать.

– Он курил?

– Да.

– А вы курите?

– Нет.

– Почему нет?

– Дело не в курении.

– Он жив?

– Нет.

– Он умер от рака легких?

– Нет.

– А от чего?

Небольшая пауза.

– Отравился свинцом.

– Мне очень жаль. Он что-то съел?

– Вроде того. – Я повернулся к ней. – Я как раз думал, будет ли этот Билли Симмонс по-настоящему искать вас. У него есть на это причины?

Она уставилась в пол и пожевала губу.

– Да.

Как я и думал, этот ответ подразумевал, что имеется второе и третье дно.

– Почему вы так думаете?

– Когда я вернулась домой и нашла Хоуп на кровати, голую и дрожавшую, то услышала звук льющейся воды и поняла, что Билли в душе, но я не знала, как долго он там находится. Единственное, чего я хотела, – это вытащить оттуда свою дочь. Но потом я увидела экран. На его столе был включен компьютерный монитор, и Хоуп смотрела туда. Так или иначе, я смотрела более пристально и обнаружила, что там полно файлов. В основном видеороликов – она немного помедлила. – Они были сохранены по датам, и я выбрала один из последних. Там была я вместе с ним. Я даже не знала, что он установил камеру. Я никогда… – Ее голос пресекся. – Последнее видео было датировано тем самым днем. Оно было изменено или сохранено за десять минут до моего приезда. – Она снова замолчала и потерла руки. – Там был он вместе с Хоуп. А в компьютер была вставлена мигавшая флешка. Я догадалась, что он записывает это видео на флешку. Я достала флешку, завернула дочь в одеяло и вернулась в наш домик, чтобы забрать все, что только можно, и тут мы услышали, как вода в душе перестала течь. Нам пришлось пройти через дом, поэтому мы спрятались в передней, пока он выходил из душа. Потом я услышала звук включенной электробритвы и поняла, что у меня есть несколько минут. По крайней мере, я так думала. Я была очень испугана и прижимала Хоуп к себе, поэтому уронила флешку на пол за диваном. Знаете, такие решетки для кондиционера, которые устанавливают в полу?

Я кивнул.

– Флешка провалилась туда. Крышка торчала снаружи, и я могла бы вытащить ее пинцетом или плоскогубцами. Но у нас не было времени. Когда мы услышали, как открывается дверь ванной, то выбежали на улицу и украли тот самый автомобиль. – Она покачала головой и усмехнулась. – Полагаю, он подошел к своему компьютеру, обнаружил пропажу и пустился в погоню. – Она прищурилась, но в ее глазах читался страх. – Думаете, он найдет нас?

– Если он работает в правоохранительных органах, то сможет получить записи с видеокамер на той стоянке для грузовиков. Он увидит, как вы садитесь в мой автомобиль и уезжаете. Хотя я замаскировал номера перед отъездом, он сможет определить их по записи, когда я приехал. – Я кивнул. – Да, думаю, он будет искать вас.

Мы немного помолчали.

– С Хоуп… все порядке? Я имею в виду…

– Физически – да.

– Ей что-то нужно?

Она покачала головой.

– Когда я уходила, то не могла думать ясно. Я просто знала, что нам нужно убраться оттуда и не хотела, чтобы видеоролики со мной или моей дочерью распространялись в интернете. Но… могут ли власти помочь мне? Я имею в виду, если бы мы сразу обратились туда, к моим словам вряд ли кто-то бы прислушался, но я могла бы рассказать им про флешку. Еще лучше, если бы они увидели ее.

Я кивнул.

– Думаю, это хорошая идея. Я знаю кое-каких ребят. Но для этого дня с вас достаточно. Давайте завтра разберемся с нашими проблемами.

Она повернулась, и я услышал, как у нее заурчало в животе.

– Вы все еще хотите пригласить нас на обед?

Я вернул ей рецепты.

– Да, мэм.

– И пожалуйста, перестаньте это делать.

– Что?

– Называть меня «мэм». Я не ваша мать.

– Да, мэм. – Я указал на сумку. – Я купил Хоуп новый словарь. Прежний немного потрепался.

Она криво ухмыльнулась и пошла прочь.

– Мэм?

Она остановилась, но не повернулась ко мне.

– Сэм?

Она повернулась. Я шагнул к ней, держа шляпу в руке.

– Мне следовало раньше сказать об этом, но… я прочитал несколько страниц из дневника Хоуп.

Эта новость постепенно улеглась в ее сознании, как и невысказанное признание, что я подозревал ее во лжи, когда отдал дневник.

– Вам нужно сохранить этот блокнот. Его можно будет использовать как улику.

– Почему вы сейчас об этом рассказываете?

– Потому что иное похоже на ложь.

Она кивнула и отвернулась.

– Да, похоже.


Я наблюдал за ее уходом и был совершенно уверен, что она знает об этом. Большинство женщин знают. Я собирался спросить себя, как поступил бы мой отец в такой ситуации, но он уже давно дал мне ответ.

Зазвонил мобильный телефон. Это была Дебби.

– Эй, красавец, у тебя есть минутка?

– Конечно.

– Билли Симмонс – заслуженный блюститель закона из Сан-Антонио. Фотографии во всех местных газетах. Ты прав, он возглавляет подразделение SWAT. Кроме того, он отлично играет в футбол. Тренирует мальчиков и девочек. Ездил со своей девичьей командой на несколько чемпионатов.

– А водительское удостоверение?

– Саманта Дайсон, пол женский. Ничего. Ни предупреждений, ни штрафов за парковку. Тридцать три года, из Кордела, штат Джорджия. Насколько я могу судить, образцовый член общества.

Я так и думал.

– А он завтра будет у себя?

Она сверилась с календарем.

– Никаких договоренностей, но ты же его знаешь… он найдет любую причину быть где-то, но не на месте.

– Попроси его встретить меня возле моего дома завтра вечером, хорошо?

– Конечно. Он будет там.

– Спасибо, Дебби.

– Ковбой?..

– Да.

– У тебя все нормально?

Проходили секунды. Я смотрел через стекло, как Сэм зашла в лифт и двери закрылись.

– Я буду на связи. Еще раз спасибо.

Я выключил телефон и почесал голову. Никогда не понимал, как человек может работать всю свою жизнь, потом отойти от дел, а потом – без всякой видимой причины – вернуться обратно.

До сих пор не понимал.

Глава 11

Где-то в моем детстве

Секундная стрелка миновала шестерку. Тридцать секунд и дальше. Я завязал рюкзачок двойным узлом, сунул книги под мышку и опустился на край сиденья. Если я успею выскочить и пробежать по коридору мимо шкафчиков, то у меня будет шанс. Раздался смех. Кто-то выстрелил мне в шею жеваной бумажкой. Три… два…

Прозвенел звонок, и я молнией выбежал из классной комнаты, виляя между детьми, выходившими из дверей. Первым делом я спустился по лестнице и повернулся к ряду автобусов. Я забрался во второй автобус и выбрал место в переднем ряду. После школы я ездил на этом автобусе к своей бабушке, где оставался до тех пор, пока отец не забирал меня оттуда и не увозил домой. Если он работал по ночам, то я проводил у бабушки ночь. Мисс Уэбстер, водитель автобуса, опустила газету и посмотрела на меня поверх стекол очков.

– Ну… добрый день, Тайлер.

– Мэм. – У меня дрожали колени, и я стрелял глазами по сторонам.

Четверо из них подошли через несколько минут, и каждый тыкал меня в ухо или отвешивал подзатыльник. Мисс Уэбстер наблюдала за ними в зеркало заднего вида над ее головой. Позиция на переднем месте означала, что они поглумятся надо мной при входе, а не по своей прихоти по дороге. На прошлой неделе учитель велел мне вынести мусор. Мусоровозка стояла за школой. Так я оказался на заднем сиденье автобуса, и не нужно быть гением, чтобы догадаться, как они этим воспользовались.

Их было четверо, и у всех были прозвища. Фигня с кличками началась в школе. Прошлым летом нас заставили читать «Отверженных», и после этого все ученики обзавелись прозвищами. Толстяк по прозвищу Кастет. Тощий парень, который носил бутылочные очки с логотипом кока-колы, был Глазом. Драчун из восьмого класса по имени Стейси имел понятное прозвище Забияка. А четвертого парня называли Дырой, потому что он был здоровенным, как черная дыра. Он был на полтора фута выше любого другого пятиклассника и носил ботинки одиннадцатого размера.

Мисс Уэбстер не двинулась с места, когда Глаз ухватил меня за резинку трусов, а Глаз повернулся и налег мне на плечи. Глаз потянул так сильно, что эластичная лента с треском врезалась в кожу. Они каждый раз делали это. Когда я был готов разреветься, положение становилось только хуже.

С тех пор я стал гораздо умнее, но этого было недостаточно.

Автобус остановился, двери раскрылись; я сунул два учебника под мышку и выскочил наружу в облаке паров отработанного дизельного топлива и техасской пыли. За моей спиной раздалось громкое шарканье. Я знал, что лучше не оглядываться, и побежал со всех ног. Мои кеды с высокой шнуровкой превратились в размытое белое пятно. Один квартал, потом второй. После третьего я совсем выдохся, и у меня начались спазмы в животе. Я остановился, ущипнул себя за бок, перевел дыхание, пересек улицу и оглянулся через плечо.

Десять дней назад я зашел в душевую и обнаружил этих четырех уродов, окруживших одну из кабинок. Они подвывали и хихикали, как гиены. Джинни Пратер стояла у дальней стены, без юбки и трусиков. Она плакала, сводила колени и пыталась натянуть свитер над гениталиями. Солнечный свет отражался от ее очков, лежавших на земле напротив душевой.

Забияка повернулся, поднял руку и сказал:

– Это не твое дело. Убирайся отсюда.

Я не хотел иметь ничего общего с Забиякой и тем более не хотел иметь дело со всей шайкой. Поэтому, к великому разочарованию Джинни, я просто кивнул, закрыл дверь и дернул рычаг пожарной тревоги. Потом я спокойно прошел по коридору, пока мистер Тернер выбежал из своего пустого класса и начал проверять все помещения до самого выхода, – и душевая была первым из них. Каждому из ребят теперь надлежало в течение двух недель оставаться после уроков. И еще последует звонок родителям. Задержка после уроков была плевым делом в отличие от звонка родителям. Каждому из них всыпали по первое число.

Теперь мне предстояло заплатить за это.

Позднее я узнал, что Джинни была добровольной участницей шоу под названием «Я покажу тебе, а ты покажешь мне». Все обернулось плохо, когда парни захотели увидеть больше, чем она хотела показать, и вдобавок потрогать ее.

Я завернул за последний угол и увидел вдалеке бабушкин дом. Я пробежал последние десятки метров, хватая ртом воздух, повернулся к гаражу и толкнул дверь. Она не поддавалась. Я толкнул сильнее, но дверь была заперта.

Нашу заднюю дверь никогда не запирали.

Я заколотил в дверь.

– Бабушка! Бабушка!

За дверью послышались медленные шаги, и я услышал, как ее рука поворачивает дверную ручку. За моей спиной раздавался топот преследователей. Она приоткрыла дверь, из-за которой доносился запах свежего кофе. Я слышал, как кофейник закипает на плите. Я видел ее нос и губы.

– Тайлер… я не пущу тебя в дом.

– Что? – Я услышал злобное хихиканье недалеко от гаража. Дернул за дверь, но цепочка держала крепко. – Но почему?

Она отступила и посмотрела на меня.

– Рано или поздно тебе придется встретиться с этим лицом к лицу. – Она закрыла дверь и заперла ее на задвижку.

Я медленно повернулся. Я был испуган и едва не плакал. Меня затошнило. Я даже немного описался.

– Посмотрите на хнычущего малыша, – поддразнил Забияка. – Мамочка не может ему помочь, потому что у него нет мамочки.

Забияка был первым из знакомых мне парней, который уже начал бриться, и мне не хотелось связываться с ним, но он произнес непростительные слова. Что-то разрядилось внутри меня. Более того, это заставило меня забыть о страхе. Я сошел с бетонного крыльца и пригвоздил Забияку размашистым хуком. Кровь брызнула на стену гаража, как из лопнувшего воздушного шарика. Забияка упал на колени и стал трясти головой и выдувать томатную пасту из носа. Дыра и Глаз замерли, на мгновение ошеломленные этим зрелищем, но Кастет пошел на меня, и я со всей силы ударил его в живот. Он тоже рухнул на колени и стал издавать рвотные звуки. Дыра зарычал, давая мне понять, что теперь я получу по заслугам. Я поднял дедушкину наковальню, на которой он отбивал погнутые плуги и затачивал ножи. Я смог оторвать ее лишь на фут от земли. Дыра приблизился вплотную, и я отпустил наковальню. Ее край упал на носок его ботинка, и он завизжал, как девчонка.

Забияка пришел в себя. Он бросился на меня, обхватил за шею и погнал к стене. За секунду до того, как мое лицо должно было врезаться в стальной болт, я вывернулся и лягнул ногой назад. Это послало Забияку навстречу той цели, которую он приготовил для меня. Если до сих пор его нос не был сломан, то теперь сомнений не оставалось. Он лежал на полу и вопил.

Глаз пустился наутек, оставив свои очки, забрызганные кровью Забияки, на полу гаража. Я поднял их и положил на дедушкин верстак, чтобы они не разбились. Сделав несколько глубоких вдохов и выходов, я переступил через Дыру и постучался в заднюю дверь. У меня так тряслись руки, что я просунул большие пальцы в петли для ремня.

– Бабушка… – дрожащим голосом позвал я.

Задвижка щелкнула, и дверь распахнулась. Бабушка стоял на пороге с чашкой кофе в руках.

– Теперь мне можно войти?

Она приподняла бровь и посмотрела на то, что творилось в гараже. Кастет все еще блевал, Дыра держался за ногу и скулил, а лицо Забияки превратилось в кровавое месиво.

Она отступила в сторону.

Я подошел к холодильнику и достал молоко. У меня еще дрожали руки, когда я наливал его.

Бабушка смотрела в гараж; сначала она сосредоточилась на Дыре.

– Поднимай свою ленивую задницу. С тобой ничего особенного не случилось, и ты уже большой мальчик. – Она повернулась к Кастету: – А тебе лучше убрать грязь с моего пола. Моющее средство стоит позади тебя. Стейси… – она посмотрела на Забияку, – пожалуй, я позвоню твоей маме. Доктор Пайпсон должен осмотреть тебя.

Я вышел на задний двор, глубоко дыша и стараясь не заплакать. Адреналин в крови почти выдохся. Я обошел вокруг дома, где никто не мог меня увидеть, и сблевал в кусты. В основном молоком. Белые брызги остались на моих джинсах и кедах. Когда я поднял голову, то увидел отца, стоявшего неподалеку от меня. Он прислонился к стене дома рядом с окном. У его ног валялись два затоптанных сигаретных окурка.

Ему было сорок лет. Веснушчатые руки, мозолистые ладони, крупные пальцы. Высокий, поджарый, загорелый. Настоящий ковбой со старой пачки «Мальборо». Он потрепал меня по голове.

– Все в порядке?

Я вытер рот рукавом рубашки.

– Да, сэр.

Он кивнул, достал из кармана пачку табака и вскрыл ее зубами. Левой рукой он оторвал листок папиросной бумаги, ловко насыпал табак правой рукой, держа пачку в зубах, и свернул сигарету. Убрав табак, он послюнил свободный край бумаги, достал зажигалку «Зиппо», щелкнул и закурил.

Я много сотен раз видел, как он это делает, и до сих пор щелчок зажигалки для меня остается одним из звуков, напоминающих о моем отце. Он глубоко затянулся, выдохнул дым и спросил, не вынимая сигарету изо рта:

– Чему ты научился?

Я вдохнул запах дыма.

– Сначала бей сильнейшего, и бей со всей силы.

Он кивнул и прищурился.

– Если это не сработает, будь готов ударить еще. Что бы ты ни делал, думай о том, что это может не сработать. Так ты всегда будешь на один шаг впереди. Потом, если все получится… – он улыбнулся, – то будь благодарен.

Он еще раз глубоко затянулся; кончик сигареты вспыхнул рубиновым огнем.

– Что еще?

– То, что они большие, еще не делает их крутыми.

– Иногда это верно. – Он снова улыбнулся. – Но иногда они оказываются большими и крутыми. Каждый раз по-разному. – Он выпустил дым изо рта. – Что-нибудь еще?

Через оконное стекло я видел, что Дыра и Кастет по-прежнему сидят на полу в гараже. Бабушка посадила Забияку на крыльцо и вручила ему полотенце со льдом, которое он прижимал к лицу. Он кашлял и сплевывал кровь. Краешком глаза я покосился на отца. Начищенные сапоги, изготовленные человеком по имени Дампс, которого он посадил в тюрьму, накрахмаленные джинсы, кожаный ремень двойной толщины, белая рубашка на пуговицах и белая шляпа. Его пистолет «лебэр» 45-го калибра висел на правом бедре в черной кобуре фирмы «Милт Спаркс», отполированная до блеска звезда рейнджера красовалась на левом кармане рубашки.

– Отец, мне было страшно, – прошептал я, не глядя на него.

Он рассмеялся, швырнул окурок в пыль и раздавил носком сапога. Он опустился на колени, глядя на меня. По пятницам он брал меня в драйв-ин[18], где мы смотрели старые фильмы с Джоном Уэйном. Мы могли цитировать целые сцены. Он улыбнулся.

– Помни, мужество – это когда ты напуган до смерти…

– …И все равно садишься в седло, – закончил я.

Он откинул волосы, упавшие мне на глаза.

– Быть испуганным – совершенно нормально. Если ты не боишься, то можешь стать самоуверенным и вляпаться в крупные неприятности. Можешь поверить, что бояться – это хорошо.

– Ты когда-нибудь боялся?

– Я постоянно боюсь.

– Но… ты же техасский рейнджер.

Мы сели, прислонившись к гаражу.

– Рейнджеры тоже боятся.

– В самом деле?

– Да.

– Чего ты боишься?

Он усмехнулся.

– Отрабатывай правый крюк. – Он указал на крыльцо кивком через плечо. – Или, если понадобится, сосредоточья на прямом хуке.

Я кивал, как будто прекрасно понимал, о чем речь.

Он положил руку мне на плечо. Отец вообще мало говорил. После того как его не стало, я убедился в том, что, когда он открывал рот, к его словам стоило прислушаться.

– Иногда мы оказываемся единственными, кто стоит на пути у плохих парней. – Он посмотрел на пастбище за оградой. – Если не мы, то кто? Кто заступится за людей, которые не в состоянии заступиться за себя или за тех, кого они любят? – Он покачал головой и сплюнул. – Меня здесь поставили не для того, чтобы поджимать хвост и убегать.

Нас окружало несколько сотен акров плоской равнины Техаса. Ничего, кроме борозд и ряда деревьев на ровной поверхности.

– Нравится тебе это или нет, – он провел черту в пыли носком сапога, – но мы находимся на поле боя. Так повелось с тех пор, как Каин убил Авеля. И не нужно усложнять вещи. Серого не существует; есть только черное и белое. Добро против зла. Ты можешь поменять стороны прямо сейчас, если захочешь. – Он поднял мою руку и посмотрел на костяшки пальцев. Из-под содранной кожи проступала кровь. – Те ребята сейчас заново рассматривают свой выбор.

Я кивнул, сглотнув комок в горле, и посмотрел на его пистолет. Он заметил это.

– Оружие не делает тебя правым. Ты занимаешь правую или неправую сторону задолго до того, как начинаешь пользоваться этой штукой. В сущности, если ты не прав, оружие принесет тебе одни неприятности. Но если ты прав… это поможет тебе уравнять шансы. Говорят, что Бог создал людей, но Сэм Кольт сделал их равными. – Он похлопал себя по бедру. – Потом появился Джон Браунинг и сделал одних людей лучше других. – Он помедлил. – Да, и тебе предстоит узнать, что шансы обычно складываются не в нашу пользу. Помни об этом.

Отец замолчал, глядя на поле. Потом он повернулся, снял свою белую шляпу и вручил мне. – Иди своим путем, и однажды наступит день, когда твой выбор будет касаться не только тебя. Когда ты будешь единственным, кто стоит между человеком, который не может защитить себя, и кем-то по-настоящему плохим. Некоторым людям все равно. Некоторые проходят мимо. Некоторые лгут и трусят. А некоторые из нас, ну…

Солнце садилось на краю Техаса. Мы смотрели на закат.

Он заговорил, глядя перед собой:

– Когда я присоединился к рейнджерам, твой дед подвел меня к изгороди, и мы долго просидели там. Он сказал, что служил в пехоте во время Второй мировой войны. Штурмовал несколько пляжей. Он рассказал, как во время Арденнской операции в Бельгии дела обернулись совсем плохо. Было холодно, шел снег, их почти окружили. Они вступили в бой, который шел всю ночь. Утром он выглянул из траншеи и увидел, что многие его боевые товарищи лежат на виду, мертвые или раненые. Немцы расстреливали их на выбор. Приполз его лейтенант и приказал ему принести носилки. Он это сделал. Вечером пришлось разгибать его отмороженные пальцы, чтобы оторвать их от ручек. – Он помедлил и кивнул. – Иногда самая мужественная вещь, какую человек может сделать на поле боя, – это спасение раненых. – Он покачал головой и сплюнул. – Но не надо морочить себя: в этом нет ничего славного и геройского. Это просто выбор.

Я посмотрел на него.

– Тебе когда-нибудь приходилось делать такой выбор?

Я видел, что ему не хочется отвечать. Мне понадобились годы, чтобы понять смысл его ответа. Наконец он прошептал:

– Ежедневно.

Глава 12

Дорогой Бог,

ты этому не поверишь. Не уверена, что я сама верю.

Мы были на стоянке для грузовиков и пытались как-то раздобыть деньги, когда появился Билли и попытался похитить нас. Я так испугалась, что описалась в его фургоне.

Потом, когда я уже думала, что Билли будет делать с нами, что захочет, появился человек, который помог нам. Его зовут Тайлер, но думаю, ты уже знаешь это. Еще у него есть прозвище Ковбой. Он носит шляпу. В общем, он стукнул Билли по голове, потом связал его и бросил в кусты. Потом он донес маму на руках до своего автомобиля. Должно быть, он настоящий силач. А потом он дал маме пистолет и сказал, чтобы она стреляла во всех, кроме него.

Не знаю, что собиралась сделать мама. Когда он отошел, она вышла из автомобиля и стала расхаживать взад-вперед, как будто не знала, что делать. Она сжимала пистолет, размахивала им и бормотала себе под нос. Но через несколько минут она вернулась в автомобиль, обняла меня и сказала, что все будет в порядке. Что нам нужно только избавиться от Билли и что этот человек – наш билет на выход. Потом она посмотрела на меня и сказала: «Малышка, если тот человек вернется сюда и хотя бы прикоснется к тебе, я выстрелю ему в лицо».

Иногда мне кажется, что мама воспринимает все тяжелее, чем есть на самом деле. Может быть, иногда она чувствует все плохое, что происходит с нами обеими. Как будто она чувствует сразу за меня и за себя, и все это обваливается на нее. Поэтому я поверила, когда она сказала, что выстрелит ему в лицо. Потому что с нее уже достаточно плохих вещей.

Когда он вернулся, мама сказала, чтобы я сидела тихо и ничего не говорила, хотя я и так не собиралась ничего говорить. Она сказала, что перестала доверять мужчинам, и добавила, что будет проклята – вообще-то, она сказала другое, но я не могу повторить здесь это слово, – если назовет ему наши настоящие имена. Так она и сделала: она назвала себя Виргинией, а меня Эммой. Я должна была делать вид, будто это правда. Мы обе знали, что это не настоящие имена, но мы ничего не знали об этом мужчине, а до сих пор нам не слишком везло с мужчинами, и я решила, что это ложь во спасение, хотя потом она сказала ему, как нас зовут на самом деле. Я имею в виду, что когда мама сказала это, я не стала возражать ей. Это делает меня сообщницей – я видела это по телевизору, а потом посмотрела в словаре – это значит, что я ничего не делала, но знала, а это все равно что делала, поэтому я и написала об этом.

Когда мужчина вернулся, он дал маме шанс сохранить пистолет при себе. Он сказал: «Мэм, если хотите, то можете держать его при себе все время, пока вы находитесь со мной. Если так вы будете чувствовать себя лучше и безопаснее». Но мама сразу отдала пистолет – она протянула его обратно, словно горячую картофелину. Потом он дал ей другой шанс и спросил: «Вы уверены?» И мама кивнула. Я точно не знаю, но думаю, это имело отношение к его голосу. Этот голос как будто убеждает поверить ему. Он не похож на другие голоса. Когда ты слышишь его, тебе хочется верить, что он говорит правду, а если нет, то, значит, все совсем плохо не только с ним, но и со всем миром.

Я знаю, что пишу бессвязно и болтаю ни о чем. Я часто так делаю, когда мне страшно. Но я уже не так напугана, как раньше, и больше не писаю в трусы.

* * *

Дорогой Бог,

Ковбой отвез нас к дому маминой сестры в Новом Орлеане, но ее там не оказалось. Дом даже больше не принадлежал ей, поэтому мама психанула и пошла по тротуару. Ковбой догнал ее примерно через два квартала. Он остановил ее, запихнул Турбо в свою машину, посадил нас в автомобиль и привез в этот отель, где останавливаются короли, принцы и президенты. Это настоящий дворец. Тут мрамор повсюду, даже в ванной, и у них есть настоящие, а не бумажные полотенца. Еще у них есть бесплатные духи в маленьких бутылочках с разбрызгивателями. В комнате стоит огромная кровать с балдахином. У нас есть собственная кофемашина и стереосистема с динамиками на потолке, а телевизор очень тонкий и с огромным экраном. Ковбой даже пригласил доктора, который заштопал у мамы над бровью, а потом пришла женщина-врач, которая осмотрела меня и сказала, что все будет в порядке. Честно, говоря, у меня там больше не болит. Может, немножко, но не сильно.

Потом мы плавали в ванне. Мы с мамой вылили в воду две бутылочки пузырьков, затем купались, пели и играли, как дельфины. Она побрила ноги и подмышки, потому что «так нужно», а потом я закрыла бритву пластиковым колпачком и стала воображать, будто делаю то же самое, хотя мне нечего брить. Потом мы вышли из ванной и начали смеяться, потому что мы были все сморщенные от воды. Наша кожа стянулась, как на изюминах, поэтому мы надели купальные халаты. Я никогда раньше не носила халат. От него пахнет цветами. Я чувствовала себя кинозвездой. Теперь мне хотелось только выйти на улицу.

Помнишь ту большую женщину внизу, о которой я тебе рассказывала? Так вот, она вернулась и привела с собой девушек, которые толкали вешалки с одеждой на колесиках, и вся эта одежда была нашего размера. Словно мы попали в магазин, где не было других покупателей, кроме нас. Они заставили нас все примерить, и мы это сделали. Я получила новые джинсы и футболки, новые трусики и новое платье, и все это было не ношеным, потому что имело этикетки с ценой. И знаешь что? Те джинсы стоили сто долларов. Сто долларов, ты можешь в это поверить? Должно быть, он настоящий богач, если купил для нас все эти вещи.


Немного позже Ковбой постучал в дверь, и когда мама открыла ее, он снял шляпу и тихо выругался. Но он не хотел никого обидеть, потому что извинился передо мной, и я думаю, что это нормально, поскольку он не знает, какие вещи говорят мужчины, когда мама прихорашивается. Поэтому мы пошли обедать (или ужинать) и ели целый час за столом с белой скатертью и свечами, как в мыльных операх. У них был особый сыр, «бри» или что-то в этом роде. Он был таким мягким и сливочным. Мама размазала его по крекеру и разговаривала с полным ртом. Она закатила глаза и сказала: «О боже, как вкусно!» Она покачала головой, откусила еще кусочек и сказала: «Это как секс на крекере». Но я не думаю, что она хотела быть грубой – просто сыр был очень хорошим. И Ковбой смеялся. Его лицо даже немного раскраснелось, но он не выпил ни глотка вина, ничего. Он пил только воду.

У нас было больше еды, чем я когда-либо видела на столе, а потом нам подали десерт. Шеф-повар выкатил столик на колесиках, и мы выбрали что-то с бананами, а потом чем-то полили сверху и подожгли. Я подумала, что это бензин, но все равно в жизни не ела такой вкусноты. Ковбой разрешил мне взять три порции. Целых три порции! Мама сказала, что больше нельзя, а не то я лопну. Но сама она только попробовала десерт, потому что у нее плохо с желудком. Еда не задерживается надолго. Сегодня она целых пятнадцать раз ходила в туалет. Доктор сказал, что это от нервов. Она сказала, что это «медвежья болезнь», но я никогда не видела больных медведей. Сама я сходила в туалет только два раза, и они сказали, что это хорошо.

После десерта заказали кофе, и мужчина в белом пиджаке принес мне молоко в красивой чашечке с носиком, так что я выпила прямо из носика, но когда я попробовала его, это оказалось не молоко. Ну, не совсем. Это молоко было густым и сладковатым. Мама сказала, что это сливки. Я сказала, что мне очень нравится, и спросила, можно ли допить все. Она посмотрела на Ковбоя, потом на меня и покачала головой, но Ковбой отхлебнул кофе и сказал, что если я не допью, то он сам это сделает, и он не понимает, о чем вообще разговор, а мама улыбнулась и кивнула, и это означало, что я могу допить до конца. Так я и сделала, до последней капли. Мужчина в белом пиджаке даже принес еще. Это было лучшее молоко, которое я пила в своей жизни. Не знаю, почему мы все время не пьем его. Я хочу сказать, Ковбой прав. Зачем мы вообще пьем ту, другую, штуку?

После обеда Ковбой проводил нас в комнату и показал, как смотреть фильмы, а еще дал номер своего телефона. Он надел очки для чтения и написал номер на салфетке.

Мы нашли фильм, который обошелся нам в $14.99 – за один фильм! – но я думаю, дело того стоит, потому что нам не пришлось идти в кинотеатр. Как будто кто-то позвонил и заказал кино для нас. Я смотрю его сейчас, пока пишу, и ем из холодильника в нашей комнате. Мама сидит, сдвинув брови, и сплетает пальцы, потирая руки. Полагаю, она думает о завтрашнем дне. Я спросила, сможем ли мы остаться здесь еще на одну ночь, и она покачала головой. Правда, я не знаю, куда мы пойдем. Это забавно, но мы сидим в прекрасной комнате, а я даже не знаю, где Ковбой. Я спросила маму, но она только покачала головой. Думаю, она беспокоится о том, что Билли может найти нас и постучаться в дверь, и она не знает, что тогда делать. Я…


Все перевернулось. Когда фильм стал мне нравиться, мама надела халат и сказала, что нам нужно найти Ковбоя. Мы поехали на лифте в шлепанцах, спустились к крытому гаражу и подошли к его машине. Он спал внутри, и мне стало стыдно за то, что мы живем во дворце, а он спит в старом автомобиле, но он сказал, что это не проблема, и он так делал уже много раз, поэтому мне стало чуточку полегче, но не очень. Потом мама сплела пальцы, как бывает, когда она хочет что-то сделать прямо сейчас. Ковбой встал, натянул сапоги, вставил в ухо слуховой аппарат и взял свою шляпу, без которой он никуда не выходит. Когда мы вернулись наверх, мама разложила диван, заправила простыню и заставила его спать здесь. Сейчас он здесь и снова заснул. Я думала, что все мужчины храпят, но он спит тихо, как церковная мышь. Я знаю, что мама еще не спит, потому что она дышит не так, как бывает во сне. Она как будто задерживает дыхание, так с ней часто случается.

Ты должен знать еще кое-что о Ковбое… Он постоянно носит оружие. Вернее, два пистолета: один на бедре, а другой на лодыжке. Думаю, маме надо научиться стрелять и тоже носить с собой пистолет. Так она сможет застрелить Билли. И знаешь что? Кажется, мама тоже начинает так думать, потому что она часто смотрит на его оружие. Пистолет в кобуре на бедре хорошо виден; я не вижу второго, но могу разглядеть выпуклость на лодыжке под джинсами.

У меня есть еще один вопрос. Ковбой кажется хорошим парнем, но Билли тоже выглядел хорошим парнем. Я видела его фотографию с мэром. Он помогал детям. Но он оказался очень плохим. Как разобраться? Я хочу сказать, в чем тут секрет? Что, если Ковбой окажется таким же, как Билли? Что мы тогда будем делать? Я спросила маму об этом, но она покачала головой и сказала: «Тогда мы окажемся в заднице». Думаю, ей сейчас очень трудно.

Я рада, что он спит с пистолетом. Мне это нравится. Надеюсь, он застрелит Билли. Ведь не грешно так думать? Да, и если тебе интересно, что за штуки я поместила в дневнике, так это наклейка с Чинь-Чинь и лотерейный билет, по которому мы не выиграли никаких денег. Сначала я выбросила его, но потом вернулась и забрала обратно, потому что никто не дарил мне лотерейные билеты. Я прилепила его здесь на память, чтобы не забыть.

Глава 13

Я проснулся и почувствовал: что-то не так. Не во всемирном масштабе, но рядом со мной находилось что-то теплое и живое. Рука подсказала мне, что это человек, причем очень маленький. Я протер глаза и сел. Я был прав: Хоуп лежала рядом со мной. Она крепко спала, разметавшись, как снежный ангел. Я почесал голову и посмотрел на кровать, где была Сэм, глядевшая на меня. В ее широко распахнутых глазах стояли слезы. Я покачал головой.

– Мэм, я ничего не сделал. Клянусь, я не имею никакого отношения…

Она не слушала.

– Я видела это собственными глазами. Когда вы заснули, она переползла на диван и улеглась рядом с вами. Она ничего мне не сказала. Но… – Сэм сглотнула слезы, – …она проспала всю ночь.

– Обычно она так не делает?

Сэм покачала головой:

– Она никогда так не делает.

– С каких пор?

– С самого рождения.

Я спал в одежде, поэтому укрыл девочку до плеч, надел сапоги и проверил оружие, убедившись в том, что оно заряжено и находится в исправном состоянии. Потом я направился в ванную, где поплескал водой в лицо и воспользовался тряпичной мочалкой, чтобы протереть подмышки, сожалея о том, что под рукой нет влажных салфеток. Открыв дверь, я шепотом обратился к Сэм:

– Увидимся за завтраком. Приходите, когда умоетесь и оденетесь. Здешний завтрак – это нечто особенное. Вам не захочется пропустить его.


Не нужно быть большим ученым, чтобы понять, что если я оставлю их здесь и уеду, не попрощавшись – чего мне отчасти хотелось, – то еще до темноты они окажутся на улице. Вероятно, переночуют в общественном туалете или на автобусной станции, как Уилл Смит со своим сыном в каком-то фильме[19]. Единственным отличием вчерашнего дня от завтрашнего будет душ, новая одежда и полный желудок. Всего этого хватит ненадолго. Разговор, который я вел с собой за чашкой кофе, трудно было назвать дискуссией, но он был необходим для меня.

Утренний стол на клубном этаже «Риц-Карлтон» как будто взят из фильмов с Одри Хепберн. Это море белых скатертей с экзотическими фруктами, выпечкой мирового класса, омлетами на заказ, вафлями трехдюймовой толщины, беконом и сосисками собственного производства, пятьюдесятью сортами сыра, несколькими видами йогуртов и каш, свежевыжатыми соками и импортным кофе. Все это подается под классическую музыку, что по какой-то неведомой причине улучшает вкус блюд. Каждый раз, когда я завтракаю здесь, это напоминает мне о крысенке Темплтоне на ярмарке в «Паутине Шарлотты»[20].

Сэм появилась первой в сопровождении Хоуп, которая держала свой дневник под мышкой и еще не вполне проснулась. Они завернули за угол, и у Хоуп отвисла челюсть. Впрочем, и у Сэм тоже.

Сэм повела Хоуп вдоль фуршетной линии, помогая ей наполнить тарелку. Я исподтишка наблюдал за ними. Поскольку я имею грех судить о книге по ее обложке, то думал, что две замызганные бездомные скиталицы, не имевшие ни гроша в кармане, не поймут, как сориентироваться в таком месте, что им просто не хватит социальных навыков в подобной ситуации. Впрочем, я не гуру в области социальных навыков. Просто я бывал здесь раньше и получил неплохую подготовку, поэтому могу сойти за талантливого самозванца. Но когда я смотрел, как Сэм тихо поучает Хоуп, у меня возникло ощущение, что все это не в новинку для нее. И чем больше я изучал, как она держится и говорит, как поднимает ложку и берет порции, как она разворачивает плечи и высоко держит подбородок, тем больше гадал, не обладает ли она более глубоким знанием светских обычаев, чем я сам. Таким знанием, с которым люди рождаются. По правде говоря, наверное, я был позером. Возможно, борьба за выживание подавляет высокий стиль, но когда выживание перестает быть главной проблемой, стиль постепенно возвращается. Пока я сидел и пил кофе, понял, что это было первое хорошее впечатление, которое у меня сложилось о них после нашей встречи. Мысль о том, что их жизнь не всегда была невыносимой, доставляла некоторое утешение. Разумеется, когда я заглядывал в будущее, оно представлялось не очень светлым.

Они сели, и Сэм кивнула Хоуп. Девочка сложила руки на коленях и посмотрела на меня. Потом она опустила глаза.

– Как чесотка? Красных прыщиков больше нет?

Она кивнула, отвернулась, потом взяла вилку и начала есть маленькими кусочками, глядя куда угодно, кроме моего лица.

Я попробовал еще раз:

– Ты поменьше кашляешь?

Она прикрыла рот ладонью и кашлянула. Что бы ей ни прописал док, лекарство работало.

Мне хотелось задать ей другие вопросы, попытаться объяснить, что мир вовсе не так жесток и что я рано или поздно разберусь с человеком, который причинил ей боль. Но потом я решил, что это не мое дело.

По крайней мере, еще пока не мое.

Я повернулся к Сэм, думая о том, что Хоуп нужно узнать о нашем разговоре на стоянке у отеля.

– Мне действительно нужно ехать домой, – сказал я. У меня там одиннадцатилетний мальчик, который скучает по мне. – При этих словах Хоуп посмотрела на меня. – Если вы согласны, то я заберу вас с собой, а поскольку я провел там большую часть своей жизни, то знаю много хороших людей в нашем городке. Думаю, мы сможем как-то разместить вас и обеспечить работой, если вы не прочь перебраться в Западный Техас.

Сэм шумно выдохнула; судя по звуку, она удерживала дыхание не меньше недели.

– Это было бы здорово.

Хоуп наконец уставилась на меня, медленно поедая яйцо всмятку. На ее верхней губе осталась полоска от молока.

– У тебя усы, – тихо сказал я.

Хоуп облизнулась, не отрывая взгляда от меня, и промокнула уголки губ салфеткой.

Я встал, сложил свою салфетку и положил ее на стол.

– Вы пока никуда не торопитесь. Я собираюсь уладить дела с Марлиной. Встретимся у автомобиля через полчаса.

Я завернул за угол и спустился в лифте на крытую парковку. Дойдя до края навеса, где сотовый сигнал улучшился для нормальной связи, я набрал номер. Дампс ответил после первого звонка.

– Привет, – сказал я. – Как вы там держитесь?

– Отлично. У его учителя сегодня отгул, поэтому сегодня парень дома. Я как раз делаю ему сэндвич с копченой колбасой. А как твои дела?

– Мне нужно, чтобы ты оказал мне услугу.

– Какую?

– Приберись немного. Найди чистое постельное белье.

– Для какой кровати? – Небольшая пауза. – Той, на которой ты спишь сейчас, или той, где спал раньше?

– Для той, что была раньше.

Дампс втянул воздух сквозь зубы. Его тон изменился.

– Ковбой… ты в порядке? Похоже, ты кое-что взвалил на себя.

– Да, сэр. Но это часть истории, которая постоянно становится длиннее. Я расскажу тебе, но это вряд ли тебе понравится, так что готовь бурбон, и когда я вернусь домой, мы все обсудим.

– А когда это будет?

– Если не случится новых сюрпризов, то сегодня вечером.

– Подожди, кое-кто хочет поговорить с тобой.

В трубке зашуршало, когда ее передали в другие руки.

– Привет, папа. Когда ты вернешься?

– Сегодня, здоровяк. Как ты там? – Я старался увести разговор оттуда, куда он направлялся. – Как дела в школе?

– Хорошо. Получил сто баллов в тесте по истории. – Он повысил голос: – Эй, папа?..

Все, поезд ушел.

– Слушаю.

– Ты повидался с мамой?

Иногда всю жизненную боль можно подытожить в одном вопросе. Я оперся на бортик.

– Да… я видел ее.

– Ей стало лучше?

– Да, все хорошо. Она скучает по тебе. Просила обнять тебя за нее.

– По-прежнему тридцать два дня… и дальше?

Пауза.

– Да, она все закончит там через месяц.

– Я собираюсь на реку с мистером Б. Увидимся, когда вернешься.

– Броди?

– Да, сэр.

– Я хочу знать, будет ли нормально, если я привезу домой женщину и ее дочь.

– Почему?

– Потому что им негде жить.

– Они в беде?

– Можно сказать и так.

– Где ты их встретил?

– На стоянке для грузовиков. Какой-то парень пытался похитить их.

– И что случилось?

Я потер лоб.

– Я ему не позволил.

– Это надолго?

– Полагаю, не больше двух недель. Пока они не встанут на ноги и я не подыщу для них подходящее место. Ты знаешь, что у нас есть свободная комната…

– А как же мама?

– Полагаю, их уже не будет к тому времени, когда твоя мама задумается о возвращении домой.

Он немного поразмыслил.

– Ладно, все нормально. Даю Дампса.

– Броди?

– Сэр?

– Берегись змей и не топчи люпины.

– Да, сэр.

Он положил трубку, и я услышал, как он пробежал по кухне и распахнул дверь.

Паренек на лошади в Техасе. В мире все по-прежнему нормально. Дампс взял трубку.

– Знаешь… ты почти исчерпал лимит на оправдания.

– Ну-ка поподробнее.

– Едва ли ты сможешь купить ему очередной календарь.

– Знаю. – Я обращался скорее к себе, чем к нему.

– Он хороший мальчик. Тебе нужно поговорить с ним.

– И как, по-твоему, я должен объяснить все это пятикласснику?

– Послушай, я не говорил, что это будет просто. Он твой сын. Она твоя жена…

– Была.

– Как угодно. Тебе нужно…

– Дампс.

Он на минуту замолчал. Я слышал, как он чешет бакенбарды.

– Я приготовлю постельное белье и немного приберусь в комнате. Нужно будет съездить в магазин? У нас здесь небольшой запас.

– Да, купи все, что сочтешь нужным. Спасибо.

– Поезжай осторожно.


Я повесил трубку, но один вопрос не выходил из моей головы: если бы кто-то связал меня по руками и ногам, украл что-то у меня и вырубил меня в глухом углу автостоянки, оставив меня валяться в грязи без ключей, то чем бы я занимался прямо сейчас? Фактически меня беспокоил не вопрос, а ответ.

Глава 14

Дорогой Бог,

сегодня мы уезжаем отсюда с нашим новым другом, Ковбоем. Мама напустилась на меня за то, что я спала рядом с ним; она сказала, что мы слишком плохо его знаем, и еще спросила, почему я это сделала. Я ответила, что у него был пистолет, и она затихла. Я поняла, что ей тоже хотелось оказаться поближе к нему. За завтраком он рассказал нам, что живет в Западном Техасе. У него есть маленький дом. Ничего особенного, но это его собственный дом. Он добавил, что это надежное место и, что еще лучше, там Билли не найдет нас. По крайней мере, сейчас. Сказал, что там есть хорошая школа и что он поможет маме устроиться на работу. При этих словах мама встала и ушла в ванную. Я подумала, что у нее опять расстроился желудок, но когда она вышла, ее глаза были красными. Думаю, она так долго старалась защитить меня, что теперь, когда кто-то взялся ей помочь, она просто сломалась.

После завтрака мы спустились к его машине. Та женщина, мисс Марлина, разрешила нам оставить всю одежду, которую мы примеряли. Я получила две пары джинсов. У меня никогда не было двух пар новых фирменных джинсов. И Ковбой заплатил за это – должно быть, он действительно богат. А еще мисс Марлина разрешила нам оставить себе халаты и шлепанцы. Так мы и сделали, и еще прихватили с собой все мыло и шампунь из номера. А она принесла нам еще больше.

Она действительно очень добрая. Сказала, что нам повезло и что Ковбой однажды вытащил ее из очень плохого места. С тех пор дела пошли хорошо.

Когда мы сели в машину, Ковбой свернул сигарету. Он иногда так делает, когда размышляет о чем-то. В таких случаях он всегда молчит, но он и без этого мало говорит. Он загрузил наши вещи, потом зажег сигарету и оставил ее на бетонной стойке рядом с автомобилем. Думаю, богатый человек может себе это позволить.

Я пытаюсь придумать, как рассказать тебе, что я чувствую, но даже в этом замечательном новом словаре, который Ковбой купил для меня, не находится подходящих слов. Знаешь, как бывает, когда ты выходишь из холодной комнаты, видишь восходящее солнце и чувствуешь его тепло на лице? И все, что тебе хочется, – это стоять и впитывать тепло. Примерно так я себя чувствую. Я хочу оставаться здесь и немного пропитаться теплом.

Глава 15

Тринадцать лет назад

Я не нарывался на это. Во всяком случае, не особенно. И я определенно не искал ее. Любовь занимала наименьшее место в моих мыслях. Мне было двадцать восемь лет, и я имел только одну цель, и – верьте или нет – это была не женщина. Я только что отработал двойную смену: двадцать часов без перерыва. Теперь я валился с ног. Мне нужно было постирать одежду и поспать несколько часов до следующей смены, которая начиналась в восемь утра.

«Флафф энд Фолд» работал круглосуточно. Истертые кафельные полы, жужжание неоновых ламп, дохлые мухи на подоконнике. Углы, затянутые паутиной. Четыре стиральных барабана вращались. В четверг вечером было мало клиентов и легко получить свободное место.

Я вышел на улицу с ведром в руках. Она лежала на заднем дворе с окровавленной губой, согнув одну ногу в колене, а над ней стояли три парня с нехорошим блеском в глазах. На ее шее быстро пульсировала розовато-синяя жилка. Один махнул ножом и велел мне убраться.

Я не послушался.

Когда она проснулась, я принес ей кофе и кусок вишневого пирога из круглосуточного кафе. Ее звали Энди. Постоянная участница скачек между бочками, совершавшая объезд по Техасу. Она посмотрела на пистолет у меня на бедре.

– Чем вы занимаетесь?

– Агент по наркотикам в Департаменте общественной безопасности.

Ей нравилось эмоциональное возбуждение. Она ценила его силу. После третьей чашки кофе я пригласил ее на свидание. Она приподняла бровь и усмехнулась.

– Вы всегда снимаете девушек во «Флафф энд Фолд»?

Я огляделся по сторонам.

– Судя по всему, да.

Для нашего первого свидания она выбрала драйв-ин и кино «Тернер и Хуч» с Томом Хэнксом в главной роли[21]. Стоя у ее двери, я потискал шляпу в руках, слишком опасаясь наклониться и поцеловать ее, когда она предложила мне прийти на ее представление.

Наше второе свидание состоялось на родео в Форт-Уорте, где она снова состязалась в скачках между бочками. Боже, эта женщина была прирожденной наездницей. Заняла второе место только потому, что ее лошадь споткнулась. Она потеряла три тысячных секунды. Энди остановилась в отеле «Стокьярд». Я нашел ее и пригласил на ужин со стейками; именно тогда я впервые услышал ее смех. Легкий и непринужденный. Он ничего не скрывал и ни от чего не уклонялся.

Проходили месяцы, и я все сильнее привязывался к ней, пока не влюбился. Помните, как я говорил, что у меня прямолинейный ум и женщинам там нет места? Так вот, забудьте об этом.

Мы ходили «посмотреть на окрестности». По правде говоря, это был шопинг. Она как будто оживала. Это мечта любой девушки – шик и блеск на каждом повороте. Она примеряла десятки разных вещей, разного размера и разной цены. У меня практически ничего не было, и я едва ли мог себе позволить купить ей какую-либо из этих вещей. Разумеется, я не говорил ей об этом. Я открыл в банке кредитную линию на две тысячи долларов. Еще тысячу я мог положить на кредитную карту. У меня было немного денег на банковском вкладе. По моим расчетам, я мог выплатить кредит за один или два года. Она показала выбранные вещи, задавая невысказанный вопрос. Я говорил, что мне нравится все; я хотел того же, что и она. Она улыбалась. Наконец она подошла к ювелирной витрине. Снаружи было темно, внутри царил полумрак. Огни танцевали вокруг ее лица. Она отвернулась, и в зеркальном отражении я увидел слезинку. Что я скажу? Она показала, и продавец достал последний предмет. Она надела его на палец и повернула. Я подошел ближе, опасаясь, что моего кредита окажется недостаточно. Это было простое платиновое кольцо без гравировки. Не слишком узкое и не слишком широкое. Ни одного алмаза. Она поднесла руку к лицу и кивнула с остекленевшими глазами.

– Но, дорогая… – прошептал я.

Продавец отступил в сторону, не мешая нам разговаривать. Я пожал плечами.

– Тебе нужно… каждой девушке нужен бриллиант.

Она покачала головой.

Я заплатил за кольцо, и мы поехали к реке. Она сняла обувь и вошла в воду. Вода омывала маленький остров размером с главную спальню в особняке. Лиственный полог падубов, кучка камней, мягкий песок и старое кострище. Здесь мы устраивали пикники. Она выбралась на берег, расстелила одеяло и притянула меня к себе. Потом положила ладонь мне на грудь.

– Я хочу получить две вещи.

Мы стояли под звездным светом. Она дрожала всем телом; вся жизнь привела ее к этому. Она постучала пальцем где-то у меня над сердцем.

– Я хочу… это.

– Уже отдал его тебе.

Она дернула уголком рта, пока ее палец выводил ее имя на моей коже.

– И еще ты должен мне кое-что пообещать.

– Обещаю.

– Ты даже не знаешь, что это.

– Не имеет значения.

– Все ковбои такие своевольные и упрямые, как ты?

– Некоторые еще хуже.

– Пообещай мне, что, несмотря ни на что, ты будешь…

– Сделано.

– Я еще не закончила.

Я ждал. Она поморгала и закусила губу.

– Приходи ко мне. Если я собьюсь с пути, то ты… вернешься за мной.

– Так и будет.

– Всегда?

– Всегда.

– Откуда ты знаешь?

– Просто знаю, и всё.


Родители моих родителей и их родители заключали браки под раскидистым дубом на холме, который потом стал частью нашего ранчо. Ни у кого из предков не хватало денег на покупку этой земли, пока дело не дошло до моего деда. По очевидной причине мы называли дуб свадебным деревом. Ветви росли параллельно земле, склонялись вниз, а потом поднимались, словно крылья ангела. Ширина дуба превышала его высоту. Дед говорил, что дерево связывает нас с землей, придает ощущение постоянства. Думаю, он был прав.

Мы с Энди стояли там восемь месяцев спустя.

Я помню, как ветер трепал ее белое платье. Как солнце освещало ее обнаженные плечи. Длинные пальцы, сжимавшие букет свежесобранных люпинов. Светло-каштановые волосы, собранные в пучок, прыгавший вверх-вниз, когда она поворачивала голову. Сапоги, от которых пахло лошадью. Шелковистые волосы у нее на висках. Маленькая родинка в углу рта, как у девушки на журнальной обложке. Мы сказали: «Согласен». Она встала на цыпочки, чтобы поцеловать меня, а я посадил ее на Мэй – мой свадебный подарок – и прошел вместе с ней по морю голубых цветов.

Мы провели медовый месяц в Большой излучине, управляя лошадиным фургоном со встроенной спальной кабиной на двоих. На вторую ночь мы остановились у ручья с кристально чистой холодной водой. Луна стояла высоко в небе. Над нами нависал валун размером с дом. Слабый дождь падал на крышу фургона. Когда дождь прекратился, облака разошлись и настала ярчайшая ночь, которую я когда-либо видел в этом краю земли. Было светло, как днем. Мы забрались на валун, закутались в одеяло и стали смотреть на мир, вращавшийся под дырами в решете, откуда небесный свет сиял сквозь тьму.

Полтора года спустя доктор положил Броди ей на грудь. Она была слишком обессилена и не могла поднять руки. Ее тело блестело от пота; было и немного крови. Она была взволнована, но страшно устала. Ее голова откинулась назад. Мы слушали, как она дышит, а младенец глотает и начинает понимать, что вокруг нет жидкости. Через несколько секунд она собрала остатки сил и протянула его мне.

– Твой сын.

Слова даются с трудом – и тогда, и сейчас.

Я никогда не плакал после того, как повзрослел, но когда она протянула мне ребенка, которому было несколько минут от роду, в каких-то неведомых глубинах моего существа открылся родник и хлынул наружу. Я не мог остановить слезы, да и не хотел этого делать.

Я знаю одно: с риском для жизни она открыла дверь и преподнесла мне несравненный дар. Она ничего не просила взамен. Никакой торговли. Она лишь попросила меня дать обещание, которое ничего мне не стоило. Это было все, чего она хотела.

Но по каким-то причинам, которые я так и не могу понять, я не дал его.

До сих пор.

Глава 16

Мы уже час ехали по автостраде между штатами, когда я осознал, что Сэм молчала с тех пор, как села в автомобиль. Наверное, она ожидала, что я начну первым, но я не повелся на это. Я редко так делаю.

– Расскажите мне о Марлине.

– Несколько лет назад я довольно много работал в Новом Орлеане. Мы останавливались в ее отеле. У нее были неприятности, и я помог ей выпутаться.

– Что за неприятности?

– Один из постояльцев заявил, что она украла вещь из его номера. Ценное ювелирное украшение. А также кучу денег и часы «Ролекс». Он представился респектабельным человеком и сочинил весьма правдоподобную историю о себе. Так или иначе, я уже какое-то время был знаком с Марлиной и знал, что она чиста как стеклышко, поэтому я провел небольшое расследование и задал кое-какие вопросы. Выяснилось, что он лгал. И эта ложь была лишь вершиной айсберга; впрочем, по моему опыту, так обычно и бывает.

– Что произошло?

– Он отдал деньги и драгоценности своей подружке. Той, для которой он снимал квартиру в городе. Той, о которой он не говорил своей жене.

– Ох.

– Ну да. В общем, с тех пор мы по-настоящему подружились с Марлиной.

– Сколько я вам должна? – Вопрос был резким и почти жестким.

Я рассмеялся.

– Готов поспорить, у вас очень высокий кредитный рейтинг.

– Что это значит?

– Вам не нравится, когда вы должны деньги другим людям?

Она покачала головой:

– Предпочитаю обходиться без этого.

– Марлина не провела через компьютер плату за еду и проживание. Она не зарегистрировала вас. Я просил ее не делать этого, но она настаивала. После семнадцати лет работы за этим столом она фактически управляет отелем и теперь может позволить себе делать подобные вещи. Женщины из бутика выставили мне счет за одежду, и Марлина тоже оплатила его. Я дал ей триста долларов, но она сказала, что это слишком много, и вернула мне сотню.

Сэм зажала руки между коленями и прошептала:

– Спасибо.

Я кивнул:

– Марлина – хороший человек.

Сэм заговорила, глядя через ветровое стекло:

– Для знакомства с хорошими людьми нужно быть хорошим человеком. – Она скрестила ноги и повернулась ко мне: – Могу я кое-что спросить?

– Вы и без моего разрешения знаете, что можете.

– Значит, могу?

– Разумеется.

– Я заметила, что когда вы встречаетесь с людьми, здороваетесь с ними и они спрашивают, как вы поживаете, вы часто говорите: «Кажется, моя сторона побеждает».

– Да.

– Откуда это взялось? Вы сами это придумали или откуда-то взяли?

– Так говорил мой отец, а я перенял у него.

Она посмотрела на приборную доску:

– Мне это нравится.

* * *

Через два часа поездки Хоуп растянулась на заднем сиденье рядом с Турбо и заснула. Четыре стопки оладий из «Риц-Карлтон» с сахарной пудрой и пинтой сиропа могут сделать это с каждым. Я снял солнечные очки и посмотрел на нее.

– Кстати, насчет хороших людей. Поскольку нам ехать почти восемь часов, вы могли бы рассказать мне о себе.

– Что вы хотите знать?

– Как вы пришли оттуда, где были, к тому, где находитесь сейчас.

– Ох… эту историю…

Она глубоко вздохнула.

– Мне тридцать три года. Родилась в Корделе. Мой отец был… арахисовым фермером. – Она улыбнулась. – И если я больше никогда не увижу арахиса, то не буду расстраиваться. У нас была огромная ферма, много работников и даже домашняя прислуга. Они готовили еду на всех и убирали мою комнату. – Она покачала головой. – Я понятия не имела, как много у нас всего было. Мама учила меня быть настоящей леди. В общем… на выпускных экзаменах в школе я показала третий результат из четырехсот человек. У меня были большие планы. Но… мой отец оказался по горло в долгах. Мы все потеряли. Я помню, как стояла на переднем дворе и смотрела, как из дома выносят мою кровать. Мою кровать! Должен быть закон, запрещающий банку отнимать у человека место, где он спит. Заберите дом, но не кровать. – Она откинула волосы, упавшие на глаза. – Так или иначе, мой отец изо всех сил старался вернуть утраченное – настолько, что у него случился обширный инфаркт, и мы с мамой остались одни. Я ушла из колледжа, чтобы заботиться о ней. Я устроилась сразу на две работы для оплаты ее медицинских счетов, но они продолжали расти, поэтому я нашла третью работу. С тех пор я постоянно работала.

– Где она сейчас?

– Похоронена рядом с папой.

– Мне очень жаль.

Она кивнула и посмотрела на деревья, мелькавшие за окном.

– Мне тоже.

– А Хоуп?

Сэм повернулась вбок, сунув левую ногу под правую, и посмотрела на заднее сиденье.

– Когда я осталась одна, мне было двадцать два года, а он был на несколько лет старше. Владелец ночного клуба; у него всегда было много наличных денег. Он приходил поздно вечером и ел в ресторане, где я работала. Всегда оставлял хорошие чаевые. Однажды он пригласил меня на свидание. – Она пожала плечами. – Я думала, что он… я думала… Ладно, он оказался совсем не таким, как я думала. Он любил азартные игры, стриптиз-бары и выпивку. Он бросил меня у алтаря, когда я была в джинсах и белой блузке; это было единственное, что я могла натянуть на свой живот. Так что мы остались одни с тех пор, как Хоуп зашевелилась у меня в животе. Я всегда ошибалась в выборе мужчин – меня привлекали эффектные и многообещающие. Большинство обещают достать луну с неба, а потом дают пинка под зад.

– А Билли?

– Я сэкономила кое-какие деньги и решила, что мы двинемся на запад. Возможно, в Калифорнию. Я не знала, куда именно, но знала, что больше не хочу оставаться на прежнем месте. Мы сидели в кафе в Сан-Антонио и ели сэндвичи, когда вошел этот тип в черной униформе SWAT. У меня просто дух захватило. Он выглядел сильным и надежным, и, по правде говоря, я нуждалась в силе, надежности и безопасности. Поэтому совсем скоро он предложил мне комнату в своем доме, и мы сразу же согласились, потому что у меня в кармане осталось одиннадцать долларов. Он помог мне устроиться в «Уолмарт». Вскоре он стал приносить мне цветы и кормить Хоуп мороженым. – Она помедлила. – Я не имела представления, что он… в общем, я ни о чем не догадывалась. Я не замечала никаких тревожных знаков. Я хочу сказать, кто бы мог подумать, что титулованный полицейский, который возглавляет группу SWAT, окажется грязным, извращенным сукиным сыном… Прошу прощения. – Она совладала с собой и продолжала более спокойным тоном: – Трудно было ожидать, что он окажется ненормальным подлецом. – Она потерла ладони и приложила руку ко лбу. – Если нельзя доверять ему, то кому вообще можно доверять? Во что превращается мир? – Она пожала плечами. – В общем, я подхватила Хоуп, и мы поскорее убрались оттуда. Вы нашли нас через несколько дней, когда оставалось лишь надеяться, что встречная фура на скорости семьдесят миль в час положит всему этому конец. – Последовала короткая пауза. – Это сокращенный вариант, без особого драматизма. – После очередной паузы она решила сменить тему: – Ничего, если я спрошу, как зовут вашего сына. Не возражаете?

– Его зовут Броди, и я не возражаю.

– Сколько ему лет?

– Одиннадцать.

– Какой он?

– Ну, он немного похож на меня в том, что любит тишину. Ему больше нравится думать, чем говорить. И он больше похож на свою маму в том, что когда он застревает на чем-то, что ему хотелось бы сделать или… уладить, то ему очень трудно отказаться от этого. – Я рассмеялся. – Он очень упорен в своей решимости.

Она посмотрела на мою левую руку, где не было кольца.

– А его мама?

– Мы в разводе. – Слово, слетевшее с моих губ, казалось новым и странным, как будто я говорил о ком-то еще.

– Как давно?

– Она ушла примерно три года назад.

Она колебалась, прежде чем задать следующий вопрос.

– Что случилось?

– Жизнь.

– Это из-за вас? Вы… изменили ей?

– Нет. – Я покачал головой. – По крайней мере, не с другой женщиной, если вы это имеете в виду.

– Это один из тех вопросов, которые не следует задавать?

– Вроде того.

– Она нашла другого мужчину?

Я оглянулся на заднее сиденье и понизил голос:

– Да.

– Ох, – она поморщилась, – неужели вы плохи в постели или еще что-то?

Я воспринял эту неловкую шутку как добрый знак, хотя и за мой счет.

– Очевидно. – Я посмотрел на нее: – Вы задаете трудные вопросы.

– Простите. Я так поступаю для того, чтобы другие не задавали мне такие же вопросы. Один из моих… друзей, психиатр, объяснил мне – прежде чем выпер нас из квартиры, поменял замки и выбросил нашу одежду со второго этажа, – что это защитный механизм. Я делаю это для того, чтобы отвлечь внимание от моего собственного бремени.

– Судя по его словам, он настоящий победитель.

– Он был прав. У меня есть кое-что за душой, но это не объясняет присутствие голой студентки в стенном шкафу.

– Похоже, вы заслужили право задать несколько вопросов.

Она посмотрела вперед.

– Ну, может быть, еще несколько.


Следующие несколько часов мы говорили о разных вещах. Мы въехали в Техас, обогнули Даллас и Форт-Уорт, свернули на шоссе № 180 и проехали через Минерал-Уэллс, Пало-Пинто и Каддо, приблизившись к окраине Рок-Бэзин ранним вечером. Мое маленькое ранчо Бэрс находилось на другой стороне, в нескольких милях за пределами города. Когда дед приобрел его, оно находилось еще дальше от городских окраин, но города, как и люди, имеют обыкновение полнеть в талии. Я свернул с мощеной дороги, и машина завиляла вокруг промоин в глиняной грунтовке. Мой дом располагался в полумиле пути по одноколейной грунтовой дороге с рядами тополей, которые возвышались как стражи над оградой из колючей проволоки. Дампс чинил расщепленный поручень, ему помогал Броди. Сэм увидела его и прищурилась.

– Это Дампс, – сказал я.

– Дампс?

– Да. Он для нас кто-то вроде дядюшки.

– Как это?

– Не кровная родня, но член семьи.

Она улыбнулась.

– А этот?

Броди забрался на своего пони, мистера Боджангля, и галопом поскакал к нам вдоль изгороди.

– Это Броди.

Хоуп наклонилась между передними сиденьями вместе с Турбо, который тыкался носом в ее плечо. Я медленно ехал к дому, чтобы не поднимать пыль. Броди встретил нас на полпути, развернул мистера Б. и поскакал рядом. Когда мы остановились, он резко пришпорил мистера Б., который поднялся на задние ноги, немного постоял так и стрелой помчался к дому. Сэм широко распахнула глаза, а у Хоуп отвисла челюсть.

Я посмотрел на пыль, висевшую в воздухе.

– Это мистер Б. Я купил его для Броди и подарил ему на второй день рождения. Два двухлетка. Они выросли вместе. В каком-то смысле Броди не знает жизни без мистера Б. Куда один, туда и другой.

Я припарковал машину и повернулся к Сэм:

– Дайте мне несколько минут. Вы не та женщина, которую он надеялся увидеть, когда я вернусь домой.

Она кивнула. Броди стоял в отдалении и смотрел на автомобиль. Я подошел к ограде, взял поводья мистера Б. и потрепал его холку. Потом я посмотрел на Броди. Он восседал в седле с видом римского стоика, как от него и ожидалось. Как делали все герои черно-белых вестернов. Он был образцом того, что Джон Форд[22] пытался сделать с Джоном Уэйном. Я похлопал его по ноге.

– Как дела?

Он кивнул, не сводя глаз с автомобиля, но его кадык заходил вверх-вниз.

– Мне нужна твоя помощь.

Он посмотрел на меня.

– Помнишь людей, о которых я тебе говорил? – Он кивнул. – Так вот, они сидят там. Они скрываются от очень плохого человека. На какое-то время им нужно получить надежное убежище. Девочку зовут Хоуп, ей десять лет. И ей пришлось нелегко. Ты мне нужен; я хочу, чтобы рядом с тобой они ощущали, что находятся в безопасности. Им больше некуда идти. Ты можешь это сделать?

– А что мама?

Его мир был расколот пополам, и он жил где-то посередине. В русле пересохшей реки. Он пытался сообразить, как навести мост между двумя утесами, куда он не мог забраться или натянуть канат.

Я немного повысил голос:

– Сынок, это вовсе не замена твоей маме. Я просто не мог бросить их посреди дороги под проливным дождем и без бензина в баке. А когда тот плохой человек оглушил их и затащил в свой фургон, заткнув рот носками, я не мог позволить ему увезти их. – Я повернулся и посмотрел на автомобиль. – Им нужен отдых. Не знаю, где еще они могут его получить.

Он покосился на меня.

– Что ты сделал с тем человеком?

– Я не дал ему сделать то, чего он хотел.

– Он придет за ними?

Я поскреб подбородок.

– Не уверен. Мне нужно выяснить, как сильно он хочет этого. На его месте я бы продолжил поиски.

– Я думал, что ты отошел от дел.

– Да, поэтому мне придется просить разрешение. Капитан приедет сегодня вечером.

– А потом?

– А потом мы поговорим о твоей маме.

Он соскочил с мистера Б. и посмотрел на меня.

– Обещаешь?

Я кивнул.

Он направился к автомобилю, но вскоре оглянулся.

– Ты же знаешь, что можешь сказать правду.

Я сглотнул. Он был лучше нас обоих. Я сдвинул шляпу на затылок, чтобы лучше видеть его глаза.

– Сынок, мне больно сказать правду. – Я покачал головой. – И я не хочу, чтобы она причинила боль и тебе.

Он потянул за край шляпы, скрывая глаза. Теперь он выглядел как «Человек со Снежной реки»[23].

– Папа, когда не знаешь, это еще больнее.

Броди повел мистера Б. к автомобилю. Сапоги. Джинсы «Ранглер» с заправленной футболкой. Нож для разделки скота на поясе. Пропотевшая шляпа. Он был мною, моим отцом и дедом в одиннадцатилетней обертке. Он вырос и раздался в плечах. Если бы мать увидела его сейчас, она бы расплакалась. Когда-то она повторяла сто раз: «Это будет лучшее порождение Техаса». Она была права.

Он остановился примерно в трех футах от машины и открыл заднюю дверь. Шляпу он держал в руке.

– Привет, я Броди.

Хоуп отпрянула и вцепилась в Турбо.

Он развернул мистера Б. и придержал стремя.

– Не желаете прогуляться? Мистер Б. очень ласковый и не причинит никакого вреда.

Сэм похлопала Хоуп по плечу:

– Давай, крошка. Я буду рядом.

Броди тряхнул поводьями.

– Я буду держать поводья. Мы прогуляемся вокруг, если хочешь. – Он посмотрел на зверька, сидевшего у нее на плече. – Ты можешь взять его с собой, мистеру Б. все равно.

Я протянул руку, и, к моему удивлению, Хоуп взяла ее. Она соскользнула с сиденья, и я вдел ее ногу в стремя. Она запрыгнула в седло, перебросив ногу, и Броди повел их к тополям. Я тихо заговорил через плечо:

– Полегче, сынок. Никаких резких и внезапных движений.

Он кивнул и начал медленный обход вокруг ранчо Бэрс – ни дать ни взять картина Техаса, каким он был сто лет назад.

Дампс подошел к окошку Сэм и указал на меня.

– У него нет никаких манер, мэм. – Он вытер грязную руку о еще более грязные джинсы. – Я Пэт Далтон, бывший преступник и непревзойденный сапожник, но большинство местных зовут меня Дампс.

Сэм говорила с Дампсом, пока я смотрел, как мой сын ведет через деревья пони, на котором сидит испуганная девочка. Возможно, я пристрастен, но мальчики в Техасе становятся мужчинами раньше, чем большинство людей. Это происходило прямо у меня на глазах.

Он начал взрослеть очень рано.

Часть II

Он был презрен и умален пред людьми, муж скорбей, изведавший болезни, и мы отворачиваем от Него лицо свое; Он был презираем, и мы ни во что ни ставили Его.

Исаия, 53,3

Глава 17

Пять лет назад

Он сидел у меня между коленями и держал руки на руле. Ему было почти семь лет. Он слегка подпрыгивал под ритм песенки, которую напевал сам. Светофор переключился.

– Зеленый свет. Гляди налево, направо и налево.

Его голова вращалась, как на шарнире. Размашистые, преувеличенные движения.

Он удовлетворенно кивнул.

– Все чисто.

Я нажал на газ.

– Тогда поехали.

Он запрыгал еще быстрее. Дом исчезал в зеркале заднего вида. Белый штакетник на фоне тополей и плакучей ивы. Черная белка шмыгнула через дорогу. Энди стояла на крыльце со скрещенными на груди руками, босая, в выцветших джинсах. Ее волосы развевались на ветру, и она слегка покачивалась.

Объекты в зеркале не ближе, чем кажется.

Мы протарахтели через железнодорожные пути.

– Поверни это вниз. – Он выполнил команду, и замигал левый сигнал. – Теперь левый поворот.

Он стал медленно поворачивать налево, боясь повернуть слишком сильно и в то же время боясь выпустить руль из рук.

– Ты же не корову доишь. Поверни руль. Давай, лево руля. – Одним движением он выправил автомобиль, но переусердствовал, и мы оказались на встречной полосе.

– Хорошо. Теперь вернись в свой ряд.

Мы ехали по городу, виляя между рядами. Он почти не слушал меня, полностью сосредоточившись на дороге.

Через пятнадцать минут растопленное мороженое капало с его подбородка. Он все время облизывался, но больше размазывал следы по лицу, чем отправлял в рот. Он был похож на щенка, который гоняет носом банку с арахисовым маслом. Его пальцы были вымазаны голубым и розовым.

– Сохраняешь на потом?

Он облизывал край трубочки, но мороженое текло быстрее, чем он мог удержать во рту.

– Угу. – Он покосился на меня и кивнул, глядя на свою трубочку. – Ты носишь ее?

Я потянул рубашку, открывая большую наклейку с красно-синей буквой «S», которую он подарил мне. Ему нравилось, когда я носил ее. Его мать считала это нелепым.


Он уронил в мусорное ведро бумажку от мороженого. Я достал из кармана платок и вытер ему руки и лицо. Он поежился.

– Ты готов?

– Да, сэр.

Я вручил ему свою шляпу, и он надел ее на голову. Шляпа свободно вращалась на затылке. Я поднял его над головой и усадил на плечи. Он обхватил руками мою голову, прикрыв глаза, и я рассмеялся.

– Теперь, здоровяк… – Я брел словно слепец в темноте. – Мне кое-что нужно от тебя, чтобы двигаться дальше.

Он сцепил руки у меня на шее, едва не задушив.

– Так гораздо лучше.

Он положил подбородок мне на голову, и мы пошли по улице. Во мне шесть футов и два дюйма, так что он находился почти в восьми футах от земли. Мы прошли полквартала, и когда я умышленно пропустил поворот, он потянул меня за правое ухо и «пришпорил» левой ногой. Я повернулся, глядя на наши тени. Он носил мою шляпу и возвышался над остальными горожанами. Мы пошли по тротуару, когда он раскинул руки и стал издавать жужжащие звуки. Мир был хорош и приятен.

Мы миновали темнокожую женщину с продуктовой сумкой, шаркавшую по улице. Броди прикоснулся к моей шляпе и произнес:

– Добрый вечер, мэм.

Она остановилась и улыбнулась, потом дернула меня за рукав.

– Ты тот самый парень, о котором я читала.

Я протянул руку.

– Тайлер Стил, мэм.

Она кивнула.

– Так и подумала, что это ты. Узнала по фотографии. Ты поймал того убийцу и упрятал его за решетку. Надеюсь, там он и останется. Надеюсь, его повесят за то, что он сотворил. – Она прикрыла глаза ладонью. – Что за красавчика ты несешь на плечах?

Сын протянул руку вниз.

– Меня зовут Броди.

Она приподнялась на носки и пожала ему руку.

– Хочешь вырасти и стать похожим на своего папу?

Он кинул. Движение наверху подсказало мне, что он выпятил грудь.

– Да, мэм, – он выпрямился и вздернул подбородок, – рассчитываю на это.

Она похлопала его по ноге.

– Так держать.

Она скрипнула зубами и прикоснулась к моей руке.

– Продолжай делать что делаешь. Нам нужны такие, как ты.

– Спасибо, мэм.

Она повернулась и побрела по улице.

– Папа? – сказал Броди.

– Да, здоровяк.

– Как получилось, что вы с мамой не спите в одной постели?

– Мы делаем это лишь потому, что ты там спишь, а на троих не хватает места.

– Мама говорит по-другому…

– Да? И что она говорит?

– Она говорит, что ты работаешь допоздна и не хочешь никого будить, поэтому спишь на диване. Это правда?

Как такой маленький человек может уловить такую глубокую боль?

– Да.

– Знаешь, ты можешь будить нас. Я ее спрашивал, мы как-нибудь уместимся.

Я не ответил. Он дергал меня за оба уха.

– Эй, здоровяк, либо налево, либо направо. Не туда и сюда одновременно.

Он потянул налево и дважды пришпорил меня. Еще три квартала.


Рок-Бэзин, штат Техас, расположен к северу от Абилина. Широкие просторы, необъятные небеса, облака пыли – все это Западный Техас. В ясный день почти отовсюду из города можно смотреть прямо на запад и видеть Льяно-Эстакадо[24]. Мы называем его Кейп-Рок. Это пологое плато, которое поднимается над равниной на несколько сотен футов, как Великая Китайская стена, и тянется на север, в сторону Канады. Оно обозначает конец Великих равнин и в какое-то время служило пастбищем для миллиона бизонов. Теперь оно покрыто тысячами ветряных мельниц, иногда более высоких, чем многие здания. Если остановить автомобиль и опустить окошко, можно слышать шелест пропеллеров. Дожди и снег, идущие здесь, стекают в Бразос и через восемьсот миль впадают в Мексиканский залив. Здесь есть своя хитрость, потому что дожди на плато не обязательно подразумевают дожди на равнинах. Отсюда и внезапные оползни.

Когда-то Рок-Бэзин был городом нефтяного бума. Кирпичные улицы, газовые фонари, буровые вышки на каждом углу, три ресторана, два банка и железнодорожный вокзал. В некоторых районах города люди бурили так много скважин, что вышки пересекали соседние ограды, как до сих пор происходит к востоку отсюда, в Килгоре. Мэр хвастался, что белка может пересечь город, прыгая с вышки на вышку и ни разу не коснувшись земли.

Старый «Форд F-100» тарахтел по Мэйн-стрит, волоча за собой пустой фургон для скота. Закрытые магазины, вывески «СДАЕТСЯ В АРЕНДУ», опустевшие фабрики, битое стекло, заколоченные окна, выцветшие указатели, неподвижные вышки рассказывали историю завершившегося нефтяного бума. Бельевая веревка была натянута через улицу между ржавыми опорами двух вышек. Я остановился перед окном банка и посмотрел на наше отражение. Безграничные возможности, бесконечные надежды.

Джордж Викерс держал магазин дешевых товаров. Его сын, Джордж-младший, в детстве получил удар копытом в голову от мула. Сейчас ему тридцать лет, но он ведет себя как шестилетний ребенок. Он вышел из магазина, направил на нас объектив «Полароида» и сделал снимок. Потом передал его нам. Сверху раздался голос:

– Спасибо, Джордж-младший.

Броди посмотрел на фотокарточку и сунул ее в карман рубашки. Он был очень горд.

– Смотри, папа, я выше тебя.

Я посмотрел на салон красоты дальше по улице. Было видно, как ее тень движется за окном. Ей заканчивали делать стрижку. Хотела выглядеть классно для очередного уик-энда вместе с девушками. На это раз в Лас-Вегасе. В прошлом месяце это был Нью-Йорк… или Сан-Франциско? Сын потянул меня за левое ухо. Ослик в джинсах и сапогах. Еще один взгляд на салон красоты, потом на его отражение в окне. Она права: он был цементирующим клеем. Иногда при землетрясении тектонические плиты расходятся на несколько тысяч футов, вызывая катаклизмы на поверхности.

Я подтянул джинсы. Далеко впереди на улицу свернул «монте-карло» с тонированными стеклами. Он ехал медленно. Блестящие хромированные колеса и крыльчатки создавали впечатление быстрого движения, которого на самом деле не было. Я видел это раньше, но здесь это удивило меня. Автомобиль подкрадывался к нам. Мощные басы из динамиков сотрясали номерную табличку. Я перешел на легкую трусцу. Ничего не подозревавший Броди со смехом потянул меня за правое ухо.

Я достиг дальней стороны улицы, где стоял мой грузовой автомобиль. Потом снял сына с плеч и посадил на грузовую платформу.

– Эй, здоровяк, ты должен лечь, – я похлопал по платформе, не сводя глаз с улицы, – с глаз долой, прямо сейчас.

– Но…

– Ложись, – я надвинул шляпу на глаза, – сейчас же!

Он подчинился. За три дома от нас появилась она, прикрыв глаза ладонью от солнца. Мне была нужна дистанция между мной и грузовиком. Я вышел на тротуар, продвинулся на несколько витрин и встал в тени. Автомобиль приближался. Изнутри вился дымок. Блестящие черные волосы, длинные волосы, собранные в хвост, татуированные руки. Блестящие черные глаза-пуговицы и синие банданы. Один из них швырнул пустую бутылку виски в сторону моего грузовика, потом заметил меня и поддал вперед. Их было пятеро, и нас разделяло двенадцать футов.

В ФБР вам скажут, что статистически перестрелки продолжаются очень недолго. Но это плохое утешение, когда принимаешь в ней участие. Первая пуля прошила мою левую ногу, развернула и бросила на кирпичную стену магазина дешевых товаров. Следующие четыре пули ударили в бронежилет, разбив витрину моим телом. Я посмотрел на автомобиль и увидел что-то блестящее, вылетевшее наружу. На одном конце вращался язык пламени. Я знал, что будет дальше. Полное адреналиновое истощение, тоннельное зрение, отключение слуха. Грубые моторные навыки пришли на смену тонким. Взрыв произошел примерно в то время, когда бутылка упала на тротуар недалеко от меня, окатив пылающим клейстером и осколками. Боль в ушах была нестерпимой, но потом наступила полная тишина.

Когда я открыл глаза, надо мной стоял человек, державший в руке мой «смит-вессон» 327-й модели. На лодыжке я носил восьмизарядный «смит-вессон» 357-й модели. Помню, что перед тем, как он нажал на спусковой крючок, я подумал: «Это будет больно».

– Ковбой, это подарок от Жозе Хуана, – сказал он и спокойно выпустил пять пуль в значок «S» у меня на груди.

Когда я полулежал там, у меня было три отдельные мысли, которые я не могу объяснить. Может быть, четыре. Во-первых, «надеюсь, бронежилет выдержит». Во-вторых, моя кожа пылала, как в огне, и мне это не нравилось. В-третьих, несмотря на эмоциональную отчужденность, сердитые крики и месяцы, прошедшие с тех пор, когда мы последний раз прикасались друг к другу, мне не хотелось, чтобы она видела это. Я изо всех сил старался защитить ее от этой стороны моего существования, но такая картина не изгладится из памяти. Последним, что я помнил, был голос моего сына, испуганный и одинокий, снова и снова выкрикивавший мое имя.

А потом не было ничего.

Глава 18

Я очнулся голым на столе.

Я заморгал и попытался сфокусировать взгляд. Потом согнул пальцы; кожа вокруг костяшек казалась ободранной и туго натянутой. Я пошевелил пальцами ног. Правая сторона отозвалась, левая почти не отреагировала. Когда я попытался поднять голову, то испытал приступ тошноты.

Все вокруг было залито белым флуоресцентным светом. Пластиковая трубка отходила из мешка к моей правой руке. До меня доносились приглушенные голоса; рты открывались, но звуки были спорадическими. Я заметил какое-то движение. Надо мной склонилась женщина в белом. Пушок над ее верхней губой блестел от пота. Она сжимала мешок и что-то резко говорила другим людям.

Правая сторона моего лица и груди находилась в огне. Левая нога была холодной и онемевшей. Я вспотел, но мне было холодно. Я прикоснулся к правой щеке и почувствовал, как в кожу врезались острые осколки.

Мне удалось приподняться на локте. В моем левом бедре зияла дыра. Я посмотрел на руку с подключенным катетером. Жидкость поступала внутрь, мешок надо мной почти опустел. Я посмотрел на ногу. Жидкость капала наружу.

Странно.

Участок вокруг дырки в моем бедре имел желтоватый йодированный оттенок. Очевидно, меня готовили к хирургической операции. Память вернулась ко мне, и я захотел слезть со стола.

Медсестра надавила мне на грудь и уложила обратно.

– Броди? – Я едва слышал свой прерывистый шепот.

– Пожалуйста, сэр, лежите спокойно.

Я снова приподнялся на локте.

– Где мой сын?

Появились другие руки, толкавшие меня вниз. Это была Энди. Дорожки слез четко обозначились на ее лице, покрытом черной копотью. Как будто она тушила пожар. Она с плачем уперлась ладонями мне в грудь.

– Ложись, Тай, ложись!

– Где… – Она не выдержала и ударила кулаком мне в грудь. – Они забрали его?

– Они забрали его! – закричала она. – Эти!.. Они забрали его! Они…

С помощью медсестры мне удалось сесть. В интеркоме звучали настойчивые голоса. В коридоре послышались шаркающие шаги. Я спустил одну ногу с кровати.

В дверях появился врач с мокрыми руками, поднятыми к груди. Он удивленно посмотрел на меня и спросил из-под хирургической маски:

– Куда это вы собрались?

Я тряхнул головой; у меня двоилось в глазах.

– За своим сыном.

Он покачал головой:

– Я не рекомендую это делать.

Одно ухо не слышало, и я повернул голову.

– Пожалуйста, повторите.

– Это плохая идея.

– Знаю, но… – Я посмотрел на него и заметил обручальное кольцо на его левой руке. Я дернул пластиковую трубку, ведущую к моей руке, но она была залеплена пластырем.

– У вас есть дети? – Он кивнул. – Как бы вы поступили?

Энди кучей лежала на полу и сотрясалась от рыданий. Ее голова покачивалась, волосы разметались по кафелю.

Он опустил маску и мрачно спросил:

– Думаете, вам хватит сил?

Я кивнул.

Он вытер руки полой халата и помог мне встать. Мир немного вращался, и я прислонился к врачу.

– Док, мне нужна ваша помощь, чтобы пережить следующий час.

Сестра закрыла пулевое отверстие тампоном из марли, а врач обмотал ногу двадцатью слоями эластичного бинта. Он вынул капельницу из моей руки и обратился к женщине. Она подошла к столу и стала наполнять шприц.

Разорванные и обожженные остатки моей одежды валялись на столе. Бронежилет стоял вертикально, с пятью пулями, застрявшими в нагрудной пластине. Это объясняло, почему мне было так трудно сделать глубокий вдох. Я поднял оборванную рубашку, нашел свой ремень и закрепил его на поясе.

Мои сапоги лежали на полу. Обугленная кожа, боковые разрезы, запекшаяся кровь. Я смерил взглядом доктора и посмотрел на его обувь. Он носил резиновые тапочки с высоким верхом.

– Не возражаете?

Он скинул тапочки, ввел шприц в мою руку и сделал инъекцию какой-то жидкости.

В ростовом зеркале возле поста дежурной медсестры я смог увидеть свое отражение. Не слишком приятное зрелище. Обгоревшая кожа, потрескавшаяся и покрытая струпьями, боксерские трусы, зеленые резиновые тапочки, кобура, подсумок для запасных магазинов, эластичный бинт на бедре. Кровь текла у меня по ноге и из обоих ушей. Док вручил мне пластиковую бутылочку.

– Пейте это, пока будете за рулем.

– Спасибо.

Мой автомобиль стоял прямо у выхода. Окошко со стороны водителя было разбито. Очевидно, Энди ехала за машиной «Скорой помощи».

– Где мои ключи?

Медсестра передала мне ключи. Когда автоматические двери открылись, солнечный свет ослепил меня. Я подождал, пока глаза не привыкли к освещению, и завел двигатель. Выжать сцепление было настолько мучительно, что я едва не потерял сознание. Когда я вдавил педаль в пол, то перевел рычаг на первую передачу и выжал газ. Двигатель заурчал и взревел. К тому времени, когда я выехал с автостоянки, я двигался на третьей передаче. Без остановок я миновал три светофора, свернул на шоссе, и когда посмотрел вниз, то стрелка спидометра приблизилась к отметке в сто миль.

Я ехал на этой скорости и боролся с желанием закрыть глаза.


Я предполагал, что они сделают одну остановку перед тем, как исчезнуть. Дрянная собака всегда возвращается к своей блевотине. Я посадил их босса в тюрьму, поэтому был уверен, что они нанесут визит в свой клубный дом, прежде чем удрать за границу. Я остановился среди деревьев, достал из багажника все необходимое и потащился через пастбище и декоративные сосны к берегу реки, оставляя за собой кровавый след. Чем бы док ни накачал меня, это начало действовать. Хорошая штука, но если она выдохнется, то я окажусь в беде. Почти по грудь в воде, подняв дробовик за головой, я побрел через реку. Когда я вышел на берег, то откинул затвор 870-го, вставил в зарядную камеру пулю Бреннеке[25], закрыл затвор, прижал дуло к замку и нажал на спусковой крючок. Пуля Бреннеке может насквозь прошить двигатель автомобиля. Я не заботился о том, чтобы заткнуть чем-то уши: в голове до сих пор звенело от последнего взрыва. Я вошел внутрь двух тракторных фургонов, приваренных друг к другу по краям. Что-то вроде лаборатории. Закрыв за собой дверь, я запихал кусочек бумаги в чистый ствол дробовика и встал в темноте. Я знал, что если сяду, то не смогу встать, поэтому стоял, прислонившись к стене, давил на закрытые веки и считал капли крови, падавшие на ногу. В левой резиновой тапочке чавкала кровь, поэтому я снял их и остался босым. Я смотрел на дневной свет, проникавший сквозь щель в дальнем конце фургона.

В истории ручного оружия было много изменений с тех пор, как Джон Браунинг изобрел то, что впоследствии стало известно как «1911». Многие были хороши: «глок», «спрингфилд» и куча других. Но еще никто не создал более совершенную оружейную платформу, чем «1911». Многие пытались, но никому не удалось. В анналах оружейного искусства она известна как безупречное сочетание формы и функциональности.

Я расстегнул кобуру, нажал кнопку выброса магазина и уронил магазин в левую руку, нащупав верхнюю крышку и надавив вниз. Восемь патронов. Оставались шансы, что они мне не понадобятся. Я наполнил магазин и со щелчком вставил его на место, а потом указательным пальцем проверил камеру затвора и убедился в том, что все на месте. Девять патронов и дополнительный магазин на поясе. Плюс шесть пуль в дробовике. Я не знал, как долго продлится стрельба – никто и никогда этого не знает, – но сомневался, что смогу израсходовать все двадцать три патрона.

У меня что-то сжималось в груди. Любой вдох был болезненным.

Я услышал гудение мотора и шорох покрышек по гравию. Буханье глубоких басов из динамиков. Когда «монте-карло» остановился перед дверью, я был готов поспорить, что никто из сидевших внутри даже не думал обо мне. По крайней мере, я рассчитывал на это. Это могло быть моим единственным преимуществом. Хлопнула дверь, и я подумал: «Медленно – это быстро… стреляй медленно». Адреналин в моей крови заканчивался. Мир превратился в тоннель, и стены начали смыкаться. Я тряхнул головой.

Не помню всего, что произошло потом. Большинство перестрелок в пространстве размером со среднюю спальню продолжается не более семи секунд; полагаю, здесь было то же самое. Я помню, как они ввалились внутрь, самоуверенные и беззаботные. Я позволил третьему войти в дверь, прежде чем выстрелить из дробовика. Не помню, когда он опустел, но это случилось. Зато я помню, что третий парень оказался проворным, но не проворнее очередной пули Бреннеке. Я помню крики и вспышку, палящую боль в правой части грудной клетки; помню, как упал на спину, а потом поднялся. Я помню, как шел наружу, подволакивая ногу. Четвертый человек повернулся и споткнулся, пытаясь добраться до двери. Он скатился со ступеней и побежал к реке. Я уронил пустой дробовик, вытащил «1911», снял его с предохранителя большим пальцем и нажал на спусковой крючок, когда прицел совместился с татуировкой в виде обнаженной девицы у него на спине. Он был по колено в воде, когда пуля сделала свое дело. Пятый человек повернулся ко мне, как пес, загнанный в угол. Он тоже был проворным, но хотя пуля.45ACP[26] летит на дозвуковой скорости, она все равно быстрее любого живого человека.

Впрочем, все это не имело особого значения.

* * *

Дым рассеялся. Из багажника автомобиля доносился сдавленный плач. Я открыл багажник, и он весь сжался, хныча и прикрывая голову рукой. Я протянул руки внутрь. Он начал отбиваться, потом открыл глаза, залез мне на руки и крепко обхватил за шею. Мне нужно было где-то полежать, поэтому я забрел в реку по щиколотку и пристроил его рядом с собой возле валуна размером с покрышку. Вода приятно холодила кожу. Силы покинули меня.

Он находился в плачевном состоянии, – впрочем, как и я сам. Река ниже по течению покраснела от крови. На краю моего зрительного поля поднималась гряда Кейп-Рок. Вдалеке медленно вращались ветряки, наверху проплывали хлопково-белые облака. Остальное небо было ярко-голубым. Я посмотрел вверх по течению. В миле отсюда мы устраивали пикники, рыбачили и плавали целыми днями.

Отдаленный звук сирен постепенно приближался. Река несла свои воды перед нами. Красная струйка стекала у меня по ноге и уносилась вместе с течением. Рано или поздно она попадет в Мексиканский залив. Песок шелестел под ногами. Надо продержаться еще несколько минут.

Я привлек сына к груди.

– Ты как, нормально?

Он молчал и дрожал, болтая ногами в воде. Я повторил вопрос.

Он ткнулся головой мне в грудь, так что у меня перехватило дыхание от боли. Ребенок был в шоке.

Потом он прижался щекой к моей щеке и что-то зашептал. Левое ухо работало лучше, чем правое. Его голос звучал как эхо ангельского пения на небесах. Он вцепился в меня.

– Я думал… я думал, что ты… – Он покачал головой. Я кивнул. – Но я думал, что тебя…

Моя кожа пылала, как в огне. Утренние голуби промчались по небу. Эскадрилья F-18, направлявшаяся к мексиканской границе. У меня кружилась голова от боли. Я заставил себя открыть глаза. Сын прижался головой к моей голове. Вдалеке послышались голоса. У меня пересохло во рту. Думаю, он удерживал мою голову над водой.

Как мое горло могло быть сухим, если я лежал в реке?

Я хотел отвлечь его от всего, что здесь произошло. Увезти в безопасное место. Я положил ладонь на поверхность воды и ощутил слабое течение.

– Ты знаешь, как река Бразос получила свое название? – хрипло прошептал я.

Он покачал головой.

Образ отца промелькнул у меня перед глазами.

– Испанские первопроходцы. К югу отсюда. Они заблудились и умирали от жажды. Когда они нашли реку, то забрались туда и стали плавать. Вроде нас с тобой. – Я ощупал его лицо. Его щека была липкой. Слезы проточили дорожки по следам копоти, покрывшей лицо мальчика. Казалось, что потеки от мороженого были где-то в другой жизни. Я тихо вздохнул.

– Они назвали ее… – Мой испанский не очень хорош, поэтому я покопался в памяти. – Они назвали ее Rio de los Brazos de Dios.

Наверху проплывали облака, смазывавшие инверсионные следы. Я закашлялся.

Он покачал головой и закрыл глаза.

– Мне холодно.

Рядом затормозила машина «Скорой помощи», разбрасывая гравий, попадавший в реку. Энди вышла из полицейского автомобиля и побежала к нам.

Это будет последней соломинкой. Теперь все изменится.

Я привлек его ближе к себе.

– Это означает… – Вода плескала мне в лицо. Я прижал губы к его уху. – Это означает «Рука Господа».


Я был прав. Действительно, все изменилось.

Глава 19

Мы помогли Сэм и Хоуп устроиться в доме, показали их комнату и дали им время помыться. Через час Сэм подошла к ограде и прислонилась к ней. Она смотрела на горизонт. Закатное солнце пряталось за мескитовыми деревьями. Небо было кроваво-красным, с оттенками серого. Река сияла, как расплавленное серебро, вылитое из плавильного чана где-то вдалеке.

– Это все ваше? – спросила она.

– Все, что не принадлежит банку. Отсюда примерно на милю вниз по реке до тех деревьев и еще на милю в обе стороны. Всего около шестисот сорока акров.

– Это много.

– Для Техаса это очень мало.

Она пожала плечами.

– Когда у тебя ничего нет, это уже что-то. – Она обратила внимание на коров. – Тоже ваши?

Это плата за обучение в колледже для Броди и мое пенсионное пособие. Девяносто восемь голов.

– Какой они породы?

– Здесь мы называем их «Ф1». Это значит «первый гибрид», или первое поколение после скрещивания двух пород. Наверное, лучший пример – это мул, рождающийся при скрещивании осла и лошади. Одна часть стада происходит от скрещивания брахманов с хирфордами. По очевидным причинам мы называем их тигровыми полосками. Другая часть стада – потомки скрещивания хирфордов с ангусами. Мы называем их черными короткошерстными.

– Зачем вы это делаете?

Это был хороший вопрос.

– Скрещивание дает потомству жизненную силу обеих пород без их недостатков. Больше молока. Более крупные коровы. Более прочный костяк. Нет инфекционного конъюнктивита. В общем, больше хорошего, меньше плохого.

– Похоже, вы разбираетесь в коровах.

– Я кое-что знаю и постоянно учусь.

– Вы всегда держали коров?

– Нет. – Я покачал головой. Мой ангусский бык темным силуэтом выделялся на фоне холма. Я указал на него. – Мой отец подарил мне его деда и трех хирфордских коров, когда мне было восемнадцать лет.

– Вы начинали с четырех коров?

– Ну да.

– Тогда вы неплохо потрудились.

Я улыбнулся.

– Они выносливые. Их нужно только правильно откармливать и иметь хорошего ветеринара. Лечить копытную гниль, когда она появляется. Помогать коровам при трудных родах и принимать своевременное решение по поводу тех, которые не могут отелиться. Это окупается.

Мы направились к дому.

– Расскажите мне о ранчо Бэрс.

– Мой отец купил его для мамы перед моим появлением на свет. Она ушла от него, прежде чем он закончил дом, поэтому мы переселились сюда. Прошло сорок лет, а дом еще в порядке. Он простой, всего две спальни. Передняя и задняя двери находятся на одной линии, поэтому можно видеть насквозь и ловить боковой ветер с реки. В августе между адом и Техасом нет почти никакой разницы, поэтому любое движение воздуха только приветствуется. Отец любил наблюдать за восходами и закатами, поэтому соорудил переднее и заднее крыльцо. – Мы обошли вокруг дома. – Амбар немного потрепан, и ветер гремит жестью на крыше, но он прочный, и внутри есть погреб на тот случай, если вернется торнадо, который унес Дороти[27].

Небольшое здание из глинобитного кирпича с решетками на окнах, расположенное под лиственным пологом падубов, стояло за амбаром рядом с ветряком.

– А это?

Я улыбнулся.

– Это старейшее здание в окрестностях Рок-Бэзин, как и в самом городе. Тюрьма.

– Тюрьма?

– Когда-то Рок-Бэзин был одной из остановок «Пони Экспресс»[28]. Учитывая близость реки, здесь селились люди. Вырос город, а когда люди строят город, им нужна тюрьма. Дурное всегда следует за хорошим. Городок сгорел после пожара, но эти стены сложены из кирпича толщиной в три фута. Они немного обгорели, но в целом дом не пострадал.

– Он выглядит обжитым.

– Здесь живет Дампс.

– Дампс живет в тюрьме?

Я рассмеялся.

– Это тюрьма наросла на нем.


Ужин прошел тихо; все присматривались друг к другу. После ужина Дампс прошаркал в комнату с очками на носу, держа в руке холщовую измерительную ленту и маленькую записную книжку. Он посмотрел на Хоуп, поставил перед ней табуретку и похлопал по сиденью.

– Маленькая леди, я хочу обмерить ваши ножки.

Хоуп отпрянула. Сэм посмотрела на меня.

– Все в порядке, – прошептал я.

Сэм уселась за дочерью и тихо произнесла:

– Давай, Хоуп.

Девочка медленно протянула ногу к Дампсу. Тот взял ее в руку, изучил размер и свод стопы, высоту подъема и длину пальцев – нечто такое, что я видел уже много раз. С помощью ленты он измерил ногу Хоуп: подъем, ширину стопы, вершину подъема, где заканчиваются кости плюсны, окружность лодыжки над пяткой и окружность икры в трех местах. Он записывал все результаты в свой блокнот. Очки то и дело сползали по его переносице. Нога Хоуп исчезала в его больших узловатых пальцах и ладонях. Он попробовал пощекотать пятку, но девочка не засмеялась. Тогда он перемерил подъем и проделал такую же процедуру с другой ногой. Закончив, он поставил ногу на место.

– О’кей, с этим покончено. – Он посмотрел на Сэм. – Мэм?

Сэм покачала головой.

– Ох, у меня грязные ноги, я не покрасила ногти, и…

– Поверьте, я видел и похуже.

Сэм сняла носки и протянула одну ногу Дампсу. Он покачал ее в ладонях и выполнил такую же серию измерений. Я наблюдал за ним и думал о принце, державшем над туфелькой ногу Золушки.

Он повернулся к Хоуп.

– Какой твой любимый цвет?

Она промолчала.

– Розовый, – ответила за нее Сэм.

Его смех был глубоким и урчащим. Нутряной смех. Однажды я спросил его об этом, и он сказал: «Тюрьма делает это с людьми». Он кивнул Сэм.

– Хорошо. Тогда, милостью Божьей, найдем что-нибудь розовое для вставок.

– Куда? – спросила Сэм.

– В ваши сапоги. – Он приподнял брови. – А у вас, мэм?

– Мне нравится бирюзовый цвет, – ответила Сэм.

Он кивнул.

– Хороший выбор. Посмотрю, что можно сделать.

Дампс сделал последние записи и оторвался от блокнота.

– Какой основной цвет предпочитаете, черный или коричневый?

– Черный.

Дампс закрыл блокнот, убрал очки в карман и пошел к амбару.

– Значит, будет черный.

Складка, поселившаяся между бровями Сэм, разгладилась, пока она наблюдала, как Дампс выходит из комнаты.


Дверь с проволочной ширмой скрипнула на петлях. Сэм сидела на качелях, и ветерок трепал кончики ее волос.

– Она спит? – спросил я.

– Думаю, да. Это был очень длинный день. Она сказала мне, что хочет лошадку. Точно такую же, как мистер Б.

Я рассмеялся. Мы слышали, как Дампс гремит чем-то в амбаре.

– Как давно вы с ним знакомы?

– Он живет здесь около восьми лет, но я знал его почти всю жизнь.

– Как вы познакомились?

– Он был первым человеком, которого арестовал мой отец сорок пять лет назад. Упрятал его за решетку. Он отправился в тюрьму по решению присяжных.

– Что он сделал?

– Убил человека. – Сэм распахнула глаза. – Ему было восемнадцать лет, и он гулял вместе с группой пьяных подростков. Стрелял не он, но, по его собственному признанию, он даже не пытался помешать этому. Он вышел из тюрьмы примерно девять лет назад, и я нашел его, когда он сидел на тротуаре в городе. У него не было ничего, кроме того, что на нем надето.

– Звучит знакомо.

– Я остановился и спросил, что он делает. Он посмотрел на башенные часы и сказал, что подумывает спрыгнуть оттуда на мостовую. У него никого и ничего не осталось. Некуда идти, никаких вариантов. Он сказал, что, так или иначе, вернется в тюрьму, но сомневается, что его туда пустят. Спросил меня, не могу ли я помочь ему вернуться в старую камеру. Я привез его в кафе, купил кофе и яйца и спросил, не прочь ли он поселиться вместе с рейнджером и его семьей. Он немного подумал и сказал, что не возражает. По крайней мере, со мной. Мы поселили его в бывшей тюрьме, и он был безмерно рад этому. С тех пор он живет здесь.

– А сапоги?

– Он научился обувному делу в тюрьме. За тридцать пять лет он накопил массу опыта. Тюремщик отводил его в мастерскую, запирал там на целый день, выводил на ночь и смотрел за тем, чтобы все инструменты оставались на месте. Он шил сапоги для начальника тюрьмы, для всех тюремщиков, для моего отца и для меня. Когда он поселился здесь, то начал объезжать места для родео и снаряжать ковбоев. Многие ковбои приезжали издалека ради того, чтобы заказать ему пару сапог. Он не Пол Бонд[29], но близок к нему. Может смастерить пару хороших рабочих сапог.

Она посмотрела на мои сапоги.

– Это он сделал?

Я кивнул.

– И сколько времени на это уходит?

– Для изготовления пары сапог нужно совершить не менее двухсот операций, но если он работает прилежно и обходит стороной некоторые тонкости… скажем, два дня.

Сэм покосилась на меня.

– Готова поспорить, что в детстве вы заботились обо всех бродячих кошках.

Я покачал головой.

– Ненавижу кошек… но мне приходилось заботиться о телятах, жеребятах и лошадях.

Она изучающе посмотрела на меня.

– У вас жуткий шрам на шее.

– Вроде того.

– Вы мало что рассказываете, не так ли?

– Что вы имеете в виду?

– Я сказала: «У вас жуткий шрам на шее». Вы должны были ответить «Вроде того…», а потом объяснить, откуда он у вас. Но вы отвечаете только на прямые вопросы.

Я кивнул:

– Да, есть у меня такой недостаток.

– Всем позволено иметь свои недостатки. – Она подалась вперед. – Итак?.. – Вы знаете… иногда люди не отвечают на вопросы, потому что им больно это делать. За последние сорок восемь часов я рассказала вам, что мою дочь изнасиловал мужчина, с которым я встречалась, и что у него есть порнографические ролики с нами обеими. Думаете, это не было мучительно для меня?

Тут она меня уела.

– Это от взрыва.

– Что за взрыв?

– В меня швырнули бутылку с зажигательной смесью. Она взорвалась, окатила меня осколками стекла и обожгла правый бок.

– Вы вроде выглядите нормально.

– Хороший врач и операции по пересадке кожи.

– А хромота?

– Тот, кто швырнул бутылку, потом выскочил из автомобиля и выстрелил в меня из моего же пистолета.

– Это было больно?

– Да. Но не так больно, как пять пуль прямо сюда. – Я постучал себя по груди.

Она вскинула брови:

– А чем вы занимались?

– Я привез Броди поесть мороженого.

– Почему они это сделали?

– Таким парням, которые продают кристаллический метадон, не нужно никаких причин.

Она покачала головой.

– Как вышло, что вы не умерли?

– Я много раз задавал себе такой же вопрос.

– Серьезно.

– На мне был бронежилет.

Она выглядела удивленной.

– Вы всегда носите бронежилет, когда отправляетесь полакомиться мороженым?

Настало время выложить карты. Я выпрямился.

– Не хотите прогуляться? – Я оглянулся на дом. – С ней все будет в порядке. Мы недалеко.

Сэм встала, и я повел ее в лунном свете между тополями к пастбищу за домом. Мы обогнули коровники, старую буровую вышку, давным-давно вышедшую из строя, и поднялись по склону холма с редкими дубами. Отсюда мы могли смотреть на юг, в сторону реки, или на север, в сторону дома. Это было любимое место моего отца. Даже в темноте можно было разглядеть разные оттенки синевы.

– Что это?

Большое обугленное дерево, куда десять лет назад ударила молния, стояло перед нами, голое и одинокое. Теперь коровы использовали его, чтобы чесать бока.

– Это свадебное дерево.

Она усмехнулась.

– Что?

– Свадебное дерево. Мой отец выкупил это место как свадебный подарок для мамы. Мои предки, мои родители и мы с Энди поженились здесь. – Я рассмеялся. – Но, должно быть, это дерево проклято, потому что мама ушла от отца, и вы знаете насчет меня и Энди, поэтому если вам вдруг захочется выйти замуж, то на вашем месте я бы держался от него подальше.

– А это?

– Это люпины.

– Они прекрасны, – тихо сказала она.

Несколько минут мы молчали.

– Кстати, о прекрасном… как она? Я хочу сказать…

Сэм засунула руки в карманы джинсов.

– Нормально. Физического дискомфорта больше нет.

– А остальное?

– Она боится.

– Кого?

– Билли Симмонса.

Где-то запел козодой.

– Я думал, что вы мне расскажете?

Она удивленно покачала головой.

– Почему?

– Иногда, если с детьми происходит что-то плохое, они распространяют это по всему спектру. Один плохой мужчина означает, что все мужчины плохие.

– Если бы она боялась вас, то никогда не села бы на мистера Б. или, если уж на то пошло, не улеглась бы рядом с вами на диване в Новом Орлеане.

– Утром, когда вы проснетесь, меня здесь не будет.

Она скрестила руки на груди и как будто внутренне подобралась.

– Можно спросить, куда вы направитесь?

Я выпрямился.

– Буду здесь завтра поздним вечером или послезавтра утром, если все пройдет так, как я рассчитываю.

– Вы не ответили на мой вопрос.

– Я попросил Броди показать вам окрестности. Возможно, съездить вниз по реке. Думаю, сейчас вам лучше всего оставаться здесь. Не высовывайтесь. Я не ожидаю, что он найдет вас, но…

– Вы снова это сделали.

Я не смотрел на нее.

– Да, сделал.

Она уперлась руками в бедра.

– Если это касается меня, то я хочу знать.

– Я собираюсь в Сан-Антонио.

– Он не позволит вам войти в дом и завернуть ему руки за спину, пока его приятели будут арестовывать его.

– До этого не дойдет, если дела пойдут так, как я рассчитываю.

– И что? Вы просто приедете туда и скажете начальнику полиции в Сан-Антонио, что один из его лучших офицеров совсем не тот, за кого себя выдает?

– Случались и более странные вещи.

– Пожалуйста, не могли бы вы ответить на мой вопрос?

– Вполне готов.

– Вы думаете, что он вам поверит?

– Слово техасского рейнджера по-прежнему много значит в этом штате.

Она выглядела сбитой с толку.

– Вы играете в бейсбол?

Я рассмеялся, поскольку не впервые слышал этот вопрос.

– Нет, я не из таких рейнджеров.

Выражение ее лица изменилось.

– Значит, вы рейнджер из рейнджеров?

Я не ответил.

Ее глаза забегали, а рот приоткрылся. Она начала складывать кусочки головоломки. Когда они сложились воедино где-то в ее сознании, она села и посмотрела на меня.

– Теперь понятно, почему на вас был бронежилет.

Я кивнул.

– И Новый Орлеан. Вы работали там как техасский рейнджер?

– Я разрабатывал вопросы безопасности для губернатора. Это технические детали, но я ему нравился, а губернаторы любят устраивать конференции в Нью-Орлеане. Так что мы часто бывали там. Несколько раз в год в течение двух предыдущих сроков.

– Взрыв… он тоже был частью этого?

– Я несколько лет шел по его следам. Жозе Хуан Хуарес. Наконец поймал его и упрятал за решетку. Его подручным это не понравилось.

Она кивнула.

– Вы настоящий ковбой.

– В детстве я любил все, что касалось ковбоев. Их романтику и этику. Их неписаный кодекс чести: маршал, шериф, рейнджер. Они были настоящими титанами Техаса. Я восхищался даже их тенями. – Я улыбнулся, вспоминая. – Я одевался как они. Подражал их походке и манере речи. Их размеренным ответам. Я долго скакал в седле вместе с Джимом Боуи, Дэйвом Крокеттом и Уильямом Тревисом склонил чашу весов под Аламо[30] с криком: «Победа или смерть!» Я перевозил почту для «Пони Экспресс». Ездил с дробовиком на дилижансе, набитом людьми и деньгами. Охотился за безжалостными конокрадами. Подавлял бунт выстрелами из «кольта». Охотился за грабителями банков. Скакал галопом с поводьями в зубах и двумя «винчестерами» в руках. Прикасался к шляпе при встрече с дамами. Никогда не плевал на мостовую. Я плакал, как младенец, когда Джон Уэйн умер в фильме «Самый меткий». – Я рассмеялся. – По вечерам отец читал мне великие истории про великих мужчин. Больше всего я любил маленькую книжку «Храбрый ковбой» Джоан Уолш Энглунд. – Я покачал головой. – Как я мечтал стать таким же, как он! – Я постучал себя по груди. – Человеком, который носит звезду.

За последние полминуты я произнес больше непрошеных слов, чем перед любой женщиной за долгое время. Молчание затягивалось.

– Вы действительно собираетесь в Сан-Антонио?

– Да.

Она плотно сжала скрещенные руки, словно обнимая себя.

– Вы сделаете это? Рискнете ради меня? Ради нас?

Я посмотрел на запад.

– Человек, которого я когда-то знал, удержал меня от того, чего я заслуживал, и дал мне то, чего я не заслуживал. Сделал то, что изменило мое мнение о себе и о других людях.

– Кто это был?

– Мой отец.

– Он тоже был рейнджером?

– Одним из лучших.

– Хотела бы я познакомиться с ним.

– Еще несколько футов, и вы встанете у него в изголовье.

Она дернулась, как будто наступила на змею. Отцовская могила находилась за ее спиной. Она обошла вокруг, опустилась на колени и провела руками по каменной плите. Железный крест с серебряной звездой в центре стоял у изголовья. На мраморной плите внизу была высечена надпись.

ДАЛТОН СТИЛ

ТЕХАССКИЙ РЕЙНДЖЕР, РОТА F.

ОН НЕ БОЯЛСЯ НИ УЖАСОВ НОЧИ,

НИ СТРЕЛ, ЧТО ЛЕТАЮТ ДНЕМ[31].

1949–1989

Когда она посмотрела на меня, мне показалось, что включилась автоматическая лампа.

– Когда вы сказали, что он отравился свинцом, то не имели в виду пищевое отравление, верно?

– Да.

– Что произошло?

Я рассказал ей.

Глава 20

Я уже был старшеклассником. Мы с Дырой, Забиякой, Кастетом и Глазом стали друзьями. С учетом профессии моего отца мы увлеклись идеей своей безнаказанности, притом что нас не поймают. Дыра ловко управлялся с автомобилями и мог завести что угодно без ключа зажигания. У Стейси был дядя, покупавший контрабандную текилу у мексиканцев где-то на юге. Мы крали автомобиль, ехали на юг по проселочным дорогам со скоростью не ниже ста миль в час, наполняли багажник выпивкой, а потом возвращались через попутные городки и продавали текилу с наценкой прямо из багажника и возвращали автомобиль на место, прежде чем владелец замечал пропажу. Я не пил текилу, но упивался духом приключений. Скоростью и свободой. Кроме того, все знали, что я весьма хорош в драке.

Безобидные забавы, не так ли?

Нет, не так.

В ночь с субботы на воскресенье отец расследовал очередное дело, поэтому его не было дома.

Дыра нашел автомобиль своей мечты – «понтиак трансамэрикэн» с турбированным двигателем 400 кубических дюймов, примерно такой же, как в фильме «Полицейский и бандит»[32]. Он пошутил: «Я буду жечь резину на всех четырех скоростях». Мы проникли в чужой гараж, тихо вывели автомобиль и направились на юг. В какой-то момент нашей поездки мы заметили, как прерывистая желтая линия в центре шоссе стала сплошной. Дыра ухмыльнулся и невозмутимо произнес: «Сто сорок миль в час». Мы заполнили багажник, продали большую часть по дороге домой, а остальное на окраине города за час до рассвета. Фокус заключался в том, чтобы вернуть автомобиль на место, прежде чем владелец обнаружит пропажу. Мы заполнили бак, выключили двигатель и толкали его вручную два квартала, прежде чем вкатить в гараж без видимых повреждений, только с более лысой резиной на покрышках. Мы оставили хозяину галлон контрабандной текилы на переднем сиденье в благодарность за использование автомобиля. Обычно мы так не делали, но этот автомобиль был особенным.

Я не знал, что «понтиак» принадлежал судье, который работал допоздна. Когда он проснулся в два часа ночи, выпустил собаку и заметил пустое место там, где стояла его машина, то позвонил моему отцу.

Остальная часть этой истории гораздо более печальна.

Мои друзья исчезли за дверью гаража. Я положил бутылку на переднее сиденье и направился к выходу, когда услышал его голос, доносившийся из тени. Я едва не наложил в штаны.

– Ты закончил? – спросил он.

– Сэр? – Я повернулся.

– Я спросил: ты закончил?

Я решил, что чем меньше буду говорить, тем лучше.

– Что?

Он щелкнул «Зиппо». Огонек отбросил тень на его лицо, выражение которого мне не понравилось. Он закурил сигарету.

– Быть идиотом.

Я плохо умел изображать дурачка, но у меня не оставалось иного выбора. Быстрый шепот и звук поспешно удалявшихся шагов давали понять, что мои приятели уносили ноги. Приходилось выкручиваться самому.

– Сэр?

До этого момента отец никогда не бил меня и не ругался в мой адрес. В ту ночь все изменилось. Хотя он не ударил меня, но лучше бы он это сделал. Во всяком случае, это было бы точно лучше, чем его слова и тон, которым они были произнесены.

Он наклонился в салон, достал бутылку и передал судье, который выглядывал из-за его плеча.

– Ваша честь? – Судья кивнул и сунул бутылку под мышку. – Он начнет в понедельник, как только закончатся занятия, – продолжал отец. – После этого он ваш до окончания учебного года.

Я пытался сглотнуть, но не мог. Отец подошел ко мне и занес руку, чтобы отвесить мне пощечину, но остановился на середине движения. К тому времени я стал таким же высоким, как он, и наши глаза находились на одном уровне. В уголке его рта собралась слюна. Его нижняя губа подрагивала, правое веко дергалось.

– Садись в машину.

Он привез меня в морг и запустил внутрь. От запаха у меня перехватило дыхание и к горлу подступила тошнота. В центре стояли два стола, накрытые простынями. Отец обошел вокруг одного стола и откинул простыню. Подросток с синевато-белой кожей зловещего оттенка. Я видел его раньше. Сейчас он был похож на швейцарский сыр: пять дырок в груди и животе. Отец подошел к другому столу и тоже откинул простыню. Большой бородатый мужчина с кожей такого же оттенка. Распухший и оплывший. К большому пальцу его ноги была прикреплена бирка. Его я тоже узнал.

Он несколько раз покупал у нас контрабандную выпивку.

– Встань здесь, – велел отец.

Я прошел между двумя столами, и он подкатил их вплотную ко мне. Один глаз подростка наполовину выпал из глазницы. У мужчины отсутствовала часть головы.

– Дай мне правую руку, – сказал отец. Я подчинился, и он положил ее на грудь мальчика. Мой указательный палец оказался над одним из пулевых отверстий. – Теперь левую руку.

Я колебался. Мощное сочетание гнева и стыда мешало говорить.

– Давай руку, – повторил он.

Я протянул руку, и отец положил ее на грудь мужчины, широко раскинув пальцы и нажав на ладонь.

Он обошел вокруг столов. Каблуки его сапог глухо стучали по бетонному полу.

– Фрэнк Джонс. – Он кивнул в сторону мужчины. – Пьяница. Он пришел домой вчера утром и услышал какой-то шорох в своей кладовой. Решил, что это взломщик. Тогда Фрэнк взял свой «смит-вессон» и приступил к делу. Чего он не знал, так это того, что Джастин находился дома и прогуливал занятия. – Он посмотрел на мальчика. – Он собирался пойти в кино с друзьями, посмотреть новый диснеевский фильм. Отправился в кладовую за мармеладом и как раз успел положить пакетик в задний карман. – Отец помедлил, сглотнул и снова посмотрел на мужчину. – Ствол еще дымился, когда Фрэнк распахнул дверь и увидел это. Тогда он сунул ствол в рот и выпустил последний патрон; поэтому теперь у него нет затылка.

Отец стоял, глядя на меня.

– Фрэнк выпил бутылку… текилы.

Он глубоко затянулся сигаретой, кончик которой засиял, как рубин, или как глаз Сатаны. Когда табак догорел до конца, он уронил окурок и растер носком сапога. Я почти физически ощущал кровь на своих руках. Отец посмотрел на меня; его глаза были влажными и покрасневшими. Он заговорил сквозь сжатые зубы:

– Я всю жизнь говорил, что твои поступки имеют определенные последствия. Теперь ты видишь, какими бывают эти последствия. – Его палец дрожал, когда он велел мне садиться в автомобиль. – Теперь мне предстоит найти Роберту и рассказать ей, как ее муж застрелил их сына.

Я до сих пор помню лицо той женщины.


После этого отец не разговаривал со мной целую неделю. В следующие выходные у него выдался один из редких свободных дней. Это был пасхальный уикэнд. Он вывел меня из дома к двум лошадям, стоявшим под седлом. Пастбище превратилось в море голубых люпинов. Мы оседлали лошадей и ехали несколько часов, отпустив поводья. После меня ранчо Бэрс для него было самой важной вещью в этом мире. Здесь он обретал покой, и это был единственный дом, который я знал. Ближе к вечеру мы повернули назад и посмотрели на наш дом с расстояния около полумили.

Он зацепился правой ногой за рожок седла.

– Твоя мать ушла от нас, когда ты был еще очень мал. Я знаю, что ты плохо помнишь ее. – Он покрутил поводья в руках. – Я не… Я не знаю, был ли я лучшим отцом для тебя. Я обручился с законом, и ты часто – вернее, большую часть времени – находишься на вторых ролях по сравнению с моим делом. По правде говоря, это почти единственное, что я могу делать хорошо. – Он посмотрел вниз по реке. – Вон там я учил тебя стрелять, и теперь ты стреляешь лучше, чем большинство остальных. Может быть, даже лучше меня, особенно из длинноствольного оружия. Но я сожалею о некоторых вещах. – Он сглотнул. – Мы с Фрэнком… вовсе не были такими уж разными. Но он пристрастился к выпивке, а я – к этому.

Он постучал себя по груди. Рейнджерская традиция гласит, что после 1947 или 1948 года рейнджеры начали изготавливать свои звезды из мексиканских монет достоинством в десять песо, которые чеканились из серебра высшей пробы. Отцовская звезда некогда была такой монетой.

– Быть рейнджером – это все, чего я хотел. И моя мечта сбылась. – Он повысил голос. – Стать членом самой легендарной правоохранительной организации в этой стране. Быть одним из сотни мужчин, избранных для охраны и защиты Техаса. – Он покачал головой. – Я целиком отдал себя Техасу, и Бог знает, как я люблю этот штат. Я быстро усвоил, что для того, чтобы как следует выполнять эту работу и иметь шансы на выживание, нужно постоянно быть начеку. Никогда не расслабляться. Потому что если я это сделаю, то у плохих парней появится преимущество. Зло идет по пятам за добром, оно вплотную следует за ним. – Он кивнул. – Это означало, что я не уделял тебе должного внимания. Не такого, как следовало. Не такого, как мне хотелось бы. – Он покачал головой. – Я прожил жизнь в поисках того, за что стоило бы умереть. – Тут он посмотрел на меня. – Я просто забыл о доме.

Впервые в жизни я видел, как мой отец плачет. По его щекам катились слезы. Он снял свою шляпу и перевернул ее.

– Я был рассержен из-за Фрэнка и его сына и разочарован, но не из-за тебя. Кстати говоря, Фрэнк не пил твою текилу. Мы удостоверились, что бармен где-то на севере продал ему десять порций чистой агавы. – Он сплюнул на землю. – Я потратил предыдущую неделю на осознание того, что если не буду осторожен, то могу сделать с тобой то же самое, что Фрэнк сделал с Джастином. – Он покачал головой. – Конечно, не с помощью револьвера и стрельбы через дверь кладовой. Но из-за нехватки времени. Из-за отчуждения… – Он снова покачал головой. – Я уже достаточно потрудился для этого, поэтому решил рассказать тебе раньше, чем кому-либо еще. На следующей неделе я подаю в отставку.

У меня отвалилась челюсть.

– Я тут подумал, что, может быть, тебе захочется заниматься кое-каким бизнесом вместе со мной. Возможно, мы… – он обвел рукой море голубых цветов, – …будем вместе разводить скот.

Я не мог глотнуть. Мое сердце застряло в груди. Он повернулся в седле и утер глаза рукавом рубашки.

– Вот о чем я подумал. О том, что тебе это может понравиться.

Налетел порыв свежего ветра. Это был тот самый разговор с отцом, к которому я стремился большую часть своей жизни, но теперь мой голос прозвучал как хриплое кваканье:

– Да, сэр.

Мы долго сидели рядом. Под нами протекала река. Отец было двинулся в сторону дома, но остановился. Мы провели еще несколько минут, глядя на реку. Наконец он скатал сигарету, слез с лошади и положил сигарету на ветку дерева. Потом вскочил в седло и надвинул шляпу на глаза.

– Хочу, чтобы ты мне кое-что пообещал, – сказал он.

– Сэр?

– Когда я состарюсь и покину этот мир, то прошу тебя похоронить меня в Бразосе.

Это было хорошее желание.

– Прямо здесь. – Он положил руки на луку седла. – Прямо здесь в «Руке Господа».

– Да, сэр.

Он пришпорил своего старого коня, повернул к дому и крикнул через плечо:

– Скоро твой день рождения, верно?

– Да, сэр.

Я последовал за ним. Судя по его тону, он улыбался.

– Полагаю, семнадцать лет?

Я поравнялся с ним.

– Восемнадцать, сэр.

Он кивнул и повел меня к амбару.

– У рейнджеров небольшой заработок. Мы занимаемся этой работой не ради денег, и ты знаешь об этом. Но я кое-что сэкономил, и… – Он спрыгнул с седла и распахнул дверь амбара. Потом он снял брезент с самого прекрасного старого и ржавого автомобиля, какой мне приходилось видеть. Рваная складная крыша, вмятина на боковой части кузова, отсутствующий левый задний колпак, потрескавшиеся покрышки, оторванный глушитель.

– Модель тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года. Здесь нужно немножко поработать, но, думаю, мы с тобой будем потихоньку ремонтировать ее по ночам. Вернем ей прежний вид. – Он склонил голову к плечу. – Может быть, даже сделаем ее проворнее, чем раньше.

Это был кабриолет «корвет SS». Я провел пальцами по решетке бампера. У меня не было слов.

– Не знал, что ты любишь быстрые автомобили, – наконец выдавил я.

– Сынок, – он улыбался, – каждый мужчина любит быстрые автомобили.

Я рассмеялся.

– Но я не знал, что ты знаешь, как ремонтировать автомобили.

– Ты многого обо мне не знаешь. Пожалуй, этот автомобиль может изменить положение. – Он вставил ключ в замок зажигания. – Давай.

Двигатель завелся с первого раза, но работал с перебоями. Пропуски зажигания нуждались в отладке.

– Поддай газу. – Я сделал это, и двигатель взревел, чихая и давая отдачу, но обороты поднимались. – Хочешь прокатиться?

Я захлопнул дверь и вдавил педаль в пол.

– Думал, ты никогда не спросишь.

Это был один из лучших вечеров, которые мы провели вместе.


В тот день, когда мы сидели за поздним ужином, по рации поступил вызов. Ограбление банка обернулось захватом заложников.

– Далтон, грабители застрелили мистера Лэнгстона и удерживают Бетти Сью. Они сидят на какой-то мексиканской дури и всячески издеваются над ней. Из окон банка доносятся женские крики. Один из свидетелей смог сбежать и говорит, что там много крови. Наверное, ей долго не протянуть.

Банк находился в центре города, напротив здания суда. Отец вскочил, одним глотком допил кофе и сказал:

– Скоро буду.

Я слышал, как его автомобиль рванулся с места, разбрасывая гравий на дорожке, и помчался в город. Еще один вызов из сотен других, которые мне приходилось видеть.

Несколько минут я просидел на месте. Потом забрался в «корвет» и на полных парах устремился в город, остановившись перед зданием суда. Я услышал выстрелы, как только вышел из автомобиля. На похоронах люди рассказывали, что отец побежал к крыльцу с «Ремингтоном-870» и отстрелил дверные петли. Но преступники находились наверху, и у них было позиционное преимущество. Перестрелка продолжалась несколько минут.

Я прокрался вокруг здания суда и понял, что отец контролирует свою реакцию, а не просто палит куда попало. Я слышал, как он методично выпустил все пять пуль из 870-го. Мысленно я мог видеть, как он вкладывает два запасных патрона, отстреливает их, потом откладывает винтовку и достает свое второе оружие, «кольт» 45-го калибра.

У этого «кольта» характерный звук. Выстрелы звучат быстро и резко, не так, как из ружья или винтовки. Я слышал, как он опустошал магазин: восемь выстрелов. В то время в магазине было семь пуль, значит, одна в стволе. Последовала напряженная пауза, пока он перезаряжал оружие. И наверняка двигался. Еще семь выстрелов. Я слышал собственный шепот: «Мушка прицела, мушка прицела. Спуск». Еще одна пауза, потом новый залп. Тишина. Перестрелка закончилась.

Мигалки были повсюду. Вокруг стояли люди. Они пытались остановить меня, говорили: «Не ходи туда». Когда я добрался до него, он уже уходил от нас. Его лицо было призрачно-бледным. «Винчестер» лежал справа от него. Он закрывал женщину своим телом: пули предназначались для нее. Я взял его за руку, и потекли слезы. Я тряс головой. Он поднял руку, смахнул слезы и подмигнул:

– Это цена, которую мы платим.

Лужа крови растекалась на мраморном полу вокруг моих ног. Темно-красная, почти черная. Хлюпающие звуки прекратились. Трое мужчин валялись рядом с ним, неестественно вывернув ноги. Еще двое наверху. Один корчился на лестнице. Еще один висел на перилах наверху. Он окинул взглядом их тела, потом посмотрел на женщину. Он пытался сделать вдох, но не мог, поэтому взял мою руку и положил на ладонь свой значок, сомкнув мои пальцы вокруг него. Звезда была скользкой от крови. Он кивнул.

– За это стоит умереть.

Он попытался сказать что-то еще, но не смог. Только выпустил воздух из легких.

Девушка выжила.

Губернатор положил венок на его гроб и спустил флаг до половины флагштока.

Я плакал, как младенец.

Глава 21

Мы с Сэм вернулись к дому, когда я увидел огни фар на дорожке. Она снова вздрогнула и напряглась, потом нервно оглянулась на дом, где спала Хоуп. Она даже приподнялась на носки, готовая побежать. Я прикоснулся к ее руке – впервые для утешения, а не по необходимости.

– Это мой командир. Я попросил его приехать.

Она с шумом выдохнула.

– Думаю, мне лучше поспать. Сегодня был долгий день. – Она повернулась и пошла прочь. Когда она говорила, то не смотрела на меня.

– К нему нужно относиться всерьез. Он гордится тем, что очень хорош в своем деле.

– Я рассчитываю на это. – Капитан Пэкер развернулся и начал заезжать на стоянку. – Увидимся завтра вечером.

Она по-прежнему не смотрела на меня.

– Обещаешь? – В ее голосе снова проснулся страх. Я обошел Сэм со спины, встал рядом и пальцем приподнял ей подбородок.

– Да.


Сэм ушла в дом, и я встретил капитана Пэкера на стоянке. Он окинул меня взглядом, пожевал сигару и перекатил ее в другой уголок рта. Тускло сиявший кончик отражал карту военных действий, которая была его лицом.

Капитан Джон Пэкер-младший поступил на службу вместе с моим отцом. Он провел там более сорока лет и был одним из самых старых рейнджеров, еще остававшихся в строю. Целая куча наград. Образец для подражания. Он пользовался уважением всех, кто служил рядом с ним или под его командованием. Если бы он предложил нам идти в бой, то каждый рейнджер из роты B пошел бы за ним.

В Техасе многое изменилось за время его службы. Он прикрепил отцовскую звезду мне на грудь, когда я стал рейнджером и принес клятву. Когда он это сделал, то сказал:

– Ковбой, я знал лишь одну грудь, достаточно большую, чтобы носить этот кусочек серебра. – Он улыбнулся. – Но могу надеяться, что ты станешь таким же.

Я кивнул и ощутил вес, оттягивавший мою рубашку.


Он подошел ко мне, и мы обменялись рукопожатием.

– Капитан.

– Сынок. Как твои дела?

– Отлично, сэр.

Он посмотрел на меня в лунном свете.

– Ты похудел.

Он выглядел постаревшим и усталым.

– Пожалуй, сбросил несколько фунтов.

– Как давно мы не встречались?

– Пожалуй, чуть больше года?

Мы оба знали.

– Да, немного больше.

Он улыбнулся и кивнул. Лед тронулся.

– Слыхал, ты поездил вокруг.

Я повернул шляпу в руках.

– Да, повидал кое-какие места.

– Дампс говорит, что ты жег покрышки, как…

– Просто чтобы было тепло.

Он втянул воздух сквозь зубы и выплюнул окурок сигары.

– Ты редкий зверь, Ковбой.

– Кажется, вы раньше уже это мне говорили, сэр.

Десять лет состарили его. Появились новые морщины, волосы совсем побелели. Но он был по-прежнему величественным, широким в плечах и выше большинства мужчин. От него веяло властностью. Он по-прежнему полировал сапоги до зеркального блеска и носил дважды накрахмаленные рубашки. Его «ранглеры» были отутюжены со складками до самого низа. Но теперь ему исполнилось шестьдесят два… или шестьдесят три? Никто точно не знал. То ли он стал мягче, то ли я? Время стесывает острые углы. Боль делает то же самое. Он вздернул подбородок.

– Как нога?

– Не чувствую ничего особенного.

Фальшивая ухмылка.

– Ты врешь.

Он плотно сжал губы, пока обшаривал меня взглядом, наполовину нахмурившись, наполовину усмехаясь. Он так поступал, когда не хотел, чтобы другие догадывались, о чем он думает. Единственная проблема заключалась в том, что мы могли читать его, как книгу. Он подошел к бамперу своего «форда», прислонился к автомобилю, снял шляпу и положил ее на капот. У него появился животик. По крайней мере, что-то выпирало над ремнем.

– Так почему бы тебе не рассказать, зачем ты вытащил меня сюда в такой поздний час?

– Мне нужно поймать одного человека, а для этого мне необходимо получить ваше разрешение.

– Это не все, что тебе нужно.

Я поковырял в пыли носком сапога.

– Да, сэр.

– Кто он?

Я сказал ему.

Он задумчиво почесал подбородок. Это означало, что он собирается дать разрешение, но будет беспокоиться до тех пор, пока я не вернусь обратно.

– Я позвоню его боссу и дам ему знать, что должно случиться.

– Если вы будете ждать до полудня, то я пойму, будет ли это легко или…

– Или?..

Я рассмеялся.

– Или нет.

Он сунул руку в карман рубашки.

– Какое-то время назад ты вошел в мой кабинет и положил это мне на стол. Сказал что-то насчет другой груди, куда следует это прикрепить. – Он подул на звезду и протер ее рукавом. – Я хранил ее до тех пор… пока тебе не захотелось получить ее обратно.

– Она нужна мне только сейчас.

– Ты уверен?

– Да, сэр.

– Как насчет следующего раза?

– Следующего раза не будет. – Я оглянулся на дом, посмотрел на комнату Броди.

Он ткнул пальцем мне в грудь.

– Никакого героизма. Ты заходишь, собираешь улики и уходишь. Пусть они сделают остальное.

– Таков мой план.

Мне предстояла долгая поездка, и если ехать прямо сейчас, то я полагал, что мне понадобится не менее двух часов сна, прежде чем я окажусь на месте и буду готов действовать.

Он достал зубочистку из нагрудного кармана и снял пластиковую обертку.

– Ты должен кое-что знать. Ходят разговоры о том, что твой дружок Жозе Хуан Хуарес вскоре будет освобожден по формальным основаниям.

– Я тоже слышал об этом.

– Похоже, он нанял очень ловких адвокатов. Заплатил им кучу денег. Думал, тебе захочется узнать.

Я кивнул. Он огляделся по сторонам.

– У тебя тут довольно уединенное место. Если он начнет раздавать приказы, тебе может понадобиться помощь.

Я постучал по мобильному телефону.

– Не беспокойтесь. Связь по-прежнему в одно касание.

Он качнул головой.

– К тому времени, когда я доберусь сюда, будет слишком поздно. Даже дым рассеется.

– Сомневаюсь. Если он появится, то дыма будет предостаточно.

Капитан улыбнулся и кивнул. Покатал зубочистку во рту.

– У меня есть вопрос, который я давно собирался задать тебе. – Он провел пальцами по седым волосам, не торопясь приступить к делу. Ветер шелестел в листве. – Ты винишь себя?

– Прошу прощения, сэр?

– Ты винишь себя в том, что с тобой случилось?

Он выразительно посмотрел на дом.

– В ту ночь, когда убили моего отца, мы целый день провели вместе, – тихо проговорил я. – Мы мечтали и строили планы. Он сказал, что на следующей неделе собирается выйти в отставку. Хотел вместе со мной разводить скот. Он понял, что отдал свою жизнь Техасу, а не маме и мне. Сказал, что не хочет до конца дней раскаиваться в этом. – Я посмотрел на капитана. – Я шел по тому же пути и мог бы стать точно таким же, как он. Мне понадобилось время, чтобы осознать это. Поэтому да, сэр, я виню себя. – Я немного помолчал. – Каждый день.

Мы стояли в темноте и слушали звуки позднего вечера в Техасе. Капитан поковырял землю носком сапога.

– Сынок?

– Сэр?

Его темные глаза мягко сияли.

– Хочешь, я поеду с тобой?

– Сэр, если все пойдет так, как задумано, я даже не увижу этого парня до тех пор, пока не соберу улики и не передам их его командиру. У меня есть ее домашний ключ. Я собираюсь проникнуть в дом, найти все необходимое и уйти оттуда. У меня нет желания связываться с этим подонком. Я ношу «S» на груди, потому что это радует моего сына, а не потому, что считаю себя суперменом.

Он рассмеялся.

– Ладно, не бери в голову. И будь осторожен.


Прошло уже три года с тех пор, как я перестал носить отцовскую звезду. Мне не хватало этого ощущения. Я завел двигатель и посмотрел на указатель уровня бензина; стрелка застыла в положении «F» и указывала на фотографию улыбавшегося Броди на приборной панели. В отделении для перчаток лежал большой конверт из плотной бумаги, где находились документы, подтверждавшие мои полномочия.

Я почесал голову. События развивались слишком быстро.

Я ехал в Сан-Антонио, чтобы помочь женщине, с которой познакомился меньше трех дней назад, и одновременно рвал связи с женщиной, которую знал тринадцать лет. С женщиной, подарившей мне сына. Которая привыкла дожидаться меня после заданий. С женщиной, чьи помидорные грядки за домом теперь заросли сорняками. Я знал количество веснушек на ее спине, длину стремени, которую она предпочитала, как ей нравится массировать усталые ноги и как она дышит во сне.

Я выехал с дорожки и едва не столкнулся с Сэм. Уже во второй раз. В свете фар ее фигура сияла белизной. Она была босой. Я опустил окошко; она сунула руки в карманы и подошла ближе.

– Ты не обязан это делать.

– У тебя есть идея получше?

Она неуверенно пожала плечами.

– Что, если мы затаимся? Исчезнем и начнем все сначала. Сейчас мы далеко оттуда, и он не найдет нас. Ты сам так говорил.

Я хмыкнул.

– Если ты в это веришь, то почему не можешь заснуть?

Она кивнула и поводила ногой по песку.

– И все равно, ты не обязан это делать.

– Знаю.

– Тогда почему?

– Потому что плохие парни, которым есть что терять, бывают довольно целеустремленными.

– Но… – на этот раз она посмотрела прямо на меня, – …мы даже не знакомы по-настоящему.

– В моей профессии это почти не имеет отношения к тому, что я делаю или чего не делаю.

– Но что, если?.. – Она покачала головой. – Хорошо. Я уверена, что так и будет.

– Послушай, в моей жизни есть некоторые вещи, достойные сожаления, но это… – я постучал по нагрудному знаку, – …это то, чем я занимаюсь. Советовать мне никуда не ехать – все равно что советовать Броди не ездить на мистере Б. Он не знает ничего другого. Жизнь для него – это жизнь с мистером Б.

Она усмехнулась и медленно повторила, выделяя каждое слово:

– Он не знает ничего другого.

– Ты меня поняла, не так ли?

Сэм старалась не улыбаться.

– Да. – Она положила руку на бортик двери. Ее ногти были обкусаны. Выражение ее лица изменилось, когда она протянула руку в открытое окно и положила мне на запястье. Она снова смотрела на меня. Это была невысказанная мольба. Потом она взглянула в сторону пастбища, кивнула и ушла повесив голову.

Я поднял окошко и перевел рычаг на нейтральную передачу. В зеркале заднего вида я видел, как она стояла у крыльца со скрещенными на груди руками. Когда я приблизился к началу грунтовки, появился Дампс, который положил руку ей на плечо и увел в дом.


Судя по моему опыту, мы больше всего хотим услышать слова, которые вертятся на кончике языка. Они – это ключ, недостающий фрагмент головоломки. Но ты не можешь вытянуть их клещами. Они должны быть предложены добровольно. И они не будут предложены, пока их хозяин не доверится тебе. Это значит, что им приходится прорываться сквозь мир боли и страданий ради того, чтобы открыть рот и произнести несколько слов.

Я мельком глянул на свое отражение в зеркале и обнаружил, что качаю головой. Если бы я был матерью, которая находится в бегах и пытается защитить свою дочь, то я бы не доверял никому. И не важно, какую звезду он носит на груди.

Глава 22

Дорогой Бог,

это очень просторное место. Сегодня днем мы с Броди ехали целый час, и он сказал, что мы еще почти ничего не видели. Он сказал, что завтра отведет меня к реке. Может быть, мы поплаваем, если мама мне разрешит. Она сказала, что разрешит, если вода не слишком холодная.

Да, и здесь есть коровы. Их очень много. Броди называет их черными короткошерстными, но есть и другие. Есть один бык, это самец коровы. Его зовут Брама, и он вдвое крупнее коров, а между ног у него болтается сам-знаешь-что. Это выглядит забавно. Мама говорит, что я не должна говорить о таких вещах, но как удержаться? Я хочу сказать, это хозяйство свисает ему до колен. Разве ему не больно, когда он ходит? Думаю, ты знаешь. Ты специально сделал его таким? Может быть, первый Брама сделал что-то такое, отчего ты рассердился на него? У него большой горб на спине, как у верблюда, но Броди говорит, что там нет воды.

Подожди-ка…

Люди о чем-то разговаривают снаружи. Это Ковбой и мама; они пошли гулять. Думаю, маме нравится Ковбой. Я слышу это в ее голосе, когда она разговаривает с ним. Она как свечка. Он зажег ее, и теперь верхняя часть начала таять.


Мама сейчас в ванной. Ковбой ходит взад-вперед в прихожей. Я спросила маму, что он делает, но она не ответила.


Ковбой только что уехал. Я видела, как его стоп-сигналы удаляются по дорожке, как два красных глаза. Мама не говорит, куда он уехал, но, думаю, я знаю. Когда он вышел из дома, то взял ружье, какое носят солдаты. Оно было черным и выглядело как в кино. Думаю, он собирается навестить Билли.

Надеюсь, что он получит что хочет. Еще я надеюсь, что он застрелит Билли. Разве грешно так говорить? Даже если грешно, я все равно надеюсь, что он это сделает. Надеюсь, он выстрелит ему в сам-знаешь-что.

* * *

Дорогой Бог,

сейчас утро. Броди учится в школе. Мистер Дампс работает в амбаре. Мама сидит на крыльце, подтянув колени к груди, пьет кофе и смотрит на дорогу. А я пошла в ванную и сижу на такой штуке, которая называется «биде». Это вроде унитаза, только туда не какают. Если покакаешь, придется проталкивать в дырочки палкой или чем-нибудь еще, а то не смоется. Я увидела его вчера вечером, а утром спросила маму, для чего оно, и она сказала, что это устройство для девочек, чтобы мыть попу. И спереди тоже. Женщины иногда пользуются биде, когда не хотят принимать душ. Я спросила, можно ли мне попользоваться, и сперва она покачала головой. Потом она пожевала ноготь, как обычно делает, когда думает, и сказала, что изменила свое мнение. Необычно, но мне понравилось. Мама сказала, что, наверное, его здесь не было, когда построили дом, но потом Ковбой поставил его здесь для своей жены. По ее словам, его жена была настоящей леди, потому что настоящие леди пользуются такими вещами. Я решила посидеть здесь и немного подумать.

Сейчас Ковбой уже должен приехать в Сан-Антонио. Бог, ты присматриваешь за ним? Ты должен это делать. Не то что я объясняю тебе, как должен поступать Бог, но все-таки ты должен. И ты должен убедиться, что Ковбой знает о системе безопасности. Той, которая не шумит, но предупреждает Билли и его дружков по мобильному телефону. И все насчет оружия. И насчет того, что Билли очень хорошо умеет стрелять. Ковбою нужно знать об этом, потому что он настоящий ковбой.

Ладно. Пора слезать с этой штуки, а то мне стало неудобно. Не знаю, почему женщины просто не пользуются душем, потому что зад все равно мокрый, и нужно вытереть его полотенцем. Я не буду досаждать тебе до конца дня, чтобы ты мог помочь Ковбою, хорошо?

Если ты согласен, то нужно сказать вслух… но я буду считать твое молчание знаком согласия.

* * *

Дорогой Бог,

я оставила тебя в покое почти на целый день и не сказала ни слова, но мы уже поужинали, а Ковбой так и не приехал, и от него ничего не слышно. Мама почти все время молчит. Думаю, она уже натерла мозоли на ладонях, потому что то и дело трет их. Она выпила так много кофе, что пятнадцать раз ходила писать. Она то и дело выходит на крыльцо, берется за перила и смотрит на дорожку, потом садится на качели и начинает грызть ногти. А потом все начинается по новой.

Сегодня мы с мамой были любопытными; мы порылись в кладовой и нашли в углу коробку для обуви. Там мы обнаружили целую кучу статей о Ковбое. О том, как он застрелил человека, который взял ребенка в заложники на мосту. Тот плохой человек держал ребенка над водой, чтобы полицейские не могли схватить его. Он сказал, что бросит ребенка в воду, если они попытаются. Начальник Ковбоя знал, что тот очень хорошо стреляет на большое расстояние, потому что раньше Ковбой попадал в консервные банки с расстояния шестьсот ярдов. Поэтому начальник велел ему залечь на другом мосту, примерно в восьмистах ярдах, и застрелить того человека. Тот человек умер, а девочка осталась жива, потому что Ковбой попал ему в голову, и он упал назад уже мертвый, а девочка упала ему на грудь и даже не пострадала от падения на бетон. На фотографии был Ковбой, стоявший рядом с губернатором, который вручил ему почетную медаль. Мы нашли в коробке много других статей – например, старую статью о его папе. Бумага пожелтела и стала хрупкой. Там было написано, что его застрелили в городе, когда грабители засели в банке. Он спас жизнь какой-то девушке. Думаю, что Ковбой и его папа только и занимались тем, что спасали женщин от плохих людей. Потому что он сделал то же самое для нас.

После той фотографии Ковбоя с губернатором я задумалась. Думаю, что Ковбой и Билли очень похожие, но и очень разные. У обоих есть фотографии, где они стоят рядом со знаменитыми людьми и получают награды за добрые дела, но Билли повесил свою фотографию на стену, где все могут ее видеть, хотя на самом деле он вовсе не такой хороший. А Ковбой спрятал свою фотографию в кладовой и положил ее в пыльную коробку из-под обуви, да еще замотал клейкой лентой. Туда, где никто не сможет увидеть ее, кроме таких любопытных, как мы, которым вообще не полагалось туда заглядывать. Почему так? Может быть, потому, что иногда люди прячут хорошее в себе и о себе, поэтому другим так трудно найти его?

Мама прочитала статью о взрыве, когда в Ковбоя бросили бутылку с горючей смесью, а потом несколько раз выстрелили в него из собственного пистолета. Мама говорит, что тогда у Ковбоя остался ожог на шее, который идет вниз и прячется под рубашкой. Типы, которые это сделали, работали на какого-то наркобарона из Мексики. Потом Ковбой поймал этого человека и посадил его в тюрьму. Это был один из самых громких арестов за долгое время. В статье было сказано, что после этого Ковбой вышел в отставку «по личным причинам». Это звучало так, как будто Техас много потерял, потому что Ковбой был рожден стать рейнджером, но ушел в зените своей карьеры. Секретарь его командира сказал, что он вошел в офис начальника, положил свой значок на стол и сказал: «Капитан, я больше не могу это носить». Когда капитан спросил почему, Ковбой покачал головой и ответил: «Потому что это убивает меня». Еще секретарь сказал, что Ковбой плакал, когда произносил эти слова. Но тут что-то неправильно, потому что когда он вышел из дома вчера вечером, то носил свою звезду. Я видела, как она сияет в лунном свете. Значит ли это, что он больше не на пенсии? Я понимаю, что задаю тебе массу вопросов, но вокруг много всего происходит, и я полагаю, что ты со всем справляешься. Верно? Молчание – знак согласия. Может быть, ты сказал «да», но я не услышала. В таком случае тебе все-таки лучше говорить вслух.

В конце статьи было сказано, что теперь Ковбой живет на маленькой ферме под названием Бэрс, принадлежавшей его отцу. Это там, где мы сейчас. Это здесь, где я пишу. Он живет здесь со своей женой, своим сыном Броди и старым сапожником по имени Дампс. Ковбой разводит коров и дает уроки в частной стрелковой школе для людей, которые хотят научиться защищать себя. Мама говорит, что он учит нормальных людей. Я сказала, что она должна попросить его научить ее стрелять, и она начала жевать губу. Значит, она тоже об этом думала.

Я надеялась, что если буду разговаривать с тобой достаточно долго, то ты позволишь Ковбою вернуться домой целым и невредимым. Еще мне хотелось скоротать время. Но он так и не вернулся. Что ты предпринимаешь по этому поводу?

Не хочу показаться невежливой, но… ты что-нибудь делаешь для него?

Да, и еще одно. Сегодня Броди отвел меня к реке и сказал, что это одна из твоих рук. Я ответила, что сомневаюсь в этом. Когда он спросил почему, я сказала, что ты сильнее какой-то маленькой мелкой речушки.

* * *

Дорогой Бог,

уже полночь, а Ковбой так и не вернулся. Мама очень встревожена. Я спросила Броди, звонил ли ему отец, и он ответил, что нет. Я спросила, боится ли он, и он сказал «нет», но думаю, он врет. Мистер Дампс сказал, что нам не о чем беспокоиться и что Ковбой не дурак, но Билли тоже не дурак. И Билли подлый и хитрый, а Ковбой нет. Иногда мне кажется, что подлость и хитрость побеждают. Просто так бывает.

Стоит только посмотреть на все плохие вещи, которые происходят с хорошими людьми. Если бы добро побеждало зло, то всех этих плохих вещей просто бы не было. Я хочу сказать, если ты такой, как все говорят, и можешь сделать все, что угодно, то почему так происходит? Мама постоянно говорит, что я задаю слишком много вопросов и что любопытство погубило кошку. Не знаю, как любопытство может погубить кошку, но я действительно задаю много вопросов. Но чего ты от меня хочешь? Все эти мысли кружатся у меня в голове, и я ничего не могу с этим поделать. Некоторые вопросы требуют ответов. Они чешутся, как эти чесоточные прыщики у меня на коже. Но ты для меня такой же крем, какой доктор прописал мне от чесотки, а Ковбой купил для меня. Может быть, так ты побеждаешь плохих людей. Может быть, ты используешь таких людей, как доктор и Ковбой, чтобы мазать кремом детей, у которых чешется кожа и болит внизу, потому что какой-то мужчина сунул туда то, что нельзя было туда совать.

Я ничего не хочу скрывать… Я надеюсь, что Ковбой застрелит Билли.

* * *

Дорогой Бог,

мама только что разбудила меня. Фары на дорожке…

* * *

Дорогой Бог,

спасибо тебе.

Глава 23

Когда я въехал на дорожку, дом был освещен, как взлетно-посадочная полоса. Я почти слышал, как жужжит электрический счетчик. Дампс и Сэм стояли на крыльце. Сэм была босой и скрестила руки на груди. Она встретила меня у автомобиля; ее глаза были погружены в густую тень и задавали безмолвный вопрос. Я вышел наружу, потер затекшее бедро и ответил ей.

– Когда я приехал туда, его не было. Я проник в дом и обнаружил там кое-какой беспорядок. Диван был сдвинут с места, а вентиляционная решетка вырвана из пола. Флешки нигде не было. Немного запекшейся крови на полу, но больше ничего. – Она стояла с каменным лицом. – Моя догадка состоит в том, что одеяло Хоуп оставило слабый кровавый след на полу. Он пошел по следу и увидел флешку в вентиляционной решетке.

Эта информация не удовлетворила ее.

– И что теперь?

Я пожал плечами.

– Ты уверена, что она застряла там?

– Да, я могла ее видеть. И Хоуп тоже.

– Тогда он получил то, что искал. Дело закрыто. Ему больше не о чем беспокоиться. – Я снова пожал плечами, пытаясь смягчить удар. – У меня… у тебя недостаточно оснований для обвинения. Твое слово против его слова, его заслуг и его наград.

Она кивнула.

– Да, у меня нет особых заслуг.

– Я имел в виду другое.

– Знаю. Прости, пожалуйста. Так что нам делать?

– Сначала нам нужно поспать. Всем нам. Потом мы обсудим дела за кофе и горячим завтраком. Наверное, тебе понадобится какое-то время, чтобы обдумать, чем ты могла бы заняться в Рок-Бэзин. В таком случае я помогу тебе. Если ты захочешь переехать в другое место, я помогу это сделать.

Она кивнула и улыбнулась, но улыбка не стерла ложбинку на лбу между ее глазами.


Хоуп встретила меня на крыльце, подняла голову и сонно уставилась на меня.

– Привет, Хоуп.

Она прищурилась от солнечного света.

– Ты действительно застрелил человека с восьмисот ярдов?

Сэм закрыла ей рот ладонью.

– Ш-шш!

Я рассмеялся.

– А вы любопытные особы.

– Извини… – пробормотала Сэм.

Я опустился на колени перед Хоуп.

– Да, я это сделал.

– И они вручили тебе почетную медаль? За то, что ты убил плохого человека?

Я покачал головой.

– Нет, они вручили медаль за то, что маленькая девочка получила шанс вырасти. Сейчас она учится в школе Броди. Ее зовут Челси.

– Твой папа погиб, когда грабили банк?

– Думаю, когда отец приехал туда, они уже ограбили все, что могли.

– Тогда почему он умер?

– Потому что грабители делали плохие вещи с женщиной, которую они захватили.

Она протянула руку и впервые прикоснулась ко мне. Провела пальцами по шраму от старого ожога.

– Броди собирается стать таким же, как ты и твой папа?

Я покачал головой.

– Нет. Он будет лучше, чем мы.

– Он собирается стать рейнджером?

– Это ему решать. Но у него достаточно времени, чтобы все обдумать.

Я встал и пошел в комнату Броди. Она заговорила у меня за спиной, поэтому я обернулся.

– Вчера Броди сказал мне, что люди, которые открыли эту реку, назвали ее «Рукой Господа». Это правда?

– Да.

– Это она и есть?

– Если нет, тогда я не знаю, что еще.

Я толкнул дверь Броди и увидел его, разметавшегося на кровати, как его мать. На каждом квадратном дюйме матраса. Спать рядом с ним было все равно что обниматься с осьминогом.

– Привет, здоровяк.

Он перекатился ко мне.

– Привет, папа.

Я опустился на колено рядом с кроватью.

– Ты в порядке?

– Да, сэр.

Я провел ладонью по его лицу.

– Папа?

– Да.

– Ты снова рейнджер?

– Сын, я всегда буду рейнджером. – Я отцепил отцовскую звезду, положил ему на грудь и поцеловал его в лоб. – Поспи немного. Утро наступит прежде, чем ты узнаешь об этом.

– Папа? – Он сомкнул пальцы на моей звезде. – Мы сможем завтра поесть мороженого?

– Да, но при одном условии.

Он сел и протер глаза.

– Что за условие?

Я улыбнулся.

– Никто не будет поджигать меня.

– Ха. Как Страшилу?

– Точно.

Он откатился назад, свернулся в клубок и закрыл глаза, но потом вытянул руку и показал мне отцовскую звезду, зажатую в ладони.

– Я прикрою твою спину.


В доме стало тихо. Все разошлись спать. Адреналин у меня в крови еще не улегся, поэтому я взял полотенце с куском мыла и спустился к реке. Надо мной сияли триллионы звезд. Большая Медведица накрывала Западный Техас над Кейп-Рок. Я вышел на берег, снял сапоги, потом одежду и вошел в воду в чем мать родила. Когда вода достигла колен, я сел и прислонился к течению, омывавшему мои плечи. Я во второй раз расстался со своим значком и по-прежнему не понимал, кем буду без него. Он дал много хорошего, но произошло и много плохих вещей. Я лежал в реке и пытался осмыслить это.

Но не мог.

Глава 24

Когда Энди уехала от нас, я перестал спать в нашей кровати. Обилие запахов вызывало слишком много воспоминаний и вопросов. Я поставил койку в комнату Броди, и мы спали рядом, когда я не засыпал на диване или в гамаке на крыльце. Дампс называл меня постельным кочевником и был прав. Одинокий сон после двенадцати лет брака плохо удавался мне. Как и прогулки в одиночестве. Много раз утром я просыпался от ее дыхания в моем ухе, от ее слюны на моей подушке, от ее левой ноги, закинутой на мою ногу, от ее руки, перекинутой через мою грудь. Я видел, как плющ делает то же самое на столбиках нашего крыльца. И по моему опыту, если оторвать одно от другого, оба погибают.

Я проснулся от звуков и запахов завтрака, поэтому оделся, исходя из ошибочного предположения, что готовит Дампс. Подумал, что могу помочь ему. Эта нехитрая работа входила в число его обязанностей, и он только радовался этому, поскольку был ранней пташкой. Так что я был удивлен, когда вошел на кухню и обнаружил, что Сэм готовит завтрак, достойный клубного этажа отеля «Риц-Карлтон». Не знаю, откуда она все это взяла, но там были яйца, овсянка, сосиски, домашние бисквиты, кофе и апельсиновый сок. Этот стол давно не видел такого изобилия.

– Привет. – Сэм переворачивала оладьи на железной сковородке. – Садись, угощайся.

Я посмотрел на гору еды. На ее носу и щеке налипла мучная крошка.

– Вчера Дампс предложил съездить в магазин, – объяснила она. – Надеюсь, ты не возражаешь.

Я налил себе чашку кофе и сдул облачко пара.

– Никоим образом.

Вошел Броди с растрепанными после сна волосами, уселся за стол и принялся за еду.

Я повернулся к Сэм.

– Я подумал, что после завтрака, если захочешь, можно будет отвезти тебя в город.

Она утерла нос рукавом, оставив на лице еще больше муки.

– Это было бы здорово.

– Я знаком с директором Броди, и ты сможешь поговорить с ним насчет школы. Это публичная школа, поэтому она бесплатная, и там хорошие учителя.

Она кивнула, не отрывая взгляда от сковородки.

– Кстати, как поживает Хоуп?

– Хорошо. Она… она попользовалась биде. Надеюсь, ты не против. Она никогда такого не видела, и…

Я едва не рассмеялся.

– Можешь поверить мне на слово, никто из нас им не пользуется.

– Я сказала ей, что такими вещами пользуются настоящие леди, и твоя жена должна быть одной из них.

Я кивнул.

– Так оно и есть… в определенном смысле.

Я намазал бисквит сливочным маслом и малиновым джемом и отправил его в рот. К тому времени, когда Хоуп присоединилась к нам и мы покончили с едой, мы с Броди едва могли двигаться. Я откинулся на спинку стула.

– Давайте мы с Броди вымоем тарелки, а потом отвезем вас в город.


Рок-Бэзин – это немного больше, чем старый городской суд из бурого песчаника, с четырех сторон окруженный зданиями, где находятся аптека, юридические конторы, парикмахерская, офисы землемера и залогового поручителя, кафе-закусочная и другие, кому необходимо находиться поближе к суду. В городе есть лишь три другие постройки, достойные внимания. Есть городская колокольня высотой 127 футов. Есть «Барбекю Билла и Джейсон», где орудуют два толстяка в комбинезонах, приобретенных где-то на распродаже для великанов. Они потеют жиром, а не соленой влагой, и готовят лучшую корейку и копченые сардельки по эту сторону вечности. И, наконец, есть федеральная тюрьма – серовато-стальной мир, окруженный двойной оградой с проволочными спиралями, суровыми охранниками с винтовками и рычащими немецкими овчарками.

Публичная школа Рок-Бэзин – это, конечно, не частная школа со специальной подготовкой к колледжу, но она имеет уровень К-12[33], и там преподают хорошие люди, со многими из которых я сам ходил в школу. Я познакомил Сэм и Хоуп с директором – женщиной по имени Бет, с которой я знаком всю свою жизнь, – и поведал их историю в сокращенном варианте. Она выслушала меня, включила интерком и вызвала одного из своих учителей. Уже через десять минут Броди показывал Хоуп ее новый учебный класс. Это была аккуратная комната, но наибольшее впечатление произвела Хоуп, вцепившаяся в руку Броди, когда он вел ее по коридору. Сэм стояла позади, качала головой и вытирала глаза салфеткой, полученной от Бет. Мы поблагодарили Бет, вышли на солнышко, и Сэм повернулась ко мне:

– Ты всегда таким образом проникаешь за красные ленты?

– Как это понимать?

– Я имею в виду то, что сейчас произошло.

– А… Здешние люди придерживаются довольно высокого мнения о рейнджерах. Это техасская специфика.

Когда я надел шляпу, она покачала головой:

– Здесь есть кое-что еще, не так ли? Вы не все мне рассказали.

– Сын Бет – его зовут Питер – в восемнадцать лет попался на торговле марихуаной. Я надел ему наручники, отвез в камеру предварительного заключения и упрятал за решетку. Прежде чем сказать, что он «имеет право хранить молчание», я позвонил его матери, пригласил ее сюда и посмотрел, как она читает ему «закон об охране общественного порядка» из-за решетки. Когда она закончила, он умолял меня оставить его в камере. Мы освободили его, и с тех пор он стал примерным гражданином. Некоторым детям нужен сигнал к побудке. – Я кивнул. – В свое время он понадобился мне, и с ним было то же самое.

– И она навсегда это запомнила.

– Она хочет того же, чего и я. Всего наилучшего для детей, с которыми нам приходится иметь дело. В том числе для наших детей.


Супермаркет «Уолмарт» находился на окраине города, где федеральная автострада разрезает штат пополам. Я отвез туда Сэм, где она поговорила с менеджерами и оформила свой последний чек, который она так и не успела получить во время бегства из Сан-Антонио. Несколько сотен долларов. Она поинтересовалась возможностью устроиться на работу, и ей сказали, что сначала хотят позвонить ее предыдущему начальству и получить рекомендации. Это выглядело разумно.

У выхода мы миновали глазной центр с магазином очков.

– Как думаете, ваш рецепт внесли в электронную базу? – спросил я.

– Возможно.

– Почему бы не присмотреть очки для тебя.

– Ты не возражаешь?

Я усмехнулся.

Определенно нет.

– Она побеседовала с женщиной за стойкой, которая действительно обнаружила рецепт Сэм в базе данных.

– Подберите себе оправу, и очки будут готовы примерно через полчаса, – сказала она.

Сэм начала выбирать оправы, пока я старался делать вид, что мне неинтересно, но, когда она начала посматривать на дешевые модели стоимостью менее двадцати долларов, я незаметно подошел сбоку и протянул ей дизайнерскую оправу. Она покачала головой:

– Это слишком дорого.

– Послушай, я не модный консультант, но нельзя же носить… такое. – Я заслонил собой витрину с дешевыми оправами. – Они выглядят, как…

Она улыбнулась краешком рта.

– Неужели так плохо?

– Просто ужасно. – Я снова протянул дизайнерскую оправу.

Она снова покачала головой:

– Такая штука съест больше половины моего чека на зарплату, когда я получу его.

– Я запишу это на ваш счет.

Мало-помалу она начала рассматривать более элегантные варианты. Я выбрал пару титановых оправ с прямым креплением к стеклу, так что линзы были свободными от металла. Почти прямоугольной формы, они выглядели очень привлекательно. Она посмотрелась в зеркало, и я кивнул.

– Возьми эту.

Она протянула оправу назад.

– Я не могу. Хоуп нужно купить…

Я подошел к женщине у кассовой стойки, которая слушала наш разговор, делая вид, будто скучает, и протянул ей оправу.

– Вы можете вставить прописанные линзы в этот размер?

Она улыбнулась.

– Дайте мне полчаса.

Мы с Сэм пошли во внутренний «Макдоналдс», и она купила нам по чашке кофе за мои три доллара. Она молчала, и я начал опасаться, что смутил или даже унизил ее. Когда она подняла голову, я установил визуальный контакт.

– Я дал маху? Тебе не понравилась эта оправа? Тогда можно заказать другую…

– Нет, мне очень понравилось. Просто я никогда не тратила двести долларов на очки.

– Ну, если реклама насчет титановой оправы не лжет, их можно свернуть восьмеркой, ударить кувалдой, и они восстановят прежнюю форму, что будет полезно на грузовой автостоянке.

Она с улыбкой глотнула кофе и тихо сказала:

– Спасибо.

Через полчаса из глазного центра вышла продавец и поманила нас из «Макдоналдса».

– Двести семнадцать долларов, включая гарантию от царапин и бесплатную замену разбитых линз, – сказала она.

Я повернулся к Сэм:

– Ты носишь контактные линзы?

– Да, – вмешалась женщина из глазного центра. – У нас есть линзы для нее в упаковках по десять штук. Каждую пару можно носить примерно одну неделю.

Я кивнул, и она добавила к счету контактные линзы. Сэм надела очки, все убедились в том, что они действительно идут ей, и мы вышли на улицу. Сэм слегка покачивала головой. Сначала я не понял, в чем дело, но потом осознал причину. Мы купались в лучах солнца.

– Сэм?

– Да? – Она говорила, не глядя на меня. Очки дополняли ее лицо и хорошо смотрелись.

– Я не хотел сконфузить тебя. Пожалуйста, не надо отводить взгляд.

Она посмотрела на меня и скрестила руки на груди.

– Я не знаю, как… мы уже слишком задолжали тебе. Мне понадобится несколько месяцев, чтобы расплатиться за все, а Хоуп надо…

– Сэм?

Она отвела взгляд.

– Пожалуйста, Сэм.

Она повернулась ко мне:

– Что, если я не смогу вернуть деньги?

– Я говорил тебе, что человек, которого я когда-то знал, удержал меня от того, чего я заслуживал, и дал мне то, чего я не заслуживал. Когда я сказал, что это изменило мое отношение к людям, то вовсе не шутил.

Она прищурилась и качнула головой:

– Я все равно хочу вернуть деньги.

– Хорошо, но мы собираемся на собеседование, и ты не можешь идти туда, пока смотришь в сторону. Я знаю этих женщин, и…

– Собеседование?

– Ну да. И еще…

– Что за работу ты пытаешься мне предложить?

Я рассмеялся.

– Насколько я понимаю, ты стала особенно щепетильной за последние несколько дней?

– Нет. – Она улыбнулась. – Я просто испугалась, потому что ты произнес это таким тоном, словно речь идет о чем-то теневом или незаконном… или потребует от меня того, что я не хочу делать.

Я надвинул шляпу на глаза.

– Похоже, на этот раз тебе придется довериться мне.

– У меня это плохо получается.

Я кивнул.

Тебя трудно винить в этом.


Мы вернулись в город и прошли два квартала до здания с вывеской в виде огромного персика. Салон красоты «Персик Джорджии» был единственным подобным заведением в городе. Это заведение с полным обслуживанием, где гордятся возможностью любых манипуляций с женской внешностью, а также место сплетен для избранных. Я ничего не знал о маникюре, тональных кремах и педикюре, но это не имело значения. Здесь командует Джорджия. Ей слегка за пятьдесят, и она наделена всеми женскими достоинствами в пользу больших размеров, использует губную помаду в объемах, достаточных для поддержания оборота фирмы «Ревлон», и любит всех и каждого. Поэтому все вокруг любят ее. Если подумать, это нечто вроде Марлины, только из Техаса. У нее работают четыре стилистки, мойщица волос и секретарша, которые постоянно заняты. У Джорджии есть нечто вроде монополии на местном рынке, поскольку женщины приезжают за сто миль, чтобы провести здесь три часа.

Я открыл дверь, и она сразу же закричала с другого конца помещения:

– Тайлер Стил! Ты, здоровенный красавчик! Иди сюда и поцелуй меня немедленно!

Она не столько ходит, сколько левитирует. Когда она двигается, это напоминает мне надземные скутеры, на которых ездил Люк Скайуокер из «Звездных войн». Я снял шляпу, и она поплыла мне навстречу с раскрытыми объятиями; это было нечто такое, на что отваживались немногие мужчины, заходившие в ее заведение. Кстати, каждый раз, когда я вижу ее, она красит волосы по-новому. Нынешний цвет был бордово-красным со светлыми прядями для большей выразительности. Ее щедрый слюнявый поцелуй заставил меня покраснеть. Она смерила меня взглядом.

– А ты похудел. Тебе бы не помешала стопка куриных бедрышек. Где ты был? – Она уперлась руками в бедра. – Мы только что говорили о тебе.

– Хорошее или плохое?

– Тебе пора бы знать. Итак, – она повернулась к Сэм, – кто эта милая девушка?

– Сэм Дайсон, а это Джорджия.

Джорджия поджала губы и смерила ее взглядом.

– Милочка, вам нравятся ступни?

Сэм смутилась, не зная, как ответить.

– Вы можете сделать педикюр?

Она кивнула.

– Я могу сделать почти все, если вы один раз покажете.

– О, это нетрудно. Помассируйте им ступни с каким-нибудь экзотическим притиранием, солгите о том, какими стройными они выглядят, согласитесь с тем, что их муж никудышный ковбой, и чаевые польются ручьем. – Сэм рассмеялась, и Джорджия подмигнула ей. – Милочка, с вашей внешностью, короткой стрижкой и расстегнутой верхней пуговицей на блузке вы будете иметь у дверей целую очередь из мужчин, которые и не задумывались о педикюре до тех пор, пока не увидели вас. Считайте, что у вас есть работа.

Сэм повернулась ко мне.

– Будет ли нормально…

Я пожал плечами.

– Я позвонил заранее и рассказал о тебе.

Она посмотрела на Джорджию.

– Спасибо. Это будет великолепно. Когда я смогу…

– Подождите здесь, – сказала Джорджия.

Когда она ушла, Сэм прошептала мне на ухо:

– Как ты познакомился с ней?

– Это долгая история.

– Тогда расскажи сокращенный вариант.

– Прежний муж пытался убить ее, поэтому я помог ей устроиться здесь.

– А ее муж?

Я повертел шляпу в руках.

– Он больше не причинит ей вреда.

Джорджия вернулась снова – в фартуке и с корзинкой маленьких металлических инструментов.

– Виктория покажет вам, как приступить к работе. – Потом она повернулась и провела пальцами по моей голове: – Боже мой, мальчик, что ты сделал со своими волосами! – Она подтолкнула меня к креслу. – Ну-ка садись.

– Но я не…

Она мягко нажала кончиками ножниц на пуговицы моей рубашки.

– Даже не думай об этом. Я уже порезала одного мужчину в своей жизни, и не думай, что я не смогу сделать это снова.

– Слушаюсь, мэм.

Джорджия набросила на меня нечто похожее на простыню и начала массировать мою голову. Она скальпировала меня, словно персик, но у нее такие нежные руки, что я предпочитал молчать. По правде говоря, мне нравится сидеть в этом кресле. Половину времени я провел как кукла-неваляшка, потому что меня начало клонить ко сну, и я задремал.

Глава 25

Я сказал Сэм, что вернусь за ней в пять вечера. Потом я перешел через улицу и прогулялся до площади, где находился Первый федеральный трастовый банк.

– Привет, Ковбой, – поздоровалась секретарша в приемной. – Как твои дела?

– Хорошо, Мира, спасибо. Он у себя?

– Сейчас проверю. – Она набрала номер, сообщила Джин, что я стою внизу, и кивнула: – Можешь подниматься.

Президентом банка был некий Майк Меркетт. Тот банк, который защищал мой отец, через год был продан Болдуинам, которые продали его Лэнгстонам, которые продали его Меркеттам. Поэтому, хотя здание осталось прежним, оно несколько раз поменяло владельцев. Майк Меркетт был неплохим парнем, родившимся и получившим образование в Далласе. Он имел честолюбивое устремление настолько увеличить капитал банка, что можно будет продать учреждение одной из общенациональных финансовых систем, а потом начать все снова и снова. Он любил банковское дело. Что ж, каждому свое. Несмотря на мою историю отношений с банком и пятно на мозаичном полу внизу, которое они так и не смогли полностью отчистить, Майк не испытывал благосклонности ко мне или к моему делу. Он знал, что когда-то в банке была перестрелка, но то же самое можно было сказать о большинстве старых техасских банков. Я был просто номером в бухгалтерской отчетности, и мой банковский счет причинял ему затруднения, несмотря на то, что я ни разу не допускал просрочки с выплатой. Его проблема возникла вместе с удачной возможностью. Недавно к нему обратились представители одного из национальных банков. Им понравился Майк и состояние его банковской отчетности, но они хотели, чтобы он снял с баланса некоторые непогашенные кредиты до заключения сделки. А Майку очень хотелось заключить эту сделку.

Их аудиторы рассматривали меня как ненадежного заемщика.

Джин встала и обняла меня. Майк обошел вокруг стола и пожал мне руку.

– Как поживаете, Тайлер?

– Спасибо, Майк, все в порядке.

Майк оперся об стол. Он был крупным мужчиной, почти таким же высоким, как я, и таким же широким, хотя и более грузным в талии. Когда я набирал вес, то вступал в зону профессионального риска, поэтому старался оставаться довольно поджарым. Для Майка крупные габариты были его активом. Люди связывали его внушительный вид с властью, авторитетом и деловой хваткой. Отчасти это было верно. Честно говоря, Майк был хорошим банкиром; просто мне крайне не нравились его намерения в отношении меня. Он скрестил руки на груди.

– Ну, как ваши дела?

Майк был не из тех, кто прет напролом. Это я тоже ценил. Когда он спросил: «Как ваши дела?», то на самом деле задал вопрос: «У вас есть какое-то продвижение в делах после нашей предыдущей беседы и вы сможете выкупить ваш залог, прежде чем банк обратит взыскание на вашу собственность?»

– У меня есть сто голов скота. Сорок восемь коров готовы к отелу. По самым консервативным оценкам, через полгода я смогу вернуть вам двадцать тысяч. Три таких платежах, и мой заем сократится практически до нуля.

Он глубоко вздохнул и посмотрел на потолок. Это означало, что мой ответ ему не понравился.

– А если вы продадите стадо прямо сейчас?

– Майк, я никогда не допускал просрочку платежа. Каждый из моих трех кредитов имеет рейтинг выше восьмисот. И я никуда не собираюсь уезжать.

– Аудиторов беспокоит, что между ссудой и выделением кредитной линии под залог жилой недвижимости вы вышли на пенсию и с технической точки зрения получаете меньше денег, что ваш кредит слишком велик, и в случае банкротства…

– Я и близко не нахожусь к банкротству. С учетом пенсионных выплат, стада коров и моей стрелковой школы я зарабатываю больше денег, чем в то время, когда я работал в департаменте общественной безопасности.

– Мы с вами это понимаем, но аудиторы из Массачусетса видят другую картину. – Он помедлил. – У вас есть другие варианты?

Майк находился под давлением, поэтому он уже все решил. Он собирался убрать мой кредит из своей отчетности, чтобы это никак не могло помешать сделке, и тогда он смог бы заработать два дополнительных цента на акцию. Я не мог поставить это ему в вину, но предпочел бы, чтобы это произошло не за мой счет. Я посмотрел из окна его кабинета, выходившего на кассовые окна и приемную внизу. На мраморном полу был выложен мозаичный флаг Техаса. Отец умер, лежа наискось поперек звезды. Я помнил, как стоял на коленях рядом с ним и россыпью гильз на полу.

– Сколько у меня времени?

– Тайлер, мы уже почти три года обсуждаем этот вопрос. У нас есть нечто большее, чем взаимопонимание. Мое предложение не с неба упало.

– Разве за эти три года я хотя бы раз пропустил выплату процентов по кредиту?

– Нет, но вы погасили лишь незначительную часть основной суммы.

– Лечение для Энди обошлось недешево.

– Я сочувствую, и это правда. Но… у меня связаны руки.

– Вы можете показать любой подписанный мною документ, где было бы сказано, что я обязан уменьшить основную часть кредита за три года?

– Дело не в том.

Я приподнял бровь.

– Тогда в чем же?

Он снова скрестил руки на груди.

– Мы встретились полгода назад. Я сказал, что у вас есть полгода. Они не позволят мне продолжать эту тягомотину.

– Когда же они собираются выселить меня из собственной фермы, за которую я никогда не забывал вносить плату?

– У вас есть три недели до того, как они опубликуют уведомление о продаже с торгов. Потом они будут в течение семи дней продавать ее на открытом аукционе. Ваше участие только приветствуется, если вы сможете найти постороннее финансирование.

– Значит, я могу выкупить собственную ферму?

– Тайлер… мне очень жаль.

Звезда внизу выглядела грязной. Я угрюмо встал и вышел наружу.

…Офис моего юриста находился в одном квартале от банка. Так бывает во всех небольших городках. Я сгреб документы с приборной панели и направился к нему, находясь далеко не в лучшем расположении духа.

Джордж Эдди был разведенным алкоголиком и неверным мужем, но замечательным юристом. Кроме того, с учетом истории наших отношений, это означало, что я поймал и арестовал человека, который хотел убить его раньше, чем произойдет обратное, – Джордж хорошо относился ко мне и работал бесплатно. Вполне понятно, что я нуждался в этом. Он уже около года упрашивал меня подписать документы для обращения в суд. Вот так просто.

Его ассистент улыбнулся и крикнул: «Входите!» – еще до того, как я постучался. Я вошел в его кабинет, положил папку на стол и полюбовался его улыбкой. Когда он внимательно изучил все три экземпляра, то объявил:

– Один для тебя, один для нее и еще один для суда. Отлично. Сегодня я подам заявление, и дело тронется с места. – Он снова улыбнулся. – Скоро ты будешь свободен.

– Когда ты уведомишь ее?

– Как только в суде поставят печать и известят меня.

– Я был бы признателен, если бы ты позволил мне самому это сделать.

Он рассмеялся.

– Не советую.

– Я понимаю.

Джордж кивнул и посмотрел на часы.

– Я собираюсь связаться с Делией по твоему делу. Отправлю документы уже сегодня, и все будет готово через несколько дней.

– Спасибо, Джордж.

Мы обменялись рукопожатием, и я вышел на улицу. Немного постояв на солнышке, я надел шляпу и неторопливо свернул сигарету. Раньше мне казалось, что развод будет более трудным делом. Теперь я получил смутное ощущение конечности этого события. Мое внимание привлекла витрина магазина неподалеку от офиса. Именно там четыре члена мексиканской шайки подожгли меня и расстреляли в упор. Я покачал головой и оглянулся на «Персик Джорджии», где Энди когда-то собиралась постричься и где я услышал визг покрышек затормозившего автомобиля перед тем, как выбежать наружу. Когда она увидела меня, то не смогла прикоснуться ко мне. Шок засел глубоко.

Все началось здесь.

Я положил сигарету на карниз офиса Джорджа и задумался. Суд примет документы, поставит печать, подошьет к делу и объявит меня разведенным мужчиной. Хотя это покончит с юридическими формальностями, но никак не изгладит подпись, сделанную на моем сердце.

Я надел солнечные очки и прошел три квартала до гаража, который держал в черте города.

Глава 26

Это случилось после ужина. Броди был готов заснуть, и я подтыкал его одеяло.

– Папа?

– Да, сынок.

Он посмотрел на меня.

– Мама на самом деле не приедет сюда, когда ее отпустят, да?

Я устал от лжи.

– Нет, она не приедет.

В его глазах стояли слезы. Он сглотнул.

– Где она будет жить?

Я покачал головой:

– Не знаю, сынок.

– Я смогу встречаться с ней?

– Да.

– Она собирается жить в городе?

– Не знаю. Мы не говорили об этом.

– Как я буду видеться с ней?

– Еще не знаю.

– Ты любишь маму?

– Не знаю, сынок.

– А раньше любил?

– Да, очень сильно.

Он помедлил, обшаривая взглядом потолок.

– Что случилось?

Правда была в том, что она стала наркоманкой, разорила меня, стала спать с другим мужчиной, а потом попыталась покончить с собой. Я полагал, что могу опустить эту часть правды.

– Сынок, я…

– Ты не мог бы просто привезти ее сюда, и…

– Нет. – Я погладил его по голове.

– Я не понимаю.

– Да. На самом деле я тоже до конца это не понимаю. Я знаю, что тебе больно. Но я просто не знаю, как…

Он перекатился на другой бок, закрыл глаза и выдавил остатки слез на подушку. Я поцеловал его в щеку, выключил свет и сказал Дампсу, что пойду к реке. Этот разговор представлялся мне как-то иначе. Сын застал меня врасплох, и я был совершенно уверен, что плохо справился с ситуацией.

Я уселся на берегу и зарылся в песок пальцами ног. За моей спиной послышались шаги. Она подошла так тихо, что я услышал звук шагов, когда она была уже совсем рядом.

– Можно я сяду?

– Конечно. – Я немного подвинулся.

Мы с Сэм сидели и смотрели на реку. Она подтянула колени к груди, явно задумавшись о чем-то. Наконец она заговорила:

– Спасибо за сегодняшний день.

Я кивнул, и она подтолкнула меня плечом:

– Я многое узнала о тебе.

– Вот как?

Она улыбнулась:

– Ты специально это сделал, не так ли?

– Что именно?

– Поместил меня в компанию болтливых женщин.

Я пустил по воде гладкий камушек.

– Я имел представление, что так случится, и это меня ничуть не беспокоило.

– Твоя жена действительно проходит детоксикацию?

– Да.

– И правда, что это у нее уже в третий раз?

– Да.

– И ты оплачивал все курсы?

Я покатал другой камешек между пальцами.

– Да.

– Что произошло? – тихо спросила она.

– Энди было тяжело смириться с тем, что я работал рейнджером. Сначала все шло нормально. Но один год следовал за другим, и она стала часто пользоваться снотворным, чтобы избавиться от бессонницы, когда я уезжал на задания. Тревога в сочетании с общей усталостью – это изматывало ее. Мы отдалились друг от друга и начали ссориться – вернее, она вопила на меня, а я сидел и слушал. Потом случилась та перестрелка в городе.

Сэм прикоснулась к шраму от ожога у меня на шее.

– Ты имеешь в виду…

– Да, и это стало последней каплей. У нее закончилось терпение, она хотела закончить наши отношения. Поэтому я снял ей квартиру в городе, и мы расстались. В некоторые дни Броди оставался у нее, что было кстати, потому что меня все равно большей частью не было дома, а по выходным я забирал его к себе. – Я запустил еще один камушек. – Мне казалось, что, когда пыль немного осядет, она сама вернется домой.

– А что потом?

– Она сошлась с кое-какими женщинами, стала периодически снимать средства с нашей кредитной линии под залог недвижимости и перехватывала счета на протяжении примерно шести месяцев.

– Сколько она забрала?

– Шестьдесят девять тысяч четыреста семнадцать долларов и двадцать семь центов.

– Ох… – Сэм было рассмеялась, но резко оборвала себя: – На что она потратила столько денег?

– На что она их потратила? Она со своими подругами, разведенными или в разлуке, стала ходить по казино или совершать торговые экскурсии на Манхэттен. Насколько я могу понять, большая часть денег была потрачена на дизайнерскую одежду или проиграна в казино.

Сэм немного помолчала.

– Где она сейчас?

– В нескольких часах езды к востоку оттуда, где мы с тобой впервые встретились на автостраде.

– Как думаешь, она вернется?

– Она может уйти оттуда в любое время, но если она не хочет отправиться за решетку, то ей придется оставаться там, где она сейчас находится.

– Растрата денег с кредитной линии – это не повод для уголовного преследования.

– Четыре или пять лет назад у нее были проблемы со сном, и она убедила местного врача выписать ей рецептурные препараты.

– Для чего?

– Она сказала ему, что у нее депрессия. – Я кивнул. – Пожалуй, это верно; она была сильно подавлена.

– Множество людей принимает рецептурные лекарства, но за это их не преследуют по закону.

– Когда она присосалась к нашей кредитной линии, то начала продавать запрещенные препараты. В результате она оказалась в одной лиге с добрым доктором.

Она кивнула.

– Эрл Джонсон?

– Ну да.

– По словам Джорджии, она интересовалась не только рецептурными средствами.

Я кивнул.

– Я снял для нее квартиру в городе, в сравнительно надежном месте. Там я мог время от времени навещать ее. В общем, однажды днем я заглянул к ней и обнаружил, что ее врач как раз наносил домашний визит. Получилось, что я застиг их с поличным. – Я пожал плечами. – Она была вне себя от ярости и замешательства.

– А где сейчас этот врач?

– У него городская практика, и он работает почти каждый день.

– И конечно, он состоит в браке.

– Если это можно так назвать.

– Почему ты ничего не сделал?

– Например, что? Надо было рассказать его жене?

– Да.

– Это помогло бы?

Она покачала головой.

– Нет, но это могло бы облегчить тебе душу.

– Крайне сомнительно.

– Как она оказалась в клинике?

– Боже, они действительно рассказали тебе обо всем, не так ли?

– Они много болтали.

– После этого она около недели приезжала к нашему дому, накачанная психотропными средствами, и произносила безумные речи. Я запер дверь, не разговаривал с ней, не разрешал ей видеться с Броди и получил защитное предписание, которое запрещало ей приближаться к нашему дому. Потом я сделал то, о чем раньше и подумать не мог.

– Что?

– Подал на развод. Через несколько дней я принес документы в ее квартиру, чтобы она их подписала. Дверь была приоткрыта, и я вошел. Она лежала на полу в ванной, бледно-голубого цвета, а рядом валялась пустая баночка из-под таблеток. Я отвез ее в больницу, где ей промыли желудок. Когда она пришла в себя и обрела способность связно думать, мы применили закон Бейкера[34]. Наручники были мерой предосторожности, но я считал, что наибольшую опасность она представляет для себя самой. С тех пор она с небольшими перерывами находится на программах детоксикации.

– Когда она выйдет на этот раз?

– Меньше чем через месяц.

– А что потом?

– Понятия не имею.

– Но для тебя это важно?

– Разумеется. Она мать моего сына и женщина, с которой я прожил двенадцать лет. У меня с ней было… много общего. Больше, чем с любым другим человеком. Но, с другой стороны, каким-то непонятным образом, мне совершенно все равно.

Она не смотрела на меня.

– Говорят, сегодня ты направил те документы в суд.

Я лишь покачал головой.

– Люблю этот маленький городок.

Она кивнула.

– Слухи расходятся очень быстро. Сегодня секретарша твоего юриста зашла в салон после того, как побывала в суде.

– Вот тебе и политика конфиденциальности.

Сэм рассмеялась.

– Она не упоминала никаких имен, но все понимали, о ком идет речь. – Она покачала головой. – Эти женщины и впрямь считают тебя особенным.

– Ну конечно, я особенный.

– Как Броди переносит все это?

– Страдает. В основном молчит.

– Он замечательный парнишка. Очень внимателен к Хоуп и присматривает за ней в школе. Он сидел с ней за ланчем и не поленился отыскать ее в кафетерии. – Она искоса взглянула на меня. – Настоящий защитник.

– Это все ДНК Стилов. – Я швырнул очередной плоский камешек. – Он – это лучшие стороны его родителей в невинной и полной надежд одиннадцатилетней упаковке.

Сэм опустила пальцы ног в воду, послав легкую рябь. Несколько минут мы оба молчали. Когда Сэм заговорила, ее голос звучал очень мягко, почти робко:

– Джорджия сказала, что заплатит мне в пятницу. С этими деньгами плюс чаевые я надеюсь вскоре расплатиться с тобой.

– Можно не торопиться.

– Похоже, деньги тебе не помешают.

– В данном случае особой разницы не будет.

Она колебалась, выбирая слова:

– Эта городская квартира… она сдается?

– Нет.

– Ты приберегаешь ее для жены, когда она?..

– Нет. Я не имел в виду, что ты не можешь снять эту квартиру. Ты можешь, просто… она не моя. Квартира принадлежит одной женщине в городе, которая сдает ее мне бесплатно.

– Это та самая женщина, которую твой отец…

– Ты действительно услышала всю историю целиком, верно?

– Это заняло большую часть дня.

– Сегодня я сходил туда и немного прибрался. Ты можешь переехать туда в любое время, когда будет удобно. Я просто не знал, как сказать об этом. Не хотел, чтобы ты подумала, будто я выставляю тебя из своего дома. Это хорошая квартира – меблированная, с полностью укомплектованной кухней и приличной ванной. Я говорю «квартира», но на самом деле это хороший дом. Чистый, просторный, с верандой и качелями. Кабельное телевидение и телевизор с плоским экраном. Если бы он не был построен над гаражом, его можно было бы назвать отдельным домом. Ты сможешь ходить на работу и отводить Хоуп в школу. Все совсем рядом.

Сэм наклонилась ближе, прижалась лицом к моей щеке и поцеловала. Ее поцелуй был теплым, мягким и ошеломительным. Она прикоснулась к моему лицу.

– Спасибо тебе.

– Ну… – когда я краснею, то могу сравниться со свеклой, – …всегда пожалуйста.

Она прижала ладонь к моей щеке, немного придвинулась и снова поцеловала – на этот раз в уголок рта.

– Спасибо за все.

За время подъемов и спадов в наших отношениях с Энди и даже после эпизода с врачом я ни разу не изменил ей. Даже не думал об этом. Но этот второй поцелуй разбередил во мне что-то, чему я не мог дать точного определения. Я ничего не сказал, и это было хорошо, потому что все равно не смог бы выдавить ни слова.

Сэм сидела рядом со мной и покачивалась взад-вперед, обхватив руками колени.

– Ты когда-нибудь изменял своей жене?

Я уставился на нее.

– Спокойной ночи, леди!

– Что?

– Ты не ходишь вокруг до около, когда дело доходит до жестких вопросов, не так ли?

– Мне не хватает терпения для игр.

– Это я уже понял.

– Ну, так что? Я серьезно.

– Нет. Я никогда не изменял ей.

– Даже в воображении?

– У меня неплохое воображение, но я не позволяю себе заходить слишком далеко.

– А как насчет меня?

– Что насчет тебя?

– Ты видел меня в своем воображении?

Я рассмеялся.

– Забавно, но, если дело касается тебя, я никогда не нуждался в особом воображении. Между той кабиной грузовика на автостоянке и стоянкой у «Риц-Карлтон» я повидал достаточно.

– Что ты видел?

– То, что трудно упустить из виду.

– Хорошо. – Она улыбнулась. – Я надеялась на это.

Разговор повернул в опасную сторону. С технической точки зрения я больше не был женат. Судебные формальности займут несколько дней. По всем практическим соображениям Энди считала, что мы находимся в разводе с тех пор, как она подписала документы около года назад. Я носил их с собой в папке с пятнами от кофе не потому, что нуждался в ее подписи, а потому, что мне нужно было поставить свою подпись. Мы расстались больше трех лет назад, а три года – это долгий срок без женщины, если ты привык иметь женщину рядом.

Энди встала, собираясь уйти. Я остановил ее:

– Насчет квартиры. Посмотрим завтра?

– Да, завтра.

– Ты уверена, что это нормально для тебя?

Она уперлась рукой в бедро. Изгибы ее тела в лунном свете не ускользали от моего внимания.

– Разреши мне подумать об этом позже. Все, что угодно – это лучше чем жить у Билли, в салоне «универсала» или в последней полудюжине крысиных нор, куда мне приходилось селить мою дочь.

Она огляделась по сторонам.

– Наверное, впервые в ее жизни мы имеем возможность начать все с чистого листа. С хорошими людьми. Я говорю это не для того, чтобы надавить на тебя. Я просто думаю, что это великолепно. Мальчик – замечательный мальчик, почти юноша – сегодня держал мою дочь за руку и пришел на урок вместе с ней. Помог ей почувствовать себя человеком. Жить здесь… лучше, чем я привыкла жить в последнее время. Знаешь, а я сегодня слышала ее смех. Моя дочь смеялась. Понимаешь, что это значит для меня?

Я ждал. Пусть выговорится.

Сэм опустилась на колени рядом со мной и положила руки мне на плечи. Она заговорила, глядя мне через плечо:

– Знаешь, кто заставил ее смеяться?

– Это вопрос с подвохом?

– Нет. – Она усмехнулась. – Это был Броди.

Я кивнул.

– Он кое-что унаследовал от своей мамы. Она могла рассмешить кого угодно.

– Откуда бы он это ни получил, нужно еще уметь правильно сохранить это умение и преподнести в нужный момент. И твои проблемы исчезают за одну ночь. – Я постепенно усвоил, что она была чувствительной и деликатной. Ей нравилось прикасаться ко мне. Честно говоря, это меня ничуть не беспокоило.

Она сжала мое плечо.

– Встретимся утром.

Она пошла прочь, и я был совершенно уверен: она знает, что я смотрю ей вслед. Опять.

Глава 27

Мы высадили Броди и Хоуп возле школы. Он сопроводил ее внутрь, держа в руках ее рюкзачок. Сэм скрестила руки на груди и покачала головой.

– Ты хорошо поработал над его манерами.

Мы сели в автомобиль и поехали дальше. Я никуда не торопился. Она только охала, глядя на проплывающие мимо улицы.

– Это тихий городок. Настоящий Мэйберри.

– У нас есть свои занятные моменты.

– Например?

Мы проехали мимо церкви с левой стороны. Я посмотрел на нее и сказал:

– Несколько лет назад воскресным утром туда вошел мужчина. Внутри было полно народу. Вывеска перед церковью гласила: «ВОЗРОЖДЕНИЕ». Песни, танцы, взаимные улыбки. В общем, он заходит туда и начинает расстреливать людей. Убил восьмерых, прежде чем привратники набросились на него. Тогда он застрелил еще двоих. Когда я прибыл на место, он стал «грузом двести».

– Груз двести?

– Мертвец.

Сэм покачала головой.

– Как я и сказал, у нас есть свои моменты.

– Надо думать, что церковь – это безопасное место.

Я рассмеялся.

– Что тут смешного?

Я развернулся, проехал несколько кварталов, выехал на более широкую улицу, миновал несколько ферм и лавку тракторных запчастей, а потом остановился. Я смотрел на здание церкви и прилегающую территорию.

– Двадцать лет назад я был начинающим патрульным офицером. Даже не дослужился до наркотиков. В общем, зеленый юнец. В нашем ведении находилась маленькая средняя школа на этой улице. Ближе к центру города. Однажды во время перемены двое парней в «шевроле» – Карл Трюдо и Кайл Бекер, – напившихся со вчерашнего вечера, въехали на школьный двор, выбрали единственного ребенка на качелях и выстрелили ему в грудь. Ему было семь лет. Подростки на автомобиле быстро уехали оттуда. Мы выследили их вместе с автомобилем меньше чем за три дня. Мы понимали, что если нажмем сразу, то они либо разбегутся, либо умрут. Мы обнаружили их спящими в заброшенном амбаре. Потом арестовали, разделили поодиночке и приступили к допросам. Поскольку я знал того маленького мальчика, то был больше других заинтересован в подробных ответах. Две канарейки запели и написали собственноручное признание. Но поскольку было уже за полночь и секретарша ушла, мы решили подождать до утра, пока все не будет распечатано и подписано. Я отправился домой и лег спать.

Когда я вернулся на следующее утро, то взял чашку кофе и обнаружил человека в блестящем коричневом костюме, который ожидал меня. У него были сапоги из кожи аллигатора, и он вручил мне свою визитную карточку. Потом с широкой улыбкой заявил, что является адвокатом этих молодчиков. Суд «отверг» наши неподписанные признания. Потом вышли Кайл и Карл; они сказали судье, что мы принуждали их к признанию. Показывали синяки под глазами. Говорили, что хотят выдвинуть обвинение против нас. – Я покачал головой. – Если бы я ударил того мальчишку, он бы не отделался синяком под глазом. Карл отправился в Калифорнию, и больше о нем не слышали. Кайл исчез на несколько лет, но теперь он снова здесь. – Перед церковью стоял новый «кадиллак». – В блестящем костюме, с сияющим автомобилем. С лакированным начесом. Он основал протестантскую церковь. Теперь пастор Кайл целыми днями рассуждает о «путях грешников» и о «любви к Господу». – Я кивнул. – Однажды я зашел туда и послушал его проповедь. Там собирается масса народу. Он хорош и весьма убедителен.

– Ты не шутишь?

– Ничуть. Он здесь уже пятнадцать лет. Проезжает мимо меня и делает вид, что мы незнакомы. То же самое происходит в ресторане. Он полагает, что мы больше не знаем друг друга. Но мы знакомы. – Я достал бумажник и развернул его неподписанное признание. – Думаю, однажды я приду в его церковь, положу это перед ним и спрошу, помнит ли он маленького чернокожего мальчика на качелях. Потому что я должен это сделать. Мне пришлось вынуть леденец у него изо рта и закрыть ему глаза.

Сэм устремила взгляд через ветровое стекло.

– Достаточно для тихого маленького городка. – Она помедлила. – Но что ты можешь поделать? Прошло много времени, и хотя твое слово высоко ценят, у него есть свое слово. Кроме того, ты теперь в отставке.

– Когда кто-то напоминает, что я отошел от дел, я думаю о Фрэнке Хеймере.

– О ком?

– О капитане Фрэнке Хеймере. Отставной полицейский, имевший блестящую карьеру в «ревущие двадцатые». Он поддерживал закон и порядок там, где их не было и в помине. Семнадцать раз был ранен, четырежды оставлен, будучи принят за мертвого. Он был цепким человеком и если что-то начинал, то уже не отставал от дела.

– Я уже чувствую приближение развязки.

– Губернатор пригласил его к себе и предложил возглавить полицейский отряд по захвату первейших врагов общества, которыми слыли Бонни и Клайд. Фрэнк несколько месяцев охотился за ними. Загонял их в ловушку. Он никогда не сдавался. Тысячи полицейских по всей стране разыскивали эту парочку, но он был единственным, кто нашел их. Он устроил засаду. Он поджидал их с автоматическими винтовками Браунинга и перехватил их на пустынной сельской дороге, когда они были одни. В Клайде засело больше пятидесяти пуль, когда его вытащили из автомобиля. На долю Бонни пришлось около тридцати. – Я покачал в воздухе указательным пальцем. – Нельзя недооценивать рейнджеров, даже если они находятся в отставке. То, что мы не получаем жалованья, еще не означает, что нас сняли с дежурства.

– Кажется, я начинаю понимать.


Я привез Сэм в городскую квартиру и устроил экскурсию. Две спальни, кухня, рабочий кабинет.

– Принимая во внимание, что у Энди был безграничный счет в банке, здесь неплохая обстановка.

– Да уж.

– Она не скупилась на расходы. Обе комнаты полностью меблированы, на кухне есть все, что может понадобиться. Телевизор высокой четкости, поэтому футбольные матчи выглядят так, как будто ты участвуешь в них, а ванная похожа на картинку из модного журнала.

Она прошла в ванную.

– Ну и здоровенное корыто!

– Энди всегда любила принимать ванну. Она отмокала там, пока пальцы ног не превращались в изюмины, потом сливала воду, наполняла заново и ложилась обратно.

Сэм провела пальцем по бортику ванны.

– Мне нравится.

Я подошел к холодильнику.

– «Питерсонс» – наш основной продуктовый магазин. У меня там есть счет, который она, слава богу, не опустошила, потому что еда не входит в число ее пристрастий. Я позвонил Джону, владельцу магазина, и сказал ему, что для начала ты можешь брать все необходимое. Только нужно представиться, когда войдешь туда.

У Сэм на лице появилось то самое выражение, которое наводило на мысль, что я ставлю ее в неловкое положение своей щедростью. Я попытался сделать вид, что не замечаю этого.

– Ты внимательно следишь за своими счетами, не так ли?

– В каком смысле?

– В смысле баланса между дебиторским счетом и кредиторской задолженностью.

Она кивнула и пожала плечами.

– Не знаю, как поступать иначе.

– Это хорошая привычка, отличающая честных людей.

Она отвела взгляд в сторону.

– Я не всегда бываю честной.

– В общем, тебе нужно обустроиться здесь. Купить продукты. Почувствовать себя как дома. Телефон работает; номер написан на бумажке с внутренней стороны трубки. Скоростной набор работает для вызова моего мобильного телефона. Ключи висят на стене. Мне пришлось продать «хонду» Энди для оплаты ее терапии, но внизу стоит старый «форд», тоже совсем неплохой. Он принадлежит вдове, но она не может управлять автомобилем из-за сильной катаракты, поэтому я время от времени подвожу ее в разные места. В машине нет кондиционера, но, – я улыбнулся, – если ты будешь ехать достаточно быстро с опущенными окнами, то не заметишь никакой разницы.

Иногда я туговато соображаю, но все же я не болван. Я понимал, что не просто оставляю ее здесь для обустройства в новой квартире. Я привез ее сюда, поэтому волей-неволей нес ответственность за нее. Это дошло до меня еще в Новом Орлеане. Если ты кого-то защитил, то неизбежно остается эмоциональная связь; это происходит и с защитником, и с подзащитным. Такую связь можно разорвать только целенаправленным решением. Я много раз так поступал и никогда не жалел об этом, но данный случай по какой-то не вполне понятной причине был особенным. Мне приходилось защищать людей, находившихся в не менее отчаянном положении, чем Сэм и Хоуп, поэтому их нужда в помощи не представляла проблемы. Дело было в чем-то еще, и я боялся этого.

Сэм угадала мои мысли по выражению моего лица.

– Давай отправляйся по своим делам. Я большая девочка.

– Ты уверена?

Она усмехнулась и провела ладонями по животу.

– У меня есть растяжки, и я их заслужила. Так что да, я большая девочка.

– Пожалуй, для меня это лишняя информация.

Она задорно улыбнулась.

– И ты кое-что видел, не так ли?

– Тоже верно.

– И еще. – Она остановила меня на полпути к выходу, – мы с Хоуп будем готовить вам спагетти, как только я начну зарабатывать. И я буду платить за продукты.

– Звучит неплохо.

Это и в самом деле звучало неплохо. Не из-за еды, хотя я большой любитель спагетти, но потому, что я получал возможность видеть ее после рабочей недели.

Глава 28

Прошла еще одна неделя. Позвонил Джордж и сказал, что у него есть кое-какие документы для меня. Я высадил Броди возле школы и сказал ему, что меня не будет до конца дня, потом заглянул в «Персик» и спросил Сэм, сможет ли она присмотреть за ним до моего возвращения. Она сказала, что сможет.

Я ненадолго остановился у Джорджа, а затем поехал на восток. Никакого радио, никакого шума, вообще ничего. Я затерялся в некогда цветных, а теперь черно-белых воспоминаниях о том, чего уже не вернуть назад.

Я хотел, чтобы Энди знала, что все закончилось и теперь она совершенно свободна. И я хотел, чтобы она узнала об этом от меня. Или, возможно, я искал повод. Когда я оказался на месте, то обнаружил совсем не то, что искал.

Я подошел к стойке с конвертом под мышкой и сказал:

– Мне бы хотелось встретиться с Энди Стил.

– Похоже, сегодня она особенно популярна. – Секретарша встала и повернула ко мне таблицу посещений. – Распишитесь здесь, пожалуйста.

Я так и сделал.

– Вы имеете при себе наркотики или что-либо, что можно использовать в качестве оружия?

Пожалуй, складной нож в кармане и два ствола соответствовали этому описанию. Я кивнул.

– Сэр, я не могу впустить вас, если вы не отнесете их в свой автомобиль или не сдадите мне на хранение.

Я показал свое удостоверение. Она выложила передо мной другую таблицу и сказала:

– Распишитесь здесь.

Когда я поставил свою подпись, она нажала кнопку, отпиравшую автоматическую дверь.

– Ее комната в ту сторону, номер сто шестнадцать, но думаю, сейчас она снаружи, возле столиков.

– Спасибо.

Я пошел по коридорам. Люди сидели в своих комнатах, уставившись в окно, читая книжки, играя в чашки или попивая кофе. Большое панельное окно выходило на лужайку со столиками. Энди сидела за одним из столиков. По-прежнему худая и стройная. Длинные волосы, неровно отросшие на концах. На тыльной стороне ее рук проступали вены. Она держала в руке кружку с чайным пакетиком внутри, от которой шел пар.

Было бы неправдой сказать вам, что я впервые посетил это место. Я довольно часто бывал здесь, но, разумеется, Энди этого не знала. Предыдущий раз был в тот вечер, когда я столкнулся с Сэм и Хоуп на автостраде. Вероятно, визит сюда и послужил причиной столкновения, потому что я был сосредоточен не на дороге впереди, а на том, что осталось позади.


Это было первое воскресенье апреля. Я ехал всю ночь и свернул с шоссе I-10 по дороге в никуда. Ни бензоколонки, ни еды, ни туалета, ни придорожного мотеля. Просто перекресток дорог. Она специально спрятала это место у черта на куличках. Церковь, обшитая белыми досками, поднималась на окруженном травой холме с грязной автостоянкой. Вывеска гласила: «СЧАСТЛИВОЙ ПАСХИ». Мужчина в голубом костюме расставлял оранжевые конусы для регулировки движения. Я намотал восемь миль по проселкам и в конце концов оказался на однорядной дороге из красной глины. Еще миля, и я открыл задвижку ворот и проехал по узкой дорожке до поляны.

Я надвинул шляпу пониже, поднял воротник и посмотрел на низкое серое небо. Мир вокруг начинал расцветать, но зима еще не совсем разжала свою хватку. Я закинул рюкзак на плечо и сунул руки в карманы.

В восточном Техасе преобладают сосновые леса, но это место напоминало какое-то луизианское болото. Тропа длиной полмили граничила с кипарисовой топью, вилась вдоль старой канавы, проходила сквозь дубовую рощу, огибала несколько акров десятилетних сосновых посадок и выходила на осушенную часть кипарисовой топи. Одеревеневший после сидения за рулем, я потер ноющее бедро и нащупал неестественно затвердевшую мышцу.

Я посмотрел на часы; времени оставалось достаточно. Я шел неторопливо, наблюдая и прислушиваясь, как меня учили в детстве. Отец позаботился об этом. Некоторые кипарисы поднимались на семьдесят футов над землей. Я обогнул заболоченный пруд со стоячей водой и подошел к дальнему краю, упиравшемуся в деревянный забор. Изумрудно-зеленая озимая рожь простиралась от забора до группы строений в полумиле отсюда.

Мой путь закончился возле руин старого кипариса. Дерево было срублено на высоте четырех футов, а пень сгнил изнутри. Там было достаточно просторно, чтобы сидеть, – хорошее место для укрытия. Рядом росло дерево остролиста; ветки ниспадали почти до земли, а вощеные листья обеспечивали маскировку. Во время предыдущих поездок я подровнял несколько ветвей для лучшего обзора. Забор представлял собой визуальный барьер и не предназначался для того, чтобы удерживать людей снаружи или внутри. Такие люди, как Энди, при желании могли бы уйти отсюда. Куда бы они ушли – это другой вопрос. С теми, кто пробовал это сделать, разбирались в суде. У большинства было больше оснований оставаться, нежели уходить.

Я устроился внутри пня, отряхнул с сиденья древесную труху и налил себе чашку кофе из помятого и поцарапанного зеленого термоса. Прислонившись к стволу, я выглянул наружу через ветки и сдул пар, поднимавшийся над чашкой. Ждать оставалось недолго.

За несколько минут до шести утра я установил треногу и прикрепил подзорную трубу – «Леопольд 12—40Х». На практике этот прибор позволял разглядеть цвет глаз другого человека с расстояния в полмили. Я снова посмотрел на часы, прильнул к окуляру телескопического устройства и начал вращать кольцо фокусировки. В фокус вошел столик для пикника, расположенный примерно в восьмистах ярдах. Я ждал, поглядывая одним глазом в окуляр, а другим – на стрелку часов.

Над моей головой угнездился самец птицы-кардинала. Я заменил батарейку в слуховом аппарате на запасную и вставил аппарат в левое ухо. Песня кардинала зазвучала громче. Бордово-красный самец перепорхнул на другую ветку, и под ним появилась коричневато-рыжая самка. Это был ритуал ухаживания. Птицы преследовали друг друга, занимаясь воздушной акробатикой, а потом исчезли за линией деревьев, продолжая брачный танец. Я отхлебнул кофе и посмотрел на столик для пикника, делая глубокие вдохи и медленные выдохи.

Франкенштейн за поленницей.

В 6.01 появилась Энди. Серые спортивные брюки, голубая толстовка, в руке кружка горячего чая. Лампы с датчиками движения включились, осветив дворик флуоресцентным оранжевым сиянием. Она подошла к столу для пикника и уселась на столешницу, положив ноги на скамью и зажав кружку между коленями. Иногда она брала кружку и делала глоток. Нитка от чайного пакетика свисала с тыльной стороны ее руки; ветер поворачивал этикетку из стороны в сторону. Волосы были забраны в простой хвостик, отдельные пряди падали ей на глаза. Несколько других пациентов проснулись и вышли на улицу, потягиваясь и разминаясь. Двое или трое помахали ей и пошли обратно, чтобы принять душ и набраться мужества для очередного дня. Завтрак начинался в восемь утра. Программы детоксикации начинались на час позже. Место находилось под круглосуточным наблюдением. Анализы мочи брали часто, но в случайном порядке.

В 6.18 она встала, выгнула спину, вошла внутрь и вышла с новой кружкой горячего чая. В 6.40 появился мужчина с собственной кружкой и сигаретой, свисавшей в уголке рта. Он кратко побеседовал с ней и улыбнулся, поставив ногу на скамейку и почесавшись. Ящерицы делают то же самое, когда устраиваются на подоконнике и раздувают оранжевое жабо под подбородком. Она не обратила на него внимания. В 6.58 она встала, сделала глубокий вдох и вошла в помещение, а через несколько минут вышла в кроссовках. Она не стала разминаться. – Она никогда этого не делала, – а пустилась легкой трусцой по периметру участка, следуя по тропе, где дорога шла параллельно забору.

Маршрут приближал ее ко мне. Ее спортивные брюки висели мешком. Лицо стало более худощавым, щеки запали. Это была не анорексия – просто отсутствие интереса к себе. Теперь я мог слышать ее шаги.

Пробежав полпути, она в первый раз миновала меня. На ее лбу и верхней губе блестели капельки пота. Расстояние составляло двадцать два фута.

Когда она пробежала мимо, я закрыл глаза и стал ждать. Через несколько минут оно пришло: аромат изменился, но запах остался таким же. Я оторвался от зрительной трубы и посмотрел ей вслед. Примерно через восемь минут она снова пробежала мимо. Еще один порыв ветерка донес до меня ее запах. Она замедлила бег перед финальным кругом.

Над забором возвышалась японская магнолия. Ее ветви, простиравшиеся во все стороны, были усыпаны десятками огромных соцветий размером с ладонь, издали похожих на тюльпаны. В зависимости от вида почвы (на это знание я не претендую) цвет варьирует от снежно-белого до ярко-фиолетового со всеми оттенками в промежутке. Эти соцветия были кроваво-красными с белой каймой.

Энди остановилась под ветвью с зонтиком соцветий, частично опавших на землю. Она старалась не наступать на них. Отдаленный гром возвестил о приближении дождя. Энди оглянулась через плечо, затем повернулась лицом к забору. Камеры наблюдения были развешаны на соседних деревьях. Ими управляли с помощью джойстиков из кабинета на другой стороне здания. Глаза, наблюдавшие за видеоэкранами, не обращали внимания на передвижение людей за забором, но внимательно следили за людьми с внутренней стороны забора – что они кладут в рот, берут в руки, или…

Энди вытянула руки, слегка подпрыгнула, ухватилась за ветку примерно в одном футе над ее головой и повисла там. Ни лака для ногтей, ни маникюра. Ногти были коротко подстрижены. Она закрыла глаза и повесила голову. Пот струился у нее со лба и капал на листья внизу. Сейчас мне не нужна была зрительная труба. Она не видела меня, потому что не смотрела, а я умел прятаться. Под глазами синяки. Никакого макияжа, волосы растрепаны.

Как и она сама.

Ее дыхание было глубоким и ритмичным. Пот градом катился с нее. Я мог сосчитать пульс по жилке на ее горле.

Ее дыхание замедлилось и стало еще более глубоким. Она сдвинула руки и уложила голову на сгиб локтя. Ее тело мерно раскачивалось.

У нас перед домом было такое дерево – старый дуб, раскинувшийся по двору наподобие осьминога. Можно было встать на крыльце, протянуть руки, повиснуть на ветке и подтянуться. Как-то у меня выдался долгий и плохой день. Убили моего друга, а меня не было рядом. Я никак не мог помочь ему. Мне пришлось позвонить его жене. Не знаю, сколько раз мы обедали вместе или пили кофе. Я съехал с дороги на обочину за полмили до дома. Мне по-прежнему было трудно осмыслить случившееся. Я мог представить, как Энди стоит на переднем крыльце, протягивает руки и хватается за ветку, опустив голову на сгиб локтя. Она раскачивается и ждет меня. Нуждается во мне так же, как и я нуждался в ней. Я вышел на пастбище, опустился на землю среди опунций и довольно долго проплакал. Когда я поднял голову, она стояла возле меня на коленях. Она прижала свою голову к моей, потом отвела меня к дому. Она включила душ, и вода окатила меня с головы до ног, так и не смыв горечь и печаль.


Пот, стекавший по ее лицу, собирался вокруг губ и в ложбинке на горле. Что-то блеснуло и привлекло мой взгляд. Нечто новое. Я наклонился перед зрительной трубой и повернул кольцо фокусировки.

Потом я откинулся на спину.

На узкой цепочке, довольно плотно обхватывающей ее шею, висело кольцо. Обычное поцарапанное кольцо с тонкими краями. Слегка погнутое там, где она защемила его дверью.

Прозвучал звонок. Пятнадцать минут до завтрака. Она утерла лицо рукавом, сняла толстовку через голову и пошла по лужайке.


Я скатал сигарету и стал наблюдать, как ее фигура уменьшается в размерах. Она исчезла за дверью. Я подошел к ветке и медленно провел пальцами по коре. Она была теплой и слегка влажной от пота. Ее запах висел в воздухе. Я положил сигарету у основания ветви и пошел прочь.

Энди снова появилась примерно в 10.30, совершенно одна. Потом вышла в полдень с подносом, который она поставила на стол для пикника, и принялась катать по тарелке зеленый горошек. Она съела два кусочка индейки и повертела в руках пластиковый контейнер с яблочным соусом. Она прижала его ко лбу, закрыла глаза, потом сняла крышку и съела одну ложку. В 16.00 она появилась снова, с бутылкой воды в руке. Тот же самый тип плелся у нее в хвосте, но она не отвечала на его реплики, так что он понял намек и отправился высматривать другую женщину. В 18.00 она вернулась в свою квартиру. Я смотрел через окна, как она ходит по комнатам. Потом она направилась в спальню и легла. Я выпил холодного кофе и закусил сэндвичем с арахисовым маслом и мармеладом. Она пережила еще один день. Я посмотрел на часы.

Пора в путь.


Я обогнул забор и прошагал около мили по другой тропе. Дойдя до края воды, я сложил ладони ковшиком и напился. Обойдя вокруг ручья, я отодвинул кучу хвороста, которую сложил раньше, опустился на живот и пополз через гранит, отталкиваясь локтями. Скальный выход был аномалией размером с двухколесный прицеп, граничившей с кромкой воды. Тоннель появился после того, как скала раскололась миллионы лет назад и создала пространство размером со взрослого человека, которое заканчивалось в тени каменной полки, нависавшей над водой. Этот тоннель был моей выигрышной позицией, а каменная полка – моим наблюдательным пунктом. Тоннель закончился, и я вытолкнул себя на гладкий каменный карниз. Внизу на расстоянии вытянутой руки пузырилась голубая вода ручья, прозрачная, как стекло, которая через шестьдесят футов собиралась в естественной каменной запруде, откуда ручей вытекал на юго-восток.

Я лежал, наблюдая через шестидюймовую расщелину.

Энди появилась через два часа. Совершенно беззвучно. Я улыбнулся, потому что сам учил ее этому. Ее волосы падали на плечи, на шее висело полотенце. Босая, она подошла к краю воды и ступила на каменную полку. Стоя спиной ко мне, она разделась, сложив одежду кучкой у ног, потом провела указательными пальцами по бедрам и избавилась от трусиков спортивного типа, – чистая функциональность, никакого стиля. Нагая на фоне ночного неба, она подняла руки над головой и сделала глубокий вдох.

Мешковатые брюки не солгали: она похудела. Ее тело уменьшилось в размере.

Она не стала пробовать воду. Она никогда и ничего не пробовала заранее – ни в плавании, ни в лошадиных скачках, ни в своей жизни. Одним текучим движением она напружинила икры, оттолкнулась и нырнула в воду, где начала плавать, перекатываться и скользить на протяжении большей части часа. Когда она устала, то выбралась на скальный выступ и уселась там, постепенно обсыхая. Ее волосы распластались по спине вместе с тонкими струйками воды. Согревшись, она подтянула колени к груди и положила голову на руки. На ее плечах и спине выступили мурашки. Я ощущал ее тело. Нас разделяло несколько дюймов… и миллион миль.


Она отлучила Броди от груди. Я мог давать ему бутылочку. Однажды утром я застал ее перед зеркалом с руками, сложенными под грудью. Она приподнимала грудь, и на ее лице отражалось беспокойство.

– Как думаешь? – спросила она.

Если бы грудь мой жены начала обвисать, то я не был идиотом, который сообщит ей об этом. Я покачал головой, и она нахмурилась.

– Ты врешь, – заявила она.

Красота моей жены не отражалась на ее дерзости, а дополняла ее. Убеждала ее в собственной правоте.


Ее грудь вздымалась и опадала. Я слегка покачал головой, по-прежнему не соглашаясь с ней. Свет отражался от ее шеи.


Ночами я не мог заснуть. Я поднимал шторы, омывал ее лунным светом и смотрел, как пульсирует жилка на ее шее, пока глаза метались за сомкнутыми веками, как стеклоочистители на ветровом стекле. Она была сложной и многослойной. Сон не замедлял работу ее разума. Иногда она просыпалась более уставшей, чем засыпала. Иногда она потела так, что сдирала с себя ночную рубашку, бросала на пол и лежала голой, блестя от пота, пока потолочный вентилятор не осушал ее кожу.


Ветерок обвевал ее. Бледная кожа снова покрылась мурашками. Вода высохла везде, кроме впадинки ее пупка.


Боязнь щекотки была бы преуменьшением. Но она также ненавидела проигрывать. Это взрывоопасное сочетание. Я бы заложил ее обед против того, что она не сможет сохранить невозмутимое выражение лица, когда я вожу пальцем вокруг ее пупка. Я начинал потихоньку, проводя по часовой стрелке от часу до двух. Она начинала извиваться, как червяк в горячем пепле, но это была честная игра, поэтому я не спешил. К трем часам она начинала терять самообладание. К девяти часам она начинала визжать и лягаться. К половине одиннадцатого она колотила меня по плечам и хохотала.

…Ее пульс замедлился. Кольцо блестело. Возможно, она задремала.


Ближе к полуночи она оделась, вытерла волосы полотенцем и исчезла за деревьями, забрав с собой мое смутное томление. Ее запах испарился за считаные минуты. Когда вдали прозвучал полуночный колокол, объявлявший об отключении внешнего освещения, я включил налобный фонарь и сел прямо, насколько позволяла скала. Я как следует размял затекшее бедро, подтянул колено к груди и резко выпрямил ногу. Кровь сразу побежала быстрее и вытеснила ноющую боль. После целого дня в образе Франкенштейна завтра я буду двигаться как заводная кукла. Я достал из рюкзака судебные документы и разложил их на коленях.

Слова «Стил против Стила» и «непреодолимые разногласия» сразу же бросились в глаза, как и ее неразборчивая подпись на последней странице. Она подписала документы около года назад, когда я разложил их перед ней после того, как она вышла из здания суда и направилась к машине, на которой приехала. Ее наручники лязгнули, ударившись о зажим планшета, когда она резко дернула рукой. Сейчас я привалился к валуну и занес ручку над пустой линией для моей подписи.

Образы вернулись.

По большей части это были проблески и обрывки. Моменты времени… Мы стоим под «свадебным деревом» и смотрим, как ветер танцует среди голубых люпинов… Воскресные вечера на острове, мы отмокаем в реке… Мистер Б. берет овес из наших рук… Я пересчитываю ее ребра и чувствую, как расслабляются мышцы в нижней части спины… Я перерезаю пуповину и кладу Броди на ее измученную грудь… Мы сидим за кофейным столиком, прижавшись коленями друг к другу, и я вижу, как приподнимаются уголки ее рта… Она в фартуке на кухне, потом на крыльце с одеялом, наброшенным на плечи… Мы чистим стойла, и я ныряю в укрытие, когда она швыряет в меня навоз с лопаты… Мы принимаем роды у усталых коров в холодную ночь, когда изо рта идет пар… Мы клеймим скот несколько недель спустя… Я просыпаюсь по ночам и обнаруживаю, что она прижимается спиной к моему животу; ее ноги переплетены с моими, моя рука у нее на плече… Ее запах вокруг меня… и долгие, ленивые вечера, проведенные в седле, когда мы бредем по мелководью вниз по течению, – ее шляпа сдвинута на лоб, затеняя глаза, ноги прочно упираются в стремена, и она оглядывается на меня…

Это мое любимое воспоминание: Энди верхом на лошади. Был ранний вечер, я ехал следом за ней. На ней рубашка с бретельками, шляпа надвинута на глаза. Она худощавая и загорелая; мышцы перекатываются у нее на руках и спине. Ее джинсы заправлены в сапоги, пошитые Дампсом. Она останавливается, оглядывается на меня через плечо и улыбается той самой улыбкой, которая говорит: «От меня добра не жди, и ты должен быть таким же». Раньше я шутил, что где-то в ее родословной есть команчи, потому что она бесподобно управляется с лошадью. В этом она всегда превосходила меня, а ведь я провел немало времени в седле.

Я слышал, люди с Западного побережья в разговоре с людьми с Восточного побережья замечают, что они предпочитают землетрясения ураганам. «По крайней мере, нам не приходится эвакуироваться». Я в этом не уверен. Наступление урагана можно предвидеть. Достаточно прочитать штормовое предупреждение и оценить уровень опасности. Категория 1. Категория 2. Категория 5. Вы можете подготовиться: купить свечи, воду, бензин для генератора, коробку патронов. Землетрясение приходит нежданно, раскалывает мир пополам и посылает цунами за две тысячи миль – туда, где люди даже не ощущают вторичные толчки.

Приятные образы в моей голове подошли к концу. Следующий набор слайдов показывает бесплодную каменистую местность, по которой катятся шары перекатиполя. То, что когда-то прочно стояло, теперь рухнуло. Стол, усеянный счетами, которые я не могу оплатить. Майк Меркетт говорит, что ему очень жаль и что у меня есть девяносто дней. Броди задает вопросы о своей маме, на которые я не могу ответить. Я обнаруживаю Энди на полу в ванной с бледно-голубой кожей, рядом валяется пустая баночка из-под таблеток. Я мчусь в больницу и с криками пробиваюсь в отделение неотложной помощи, держа ее на руках. Смотрю, как они промывают ей желудок и пытаются очистить кровь от девяноста таблеток, которые она проглотила. Здание суда: она сидит напротив в наручниках и вопит на меня. Адвокат предлагает мне поставить подпись. И пока все эти картины мелькают передо мной, какая-то огромная рука выключает звуки и убирает цвета. Образы становятся безмолвными, черно-белыми и зернистыми. Только субтитры и заключительные кадры в монохроме.


Над моим плечом ухнула сова. Прошел целый час. Лунный свет отбрасывал на страницу тень от ручки. Я провел пальцем по пятнышкам от высохшей влаги. Прежние вопросы вернулись ко мне. Почти тринадцать лет назад я зашел в прачечную самообслуживания.

Как мы могли дожить до такого? Как все это распутать?

Кино нашей жизни закончилось. Она повернулась и ускакала прочь, не оглядываясь назад. Ее плечи опустились; все было ясно без слов.

Моя рука зависла над линией для подписи. За последний год я приезжал сюда каждый месяц, пытаясь найти причину не подписывать документ. Процесс был простым: подпиши, сдай в архив и двигайся дальше. Люди делают это каждый день. Много раз в день. Половина супружеских пар рано или поздно распадается. Почему бы мне не сделать то же самое? Если в этот раз не получилось, в другой раз получится.

В детстве я играл в старом заброшенном амбаре. Однажды я спустился по лестнице в подземное хранилище. Порыв ветра захлопнул дверь, и задвижка вошла в засов. Как бы громко я ни кричал, никто не спешил на помощь, потому что никто, кроме моей лошади, не знал, где я находился. Ночь была очень длинной. Моя лошадь долго стояла снаружи, но наконец решила, что я не приду, и побрела к дому, а на следующий день мой отец открыл задвижку.

– Проголодался? – спросил он.

Я помню прикосновение солнца к моему лицу и чистый воздух в легких, но лучше всего я помню, как вышел на свободу.

Снова ухнула сова, и на этот раз ей ответила другая, в полумиле отсюда. Одинокое эхо.

Я почесал голову, протер глаза, приставил ручку к бумаге и вывел буквы, составлявшие мое имя. Потом я слез со скалы, но по ощущениям это никак не напоминало выход из подвала в амбаре.

Позднее в тот вечер я столкнулся с заглохшим автомобилем на автостраде.


Энди сидела за столом, держа кружку обеими руками. Я снял шляпу, засунул папку под мышку и выдохнул. Примерно в тот момент, когда я собрался выйти наружу и поговорить с ней, появился доктор Эрл Джонсон. В руках он держал цветы.

Мою мгновенную реакцию было трудно удержать под контролем. Я отступил в тень и посмотрел через стекло. Он наклонился, чтобы поцеловать ее, и она подставила щеку.

Что за умница.

Потом он сел, и они стали беседовать друг с другом. Он потянулся через стол и взял ее правую руку в ладони. Я не смог выдержать это больше пяти минут. Я решил, что лучше выйти, прежде чем Эрл получит пулю в голову, а меня упрячут за решетку до конца жизни.

Ковбойские сапоги производят характерный звук, когда идешь по бетону. Энди знала этот звук. Она повернулась, и неверие на ее лице вскоре сменилось стыдом и дискомфортом. Я подошел к столику и положил перед ней конверт с судебной печатью, где находилась заверенная копия постановления о нашем разводе. В ее глубоко запавших глазах, обведенных темными кругами, отражались боль и обида. Я повернулся и ушел, а в моей голове эхом отдавались слова моего отца: «Если ты едешь на мертвой лошади, нужно спешиться».

Глава 29

Наступило воскресенье. Солнце еще не взошло. Я сидел на веранде с кружкой горячего кофе и вдыхал запах коров, уже понимая, что ни коровы, ни этот запах не останутся здесь надолго.

В городе не было секретом, что я хорошо заботился о своем стаде. На самом деле я выращивал два отдельных стада: ангусов и хирфордов. Это позволяло мне выводить гибридную породу черных короткошерстных, или F1. И мой скот был зарегистрирован. Более того, гибриды также были включены в реестр пород. Для скотоводов это имеет важное значение. Если я дам объявление и назову цену, то уже через несколько дней найдется частный покупатель. Я знал одного такого человека по имени Арт Биссел. Он был владельцем и управляющим двух ранчо – одного в Тайлере, другого к западу от нас. Он приехал ко мне, некоторое время осматривал моих коров и согласился на премиальную рыночную цену с учетом состояния и качества моего стада. На следующее утро, в воскресенье, он доставил свои фургоны для перевозки скота. Я рассчитывал встретить его на день позже – в понедельник, когда Броди будет в школе, – но Броди вырастил некоторых из этих коров, даже принимал у них роды и ухаживал за ними. Мне казалось, что единственный способ как-то утешить его – это обратиться к нему за помощью в перегоне и загрузке стада.

Я допил кофе и разбудил его с первыми лучами солнца. Когда фургоны остановились на дорожке перед домом, мы уже оседлали лошадей и вели коров через пастбище. Мы собрали их вместе и воспользовались забором, чтобы направить их в загон. Потом мы вернулись через мескитовые заросли, чтобы подобрать нескольких отставших. Я смотрел, как Броди ведет их между кустами и деревьями. Мы с Кинчем отступили в сторону, позволив ему работать. Он великолепно держался в седле и был лучшим ковбоем, чем многие из моих знакомых.

К середине утра мы загрузили стадо. Арт расплатился со мной заверенным чеком, а потом он и двое его ковбоев уехали с нашим стадом на трех длинномерных фургонах. У меня ушло двадцать три года на создание этого стада из быка и трех коров. Работа длиной в полжизни. Пыль клубилась за фургонами, когда они уезжали прочь.

Броди провел остаток утра вместе с мистером Б. Я отвел Кинча в амбар, расседлал его и вычистил как полагается. Через час Дампс просунул голову внутрь.

– Будешь так долго холить коня, у него половина волос вылезет.

Я кивнул, когда понял, что потерял счет времени.

– Что так давит на тебя?

Перед нами расстилалось пустое пастбище.

– Масса тяжкого труда пропала впустую за игорными столами, поездками за одеждой на Манхэттен и всем остальным, на что она спустила наши деньги.

– Это верно. – Он кивнул и сплюнул. – Ты должен ответить на вопрос: «Определяют ли эти обстоятельства мое отношение к окружающему миру?»

Я покосился на него.

– Ты научился этому в тюрьме?

– Ну да.

– Звучит так, как будто это сказал мой отец.

Он похлопал меня по плечу и вышел из амбара.

– Это потому, что впервые я их услышал от него.

– Тогда все ясно.

* * *

Большую часть дня я чесал в затылке, пытаясь осмыслить, что такое ковбой, у которого нет коров. Это все равно что пара сапог не того размера. Когда я наконец нашел ответ, он оказался неутешительным. Я знал, что эта часть уравнения будет не менее болезненной, поэтому решил сразу покончить с делом. Все равно что наложить бактерицидный пластырь. Не оставляя себе времени спасовать и выйти из игры, я позвонил домой Марку Меркетту и предложил ему встретиться со мной на ранчо Бэрс. Когда он вышел из своей «эскалейд», я вручил ему чек. Он одобрительно кивнул.

– Майк, я по-прежнему должен вашему банку семьдесят девять тысяч долларов, – сказал я.

Я знал о Майке больше, чем давал понять. Мне было известно, что он любит автомобили. Он даже содержал гараж, где холил и лелеял около двадцати или более двадцати красавцев, в зависимости от того, был ли он продавцом или покупателем на последнем аукционе Баретта. Я также знал, что он имеет слабость к «корветам», и из семи штук, которые он приобрел, не было продано ни одного автомобиля. Это кое-что значило для меня. Возможно, я был должен Майку целую кучу денег, но это не делало его дурным человеком. Он не водил внедорожник, не носил шляпу и не выглядел так, как я представлял себе техасского банкира. Он просто был другим, но «другой» не значит «плохой». Я старался помнить об этом, когда шел к амбару.

Я распахнул дверь амбара и впустил внутрь солнечный свет. Глаза Майка широко раскрылись, когда он увидел чехол и форму под ним. Я начал издалека:

– Отец подарил мне это за несколько дней до моего восемнадцатилетия. Потом его застрелили в вашем банке… – Я сделал паузу, давая ему возможность осмыслить сказанное. – Я поставил его на колодки, где он несколько лет собирал пыль. Потом я мало-помалу стал разбирать его на части. До каждой гайки, до последнего винтика. До каждого пятнышка краски. Это заняло четыре года. Одометр не лжет: двадцать семь тысяч миль первоначального пробега.

Он обошел вокруг, проводя пальцами по корпусу.

– Для понимающего покупателя он стоит где-то между пятьюдесятью пятью и шестьюдесятью двумя тысячами долларов. – Он согласно кивнул. – А на приличном аукционе можно выручить и побольше.

Он снова кивнул, на этот раз с широкой улыбкой.

– Наверное, вам приходилось слышать истории о том, как парень случайно знакомится со старой вдовой, имеющей автомобиль, который она не водила уже больше двадцати лет. Как он покупает этот автомобиль, привозит домой и показывает всем друзьям, которые стоят с вытаращенными глазами и завидуют его удаче? – Он не был дураком и понимал, к чему я клоню. – Так вот, сегодня ваш день, потому что я – та самая старая вдова.

Я снял защитный чехол, и у него отвисла челюсть.

– Какая красота, – выдавил он. Потом он сел в кресло водителя и любовно провел пальцами по рулевому колесу. Через несколько минут он вышел из автомобиля и захлопнул дверь.

– Считайте, что дело сделано. Я буду хорошо заботиться о нем. Совершенно ясно, что он много для вас значит. Если я когда-нибудь решу продать его, вы будете иметь право первоочередного выкупа.

– Я ценю это.

Когда он забрался в свой автомобиль, то спросил:

– Если я не ошибаюсь, теперь у вас нет никаких долгов?

Я посмотрел на пустое пастбище. На коровьи лепешки, усеивавшие тропы под мескитовыми деревьями. На тропы к реке, где я устраивал пикники со своей женой. Туда, где был зачат мой сын.

– Наверное, мне не принадлежит ваш банк, Майк, и я не владею ни одним человеком, но это не значит, что у меня ничего нет.

Майк пообещал вернуться вечером вместе с женой и забрать автомобиль. Я передал ему ключи.

– В любое время, когда будет удобно.

Я прошел через море голубых цветов в рощу узловатых падубов и встал над отцовской могилой. Голуби-вяхири держали путь на север. Некоторые из них скользили над землей или садились на деревья. Их крылья тихо шелестели в воздухе. Река внизу отливала серебром. На склоне холма внизу и слева от меня стояла ржавая и забытая буровая вышка. Один падуб рос в нескольких футах от надгробного камня. Я сел и прислонился к нему спиной, глядя на запад через реку. Впервые в своей жизни я безраздельно владел куском земли. Там не было ни нефти, ни коров, и у меня не было жены, с которой я мог бы разделить это место.

Оно представляло собой широкую полосу пыли, раскинувшуюся под солнцем.

Я свернул сигарету, зажег ее от отцовской зажигалки «Зиппо» и глубоко вдохнул дым. Потом повернулся и выпустил дым на ветер. Я повторил это еще несколько раз. Дым обжигал язык, висел передо мной, уносился с порывами ветра и возвращался, омывая мое лицо.

Но хотя дым наполнял мои легкие и владел моими ощущениями, он не осушал слезы.

Много слез.

Глава 30

Я отодвинулся от стола, наевшись до отвала. Даже Аль Пачино, Роберт Де Ниро или Марлон Брандо не пробовали таких хороших спагетти. Броди тоже любил их. Соус был размазан по его лицу. Я повернулся к Сэм.

– Не знаю, пробовал ли я что-то вкуснее этого. – Она улыбнулась, Хоуп тоже. – Мне нужно проверить ограду, – очевидно, я не хотел признаваться, что ограда больше не служит преградой для скота, но мне был нужен предлог. – Хочешь со мной?

Сэм просияла.

– Ну конечно!

– Ты умеешь ездить верхом?

– Не знаю, никогда не пробовала.

Я покачал головой.

– Куда катится мир? – Хоуп захихикала, и я счел это хорошим признаком.

Энди любила длинные стремена, опущенные до седьмого размера. Хотя их ноги были примерно одинаковой длины, Сэм нуждалась в ощущении большего контроля над движением. Я укоротил стремена до шестого размера. Я провел пальцами по истертой коже вокруг седьмой дырочки. Не думаю, что длина стремян хотя бы раз изменялась за десять лет, что мы пользовались этим седлом.

Я вышел из амбара, ведя ее лошадь в поводу. Броди провел здесь три года без своей мамы. До этого она, – впрочем, как и мы с ним, – пребывала не в лучшей эмоциональной форме. У нас уже давно не было ощущения здоровой семьи. Хотя он надеялся вернуть ее домой, но уже привык к ее отсутствию. Примерно так же, как я постепенно привык к отсутствию моего отца. Его проблемой, – впрочем, как и моей, – была попытка ввести в уравнение женщину, которая не являлась его матерью. Хотя ему нравилась Сэм и он в некотором смысле становился старшим братом для Хоуп, ему не нравилось видеть, как мы с Сэм вместе скачем к реке. Особенно потому, что Сэм находилась в седле на кобыле Мэй. Повернувшись, я увидел, что он стоит у двери амбара. Когда я помахал шляпой, он исчез внутри.

Сэм почувствовала, в чем дело.

– Это нормально? – спросила она.

– Да ничего страшного.

Техас лучше всего видеть, когда находишься в седле. Это еще и хорошее место для размышлений. Я открыл ворота и, против обыкновения, не стал запирать их.

– Поскольку у тебя больше нет коров, то нужно ли проверять, в каком состоянии находится ограда? – поинтересовалась Сэм.

– Нет.

– Значит, это свидание?

Я рассмеялся.

– Нет.

– Расскажи мне, что ты любишь в Техасе, – попросила она, положив обе руки на рожок седла.

– Наверное, все.

Она покачала головой.

– Нет, так не пойдет. Найди нужные слова.

Я ненадолго задумался. Наконец я выдал все, что мог, указывая на то, что можно было увидеть.

– Я люблю сто восемьдесят трех храбрецов, погибших в битве при Аламо; тот факт, что мы поднимаем флаг Техаса на такую же высоту, как и американский; то, что Бразос течет с Великих равнин и Льяно-Эстакадо и впадает в Мексиканский залив почти через восемьсот миль. Я люблю зеленые пологие холмы, где пасутся олени; проселочные дороги между фермами и рынками, где люди уступают друг другу право проезда; людей, которые прикасаются к шляпе, приветствуя женщин, и мальчишек, заправляющих рубашки в штаны. Люблю говяжью грудинку, которая отваливается от косточки; люблю скотные дворы Форт-Уорта с черными короткошерстными и санта-гертрудами; люблю закатное небо с тысячами вяхирей, улетающих в Мексику; люблю ребят в джинсовой одежде, которые ценят фермерский загар и короткую стрижку. Мне нравится, что у нас есть собственная энергосистема, что мы были первой республикой в составе США и можем снова стать независимыми; мне нравятся сапоги ручной работы, и… думаю, ты уловила, в чем суть.

– Это впечатляющая речь.

– Я – маленький кусочек большого старого пирога под названием «Техас».

– Мне нравится, как ты это сказал. А как ты стал рейнджером?

Хороший вопрос. Я сдвинул шляпу на затылок и утер лоб рукавом рубашки.

– Я даже не помню, когда не был им. Даже в раннем детстве. Я хочу сказать, в моем сердце и по образу мыслей я всегда был рейнджером. Когда я рос, все мои герои были блюстителями закона. То, что при этом они оказывались ковбоями, ничему не мешало. Джон Уэйн возглавлял список… думаю, он до сих пор там находится. В наших краях серьезно относятся к идее о добре и зле. Я помню, как вырезал свою первую рейнджерскую звезду из деревяшки. Помню, как одевался мой отец перед уходом на работу. Накрахмаленные джинсы и рубашка, сияющая пряжка ремня, блестящие сапоги, белая или серая стетсоновская шляпа. По его словам, когда одежда достаточно накрахмалена, то она должна стоять сама по себе. Довольно долго он рассказывал мне, что департамент общественной безопасности не выдает пуленепробиваемые жилеты, потому что «никакая пуля не может пробить весь этот крахмал». – Я пожал плечами. – Такое воспитание привило мне сильное чувство справедливости.

Я помедлил, опершись руками на рожок седла, и сдвинул шляпу обратно.

– Средняя школа была для меня нелегким испытанием. Поскольку женщины не оказывали почти никакого влияния на мою жизнь, я не знал, как вести себя с девочками и общаться с ними. Я пропустил выпускной вечер, потому что боялся кого-либо пригласить и совершенно точно знал, что мне не хочется танцевать. – Тут она рассмеялась. – Я избежал влюбленности в старших классах, потому что усиленно занимался спортом. Ездил на родео и четыре года выступал в стрелковой команде. Я окончил колледж за три года со степенью по криминологии, а затем поступил в академию. Семь лет я прослужил в местных правоохранительных органах, от офиса шерифа до дорожного патруля, и посадил кое-кого за сбыт наркотиков. Потом, в тот день, который я считаю вторым по важности в своей жизни, я получил предложение стать техасским рейнджером и вступить в роту С, где тогда служило сто четыре рейнджера. Моя территория занимала довольно большой кусок Западного Техаса.

– А каким был лучший день в твоей жизни?

– Тот день, когда Энди подарила мне Броди.

– Расскажи мне о ней.

– Ты по-прежнему не уклоняешься от трудных вопросов?

– Просто я хочу знать, какие женщины тебе нравятся.

– Энди была прелестной девушкой. Среднего роста, с большими круглыми глазами. Веснушки на вздернутом носике. Любила поношенные, даже потрепанные джинсы и хорошие сапоги. Даже не могу сказать, сколько раз я видел, как она готовит завтрак в ночной рубашке и ковбойских сапогах. Она любила запах лошадей, любила читать Броди разные истории, не брезговала очисткой конюшен и тяжелой физической работой, не беспокоилась о состоянии ногтей, но любила маникюр, когда была возможность его сделать. Она хорошая мать, и когда-то она была хорошей женой. Деликатной, но не боявшейся говорить о том, что она думает. Было время, когда она боролась за меня… но это прошло. Она всегда была отличной наездницей. Вероятно, лучше меня, если уж речь зашла об этом.

– Ты ценишь это качество в женщине?

– Да, хотя оно ничего не решает.

Несколько минут прошло в молчании; потом она резко повернулась ко мне.

– Ты когда-нибудь боялся?

– Чего?

– Что тебя застрелят. Что ты умрешь.

Я пожал плечами.

– Все люди умирают.

– Да, но не каждый человек получает пулю.

– Во всех нас есть дырки, хотя во многих случаях они остаются не от пуль. – Я повернулся, посмотрел на пройденный путь и рассмеялся от внезапной мысли. – За весьма короткое расстояние мы перешли от поверхностных вещей к глубокомысленным рассуждениям.

Но Сэм не желала уклоняться от заданной темы.

– Ты не похож на человека, который может опустить руки, так что же случилось? Почему ты перестал быть рейнджером?

– Моя жена возразила бы, что я никогда не переставал быть рейнджером.

– А ты?

Я со свистом втянул воздух сквозь зубы.

– Да.

– Ну и?..

– Некоторым людям трудно примириться с тем, как я говорю и думаю. Я вижу черное и белое, но не различаю оттенков серого. Но эти критики почему-то умолкают, когда мужчина на мосту держит их ребенка в двухстах футах над водой или залепляет им рот клейкой лентой.

Она ждала продолжения. Я натянул поводья и развернул Кинча, а потом сложил руки на передней луке седла. Развернул носовой платок и вытер лицо.

– Я не эксперт и не ученый. Но говорят, что в каждой культуре есть истории, которые рассказывают детям и подросткам. Мы иногда называем их волшебными сказками. Независимо от того, признает она это или нет, каждая девочка когда-нибудь мечтает стать Золушкой. Танцевать на балу с прекрасным принцем в серебряных туфельках.

– Они хрустальные, а не серебряные.

– Вот видишь, ты понимаешь, что я имею в виду?

Она улыбнулась.

– Однажды я куда-то ехал и услышал песню по радио, – продолжал я. – Очень хороший ритм и девичий голос. Что-то насчет Ромео, Джульетты и парня, который бросал камушки. Мне понравилось, и я начал подпевать.

Она разразилась смехом.

– Ты пел «Историю любви»?

– Не знаю, как называлась песня, но я подошел к двери, распевая ее. Броди послушал несколько секунд, а потом отозвал мое членство в мужском клубе.

– Отозвал твое… что? – сквозь смех спросила она.

– Членство в мужском клубе. Броди сказал, что любой мужчина, уличенный в исполнении этой песни… – кажется, ту девушку звали Тейлор Фаст, или…

Она согнулась пополам от хохота и едва смогла выдавить:

– Тейлор Свифт![35]

– Да, так и есть. В общем, он заявил, что любой мужчина, уличенный в исполнении этой песни, подвергается неизбежному отстранению от членства в мужском клубе, и что я смогу подать повторную заявку через три месяца, но буду находиться на испытательном сроке в течение одного года. Любая новая провинность влечет за собой годовое исключение из мужского клуба.

Сэм все еще не могла говорить.

– Так или иначе, смысл в том, что мы по-прежнему ведемся на волшебные сказки. Мы любим их. Это истории, которые питают наши надежды, и слава богу, что они существуют. Бог знает, что нам нужно на что-то надеяться, потому что вечерние новости точно не дают никаких оснований для этого. – Я хлопнул ладонью по луке седла. – Золушка не виновата в том, что ей хочется танцевать, влюбиться в принца или жить в замке. Но я просто считаю, что она должна иметь возможность делать все это, не будучи изнасилованной, убитой или вынужденной от кого-то скрываться.

Я сплюнул и покачал головой. Теперь она внимательно слушала.

– Величайший мошеннический трюк, когда-либо разыгранный человечеством, состоит в том, что кто-то и когда-то вселил в нас ложное убеждение, будто зла не существует. – Я кивнул. – У зла есть лицо, и я его видел. Много раз.

Я указал на юг, в сторону Эбилена, и на запад, в сторону Кейп-Рок.

– Оно ходит вокруг и носит белые воротнички и татуировки, полицейские значки и бронежилеты SWAT; оно стоит за кафедрами и прячется за всевозможными манерами и обличиями. Зло так же реально, как вот этот кактус, и оно хочет получить твою голову на тарелке. Мой отец говорил о нем, как о рыкающем льве, всегда готовом кого-то сожрать, и, судя по моему собственному опыту, это правда. – Я немного помолчал. – Но как бы оно ни рядилось и ни маскировалось, зло остается злом.

Я понизил голос.

– И есть только один способ разобраться с ним. Нельзя все время защищаться. Ты можешь занимать оборону лишь какое-то время. Отец говорил мне об этом, когда я был ребенком, но смысл начал доходить до меня лишь после того, как я держал его голову в своих руках. Поэтому, как только появилась возможность, я перешел в наступление. Я надел сапоги и шляпу, вступил в игру и с тех пор не выхожу из нее. – Я снова кивнул и посмотрел на Сэм. – Да, я всегда в игре. Я арестовал массу людей, посадил многих из них в тюрьму и конфисковал тонны наркотиков. Так я стал очень хорошим рейнджером и получал награды. Где-то в начале пути я повстречал мою Золушку, мы поженились, и она родила мне сына.

Я помедлил и покачал головой. Признание было мучительным.

– Но, по моему опыту, супружеские отношения плохо сочетаются с правоохранительной работой. Это как масло и вода. Эта часть сказки так и осталась незавершенной. О ней не сложат песен.

Сэм внимательно смотрела на меня, словно пытаясь увидеть что-то новое. Я снял шляпу и вытер лоб.

– Работа сделала меня плохим, даже, можно сказать, неполноценным мужем. Поэтому, когда ты спрашиваешь: «Что случилось?» – я махнул рукой назад, в сторону рассказанной истории, – я могу лишь ответить: «Вот это и случилось». – Я сложил носовой платок и надел шляпу. – Уже не припомню, как давно я в последний раз так долго распинался перед женщиной.

– Мне понравилось слушать, как ты рассказываешь. – Она привстала в стременах, глядя вдаль и потягиваясь. Скрипнуло седло: знакомый звук под незнакомой всадницей. – Твой голос убаюкивает.

Она согнула большие пальцы и переплела их.

– Можно тебя кое о чем спросить?

– Спрашивай, пожалуйста.

– О чем ты мечтаешь?

Она хмыкнула.

– Это просто. Жить с кем-то рядом… а не быть совершенно одной.

Я кивнул.

– Это хорошая мечта.

– Вот видишь, я даже не затаила дыхание.

Мы подъехали к небольшому холму и остановились на высоком обрыве где-то в тридцати футах над рекой. Она провела рукой по хвостику волос, прыгавшему у нее на затылке.

– Почему?

Она казалась удивленной.

– Ты серьезно?

– Ну да.

– Должно быть, глядя на меня, мы с тобой видим разных женщин.

– И какую же ты видишь?

– Ту, что отражается в зеркале.

– Но как она выглядит?

– Как ходячая катастрофа. Как та, кто несколько раз подряд сделал неправильный выбор. Я образцовый ребенок для плаката «Так делать нельзя». Я вижу женщину с большим пробегом, которая погналась за мечтами и даже приблизилась к ним, но ничего не успела. Ее мечты разбились вдребезги. Поскольку это было слишком больно, она даже не стала пытаться похоронить остатки. И теперь она решилась согласиться на меньшее и жить как получается, потому что все остальное будет еще мучительнее. Каждый раз, когда она думает, что может оставить прошлое за спиной, то вспоминает, что отвратительные фотографии с участием ее дочери, возможно, уже путешествуют по всему свету. Так что давай будем откровенны: я никуда не гожусь. – Она повернулась ко мне и нахмурилась. – Что видишь ты?

В этом вопросе таилось очень многое.

– Я вижу сильную и красивую женщину, которая много страдала, но вышла на другую сторону и сохранила свою улыбку, смех и способность к борьбе. Я сужу о дереве по плодам, а твоя дочь примерно… в общем, это хороший плод.

Она отвернулась. Слева от меня с шорохом промчалось перекатиполе.

– Если ты спросишь Хоуп, о чем она мечтает, то она не сможет ответить. – Прошло несколько секунд. – Это самое трудное.

Я дважды цокнул языком, и Кинч направился к берегу. Мэй последовала за ним; вскоре Сэм поравнялась со мной. Лошади шли шагом, и наши бедра каждые несколько секунд соприкасались.

Лошади подошли к реке и погрузили морды в воду. Я позволил им напиться. Потом я спрыгнул на песок, помог Сэм спуститься с Мэй, и мы пошли вдоль берега между падубами и плакучими ивами. Впереди и над нами высилось несколько пирамидальных тополей. Я окинул ее взглядом с головы до ног.

– Я видел, как выглядит поезд, потерпевший крушение, и, можешь поверить, ты не похожа на него.

Она на мгновение прислонилась ко мне.

– Спасибо.

Мы прошли немного дальше. Она взяла меня под руку; этот жест казался уютным и непринужденным.

– Ты о чем-нибудь сожалеешь?

– Конечно. О многом.

– Например?

Я пожал плечами.

– К тому времени, когда я сообразил, что Энди идет ко дну, было уже слишком поздно. Она пыталась добиться моего внимания, а я не уделял ей внимания, когда это было нужно. Поэтому она нашла утешение в занятии, которое придавало ей ощущение собственной ценности, – то есть начала тратить деньги так, словно они растут на деревьях. – Я криво усмехнулся. – Я регулярно получаю уведомления о том, что кому-то задолжал. Иногда из таких мест, о которых я даже не слышал. В прошлом месяце мне пришел счет за проживание в отеле, аренду лимузина и посещение бара на Манхэттене. Прошло два года, и они все-таки нашли меня. Три тысячи двадцать три доллара. Должно быть, там подавали самый лучший мартини. – Я покачал головой. – Теперь я всегда искоса поглядываю на почтовый ящик, поскольку не знаю, что находится внутри.

На Сэм была белая оксфордская рубашка, расстегнутая сверху на две пуговицы. Пот стекал по ее шее в ложбинку внизу. Она посмотрела на мой «Кольт 1911».

– Тебе приходилось стрелять в людей из этого оружия?

– Да.

– Они мертвы?

– Да.

– Ты сожалеешь об этом?

– Нет. Они пытались убить меня. А некоторые из них пытались убить Броди.

– Ты всегда стреляешь в людей, чтобы убивать их?

– Нет. Я стреляю в них для того, чтобы они больше не могли угрожать мне или другим людям. Если они умирают, это их проблема. Если они не хотят умирать… ну, тогда им нужно было подумать об этом, прежде чем угрожать другим.

– Все так просто, да?

– Не все, но многое.

Она положила руки на бедра и приподняла бровь. Ее плечи часто двигались в унисон с уголками рта, словно ими управлял невидимый кукольник.

– Джорджия сказала мне, что ты научил ее стрелять.

– Да, это правда.

– Зачем?

– Ну, она одинокая женщина с трудным прошлым. У нее свой бизнес, и по ночам она остается одна с наличными деньгами. Долгое время она вообще боялась находиться где-то в одиночестве. Так что у нее было много причин.

– А меня ты научишь?

Я поскреб подбородок и попытался представить дело со светлой стороны.

– Принимая во внимание твой выбор спутников мужского пола, это неплохая мысль.

Она рассмеялась и пихнула меня в плечо.

– Кажется, ты говорил, что не пытаешься судить обо мне.

– Мой отец давным-давно говорил, что между предубежденностью и здравым суждением есть большая разница.

Она кивнула, скрывая улыбку.

– Так ты научишь меня стрелять?

Я повернулся к Сэм. Она улыбалась и едва не подпрыгивала на цыпочках.

– Да, я научу тебя.

– Вот и хорошо.

Хотя я полагал, что ей будет полезно научиться стрелять, что это даст ей душевное спокойствие и поможет защитить себя и свою дочь, я не мог откровенно сказать, что это было единственной причиной моего согласия.


Когда мы вернулись домой, Броди и Хоуп дружно сопели на диване, соприкасаясь плечами. В DVD-проигрывателе заканчивалась последняя сцена из мультфильма «В поисках Немо». Я отнес Хоуп в машину, и Сэм уехала в город, пока я пытался уложить Броди в постель. Я уже укрыл его одеялом, когда он пробормотал:

– Папа?

– Да, здоровяк.

– Мама звонила.

Это случилось впервые почти за целый месяц. Я сглотнул.

– Что она сказала?

– Сначала она говорила очень тихо. Думаю, она плакала. Она хотела знать, как я поживаю. Хотела знать, как идут мои дела в школе и насколько я вырос. – Я откинул волосы с его лба. – Папа?

– Да…

– Я рассказал ей, что ты продал стадо… и «корвет». – Он сглотнул. – Тогда она сильно расплакалась. И я… тоже заплакал.

– В этом нет ничего плохого.

Он сел в постели.

– Я спросил, приедет ли она домой, и она сказала, что собирается вернуться в Рок-Бэзин до конца месяца, но пока не знает, куда. Папа?

– Да. – Тут я поперхнулся.

– Ты плачешь.

Слезинка выкатилась из уголка моего глаза, скатилась по носу и повисла на подбородке. Я пытался ее удержать, но…

Он подставил руку, поймал слезу в ладонь и посмотрел на нее. Боль была начертана во всем его облике. Я скрипнул зубами. Я мог защитить абсолютно незнакомых людей от их похитителя, но не от собственного сына. Его голос был ломким и напряженным.

– Ты не всегда говоришь об этом, но иногда кажется, что тебе больно внутри, и ты не говоришь только потому, что не хочешь расстраивать меня. Но если тебе снова будет больно, то скажи мне, ладно?

Я кивнул, поцеловал его и выключил свет. Он остановил меня, когда я стоял у двери:

– Папа?

– Да, здоровяк.

– Думаю, маме тоже больно. Я слышал это в ее голосе.

– Знаю, сынок. Я знаю.

Я вышел на улицу, где смог наполнить легкие свежим воздухом и напомнить себе, что его мать была наркоманкой, что она разорила меня, что она спала с городским врачом, забрала у меня практически все, что я считал дорогим для себя, и при этом ни разу не извинилась.

Но это не слишком помогло.

Часть III

El es muy bueno cabalgar el rio[36].

Один техасский рейнджер про другого

Глава 31

Раннее утро я встретил снаружи, сгорбившись над кружкой горячего кофе и глядя на флюгер. Нужно было смазать его. Ветер дул с востока, но флюгер указывал на север. Двери амбара были открыты, на полу расплывалось пятно автомобильной смазки. Мой автомобиль исчез; остались лишь следы от гудиеровских шин. Я почесал живот, но это не успокоило меня.

Энди никогда не интересовалась садоводством, кроме выращивания одной культуры: помидоров. Она выращивала помидоры во множестве и с необычайной энергией. Они были одним из ее болезненных пристрастий. Я помог ей распахать десять грядок за амбаром, где она посадила сотню кустов. Потом я подключил пластиковый шланг к водяному баку и установил разбрызгиватели для каждого растения. Почти девять лет помидоры лезли у нас из ушей. Она раздавала их всем и каждому, кто высказывал такое желание. Мы даже расставили по углам четырех пластиковых сов на палках, чтобы отпугивать ворон. Помидоры были сладкими и имели фруктовый вкус. Не могу сосчитать, сколько раз я видел, как она снимает помидор, вгрызается в него и улыбается, в то время как алый сок стекает по ее подбородку.

Я прошел по огороду. Все заросло сорняками. Сами растения давно исчезли. Совы попадали с палок. Я почесал затылок и обвел взглядом некогда цветущий участок.

Наглядная картинка того, что произошло с нами.


К девяти утра я доработался до здорового пота, поэтому сделал одну из вещей, которые мне нравятся больше всего на свете. Я принял душ под ветряком. Сам ветряк находится на высоте почти сорока футов, а энергия от его вращения поднимает воду почти на шестьсот футов. Она холодная, чистая и великолепная на вкус. Ветряк накачивает ее в водяной бак, откуда мы брали воду для орошения и поилки для лошадей. Мы пользовались ею и для того, чтобы поить коров. Бак стоит за амбаром среди мескитовых деревьев и кустарника, почти скрывающих его. Нужно обойти сзади, чтобы осмотреть конструкцию. Если сделать это в тот момент, когда кто-то принимает душ, то можно прекрасно все разглядеть. Именно так и сделала Сэм, когда я разделся догола и встал под струями воды. Она зашла за угол, приложила руку ко рту и встала там, глядя на меня, упираясь другой рукой в бедро и широко улыбаясь. Я смывал мыльную пену с головы. Когда я открыл глаза, то увидел, как она наслаждается этим зрелищем. Которое, кстати, не предназначалось для женских глаз уже довольно долгое время. Я поискал взглядом мою шляпу. Попытавшись произнести несколько слов, я смог лишь что-то нечленораздельно промычать. Она скрестила руки на груди и рассмеялась.

– Не торопись, я подожду.

Я наконец взял шляпу и прикрыл срамное место.

– Разве ты не знаешь…

– Что?

С меня капала вода.

– Что нельзя подглядывать за людьми, когда они принимают душ.

– Я пришла сюда получить урок стрельбы, так что не торопись. Я подожду.

– Уходи! Убирайся отсюда! Я скоро буду на линии огня.

Она изучила шрам на моей ноге, наклонилась и посмотрела внимательнее. Нас разделяло не более пяти футов.

– Это сюда тот парень выстрелил в тебя…

Я указал в сторону дома.

Она повернулась, сделала два шага, потом обернулась через плечо с хитрой усмешкой.

– Я рада, что огонь не повредил ничего важного.

Увидев мое замешательство, она подошла ко мне вплотную и похлопала меня по плечу. Вода окатила нас обоих.

– Все в порядке. Я знаю, какая она холодная.

Я покачал головой:

– Ты меня убиваешь.

Она со смехом отошла в сторону, а я стряхнул воду со шляпы и обнаружил, что ворчу: «Да, она и впрямь холодная».


Невысокий кряж расположен в задней части моего ранчо, где сухое русло проходит между двумя обрывами примерно двадцатифутовой высоты. Расстояние между ними составляет от тридцати до сорока ярдов, и они образуют хорошие уступы для установки мишеней и стрельбы из пистолета. Я остановил автомобиль, взял заплечные мешки, и мы пошли прямо к центру. Там я помог ей пропустить через джинсовые петли BN55, – пожалуй, лучшую кобуру, которую я знаю. Я достал из мешка «Лебэр 1911», проверил магазин и показал ей пустую зарядную камеру.

– Если ты когда-либо возьмешь в руки оружие, а меня не будет рядом, нужно визуально проверить его состояние. Если вокруг темно, пользуйся пальцем, я убрал ее руку и сунул пистолет в кобуру. Потом со щелчком закрепил магазин на ее левом бедре. К чести Сэм, она перестала отпускать шуточки, что необходимо, когда начинаешь работать с оружием. Я сдвинул шляпу на затылок.

– Два правила перед тем, как мы приступим к делу. – Она кивнула. – Эти правила определяют то, что мы делаем, и обеспечивают нашу безопасность.

Она снова кивнула. Оружие находилось у верхней части ее бедра.

– Из ствола вылетает огонь, и в тот момент, когда мы принимаем это как должное или относимся к этому с меньшим уважением, чем положено, наша жизнь меняется к худшему. Два наихудших звука в мире – это «клик», когда мы ожидаем услышать «бум!», и «бум!», когда мы ожидаем услышать «клик».

Она немного подумала и улыбнулась.

– Поэтому сначала имей в виду, что любое оружие следует считать заряженным. Никаких исключений. Даже если ты знаешь, что оно не заряжено.

– Понятно.

– Второе правило. Никогда не направляй оружие на то, что ты не хочешь уничтожить.

Она обдумала эти слова и еще раз кивнула.

Я взял ее руку и отделил указательный палец от остальных.

– Правило номер три. Никогда не клади палец на этот крючок, если ты не прицелилась и не готова выстрелить. Короче говоря, сначала цель, потом спусковой крючок. Нет цели, палец убран со спускового крючка.

– Ясно.

– И последнее: нужно помнить не только о цели, но и о том, что находится позади. Это значит, что пули могут проходить насквозь, и если Хоуп стоит за плохим парнем, то не нужно стрелять в плохого парня. По крайней мере, в этот момент.

Последний кивок.

– Теперь повтори все, что услышала.

Она повторила – не дословно, но в целом до нее дошло.

– Я собираюсь учить тебя основам стрельбы, и эти основные навыки побеждают в перестрелках. Потому что ты учишься сражаться за свою жизнь. Это как игра в крестики-нолики. Я исхожу из основополагающей предпосылки, что если плохой парень в коридоре удерживает твою дочь с ножом, поднесенным к ее горлу, ты должна сражаться. Если придется, то с чайной ложкой в руке, именно поэтому мы здесь. Если тебе придется отвечать на удар – а тебе придется это делать, – то лучше сделать это, имея в руках нечто более внушительное, чем точилка для карандашей. Пистолет – не лучшее боевое оружие, но вполне действенное. Поэтому мы научимся стрелять из пистолета. Если я пойму, что мне нужно будет с кем-то сражаться, то я возьму винтовку, гранаты, танк или ядерную бомбу… в общем, ты поняла. Но пока что давай разберемся с ручным оружием. И последнее: владение оружием нельзя считать частью личности. Это всего лишь дополнительное снаряжение. Но если уж тебе придется использовать его, то нужно делать это без колебаний и применять все свои навыки. Это понятно?

– Понятно.

– Тогда давай начнем с самого начала. – Я достал магазин из заднего кармана и выщелкнул патрон 0.45 ACP. – Это патрон сорок пятого калибра. О том, какие патроны лучше, написаны целые тома: девять миллиметров, или сороковой калибр. – Я покачал головой. – Я не собираюсь вдаваться в подробности. Сегодня мы будем стрелять этими патронами. Когда ты уедешь отсюда, то сможешь выбрать сама, но я пользуюсь этими.

Я объяснил ей действие гильзы в патроне. Соударение. Воспламенение. И то, что происходит, когда пуля попадает в нарезку ствола. Потом я объяснил, как устроено оружие. Предохранитель. Спусковой крючок. Магазин. Как отдача выбрасывает пустой патрон и загружает новый из магазина. Она внимательно слушала. Наконец, я рассказал про прицел, прицельную картинку и регулировку спускового механизма.

Я встал рядом с ней и повел руками в воздухе, обозначая контуры одежды.

– Я не ожидаю, что ты окажешься в таком наряде, когда выйдешь в коридор в три часа утра, но поскольку мы находимся на стрелковой позиции и должны рассчитать безопасную дистанцию, я снабдил тебя кобурой. Это означает, что тебе нужно научиться правильно расчехлять оружие и переводить его в боевое положение.

Я научил ее принимать позицию для стрельбы и одним движением доставать оружие из кобуры. Показал, как это выглядит со стороны. Показал, что такое прочный хват на рукояти и какая часть пальца должна прикасаться к спусковому крючку. Показал, где должна находиться левая рука по отношению к правой.

Когда она стала кое-что понимать, мы начали практику с нескольких пробных выстрелов. Я разрешил ей занять позицию, получить прицельную картинку, нажать на спусковой крючок, отследить сопроводительную картинку, а потом взводил затворный механизм, имитируя отдачу, и она снова занимала начальную позицию. С пустым магазином и затвором оружие не давало отдачи, когда она нажимала на крючок, поэтому я стоял справа, перпендикулярно к ней, клал левую руку на ее правое плечо и рывком взводил затвор, создавая впечатление отдачи.

Через час Сэм стала чувствовать себя более непринужденно. Я дал ей затычки для ушей, зарядил несколько магазинов, а потом научил заряжать оружие.

– Удерживай ствол в безопасном направлении, то есть в наклонном положении. Выпрями указательный палец стрелковой руки и вставь магазин в окно ствольной коробки одним энергичным движением. Поверни левую руку над оружием, захватив затвор между большим и указательным пальцем, постаравшись не закрыть окошко экстрактора, и оттяни затвор. Эта штука не любит нежностей, так что дергай как следует. Потом, поскольку человеческий локоть привычен к круговому движению, заведи левую руку вниз, возобнови стрелковую хватку и подними предохранитель большим пальцем правой руки до щелчка.

Она сделала это. А поскольку она не боялась, то все получилось хорошо.

– А теперь… – я указал на мишень в семи ярдах от нас, – …получи хорошую прицельную картинку, сосредоточься на прицельной мушке и нажми на спусковой крючок. И слушай меня внимательно… это не кино, и мы с тобой не киноактеры, так что не шлепай по спусковому крючку. Просто нажми на него. Это все равно что выжать одну каплю из глазной пипетки. Отдача будет сюрпризом для тебя.

Она выстрелила. Пуля проделала дырку в двух дюймах от центра мишени, выше и левее.

– Еще раз.

Она выстрелила снова. Второе попадание в дюйме от первого, но по-прежнему рядом с яблочком. Мы проделали это девять раз, пока затвор не встал на место.

Когда Сэм в очередной раз нажала на спусковой крючок, но выстрела не последовало, она спросила краешком рта:

– Что мне теперь делать?

– Любое оружие, как его ни корми, в какой-то момент остается без боеприпаса. Это не беда, а следствие перестрелки. Так что не горюй. – Она улыбнулась. – Нажми кнопку выпуска магазина большим пальцем правой руки. – Она это сделала. – Старый магазин упадет на землю, ну и ладно. Он уже пустой, – так и вышло. – Левой рукой достань магазин из кармана, не забыв проверить верхнюю пулю левым указательным пальцем. Так ты будешь знать, правильно ли он сориентирован. А поскольку шестьдесят процентов перестрелок происходит при плохом или измененном освещении, тебе придется научить делать это даже в темноте. Поэтому не смотри туда. Не говоря уже о том, что ты можешь попасть в перестрелку на близком расстоянии, а это значит, что ты должна наблюдать за ситуацией, поэтому держи подбородок поднятым, а глаза опущенными, чтобы не блокировать дыхательные пути.

Сэм отвела взгляд от пистолета, приподняла подбородок и исподлобья посмотрела на мишень. Она вспотела, поэтому я ощущал запах ее духов и ее собственный запах.

– Теперь повтори урок по зарядке оружия. Энергично вставь магазин, поверни левую руку вверх и оттяни затворную скобу. Возобнови стрелковую хватку и принимайся за дело. Вкратце эта последовательность называется «вставка, гребенка, огонь».

Так мы опустошили семь магазинов. Не быстро, а медленно. Сосредоточиваясь на каждом выстреле, каждой прицельной картинке и каждом попадании, независимо от предыдущего результата. Почти через сотню выстрелов я сказал:

– Палец прямо, оружие на предохранитель, вернуть в кобуру. – Она подчинилась. – Теперь встряхнись и подыши поглубже.

Сэм улыбнулась и с шумом выпустила воздух из легких, как будто задерживала дыхание с тех пор, как мы пришли сюда.

Все утро мы продолжали тренировку. Вскоре ее мишень превратилась в одну огромную дыру в центре с редкими попаданиями в нескольких дюймах от центра.

– Не расслабляйся. Сосредоточивай внимание на каждом выстреле: он может оказаться последним. У тебя нет гарантии следующего выстрела. Последний визуальный контроль удерживай на прицельной мушке. Не торопись с прицелом. Последний физический контроль на спусковом крючке. Скажи это вслух, если нужно: «Передняя мушка, передняя мушка. Спуск». Когда пуля выпущена из ствола, ее уже не вернуть назад. Это во многом похоже на сказанное слово: лучше сначала убедиться, что тебя правильно поймут, прежде чем раскрывать рот.

Ближе к ланчу я представил концепцию многочисленных мишеней. Он держала пистолет наготове на вытянутых руках с выпрямленным пальцем, целясь чуть ниже мишени.

– В большинстве перестрелок приходится сталкиваться с несколькими противниками. Почему? Потому что волки охотятся… как? – Это был наводящий вопрос.

– В стае, – ответила она.

– Верно. Поэтому устрани прямую угрозу, потом сразу же просканируй взглядом окрестности и оцени ситуацию. Будь готова увидеть то, чего не видела раньше.

В то утро мы находились в тесном физическом контакте. Это требовало взаимного доверия. Я много раз поправлял ее хватку, расправлял ей плечи, клал руку ей на спину. Может быть, этого и не требовалось. Может быть, я сам невольно стремился к физическому контакту. Возможно.

Она не была застенчивой, и когда выяснилось, что я забыл пластиковые стаканчики, она не возражала пить из большого кулера, установленного в багажнике моего автомобиля, присасываясь к крану.

Мы съели по сэндвичу с копченой колбасой и принялись за пончики, запивая их диетической колой.

– Завтрак для чемпионов, – сказала она, чокнувшись со мной. – Тебе бы нужно что-то поплотнее.

– У меня есть банка сардин в остром соусе, если хочешь.

После ланча я рассказал о трех видах неисправностей, которые могут возникнуть, – отказ подачи в затворную коробку, отказ эжектора и двойная подача, – и как можно справиться с ними. Я сделал это не для того, чтобы она овладела техникой, а для того, чтобы обратить ее внимание на проблему, с которой мы будем разбираться во время следующего урока.

Наконец я встал рядом с ней плечом к плечу и приготовился к стрельбе.

– Если ты сражаешься за свою жизнь, лучше всего делать это вместе с союзником. Всегда полезно иметь партнера. Техас – большой штат, и рейнджеров не хватает на всю территорию, поэтому мы нечасто получаем партнера, но когда это происходит, мы понимаем, как это ценно. Поэтому нужно учиться общению.

– Звучит так, словно тебе следует прислушаться к собственному совету, – с улыбкой перебила она.

Я тоже улыбнулся.

– Полегче, Энни Оукли[37]. Сейчас я твой учитель, а ты ученица.

Следующий час мы потратили на упражнения с симуляцией многочисленных угроз. Я выступал в роли ее партнера. Когда у меня закончились патроны, я закричал: «Прикрой меня!» Она замолчала и покосилась на меня. Я наклонился к ней и сказал:

– Ты должна ответить: «Прикрываю!»

Сэм завопила: «Прикрываю!» Она повернулась к моей мишени и выпустила в центр три пули, пока я перезаряжал пистолет.

Через несколько секунд, когда ее магазин опустел, она крикнула: «Прикрой меня!»

Я развернулся к мишени в боевой стойке и ответил: «Прикрываю!»

Она потянулась за магазином, но боеприпасы закончились. Семь пустых магазинов валялись у ее ног. Большой палец ее левой руки был рассечен и кровоточил от передергивания затвора, а над верхней губой образовалось пятно от пороха. Пот стекал по ее шее. Ее сосредоточенность удивила меня. Она покачала головой, не отводя глаз от мишени, и сказала:

– У меня пусто.

Не глядя на нее, я сунул руку в задний карман и передал ей заряженный магазин. Она приняла его, не отводя мушки от мишени. Потом вставила магазин, не глядя на него, и выпустила еще три пули.

Если и был момент, когда я почувствовал, как у меня что-то оборвалось внутри, это произошло именно тогда. В тот момент, когда она взяла магазин из моей ладони, не глядя на меня, а потом не глядя зарядила пистолет.

Она вернулась в исходную позицию, быстро посмотрела направо, потом налево и сказала:

– Все чисто.

Я кивнул, поставил оружие на предохранитель и убрал в кобуру. Она сделала то же самое. Я вынул затычки из ушей и кивнул.

– Хорошее время, чтобы закончить. Противник ликвидирован.

Она тоже вынула затычки и посмотрела на меня:

– Как мои успехи?

Мы прошли к ее мишени. Земля была усыпана сотнями латунных гильз. Сэм хорошо потрудилась. Она сохранила спокойствие, многому научилась, метко стреляла и не причинила себе вреда, а это значит, что она пользовалась не только руками, но и головой. Я провел пальцами вокруг дыры размером с тарелку, некогда представлявшей собой грудь фанерной мишени.

– Мне бы не хотелось оказаться на его месте, но, самое главное, что мы целы и уходим отсюда с таким же количеством дырок, как было с самого начала.

Она рассмеялась.


Я помог ослабить ремень и снять кобуру и подсумок для запасных магазинов. Затем я подтвердил состояние оружия, то есть дважды проверил, что оно не заряжено, убрал его в холщовую сумку и дал ей полотенце, чтобы вытереть лицо и руки.

– Некоторые дамы покрываются испариной, – сказала она. – А я потею.

Я кивком указал на ее мокрые подмышки и дорожки от пота на животе рубашки.

– Догадываюсь об этом.

Я довез ее до городского дома, и мы остановились рядом с автомобилем вдовы. Она вернула мне полотенце.

– Ну что же, поскольку ты не собираешься меня приглашать, то я приглашаю тебя. – Меня кольнуло недоброе предчувствие. – Как насчет свидания?

– Что ты имеешь в виду под «свиданием»?

– Ты и я. Займемся чем-нибудь интересным.

– Мы только что были вместе и занимались чем-то интересным.

– Нет, сэр, вы так просто не отделаетесь. Это было не свидание, потому что ты меня не приглашал. И хотя это впрямь было интересно, но я несколько раз едва не обделалась… поэтому нет, это не в счет. Кроме того, ты меня кое-чему научил. Теперь я хочу тебя поучить.

Я почесал затылок.

– Чему?

– Может быть, танцам?

Я затряс головой.

– Нет. Ни за что на свете.

Она рассмеялась.

– Да. Я хочу пойти на танцы.

– Я не собираюсь корчить из себя дурака перед другими людьми.

– Хорошо, тогда только ты и я. Никто не будет видеть.

– Мы не могли бы просто погулять или, скажем, сходить в кино?

– Нет, тебе нужно танцевать. У тебя слишком жесткие движения. Ты ходишь так, словно всю жизнь провел в седле. Я хочу научить тебя танцевать.

Я глубоко вздохнул.

– Мне тебя не переспорить, верно?

– Ни за что на свете.

Я пожевал нижнюю губу.

– Что, если мы попросим Джорджию присмотреть за детьми, пока я дам тебе урок танцев?

– Где?

Она огляделась по сторонам.

– В твоем амбаре. Там достаточно места, и никто не будет смотреть на нас.

Тут она была права.

– Когда?

– В эту пятницу в школе будет вечер кино. – Я догадался, что она все подстроила заранее. – Может быть, Джорджия возьмет детей посмотреть «Звездные войны», а потом составит им компанию на несколько часов. У нее есть айпод с небольшим динамиком, который я могу одолжить. А ты приготовишь обед.

Я кивнул.

– Договорились. Что тебе приготовить?

– Что угодно, можешь сам выбрать. Но… – она помахала пальцем в воздухе, – …я выберу музыку и стиль танца.

– Мне это не понравится, верно?

– Конечно, понравится. Особенно после того, как ты немного расслабишься. Думаю, весь этот крахмал въелся тебе в кожу. Посмотреть на тебя, так не заметишь ни одной складочки, а я выгляжу так, словно меня комкали целую неделю.

Она потянула меня за рубашку, встала на цыпочки и поцеловала в щеку. Потом поцеловала еще раз, в губы.

– Спасибо за сегодняшнее утро. Увидимся завтра?

– Да, мэм.

Она села в свой автомобиль. Когда я захлопнул дверь, она подняла брови.

– Все в порядке, ты можешь улыбнуться. Это был всего лишь поцелуй. Многие люди так делают. Тебе тоже нужно иногда пробовать.

– Я знаю, что это такое. Просто я не делал этого уже несколько лет. Надеюсь, я ничего не испортил.

Она облизнула верхнюю губу.

– Всегда есть возможность что-то усовершенствовать.

– Послушай. Раз уж теперь ты кое-чему научилась, то у Энди есть пистолет в маленьком сейфе, вмонтированном в стенной шкаф. Комбинация из четырех пальцев в такой последовательности. – Я показал ей. – Еще там есть фонарик и пара заряженных магазинов. Думаю, так тебе будет спокойнее спать по ночам, учитывая обстоятельства.

– Спасибо.

Я подошел к своему автомобилю, завел его и постоял с работающим дизелем, пока не улеглась пыль после ее отъезда. Потом я облизал верхнюю губу и попытался понять, нравится ли мне вкус.

Это не заняло много времени.

Глава 32

Дорогой Бог,

теперь мама называет его Перекатиполе. Он хромает, и я видела большой шрам у него на ноге. Знаю, что маме он нравится. Мы видели его голым. На самом деле мама видела больше, чем я. Она велела мне вернуться в дом, но я не послушалась. Я смотрела из-за деревьев, так что он меня не видел. Мы гуляли по его пастбищу, а потом свернули за угол, где он стоял под ветряком и мылся под душем. Мама называет это костюмом на день рождения, но я не знаю, был ли это его день рождения. У него большой шрам на левой ноге – той, на которую он прихрамывает. И вся левая сторона его туловища тоже когда-то обгорела и покрылась шрамами. Но его половые органы не обгорели. Не то чтобы я туда смотрела. На самом деле не смотрела. Но когда я спросила у мамы, она ответила, что нет, совсем не похоже, а потом покраснела. Так что я думаю, маме он нравится. И я не испугалась, когда увидела его голым.

Он научил маму стрелять и дал ей пистолет. Она держит его в маленьком черном сейфе, привинченном к тумбочке рядом с кроватью. Я рада, потому что если появится Билли, то она сможет застрелить его.

Ох, я забыла еще об одном. Дело не в том, что я не хотела тебе рассказывать, – просто я много думала об этом, и даже теперь, наверное, мне немного не по себе, но на следующий день Ковбой отвез нас за мороженым. Он знал, что это вроде болезненного воспоминания для меня, поэтому усадил меня рядом с мамой и стал рассказывать о Бернхэме в штате Техас. Там есть место под названием Блю-Белл, где делают лучшее мороженое в мире, и раз в неделю целый фургон с мороженым приезжает в Рок-Бэзин, поэтому нам не надо ехать за мороженым к черту на рога. Извини, но это его слова. Так или иначе, я сказала, что пойду, хотя и не хочу мороженого, но потом мы пришли туда, и Броди дал мне попробовать, и оно оказалось на вкус как сливки из «Риц-Карлтон» в Новом Орлеане, и я подумала, что это на самом деле здорово. Поэтому Ковбой купил мне мороженое. Сперва я съела два шарика, потом еще два. Потом мы вместе с ним, мамой и Броди смеялись до тех пор, пока едва не описались. И мне понравилось мороженое. Он сказал, что мы можем ходить туда в любое время. Мороженое было таким замечательным, что ко мне вернулась мысль, которая пришла мне в голову еще в Новом Орлеане: почему мы вообще едим что-то другое, если есть Блю-Белл?

Турбо поживает неплохо. Думаю, ему здесь нравится. Он толстеет. Я думаю, что мы слишком хорошо его кормим, и еще я думаю, что Броди беспокоится о своей маме. Я спросила его, но он не стал говорить о ней. А потом вдруг начал говорить и долго не останавливался. Теперь я все знаю. Он рассказал мне, как они вместе ездили верхом, как она готовила лучшую сальсу в Техасе, как она превышает скорость, когда водит автомобиль, и как она иногда разрешала ему не ложиться спать допоздна и сидеть вместе с ней на крыльце, дожидаясь возвращения Ковбоя. Он рассказал, как она любит его. Как она любит их обоих.

Это опечалило меня. Я просто стараюсь быть честной. Мама и Ковбой вместе проводят время и ходят на свидания, а Броди рассказывает мне, как он любит свою маму и как она любит его папу. Но если так, то что он делает с мамой?

Глава 33

Я доставил Броди к салону Джорджии и подождал, пока Сэм закончит последний педикюр, прежде чем мы вошли внутрь. Он держался замкнуто.

– С тобой все в порядке, здоровяк?

Он посмотрел куда-то вниз.

– Папа, ты сегодня вечером встречаешься с мисс Самантой? Хоуп говорит, что вы собираетесь на свидание.

– Так она и сказала?

Он кивнул.

– В определенном смысле так и есть. Да.

– Ты же знаешь, что мама вернется через две недели.

– Знаю.

Я рассказал ему о разводе. Броди воспринял это как мужчина, которым вскоре собирался стать. Его мать отсутствовала достаточно долго, чтобы это не стало для него потрясением.

– Ты пригласишь ее на свидание?

– Не думаю, сынок.

– Почему?

– Полагаю, у нас с твоей мамой… уже было последнее свидание.

Он кивнул.

– Думаю, что твоя мама встречается с другим мужчиной в городе.

– Значит, мама больше не твоя… – Он замешкался, подыскивая нужное слово, – …значит, она больше не твоя подруга?

Я покачал головой.

– А мисс Сэм – твоя новая подруга?

– Нет, пока еще нет. Но так может случиться. – Я положил руку ему на плечо. – Это будет нормально для тебя?

Он вышел из автомобиля и поднялся в салон.


Сэм поглядывала на меня, пока я вел ее к амбару. Она вздернула подбородок и принюхалась.

– От тебя хорошо пахнет. Что это… «Брют 33»?

– Очень смешно.

– «Стетсон»?

– «Олд Спайс».

– Я узнала этот запах. Это будет все равно что танцевать с моим отцом. – Она окинула меня долгим взглядом. – Ты всегда так выглядишь, когда приходишь на свидание?

– Как?

– Крахмал, пистолет, шляпа и все остальное… Скажи, ты действительно гладишь джинсы?

Я повернулся и пошел прочь. Она обежала вокруг, взяла меня под руку и развернула обратно.

– Еще несколько шагов. – Она рассмеялась. – Это все равно что словить пулю[38]. Самое плохое происходит, когда ты думаешь об этом, а ничего не получаешь.

Сэм поставила айпод на стол, пока я запирал дверь амбара. Мой ближайший сосед находился в двух милях отсюда, но я не хотел рисковать. Я включил свет и сгреб солому с центральной части пола. Внутри густо пахло лошадьми, навозом и соломой. Кинч прислонился к дверям стойла и посмотрел на меня как на сумасшедшего. На Сэм были джинсы, которые я ей купил, сапоги, изготовленные Дампсом, белая дизайнерская футболка и соломенная шляпа, которую она одолжила у девушки из салона. Поля шляпы были загнуты, как у Тима Макгроу или Кенни Чесни[39].

Я встретился с ней посередине амбара, когда зазвучала незнакомая песня. Я посмотрел на белый приборчик.

– Кто это?

– Селин Дион.

– Броди сказал, что если я еще раз послушаю Тейлор Фаст, то он вычеркнет меня из членов мужского клуба.

– Тейлор Свифт.

– Да, и ее тоже. Он сказал, что если я буду танцевать под эту муру, то он лишит меня членства на один год, и я смогу обратиться с повторной заявкой только после испытательного срока, в течение которого мне нужно будет выучить Мерла Хаггарда, Джорджа Джонса и Уилли Нельсона[40] от корки до корки и в обратном порядкее.

– Ковбой, ты когда-нибудь бывал на аллее звезд в Голливуде?

Я покачал головой.

– Я вобщем-то тоже, но там есть звезды, замурованные в бетон под ногами. На них написаны имена людей, которые вошли в историю. В некотором смысле они и есть Голливуд.

– И к чему это?

– К тому, что ты являешься постоянным членом мужского клуба и не подлежишь никакому исключению. Если кто-то и заслуживает… – Она покачала головой. – Твоя членская карточка не подлежит отмене.

– Ты не знаешь Броди.

– Забавно. Иди сюда.

Она протянула руки, и я сделал то же самое. Она взяла меня за руки и провела несколько шагов. При этом она то и дело наступала мне на носки.

– Ты ходишь по носкам, поэтому я буду ходить на пятках, – сказал я.

Примерно через минуту она отступила от меня, покачала головой и погрызла ноготь.

– Так не пойдет.

– Что не пойдет?

Она смерила меня взглядом.

– Вот это.

– И что с этим плохого?

– Почти все. – Сэм помедлила, а потом поманила меня пальцем. Я подошел к столу. Она сняла мою шляпу и положила ее на столешницу.

– Извини, – продолжала она и расстегнула мой ремень, вытащив его из джинсов, пока я ловил кобуру. – Положи это на стол, и запасные магазины тоже.

Я избавил свой задний карман от двух заряженных магазинов. Она посмотрела на мою лодыжку.

– Как насчет младшего братца?

Я отстегнул кобуру, крепившуюся на липучке, и положил на стол «смит-вессон» калибра 0.327. Она задумчиво постучала пальцем по подбородку.

– Есть еще оружие?

– Только складной нож.

– Положи его на стол.

– Леди, я не чувствовал себя настолько раздетым с тех пор, как появился на свет. Нож останется при мне.

Она уперлась ладонями в бедра и кивком указала на стол. Я достал нож из кармана и выложил его вместе с половиной тюбика «Чепстик»[41]. Потом она подняла руки и начала расстегивать мою рубашку. Расстегнув пуговицы, она сняла с меня рубашку, сложила ее и посмотрела на голубую майку.

– Ты действительно носишь футболку Супермена?

– Броди заставляет меня ее носить. Говорит, что это уберегает меня от беды.

Ее левая бровь приподнялась.

– Хочешь сказать, у тебя их несколько?

– Полный ящик комода. По одной на каждый день недели.

Она покачала головой и стянула майку через мою голову.

– Я танцую не с рейнджером. И не с Кларком Кентом[42]. И не с Джоном Уэйном. Я танцую с Тайлером.

Я стоял посреди амбара, голый по пояс, и чувствовал себя идиотом.

– И сапоги тоже.

– Никогда. У мужчины есть свои пределы, и для меня это сапоги. Они останутся на мне.

Она подняла обе брови и ткнула пальцем мне в лицо.

– Тайлер Стил, положи эти проклятые сапоги на стол.

Я снял их и встал в носках рядом со столом. Сэм подровняла мне волосы пальцами.

– Так гораздо лучше.

Она нажала кнопку проигрывателя и взяла меня за руку.

– Теперь иди сюда.

Мы отошли к центру амбара и встали лицом друг к другу. За всю свою жизнь я не чувствовал себя настолько обнаженным. Даже под ветряком. Она протянула руки.

– Сэм Дайсон. Приятно познакомиться.

– Тайлер Стил. Я городской дурачок.

– Ну, давай попробуем. Ты должен вписаться довольно быстро.

Началась музыка. Я держал руки так, как это делал Патрик Суэйзи в «Грязных танцах». Сэм засмеялась.

– Тебе нужно расслабиться. И ты не Патрик Суэйзи.

Она поправила мою позу. Я покосился на iPod.

– Кто сейчас поет?

– Джош Гробан[43].

– У тебя есть Дон Уильямс? Уэйлон? Хэнк-младший?[44]

– Можешь не продолжать. Возможно, тебе это по нраву, но двухтактная музыка из пивной в духе «Какая-то пьянь застрелила мою маму, когда она снимала меня с поезда» убивает меня.

– А я всегда любил Дэвида Алана Коу[45].

– Ты уже вырос из этого.

– Тогда по крайней мере есть ли у тебя Эммилу Харрис?[46] Все знают, что она ангел, временно посетивший этот мир. Я всегда думал, что если буду умирать, то хотел бы, чтобы она пела надо мной, пока я ухожу на тот свет.

Сэм ухмыльнулась.

– Может быть.

Почти целый час мы танцевали в амбаре. Нужно отдать ей должное, мы действительно танцевали. Я имею в виду не трясучку в стриптиз-клубе, а нечто реальное. Она сделала оборот под моей рукой и улыбнулась.

– Я вроде как дала понять, что мы с тобой собираемся потанцевать.

– Да уж, дело ясное.

– И когда девочки узнали, то они составили список композиций и подкинули парочку других идей.

– Например?

– Подожди. Всему свое время.

Судя по всему, большинство композиций выбрала Джорджия, и хотя я не знал многих песен, начиная с Джоша как-его-там, она добавила несколько знакомых мелодий. Сэм затанцевала меня до изнеможения, а потом поцеловала в щеку и спросила:

– Это было не так уж плохо, верно?

– Пожалуй.

– Вот и хорошо. А теперь я проголодалась. Накорми меня.

– При одном условии.

– Что еще за условие?

– То, что произошло в амбаре… останется в амбаре.

Она расхохоталась.

Я подошел к столу и посмотрел на свои вещи, разложенные на некрашеных досках.

– Теперь я могу надеть все обратно?

– Да.

Я собрал корзинку – настоящую плетеную корзинку – и положил ее в автомобиль. Потом я открыл дверь, помог Сэм забраться внутрь и поехал вдоль реки вниз по течению. У южной оконечности моих владений река сужается. Когда вода стоит низко, можно перейти ее вброд, не замочив трусы. Сегодня вечером было как раз такое время.

В середине реки расположен холм из камней, песка и деревьев. Нечто вроде островка. Он полностью уходит под воду только при сильнейшем разливе. Я остановил автомобиль, взял корзинку и фонарь Коулмана[47]. Мы сняли сапоги, оставили их на берегу, закатали джинсы и побрели через реку. Луна только поднималась на западе, и апрельский вечерок освежал нас. Мы забрались на островок и прошли под тонкий лиственный полог четырех падубов, которые очень неплохо чувствовали себя там. Я зажег фонарь, расстелил шерстяное одеяло, разложил еду, открыл бутылку каберне и жестом предложил Сэм сесть.

– Ого! Ты сам все это придумал?

– Дампс посоветовал захватить фонарь.

– Я поражена.

Усевшись, она налила каберне в пластиковые чашки и протянула одну мне.

– Нет. – Я покачал головой.

– Ты ничего не будешь пить?

– Я никогда не пью, если ношу оружие, – это была чистая правда.

Сэм отпила глоток и покачала головой.

– Ты такой напряженный. Неужели ты носишь оружие даже в постели?

– Не сказать, чтобы ношу, но держу под рукой.

Она посмотрела на реку.

– Думаешь, где-то здесь есть плохие парни?

– В том-то и штука, что никогда нельзя знать заранее.

Она протянула чашку.

– Пей чертово вино, Ковбой.

– Ну, может, глоточек-другой.

Я сел и предложил ей тарелку. Сегодня я приготовил шпинатный салат, запек в духовке кусок лососины и отварил немного риса. Холостяцкая жизнь вынудила меня научиться некоторым вещам, которых я не делал раньше. Запеченная лососина могла бы находиться на вершине списка, а приготовление шпинатного сала – на одном из первых мест. Я показал Сэм подливу из растительного масла с уксусом, соль и перец. Она сидела лицом ко мне, скрестив ноги, с тарелкой на коленях и улыбалась. Она явно получала большое удовольствие; полагаю, и я тоже. Я протянул ей пластиковую миску с нарезанной ломтиками клубникой.

– Салат лучше есть с этим.

В нескольких милях от нас тихо лаяли койоты. Потом им ответили другие, где-то поближе.

Сэм принялась жевать.

– Вчера я кое-что уяснила о тебе.

– Вот как?

– Да.

Я ждал.

– Это… – она указала вилкой на «Кольт 1911», – …это альбатрос.

Я читал «Балладу о старом мореходе»[48], так что понял метафору и согласно кивнул.

– Время от времени, но не всегда.

– Но тебе трудно снять его, не так ли? Я имею в виду, не физически.

– Трудная часть состоит не в усвоении навыка, а в том, что происходит с твоим мыслительным процессом во время его усвоения. На твою грудь прикалывают значок, вешают эту штуку на твое бедро, и ты начинаешь по-другому смотреть на мир. Ты рассматриваешь любой сценарий, с какими приходится сталкиваться, в контексте защиты и обороны. Ты думаешь о том, как защитить окружающих людей. В ресторане ты всегда садишься лицом к двери, проверяешь запасные выходы, берешь на заметку разные мелочи.

– И это еще не самое худшее, так?

– Да. Хотя я бы назвал это не худшей частью, а призванием.

Она ждала, гоняя салат по тарелке и неспешно потягивая вино. Я продолжил:

– Довольно скоро ты утрачиваешь способность просто радоваться жизни. Ты начинаешь упускать важные моменты. Ты упускаешь из виду личные отношения. Ты вообще упускаешь из виду массу вещей. По крайней мере, так было со мной. Но как бы это ни было плохо и нежелательно, если ты в три часа утра сражаешься не на жизнь, а на смерть с плохим человеком – допустим, он приставил нож к горлу твоей жены или дочери, продает кристаллический метамфетамин или же пытается воткнуть что-то острое в тебя, а может быть, хуже того, в твоего ребенка, – то тебе лучше ввязываться в драку с правильным образом мыслей. И тебе понадобится что-то получше, нежели чайная ложка. Ты можешь не верить, но мне доставляет удовольствие носить эту штуку. Я не наслаждаюсь этим; фактор крутизны давным-давно исчез. Эта вещь предназначена для того, чтобы сеять хаос и разрушение, и при умелом использовании она очень хорошо выполняет свою работу. Поверь, что вытирать кровь, особенно свою собственную, – это невеликое удовольствие. Куда хуже, если это кровь любимого человека.

– Но все же, почему? Я серьезно. Ты вышел в отставку. Ты мог отойти от дел, оставить все это в прошлом.

– Я думал об этом, но сделать это – все равно что освежевать себя заживо. Не уверен, как долго я протяну без своего дела. Я знаю и всегда знал, что на моем пути будут встречаться люди, которые не могут постоять за себя. Стаду овец нужна пастушья овчарка. Возможно, они не знают об этом и даже не скажут мне «спасибо», но я делаю это не ради благодарности.

– Значит, ты готов умереть за совершенно незнакомого человека.

– Я стараюсь избегать этого, но каждый раз, когда ты берешь в руки оружие, есть вероятность умереть. Одно сопровождает другое. Это как оборотная сторона медали. Послушай, у меня нет мессианского комплекса, но я прослужил двадцать лет в силах правопорядка и хорошо знаю, что плохие парни – вовсе не дураки. Они идут на тебя не с мухобойками. Они идут, чтобы уничтожить, подчинить или поработить тебя. Большинство людей из светского общества не любят думать об этом, но это факт. Поэтому есть люди вроде меня, которые думают: «Может быть, если я буду готов и способен это сделать, то помогу кому-то, кто не в силах постоять за себя. И может быть, делая это, я поверну волну вспять». Потому что, в конце концов, все очень просто. Все сводится к противостоянию добра и зла. И хотя мне безразличны многие вещи, я абсолютно ненавижу зло, которое творят над невиновными людьми.

Она смотрела в сторону.

– Тайлер Стил, я никогда не встречала такого человека, как ты. Наверное, ты принадлежишь к вымирающему виду.

– Мой отец был таким же.

Постепенно наши тарелки опустели.

– У тебя есть десерт? – поинтересовалась она.

– Извини. Никогда не питал вкус к сладостям.

– Позволь догадаться: они замедляют твою реакцию или что-то в этом роде. Влияют на твою меткость.

– Нет, у меня от них отрыжка.

Сэм рассмеялась.

– Тогда понятно. – Она посмотрела на воду, потом внезапно встала и хлопнула ладонью по бедру: – Давай поплаваем!

– Что?

Она расстегнула джинсы и начала снимать их.

– Пошли поплаваем.

– Ну…

– Да ладно тебе, не будь таким недотрогой. Боксерские трусы – это тоже купальный костюм.

Я как-то не так представлял себе продолжение нашего вечера.

Вода была чистой и прохладной, а течение медленным. Сэм расстегнула лифчик и вытащила его из рукавов рубашки одним из тех чисто женских движений, которые я никогда не мог понять. Я разделся до нижнего белья, и она взяла меня за руку, когда мы входили в воду. Мы уселись на песчаном дне, где вода доходила мне до середины груди. Она погрузила голову в воду и убрала мокрые волосы за уши.

Почти целый час мы сидели, разговаривали, смеялись и плескались в воде. Луна стояла высоко в небе, когда мы выбрались обратно на берег. Стряхнув воду, я натянул джинсы и опустился на одеяло. Она стояла передо мной и выжимала воду из волос. Река припечатала рубашку к ее коже. Ее нижнее белье было недавней покупкой, а не одним из наших приобретений в «Риц-Карлтон». Там имелись кружева, но не очень много.

Она повернулась, изображая модель.

– Тебе нравится?

– Да. – Я кивнул и сглотнул одновременно.

– Тогда я рада.

Я улыбнулся.

Сэм устроилась рядом со мной, перекидывая волосы с одного плеча на другое. Она сняла рубашку и разложила ее на камне рядом с нами, потом уселась впереди и прижалась спиной к моей груди, обернув мои руки вокруг себя.

– Ковбой?

– Да. – Тепло ее тела согревало меня.

– Кажется, я влюбляюсь в тебя.

Я кивнул. Мои ладони покоились у нее на животе; она накрыла их своими руками и оглянулась через плечо.

– Я просто размышляла, будет ли это нормально для тебя.

– Да.

– Ты уверен?

– Да.

– Как насчет Броди?

– Для него сейчас трудное время.

– А для тебя?

– Мне трудно не позволять моим мыслям проникать туда, куда не следует.

Она повернулась ко мне лицом, держа меня за руку.

– Ты не обязан это делать.

Когда мы с Энди поженились и позже, много лет спустя, наша любовь была нежной, даже шаловливой. Полной взаимного желания. Она никогда не стыдилась находить меня в темноте и брать за руку. Броди был зачат неподалеку от того места, где мы сейчас сидели.

Такая любовь задерживается надолго. Кружева и бикини не могут уменьшить ее.

Я медлил, пытаясь сообразить, какие слова будут наиболее подобающими. Сэм склонила голову набок.

– Ковбой, я в буквальном смысле бросаюсь в твои объятия. Есть ли в этой картине что-то неприятное для тебя?

– Нет, я…

– Тогда говори, а то у меня появится комплекс вины.

Я почесал голову.

– Поверь, Сэм, это пьянящая картина, но мне нужно окончательно разойтись с Энди. Навсегда. Все решится окончательно через две недели.

Она округлила глаза:

– Ты шутишь, да?

– Согласно закону, я до сих пор женат, и я ни разу не изменял своей жене. Каким бы искушением это ни было для меня и как ты ни привлекательна, я не хочу начинать сейчас.

Сэм хлопнулась на спину и заморгала.

– Серьезно? – Она выглядела поверженной. – В самом деле? Ничего себе!

Она немного помолчала, а потом, не сказав ни слова, подалась вперед и поцеловала меня.

– Нелегко быть тобой, правда?

– Да, в эту минуту. – Если я когда-либо не хотел быть самим собой, то именно сейчас.

Она встала и сняла нижнее белье, о котором я рассказывал.

– Не могу сидеть в мокром белье.

– Боже помилуй. – Я слышал свой голос как будто со стороны.

Она сунула ноги в штанины джинсов и начала подтягивать их вверх.

– Что? Подумываешь изменить свое мнение? Трудно быть таким решительным?

Я отвернулся.

– Ты не облегчаешь мою задачу.

Она улыбнулась и застегнула джинсы.

– Я и не пытаюсь упростить ее.

– Так я и думал.

Мы оделись, что было несказанным облегчением, перешли через реку под луной и сначала вернулись верхом к дому, а потом поехали в город, чтобы забрать детей. Оба спали на диване у Джорджии. Я отнес их в автомобиль. Когда мы приехали к городской квартире, я встал на крыльце, вертя шляпу в руках и пытаясь собраться с духом, чтобы поцеловать Сэм на ночь. Она придержала мою шляпу и посмотрела на меня.

– В конце месяца, когда развод станет окончательным, я хочу пригласить тебя на другое свидание. Мы могли бы где-то потанцевать. Будет ли это…

– Да, – она покачала головой, – девочки ни за что этому не поверят.

– А как насчет обещания про амбар?

Она наклонилась вперед и ухватила меня за рубашку.

– Ковбой, сегодня вечером я хотела, чтобы ты был одним человеком, но нуждалась в том, чтобы ты был другим человеком. Спасибо за то, что ты был тем, в ком я нуждалась, а не тем, кого я хотела.

Я кивнул, пошел к автомобилю и уехал, бурча себе под нос:

– Если бы это было так просто…

Уличные фонари освещали салон через каждые сто ярдов, пока мы не выехали из города. Броди проснулся и протер глаза.

– Что, папа? Что было бы так просто?

Я похлопал его по затылку.

– Ничего, здоровяк. Давай спи дальше.

Он потихоньку задремал. Когда мы подъехали к дому, я отнес его в постель и понял, что ни за что на свете не засну. Поэтому я взял полотенце, вышел из дома и направился к ветряку. Там я открыл кран и вошел под струи холодной воды.

Я простоял так довольно долго.

Глава 34

Дорогой Бог,

дела у нас идут хорошо. Мама много работает, и ей нравится раскрашивать людям пальцы на ногах. Она два раза потренировалась на мне, и получилось замечательно. Мои ноги никогда не выглядели так красиво. А теперь она моет клиентам голову шампунем и массирует их, когда другие женщины слишком заняты. Она говорит, что получает хорошие чаевые, потому что у нее крепкие ногти, и когда она скребет людей по голове, им это реально нравится. Они говорят, что это их расслабляет.

У меня тоже хорошие новости. Сегодня я получила первую отметку «А» на занятиях в школе. Это действительно здорово, потому что лучше может быть только «А» с плюсом. Я получила эту оценку за то, что написала историю для урока языкового мастерства. Нас просили написать о чем-то, что случилось с нами за последние несколько недель. Любое старое событие, но нужно было начать с самого начала и использовать детали. Поэтому я написала, как мы встретились с Ковбоем, и как он спас нас на стоянке для грузовиков, а потом отвез в «Риц-Карлтон», а потом и к себе домой, и как мы познакомились с Броди и мистером Дампсом – в общем, обо всем, что произошло с тех пор. Там было много всего. Учительница сказала, что хотела поставить мне «А» с плюсом, но она просила написать только три страницы, а я написала семнадцать, поэтому ей пришлось снизить оценку, но я не расстроилась, потому что все равно хотела написать обо всем, и это напомнило мне о том хорошем, что с нами случилось. О том, что ты не забываешь про нас. О том, что, может быть, мы что-то значим для тебя. Я назвала свое сочинение «Там, за солнцем». Учительница сказала, что ей понравилось название. Я сказала, что услышала эти слова от Ковбоя, потому что так его отец называл Западный Техас на ранчо Бэрс. Это хорошее название. Не знаю, что имел в виду отец Ковбоя, но для меня приятно находиться там, за солнцем. Это там, где находишься ты. И если мы пытаемся добраться туда, не обращаясь к тебе, то сгораем, потому что приходится пролетать мимо солнца, а это никому не под силу, потому что там жарче, чем в центре ядерного взрыва. По крайней мере, я так думаю.

Мама разговаривала со мной о том, что… знаешь, о том, что случилось. Она пыталась заставить меня рассказать кому-то – кому угодно – обо все этом. Она сказала, что не нужно хранить это в себе, а нужно двигаться дальше и просто говорить, что я чувствую и о чем я думаю. Она спросила, не хочу ли поговорить об этом с хорошим врачом. Сказала, что мы можем найти такого врача, а я ответила, что мое тело больше не болит, хотя сердцу по-прежнему больно, и я не думаю, что какой-то врач может помочь моему сердцу. Тогда она стала плакать и долго не останавливалась. Но я не хотела делать ей больно, поэтому сказала, что мне очень жаль, и она обняла меня. Потом я спросила, можно ли поговорить об этом с ней, и она сказала: «Да, конечно». Поэтому я задала вопросы, которые хотела задать. Мы говорили очень долго. Когда я перестала задавать вопросы, а мама перестала отвечать на них, она сказала, что мне не нужно стыдиться и чувствовать себя виноватой. Я не знала, что это значит, и она объяснила: то, что заставляет меня отворачиваться, когда люди смотрят на меня, – это нежелание видеть, что я вижу, когда смотрю на себя. А я сказала, что действительно чувствую себя виноватой. Так вышло потому, что я таилась от нее. Не говорила ей о мороженом и мармеладных мишках. Сказала, что, наверное, я это заслужила. Тогда она еще немного поплакала и сказала, что в мире нет ничего, что произошло бы по моей вине или потому, что я это заслужила. А когда мы закончили разговаривать, она долго расчесывала мои волосы, а я очень люблю это. И пока она расчесывала мои волосы, я сказала, что мне не нужно беседовать с врачом, потому что та часть моего сердца, которая раньше так сильна болела, уже почти не болит. Еще я сказала, что, наверное, когда мы немного больше поговорим об этом, то остальная боль просто улетит куда-то. Тогда она еще немного поплакала и сказала, что мы можем говорить об этом в любой день, когда мне захочется.

Послушай, мама уже дома. Мне нужно идти. У нее было свидание с Ковбоем, и она вся раскраснелась. С ней такое бывает, когда она ест шоколад или пьет вино. Или устрицы, но она почти не ест их, потому что от них у нее начинаются газы.

И еще одно, Бог. Я знаю, что прошу о многом, но, пожалуйста, держи Билли где-нибудь подальше и не позволяй ему найти нас. Потому что я знаю: он по-прежнему нас ищет. И мы знаем, почему это так. Интересно. Если мы знаем об этом, а Ковбой не знает, значит ли это, что мы лжем?

Полагаю, я знаю ответ на этот вопрос.

Глава 35

Сэм появилась в субботу вместе с Хоуп. Шел затяжной дождь. Она направилась к крыльцу, расплескивая лужи. Я подбежал к пассажирской двери, подхватил Хоуп и Турбо и отнес их на веранду. Сэм отжимала перекрученные волосы.

– Ну и дождь.

Я кивнул.

– Словно корова, которая мочится на плоский камень.

– Словно кто?

– Словно корова, которая…

Она подняла руку.

– Я поняла с первого раза. Но это действительно живописная картина.

– Разве не так мы описываем…

– Чем вы здесь занимаетесь, когда идет такой дождь?

– Мы много читаем.

Она изучила мои книжные полки.

– Все это книги о сражениях, генералах, индейских вождях и знаменитых законодателях. – Она достала одну книгу и посмотрела на корешок. – Собрание историй про обычных людей, совершавших великие дела. – Она покачала головой. – У тебя есть художественная литература или хотя бы любовные романы?

– Боюсь, что нет.

– Может, посмотрим кино?

– Разумеется.

Она посмотрела на видеокассеты, стоявшие рядом с книгами.

– Ты еще пользуешься видеокассетами?

– А что в этом плохого?

– Ничего. – Она перебрала кассеты. – Ничего, кроме ковбойских фильмов.

– Там есть неплохие фильмы о войне.

– Какая разница? У тебя ничего нет, вроде «Стильная штучка», «Ноттинг-Хилл», «Замерзшая из Майами» или «Предложение»? Может быть, «Стальные магнолии» или «Дневник памяти»?[49]

– Пожалуй, я об этом не слышал.

За следующие несколько часов, пока шел дождь, она заставила меня посмотреть все душещипательные фильмы, которые только смогла найти по телевизору. Каждый раз, когда шли финальные титры, я спрашивал ее:

– Почему тебе это нравится?

По ее лицу катились слезы, и она сморкалась в платок.

– Потому что они любят друг друга.


Где-то после обеда я нашел Хоуп, которая сидела на веранде и что-то писала в своем блокноте. Когда я вошел, она сразу же захлопнула его, как будто я застиг ее за кражей варенья из банки.

– Можно посидеть рядом?

Девочка кивнула. Когда я опустился слева от нее, она положила закрытый блокнот справа от себя.

– Как ты поживаешь?

– Хорошо.

– Как дела в школе?

– Все нормально, только с математикой не очень. Иногда все эти цифры кажутся бессмысленными, но моя учительница литературы говорит, что я хорошо пишу и становлюсь лучше. Она говорит, что, когда читает мои записи, ей кажется, что я намного старше. Что только взрослые или как следует пожившие люди могут так писать. Я вовсе не уверена, но думаю, что это комплимент.

– У тебя появились друзья?

– Да… сэр. Немного. Я завтракаю вместе с Броди, и иногда он сидит со мной. В общем, каждый день, кроме тех двух дней, когда я сижу с девочками.

– Он мне рассказывал.

Она потерла ладони, зажатые между коленями.

– У Броди много друзей. Он всем нравится. Они смотрят на него снизу вверх… в основном.

– Он хороший мальчик, – Турбо лежал у нее на коленях с закрытыми глазами. – А как поживает Турбо?

– Не очень здорово.

– Почему?

– Он стал очень мало двигаться и много спать. Иногда он ест, а иногда не ест. Мама говорит, что он уже очень старый. – Она погладила его брюшко. – Наверное, у него опухоль, потому что его живот стал другим. Но думаю, с ним все будет в порядке, потому что когда он не спит, то по-прежнему забирается мне на плечо.

Я сменил тему:

– А как ты себя чувствуешь? Я имею в виду чесотку на руках и все такое. Ты вроде бы не кашляла с тех пор, как мы приехали в Техас.

Она кивнула.

– У меня все нормально. Зуд прошел, и я больше не кашляю.

– А… все остальное? – Я сознавал, что выхожу за рамки обычного интереса, но мне хотелось дать ей понять, что ее состояние важно для меня. – Твоя мама говорит, что ты отлично справляешься и что с тобой все будет хорошо.

Она кивнула, но немного отодвинулась в сторону.

– Мне больше не больно писать.

Пожалуй, мне не следовало проявлять такой интерес.

– Знаешь… – Я попытался загладить ошибку. – Однажды у меня… вернее, у нас едва не родилась дочь.

Хоуп вопросительно посмотрела на меня.

– Да. Моя жена Энди однажды забеременела. Это случилось еще до рождения Броди. Но она была беременна только два месяца, а потом потеряла ребенка. Врачи сказали, что такое случается со многими женщинами во время первой беременности. Мы с ней по какой-то причине всегда считали, что у нас родится девочка. Разумеется, мы так и не успели узнать. Это просто догадка.

Она немного подумала.

– Сколько лет ей было бы сейчас?

– Двенадцать или немного больше.

– Мне очень жаль.

– Да ничего, это же было очень давно. – Я покосился на ее дневник. – Что ты там пишешь?

– Всякую всячину.

Я прислушался к дождю. Он ослабел и тихо стучал по крыше.

– Мне никогда не удавалось хорошо писать. Я просто не мог найти нужные слова для описания своих мыслей. Как будто мой язык никак не связан с рукой, в которой держишь ручку.

Она смотрела на пол.

– Иногда мне кажется, что мой язык тоже не связан с той частью меня, которая думает словами. Поэтому они переносятся на бумагу.

Мы немного посидели в тишине. Она постукивала кончиком карандаша по обложке своего блокнота. Пока я пытался найти слова для продолжения разговора, появились Сэм и Броди, вынесшие два карточных столика, на которых была разложена игра «Монополия», пребывавшая в той позиции, на которой она застряла пять дней назад. Они поставили столики с игрой перед качелями и притащили два старых деревянных кресла-качалки.

Мы решили начать новую игру. Сначала все играли друг против друга, но когда Броди подставил меня под ограбление и у меня осталось десять долларов, Хоуп сжалилась надо мной и предоставила ссуду. Когда я встал на ноги, то выплатил долг, и она предложила развивать бизнес вместе. Это оказалось эффективной стратегией, и вскоре кучка наших денег начала расти, в то время как личные кучки Сэм и Броди начали таять, что вынудило их занять круговую оборону. Не знаю, законно ли это по правилам игры в «Монополию», но мы в Рок-Бэзин не обращаем внимания на такие мелочи.

Вскоре у них появилось преимущество передо мною и Хоуп в наличном капитале, но у нас было больше недвижимости, и мы при любой возможности покупали новые отели. Если кто-то из них оказывался на «тротуаре» или где-то поблизости от Теннеси, мы напускали на них «чистильщиков», лишая их права выкупа любой собственности и раздевая вплоть до маленьких серебряных фишек, которые передвигались по игровой доске.

Конкуренция стала принимать ожесточенный вид.

Броди начал огрызаться и гордился собой до тех пор, пока не выбросил семерку и не оказался в Пенсильвании, где мы владели двумя отелями. Сэм одолжила ему денег и намекнула, что подумывает о расторжении партнерства. Броди передал деньги Хоуп, которая медленно пересчитала их, облизывая большой палец, словно кассирша, а потом разложила деньги веером в углу доски. Еще три хода, и Броди с Сэм оказались на грани банкротства, когда я прибыл на поле «основания фабрики», а Хоуп оказалась в Иллинойсе. Наконец я выкатил две двойки и оказался на поле «случайный выбор». Как правило, это невеликое дело, но у нас есть правило, что если игрок выкатывает равное количество очков на костях и оказывается на этом поле, то его капитал умножается на десять. Если он находится в минусе, это очень плохо, но если он находится в плюсе…

В таком духе игра продолжалась еще около часа. И хотя чаши весов клонились то в одну, то в другую сторону и мы с Хоуп колебались между роскошью и откровенной нищетой, на веранде постоянно раздавались взрывы смеха. Это было хорошее ощущение, и наш дом нуждался в нем. Как будто нужно было напоминать о смехе даже деревянным доскам. Я сидел, дышал полной грудью и получал удовольствие от процесса. Где-то далеко гремел гром, и прохладный воздух постепенно вытеснял теплый. Прекрасное расслабленное состояние. Идеальный вечер в Техасе.


Я первый заметил Дампса, когда тот обошел вокруг дома. Его лицо было мрачным и пепельно-бледным. Он держал в руке шляпу, но скорее тискал ее, а не поворачивал из стороны в сторону.

– Тай, – тихо окликнул он.

Смех прекратился.

– Тебе лучше выйти и посмотреть на это.

Мы впятером обошли вокруг дома и направились к амбару, где горел свет. Позади, на пастбище, я услышал звук, который мне не понравился. Дампс обернулся, покачал головой и устремил долгий взгляд на Броди, потом посмотрел на меня. Его глаза покраснели.

– Только ты, – попросил он.

Сэм обняла Хоуп и Броди рядом со стойлами Кинча и Мэй, пока мы с Дампсом выходили на пастбище. Через несколько сотен ярдов звуки подтвердили мне то, о чем я уже догадывался. Как и большая темная фигура на земле, которая пыталась встать, но не могла этого сделать.

Я опустился на колени перед мистером Б., чья передняя нога была сломана. Открытый перелом, кости торчали наружу из шкуры. Он привстал и попытался перенести вес на несуществующую ногу, потом рухнул вперед, и его задние ноги разъехались как на льду. Я взял поводья, уложил его на землю, прошептав: «Тише, мальчик, тише». Потом я повернулся к Дампсу:

– Приведи сюда Броди. Но только его; женщины пусть остаются внутри.

Я баюкал в руках голову мистера Б. Его ноздри широко раздувались; он был испуган и испытывал сильнейшую боль. Сломанная нога удерживалась лишь на грязном клочке шкуры. В воздухе пахло кровью и конским навозом.

Броди обошел вокруг амбара и пустился бежать.

– Нет! Нет! Мистер Б.! – кричал он на ходу.

Он рухнул на землю рядом со мной и попытался взять ногу мистера Б., но тот не позволил прикоснуться к ней. Мистер Б. неуклюже лягнулся здоровой передней ногой. Острые края сломанной кости торчали как бритвы.

– Броди, – тихо проговорил я.

Он не смотрел на меня. Он пытался понять, как можно зафиксировать ногу.

– Броди?

По его лицу струились слезы. Он повернулся и взглянул на меня, но ничего не сказал. Боль была слишком велика. Дождь зарядил снова.

Я пытался заговорить, но не мог. Мы вдвоем сидели и держали голову мистера Б. Лошади Броди пришел конец, и в промежутках между всхлипываниями я чувствовал, как частица моего сына тоже умирает.

Наконец Броди повернулся ко мне. Он утер нос рукавом и кивнул.

– Папа, в такое время доктору Вэйлу понадобится не меньше часа, чтобы добраться до нас.

Я тоже кивнул. Страдания мистера Б. не могли продолжаться так долго. Пять минут такой боли – уже слишком долго.

– У нас что-нибудь есть в амбаре?

Большинство ковбоев в той или иной степени пытаются быть ветеринарами для своих лошадей. Мы не были исключением, но у нас не нашлось бы необходимых вещей для такого случая, и Броди знал об этом. Я покачал головой.

Он выпрямился перед мистером Б., стоя на коленях, и вытер ладони о джинсы. Мистер Б. издавал звуки, от которых у меня волосы стояли дыбом. Броди протянул руку.

– Я сделаю это.

Я покачал головой:

– Нет, сынок. Ты иди в…

Броди посмотрел мне в глаза.

– Папа, это моя лошадь. Я сам это сделаю.

Он снова протянул руку. Я расстегнул кобуру и вложил ему в руку «Кольт 1911». Броди плотно обхватил рукоять, вытянул указательный палец вдоль ствола и взял оружие обеими руками. Мистер Б. совсем обессилел и лежал запрокинув голову. Грязь вокруг его ноздрей подрагивала с каждым выдохом. Броди приставил ствол к его шкуре, как раз над мозгом. Он снял оружие с предохранителя большим пальцем и сделал глубокий вдох. Несколько долгих секунд он держал пистолет у головы мистера Б. Слезы капали с его подбородка на морду лошади. Он тихо заговорил с мистером Б.

– Помнишь, как мы впервые перешли через реку? И как мы скакали всю дорогу до города за жевательной резинкой? И как ты дал мне понять, что нельзя приближаться к тому валуну, потому что почуял спрятавшуюся змею? И…

Он продолжал говорить, но я не слышал слова. Броди ушел в себя.

Наконец его губы перестали шевелиться, и он положил палец на спусковой крючок. Секунду спустя он убрал палец, щелкнул предохранителем и поднял пистолет, позволив мне забрать оружие.

– Хочешь, чтобы я это сделал?

Он кивнул.

– Броди?

– Сэр?

– Отвернись.

Он отвернулся и закрыл глаза, дрожа всем телом. Дождь налетал резкими порывами. Я положил руку на голову мистера Б., поцеловал его и сказал:

– Спасибо, мистер Б. Я бы никогда…

– Я прижал ствол к его лбу, снял пистолет с предохранителя и нажал на спусковой крючок. Мистер Б. был мертв еще до того, как пуля вышла с другой стороны.

Броди вздрогнул, повернулся и увидел неподвижное и безжизненное тело. Он снова вздрогнул, припал к мистеру Б. и стал гладить его гриву, что-то тихо шепча. Так мы просидели еще несколько минут.

Я обнаружил, что начинаю сердиться. Меня раздражало, что я не мог защитить моего сына от переживаний, которые угрожали расколоть его душу пополам. Я покачал головой и положил руку ему на плечо. Он расплакался с долгими, протяжными всхлипами и обнял меня крепче, чем когда-либо раньше. Если за последние три года выросла дамба Гувера[50], то пуля, выпущенная в голову мистера Б., прорвала ее.

– Сбегай и заведи трактор, – сказал я через некоторое время. – Давай похороним его рядом с моим отцом.

Он посмотрел на меня.

– Папа?

– Да, здоровяк. – Я погладил его по голове.

– Я хочу провести несколько минут с…

Я встал и пошел к амбару.

* * *

Мы выкопали яму недалеко от могилы моего отца. Ему бы это понравилось. Ковбои могут иметь эксцентричные привычки, но мы высоко ценим хороших лошадей. Мой отец был таким же. Когда яма была готова, я выбрался наружу, и мы уложили мистера Б. в тракторный ковш. Я слегка приподнял его, а Броди согнул ему ноги, чтобы они не свисали наружу, и мы медленно поехали к яме. Броди шел рядом, придерживая хвост. Когда мы добрались до ямы, Броди отступил назад, и я медленно опустил мистера Б. в яму. Броди спустился вниз, снова согнул ему ноги и выровнял хвост. Мальчик становился мужчиной у меня на глазах.

– Его хвост, – сказал я. – Он хотел бы, чтобы ты оставил его себе.

Броди вытер глаза рукавом и посмотрел на меня. Я кивнул. Он опустился на одно колено, достал нож и отрезал хвост мистера Б. Потом он протянул руку, и я помог ему выбраться наружу. Тракторные фары освещали яму и отцовское надгробие, отбрасывая причудливую тень на траву на другой стороне. Сэм, Хоуп и Дампс стояли в тени амбара и смотрели на нас. Броди повернулся ко мне:

– Можно я заровняю яму?

Я кивнул.

Броди забрался в трактор и мало-помалу засыпал яму, утрамбовывая землю ковшом. Когда над тем местом, где лежал мистер Б., образовался маленький курган, Броди выключил двигатель и спустился ко мне. Несколько минут он стоял опустив голову, потом повернулся ко мне.

– Папа?

Я обнял его за плечи.

– Означает ли это… – В воздухе пахло кровью, сырой землей и дизельными выхлопами. – Означает ли это, что я трус?

– Что означает?

– То, что я не смог…

Я наклонился и прижался щекой к его щеке.

– Нет, сынок. Это делает тебя человеком. Настоящим человеком.

Мы оба дрожали, хотя и не от холода. Лил медленный дождь, крупные капли шлепались в лужи. Меня выворачивало наизнанку. Смерть нанесла Броди тяжкий удар. Казалось, что земляной курган распухает на глазах, как будто там лежало нечто большее, чем туша мистера Б.

– В следующем году над ним вырастут голубые люпины, – сказал я.

Стоический панцирь Броди треснул, и он сломался. Превратился в безвольную тряпичную куклу. Я подхватил его, не дав ему упасть, и удержал на руках.

Но это не помогло.

Глава 36

Дорогой Бог,

сегодня вечером случилось нечто ужасное. Мы сидели на веранде и играли в «Монополию», когда мистер Дампс пришел за нами. Я сразу же поняла по его лицу, что он не скажет ничего хорошего. Так оно и получилось. Мы все пошли к амбару, а потом мистер Дампс с Ковбоем отправились на пастбище, и он строго велел Броди оставаться на месте. Мы слышали очень странные и жуткие звуки, но ничего не могли разглядеть. Потом я узнала, что это был мистер Б. Он сломал ногу и пытался встать, но не мог, поэтому скользил и падал в грязь. Ковбой подошел к нему, успокоил как мог и позвал Броди. Когда Броди подошел к нему, то издал звук, какого я раньше никогда не слышала от мальчика. И это продолжалось довольно долго. Потом они на какое-то время замолчали. А потом мы услышали выстрел, и я едва не описалась. А мистер Б. перестал шевелиться. Мы стояли и боялись, пока Ковбой не вернулся в амбар, но у него было такое лицо, какого я еще не видела. Он рассказал, что случилось, и пошел заводить трактор. Потом они с Броди выкопали яму и опустили туда мистера Б. Мы пошли туда под дождем, когда они начали засыпать его землей. Броди был ужасно расстроен. Он сказал, что пытался выстрелить сам, но не смог и отдал пистолет своему папе. Но я не думаю, что это делает Ковбоя плохим человеком. Думаю, он сделал это, потому что мистер Б. очень страдал и кто-то должен был принять решение.

Мы устроили похороны под дождем. Я произнесла несколько слов над мистером Б.; я сказала, что он был хорошей лошадкой, и поблагодарила его, а потом добавила, что буду скучать о нем. И это правда. Мистер Дампс тоже сказал несколько слов. Мама молчала, а Ковбой просто стоял и смотрел на Броди.

Ковбой и Броди еще долго оставались под дождем. Он обнимал Броди за плечи. Через какое-то время Броди стал рыть землю руками, словно он пытался выкопать мистера Б. Он выкрикивал непонятные слова, а Ковбой старался удержать его. Потом Броди угомонился и только сидел в грязи, плакал и раскачивался из стороны в сторону. Один раз он вскрикнул: «Не-еет!» – и затряс головой. Ковбой просто обнимал его и ничего не говорил. Мы с мамой и мистером Дампсом стояли в амбаре и смотрели, поскольку не знали, что еще можно сделать. Мама обратилась к нему и спросила: «Может, мы могли бы?..» А мистер Дампс покачал головой и сказал: «Душевная боль похожа на извержение вулкана. – Он кивнул. – Я такое видел раньше. Если корка треснула, то ничего нельзя поделать, пока лава не выльется наружу. А этому мальчику много пришлось вытерпеть. Больше, чем некоторым взрослым людям». Думаю, мистер Дампс был прав, потому что примерно через час Броди с Ковбоем вернулись в амбар. Глаза Броди сильно покраснели, а его лицо было испачкано кровью и грязью. Мы привели его домой, где он помылся в душе, потом лег спать и быстро отключился. Я знаю, ведь я проверила.

Мама спросила, можем ли мы сегодня переночевать здесь и как-то помочь. Ковбой кивнул. Он сказал: «Я был бы благодарен» – и вышел на веранду. Мы с мамой долго лежали в постели и слушали, как он качается в старом кресле-качалке. Оно тихо поскрипывало.

Прошло довольно много времени, когда скрип прекратился, но я не слышала, как открылась дверь. Мама заснула, поэтому я выглянула наружу. Ковбоя уже не было на веранде; он вышел на пастбище. Дождь перестал, и звезды ярко сияли в небе. Думаю, ты мог хорошо видеть его. Я немножко прошла за ним, но не приближалась, так что он не мог заметить меня.

Он остановился рядом с могилой своего папы и долго стоял там, переминаясь с ноги на ногу. Он то скрещивал руки на груди, то засовывал их в карманы. Не знаю, зачем он это делал. Потом он вдруг упал на колени и лежал там, как будто целуя землю. Сначала мне показалось, что ему больно и я должна помочь ему, но потом я подумала, что это другая боль. Он издал звук, какого я никогда не слышала от мужчины. Это был глубокий, долгий стон, который повторился несколько раз.

* * *

Дорогой Бог,

солнце уже почти взошло, и Ковбой вернулся в дом. Думаю, этой ночью он вообще не спал. Его лицо выглядит измученным. У него большие и широкие плечи, но сегодня утром они повисли, как будто что-то давит на них сверху.

Я вижу холмик на пастбище, насыпанный над мистером Б. Можно лишь гадать, как он лежит там, в холодной сырой земле. Но полагаю, сейчас он даже не знает, где лежит, и, наверное, это хорошо. Если бы он очнулся в такой темноте, то наверняка бы испугался.

Бог… мне нужно тебя кое о чем спросить. Я много думала об этом. Почему мистер Б. провалился в ту дырку в земле? Почему ты не остановил его? Разве ты не мог отодвинуть его в сторону, чтобы он не сломал ногу? Ты же знаешь, что мог это сделать.

Глубоко внутри меня есть какая-то часть, которая хочет быть хорошей. Хочет видеть хорошее. Хочет жить хорошо. Но каждый раз, когда я смотрю по сторонам, то вижу только плохое. Как будто пузыри зла вылезают из земли, и мы можем лишь обходить их стороной и надеяться, что они не лопнут прямо под нами.

У меня внутри все болит. И я сильно устала.

* * *

Дорогой Бог,

теперь мы вернулись домой. Мама говорит, что не хотела создавать впечатление, будто мы навязываемся, и что, наверное, им лучше побыть друг с другом. Поэтому мы уехали очень рано, еще до завтрака. Я говорила ей, что надо бы проверить, как они себя чувствуют, но она сказала: «Нет, малышка» – и погладила меня по голове. Когда мы вернулись, она принялась расхаживать по комнате и качать головой. Она даже не обратила внимания, что я не собралась в школу, а это значит, что дела плохи, поскольку она не любит, когда я пропускаю уроки. Но, кажется, я уже говорила об этом, думаю, что мама чувствует боль других людей. И сейчас она чувствует, как больно Броди. И Ковбою. Потому что я сама чувствую их боль. Все это означает, что мы представляем собой кучку страдающих людей. И я уверена, что мама хочет что-то сделать, что она хочет помочь, но не знает как и не находит себе места. Наверное, поэтому она так мало говорит; поэтому она выпила целых два кофейника и обкусала ногти почти до крови.

Иногда то, что я пишу, кажется лишь словами на странице. Они ничего не значат и ни к чему не приводят. Думаю, я хочу сказать, что… Ты там слышишь нас? Ты обращаешь на нас внимание? Что ты там делаешь? Почему ты ничего не предпринимаешь? Наверное, мне не следует задавать такие вопросы. Наверное, я не должна проявлять неуважение, но мне хочется знать. Сегодня утром я выпила три стакана содовой воды, чтобы не заснуть, поэтому я немного нервничаю, и у меня дрожит рука, но когда я оглядываюсь вокруг, то вижу, как с хорошими людьми происходят дурные вещи, а плохие люди не отвечают за свои дурные поступки. Это лишено всякого смысла, и я устала от этого. Я знаю, что мне всего лишь десять лет, но я уже много повидала, и это было в основном плохое или неправильное. Не следует ли тебе сделать так, чтобы неправильное стало правильным? Разве это не твоя работа?

Сегодня я больше не буду писать. Кажется, мой язык вот-вот доведет меня до беды. Я собираюсь лечь в постель, но не думаю, что смогу заснуть. Я по-прежнему слышу, как стонет Ковбой. Каждый раз, когда я закрываю глаза, то вижу его рядом с надгробной доской. Я вижу, как он обнимает Броди под дождем. Как они раскачиваются взад-вперед. Я подумала, что если напишу тебе письмо, то, может быть, эти звуки и образы уйдут, но они никуда не уходят. Мне хочется, чтобы ты достал для Броди новую лошадь. Он правда любил мистера Б., и я тоже буду скучать по нему.

* * *

Дорогой Бог,

прошло лишь пять минут после того, как я сказала, что сегодня больше не буду писать тебе, но я просто хочу сказать, что мне очень жаль. Я перечитала все, что написала раньше, и… это было неуважительно по отношению к тебе. Я подсмотрела нужное слово в словаре. Я бы стерла написанное или вырвала листки из дневника, но когда мы начинали, я обещала тебе, что не буду убирать ничего, что напишу здесь. Поэтому я прошу прощения. Может быть, ты не будешь держать зла и больше не позволишь, чтобы с нами или с Ковбоем случилось что-то плохое. Или с Броди. Если ты позволишь, чтобы это случилось с Ковбоем или с его лошадьми, только потому, что я что-то неправильно сказала, то… мне правда жаль. Теперь я буду стараться думать о хорошем.

Новый словарь, который мне подарил Ковбой, действительно замечательный. Там легко искать слова, и там очень много новых слов, которые я еще не понимаю. Мама говорит, что я пополняю свой словарный запас. Что теперь я знаю даже больше слов, чем она сама. Думаю, она права, потому что иногда я говорю разные вещи, а она смотрит на меня как на сумасшедшую. Тогда я все объясняю, и она кивает или качает головой.

Да, чуть не забыла. Ковбой сказал, что у его жены был ребеночек еще до Броди, но он умер, прежде чем появился на свет. По его словам, это была девочка, но он не вполне уверен. Как бы то ни было, ты можешь сказать ей: «Привет!» – и дать ей понять, что он иногда думает о ней.

Мне нравится, когда Ковбой разговаривает со мной. У него очень добрый голос, и он как будто никогда не лжет. Когда он говорит о своей жене, его голос меняется. Ее зовут Энди. Она была его супругой, но она не умерла. Мама говорит, что они разведены, но, судя по его словам, это не совсем так. Я слышала, как другие говорят о людях, с которыми они развелись, и он не похож на них. Он не сердится на Энди и не обзывает ее по-всякому.

Я попыталась описать Ковбоя так, чтобы тебе было понятно. Теперь ты знаешь, что он хороший человек, поэтому его нужно оберегать от плохих людей. Ковбой – это… знаешь, когда я думаю о тебе, то на ум почему-то приходит этот человек. Надеюсь, ты не возражаешь. Я просто говорю, что знаю. Еще я думаю, что ты хорошо потрудился, когда создавал его.

* * *

Дорогой Бог,

мама прилегла вздремнуть, хотя ей было не по себе. Я знаю, потому что наблюдала за ней. Она даже немного поплакала во сне. Она даже не догадывалась, что я ее слышу, поэтому я просто гладила ей спину, пока она не успокоилась и не перестала плакать. Она даже не проснулась.

Теперь мама снова расхаживает по комнате. Она выпила еще восемь чашек кофе. Она то и дело подходит к окну и выглядывает на улицу, постукивает пальцами по зубам и разговаривает сама с собой. Она даже не знает, что выплевывает кусочки кожи с пальцев, которые прилипают к стеклу, но она их не видит, потому что смотрит на улицу. Думаю, она волнуется насчет Ковбоя.

Надеюсь, ты не расстроился, когда я сказала, что Ковбой кажется мне похожим на тебя. Это тебя не смущает? Да, и еще одно: я солгала. Я сказала маме, что у меня болит живот, поэтому мне лучше не ходить в школу, и она разрешила. Но он не болит больше чем обычно. Это другая боль. Это такая боль, когда ты чувствуешь, как больно другим людям, и от этого тебе тоже становится больно. Так что я не совсем врала, когда сказала это.

Я только что позвонила Броди и спросила, как он себя чувствует, но телефон звонил и звонил, и когда я уже собиралась повесить трубку, Броди ответил мне. Он говорил очень тихо, как будто недавно плакал. Я сказала, что надеюсь, ему стало лучше, и что мне очень жаль мистера Б. Он больше не мог говорить, поэтому повесил трубку.

Мама только что прибежала сюда и очень быстро оделась. Она сказала, что собирается в магазин, и велела мне оставаться дома, но это была неправда, потому что она побежала по улице в другую сторону. Она остановилась у колокольни и пошла туда.

Иногда мне кажется, что этот мир – сплошная юдоль скорби.

Глава 37

Я не стал будить Броди, чтобы он пошел в школу. Решил, что ему нужно отдохнуть. До десяти утра я сидел и пил кофе. Дампс кивнул мне, когда я вышел из комнаты.

– Я присмотрю за ним, – сказал он. Когда я направился к выходу, то услышал его ворчание: – Я должен был заметить ту дырку в земле. Нужно было засыпать ее.

Я вернулся, поцеловал его в макушку и уехал в город.

Остановившись у здания суда, я прошел по улице до колокольни. Квартира Энди (или Сэм?) находилась в двух кварталах оттуда. Я не стал заглядывать туда, потому что не был настроен разговаривать. Я обошел вокруг башни, воспользовался одним ключом, чтобы открыть ворота, потом отпер дверь другим ключом и поднялся на восемьдесят семь ступеней, к помосту, где было подвешено семь колоколов. Я обошел вокруг помоста с колоколами и поднял вертикальную лесенку, выходившую через люк на узкий карниз. Воспользовавшись другим ключом, чтобы снять висячий замок, я откинул крышку люка, кашляя от пыли и отгоняя голубей, и выглянул через небольшое отверстие.

В восьмистах двадцати семи ярдах к югу находилась первая ограда федеральной тюрьмы строгого режима. Вторая была расположена через десять ярдов от первой. Обе увиты спиралями колючей проволоки. В нейтральной зоне несли службу немецкие овчарки. Я устроился поудобнее, занял позицию и посмотрел на часы.

В 10.57 Хосе Жуан Хуарес вышел во двор из тюремного блока B. Минуту спустя он подошел к «своей» секции ограды, где совершал большинство своих делишек в тюрьме, а некоторые – даже за ее пределами. Я приник к прицелу винтовки, увеличил масштаб в четырнадцать раз, ввел оптическую поправку на тридцать два пункта, оценил скорость ветра и сдвинул прицел на миллиметр левее от его шеи. Восемьсот тридцать семь ярдов до цели. Я размеренно дышал, наблюдая за тем, как Хосе Жуан инструктирует заключенных. Потом снял оружие с предохранителя, сделал глубокий вдох и переместил палец на спусковой крючок. За мгновение до выстрела я услышал слова:

– Это настоящая пушка?

Я выпрямил палец и поставил предохранитель, но не отрывал взгляда от цели.

– Да.

– Куда ты стреляешь? – спросила Сэм.

Я дал ей понять, что не расположен к разговорам.

– Правильнее было бы спросить, в кого я стреляю.

Она наполовину высунулась из люка.

– В кого?

– Хосе Жуан Хуарес. Сорок семь лет, наркодилер и осужденный убийца. Лидер мексиканской банды. Несколько лет назад я упрятал его в тюрьму.

– Ох, ты хочешь сказать… – она повела пальцами по шее и указала на мою собственную шею, – …ты хочешь сказать, что это сделал он?

Я кивнул и снова посмотрел на часы.

– Ты собираешься застрелить заключенного?

– Я подумывал об этом.

– Почему?

– Потому что федеральный судья как раз сократил его срок до уже проведенного в тюрьме по формальному основанию.

Она осторожно убрала мой палец со спускового крючка.

– Хочешь объяснить подробнее?

Как ни странно, я хотел этого.

Я сел и прислонился к стене. Вытер пот со лба.

– Примерно девять лет назад мы начали получать разведывательную информацию о новом синдикате, прокачивавшем наркотики через Рок-Бэзин. Мы прошли за ним до южной границы, стали следить за его передвижениями и определили структуру его организации. Кстати, очень сложную. Он даже приобрел местную компанию сотовой связи. Мы не торопились, делали домашнюю работу. Понадобилось четыре года, чтобы выяснить, что он систематически подсаживал GPS-устройства в наши автомобили, чтобы всегда знать о том, где мы находимся. Когда мы обнаружили их логово, то разослали свои автомобили в разные стороны и приехали туда на арендованных машинах. Поздно вечером. Мы застигли его с достаточным количеством улик для нескольких пожизненных сроков.

– Например?

– Наркотики, трупы и его отпечатки на них. – Я снова посмотрел на расстояние между собой и Хуаресом. – Я арестовал его и лично доставил в камеру предварительного заключения. Фотографии были размещены во всех газетах. Многие люди в окрестностях действительно гордились нами. Меня даже останавливали на улицах. На следующее утро я отвез Броди в город за мороженым. Тогда мы еще не знали, как глубоко протянулись щупальца Хуареса. Даже в тюрьме он оставался могущественным человеком. Он велел своим парням как следует поджарить меня. Что они и сделали.

Я сглотнул и закрыл глаза.

– До сих пор я оглядываюсь на тот день своей жизни. – Я покачал головой. – За четыре предыдущих года я провел много ночей вдали от семьи. Я был таким… целеустремленным. И все это ради него. – Я указал туда, где по-прежнему стоял Хуарес. – Ради куска дерьма.

Сэм смотрела на меня.

– Я много раз давал обещания Энди. Как только я поймаю его, то возьму отпуск, и мы восстановим семью. Не знаю, сколько раз меня не было дома, сколько дней я провел без Броди, но все это… тяжело сказалось на ней. Она отлично умела скрывать свою боль. Я очень долго не знал, что она сидит на антидепрессантах, а когда узнал, то было уже поздно.

Винтовка привлекла внимание Сэм.

– Можно взглянуть?

Я подвинулся. Она легла и прищурилась, глядя через оптический прицел.

– Он кажется таким маленьким. Как ты рассчитывал попасть в него отсюда?

– Немного практики, вот и все.

– Кто-нибудь говорил тебе, что у тебя нездоровая страсть к оружию?

Я немного поразмыслил.

– В тысяча восемьсот шестьдесят седьмом году девятнадцать солдат охраняли шесть сенокосилок рядом с фортом Смита на Бозман-Трейл возле реки Бигхорн в Монтане. В середине утра появились около восьмисот воинов сиу и чейенов. Бой продолжался целый день. Солдаты были вооружены винтовками Шарпса, заряжаемыми с казенной части, но у Эла Колвина, ветерана Гражданской войны, имелась винтовка системы Генри на шестнадцать патронов – нечто невиданное на границе и незнакомое для индейцев. Индейцы так долго сражались с мушкетами, что привыкли ожидать залпового огня, а потом бросаться в атаку, пока «красномундирники» перезаряжали оружие. Это обстоятельство стало решающим. Судя по некоторым сохранившимся записям, к вечеру у ног Колвина собралась куча из более чем трехсот латунных гильз, и примерно столько же мертвых индейцев лежало на земле перед ним. В тот день один ветеран и почти все солдаты вернулись домой, к своим семьям.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Способный человек с хорошим оружием может изменить ход истории в лучшую сторону.

– Значит, ты действительно поднялся сюда, чтобы застрелить его?

Я открыл затвор и показал ей зарядную камеру и магазин.

– Где же пули? – спросила она.

– Их там нет.

– Не понимаю. Ты пытаешься застрелить человека из винтовки, которая даже не заряжена?

– Иногда все становится туманным. Если посмотреть на вещи через оптический прицел, многое начинает проясняться. Это все равно, что снять шоры.

– Ты боишься его?

– Не знаю, боялся ли я кого-нибудь в последнее время, но я озабочен тем, что он будет делать, когда окажется на свободе.

– Например?

– Я посадил в эту тюрьму множество преступников. Все они этого заслуживали, но не все они – плохие люди. Некоторые просто сделали дурной выбор. Теперь они расплачиваются за это. Кое-кто из них время от времени делится со мной разными сведениями. Они рассказывают, что он говорит обо мне и о членах моей семьи.

– Как давно ты приходишь сюда?

– Последние два года.

– И каждый раз делаешь это?

– Да.

Я достал из кармана патрон «винчестер» калибра.308 и повернул его к свету.

– Он подходит для этой винтовки? – спросила Сэм.

– Веретенообразная пуля с выемкой в головной части. Вес сто семьдесят пять граммов, скорость на вылете две тысячи шестьсот двадцать футов в секунду. Время полета на такой дистанции – примерно одна целая, три десятых секунды. И да, он идеально подходит для этой винтовки.

Мы долго сидели рядом: целый час или еще больше. Вокруг нас порхали голуби. Она не приставала ко мне с расспросами и просто находилась рядом, а мне это было нужно. Наконец я заговорил:

– Люди убивают друг друга с тех пор, как Каин то ли прирезал Авеля, то ли пришиб его. Не знаю, как он это сделал, но главное, что сделал. Мне это всегда казалось странным… идея о том, что один член семьи вычеркивает из жизни другого. Люди обвиняли меня в максимализме. Говорили, что я ношу слишком много оружия. Слишком серьезно отношусь к своей звезде. – Я сплюнул. – Мне наплевать, что они могут подумать. Зло так же реально, как эта колокольня. И нравится нам это, или нет, но все мы сражаемся за свою жизнь. Зло хочет оторвать нам голову, насадить ее на кол перед нашей парадной дверью, а потом сложить трупы в поленницу и усесться сверху. Люди, которые считают по-другому, не родились евреями в Германии тысяча девятьсот тридцатых годов. Никогда не видели полей смерти в Камбодже. Никогда не проходили по коридорам школы «Колумбайн»[51] или Виргинского технологического колледжа[52]. Мне приходилось это делать. Я летал туда и бывал там, потому что хотел почувствовать вкус истории. И я усвоил, что зло – это хамелеон. – Я посмотрел на нее. – Хочешь знать, как выглядит зло? Хочешь увидеть его лицо? Можешь посмотреть. Здесь не найти лучшего примера, чем Хосе Жуан. Его прозвали «Мачете». – Я прислонился к стене и покачал головой. – Некоторые говорят, что мир изменился. Что эти плохие люди тоже могут измениться. Я уже слышал это раньше – в основном от их адвокатов, выступавших перед судом присяжных. Они утверждают, что их клиент – совсем не такой человек, каким его представляет сторона обвинения. Я слышал, как сам Хосе Жуан рассказывал об этом присяжным на суде. Меня вызвали как свидетеля обвинения, и я посмотрел на него и сказал: «Хосе Жуан, такие речи могут произвести впечатление на присяжных, но они не произведут впечатления на четырех женщин, которых ты убил. Особенно на ту, у которой ты ножом вырезал ребенка из чрева». – Я немного помолчал. – Они вычеркнули это из стенограммы, но правду так просто не вычеркнешь. Он хотел получить свои наркотики, а они находились в пластиковых пакетиках у нее в животе.

Я обращался не только к Сэм, но и к себе.

– Ты когда-нибудь видела телефильмы о миграции диких животных? Замечала тех, кто околачивается возле отстающих и выслеживает наиболее слабых? Львы вовсе не глупы. Это мы с тобой и многие другие – наивные и доверчивые люди, которые занимаются своими делами и стараются пережить очередной день, плетемся в конце стада. – Я кивнул. – Отец был прав: зло – это лев рыкающий, готовый пожрать слабых.

Я показал ей винтовочный патрон.

– Убивать людей совсем не так трудно. Вставь пулю в нужное место, и она проделает остальную работу. Он находится в восьмистах тридцати восьми ярдах от нас. В детстве я расстреливал тушканчиков с шестисот ярдов. Его голова в четыре раза больше тушканчика. Ты можешь сказать: «Но если ты выстрелишь в него, то будешь не лучше, чем он. Этот значок не делает тебя вершителем судеб». В принципе, я согласен, но нам всем будет лучше, если земля избавится от этого негодяя. Другие могут сказать: «Ну… он просто заблуждался. Слишком много наркотиков, дурное воспитание. Слишком много времени, проведенного в тюрьме, где он усвоил преступный образ мыслей». Возможно, это правда, но служит ли это оправданием для него?

Я втянул воздух сквозь зубы. Во мне разгорался гнев.

– Мне нравится быть рейнджером. Это лучшая работа, какую я мог выбрать для себя. Но проблема в том, что мы постоянно реагируем на зло, которое уже случилось либо происходит в данный момент. Очень редко нам удается нанести опережающий удар. Мне не важно, насколько ты религиозна и какова мера твоего милосердия, но этот человек должен умереть, потому что он начнет творить зло, как только выйдет из тюрьмы. Ты можешь сказать, что это бессердечно. Может быть. Я готов признать, что двадцать лет такой работы могут ожесточить человека. Но как быть с борьбой за свою жизнь? Когда ты отвечаешь злу ударом на удар, это не делает тебя дурным человеком. Ты можешь сражаться и быть на стороне добра. Одно не исключает другое.

Я слишком много говорил и понимал это. Возможно, я немного испугал ее, но, честно говоря, мне хотелось, чтобы она услышала мои настоящие мысли. Те, которыми я делюсь далеко не со всеми, потому что это тяжело.

– Женщинам нравится одна красивая сказка. Сказка о рыцаре, который с боем прорывается в замок, убивает стражников и увозит деву на белом коне. Но как насчет продолжения? Как насчет следующих пяти лет, проведенных в дороге? Рыцарь рожден для битвы и обучен сражаться. Это его жизнь. Люди умирают от его руки. Это кровавая работа, и его доспехи редко сияют. На них запеклась кровь и кишки его противников. Он покрыт шрамами, но каждый вечер снова точит свой меч, потому что на следующее утро его жизнь может зависеть от того, сможет ли его оружие его защитить.

Я прислонился к кирпичной стене.

– Дело в том… Если он был рожден, чтобы стать рыцарем, то как ему жить в своем замке с прекрасной девой после ее спасения? Как ему жить в любовном гнездышке, когда вокруг идет ужасная война? – Я немного помедлил. – Каждый раз, когда он покидает надежные стены замка, то вступает в бой. Если он не будет этого делать, то его разобьют, его жену изнасилуют и замучают у него на глазах, а его голову отрубят и насадят на кол за городской стеной в назидание будущим рыцарям в сияющих доспехах. – Я протер глаза. – Мы живем в мире по ту сторону спасения. Мы живем за пределами волшебной сказки, и все оказывается не таким, как мы думали.

По ее лицу текли слезы.

– Можно мне сохранить пулю?

Я протянул ей патрон, который она убрала в карман джинсов. Тогда я достал новый патрон, а когда она потянулась к нему, то сказал:

– У меня есть еще.

– Сколько?

– Больше, чем у тебя карманов.

Она пожала плечами. Я снова посмотрел на тюрьму.

– Этот сукин… в общем, он заслужил мучительную смерть, но у меня дома есть сын, чей мир рушится вокруг него, и я никак не могут отстроить этот мир заново. Он еще ребенок, но жизнь проделала в нем слишком много дырок. Я пытаюсь закрыть и заклеить их, но его силы уходят быстрее, чем я успеваю их пополнить. – Я махнул рукой в сторону Хосе Жуана. – Если я проделаю дыру в этом человеке, то у меня не останется возможности помочь Броди.

Сэм провела ладонью по моей щеке. Ее шепот был очень тихим.

– Может быть, он не единственный, в ком остались дыры.

С крыши открывался вид на море шиферных крыш. Пейзаж за ними был усеян неподвижными буровыми вышками. Некоторые из них были желтыми, другие ржаво-бурыми или в черных потеках нефтяного шлама.

– Мои дырки уже давно затянулись.

Она свернулась в клубок рядом со мной. Я обнял ее и притянул к себе, так что ее плечо прикасалось к моему бицепсу. Компактная упаковка. Так мы просидели довольно долго, не говоря ни слова. Еще через час она легла рядом с винтовкой и посмотрела на ограду, где больше не было Хосе Жуана.

– Он ушел.

Я кивнул.

– Если бы ты застрелил его, это сошло бы тебе с рук?

– Полагаю, рано или поздно они бы догадались, кто это сделал.

– Но если бы ты застрелил его, то наш мир стал бы лучше?

– Думаю, да, но в тот момент, когда я это сделаю – при отсутствии приказа от моего командира, – то примерю на себя роль Бога.

Она улыбнулась.

– Если бы мог ненадолго примерить на себя эту роль, то что бы ты сделал?

– Я бы воскресил мистера Б., скормил ему мешок овса и извинился за то, что позволил ему умереть в прошлый раз. – Я выдержал паузу. – Я бы помешал Билли Симмонсу сделать то, что он сделал.

– Ничего для себя?

Я покачал головой.

– Мне ничего не нужно.

– Ты бы излечил свою жену от пристрастия к обезболивающим препаратам?

– Нет, но я бы устранил причину, по которой она начала их принимать.

Сэм промолчала. Наконец она уселась со скрещенными ногами и прямой спиной и постучала меня по груди.

– Чего ты хочешь?

– Не понимаю.

– Чего ты хочешь от женщины? От жизни?

Я немного подумал, глядя на тюрьму из своей голубятни.

– В середине девятнадцатого века рейнджеры, помимо всего прочего, занимались охраной границы. У нас были небольшие разногласия с мексиканцами из-за местечка под названием Аламо. В результате граница, где протекает Рио-Гранде, превратилась в жестокое и дикое место. Это было одно из тех мест, которое мы патрулировали. Мы разъезжали парами, потому что нас было слишком мало, чтобы разъезжать тройками или сотнями. Выбор оружия, лошади и партнера имел жизненно важное значение. Твой выбор часто определял твою жизнь или смерть, и более того – как ты жил или погибал. Поэтому мы стали описывать друг друга несколькими простыми словами: El es muy bueno cabalgar el rio, то есть «С ним можно пересечь реку». В Техасе это значит: «Я могу доверить ему свою жизнь». – Я почесал голову. – Мне нужен такой человек, с которыми я могу пересечь реку.


Слезы прочертили дорожки на ее лице и капали с ее подбородка. Она легко плакала. Это свидетельствовало о сильных чувствах, и чаще всего по отношению к другим людям. Редкий и прекрасный дар.

Незадолго до колокольного перезвона в полдень она взяла меня за руку, и мы спустились вниз.

Глава 38

Прошла трудная неделя. Броди мало разговаривал. Мы посадили амариллис над могилой и вкопали в землю белый крест. Потом мы постояли там, пока ветер трепал наши волосы. На вершине холма всегда было ветрено. Броди смотрел на реку.

– Папа?

– Да, сынок.

– Можно тебя о чем-то спросить?

– Конечно.

– И… ты не будешь сердиться?

– Нет.

– Тебе нравится мисс Сэм?

– Думаю, она хорошая женщина.

Он сунул руки в карманы и посмотрел на меня.

– Я спрашивал не об этом.

Я не смотрел на него.

– Возможно, но я не уверен.

– А как же мама?

– Сын, я всегда любил твою маму. Но я просто больше не могу быть ее мужем.

– Но в этом нет смысла.

– Я и не ожидал, что ты поймешь.

– Что тут понимать?

– Сын, твоя мама – наркоманка. Она влюбилась в другого мужчину. Она ушла от нас. Ты это помнишь?

– Я знаю все это, но по-прежнему не вижу смысла. – Он повернулся ко мне. – Ты любишь мисс Сэм?

– Не знаю, сынок.

– Ты только что сказал, что любишь маму. Если это так, то неправильно целоваться с мисс Сэм.

– Сынок, я не надеюсь, что ты это поймешь, но надеюсь, что ты предоставишь мне свободу действий и будешь уважать мои желания.

– Я не проявляю неуважение. Я просто говорю о том, что вижу.

Я положил руку ему на плечо, но он отвернулся и пошел к реке.

– Папа, мне хочется побыть одному.

Я смотрел ему вслед, почесывая голову. Во что превратилась моя жизнь. Как могла дойти до этого?


Через два часа Броди вернулся с реки. На его лбу пролегла глубокая ложбинка.

– Папа, мне нужно попасть в город.

– Прямо сейчас?

– Да, сэр.

– Что тебе нужно?

– Просто нужно кое-что сделать.

– Ты можешь сказать, что тебе нужно сделать?

– Предпочел бы не говорить.

Эта черта досталась ему от меня. Я хорошо понимал, что колючка у него под седлом никуда не денется, если я отвечу отказом, поэтому я согласился.

Мы доехали до города. Он выставил локоть в открытое окошко. Когда мы поехали по улице, он закатал рукава рубашки.

– Куда мы направляемся?

Броди покосился на меня, потом указал на аптеку. Я остановился и перевел двигатель на нейтральную передачу.

– Я хотел бы сделать это один, – предупредил он перед тем как распахнуть дверь.

– Хорошо.

Броди вышел наружу. Казалось, его плечи стали шире, и он немного вырос. Он подошел к аптеке, остановился у входа, надвинул шляпу на глаза, а затем повернулся и со всех ног побежал по улице. Я быстро выскочил из салона и пошел за ним. Он оглянулся через плечо, увидел меня, припустил еще быстрее и нырнул в парадную дверь приемной Эрла Джонсона, доктора медицинских наук.

Я выругался.


Когда я открыл дверь, Броди не было в приемной. Там вообще никого не было. Я услышал шум где-то внутри и прошел туда мимо стола для регистрации клиентов. Завернув за угол, я увидел Броди и двух медсестер, которые загнали его в угол. Он качал головой и говорил:

– Нет, мне не назначено, но я хочу видеть его прямо сейчас…

Я вошел примерно в то же время, как Эрл Джонсон выбежал из своего кабинета. Мы впятером стояли в круге. Я протянул руку Броди:

– Броди… пошли отсюда.

Медсестры расступились. Броди тяжело дышал и смотрел на нас. Его лицо было влажным от слез. Он находился на грани нервного срыва. Эрл еще не сказал ни слова. Броди собрался с духом и посмотрел сначала на меня, потом на него.

– Доктор Джонсон, вы любите мою маму? – спросил он, четко выговаривая слова.

Эрл выглядел озадаченным. Он пожал плечами и усмехнулся.

– Прошу прощения, сынок?

Броди шагнул к нему.

– Вы любите мою маму, Энди Стил?

– Сынок, я не знаю, о чем ты толкуешь.

– Но ребята из моей школы говорят, что вы часто приезжаете к моей маме и что вам повезло, что мой отец не застрелил вас, когда обнаружил вас голым в ее комнате.

Эрл покачал головой, натянуто усмехнувшись.

– Твой отец никогда не видел меня голым…

Я сделал два шага вперед и врезал ему кулаком в лицо. Что-то хрустнуло, и он свалился на пол. Обе медсестры завизжали. Кровь текла у него изо рта и ноздрей, и он выплюнул несколько осколков от зубов. Я стоял над ним. Кровь капала из рассеченной костяшки среднего пальца.

– Это тебе за ложь. А если ты встанешь, то я добавлю за то, что ты спал с моей женой.

Я положил руку на плечо Броди и повел его к выходу. Он оглянулся, когда мы выходили на улицу.

Мы сели в автомобиль и уехали из города. Кровь на костяшках моей руки быстро высохла. Когда асфальт сменился грунтовкой, я притормозил у обочины, перевел двигатель на нейтральную передачу и уставился на свою жизнь по другую сторону ветрового стекла.

– Броди?

Его глаза были широко распахнуты.

– Да, сэр.

Я покачал головой.

– Я знаю, что у нас есть проблемы. Очень много чего идет не так, как следует. Я не могу поспевать повсюду. Я вижу, как ты взрослеешь, и очень горжусь этим. Ты… ты именно такой, каким я надеялся видеть своего сына. И я знаю, что ты глубоко страдаешь. Нам обоим очень больно. – Я сглотнул. – Но ты – это все, что у меня есть. – Две слезинки скатились у меня по щекам и упали на джинсы. – Так будет не всегда, но сейчас… ты мне нужен. А я нужен тебе. И… – Я посмотрел на свои руки. – Тот тип, доктор Джонсон, он поступил очень плохо. Действительно, плохо. Мне он не нравится. По правде говоря, я его ненавижу. Но ты должен сердиться не на него… а на меня. – Глаза Броди распахнулись еще шире. – Не за то, что я сделал, а за то, чего я не сделал.

– Но, папа, я не…

– Твоя мама нуждалась в том, чего я не смог ей дать.

Он скользнул на среднее сиденье. Я положил руку ему на плечо, и он взялся за рычаг передач обеими руками. Я выжал сцепление, он перевел рукоять на первую передачу, и мы поехали домой. Долго так не могло продолжаться; колени уже мешали ему. Когда он переключился на третью, то отодвинулся, посмотрел на меня и сказал:

– Я знаю, папа. Я знаю. Просто я хотел понять, что ты тоже знаешь.

Эту черту он унаследовал от матери.

Глава 39

Я пил кофе, когда услышал рычание двигателя и увидел автомобиль, пересчитывавший каждую выбоину. Сэм резко остановилась прямо перед домом, едва не перевернув свой «форд» набок. Она вышла наружу, оставив машину на холостом ходу, и быстро направилась к двери с открытой коробкой для обуви в руках.

Я открыл дверь. Сэм выглядела усталой и озабоченной.

– Нужна помощь, – сказала она.

Турбо неподвижно лежал на дне коробки. Его живот сильно распух, и казалось, что его тельце сведено судорогой. Хоуп смотрела на меня из окошка автомобиля. Это был готовый рецепт катастрофы.

Броди подошел сзади, протирая глаза.

– Садись в автомобиль, – обратился я к нему.

Он взглянул на Турбо и сделал, как я сказал. Сэм сопровождала меня до города к единственному ветеринару в пределах ближайших тридцати миль. В районе вокруг Бэзин-Рок работало несколько ветеринаров, но все они приезжали по вызовам из глубинки, и лишь один жил в городе.

Сара Гловер была местной уроженкой. Она закончила ветеринарную школу, вернулась домой и заработала себе хорошую репутацию. Проблема заключалась в том, что обычно она лечила крупных животных, таких как коровы. Наши шансы были невелики, но я не стал говорить об этом Сэм и Хоуп.

Я взял коробку и велел Броди оставаться с Хоуп, а мы с Сэм постучались в дверь Сары. Через несколько секунд она открыла дверь и посмотрела на меня через очки с толстыми линзами.

– Привет, Ковбой. Как дела?

Я протянул коробку.

– Сара, это Турбо, и мне нужна твоя помощь. – Я оглянулся через плечо и тихо добавил: – Даже если ты не можешь мне помочь, веди себя так, словно ничего не происходит.

Она заглянула в коробку, затем посмотрела на девочку, наблюдавшую за нами.

– Понятно.

Мы вчетвером прошли в ее кабинет и встали вокруг небольшого столика-каталки. Сара включила верхний свет и начала задавать вопросы.

– Расскажи мне о нем, – обратилась она к Хоуп.

– В последнее время он мало двигается, – сказала девочка. – Почти ничего не ест и много спит. Не так давно у него был припадок, когда он вытянулся неподвижно и пролежал так несколько минут. А его животик местами какой-то странный, как будто там опухоль.

Сара надела стетоскоп и послушала сердцебиение Турбо. Потом она аккуратно пальпировала его тельце. Она открыла ему рот, заглянула в глаза и передвинула стетоскоп к его брюшку. Через пять секунд она спросила:

– Турбо общался с другими морскими свинками?

– Нет. Только с нами.

– Как долго он у тебя?

– Чуть больше двух месяцев.

– Откуда он у тебя?

– Из магазина домашних животных в торговом центре.

Сара сняла стетоскоп, пытаясь удержаться от улыбки.

– Ну, тогда у меня есть две новости. Во-первых, Турбо – это не «он», а «она». И она… – тут Сара улыбнулась, – …она собирается рожать. Поздравляю, – она протянула руку Хоуп, – она скоро станешь мамой.

Глаза Хоуп стали круглыми, как блюдца.

– Это правда?

– Да.

Хоуп просияла:

– Но как это могло случиться?

Сара снова улыбнулась.

– Судя по моему опыту, если морские свинки достаточно долго находятся рядом друг с другом, то появляются новые морские свинки. Возможно, дело в воде, которую они пьют.

Хоуп начала подпрыгивать.

– Но что нам теперь делать? Что нам делать?

Сара покачала головой:

– Ничего. Она сама все сделает. Возможно, у нее родятся четыре или пять детенышей.

Сэм рассмеялась и опустилась на стул, свесив голову.

– Я думала, что он умирает.

– Ты хочешь сказать, она, – поправил я.

Сэм улыбнулась. Облегчение, написанное у нее на лице, было почти ощутимым. В глазах стояли слезы.

– Да, она.

Когда мы направились к выходу, Сара похлопала меня по плечу:

– Отличная работа, Ковбой.

– Я просто не разобрался. Это не так, как с коровами.

Ее смех был слышен даже за закрытой дверью.


В восемь вечера Сэм позвонила и сообщила, что Турбо родила троих малышей и пока не собирается останавливаться. Во вторник утром раздался следующий звонок. Судя по голосу, она почти не спала и накачалась кофе.

– Эй, мне нужен твой почтовый адрес.

– Для чего?

– Хоуп намерена известить тебя, что Турбо стала гордой матерью пятерых здоровых малышей, и теперь нужен твой адрес, чтобы послать письменное уведомление.

– Для меня это будет впервые.

– Для меня тоже. – Я услышал хихиканье Хоуп на заднем плане. Сэм понизила голос: – Ты не забыл, верно?

– О чем?

– Я так и знала. Ты уже забыл.

– Но я не узнаю, о чем я забыл, если ты не скажешь.

– Завтра наступит последний день месяца, а когда мы были на реке, ты сказал…

– Ну, нет, я не забыл об этом. Буду там в шесть часов.

– Хорошо. Да, и еще одно.

– Что?

– У меня есть сюрприз для тебя.

– Какой сюрприз?

– Если я тебе скажу, то что это будет за сюрприз? Подожди, и увидишь.


По правде говоря, я уже думал об этом.

Глава 40

Дампс посмотрел на меня и сказал:

– Он выйдет примерно через полчаса.

Я кивнул:

– Тогда лучше поспешить.

Мы подъехали к тюрьме, где охранник пропустил нас через главные ворота, и мы повернулись к зданию администрации, расположенному у главной стены, где сопровождают заключенных, которые выходят на свободу. Там мы стали ждать.

В 16.00 ворота открылись, и Майк Сильверс по прозвищу Дергунчик, которому исполнилось семьдесят семь лет, вышел наружу. Прошло ровно пятьдесят семь лет с тех пор, как он оказался внутри. Дампс направился к нему. Несколько минут они смотрели друг на друга, наконец Майк покачал головой:

– Не знаю, что и сказать.

– Я тоже, – ответил Дампс и повел его к моему автомобилю. Я протянул руку.

– Привет, Майк. Как дела?

– Рейнджер Стил.

– Майк, ты можешь называть меня Тайлером или Ковбоем.

– Да, сэр.

Мы приехали в «Мирленс», бар-ресторан в городе.

Майк сидел напротив нас, пока мы пили кофе. Он молчал и постоянно поглядывал на стены и на пространство между ними. Иногда он смотрел на дверь, словно желая убедиться, что она не заперта. Он съел стейк, пять яиц, несколько бисквитов и выпил целый кофейник. Потом он заказал мороженое. Ему принесли пять шариков, и он рассмеялся.

– По одному за каждые десять лет.

Потом он посмотрел на Дампса.

– Было скучновато с тех пор, как ты вышел.

Дампс кивнул, и Майк улыбнулся.

– Все остальные мои сокамерники храпели. Но только не ты. Ты спал тихо, как мышка.

– Майк, у тебя есть планы? – поинтересовался я.

Он рассмеялся.

– Я не планировал выйти оттуда, так что нет, сэр. Не имею никаких планов.

– А родственники остались?

– Да, сэр. Есть брат в Калифорнии. Он прислал мне билет на автобус и предложил пожить вместе с ним. У него есть свой виноградник. Пожалуй, я смогу на какое-то время стать виноградарем.

– Как насчет денег? – спросил я.

Он покачал головой.

– Мне хотели выдать сколько-то долларов за разные работы во время тюремного срока, но я предложил отослать деньги вдове человека, которого я застрелил. – Он помолчал. – Так что нет у меня никаких денег.

Дампс передал ему пятьсот долларов наличными. Дергунчик долго смотрел на деньги и молчал. Наконец он сглотнул и произнес:

– Спасибо, Пат. Прими мою благодарность.

Дампс вручил ему коробку, и Майк поднял крышку. Внутри лежала пара новых сапог. Он снова кивнул, натянул сапоги и улыбнулся, как Чеширский кот.

Мы доели остатки на тарелках и пошли через улицу к автобусной станции. Когда подъехал автобус, он сказал:

– Рейнджер?

Я повернулся к нему.

– В тюрьме прошел слух, что Мачете… – он откашлялся, – …я хочу сказать, что Хуарес не получил досрочное освобождение, на которое он надеялся. Он просто в бешенстве. Поговаривают, что он хочет проложить себе путь на свободу. И если ты спросишь меня, то я скажу, что у него есть средства и способы для этого. Тебе лучше быть начеку.

Я пожал ему руку.

– Спасибо, Майк. Ты тоже будь осторожен. – Я улыбнулся. – И держись подальше от неприятностей.

Он кивнул.

– Так я и собираюсь сделать.

Дампс обнялся с ним, и Майк поднялся в автобус. Когда автобус уехал, Дампс повернулся ко мне.

– Ты знаешь, что он сказал правду о Хуаресе. У него не было причин для лжи.

– Знаю.

– Что ты собираешься делать?

Он посмотрел на колокольню и перевел взгляд на меня. Я скрипнул зубами.

– А что ты удивляешься? Я не такой старый и тупой, как кажется.

Я поскреб подбородок.

– Пока не знаю, что я собираюсь делать.


Мы вернулись к автомобилю, но тут Мирлена вышла из ресторана и остановила меня. Она управляла этим заведением, сколько я себя помню, и всегда носила одно и то же голубое платье с белым передником. Вроде «Богатенького Рича»[53], но в более скромном женском варианте. Она потянула меня за рукав и отвела за пределы слышимости.

– Та молодая женщина, которую ты привез в город, – прошептала она. – Что у нее за история?

– Просто женщина, которой нужно отдохнуть от прежней жизни.

– Так вот. – Она посмотрела на меня поверх очков. – Сегодня утром сюда приходил мужчина. Большой, мускулистый парень. Никогда раньше не видела его. Он позавтракал, потом показал свой значок, фотографию женщины и спросил, знаю ли я ее. Я ему ничего не сказала.

Я быстро повернулся.

– Спасибо, Мирлена.

У меня было две мысли: Хоуп и Сэм, именно в таком порядке. Мы с Дампсом уселись в автомобиль и переулками проехали к школе. Бет находилась в своем кабинете, когда я выбежал из-за угла.

– Ковбой, ты в порядке? – спросила она.

– Мне нужна Хоуп Дайсон. Прямо сейчас.

Она перелистала записную книжку с расписанием занятий, лежавшую на столе.

– Следуйте за мной.

Мы наполовину прошли, наполовину пробежали по коридорам, потом свернули в классную комнату. Хоуп сидела за своим столом, и я резко выдохнул. При виде меня она улыбнулась, но потом улыбка сползла с ее лица. Я нагнулся, подхватил ее на руки и понес к автомобилю. Дампс держался рядом со мной. Она обхватила меня руками за шею и всматривалась в мое лицо.

– Ковбой?

– Милая, мне нужно, чтобы ты крепче держалась за меня и держала ушки на макушке. Ты понимаешь?

Она задрожала и обмочила трусики.

– Он нашел нас?

– Думаю, да.

Хоуп заплакала.

– Я знала, что так и будет!

Я устроил ее на сиденье рядом с Дампсом и сел за руль. Дампс обнял ее и прижал к себе. Мы ехали по извилистым кирпичным улицам старой части города к заднему входу салона «Персик Джорджии». Я остановился в двух кварталах оттуда и повернулся к Дампсу:

– Отвези ее в мой старый офис. Я позвоню туда и скажу о твоем приезде. Там она будет в безопасности.

Хоуп прильнула ко мне:

– Ковбой, я не хочу…

Я отцепил девчушку от себя.

– Хоуп, – я заглянул ей в глаза, – мне нужно, чтобы ты уехала с Дампсом. Скоро я вернусь к вам вместе с твоей мамой. Ты понимаешь?

Она закивала.

– Хорошо, тогда до встречи.

Дампс обошел автомобиль и уселся за руль, пока я забирал AR-15[54] и черный тактический бронежилет из коробки в багажнике. Когда он уехал, я начал недолгую прогулку по задней аллее. По дороге я позвонил, и Дебби взяла трубку после первого гудка.

– Департамент общественной безопасности.

– Дебби, это Ковбой.

– Привет, как…

– Сейчас Дампс привезет маленькую девочку, – перебил я. – Мне нужно, чтобы ты присмотрела за ней. Официально. Еще мне нужно, чтобы ты направила в «Персик Джорджии» всех, кто окажется поблизости. Прямо сейчас. И скажи им, чтобы приходили во всеоружии.

– Принято.

– Я на пути к цели. Иду по задней аллее за антикварным магазином Смита. Не хочу, чтобы меня подстрелили свои, так что пусть наблюдают хорошенько.

Я оборвал связь как раз в тот момент, когда тучный незнакомый человек вышел спиной из магазина Смита. Он вытаскивал на улицу нечто похожее на кровать. Я кашлянул. Когда он увидел мой значок и винтовку, то опустил кровать и исчез внутри.

Салон «Персик Джорджии» располагался в отдельно стоящем кирпичном здании с зеленой лужайкой и автостоянкой позади. Я подкрался к углу ближайшего здания, положил шляпу на мостовую за спиной и посмотрел на заднюю дверь, расположенную примерно в сорока футах от меня. Все было тихо.

За окном я мог видеть Джорджию, но ее поза говорила о том, что внутри что-то не так. Она никогда не стояла неподвижно. В тот момент казалось, что она почти не дышала. Потом она медленно повернулась в сторону, как и женщина, сидевшая в ее кресле. Обе выглядели не слишком довольными. Придерживаясь теневой стороны, я скользнул к боковой стене.

Примерно на полпути раздался выстрел.

Через полторы секунды я оказался у двери.

В телесериалах часто можно видеть, как парни вроде меня лихо влетают в распахнутую дверь в подобные моменты. Иногда это бывает необходимо, но важнее сохранять холодную голову. Я не знал, кто стрелял и в кого стреляли. Распахнуть дверь и ворваться внутрь означало подставить себя под пули, которые будут выпущены без размышлений. Я отступил в сторону, повернул дверную ручку и толчком открыл дверь. Пользуясь стволом как продолжением моей руки, я заглянул внутрь.

Билли стоял на коленях в центре комнаты. Кровь струилась по его щеке и шее, руки были подняты в воздух. Большая часть его левого уха бесследно исчезла. Сэм стояла перед ним и держала «лебэр» Энди в нескольких дюймах от носа Билли. Ствол подрагивал, Сэм плакала, и ее палец лежал на спусковом крючке. Я сомневался, что она может промахнуться с такого расстояния. Джорджия стояла у нее за плечом и направляла «смит-вессон» калибра 0.357 в голову Билли. Она была спокойна и сосредоточенна, а половина ее лица кривилась в недоброй улыбке. Билли мог считаться самым крутым полицейским в Сан-Антонио, но здесь у него не было шансов.

Четыре женщины сидели в креслах слева от меня, сопровождаемые стилистками. Большинство из них находились в шоковом состоянии, некоторые плакали. Но только не Джорджия, которая прошептала:

– Стреляй, Сэм. Мы все будем свидетелями. Ты только защищалась.

Я вошел в комнату, и Билли искоса взглянул на меня. Судя по его виду, ему хотелось оказаться где угодно, лишь бы подальше отсюда. Он определенно не ожидал, что Сэм будет иметь при себе пистолет 45-го калибра.

Сэм даже не взглянула на меня. Она втолковывала Билли, что думает о нем, и делала это с большим умением. Пожалуй, у меня оставалось немного времени до тех пор, как она нажмет на спусковой крючок. Но если бы я прикоснулся к ней, она бы точно отпрянула и выстрелила, оставив Билли с пустым каноэ вместо головы. Конечно, он это заслужил, и я надеялся, что он будет гореть в аду за то, что он сотворил с Хоуп, но Сэм не стоило иметь такой груз на своей совести. Убийство человека изменяет вас, даже если он этого заслуживает.

– Сэм, – прошептал я.

Она не ответила.

– Сэм? – Я подступил чуть ближе.

Ответа по-прежнему не было. Я направил ствол винтовки параллельно стволу ее пистолета и позвал:

– Саманта!

У ног Билли уже собралась лужа крови. Его взгляд метался между моей винтовкой, пистолетом Саманты и оружием Джорджии. Сэм наконец посмотрела на меня.

– Ты имеешь полное право сделать то, что хочешь сделать, и он заслужил это, – тихо сказал я. – Я не буду останавливать тебя, но после этого ты не станешь лучше спать по ночам. Это не уничтожит боль и ничего не исправит.

– А что исправит? – прошипела она сквозь сжатые зубы.

Я не мог ее винить. Теперь она знала, что он не остановится.

У меня было четкое ощущение, что она с самого начала все продумала. На ее месте я бы не хотел, чтобы люди разглядывали непристойные картинки или видеоролики со мной или моим ребенком. Ей не нужно было это объяснять или оправдывать. Она думала, что защищает Хоуп. Она рассудила, что если убежит, где-то спрячется и заметет прошлое под ковер, то проблема тоже исчезнет. Но таких целеустремленных парней, как Билли, нелегко замести под ковер. Особенно если на кону стоят их жизнь и карьера.

– Флешка, – сказал я.

Она покачала головой, прижала ствол к его лбу и держала там, словно размышляя. Через несколько секунд она большим пальцем поставила оружие на предохранитель, коротко размахнулась и врезала ему по носу, повалив на пол. Когда он перекатился на бок, его нос был распахан по горизонтальной плоскости лица. Сэм положила «лебэр» в свой рюкзачок, который всегда держала под рукой. Она расстегнула молнию на переднем кармашке и достала флешку и маленький портативный жесткий диск. Единственный незаплывший глаз Билли округлился и застыл. Она положила устройства на стол рядом со мной, потом опустилась в рабочее кресло и заплакала.

Я повернулся к Билли:

– Лечь на живот. Держи руки на виду и за спиной.

Он выполнил приказ. Я вытащил «Глок 23» из кобуры на его бедре и отцепил пистолет 27-го калибра, прикрепленный к лодыжке примерно в то время, когда трое полицейских вошли через парадную дверь, а за ними последовали два офицера в сопровождении моего капитана, которому было любопытно, в какие неприятности я вляпался на этот раз. Взглянув на меня, он быстро оценил ситуацию и сказал:

– Так вот как выглядит твоя отставка? – Он кивнул. – Мне это нравится. Может быть, я тоже уйду на покой.

Прикоснувшись к шляпе, он слегка поклонился Джорджии, которая по-прежнему стояла над Билли.

– Чудесный денек, Джорджия. Как поживаете?

Она не сводила глаз с Билли.

– Просто отлично, и нет… – серебристая сталь блеснула в ее руке, – …я не опущу ствол, пока Ковбой не скажет, что можно это сделать.

Капитан снова кивнул.

– Разумное решение.

Через двадцать минут Билли в наручниках усадили в автомобиль без номерных знаков после того, как зачитали его права. Он держался тихо, как церковная мышь, и утирал кровь полотенцем. Я прислонился к автомобилю и объяснил положение дел моему капитану. Он заглянул в салон.

– Она практически отстрелила ему ухо.

– Да, слуховой аппарат тут не поможет.

Он покачал головой и усмехнулся.

– Не уверен, что тут вообще что-то поможет. Судя по виду, ему очень больно. – Он постучал по окошку. – Сильно болит? – Нагнувшись, он прищурился и указал на лицо Билли: – Боюсь, у тебя сломан нос.

Иногда у капитана бывает странное чувство юмора.

Примерно в это время Сэм вышла из «Персика» и направилась ко мне. Капитан прикоснулся к своей шляпе.

– Я буду на связи.

– Да, сэр.

Сэм подошла, скрестив руки на груди. У нее был такой вид, словно она хотела что-то сказать, но опасалась моей реакции. Я попытался растопить лед.

– Ты почти отстрелила ему ухо.

– Я пыталась попасть ему в лицо, но рука так дрожала… – Она замолчала и отвернулась. – Я задолжала тебе кое-какие объяснения.

– Ты ничего не должна…

Она резко повернула голову ко мне:

– Ты не мог бы просто… Я хочу это сказать.

Я стал слушать.

– Я действительно упустила флешку в вентиляционной решетке, но когда я завела автомобиль, то была в такой ярости, что бегом вернулась обратно и разнесла все вокруг, стараясь достать ее. Я знала, что ее нужно забрать, и не собиралась оставлять ее этому… – Она посмотрела на Билли, сидевшего в автомобиле. – Потом я вдобавок прихватила жесткий диск – как раз в тот момент, когда он выходил из ванной. Я не сказала тебе об этом потому, что не хотела, чтобы фотографии со мной или моей девочкой были использованы в качестве улики. Мы не улики. Мы женщины – по крайней мере, Хоуп однажды станет женщиной, – и я не хочу, чтобы люди разглядывали нас в зале суда. Мы не цирковые уроды. Нам и без того достаточно больно. – Она отвела взгляд. – А во‐вторых, я собиралась рассказать тебе в «Рице», честное слово, но… – Она топнула ногой. – Ладно, в конце концов, мне хотелось, чтобы у тебя была причина быть рядом с нами. Причина, чтобы не высаживать нас у ближайшего полицейского участка. Мне казалось, что без этого ты просто… уедешь на закат и оставишь нас. Бросишь меня.

Она уперлась руками в бедра.

– Я бы и за миллион лет не придумала, что ты сам поедешь туда, к Билли. Какой мужчина способен на такое? – Она покачала головой, смахнула с глаз упавшие волосы и поджала губы. Снова подступили слезы. – Я знаю, что это было эгоистично, но мне не жаль. – Еще один взгляд на полицейский автомобиль. – Ни капельки.

Она повернулась и пошла к «Персику», когда Дампс и Хоуп вышли из парадной двери.

Потом ко мне подошла Джорджия. Она так и не сняла свой передник, и я мог видеть выпуклость от револьвера в переднем кармане. Прищурившись, она посмотрела мне в лицо.

– Ковбой? – Это был не вопрос, а попытка привлечь мое внимание к чему-то важному для нее.

– Да, мэм.

Она посмотрела на автомобиль и оценила расстояние до цели.

– Он попадет в тюрьму?

– Полагаю, что да.

Она подошла ближе, не сводя глаз с автомобиля. Ее тон изменился:

– Ты полагаешь… или знаешь?

Она сунула руку в карман передника. Я встал между ней и автомобилем.

– Джорджия?

Она посмотрела на меня.

– Он наш.

Она вздернула подбородок, но не попятилась ни на один дюйм.

– Ты обещаешь?

Я кивнул.

– Могу обещать, что с этим парнем в тюрьме произойдет нечто гораздо худшее, чем ты собираешься сделать.

Она кивнула, криво улыбнулась и ушла в салон.


Через три часа мы закончили оформлять гору бумаг, необходимых для протоколирования инцидента со стрельбой. Капитан отпустил меня, и я поехал в городскую квартиру.

Я постучал в дверь. Хоуп и Сэм собирали вещи. Вернее, Хоуп смотрела, как Сэм собирает вещи. Я сунул голову внутрь, и Хоуп уставилась на меня с дивана. Турбо со всеми ее малышами лежала в обувной коробке у нее на коленях. Маленькие свинки сосали молоко матери. Турбо выглядела усталой.

– Что вы делаете? – прошептал я.

Турбо повернула голову на громкие звуки, доносившиеся из спальни.

– Собираем вещи.

Я кивнул и постучался в дверь спальни.

– Что такое? – Отозвалась Сэм.

Я распахнул дверь, и Сэм увидела меня.

– Ох.

Ее лицо раскраснелось, тушь потекла и размазалась.

– Куда ты собираешься?

Она не ответила.

– Ты не знаешь, верно?

Она плюхнулась на кровать, начала переплетать большие пальцы и качать головой.

– Ты не можешь уехать.

Сэм быстро повернулась ко мне:

– Почему? Ведь они надеются, что смогут сделать Хоуп свидетелем. Я не собираюсь подвергать ее…

– Ты же знаешь, что я ни за что не позволю это сделать – так зачем собирать вещи и прятаться?

Она швырнула на кровать какие-то тряпки и уселась со скрещенными руками. Защитная поза.

– Я подумала, что нам лучше уехать. Что мы слишком долго пользовались твоим гостеприимством и что ты уже готов избавиться от нас. Что ты устал от женщин, которые лгут тебе о важных вещах, и, наверное, будет лучше, если я переверну последнюю страницу этой волшебной сказки, где я жила вместе с тобой, Броди, Дампсом и Джорджией в этом чудесном городке. Что, наверное, будет лучше, если я очнусь от этого прекрасного сна. Что, наверное, эта развалина в женском облике окажет тебе услугу, когда…

Она начинала молоть чушь, и ее нужно было поставить на рельсы. Я постучал по крышке наручных часов.

– Осталось двадцать шесть часов.

Она непонимающе и раздраженно уставилась на меня.

– Двадцать шесть часов. – Я постучал еще раз. – Обратный отсчет.

Она вскинула руки.

– Я не собираюсь оставаться здесь даже двадцать шесть минут…

– За эти двадцать шесть часов должно произойти два важных события, – перебил я. – Мой развод станет окончательным, и у нас будет свидание. Ты не забыла? Помнишь про реку? И я не держал тебя за язык, но, кажется, ты что-то говорила насчет сюрприза.

Она глубоко вздохнула, пытаясь сдержать улыбку.

– Ты все еще хочешь пригласить меня? Даже после… – Она сделала широкий и неопределенный жест.

– Ммм-да, но тебе нужно смыть эти черные разводы вокруг глаз. А то ты похожа на енота.

Сэм рассмеялась и смахнула слезы с лица, еще больше размазав тушь.

– Ты уверен?

Теперь она стала похожа на одну из звезд рок-н-ролла 1980-х годов. Я подошел ближе и поцеловал ее в лоб.

– Да.

Она зацепила указательным пальцем петлю на моем поясе, привлекла к себе и уткнулась лбом мне в грудь.

– Спасибо за сегодняшний день.

Я снова поцеловал ее.

– Я же говорил, кто-то должен этим заниматься. – Подойдя к двери, я остановился, повернулся и постучал по крышке часов. – Двадцать пять часов, пятьдесят восемь минут и тридцать секунд.

Глава 41

Дампс отвез Броди на местное родео, что дало мне около часа на подготовку. Я побрился, выгладил одежду, начистил сапоги и дважды причесал волосы. Кажется, раньше я так не делал. Я даже стащил немного геля для волос у Броди. Не идеально, но сойдет.

Прошло полтора месяца с тех пор, как я столкнулся с Сэм и Хоуп на автостраде. С одной стороны, время промчалось быстро. Можно сказать, в мгновение ока. С другой стороны, прошла целая жизнь. Маятник эмоций описал полную дугу.

Я встал перед зеркалом с наполовину выбритым лицом и глубоко вздохнул. Мой развод будет оглашен в полдень, и я стану свободным человеком. По закону. Энди выпустили сегодня утром, но я не знал, куда она направилась и чем собирается заниматься. Узы были разорваны, и я больше не чувствовал себя ответственным за нее. Мне было известно, что у нее нет ни денег, ни машины, но это больше не было моей проблемой. В какой-то момент я решил, что в следующие несколько дней она свяжется со мной, чтобы забрать свои вещи, и тогда мы согласуем график ее встреч с Броди. Но я не слишком беспокоился об этом. Броди находился под моей опекой, поэтому все будет согласовано на моих условиях. Я твердо решил двигаться дальше. Перевернуть новую страницу. И в данный момент я занимался именно этим.

Я надел спортивный пиджак, обмахнул шляпу, подхватил ключи и вышел на улицу.

Прямо навстречу Энди.

Она стояла на крыльце, глядя на опустевшее пастбище. Выцветшие джинсы, сандалии, блузка на бретельках. Когда я открыл дверь, она повернулась со слабой улыбкой.

– Привет.

Она протянула руки.

– Я не задержусь надолго, я только… – Она помедлила. – Как там Броди?

– В основном хорошо. Он неплохо справляется. Дампс отвез его на родео, они скоро вернутся. Просто дай мне знать, когда ты хочешь видеть его. Я знаю, он хочет проводить время с тобой. Так что мы что-нибудь придумаем.

Она попятилась, скрестила руки на груди и отвернулась.

– Ты можешь в любое время забрать свои вещи. Я не менял ключи. – Она кивнула. – У тебя есть где остановиться?

– Джилл разрешила мне немного пожить у нее. Пока я не устрою свои дела.

Джилл Сиверт была ее самой старой подругой.

– Она всегда хорошо относилась к тебе.

– Она самая лучшая. – На дорожке стоял старый «форд». – Это ее машина, она разрешила мне попользоваться. – Энди посмотрела на меня. – А ты хорошо выглядишь.

Она отодвинулась в сторону, открывая дорогу к моему автомобилю, и сказала мне в спину:

– Броди сказал, что ты продал «корвет».

– Да. – Я сделал еще один шаг.

Она посмотрела на пастбище:

– Где же стадо?

Она знала ответ, но я полагал, что ей нужно было задать этот вопрос.

– Я выплатил часть долга перед банком.

– Ты продал стадо?

– Либо коровы, либо мое ранчо.

Мне очень хотелось уехать. Я посмотрел на часы.

– Мне пора…

– Пожалуйста, Тай!

Я остановился и повернулся к ней. Энди глубоко вздохнула, покачала головой и вымученно улыбнулась.

– Я так долго репетировала эту речь, что теперь не могу вспомнить.

Я еще раз взглянул на часы:

– Мне пора, Энди. Я действительно опаздываю.

Она посмотрела в сторону реки, где паслись Кинч и Мэй.

– А где мистер Б.?

Я указал на крест, воздвигнутый на вершине холма.

– Как… Что случилось?

– Нога провалилась в земляную дыру. Мы ничем не могли ему помочь.

– И Броди…

– Он тяжело переносит это.

Крупная слеза сползла по ее щеке. Я смотрел на нее.

– Энди, ты спала с другим человеком, не так ли? Я никогда этого не делал. Никогда не делил нас с кем-то еще. Так что теперь поздновато думать о том, кто тут горюет.

Она кивнула и попятилась.

– Я это заслужила. И даже более того. – Тем временем я уселся за руль и захлопнул дверь. Она стояла рядом до тех пор, пока я не опустил окно.

– Пожалуйста… Можно я еще кое-что скажу?

Я ждал. Она закусила губу. Опять слезы, но никакой косметики, никакой расплывшейся туши. Мне уже приходилось видеть это раньше. Я заглушил двигатель и посмотрел ей в глаза.

– Энди, я десять раз приезжал туда, – тихо произнес я. – Одиннадцать, если считать последний. Я сидел внутри старого пня и смотрел, как ты пьешь кофе и бегаешь трусцой. Сбрасываешь вес. Улыбаешься Эрлу. Потом, когда темнело, я проходил через лес, залезал на большой валун и смотрел, как ты плаваешь по вечерам. Я лежал так близко, что мог дотянуться до тебя. Пересчитать веснушки. Я десять раз это делал, и знаешь, почему?

Теперь слезы лились ручьем, нижняя губа дрожала. Осознание наконец пришло и всем весом обрушилось на нее. Ее плечи поникли. Я понимал язык ее тела, но не мог избавиться от боли. И гнева.

– Мне была нужна причина. Хотя бы одна причина для того, чтобы не подписывать эти бумаги. Любая причина. – Я покачал головой. – Я сидел там, оглядываясь на нашу жизнь, и мог видеть каждое событие из прошлого. Даже Эрла. Потому что я видел свою роль в них. Как мои поступки создали ту женщину, которой ты стала. Но каждый раз, когда воспоминания приходили ко мне и сталкивались с той, кем ты стала, я не находил никакой причины. Все, что я мог предъявить за время, проведенное там, – это сигарета, которую я даже не выкуривал. Потом я садился в автомобиль и уезжал домой, где обнаруживал, что ради сохранения этого… – я обвел взглядом пустынное ранчо Бэрс, – …мне придется отдать все, что было дорого для меня. Потому что ты все пустила на ветер за каким-то игорным столом. И как бы я ни старался, но не мог объяснить это мальчику, чья жизнь перевернулась вверх дном, но который отказывался понимать, почему его отец больше не хочет жить с его матерью. И каждый раз, когда я смотрел на его лицо, то видел его глаза, потому что ты дала их ему. Три года я держался и надеялся, но моя надежда иссякла. – Я постучал по своей груди. – Я ношу эту футболку ради сына, который думает, что она защищает меня от пуль… но она не защитит даже от дождя.

Я завел двигатель на нейтральной передаче. Когда я снял машину с ручного тормоза, Энди протянула руку. Она что-то держала.

– В самом деле, Энди, мне ничего не нужно от тебя.

– Пожалуйста.

Я покачал головой.

– Пожалуйста, Тайлер.

Я раскрыл ладонь. Она разжала пальцы, и оттуда выпали десять плотно скрученных, но так и не выкуренных сигарет.

Она отступила назад и уставилась в землю. Я смотрел на сигареты. Они были влажными от ее ладони. Некоторые более хрупкие, чем остальные. Я сглотнул и произнес:

– Энди, я долго любил тебя. И до сих пор люблю. Но мне тоже больно. Такое… нелегко пережить.

– Прости меня за все. – Она отвернулась. – И за некоторые вещи я извиняюсь больше, чем за другие.

Мне хотелось рассердиться. Хотелось накричать на нее. Причинить ей такую же боль, какую она причинила мне, но к чему бы это привело? Что хорошего могло бы получиться из этого? Когда-то она была моей женой и лучшим другом. Матерью моего сына. Что может облегчить такую боль?

Я кивнул и тронулся с места.

– Мне тоже очень жаль.

* * *

Я ехал медленно и пытался найти смысл в том, что не имело никакого смысла. Через несколько минут после шести вечера я постучал в дверь квартиры и услышал звук работающего фена. Дождавшись, когда он стихнет, я постучал еще раз. Сэм подбежала к двери, распахнула ее, улыбнулась, а затем покружилась, придерживая руками края своего легкого платья.

– Как я выгляжу?

Платье было черным, с тонкими бретельками, и заканчивалось чуть выше коленей. Когда она вращалась, платье немного просвечивало, приоткрывая изгибы ее тела. Оно не было прозрачным, просто очень тонким.

– Боже милосердный, – пробормотал я.

Сэм улыбнулась:

– Хороший ответ.

Она уже привыкла целовать меня, поэтому шагнула вперед, поднялась на цыпочки и прикоснулась губами к уголку моего рта.

– М-мм, от тебя хорошо пахнет.

– За такую цену оно просто обязано хорошо пахнуть.

– Что это?

– Джорджия заказала это по Интернету и сказала, что если я попользуюсь этой штукой, то ты будешь таять, как масло, у меня в руках.

– Как называется?

– Крабтри и…

– Эвелин.

– Точно, это оно.

– Мне нравится.

Она понюхала мою шею и снова начала кружиться, на этот раз медленнее. Бирюзовые звезды на передках ее сапог прекрасно сочетались с ожерельем у нее на шее. Она прикоснулась к цепочке.

– Джорджия одолжила его мне.

– Оно отлично на тебе смотрится.

Сэм перестала кружиться, довольно усмехнулась и медленно приподняла подол своего платья примерно до середины правого бедра. Ее ноги были загорелыми, гладкая кожа блестела. – Так тебе нравится мое новое платье?

– Это…

Платье поднялось еще выше.

– Да?

Я покраснел и почесал голову.

– Оно очень милое.

Она опустила подол и взяла меня под руку.

– Хорошо. Тогда оно стоит тех безумных денег, которые я за него заплатила.

Я помог ей сесть в автомобиль, и мы поехали ужинать. Сэм была возбужденной и разговорчивой; она стала чувствовать себя непринужденно в моем обществе. На секунды отвлекшись от ее описания некой дамы с дурно пахнущими ногами и ужасными ногтями, я подумал о том, что за шесть недель нашего знакомства мы стали друзьями. Я понял это потому, что никогда в жизни не интересовался увлекательными подробностями женского педикюра, но сейчас, сидя за рулем, я действительно слушал и даже задавал вопросы.


Я отрегулировал зеркало заднего вида и смотрел на ее профиль, пока она говорила. Она зачесала волосы вверх и назад и надела сережки в тон к ожерелью, болтавшиеся в такт оживленным движениям ее головы. Когда она закинула ногу за ногу, платье поднялось над коленом и туго натянулось на ее бедре. Одна бретелька сбилась в сторону, обнажив бледную полоску на плече.

Я был почти опьянен видом и запахом женщины. Я чувствовал себя шестнадцатилетним подростком. И дело было не только в вожделении, хотя я готов признать, что испытывал его. Мои мысли блуждали в тех местах, куда они не заходили уже довольно давно. Но было и что-то еще. Присутствие красоты, настоящей красоты. И не абстрактной, а разделенной. Предложенной в дар. Она сделала все это ради меня. И она делилась этим со мной.

Я забронировал места для ужина в единственном городском ресторане с белыми скатертями на столиках, который назывался просто «У Стива». Мы опаздывали на десять минут, но мне было все равно. За четыре квартала до ресторана я свернул с улицы и проехал вдоль заброшенного и проржавевшего завода рядом с железнодорожной веткой. Я остановился у дебаркадера, поставил автомобиль на ручной тормоз, положил шляпу на приборную доску и повернулся к ней. Я застал Сэм на середине фразы, затерявшейся в своих мыслях, когда я перегнулся назад, обнял ее и привлек к себе.

Она растаяла.

Когда я закончил, она заморгала и вытерла помаду с моих губ.

– Ого! – сказала она. – Мы можем сделать это еще раз?

Мы так и поступили.

Когда я уселся на место, она вся раскраснелась.

– Боже ты мой!

Я надел шляпу и включил первую передачу.

– Мне хотелось это сделать примерно полтора месяца.

– Долго же ты раскачивался.


Нас усадили за столиком в глубине зала. Свечи и белые салфетки. Я отодвинул стул для Сэм, а потом мы ели и беседовали около двух часов. Она пила красное вино, я прихлебывал чай, а после ужина мы заказали фирменный пирог с лаймом и два капучино. Когда мы встали и я повел ее к выходу, до меня дошло. Я влюбился. Можно сказать, выпал из самолета без парашюта.

Мы ехали через город. Я остановился перед светофором.

– Мы еще можем успеть в кино. Сейчас показывают мелодраму о мужчине и женщине, затерявшихся в горах. В названии тоже есть какие-то горы[55]. Хорошие отзывы, так что тебе должно понравиться. Или…

Она просияла.

– О, все девочки сегодня обсуждали этот фильм! Давай пойдем.

– Или… – на самом деле мне не хотелось сидеть в кино, – …или мы можем поплавать в реке.

Дон Уильямс и Эммилу Харрис пели дуэтом по радио: «Если бы нуждался во мне, я бы пришла к тебе…»

Она откинулась назад и пожала плечами:

– У меня нет купальника.

– У меня тоже.

Я развернулся и поехал к реке. Она переместилась к центру сиденья и положила мою руку себе на плечо. Песня продолжалась: «Я переплыву моря, чтобы облегчить твою боль…»


Я медленно ехал по грунтовой дороге с опущенными окнами. Стоял прохладный вечер. Мы свернули с дороги на луг, тянувшийся вдоль реки. Проехав еще около мили, я остановился у обрыва, где тополя росли над весенним ручьем с небольшой запрудой, где вода пузырилась и стекала в реку. В это время года по какой-то неясной причине вода здесь всегда была чистой и теплой. Луна, восходившая за ветровым стеклом, озаряла реку серебристым сиянием. Цветущий амариллис поднимался у края воды.

– Как красиво, – прошептала Сэм.

Когда я вышел из автомобиля, зазвонил мобильный телефон. Я уже собрался выключить его, когда увидел, кто звонит. На экране мигала надпись «Капитан».

– Слушаю, сэр.

Я услышал звук стрельбы на заднем фоне. Слишком много выстрелов, чтобы сосчитать. В трубке раздался шепот:

– Бегом сюда! В тюрьме бунт! Не могу долго удерживать их, остался последний магазин. Приводи всех! – Он произнес что-то неразборчивое, потом крикнул: – Больше оружия!

Линия замолчала.

Я нажал кнопку отбоя, уселся обратно в автомобиль и повернулся к Сэм:

– Пристегни ремень и держись.

Вдалеке я видел огни тюрьмы, отражавшиеся от облаков. Оранжевое зарево.

Они устроили пожар.

Глава 42

Есть старая байка, которая звучит примерно так. Местный шериф пытается справиться с городским бунтом. Он вызывает рейнджеров и ждет на железнодорожной платформе, когда приедет поезд с вооруженным отрядом. Когда все пассажиры уходят с платформы, он видит одного человека со значком рейнджера, который выгружает свою лошадь и идет к нему. Шериф смотрит по сторонам и спрашивает: «А где остальные?» Рейнджер отвечает: «Один бунт – один рейнджер».

На самом деле в Техасе всего около ста тридцати рейнджеров. Это значит, что мы не привыкли рассчитывать на поддержку, потому что редко получаем ее вовремя. К тому времени, когда прибывает подкрепление, все уже заканчивается. Дело не в том, что мы не хотим поддерживать друг друга – просто Техас слишком велик. А может быть, это нас слишком мало. Я испытываю большое уважение к каждому, кто носит значок блюстителя закона, и в США есть подразделения мирового уровня – например, группа SWAT из Лос-Анжелеса, – но рейнджеры были, остаются и всегда будут самым легендарным правоохранительным подразделением на планете. Для этого есть причина. И если она связана с уважением, то мы это заслужили.

Я сделал четыре экстренных вызова и оповестил своих коллег вплоть до самого Далласа, но даже с вертолетами и форсированными двигателями понадобится время, пока не подоспеет подмога. На прямом участке дороги я взглянул на спидометр. Лицо Броди на фотографии улыбалось мне. Стрелка плясала возле отметки 110 миль в час. Сэм сидела мертвенно-бледная, вцепившись в подлокотники. Я не хотел, чтобы она видела это.

Мы прибыли на место через восемь минут после того, как я повесил трубку. Местный паренек – только что из полицейской академии, с блестящим значком без единой царапины, – сидел у ворот внешнего периметра. Мигали красно-синие огни. Он был близок к гипервентиляции. Вокруг собралась небольшая толпа. Я остановился. Он что-то говорил в портативную рацию, прикрепленную к плечу, когда я подошел к нему. Он увидел мою рейнджерскую звезду и шумно выпустил воздух из легких.

– Очень рад видеть вас, сэр. – Он покачал головой. – Говорят, что этому Хуаресу не удалось выйти на свободу, как писали в газетах, так что он решил устроить бунт.

Он прошел со мной к багажнику моего автомобиля и кратко описал ситуацию, пока я распаковывал вещмешок и надевал бронежилет. Появились новые автомобили. За мной, держась на расстоянии, стояли Джорджия и Дампс. Хоуп крепко сжимала свой блокнот, Броди моргал от ярких огней. Сэм одной рукой обнимала дочь, а другой держала за руку моего сына.

– Уведи их отсюда! – крикнул я ей.

Молодой полицейский продолжил свой доклад:

– Капитан Пэкер заперся в административном здании за главной оградой, но внутри периметра. Он сопровождал заключенного. – На другой стороне взметнулись языки пламени. Из окна на втором этаже валил дым. – Бунтовщики заняли наблюдательные вышки, где раньше стояла охрана. У них есть винтовки. Командир SWAT из Далласа велел держаться и обещал доставить танк. Это позволит нам пробиться к капитану.

Я попытался дозвониться до капитана. Никто не отвечал. У него не было десяти минут – возможно, даже пяти минут. Когда у здания администрации снова началась перестрелка, я закинул винтовку за плечо, проверил магазины в подсумке и пистолетах, достал мобильную рацию, включил ее, настроив на нужную частоту, и вставил наушник в здоровое ухо. Потом я повернулся к пареньку.

– Оставайся здесь и охраняй их. Говори со мной через эту штуку. – Я указал на его плечо. – Дай знать, когда прибудет подкрепление.

– Но, сэр… вы не можете остановить бунт.

Я завел двигатель.

– Сынок, я не пытаюсь подавить бунт. Я пытаюсь добраться до моего капитана, прежде чем они доберутся до него.

Сэм схватила меня за руку.

– Тай, ты можешь погибнуть!

Я покачал головой:

– Ничего нового для меня.

Она не отпускала мою руку.

– Но почему?

Это была пустая трата времени.

– Ты все равно не поймешь.

Я посмотрел на Броди. Отблески пожара играли на его лице, залитом слезами.

Я поцеловал Сэм, тронулся с места и посмотрел в зеркало заднего вида. Броди отвернулся, прижавшись лицом к Сэм. Тюрьма мерцала и потрескивала. Оранжевые вспышки, клубы черного дыма. Блеск колючей проволоки. Редкие выстрелы. Отрыжка из адской утробы. Река протекала справа от меня, за оградой, пропадая в тени за прожекторами. Не так давно и недалеко к югу отсюда другие рейнджеры, скакавшие в Мексику, со смутной надеждой оглядывались через плечо на Рио-Гранде.

Если бы мы только могли вернуться к реке.

Я проехал около полумили, миновал главные ворота, сорвал зеркало заднего вида с ветрового стекла и вдавил в пол педаль газа.

Секунду спустя первая пуля прошила ветровое стекло.

Глава 43

Дорогой Бог,

Ковбой только что уехал. Сейчас он едет очень быстро. Заключенные стреляют в него. Он только что вогнал свой автомобиль в парадную дверь того здания. Я слышу стрельбу внутри.

Бог, если тебя здесь нет, ты должен поскорее явиться, потому что из земли лезет настоящее ужасное зло.

Глава 44

Мы десять тысяч раз видели это по телевизору, от «Полиции Лос-Анжелеса» до «Матрицы». У каждого есть любимые герои. Они проносятся по экрану в замедленном темпе и высоком разрешении, но, когда все заканчивается, никто не может вспомнить особые подробности. Да и не хочет. Ваш уровень адреналина поднимается до небес, слуховая система блокирует большинство шумов, периферийное зрение становится туннельным, тонкая моторика уступает место резким движениям. Многие люди утрачивают контроль над кишечником или мочевым пузырем. И каким бы ни был окончательный результат, он никогда не выглядит красиво. Пули не просто сбивают вас с ног и убивают вас быстро и безболезненно. Они проделывают большие дырки, разрывают плоть и часто убивают вас медленно и больно. Такова природа войны.

До этого момента я часто гадал, о чем думал мой отец, когда ворвался в тот банк. Теперь я понимал. Вместо того чтобы описывать, что произошло или не произошло, позвольте рассказать вам, что я помню и чего не помню, насколько мне удается склеить это в одно целое. Хотя здесь нет преднамеренной лжи, не могу обещать, что все это правда.

* * *

Я не помню, как ударил бампером в фасад здания, или выбрался через разбитое ветровое стекло, или крался в дыму по коридору, направляясь к звукам перестрелки. Но я помню, как завернул за угол и увидел у подножия лестницы четырех мужчин с винтовками и пистолетами и как я был рад, что заметил их прежде, чем они заметили меня. Не помню, как я поднимался по лестнице, но, очевидно, мне это удалось, поскольку я оказался на втором этаже, глядя на баррикаду из столов и стульев и на капитана, лежавшего с другой стороны. Когда я добрался до него, он истекал кровью, сочившейся из нескольких пулевых отверстий, и сказал мне что-то, чего я не собирался делать, вроде «Убирайся отсюда ко всем чертям». Я не помню, как взвалил его на плечо и побежал к заднему пожарному выходу, но помню, как услышал сирену. Я не помню, как стрелял и перезаряжал, не помню, как меня подстрелили в ногу. Зато я помню, как пуля пробила мне плечо, потому что моя рука повисла; я не мог удержать винтовку правой рукой и гадал, кто это ткнул в меня раскаленной кочергой. Я не помню пятерых парней, которые появились из-за угла, но я как-то переступил через их тела в густом черном дыму. Не помню, как в винтовке и «кольте» закончились патроны и как исчезли четыре магазина, три из которых я держал в бронежилете, а один на поясе. Знаю лишь, что когда я посмотрел вниз, то увидел заклиненный затвор и дымящийся ствол. Не помню, как я выбежал, унося капитана на плече, но у меня осталось смутное воспоминание о том, как я пытался добраться до реки и думал о том, что если мы сможем это сделать, то все будет в порядке. Наконец, я помню, как подумал о том, что волки охотятся в стае, а потом вырубился свет.

Думаю, я довольно долго находился без сознания, поскольку когда я пришел в себя, то часть моей ноги и спины была теплой и влажной. Из моей груди исходил странный хлюпающий звук, и дыхание было более затрудненным, чем когда-либо раньше. Помню, как кто-то тащил меня, потом свет фонариков, много рук и громкие голоса. Слабый запах дыма. Я помню, как капитан называл меня проклятым тупицей, а потом велел кому-то сначала позаботиться обо мне, а не о нем. Помню, как мои ноги лежали в реке, а грудь упиралась в песок.

Я помню звук тишины. Однако при этом я мог видеть Сэм, которая кричала мне в лицо и плакала. Она произносила слова, не достигавшие моего слуха.

Я помню, как приложил палец к ее губам и прошептал:

– Ты слишком много… болтаешь.

Я очень устал. Мне хотелось только заснуть. Помню, я думал, что мне должно быть больно, но мне не было больно. Я ничего не чувствовал. Тоннель закрывался. Сэм закричала еще сильнее. Я открыл рот, но слова не выходили наружу. Они как будто слиплись внутри. Она поцеловала меня, и я увидел кровь на ее губах. Мне это не понравилось. Я ощущал вкус слез. Кровь и слезы.

– Похороните меня в Бразосе, – сказал я ей.

– Нет! – выкрикнула Сэм. – Я не собираюсь хоронить тебя. – Она покачала головой. – Не делай этого со мной. Пожалуйста, Ковбой. Пожалуйста. – Она шлепнула меня по лицу. – Если ты это сделаешь, то я сама тебя убью.

Я попробовал засмеяться.

– Похоже, тебя опередили.

Она снова поцеловала меня. Ее поцелуй был влажным и нежным. Соленые слезы. Помню, как я посмотрел на свою грудь и увидел красную жидкость, толчками вытекавшую наружу. Я подумал, что это нехорошо. Потом я увидел, как кровь смешивается с водой и уплывает вниз по реке. На следующей неделе или через месяц я буду в Мексиканском заливе. По какой-то необъяснимой причине мне это понравилось.

Начиная отсюда, моя перспектива изменилась. Я смотрел на себя не своими глазами, но сверху. Сэм шлепала меня по щекам. Она по-прежнему что-то кричала, но я ее не слышал. Я вообще ничего не слышал.

Помню, как я думал, что буду тосковать по ней. Сейчас я предпочел бы плавать при свете луны. Потом я посмотрел вверх и понял, что мы так и не видели луну. Наступила темнота, в которой дул легкий ветерок. Сон тяжело навалился на меня, и я больше не мог противиться ему. Я не помню, как меня подняли и унесли, не помню ощущения полета, репортеров, камер и осветительных ламп. Кто-то держал меня за руку, и я помню, что это было знакомое чувство. Не помню, как врач «Скорой помощи» спросил, нет ли у меня аллергии на что-нибудь, но помню, что ответил: «Пули». Не помню, как игла капельницы воткнулась мне в руку, но помню, как он стоял надо мной и сжимал мешок с раствором обеими руками, накачивая жидкость. Не помню, как заряжали плоские электроды, но помню, как лязгнул зубами от удара током. Не помню массаж сердца, но помню, как видел татуировку с Дональдом Даком на бицепсе у фельдшера и задавался вопросом: зовут ли его Дональдом? Зачем еще нужна такая татуировка?

Я не запомнил яркий свет в операционной, гомонящих людей, очередной массаж сердца и электрические разряды. У меня сохранилось смутное воспоминание о том, как врач отступил назад в заляпанном кровью халате и записал время. Еще о том, как я потерял чувствительность конечностей и испытал металлический привкус во рту.

Последним, что я могу вспомнить, были две вещи. Во-первых, мою голубую футболку с Суперменом, валявшуюся на полу. Кто-то разрезал ее посередине, прямо через букву «S». Это было очень плохо, хотя заключенные оставили в ней несколько дырок. Во-вторых, мои сапоги. Какой-то идиот срезал их с моих ног, и они бесформенной кучей лежали на полу. Это было прискорбное зрелище. Даже Дампс не смог бы воскресить их. Я надеялся, что меня не похоронят в этих сапогах. Что там насчет врачей «Скорой помощи» и моих прежних сапог? Похоже, я уже бывал здесь раньше.

Я часто слышал об умирающих людях, которые видели яркий свет. Со мной было по-другому.

Я видел мою жизнь. Короткими вспышками. Как в трехмерном кино, но без экрана. Энди. Броди. Мой отец. Черные короткошерстные. Кинч. Я сам принимал участие во многих сценах. И многие сцены с моим участием включали какое-нибудь оружие. Пистолеты. Полуавтоматические винтовки. Дробовики. Тем не менее я лежал на столе в операционной и умирал. Какая ирония.


Потом случилась самая странная вещь. Вошла маленькая девочка.

Глава 45

Дорогой Бог,

врачи восемь часов оперировали Ковбоя. Нам сказали, что он потерял бóльшую часть крови. Они попросили людей приходить и сдавать кровь, даже передали сообщение по местному радио. Я попыталась сдать свою, но мне отказали; они объяснили, что у меня неправильная группа. Как и у мамы. Зато у мистера Дампса правильная группа, и он сдал двойную порцию.

Я встретилась с женой Ковбоя. Ее зовут мисс Энди. Она много плакала, но она настоящая красавица. Я спросила, хочет ли она кофе, но она покачала головой. Потом кивнула. Я дала ей чашку, но у нее так дрожали руки, что ей пришлось держать кофе обеими руками. Потом она поцеловала меня в щеку. Ее лицо было мокрым. Теперь Броди сидит рядом с ней и держит ее за руку. У него очень красное лицо, а глаза налились кровью.

Здесь есть несколько других техасских рейнджеров. Многие из них сегодня были у тюрьмы. Они собрались в круг и ждут. Может быть, они тоже обращаются к тебе.

Мне очень тревожно, и маме тоже. У меня такой плохой почерк, потому что дрожат руки.

Нам здесь очень плохо, но не так плохо, как Ковбою. Вслух говорят, что он боец, но вокруг все о чем-то перешептываются, и я не могу разобрать слов.

Я уверена, что ты все слышишь. А если так, то ты должен прислушаться.

Глава 46

Дорогой Бог,

ты слушаешь? Если нет, то я больше никогда не буду разговаривать с тобой.

Глава 47

Дорогой Бог,

в дальнем конце коридора кричат люди. Только что вышел врач и покачал головой. Мама лежит на полу. Дампс плачет, и Броди тоже. Энди выкрикивает твое имя.

Я вижу страдание повсюду вокруг меня.

Почему ты не слушаешь? Почему ты ничего не делаешь?

Я кое-что хочу сказать тебе, но ты должен быть там вместе с Ковбоем, если хочешь услышать это. Иначе это будет мое последнее письмо к тебе. Тебе решать, как ты поступишь. Но если ты хочешь, чтобы я продолжала разговаривать с тобой, то мне нужно, чтобы ты был там прямо сейчас. Это моя сделка с тобой. Я собираюсь туда, и тебе лучше быть там. Бог? Ты слышишь меня? Я могу забыть, что сделал Билли, но этого я никогда не забуду.

Это только между мной и тобой.

Глава 48

Огни угасали. Перед тем как выключился свет, я увидел, как маленькая девочка – та, которую я знал или должен был знать, – подошла ко мне и к заляпанному столу, где я лежал. Она держала в руке что-то похожее на блокнот. Ее глаза были широко распахнуты, но она не боялась и не дрожала. Я помню, как кто-то заорал и потянул ее назад, но она вырвалась и вернулась ко мне. Она стояла там, испытующе глядя на меня. Секунду спустя она подняла руку и положила ладонь мне на лоб, словно проверяла температуру. Потом приблизилась, прижалась губами к моему уху и стала что-то шептать. Я не слышал, что она говорит, потому что мой слух отключился, или я отключился от слуха. Так или иначе, я правда почти ничего не слышал, – по крайней мере того, что говорят люди по эту сторону могилы. Только тихий шелест, похожий на журчание. Она стояла там примерно минуту, обняв мою голову и шепча мне в ухо. Разговаривала с человеком, который раньше был мною. Я наблюдал за происходящим откуда-то сверху. С учетом перспективы, я был вполне уверен, что меня больше там не было.

Я смотрел на свои руки. Или видел их – тут я не уверен. Я не мог приподнять голову, потому что смотрел на себя сверху вниз, и я не мог двигаться. Так или иначе, в поле зрения появились мои руки. Они были окровавлены и порезаны осколками стекла и деревянными щепками. Я не мог пошевелить пальцами. Это не имело значения, они все равно ничего не чувствовали. Помню, как я задавался вопросом: сколько тысяч пуль они выпустили? Десятки тысяч. Каждый выстрел был прицельным и намеренным. Потом я подумал об Энди. О том, как я раньше любил эту женщину. О том, как хотел отдать ей себя целиком, но отдал только половину. Потом что-то оторвало нас друг от друга. Что-то невидимое. Я сожалел об этом.

В тот момент, когда она передала мне новорожденного Броди, я по какой-то неведомой причине отрезал половину своего сердца и стал жить с одной половиной. С суровой и твердой рейнджерской половиной. Почему? Потому что так было проще. Теперь, когда эта половина умирала, другая половина воспрянула к жизни. Та половина, в которой так долго нуждалась Энди. Которая знала, что такое любовь, и умела дарить ее, – не важно, какой ценой.

Пожалуй, я никогда еще не чувствовал себя таким живым. Тем не менее, судя по некоторым показателям, я был уже мертв. Ровная голубая линия и однотонный сигнал надо мной свидетельствовали об этом.

Я так упорно тренировался. Я посвятил свою жизнь изучению оружия и мастерству владения им. Всегда был готов прийти на помощь. Готов умереть, чтобы жили другие. Теперь, когда я лежал здесь, продырявленный пулями, и жизнь вытекала из меня, было ясно, что дело обернулось не так, как я надеялся. Это жестокий мир. Да, это несправедливо, но такова цена, которую мы платим. Я знал все это. Но, с другой стороны, как еще жить? Как на самом деле можно жить по ту сторону от спасения?

Жизнь казалась такой хорошей в те несколько секунд, которые мне оставалось прожить.

Когда девочка закончила, она поцеловала меня в голову и закрыла глаза. Моя кровь размазалась на ее щеке. Не могу передать вам, что она сказала. Не имею понятия. Этого не сохранилось у меня внутри. Только я знаю, что в ее словах было нечто особенное, зацепившее меня, словно крючком. Оно сдернуло меня из-под потолка и запихнуло обратно в мое тело. Это было как спуск на «русских горках». Весь ток, который разряжался в электродах, был жалкой свечой по сравнению с мощью тех слов, которые она прошептала мне в ухо.

Если раньше я смотрел на себя сверху вниз, то теперь видел все собственными глазами. Черно-белый экран мигал и вспыхивал. Серая пелена исчезла, и проступили цвета. Масло смешивалось с водой.

Это я запомнил.

Глава 49

Дорогой Бог,

спасибо тебе. Большое спасибо.

Глава 50

Остальное было немного расплывчатым, и вам придется простить меня, если я что-то неправильно понял. Тут приходит на ум слово «истерика»: люди кричали, некоторые смеялись, а другие плакали. Это звучало так, словно кто-то колотил по кастрюлям, или… в общем, шум был очень громким. Даже в моем контуженном ухе.

Мне хотелось сказать им, чтобы они успокоились и перестали голосить, но мои голосовые связки плохо работали. Как и глаза. Я старался вовсю, но не мог заставить их раскрыться. Потом та маленькая девочка поцеловала мое окровавленное лицо, и глаза распахнулись сами собой.

– Тайлер! Тайлер! – вопил врач. – Ты с нами? Моргни, если ты слышишь меня!

Я сдвинул кислородную маску и прошептал:

– Я сделаю что угодно, если прекратят орать мне в лицо.

Помню раскаты смеха и обнимающихся людей. Пролитые и утертые слезы. Но самым странным было ощущение внутри меня. Мое сердце билось, обе его половины. Возможно, это покажется вам невеликим делом, но если вы так долго жили с половиной сердца, то когда кран открывается в полную силу… в общем, сами когда-нибудь попробуйте.


Прошло время. Не знаю, сколько. Час или день. Может быть, два дня, не могу сказать. Когда я снова открыл глаза, то находился в просторной комнате. Повсюду стояли цветы и перешептывались люди. Надо мной стоял мужчина в белом халате и улыбался. Он протянул руку и положил мне на ладонь два маленьких предмета в форме фасолинок.

– Мы извлекли это из твоей ноги, – сказал он. – Одна новая, одна старая. Я подумал, тебе захочется сохранить их на память.

Я сжал руку в кулак, закрыл глаза и попробовал вспомнить. Как я попал сюда. Последнее, что я помнил, – это пребывание в каком-то месте с белыми огнями, звуками и зрелищами, которые я никогда раньше не видел и не слышал, и… я не могу описать это словами. Просто не знаю, как это сделать. Я только знаю, что был там и кто-то шептал мне в ухо, а теперь я здесь и гадаю, каким образом я вернулся обратно.

Кто-то поднял изголовье моей постели с помощью электропривода. То есть усадил меня. Я посмотрел в угол и увидел ту маленькую девочку с блокнотом в руках. Это она шептала мне в ухо. Хоуп, вот как ее зовут. Хоуп. Думаю, это хорошее имя для девочки. Тот, кто дал ей такое имя, точно знал, что он делает[56].

Она подошла ко мне. Я повернул голову налево. По правде говоря, я очень устал. Любое движение изнуряло меня. Я раскрыл руку, и она вложила свою ладошку в мою ладонь. Она была маленькой, теплой и нежной.

Думаю, некоторые люди вбирают в себя боль, которую они знали всю свою жизнь, и складывают ее внутри, где она воспаляется и истекает гноем. Этакая гангрена души. Болячка, в которую они превращаются. Вы даже можете чувствовать запах. Но есть и другие люди, которые не сделали ничего или почти ничего плохого. Когда-то их называли невинными. И над ними учиняли великое злодейство – возможно, большее, чем мы можем представить. Но по какой-то причине они не стали копить в себе боль, которую им причинили. Они не держались за эту боль, а отпускали ее, чтобы она не извратила их сущность. Она поднимается над ними, как туман, а потом испаряется, потому что ей некуда больше деться. А из того места где-то внутри их приходит нечто иное, что они предлагают взамен. Я не знаю, что та девочка шептала мне в ухо. Даже не уверен, что я слышал ее. Но я могу сказать, что когда она это сделала, то во вселенной появилась трещина, и зло, которое так усердно пыталось вытолкнуть меня наружу, уступило чему-то еще, что вытянуло меня обратно. Это было как перетягивание каната, и зло проиграло.

Хорошее ощущение.


– Подойди сюда, – прошептал я. Она наклонилась. – Ближе. – Она приставила ухо к моим губам. – Спасибо тебе.

Она удивленно взглянула на меня.

– За что?

Я улыбнулся.

– За то, что пришла… – Я сглотнул. Она поднесла лед к моим губам, и я облизал кубики. – За то, что спасла меня.

Я поднял здоровую руку – по крайней мере, ту руку, которую недавно не прострелили, – прижал к губам ее щеку и поцеловал. Она кивнула, сжала мою ладонь и попятилась.


Капитан Пэкер вкатился на кресле-коляске, стукнувшись о дверной косяк. Рассерженная медсестра вбежала следом за ним. Его сапоги поднимались под больничным халатом. Он подкатился к моей кровати, протянул руку, приколол мою рейнджерскую звезду к подушке и откинулся назад, тяжело дыша. Он был бледен и тоже потерял много крови.

– Ты кое-что уронил, – сказал он. – Я подумал, тебе захочется вернуть это. – Он попытался рассмеяться. – Она немного обгорела и погнулась, но… она по-прежнему значит то, что значит.

Я кивнул.

– Да, сэр.


Когда я снова очнулся, было темно. Я видел крошечные голубые и красные огоньки и цифры, судя по всему, оценивавшие параметры моей жизнедеятельности. Полоска флуоресцентного света выбивалась из-под двери уборной. Из включенного крана текла вода. Кто-то полоскал тряпку или полотенце. Простыни с моей кровати были сняты, и моя кожа была влажной и холодной. Одна половина тела на ощупь была чистой, а другая липкой. В воздухе витали запахи мыла и дезодоранта. «Господи, – подумал я. – Значит, я снова умираю, и меня готовят к погребению».

Из уборной вышла медсестра с ведерком и тряпкой. Она разместила их рядом со мной и аккуратно обтерла мою ногу, потом пах, живот и подмышки. Появилась другая женщина, тоже медсестра, судя по униформе. Она помогала перемещать меня. Кто-то вынул катетер из моей руки.

– Пожалуйста, не вытаскивайте эту штуку, – проворчал я.

Надо мной послышался тихий смех. Я открыл глаза и увидел улыбающуюся медсестру.

– Не беспокойтесь, – сказала она.

Мое зрение сфокусировалось, и я увидел, что женщиной, которая обтирала меня и смывала остатки крови, была Сэм. Я покачал головой, и она наклонилась ко мне.

– Ты в порядке?

Я кивнул:

– Да, только я по-другому представлял наше свидание.

Она улыбнулась:

– Я тоже.

– Кто-нибудь из вас может побрить мужчину? – прошептал я. Они покачали головами. – Когда сможете, пожалуйста, позвоните Джорджии и попросите ее приехать и побрить меня. Буду очень благодарен. Эта щетина жутко чешется.


Открыв глаза на следующее утро, я увидел солнечный свет. Броди сидел на стуле, поджав ноги под себя, и смотрел на меня. Я кивнул ему и спросил хриплым шепотом:

– Как ты, сынок?

Он выпрямил ноги и встал.

– Я тут кое-что нарисовал. – Он передал мне примитивный рисунок, изображавший человека на лошади, пасущего коров. На груди у него была начертана буква S. – Подумал, что тебе понравится.

Он погладил мою руку.

– Как ты себя чувствуешь?

– Как будто я долго скакал и свалился в реку.

Ему это понравилось.

– Мы все боялись за тебя.

Я с трудом сглотнул. У меня болело горло, словно его прочищали посудным ершиком.

– И ты?

– Да, сэр.

– Бояться – это нормально. Это значит, что ты знаешь, что может случиться. – Он смотрел на меня, ожидая продолжения. – Я тут подумал…

– Что, сэр?

От лекарств у меня шумело в голове и звенело в ушах.

– Как бы ты отнесся… Конечно, решать тебе, но мне понадобится партнер, и… как бы ты отнесся к совместном бизнесу по разведению скота?

Он улыбнулся.

– Мне бы это понравилось.

– Мы всё разделим поровну. Пятьдесят на пятьдесят. Постараемся заработать достаточно денег, чтобы отправить тебя в колледж.

Он кивнул и улыбнулся еще шире. Я напустил на себя серьезный вид, насколько это было возможно.

– Но есть одна проблема.

– Какая, сэр?

– Не бывает ковбоев, которые занимаются разведением скота без лошадей. Поэтому, как только я выйду отсюда, мы получим ссуду в банке, а потом отправимся за покупками. Найдем тебе лошадь.

Он выпятил грудь на три дюйма.

– Да, сэр!

Никогда в жизни у меня не было столько цветов. Я вынул поздравительные открытки из нескольких букетов и дал поручение Броди. Он отнес цветы в палаты, где спали пациенты. Медсестры стали называть его Цветочной феей, и это ему тоже понравилось. Моя комната превратилась в проходной двор – по крайней мере, ее внешняя часть. Репортеры, операторы, всевозможные политики и даже губернатор. Мне сказали, что штурм административного здания на автомобиле и кровавый бой внутри был самым отчаянным поступком, о котором им приходилось слышать, но я сделал все правильно. Я ответил, что капитан сделал бы для меня то же самое. Он рассмеялся, покачал головой и сказал:

– Зная то, что мне известно сейчас, я не слишком уверен в этом.

Я лежал в постели около недели, испражняясь в белое ведерко, подставленное внизу. Наконец я так устал от этого, что сел на краю кровати, оперся на костыли и встал. Сэм сидела на стуле и читала, и это было хорошо, потому что когда я встал, то мир перевернулся вверх тормашками, и я едва не расквасил лицо об пол.

– Лучше не пытайся вставать, – сказала она, когда подхватила меня.

Я кивнул и провалялся в постели еще три дня, размышляя над ее словами. Как выяснилось впоследствии, мой организм боролся с сильной инфекцией. Похоже, такое случается, если просверлить в человеке достаточно дырок, вылить из него полведра крови и практически убить его. Они накачали меня термоядерными антибиотиками и велели держаться.

Регулярно приходила Джорджия, которая кормила нас последними слухами и устроила мне самое чистое бритье, которое я когда-либо имел. Я посоветовал ей предлагать эту услугу в ее салоне. Мужчины будут выстраиваться в очередь у двери. Она покачала головой и отрезала:

– За исключением тебя, я не слишком хорошо отношусь к мужчинам. Лучше держать меня и мою бритву подальше от их шеи.

Я кивнул и покосился на бритву:

– Хорошая мысль.

Прошла еще одна неделя. Мое состояние улучшилось, симптомы лихорадки исчезли. По мере того, как силы возвращались ко мне, я начал ходить, вернее, ковылять по четвертому этажу. Дырка в моем правом плече затрудняла ходьбу с костылями, поэтому я пользовался только левым. Хоуп и Сэм приходили ежедневно и часто приводили с собой Броди после школы. Энди не приходила. Я слышал, что она живет с Джилл Сиверт. Джилл и ее муж имели большое ранчо, где они разводили и обучали подседельных лошадей. У них был гостевой домик. Я также слышал, что Энди нашла работу, хотя и не знал, где именно. Я ни разу не видел ее в больнице, но у меня было ощущение, что она приходила посмотреть на меня. Если хотите знать правду, я чувствовал ее запах. Когда двенадцать лет живешь с человеком и спишь с ним в одной постели, в этом нет ничего удивительного.


У меня была масса времени для размышлений. Больше, чем мне бы хотелось. Поскольку больница – это ужасное место для отдыха и сна, то мои циклы сна и бодрствования перепутались, и я спал днем и хлопал глазами по ночам. Я также обнаружил, что рассматриваю свои руки, словно пытаюсь заново пережить какое-то событие, а они могут что-то рассказать об этом. Но они ничего не говорили. Раза два или три по ночам я смотрел на себя в зеркало и задавал вопросы. Однажды в два часа ночи я задал себе вопрос, на который не мог ответить. Он начинался со слов: «А что, если…» – но не имел продолжения.

Через три недели после бунта в тюрьме меня выпустили из больницы. Дампс принес мне новую пару сапог, за что я был искренне благодарен ему. Из черной телячьей кожи со светлыми мысками. Пол Бонд гордился бы такой работой.

– Ковбой без сапог – это… ну, это просто неправильно, – заявил Дампс.

Броди принес мне новую ковбойскую шляпу.

Сэм опустилась на колени возле кровати. Она надела мне носки и помогла вставить ноги в новые сапоги. Когда она натягивала правый сапог, то спросила:

– Какой у тебя размер обуви?

– Двенадцатый.

– У тебя большие ступни.

Я похлопал ее по плечу и подмигнул.

– Знаешь, как называют человека с большими ногами?

Она нахмурилась и оглянулась через плечо.

– Нет, а как?

– Бигфут, – сказал я.

Она рассмеялась. Мне все больше нравился ее смех, – свободный и непринужденный. От него в комнате становилось светлее.

Я обменялся рукопожатиями с врачами и медсестрами и поблагодарил их за то, что они сделали. В меня попали семь раз, причем дважды в легкие. Оставалось лишь гадать, как они залатали меня. Это было великое дело. По всем показателям, я не должен был остаться жить. Мы обманули Жнеца Душ, и все знали об этом. Броди вкатил в комнату инвалидное кресло, и доктор велел мне сесть туда.

Я покачал головой:

– Спасибо, не надо.

– Тай, это больничное правило, – сказал он.

– Док, разве я не был хорошим пациентом? – спросил я. – Разве я не делал то, что от меня требовалось?

– Да.

– Разве я возражал против любых ваших рекомендаций?

– Нет. – Он улыбнулся.

– И ведь я позволял втыкать в меня тысячу иголок?

– Да.

– Тогда поймите, пожалуйста. – Я плотно натянул на голову новую шляпу. – Это правило Тайлера. – Я оперся на левый костыль и протянул ему правую руку: – Спасибо за все, что вы сделали.

Он передал мне небольшой пакет, завернутый в коричневую бумагу. Он был мягким, как ткань. Я развернул бумагу и обнаружил свою футболку, постиранную и аккуратно сложенную. Кто-то сшил ее заново и поставил заплаты на дырки от пуль.

– Я подумал, что вам это может понадобиться, – сказал он.

– Спасибо.

Когда он ушел, я надел футболку поверх больничной майки, положил правую руку на плечо Броди и двинулся к выходу из больницы тем же путем, которым меня принесли сюда.

Мы вошли в лифт. Когда двери закрылись, я посмотрел на сына:

– Броди?

– Да, сэр.

– Тебе не обязательно становиться блюстителем закона, когда ты станешь старше.

Он поднял голову:

– Я знаю.

Когда мы миновали третий этаж, звякнул колокольчик. Потом еще раз, на втором этаже.

– Папа?

– Да?

– Но я хочу это сделать.

Двери открылись, и солнечный свет хлынул внутрь.

– Я знаю. – Он унаследовал это от меня.


Сэм отвезла нас домой, где Джорджия и группа моих друзей и знакомых из города устроили торжественную встречу. София, жена капитана Пэкера, встретила меня у парадной двери и поцеловала в губы. Потом она поблагодарила меня. Я уселся в кресле-качалке на веранде и стал наблюдать, как все хлопочут вокруг меня. Многовато шуму и суеты. Ближе к вечеру почти все разъехались по домам. Мы с Броди долго сидели рядом и беседовали о коровах, лошадях и путешествии на каноэ по Бразосу, которое он хотел предпринять. Я то и дело поглядывал на пастбище, где стоял Кинч. В полном одиночестве. Энди забрала Мэй.

Возможно, это была хорошая картина моего нынешнего положения.

Капитан Пэкер вышел из дома, опустился рядом с нами и сдвинул шляпу на затылок. Он посмотрел на Броди.

– Сынок, можно попросить тебя сбегать на кухню и принести мне лимонаду или чего-нибудь освежающего?

Броди встал.

– Вы собираетесь обсудить серьезные вещи и не хотите, чтобы я болтался рядом?

– В общем, да. – Капитан усмехнулся, и Броди улыбнулся в ответ.

Потом капитан Пэкер перевел взгляд на меня.

– Кстати, ты восстановлен в должности, нравится тебе это или нет. – Он покачал головой. – Кроме того, тебе нужны деньги. И чем еще ты мог бы заняться? Тебе не подходит роль нормального мирного человека. Нормальные мирные люди не вгоняют автомобили в парадные подъезды домов.

С этим трудно было поспорить.

– Департамент общественной безопасности обеспечит тебе страховую компенсацию за автомобиль. Поэтому, окажи мне услугу, будь настоящим ковбоем и купи себе «форд» с большим дизелем. – Он сплюнул. – Мне никогда не понять, почему ты вообще ездил на «додже».

Я рассмеялся. Похоже, он позволил себе лишнюю порцию виски.

– Мы подтвердили, что тюремный бунт действительно был организован Хуаресом. Он надеялся сбежать под прикрытием всеобщего переполоха. – Капитан достал из нагрудного кармана зубочистку, поковырял в зубах и снова сплюнул. – Но ему не удалось. Одиннадцать заключенных скончались от пулевых ранений. По результатам баллистической экспертизы коронер подтвердил, что я застрелил двоих. – Он покачал головой, скрывая улыбку. – Какой-то другой рейнджер расправился со всеми остальными. Еще больше двадцати человек было ранено. – Он покатал зубочистку из одного угла рта в другой. – Да, и если тебе интересно: Хуарес больше не выйдет оттуда.


Где-то после десяти вечера я уложил Броди в постель. Большую часть этого месяца он жил на эмоциях и адреналине, поэтому теперь совсем обессилел. Мой цикл сна и бодрствования не изменился к лучшему, поэтому, когда весь остальной Техас отходил ко сну, я лишь начинал расходиться. Когда в доме стало совсем тихо, я взял костыль и заковылял по тропинке к реке. Я не торопился: три шага, пять вдохов и выдохов. Пять шагов – восемь вдохов и выдохов. Путь занял около часа. Запахи вокруг стали другими. Я тосковал по моим коровам. Я тосковал по мистеру Б., но, по правде говоря, я тосковал по своей жене.

Я подошел к могиле отца и свернул сигарету. Зажег ее, один раз глубоко затянулся и положил дымящуюся сигарету на надгробный камень. Дым тонкой струйкой поднимался в воздух. К лучшему или к худшему, в последнее время у меня было вдоволь времени для размышлений. И на этот раз я регулярно возвращался к одним и тем же вопросам.

Кинч подошел сзади и ткнулся мордой мне в плечо. Для него это было равнозначно предложению: «Ну что, старина, куда поедем? Ты всегда говорил, что в седле жизнь становится более ясной, так что залезай».

Я повернулся и потрепал его подбородок.

– Не сейчас, старый друг. Должно пройти какое-то время; пули плохо сочетаются с костями.

Он лизнул мои пальцы. Я заговорил, не обращаясь ни к кому в особенности:

– Как может быть, что я штурмую горящее здание под прицельным огнем, но когда речь идет о моей любви, моей жене и супружестве, я ничего не могу поделать?

Дым продолжал куриться, но никто мне не ответил. Я оперся на костыль, достал из кобуры «Кольт 1911», проверил магазин и нащупал указательным пальцем патрон в зарядной камере. Потом немного постоял, глядя на тусклую шелковистую шлифовку ствола в лунном свете. Я повернул оружие в руке. Может быть, процесс умирания придает ясность мысли. Я задал второй вопрос.

– Любое оружие, с которым я тренировался, предназначено для ликвидации угроз, которые я могу видеть, но когда речь идет о моем браке, то я с таким же успехом мог бы стрелять шариками из жеваной бумаги. – Я провел большим пальцем по затвору. – Эта штука бессильна против того, что меня убивает.

Я посмотрел на реку, борясь с вопросом, который вертелся у меня на кончике языка и который я боялся задать самому себе.

Дойдя до берега, я встал в нескольких дюймах от воды. Я был совершенно уверен, что не смогу снять сапоги, а тем более надеть их обратно, поэтому забрел в воду по колено, опустился на большой гладкий валун и наклонился навстречу течению.

Вода сомкнулась вокруг шеи и скатывалась с моих плеч. Я моментально вымок. Мой разум был воспален. Я привалился спиной к валуну и уставился в небо. Не могу точно сказать, о чем я думал. Было много о чем подумать. Откуда начать? Я подумал о высохших от жажды испанских парнях, которые двести лет назад набрели на эту реку после блужданий в пустыне. Может быть, они были правы. Все становится гораздо яснее, когда смотришь на жизнь, находясь рядом со смертью.

Я думал о двух женщинах в моей жизни. Да, я все еще любил мою жену. Даже после всего, что случилось. И да, я влюбился в Сэм. Окончательно и бесповоротно. Это ставило меня в затруднительное положение. Можно сказать, расщепляло меня пополам. Признание этого факта не облегчало ситуацию, а просто освещало ее лунным светом.

Я полжизни сражался с врагом, которого не могу увидеть. С врагом, которого не убьешь никаким пистолетом, винтовкой или ядерной бомбой. Каждый день, когда я возвращался домой с работы, он меня поджидал. Я просто не знал об этом или не мог это увидеть… до сих пор.

Я оставался в воде достаточно долго, чтобы съежиться от холода. Когда я выбирался на берег, то весил гораздо больше, чем когда я забирался в реку. И это была не только вода. Я знал, что должен сделать, и понимал, что это будет гораздо больнее, чем оказаться подстреленным.

Для нас обоих.

Пора перейти к делу.

Часть IV

Если ходишь среди филистимлян, то делай это во всеоружии.

Луис Ламур[57]

Бог препоясывает меня силою, научает руки мои брани и устрояет мне верный путь.

Псалтирь Давида. Псалом 17

Глава 51

Прошла еще одна неделя. Я избавился от костыля и научился ловко маскировать хромоту. Нога болела лишь в тех случаях, когда я переносил на нее вес, так что половину времени я прекрасно себя чувствовал.

Дело было после завтрака. Солнце уже взошло. Броди отправился на рыбалку, Дампс работал в амбаре. Я протер глаза и выбрался из постели. Я чувствовал себя усталым; силы возвращались медленно. Из-за того что я почти круглосуточно репетировал нужные фразы, на сон оставалось мало времени. Чем бы я ни занимался, я никак не мог отключиться от этого. Я принял душ, побрился и сказал Дампсу, что скоро вернусь. Я ехал медленно, пытаясь найти хоть какой-то выход. Но выхода не было.


Я поднялся на крыльцо, и Сэм открыла дверь еще до того, как я постучался.

– Привет! – Она была рада меня видеть и не скрывала этого.

– Здравствуй.

Она переступила порог и поцеловала меня, а потом провела по моей щеке ладонью и большим пальцем. Ей не понравилось то, что она увидела, поэтому она внимательно изучила мое лицо, стараясь истолковать его выражение. На ее лице я видел страх и растерянность. Боюсь, я плохо умею скрывать свои намерения. Она тихо заговорила, качая головой:

– Ты здесь не для того, чтобы завершить наше свидание… не так ли?

Я снял шляпу и тоже покачал головой.

Она закрыла за собой дверь, и мы остались стоять на крыльце. Она была босой и поглядывала на свои пальцы, потиравшие облупившуюся зеленую краску на досках крыльца.

Я повертел шляпу в руках.

– Как дела у Хоуп?

– Хорошо. – Сэм не смотрела на меня. – В самом деле, хорошо. У нас столько морских свинок, что мы уже не знаем, как быть с ними.

В окне появилась Хоуп, державшая на руках Турбо и трех маленьких свинок. Она улыбалась, но Сэм махнула рукой, чтобы она ушла. Я усадил Сэм на качели рядом с крыльцом и встал перед ней. Мне предстояло много чего сказать, так что я счел за лучшее сделать это стоя.

Для начала я положил шляпу и засунул руки в карманы.

– В последнее время я много думал о своей жизни. Многое вспоминал и пересматривал заново. Возможно, это началось с больничной койки, но в конце концов я оказался здесь. – Ее глаза были большими, как долларовые монеты. Она ждала продолжения. – Полагаю, ты можешь винить Техас или моего отца: ты можешь винить меня за упрямство и простодушие; ты можешь винить даже рейнджеров и то обстоятельство, что во мне проделали много дырок, но, так или иначе, я свел все события моей жизни к одной или двум вещам. К чему-то очень простому, в чем я могу разобраться. Наверное, более образованный человек выразился бы по-другому, но я все сократил до двух слов: гром и дождь.

Она медленно покачивалась со скрещенными ногами.

– Таковы моменты моей жизни, – продолжал я. – Целые эпохи. Я говорю «гром», потому что в такие моменты я оказывался взвинченным и потрясенным, а мое сердце пропускало сразу несколько ударов. Моменты, когда я понимал, что зло реально существует. Что оно нацелено на меня. Что я должен противостоять ему напрямую. Гром сопровождает молнию, а молния приносит бурю. Вот эти бури. Уход мамы, умирающий отец у меня на руках, посиневшая Энди без сознания на полу в ванной, тот день, когда меня подстрелили и подожгли, выстрел в голову мистеру Б., потеря стада и «корвета», правда о том, что случилось с Хоуп, и наконец… – Я посмотрел в сторону тюрьмы.

– Здесь, в Западном Техасе, у нас есть свойство, которого нет у других людей. Мы можем предвидеть наступление бури. Мы ощущаем перемену ветра, видим темные облака на горизонте и дивимся молниям, которые вонзаются в землю где-то далеко от нас. Иногда буре нужно несколько часов, чтобы подобраться совсем близко. Но иногда она наступает внезапно.

Я кивнул и немного помолчал.

– В моей жизни было много бурь. Кое-кто мог бы сказать, что даже слишком много. Не знаю. Но теперь я знаю, что съеживаюсь от раскатов грома, потому что мне известно, что будет дальше. Я проходил через это, и вряд ли это прекратится. Но на другой стороне, если я смогу туда добраться, я увижу… дождь.

Я повернулся и посмотрел на запад.

– Я кое-что читал о дожде. Пошел в библиотеку и поискал там. Об этом написано много книг. Большей частью это полная чушь, но люди говорили о дожде еще до того, как научились писать. Древние философы считали, что вода находится повсюду. В буквальном смысле. Парень по имени Фалес[58] полагал, что вода окружает нас, поскольку она падает сверху. Если ты будешь копать, то наткнешься на воду, если пройдешь достаточно далеко, то рано или поздно войдешь в воду. Можно думать что угодно, но в его словах есть смысл.

Я повернулся к Сэм.

– Полагаю, у меня плохо получается, но я хочу сказать, что могу устраивать собственные бури. Может быть, я в чем-то сродни грому, но… – я покачал головой, – …мне не под силу вызвать дождь. Все, что я могу, – это стоять под дождем, пока он проливается на меня. И я с радостью делаю это. В такие моменты мне особенно хорошо дышится. В такие моменты я готов смеяться, испытывать нежные чувства и предаваться любви. И плакать так сильно, что казалось, во мне больше не осталось слез, пока я не видел следующую бурю. Это были моменты, когда кто-то касался моей руки. Когда меня окружало добро. Когда кто-то защищал меня и стоял на моей стороне. Я знал такие моменты: разговор с моим отцом за гаражом, когда я подрался с мальчишками из школы, моя первая поездка в «корвете»; тот момент, когда капитан надевал мне на грудь отцовскую звезду; тот момент, когда я обнаружил Дампса на улице и смотрел, как он учится выходить на улицу, не спрашивая разрешения; тот момент, когда я упрятал Хуареса за решетку.

Я замолчал и посмотрел ей в глаза.

– Когда я влюбился в тебя и полюбил Хоуп, впервые открыл глаза в больнице и вышел оттуда, это тоже были моменты дождя. Но были и другие моменты.

Она была готова расплакаться, но я еще не закончил.

– Наверное, в такие моменты я понимал, что я не один. Что я не буду один. Тот шепот на долю секунды приподнял занавес, и я мельком увидел будущее. Там, где надежда пересекается с тем, что может случиться.

Я протянул руки, и она встала.

– Саманта, ты пролилась на меня дождем. Ты смыла ощущение бури. Я никогда этого не забуду. – По ее щеке покатилась слезинка. – Но много лет назад я дал Энди обещание. Мы выбирали обручальные кольца. Я сказал ей, что если она когда-нибудь собьется с пути, то я приду за ней. В любое время. Я дал ей слово.

Сэм расплакалась. Она понимала, что будет дальше.

– Сэм, – она кивнула и отступила на шаг от меня, – однажды я сказал тебе, что видел, как женская душа трескается пополам. Так вот, я был тому причиной. Если я останусь с тобой, то ничего не изменится. Я по-прежнему останусь собой. Единственный способ, который я могу придумать, чтобы поправить это, – сдержать свое слово. Вернуться туда, где я допустил ошибку, и все исправить.

Она кивала, скрестив руки на груди.

– Сэм? – Я приподнял ее подбородок. – Я правда люблю тебя, но…

Она посмотрела на меня.

– А как же ты? – Она ткнула пальцем мне в грудь. – Как насчет того, что нужно и правильно для тебя?

Я покачал головой.

– Мы соберем вещи и уедем отсюда, – прошептала она, глядя на дом.

– Об этом я тоже думал. Тебе нечему стыдиться, как и никому из нас. Думаю, ты можешь остаться здесь, в Рок-Бэзин. Построить новую жизнь. Дружить со мной. Быть подругой для Энди. Ей это понадобится. Это может быть трудно, и даже очень трудно. Но уехать отсюда… будет просто неправильно. Ты не сделала ничего плохого. Поэтому оставайся, и пусть Хоуп растет здесь. Броди будет присматривать за ней, и я тоже. Не знаю, как лучше сказать, но если ты уедешь потому, что чувствуешь себя виноватой, это будет просто бессмысленно.

Я протянул ей документы, которые достал из заднего кармана.

– Я встретился со вдовой и объяснил ей, что хочу сделать. Она сказала, что в любом случае собиралась оставить это место для меня, поэтому просто отдала мне дарственную и подписала ее. Я отнес документы юристу, чтобы он уладил все формальности. Теперь здесь сказано, что ты являешься владелицей этой квартиры. Это не бог весть что, но она твоя. Автомобиль тоже принадлежит тебе; вдова решила, что так будет лучше.

Сэм прижала документы к груди, медленно качая головой:

– С того момента, как мы познакомились, я знала, что мне никогда не получить тебя. Каждый раз, когда я пыталась сблизиться с тобой и предлагала тебе любить меня, то сталкивалась с тенью, которая уже занимала это место.

Я смотрел на нее и видел, как она страдает. Теперь я был лишь одним из тех, кто занял место в цепочке ее многочисленных разочарований. Она отступила, потом робко шагнула вперед и прижалась лбом к моему лбу.

– Я не знаю, как мне жить рядом с тобой.

Я покачал головой:

– Ты останешься собой, а я – собой. Нам нечего скрывать друг от друга, и мы не сделали ничего такого, о чем я мог бы сожалеть.

Она закрыла глаза.

– Ковбой, я никогда не найду другого такого мужчину, как ты.

Я приподнял ее подбородок.

– Сэм, никогда не вешай носа из-за меня или из-за любого другого мужчины. Ты… ты желанный и ласковый дождь.

Она улыбнулась и вытерла слезы. Попыталась кивнуть.

Я начал спускаться с крыльца, понимая, что она смотрит мне вслед. Хочет знать, оглянусь ли я. Я обернулся, держа шляпу в руке.

– В тот день на реке ты… в общем, не уложить тебя на песок и не целовать тебя до следующего утра… удержаться от этого было одним из самых трудных решений в моей жизни.

Я нахлобучил шляпу и оставил ее стоять на крыльце с документами в руках.


Я доехал до реки, где нашел Броди, который резал сосиски и наживлял донные удочки для ловли сома. Я надел солнечные очки и вышел из автомобиля.

– Что ты делаешь?

– Рыбачу. – Его вид согрел мне сердце.

– А ты что здесь делаешь? – спросил он.

– Вот подумал, что, может быть, ты захочешь отправиться за покупками вместе со мной.

– Для чего?

– Я хочу кое-что приобрести для твоей мамы.

Он отложил сосиски и вытер руки о штаны.

– Ну конечно!

Мы поехали в город и остановились перед ювелирным магазином. Броди все время улыбался. Мы стали разглядывать прилавки, и наконец я указала на нечто похожее на кольцо, которое его мать отвергла двенадцать лет назад. Прямоугольный бриллиант в простой серебряной оправе.

– Сколько? – поинтересовался я.

Продавец назвал цену, и я почесал голову. Никогда не был силен в оценке чего-то другого, кроме коров и старых автомобилей.

– Неужто оно должно стоить так дорого?

Он улыбнулся.

– В эти выходные начинается распродажа ко Дню поминовения[59]. Но мы можем начать уже сегодня, если желаете. Кроме того… – он поднял палец, – …у вас есть право вернуть кольцо в течение двух недель, если оно не подойдет.

Честно говоря, меня это не слишком беспокоило. У меня было как раз достаточно денег на кредитке, поэтому я протянул карточку Броди.

– Заплати за покупку.

Броди просиял.

Я рулил и работал педалями, пока Броди переключал передачи. Мы приехали на ранчо Джилл, где за домом стоял большой амбар. Мы объехали вокруг дома, остановились и вышли наружу. Я собирался направиться к дому, когда услышал, как Энди разговаривает с кем-то в амбаре.

Очевидно, она тоже услышала нас, потому что вышла из амбара, сидя верхом на Мэй. На Энди были джинсы с белой блузкой, шляпа и сапоги, которые Дампс смастерил для нее.

Боже, эта женщина бесподобно выглядела в седле.

Она соскочила на землю и поцеловала Броди, а потом прижала его к себе. Он обнял ее за талию и стоял, улыбаясь нам обоим, а потом кивнул мне.

Я откашлялся, пока размышлял, с чего начать. Это оказалось труднее, чем я думал. Броди стоял рядом с ней; ее рука лежала у него на плече. Она оглянулась, и я заметил, что у нее отросли длинные волосы. Концы были ровно подстрижены, а не торчали, как раньше.

– Привет, – тихо поздоровалась она.

Я снял шляпу и нахлобучил ее на голову Броди.

– Я думал, как это сказать, но не знаю… поэтому дай мне попробовать. Двенадцать лет назад ты вышла замуж за человека, который пообещал тебе одно, а дал другое. Он пообещал тебе свое сердце, но когда дело дошло до этого, то отдал только половину. Или скрыл другую половину от тебя – в зависимости от того, как посмотреть.

На ее лбу появилась морщинка. Я слишком много болтал, и она не могла понять, к чему я клоню. Ее глаза блестели, как темное стекло.

– Мы с тобой пережили много хорошего и плохого. Но, я думаю… нет, в конце концов, я уверен, что все произошло из-за меня, потому что я так и не дал тебе того, чего ты заслуживала. Того человека, за которого ты боролась. Все эти ночи… – Я покачал головой. – Ты долго жила с этой болью, а когда ты больше уже не могла терпеть, то постаралась облегчить ее как только возможно. Да, – я кивнул, – это ранит меня. Когда я закрываю глаза, то вижу картины, которые мне не нравятся. Но все же… – Я протянул руку и расстегнул цепочку, удерживавшую кольцо у нее на шее. – Давным-давно мы вошли в магазин, и ты купила то, что обошлось мне совсем недорого. Ты не просила о том, что должна была иметь, а мне не хватило смекалки сделать то, что я должен был сделать. Я был не таким мужчиной, каким мне следовало быть. Прямо там, в магазине, я дал тебе обещание. Я сказал, что приду за тобой. Поэтому… – Броди улыбнулся, полез в карман и выложил кольцо на ее ладонь. – Энди, я не знаю, как быть с тем, что подсказывает мне сердце, но я знаю, чего хочу. Я знаю… я попытался отдать свое сердце другому человеку, но я не могу отдать то, что уже было отдано тебе. Поэтому либо верни мое сердце обратно, либо давай попробуем начать сначала.

Она смотрела на свою ладонь. Меня переполнял щенячий восторг.

Так было до тех пор, пока из сарая не вышел доктор Эрл Джонсон, который вел за собой на поводу лошадь. Он надел недавно купленную ковбойскую шляпу, теннисные туфли, костюм цвета хаки и голубые носки. Его лицо было припухшим, со следами от синяков. Энди посмотрела на него, потом на меня. Она передала Броди поводья Мэй.

– Ты не подержишь ее минутку для меня?

Отвисшая челюсть Броди находилась где-то в районе пряжки его ремня. Он кивнул. Энди повела меня вокруг амбара, прочь от посторонних взглядов. Там она рассмотрела кольцо, поворачивая его на ладони.

– Знаешь, оно очень красивое.

У меня появилось плохое предчувствие.

– Когда-то я этого очень хотела, – Энди посмотрела на меня и протянула кольцо обратно, – когда мы были вместе. – Она положила кольцо мне на ладонь и скрестила руки на груди. – Тайлер, ты дал мне Броди, и за это я всегда буду любить тебя, но я больше не хочу жить с тобой. Не хочу быть замужем за тобой. – Она покачала головой и постучала себя по груди. – Я не хочу иметь твое сердце и всю ту боль, которая приходит вместе с ним. Ты всегда будешь ковбоем, а с меня уже достаточно ковбоев.

– А как насчет него… Эрла? Одна шляпа и больше ничего.

Я не стал добавлять, что он женат. Сэм кивнула.

– Возможно. Но он не причиняет мне страданий, а я устала страдать. – Она сжала мою руку. – Тайлер, ты хороший человек. В некоторых отношениях, самый лучший. Но в других… – Она покачала головой. – Больше никаких экстренных вызовов и больничных палат. Никаких одиноких ночей[60]. Никогда. Я просто больше не хочу быть замужем за тобой.

Она обошла вокруг сарая, поцеловала Броди и прижала его к груди, потом вскочила в седло Мэй и дважды цокнула языком. Эрл не смог вставить ногу в стремя с первой и второй попыток, наконец преуспел с третьей, плюхнулся в седло и вцепился в переднюю луку, когда его мерин рысью пошел за Мэй.

Я стоял на месте, прищурившись и почесывая затылок. Энди и Эрл исчезли среди деревьев, оставив за собой только пыль, оседавшую на губах, от которой у меня запершило в горле. Броди смотрел на меня и пытался понять выражение моего лица. Я не знал, что еще сказать, но повернулся к нему.

– Я как-то иначе себе это представлял. – Я посмотрел на деревья. – Но что вышло, то вышло.

Броди кивнул.

Я снова почесал в затылке и услышал собственный голос:

– Умирать легко. Это жить трудно.

* * *

Не помню, как мы ехали домой, но, когда мы остановились у подъездной дорожки, Броди спросил:

– Не возражаешь, если я немного покатаюсь на Кинче?

Я кивнул.

– Разумеется.

Он накинул седло на моего старичка, и они прогулочным шагом двинулись через пастбище. Я остался стоять, засунув большие пальцы в карманы джинсов. Дампс вышел из амбара и увидел меня.

– Похоже, дело обернулось не так, как ты надеялся, – сказал он.

– Можно сказать и так.

Он вернулся в амбар.

Я окинул взглядом свою жизнь. Ни коров. Ни любимого автомобиля. Ни женщины. Огород, заросший сорняками.

Если бы это не было так больно, то выглядело бы комично. Проблема заключалась лишь в том, что было очень больно. Я скатал сигарету, закурил, глубоко затянулся и выдохнул дым на легкий ветерок, задувавший справа от меня. Ветер подхватил белое облачко, а потом, словно играя, швырнул его мне в лицо. Я сделал глубокий вдох, заполняя легкие пахучим дымом, и повторил это несколько раз, пока не заслезились глаза. Потом я щелчком выбросил окурок в заросли сорняков на бывшем огороде, вошел в дом, положил в старый носок кольцо с маленькой голубой коробочкой и убрал все это в верхний ящик комода. Слова «У вас есть право вернуть кольцо в течение двух недель» звенели у меня в ушах. Я опустился на край кровати и положил руки на колени. У меня не было ни малейшего понятия, что делать дальше.


Броди вернулся, когда начало темнеть. На ужин я приготовил омлет и свиные отбивные. Мы ели в молчании; единственным звуком было тиканье настенных часов. Они тикали так громко и навязчиво, что в конце концов я встал, вынул батарейки и положил часы на тумбочку. Через минуту за окном затрещали сверчки. Я встал и закрыл окно. Дампс размазывал омлет по своей тарелке.

– Ты бы из них тоже вынул батарейки?

– Ну, извини.

Броди обсасывал косточку, демонстрируя жирные молочные «усы». Он допивал второй стакан молока.

– Папа?

– Да.

– Знаешь, ты ведь можешь вернуть кольцо в магазин.

– Я знаю.

– Если бы ты это сделал, мы могли бы взять деньги и купить мне лошадь.

Я кивнул.

– Папа?

– Да?

Он посмотрел на остатки свиной отбивной.

– Она уже не вернется.

Я кивнул.

– Это я тоже знаю.

– Папа?

– Да.

Броди посмотрел на меня и покачал головой:

– Она больше не вернется.

– Ты только что это сказал.

Он кивнул.

– Ну… один из нас должен был это сказать.

Я взъерошил его волосы.

– Завтра мы совершим экскурсию. Посмотрим, можно ли найти подходящую лошадь для тебя.

Ужин завершился в молчании, и я мыл посуду, пока Дампс и Броди смотрели фильм с Джоном Уэйном. Сон как-то не привлекал меня, поэтому я пошел к реке. Я не мог вернуть свою жену и не мог вернуться к Сэм. Она всегда будет чувствовать себя второй скрипкой в оркестре. Я не хотел так поступать с ней. Она заслуживала лучшего. Она заслуживала главной премии, а не утешительного приза.


На следующее утро я поехал в город. Когда продавец увидел, как я вхожу в магазин, его улыбка растаяла. Я выложил носок на стойку; внутри обозначилась форма коробочки с кольцом. Он почесал голову.

– Кажется, не сработало.

– Нет, не вышло, – деловито ответил я.

– Насколько я понимаю, бесполезно пытаться продать вам что-то еще?

– Нет, это… – Я замолчал и призадумался. На планете живет шесть миллиардов людей. Половина из них – женщины, и простоты ради можно сказать, что около четверти из них находится в том возрасте, что я мог бы жениться на одной из них. Я могу столкнуться с языковым барьером, но из трех четвертей миллиарда людей я смогу найти одну женщину, которая захочет выйти замуж за мужчину вроде меня. Мое оперение немного пострадало, и я обтрепался по краям, что было плохим сочетанием, когда речь идет о деньгах и бриллиантах, но я повернулся к продавцу.

– Да. – Я снял шляпу и положил ее на стойку. – Вы можете кое-что предложить.

Он показал мне несколько колец на выбор, и, честно говоря, я позволил ему уломать меня. Наверное, Броди на год лишил бы меня членства в мужском клубе за то, что я позволил это сделать, но отказ от покупки был равнозначен капитуляции. Это было бы признанием того, что я больше никогда не женюсь. Я уже отложил деньги на покупку лошади для Броди. Если я отдам кольцо и получу возмещение, то потрачу деньги на что-нибудь еще – может быть, на другую новую лошадь или на старый «корвет», – и если потом случится чудо и я захочу жениться, то у меня не останется ничего, что я мог бы предложить. Поэтому я просмотрел весь ассортимент и выбрал другое кольцо, которое выглядело как достойный подарок для любимой женщины. Один прямоугольный камень, окруженный с четырех сторон маленькими треугольными бриллиантами. Самое красивое кольцо, какое мне приходилось видеть. Оно обошлось мне в лишнюю тысячу долларов. Продавец вставил мою карточку в свою машинку.

– Вы уверены? – спросил он.

– Да, уверен.

– Мне даже не хочется говорить об этом, но если вы измените свое мнение, то я увеличу срок возврата до нескольких недель или больше, если понадобится.

Я поблагодарил его, вернулся домой, положил носок с кольцом в ящик комода и попытался убедить себя в том, что это хорошее капиталовложение, а не эмоциональная покупка, и что даже если я не воспользуюсь кольцом, то однажды оно пригодится Броди. Но самое главное, я пытался убедить себя в том, что мне стало лучше.

Увы, мне не стало лучше. И через две недели, когда на почту поступит счет по моей кредитной карте, я получу дополнительное напоминание об этом.


Прошло две недели. Я снова приступил к работе. Арестовал несколько человек и держался подальше от перестрелок. Мы нашли хорошую лошадь для Броди, гнедого жеребца-четырехлетку. По непонятной для меня причине он называл его Динго. Пятнадцать ладоней в холке, смышленый и энергичный. Ласковый, когда это нужно. В общем, редкая находка. Если Броди не ложился спать, он сидел на Динго. Мы дважды подряд совершали экскурсии с ночевкой на выходные. Навьючивали лошадей, складывали еду в мои седельные сумки и отправлялись вниз по реке. Мы ночевали под звездами, разговаривали, иногда смеялись, и я восхищался мужчиной, в которого превращался мой мальчик. Ах да: с помощью компенсации от Департамента общественной безопасности и банковской ссуды, полученной благодаря Майку и тому обстоятельству, что я снова находился на службе (и вопреки рекомендации моего капитана), я приобрел новый четырехдверный «Додж-2500» с полным приводом и на этот раз с автоматической коробкой передач. Броди решил, что наше благосостояние действительно улучшилось. Я уговорил дилера поставить на автомобиль покрышки «БФ Гудрич»[61] из нераспроданных складских запасов. Все в мире было правильно.

Ну, или почти правильно.


Я просыпался, ходил на работу и старался быть нормальным отцом для Броди. Мы проводили долгие часы в седле. Мы с Дампсом и Броди попробовали свои силы в выращивании помидоров. Иногда мне удавалось немного поспать, в основном урывками. Я проводил много времени на веранде, просто качаясь в старом кресле. И я перестал сворачивать сигареты. Не знаю, почему, – просто бросил, и все. Однажды в конце рабочей недели я осознал, что уже давно не делал этого. Поэтому я достал табак и папиросную бумагу из кармана рубашки и выбросил в мусорное ведро. Я много думал над тем, что однажды слышал от Сэм: «Жить с кем-то рядом… а не быть совершенно одной». Она была права.

Я слышал, что у нее было несколько свиданий с парнями из города. Я юристом, с владельцем ранчо, с брокером по торговле недвижимостью и с менеджером дилерской компании «Форда». Я был рад за нее. Рад тому, что у нее был широкий выбор. Она заслуживала этого. Я надеялся, что она счастлива. Броди и Хоуп делали успехи в школе. Они даже принимали участие в постановке школьной пьесы «Волшебник страны Оз». Правда, не знаю, какие роли они исполняли. Хоуп раздала четырех из пяти маленьких морских свинок. Одну она оставила, чтобы Турбо не чувствовала себя одинокой. Она сообщила Броди, как рада тому, что остались только две свинки, потому что устала собирать дерьмо за семерыми.

Я стал ездить в другой городок, чтобы стричь волосы. Решил, что будет не очень вежливо приходить в салон Джорджии и делать вид, будто ничего не случилось. Решил, что это будет тяжело для Сэм. Ну, ладно… тяжело для меня.

Политика двухнедельного возврата так и не пригодилась. Как бы я ни старался, но не мог заставить себя отнести назад новое кольцо. Оно как будто символизировало перемены в моей жизни. Пусть теперь лежит и собирает пыль в ящике комода.


Однажды вечером, направляясь домой, я проезжал мимо церкви на окраине города. Надпись на бегущей строке гласила: «ВСТРЕЧА СТАРЕЙШИН СЕГОДНЯ В 19.00». Объявление не имело звукового сопровождения, но я был готов поклясться, что слышал имя Фрэнка Хеймера. Я остановился и оставил автомобиль с работающим двигателем. Через пять минут я принял участие в своей первой встрече старейшин.

Десять мужчин сидели вокруг большого стола. Пастор Кайл выступал в роли председателя. Я вошел внутрь, держа шляпу в руке. Во взаимных представлениях не было нужды: мы были хорошо знакомы. Я подошел по очереди к каждому из них: Джордж, Фред, Том, Стив, Пит, Дейв. Когда я обошел стол и приблизился к Кайлу, то заметил, что его облик несколько изменился. Он побледнел и внезапно вспотел. Я встал рядом и похлопал его по спине:

– Как поживаете, Кайл?

Он кивнул и отчего-то стал еще бледнее.

Я достал бумажник, развернул пожелтевшее признание и посмотрел на него. Потом расправил листок ладонью и обратился к собравшимся:

– Когда я был ребенком, отец рассказал мне одну историю. В тысяча восемьсот тридцать пятом году человек по имени Давид де ля Крокетан, лучше известный под именем Дэви Крокетта, был номинирован на повторные выборы в Конгресс США от штата Теннесси. Он сообщил своим избирателям, что «если я проиграю, то вы все можете идти к чертям, а я отправлюсь в Техас». Будучи человеком слова, он так и поступил. Эта история запала мне в душу, поскольку в ней есть простая идея: человек должен держать свое слово. Если он дает слово и ставит где-то свою подпись, то он должен жить в соответствии с этим принципом.

Я положил листок бумаги на стол и поочередно посмотрел на каждого из них.

– Я уверен, что все вы придерживаетесь такого же мнения, тем более что мы находимся в доме Господнем. – Я почесал голову и покосился на молочно-белое лицо Кайла. – Мой отец сказал кое-что еще. Он говорил, что этот мир полон зла. Так было с тех пор, как Каин убил Авеля. И есть лишь один способ разобраться с этим.

Я прикоснулся к шляпе.

– Всего хорошего, Кайл, – сказал я и вышел на улицу.

Как я слышал, после этого собрание старейшин стало гораздо оживленнее. По крайней мере, так писали в газетах.


Учебный год закончился, и я потратил несколько дней на поход и рыбалку вместе с Броди. На этот раз мы загрузили автомобиль и ехали вдоль берега до тех пор, пока не нашли место, которое нам понравилось. Мы разбили лагерь и расставили несколько донок вдоль берега. Потом уселись рядом с костром, попивая диетическую колу и закусывая шоколадными крекерами. Каждый час мы проверяли удочки. В пятницу вечером мы выловили так много сомов, что не спали до утра. Когда солнце поднялось над горизонтом, мы заполнили рыбой переносной холодильник.

Броди сидел у костра и завтракал бисквитами со сливочным маслом, а я чистил рыбу.

– Папа? – окликнул он меня.

– Да, сынок.

– Вчера я видел мисс Сэм.

– Вот как?

Он кивнул и заговорил с полным ртом:

– Она спрашивала о тебе.

– Что она сказала?

– Она просто хотела знать, как ты поживаешь и что делаешь. Всякие мелочи.

– Ага, – я немного поразмыслил. – Что-нибудь еще?

Броди насвистывал, намазывая очередной бисквит.

– Не могу припомнить. – Он облизнулся. – Ах, да! Она сказала что-то насчет того, что не может понять, почему ты такой упрямый. Почему ты не можешь вернуться и предложить ей выйти замуж за тебя?

Я уставился на него. Броди не смотрел на меня, но улыбался, изучая свой бисквит.

– Она в самом деле так сказала?

– Нет, что ты. Я это выдумал. Но я задавал себе такой же вопрос.

Я вытер руки и опустился на бревно рядом с ним.

– Правда?

Он посмотрел на меня.

– Да, сэр. Я задавался вопросом, почему вы никак не сделаете предложение мисс Сэм.

– Но я думал, что ты…

Он покачал головой.

– Я хочу сказать…

Он снова покачал головой.

– Ты не…

Броди положил руку мне на плечо.

– Папа, ты отличный рейнджер, но ты немного туповат, когда речь идет о женщинах.

– Ах, вот как?

– Ну да. Мисс Джорджия сказала, что если бы у тебя были хоть какие-то яйца…

– Когда ты говорил об этом с мисс Джорджией?

– Вообще-то, мы несколько раз говорили об этом.

– Вот оно что?

– Да. И она сказала… в общем, если бы у тебя было это хозяйство, то ты бы перестал упрямиться и женился на мисс Сэм.

– Когда это ты стал таким взрослым, чтобы ругаться?

Он улыбнулся:

– Примерно тридцать секунд назад.

Я надвинул шляпу ему на глаза и столкнул его с бревна. Он захохотал.

– Значит, ты не возражаешь… против меня и мисс Сэм?

Он сдвинул шляпу на затылок.

– Нет, сэр.

– Это вроде как делает Хоуп твоей младшей сестрой.

Он кивнул.

– Это я тоже понимаю.

– Когда это ты стал таким умным?

– Папа, я видел, как ты на полном ходу въехал в горящее здание, чтобы спасти человека, который многое значил для тебя. Ты занимался этим всю свою жизнь. Ради каждого из нас, включая меня. Я не знаю, что за проблема у мамы, но это ее проблема, а не твоя. Я люблю маму, но думаю, что она эгоистка, а ты нет. Ты должен быть счастлив, и мисс Сэм тоже. По правде говоря, она мне очень нравится. И я думаю, это все, что нужно сказать.

Я положил руку ему на плечо:

– Из тебя выйдет отличный блюститель закона.

Он кивнул, но спросил:

– Почему ты так говоришь?

– Ты видишь черное и белое, но очень мало оттенков серого.

– Папа, я вижу то, что есть. Наверное, иногда я вижу, как должно быть и как быть не должно.

– Ладно, давай дочистим эту рыбу и приберемся. Я не могу ехать в салон Джорджии с таким запахом.

– Подожди, у меня кое-что есть для тебя. – Он побежал к автомобилю и вернулся с коричневой сумкой. – Это тебе.

Я открыл сумку. Внутри я обнаружил шляпную ленту, сплетенную вручную из конского волоса.

– Дампс помог мне, – сказал Броди. – Мы измерили твою шляпу, пока ты не смотрел. Я решил, что тебе должно понравиться.

– Сынок, я не могу. Ты должен…

– Мы сделали две штуки.

Я надел ленту на шляпу и улыбнулся. У меня не было слов.

– Ты уверен?

– Уверен.

– Думаю, мистер Б. был бы очень горд.

– И я тоже.

Мы собрали вещи и поехали домой. Пока Броди раскладывал рыбу в пакеты для заморозки, я принял душ и попытался избавиться от рыбного запаха. Я побрился и воспользовался лосьоном после бритья, который мне дала Джорджия. Было слишком жарко для того, чтобы надевать пиджак, но на всякий случай я перекинул его через руку.

Броди показал мне два больших пальца, а Дампс улыбнулся, показывая дырки на месте передних зубов. Это означало, что мой вид ему нравился. Я вышел из дома в облике рейнджера, кем я и был на самом деле. Отутюженные джинсы, начищенные сапоги, ремень с кобурой, накрахмаленная оксфордская рубашка, ковбойская шляпа «Резистол» с лучшей шляпной лентой в Техасе и блестящая звезда, приколотая над сердцем.

Я поехал в город, теряясь в догадках о том, что нужно сказать. Когда я взглянул на спидометр, стрелка показывала девяносто семь миль в час. Когда я поднял голову, то увидел позади голубую мигалку. Я остановился на обочине, вышел наружу и столкнулся с полицейским из дорожного патруля, которого последний раз видел во время бунта в тюрьме. Он вышел из патрульного автомобиля, держа руку на задней лямке своего «глока». Солнце у меня за спиной светило ему в глаза. Он прищурился и закричал:

– Отступите назад и положите руки на автомобиль!

Я сделал, как было положено, при этом открыв для обозрения свой значок и кобуру «Кольта 1911». Он начал сбивчиво бормотать и извиняться, как только я снял солнечные очки. Я был почти на шесть дюймов выше его, так что ему приходилось задирать голову, чтобы смотреть на меня.

– Прошу прощения, сэр. Не знал, что это вы. Меня сбил с толку новый автомобиль.

– Думаю, я все же немного превышал скорость.

– Куда вы направлялись?

– Думаю, на свидание.

– Вы думаете?

– В общем, надеюсь это выяснить, когда окажусь на месте.

Он кивнул.

– Надеюсь, все будет хорошо. Я могу что-то сделать для вас?

– Нет, спасибо. Я поеду помедленнее.

– Да, сэр.

Он направился к своему автомобилю.

– Эй, сынок, – окликнул я его.

– Сэр.

– Ты когда-нибудь думал сделать карьеру среди рейнджеров?

Он кивнул и улыбнулся.

– Я почти каждый день думаю об этом.

Он сел за руль, погудел на прощание и умчался, обогнув мой автомобиль. Я сидел, глядя через ветровое стекло, и думал о том, что увидел самого себя двадцать лет назад.

Я доехал до города, соблюдая скоростной режим, и остановился возле салона Джорджии. У парадного входа стоял большой дизельный «форд», так что я пристроился за ним. Я лизнул палец и пригладил брови, а потом надел пиджак, потому что хотел прикрыть вспотевшие подмышки.

Я поднялся на крыльцо, снял солнечные очки и вошел внутрь. Джорджия, стоявшая над своим креслом с большими ножницами в руке, спросила:

– Какого черта тебе нужно?

В ее устах эта фраза звучала особенно мелодично. Я сглотнул, когда увидел, что Шон Джонсон – владелец местного дилерского центра «Форд» и автомобиля, который стоял снаружи, – помогает Сэм надеть жакет, придерживая его за плечики. Он кивнул мне.

– Добрый день, Тай.

– Шон.

Он пожал мне руку.

– Рад видеть вас живым и здоровым.

– Спасибо.

– Все очень гордятся тем, что вы совершили.

Я кивнул. Джорджия приподняла брови и прислонилась к креслу.

– И?..

Я посмотрел на Сэм.

– Я надеялся…

– Сейчас она не может говорить с тобой, потому что у нее свидание.

Я посмотрел на Шона, потом на Сэм.

– Ясно.

Я отступил в сторону. Шон открыл дверь, и я прикоснулся к шляпе, когда Сэм проходила мимо. Дверь захлопнулась. Я стоял и жевал нижнюю губу, когда услышал смех за спиной. Повернувшись, я увидел Джорджию, которая согнулась пополам от хохота. Она покачала головой.

– Ковбой, твои романтические задатки не лучше, чем у куска подгоревшего тоста. – Она снова прыснула. – Но я слышала, что тебя хотят назначить старейшиной в баптистской церкви. Ты возглавишь пасторскую отборочную комиссию.

Я кивнул, глядя на отъезжающий «форд». Потом я покачал головой и поехал домой.


– Что случилось? – поинтересовался Броди, когда я вышел из машины.

Я рассказал. Он рассмеялся, и Дампс присоединился к нему.

Мне это вовсе не казалось смешным.

Я начинал выходить из себя, поэтому оседлал Кинча и сказал Дампсу и Броди, что они могут найти меня у реки. Я набил седельные сумки амуницией, забрался в седло, отдал поводья и позволил Кинчу шагом отвезти меня к реке.

Глава 52

Кроваво-красное солнце стояло низко. Земля была жаркой и пыльной. До наступления темноты у меня были все основания для праздника жалости к себе. Я проклял всех, кто давал мне советы или наставления о любви и романтике, и каждую дурацкую мысль, которую я когда-либо имел на эту тему. Я зарекся встречаться с женщинами, любить и даже отпить диетическую колу, потому что в ней было что-то женственное. Я разжег костер и швырял туда сухие ветки до тех пор, пока не стало слишком горячо даже в двадцати футах от него. Я установил мишень на дальнем берегу и за час отстрелял почти пятьсот патронов из «кольта». Когда я закончил, затвор был раскаленным, а у моих ног собралась куча пустых магазинов и гильз. Истекая потом, я убрал оружие в кобуру, вошел в воду и сел там. В одежде, сапогах, шляпе и со всем остальным. Пистолет издал шипящий звук, когда вода коснулась горячей стали.

Я уже давно не находился в таком бешенстве. И чем больше я думал об этом, тем больше бесился. Я огласил свое мнение о дилерских центрах «Форд» и о подонках, которые владеют ими, и о том, как я рад, что сохранил верность «доджу». Если бы я был пьющим человеком, то, наверное, уже не мог бы удержаться на ногах.

Кажется, я плескался в воде, в очередной раз проклиная свои надежды, когда услышал звук шагов за спиной. Я был не в настроении для чужого общества.

– Не сейчас, – отрезал я. – Отправляйся домой и поешь без меня. Я скоро приду.

Но шаги не стихли. Костер на берегу продолжал с треском выбрасывать языки пламени и, наверное, был заметен на фотодатчиках космических спутников. Я обернулся. Огонь заливал ее лицо оранжевым сиянием, а глаза мерцали, как красные свечки. Она прошла мимо цветов амариллиса, разделив кусты руками, и забрела в воду. Она завязала волосы в узел на затылке и подняла юбку над водой.

Когда она добралась до меня, то развернула к себе, оседлала, закинула руки мне на шею и поцеловала. Мы довольно долго оставались в таком положении.

Когда она наконец перестала целовать меня, а я перестал целовать ее, она положила руки мне на плечи и одарила довольно увесистой пощечиной.

– Это еще за что?

– За то, что ты неделями заставлял меня ждать тебя и встречаться с этими дурацкими парнями, чтобы ты наконец начал ревновать и пришел за мной.

– Я не приходил по другой причине. То есть я ревновал, но не возвращался потому, что никогда не хотел, чтобы ты чувствовала себя второй скрипкой в оркестре.

Она снова поцеловала меня. На этот раз крепче.

– Тайлер Стил, если ты снова это сделаешь, то я сама пристрелю тебя.

– Но я не думал…

– Вот именно. – Она покачала головой. – Ты все понял неправильно. Я сидела дома, жевала «Твинки»[62] и ждала, когда ты вернешься в мою жизнь. Потом я так устала от этого, что перестала их есть, потому что они все равно не лезли в горло.

Мне казалось, что Сэм похудела, но я не собирался ничего говорить.

– Потом… ты пришел туда сегодня как воплощение всего самого лучшего в этом мире, как раз в тот момент, когда я собиралась выходить с этим клоуном Бозо[63] и его тупой навороченной тачкой.

Я кивнул и улыбнулся.

– Мне больше нравится мой «додж».

Она снова шлепнула меня по щеке, на этот раз несильно.

– Тише, я еще не закончила.

– Да, мэм.

– Так что мы отправились ужинать, а потом я посмотрела на него и сказала: «Шон, ты должен отвезти меня домой». Он так и сделал. Потом мы с Хоуп сидели и ждали тебя, но ты снова не пришел. Поэтому я сломя голову помчалась сюда, выжимая сто миль в час и до смерти напугав мою маленькую девочку, а потом мне пришлось ломиться к реке через кусты и колючки и забираться в воду, чтобы прервать твою вечеринку жалости к себе, потому что ты был слишком занят собственными переживаниями, чтобы подумать обо мне. Теперь у меня промокли трусики, а ты знаешь, как я ненавижу мокрое нижнее белье.

– Ничего себе.

Она прижала ладони к моим щекам и притянула мое лицо ближе к своему.

– Ты меня понял?

Я кивнул.

Она в третий раз шлепнула меня по щеке.

– У тебя есть что сказать в свое оправдание?

– Да. – Я поднял руку, закрывая лицо. – Шлепнешь меня еще раз, и я суну тебя головой в воду.

Она поцеловала меня в щеку.

Я отцепил свой значок и вложил в ее руку. Слезы струились по ее лицу… или это была речная вода? Не знаю, но какая разница?

– Ковбой… – она стиснула мой значок в ладони, – …много лет я боялась отдать себя любому мужчине – я имею в виду, отдать себя целиком, – потому что единственный человек, которого я полюбила, бросил меня перед алтарем. Он сокрушил мои мечты и надежды. Но ты не должен меняться.

Она прикрепила значок к моей рубашке.

– Не будь кем-то еще. Ты останешься собой. – Она прислонилась лбом к моему лбу. – Ты спас меня, когда я уже ни на что не надеялась. Когда я думала, что недостойна чьих-то усилий. Ты дал мне все и ничего не попросил взамен. – Она прижалась носом к моей щеке. – Если есть жизнь по ту сторону спасения, то я хочу прожить ее. Вместе с тобой. Но… – она покачала головой, – но если ты посвятишь мне свою жизнь, – она положила ладонь мне на грудь, – то приходи во всеоружии.

Река обволакивала нас. Сэм дрожала всем телом. Она ждала ответа. Я почесал голову и кивнул.

– В Западном Техасе нельзя обойтись без лошади. Если долго не сидеть в седле, люди будут считать тебя немного чокнутым.

Она рассмеялась и утерла нос моим рукавом.

– Тогда можешь купить мне лошадь.

Я взял ее лицо в ладони и смахнул слезы большими пальцами. Наш смех эхом вернулся с дальнего берега реки.

– Хоуп тоже понадобится лошадь, – заметил я.

Она поджала губы.

– Возможно. Наверное, понадобится.

Я покачал головой.

– Это может оказаться дорогостоящим предложением.

Она поцеловала меня.

– Верно. И со временем расходы только возрастут.

– Как так?

– Маленькие девочки взрослеют и влюбляются. – Она потерлась носом о кончик моего носа. – И кто-то выдает их замуж.

Я как-то не думал об этом. Но когда подумал, то расплылся в улыбке.

– Мне это нравится.

Она похлопала меня по плечу.

– Не будем торопить события.

– Саманта?

– Да.

– Нравится тебе или нет, но жизнь – это битва. Мы каждый день просыпаемся в этой адской дыре и скачем по опаленной земле, чтобы… – Я взял ее за руку. – Я хочу сказать, но у меня плохо выходит… Ты перейдешь эту реку со мной?

Она плакала и смеялась одновременно. Чувства, которые она так долго держала в себе, наконец вырвались наружу. Она кивнула и задумалась, подбирая слова. Потом положила ладонь мне на грудь.

– Гром, – сказала она и прижала мою ладонь к своей груди. – И дождь.

Я надел ей на голову свою шляпу, встал, поднял ее из воды и отнес на сушу через реку. Она забралась на Кинча. Я стоял и смотрел. Отблески костра танцевали на ее лице. Я уселся сзади, обнял ее, и мы шагом направились к дому. Это было хорошее зрелище. Такое, какое мне хотелось бы запомнить. Я закрыл глаза и запечатлел его на изнанке глазных век. Луна отбрасывала нашу тень на пустое пастбище. Поднялся легкий ветер. Перед нами расстилались просторы Техаса. Голубое небо вдалеке и запах дождя в воздухе.

Глава 53

Дорогой Бог,

я долго думала и пришла к выводу, что ты очень хорошо потрудился над тем, что происходит вокруг. То есть я не знаю, как это тебе удается. Происходит слишком много всего. Если никто тебе не говорил этого сегодня, то ты отлично справился со своей работой. Было время, когда я так не думала. Билли Симмонс. Ковбой, когда в него так много стреляли. Я до сих пор не понимаю, как все устроено, но в газетах было сказано, что Билли Симмонс получил три пожизненных срока, что, кстати, выглядит совершенно бессмысленно. Как можно отбыть второй срок после того, как ты уже умер? Почему они не посадили его в тюрьму до конца жизни? Так или иначе, могильный курган мистера Б. покрылся травой, и Броди говорит, что на следующий год там вырастут голубые люпины. Что касается Ковбоя, просто посмотри на них.

Мама и Ковбой возвращаются с реки на Кинче. Она сидит боком перед ним, и он обнимает ее. Оба совершенно мокрые, и на ней его шляпа. Похоже, мама нашла дом для своего сердца. Это можно прочитать по ее лицу. Как будто все кусочки головоломки встали на место. Ты думаешь, на этот раз все сработает? Мама действительно заслуживает счастья, и Ковбой тоже.

Я понимаю, что еще маленькая и не разбираюсь во всех этих взрослых вещах, но я знаю одно: когда-то я оглядывалась вокруг и видела только плохое. Плохих людей. Плохие вещи. Но потом вдруг что-то случилось, и БАМ! – все перевернулось с головы на ноги. Плохое ушло, хорошее пришло.

Наверное, ты уже устал от моих излияний. Моя учительница говорит, что иногда я становлюсь слишком болтливой. Когда-то никто не хотел меня слушать и все только шикали на меня. Поэтому я замолчала. Потом, когда я стала тихой, мне стали говорить, что я должна раскрыться и найти способы для самовыражения. Я так и сделала. Открыла рот и снова начала произносить слова. Теперь они снова шикают на меня. Советуют следить за своим языком. Им нужно разобраться, чего они хотят. Говорить или не говорить? Пусть уж разберутся наконец.

Так или иначе, мне пора. Ковбой только что отнес маму на веранду и вручил ей какой-то носок… Бог знает почему. Теперь она плачет, а он стоит на коленях. Может, у него разболелась нога? Но она тоже опустилась на колени и обнимает его. Должно быть, это не простой носок.

Мне нужно идти. Мама зовет меня.

И знаешь что, Бог? Поработай еще немножко. Некоторые из нас понимают и ценят это.

* * *

Дорогой Бог,

ну, все случилось очень быстро. Ты хороший. То есть я знаю, что ты на самом деле хороший. Мама только что показала мне, что лежало в том носке. И прошло лишь десять минут после нашего предыдущего разговора.

Большое тебе спасибо. Сегодня я больше ни о чем не буду просить. Ты много сделал и заслужил отдых. Может быть, тебе захочется вздремнуть. Броди сказал, что мы поедем отмечать это событие в какой-то «Бургер». Дампс вставил себе передние зубы и ходит с банкой самогона, так что, должно быть, он тоже поедет с нами.


Эй, можно попросить у тебя еще кое-что? Мисс Джорджия говорит грубые вещи, но она так одинока, и ей действительно нужен хороший мужчина, который мог бы заботиться о ней. Сидеть с ней за ужином и чесать ей спину перед сном. Может быть, втирать крем в ее пятки. У нее шишки на пальцах ног, и она рассказывала, как они болят после долгого дня. Она правда хорошая женщина и может быть хорошей женой. Как думаешь, ты сможешь кого-нибудь найти для нее? Разве у тебя нет кого-то, кому бы была нужна такая подруга, как мисс Джорджия? Как насчет Шона из дилерского центра «Форда»? Он ведь не женат.

Да, и Турбо просит передать тебе, что у нее все прекрасно и что ей здесь нравится. Это значит, что она счастлива.

* * *

Дорогой Бог,

сегодня мама вышла замуж за Ковбоя. Они стояли под тем, что осталось от свадебного дерева, а мы с мистером Дампсом и Броди смотрели на них. Священник произнес очень красивые слова. Мама выглядела очаровательно: мисс Джорджия сама сделала ей прическу. Мама надела джинсы, новые сапоги, белую льняную рубашку и ковбойскую шляпу, которую она получила от Ковбоя. Но Ковбой снял с нее шляпу, когда поцеловал ее. И она поцеловала его в ответ. Это был хороший поцелуй. Не то чтобы я на самом деле разбиралась в таких вещах, но они целовались долго, и она согнула одну ногу в колене, как делают в кино. А мамино кольцо – просто шик и блеск.

Пришла целая куча людей. На некоторых из них были белые шляпы и серебряные звезды. Ковбой повесил отцовский «стетсон» и кобуру на кресте над его могилой. Как будто это было нужно его предку. Тушь расплылась по лицу мисс Джорджии, и она стала похожа на енота с оранжевыми и бордовыми волосами. Мы все стояли там, а потом начали обходить вокруг дерева. Ковбой произнес несколько слов и поблагодарил всех, кто приехал. Потом он обратился к Броди и сказал ему прямо перед всеми, как он гордится своим сыном. Сказал, что в нем воплотилось все хорошее, что было в нем самом и на что мог надеяться. Что в Техасе еще не бывало таких, как Броди Стил. Броди сильно покраснел. Потом ковбой обратился к маме и сказал, как он любит ее. Что он очень рад тому, что познакомился с нами на той автостраде.

После церемонии Ковбой привел нас к амбару, а потом и вывел свадебный подарок для мамы. Черную кобылу четырнадцати ладоней в холке. Самую красивую лошадь, которую я когда-либо видела. Мама не верила своим глазам. Просто стояла и прижимала ладони ко рту. Дампс подыскал седло «Лидди» специально для нее. Все отлично подходит. Броди сказал, что это большое дело, и мне приходится верить ему на слово. Мама сказала, что должна дать лошади имя, и назвала ее Гуднесс[64], якобы в честь того хорошего, что она нашла в Тайлере Стиле. Я-то думаю, что это дурацкое имя, но разве оно лучше, чем Турбо, – так что кто я такая, чтобы судить об этом?

Но это еще не самое лучшее. Близко, но не совсем. Когда мама получила Гуднесс, Ковбой подошел ко мне, взял меня за руку и повел вокруг амбара к задней двери. Броди шел рядом и улыбался. Ковбой повернул за угол, закрыл мне глаза руками и велел: «Не смотри». И я не смотрела. А когда он убрал руки, передо мной стоял Броди с прекраснейшей гнедой кобылой, которой повязали красную ленту на шее. Я просто не могла поверить, насколько она красивая. У нее были белые полоски над копытами, как будто она носила носки. Ковбой поднял меня точно так же, как маму, и усадил в седло этой лошади, а потом наладил стремена. Когда он это сделал, то спросил, как я хочу назвать ее. Я спросила его, будет ли «Сокс»[65] подходящим именем, и он сказал, что это очень хорошая кличка. А потом мы вчетвером поехали к реке.

Это был лучший день в моей жизни.

Так или иначе, теперь их тут нет. У них медовый месяц. Мама и мисс Джорджия пошли покупать новые ночные рубашки. Мама сказала мне, что Ковбою это понравится. Не знаю, почему. Я видела их, и они почти ничего не прикрывают. Ее попа все равно вылезает снизу. Это все равно что вообще ничего не носить, но, как бы то ни было, они уехали пожить в хижину в горах Колорадо. Их нет уже неделю. Дампс заботится обо мне и Броди.


Бог, я понимаю, что иногда пристаю к тебе с мелочами, которые не стоят и горстки бобов в твоей Книге Бытия, но я вроде бы кое-чему научилась. Иногда это кажется мне весьма важным. Вроде того, чему учатся взрослые люди. Может быть, это делает их взрослыми. Иногда бывает так трудно увидеть, что может быть и на что мы надеемся, потому что становится так больно, что нельзя ничего увидеть. Но иногда, если мы надеемся достаточно долго и упорно, все становится таким, как мы хотели. Не всегда, но иногда. Наверное, надежда – это что-то особенное. То, что определяет разницу между плохим и хорошим. То, что плохое не может убить. Иногда мне кажется, что мама думала об этом, когда назвала меня Хоуп.

Я не хочу забегать вперед, но у меня есть еще одна мысль об этом. Хотя я думаю, что нам нужна надежда, но полагаю, она необходима и тебе. Ты же хочешь знать, что мы продолжаем делать то, что делаем. Что мы стараемся ради тебя. Потому что к кому еще мы можем обратиться? Кто еще будет слушать нас? Кого еще мы должны слушать? Но, мне кажется, что чем старше люди становятся, тем реже они делают это. Как будто они откусили от гнилого яблока и теперь больше вообще не хотят есть яблоки. Что глупо, если подумать об этом. Может быть, они и хотят, но, думаю, они просто боятся. Это все равно, что сказать, будто один глоток прокисшего молока означает, что любое молоко кислое. Ну и что? Я ела подгнившие яблоки и даже пила прокисшее молоко, но хорошего пробовала гораздо больше. Что бы я думала, если бы не побывала в «Рице» и не пила те самые сливки? Где бы я была? Все это странно. Нужно долго размышлять об этом, чтобы стать взрослым. Но когда это получится, ты сможешь немножко вернуться назад и снова стать похожим на ребенка. Тебе это кажется странным? Мне точно кажется. Как будто можно быть и тем, и другим, когда у тебя нет выбора. По крайней мере, я так думаю.

Сейчас мне пора. Сегодня вечером я напишу еще. Дампс собирается отвезти нас в «Бургер». Там подают хорошие чизбургеры с жареной картошкой. И напитки из лайма, и шоколадные коктейли. А сверху кладут взбитые сливки с вишенкой.

Мне нравится быть с Броди. Он хороший ковбой. Наверное, ты видел его на лошади, но я никогда не видела ничего подобного. А теперь он мой брат, но относится ко мне точно так же, как раньше. Я беспокоилась, что все будет по-другому, что не круто тусоваться с младшей сестрой, но ничего подобного. Он открывает двери передо мной, заправляет рубашку в брюки, снимает шляпу, когда входит в дом, моет руки перед едой, придерживает мне ногу, чтобы вдеть в стремя, поднимает крышку унитаза, прежде чем пописать туда, и смотрит людям в глаза, когда говорит с ними. Он не ругается и не плюется, когда находится рядом, и никогда не выходит вперед, а держится наравне со мной. Все это к тому, что мне нравится Западный Техас. Здесь все хорошо и правильно – в общем, все это завернуто в ту штуку, которую мы называем ковбойскими манерами.

Эпилог

Дорогой Бог,

я сижу здесь, в доме мамы и папы. На краю кровати в комнате Броди, вся завернутая в белый шелк и кружева. Мой подвенечный шлейф расстилается почти на десять футов.

Через несколько минут папа придет ко мне. Он переведет меня через море голубых цветов к старому дереву, где отдаст меня Питеру. Когда-то я думала, что это невозможно. Что, наверное, я этого недостойна. Даже сейчас все кажется нереальным.

Папа очень горд. Это можно видеть по его лицу. Мама купила ему новый белый «стетсон». Он выглядит великолепно. Седые волосы за его ушами едва видны из-за полей шляпы. И мама смастерила ему шляпную ленту из хвоста Кинча. Она хранила ее после того, как он умер от старости.

У меня сохранилась масса воспоминаний об этой комнате. Здесь я играла с конструктором лего. Смотрела фильмы. Разговаривала по телефону. В воздухе висел запах лосьона после бритья, которым пользуется Броди. Скоро он покончит колледж и получит должность в департаменте общественной безопасности. Он говорит, что будет служить в отделении по борьбе с наркотиками, «когда оплатит долги». Он рейнджер в четвертом поколении. Боже помилуй. Он говорит, что будет приезжать по выходным и помогать папе с его бизнесом. У них больше коров, чем