Book: Мисс Сильвер приезжает погостить. Гостиница «Огненное колесо»



Мисс Сильвер приезжает погостить. Гостиница «Огненное колесо»

Патриция Вентворт

Мисс Сильвер приезжает погостить. Гостиница «Огненное колесо»

Patricia Wentworth

MISS SILVER COMES TO STAY THE CATHERINE WHEEL


© Patricia Wentworth, 1949, 1951

© Перевод. О. Постникова, 2018

© Издание на русском языке AST Publishers, 2019

Мисс Сильвер приезжает погостить

Глава 1

Мария Стюарт писала: «В моем конце – мое начало»[1]. Проще согласиться с ней, чем решить, что является началом, а что концом. Когда мисс Сильвер приехала в Меллинг в гости к давней школьной подруге, она оказалась вовлечена в историю, которая началась задолго до того, и чей конец был еще совершенно неизвестен, ибо то, что произошло вчера, непременно влияет на день сегодняшний и задает направление дню завтрашнему. Разумеется, следовать этому направлению не обязательно, но иногда это проще, а простота всегда искушает.

Так где же начинается эта история? Двадцать пять лет назад, когда две юные девицы отправились на танцы и познакомились с одним и тем же юношей? Светловолосая Кэтрин Ли и темноволосая Генриетта Крэй, Кэтрин и Риетта, дальние родственницы, одноклассницы и закадычные подруги; им было по восемнадцать, а Джеймсу Теодульфу Лесситеру едва исполнился двадцать один. Может быть, эта история началась тогда; а может быть, еще раньше, когда три поколения Лесситеров брали от жизни что пожелают и платили за это постоянно уменьшающимися капиталами, пока последнему из них осталось лишь захудалое поместье, запущенный старый дом и врожденное убеждение, что ему принадлежит весь мир.

Возможно, эта история началась тогда; а может, чуть позже, когда больше всего на свете Джеймс Лесситер возжелал заполучить Риетту Крэй. Так он ей и сказал в свете майской луны, среди фруктовых деревьев в саду Меллинг-Хауса, когда ей было девятнадцать, а ему двадцать два. Она рассказала об этом Кэтрин, и та посочувствовала: «Ты же знаешь, дорогая, что у него совсем нет денег и тетя Милдред будет вне себя». Миссис Лесситер была тетей Милдред для обеих девушек на основании долгого знакомства и дальних родственных связей. Однако, несмотря на это, любая из них стала бы весьма нежеланной невесткой. Оставшиеся же небольшие семейные деньги Милдред Лесситер крепко держала в своих руках; Джеймс не мог даже пальцем их тронуть. Он отправился в большой мир, чтобы сколотить состояние – с большими надеждами и настроем завоевателя. В двадцать три года Кэтрин вышла замуж за Эдварда Уэлби и уехала из Меллинга, а Риетта осталась на прежнем месте, чтобы ухаживать за матерью-инвалидом и растить сына своей сестры, Карра Робертсона, поскольку Маргарет с мужем жила в Индии. Там Маргарет и умерла, а майор Робертсон, выждав приличествующий срок, снова женился. Он посылал Карру деньги на учебу, но домой не возвращался и постепенно перестал писать. Он умер, когда Карру было пятнадцать.

Может быть, эта история началась тогда, когда Карр был обижен на мир, который прекрасно обходился без него. А может, она началась, когда Кэтрин Уэлби вернулась в Меллинг бездетной вдовой. Милдред Лесситер была еще жива. Кэтрин отправилась к ней, хорошенько поплакала, и та предложила ей Гейт-Хаус за символическую арендную плату.

– Домик очень миленький, Риетта, весь увит прелестными мелкими розами. И жить на землях Меллинг-Хауса – это так приятно, ты не находишь? Тетя Милдред сказала, что Александр сможет заниматься моим садом вместе со всем остальным. Она очень, очень добра! Я смогу почти ничего не тратить, и это очень кстати, потому что денег у меня будет немного, когда все устроится. То, что дела Эдварда были в таком состоянии, оказалось для меня большим потрясением. Знаешь, когда привыкнешь иметь все, трудно опуститься до того, чтобы считать гроши, ведь правда?

Риетта взглянула на нее со странной мимолетной улыбкой.

– Не знаю, Кэти. Но, видишь ли, я-то никогда не имела… – она намеренно сделала паузу и закончила: – … всего.

Через пятнадцать лет после этих событий мисс Сильвер приехала навестить свою давнюю подругу миссис Войси.

Глава 2

Когда поезд остановился на станции в Лентоне, мисс Мод Сильвер убрала во вместительную дамскую сумочку вязание и кошелек, из которого предварительно достала билет, сошла на платформу с неудобной высокой ступеньки вагона и осмотрелась в поисках носильщика и миссис Войси. Больше всего, разумеется, ее занимал вопрос, узнает ли она подругу после стольких лет, ведь годы легко могли стереть всякое сходство с девушкой, которую она помнила. Сисси Кристофер стала Сесилией Войси, и подруги, некогда учившиеся в одной школе, были теперь пожилыми дамами.

Мисс Сильвер считала, что сама она не сильно изменилась. Задумчиво рассматривая в то утро фотографию, сделанную, когда она окончила школу и намеревалась поступить гувернанткой на свое первое место, она сочла, что даже после стольких лет изменилась она несильно. Сейчас в ее волосах блестела седина, но их природный мышиный цвет все же преобладал, и возможно, будет преобладать до самого конца. Прическу она делала все ту же – челку плотно прижимала вуаль. Черты ее лица не изменились; бледная гладкая кожа увяла, но не утратила ни бледности, ни гладкости. Что касается одежды, то она была другая, но в прежнем стиле: черное пальто, верно служившее ей пятый год, и меховая горжетка, которая за прошедшие десять лет постарела, поблекла и поредела, но до сих пор была такой удобной и уютной. Она даже летом никуда без нее не выезжала, так как богатый опыт подсказывал ей, что погода в деревне может за одну ночь стать чрезвычайно холодной и ветреной. Шляпка почти в точности повторяла ту, что на фотографии, с большим количеством бантиков сзади и букетиком незабудок и анютиных глазок слева. Эти неизменные приметы того, что мисс Сильвер считала хорошим вкусом, должны были облегчить подруге задачу узнать ее. Но Сисси Кристофер… если честно, с Сисси Кристофер могло произойти что угодно. Из прошлого возникло видение: крупная, костлявая девица, которая всюду совала свой нос, болтушка с огромными ступнями.

Глядя на платформу, мисс Сильвер тряхнула головой и отмахнулась от видения из прошлого, так как к ней приближалась массивная фигура в костюме из плотного клетчатого твида и потрепанной шляпке, сдвинутой на затылок. Это была не Сисси Кристофер, исчезнувшая много лет назад, а, несомненно, Сесилия Войси – румяная, шумная, сердечная и готовая оказать гостье самый радушный прием.

Не успела мисс Сильвер понять, что происходит, как Сесилия ее расцеловала.

– Мод! Я бы тебя где угодно узнала! Ну, мы обе, конечно, стали старше на несколько лет – не будем говорить, на сколько. Не то чтоб меня это сильно заботило; я всегда говорю, что пожилой возраст – лучшее время в жизни. Позади всякая утомительная ерунда вроде влюбленностей и желания узнать, что с тобой будет; есть друзья, жизнь устроена и идет весьма приятно. Эй, Хокинс! – Она схватила за рукав проходящего мимо носильщика. – У этой дамы есть багаж. Скажи ему, который чемодан твой, Мод, он принесет его к машине.

Когда они отъехали от станции в маленькой машинке, которая казалась слишком тесной для своей владелицы, миссис Войси громко выразила свое удовольствие от того, что долгожданная встреча наконец состоялась.

– Я дни считала – совсем как раньше, когда учебный год близился к концу. Странно, что мы потеряли друг друга из виду на все эти годы, но ты ведь знаешь, как бывает: клянешься в вечной дружбе, сначала пишешь письма пачками, потом пишешь уже не так часто, а потом вовсе перестаешь писать. Все вокруг новое, знакомишься с разными людьми. А потом я ведь уехала в Индию и вышла замуж. Я была не очень-то счастлива, хотя полагаю, виновата в этом главным образом я сама. Если бы повторить все сначала, чего я ни за что на свете не хотела бы, я бы, наверное, справилась гораздо лучше. Но как бы то ни было, все это в прошлом. Бедняга Джон уже почти двадцать лет как умер, а до того мы с ним жили раздельно. Один из дядьев завещал мне немного денег, так что я смогла уйти от мужа и с тех самых пор живу в Меллинге. Если помнишь, мой отец был тут пастором, так что я всегда чувствовала себя здесь как дома. Он прожил всего год после моего возвращения. У меня свой собственный дом, и мне в нем отлично живется. А ты? Ты ведь начинала работать гувернанткой, что же заставило тебя стать детективом? Знаешь, когда я встретилась со своей дальней родственницей Алвинией Грэй и она рассказала мне о тебе и о том жутком убийстве той женщины с сережками, я сперва подумала, что это никак не можешь быть ты. А потом она тебя описала, и я подумала, что, возможно, это ты и есть, и написала тебе, и вот ты здесь! Но ты так и не сказала мне, что заставило тебя этим заняться – то есть стать детективом.

Что бы ни изменилось за долгие годы, Сесилия Войси была все той же болтушкой Сисси Кристофер. Мисс Сильвер чопорно кашлянула.

– Трудно сказать… стечение обстоятельств. Полагаю, мне суждено было этим заняться, и мой учительский опыт оказался весьма ценным.

– Ты непременно должна мне все-все рассказать, – с воодушевлением сказала миссис Войси.

Тут ей пришлось тесно прижаться к обочине, чтобы не наехать на двух молодых людей, стоявших у живой изгороди с противоположной стороны узкой дороги. Мисс Сильвер посмотрела на них с интересом: девушка в алом костюме и высокий молодой человек в широких серых фланелевых брюках и свободном твидовом пиджаке. Девушка была весьма хороша собой, даже слишком. Она странно смотрелась на сельской дороге в осенний день: развевающиеся одежды, волосы цвета бледного золота, ухоженное лицо. У юноши вид был мрачный и измученный.

Миссис Войси махнула рукой из окна машины, проезжая мимо них, и объяснила:

– Карр Робертсон. Приехал навестить свою тетю Риетту Крэй, которая его вырастила. Девушка тоже гостит у нее. Он просто привез ее, даже разрешения не спросил, представляешь! По крайней мере, так сказала Кэтрин Уэлби, а она, кажется, всегда знает обо всех делах Риетты. Ну и манеры нынче! Представляю, что сказал бы мой отец, если бы один из моих братьев просто вошел бы и сказал: «Это Фэнси Белл».

– Фэнси?

– Он ее так называет. Кажется, ее зовут Фрэнсис. И полагаю, мы еще узнаем, что они помолвлены, а то и женаты! – Она от души рассмеялась. – А может, и нет, никогда нельзя знать наверняка. Можно было бы подумать, что, обжегшись на молоке, он на воду станет дуть. Карр ведь уже был женат – на одной взбалмошной блондинке. Она сбежала с другим и вскоре умерла. Прошло всего два года, и тот случай должен был бы научить его осторожности.

– Она очень красива, – мягко заметила мисс Сильвер.

Миссис Войси фыркнула в той же манере, за которую ее так часто бранили в школе.

– У мужчин нет ни капли здравого смысла, – провозгласила она.

Узкая дорога вывела их к типичному сельскому пейзажу: деревенский луг, пруд с утками; церковь со старым кладбищем; дом приходского священника; сельская гостиница с раскачивающейся вывеской, на которой был изображен пшеничный сноп, некогда золотистый, но теперь почти слившийся с блеклым фоном; столбы и сторожка у въезда к большому дому; ряд коттеджей с садиками, в которых еще ярко цвели подсолнухи, флоксы и астры.

– Мой дом вон там, на противоположной стороне луга, – сняв руку с руля, показала миссис Войси. – Рядом с церковью – дом приходского священника; слишком уж велик для мистера Эйнджера. Он холост, хозяйство ведет его сестра. Мне она не нравится и никогда не нравилась, хотя не могу сказать, что она не приносит пользы в деревне. Он хотел жениться на Риетте Крэй, но она ему отказала; не знаю, почему – человек он очень приятный. А вон там – дом Риетты, вон тот, маленький, белый, с живой изгородью. Ее отец был местным врачом, очень уважаемым. А аллея, что идет от тех двух столбов, ведет в Меллинг-Хаус. Он принадлежит Лесситерам, но старая миссис Лесситер умерла несколько лет назад, а сын ее не появлялся тут больше двадцати лет, даже на похороны матери не приехал; она умерла во время войны, и его в тот момент не было в Англии. Он был помолвлен с Риеттой, но из этого ничего не вышло; это сейчас он богат, а тогда у них не было денег; так что был обычный роман, какие случаются у молодых. Однако ни он, ни она не завели семью, и теперь нам всем ужасно интересно, что будет, потому что он недавно вернулся. Столько лет прошло! Конечно, вряд ли из этого что-то выйдет, но в деревне делами соседей не интересуется только мертвый.

Тут мисс Сильвер сказала то, что от нее ожидалось: что люди всегда интересуются делами друг друга. Миссис Войси сбросила скорость, чтобы объехать собаку.

– Кыш отсюда, Ровер! Нельзя копать посреди дороги! – Она обернулась к мисс Сильвер. – Однажды его точно кто-нибудь задавит; надеюсь, это буду не я. – Она снова стала показывать. – Кэтрин Уэлби живет в сторожке Меллинг-Хауса, вон там, прямо за столбами. Дом называют Гейт-Хаус, но на самом деле это просто хорошая сторожка. Она приходится Лесситерам родней; это очень удобно, потому что она почти ничего не платит за дом и к тому же может собирать фрукты и овощи в саду и огороде. Надеюсь, Джеймс Лесситер не выставит ее, потому что если он это сделает, то идти ей совершенно некуда.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Она ограничена в средствах?

Миссис Войси энергично кивнула.

– Скорее, у нее почти нет средств, хотя, глядя на нее, никогда так не подумаешь. Я приглашу ее на чай, и ты сама увидишь. Она все еще красива, хотя мне лично всегда больше нравилась Риетта. Они одногодки, обеим сорок три, но сейчас никто не обращает внимания на возраст. Кремы, пудры, умывания, помада, перманентная завивка – по правде говоря, пока сохраняешь фигуру, можно сказать, возраст вообще незаметен. Кэтрин больше тридцати не дашь. Конечно, если растолстеешь, как я, то выходишь из игры; но мне-то все равно, все эти глупости не для меня. Ну вот мы и приехали.

Сказав это, она свернула на неширокую аллею, ведущую к небольшому дому. По обеим сторонам от парадной двери располагались цветущие клумбы с алой геранью и ярко-синей лобелией. Красные кирпичные стены не уступали в яркости цветам. Несмотря на то что дом уже двадцать лет подвергался воздействию стихий, выглядел он так, словно его только что построили, – свежая изумрудно-зеленая краска, сверкающий дверной молоток и опрятный вид в целом. На фоне остальной деревни он выделялся, словно лоскут розовой фланели на старой поблекшей парче. Однако такое сравнение не пришло бы в голову мисс Сильвер, которая не любила раннеанглийскую архитектуру жилых домов: «такие темные, такие неудобные и частенько полная антисанитария». Она сочла Стейплхерст-Лодж очень удобным жилищем и была рада и тронута, когда давняя подруга взяла ее под руку, нежно прижала к себе и сказала:

– Вот он, мой домик. Надеюсь, тебе понравится в нем гостить.



Глава 3

Кэтрин Уэлби вышла из Гейт-Хауса, прошла между столбов, отмечавших въезд в Меллинг-Хаус, и пошла по тропинке к Белому коттеджу. Несмотря на то что стоял поздний сентябрь, трава по обеим сторонам тропинки все еще зеленела. Хватило бы одного взгляда на нее, чтобы понять, каким было лето, однако сегодня погода была ясная и такая теплая, что Кэтрин даже стало жарковато в жакете и юбке из светло-серой фланели, которая подчеркивала светлый тон ее кожи и ярко-рыжее золото волос. Как сказала миссис Войси, она была очень красива, со стройной фигурой и глазами того же глубокого синего цвета, что и в восемнадцать лет. Но кроме красоты, в ней было кое-что гораздо более необычное: что бы она ни надела, это идеально подходило и к ее внешности, и к случаю. Волосы всегда были уложены красивыми волнами, и прическа никогда не выглядела ни слишком официально, ни небрежно.

Она открыла низкую белую калитку и прошла по выложенной квадратными плитами дорожке, толкнула переднюю дверь мисс Крэй и позвала:

– Риетта!

В гостиной Риетта Крэй слегка нахмурилась, отчего стала похожа на своего племянника, и откликнулась:

– Я здесь. Входи!

Если она кого и не хотела сейчас видеть, так это Кэтрин Уэлби. Собственно, она вообще никого не хотела видеть, но, когда живешь в деревне, это бесполезно: видеть людей просто приходится. Она ясно понимала, что возвращение Джеймса Лесситера заставило всех вспомнить, что они когда-то были помолвлены. И теперь всем интересно, как они будут выглядеть, что будут чувствовать и что скажут друг другу при встрече. Двадцать лет – долгий срок, но недостаточно долгий, чтобы жители деревни о чем-то позабыли.

Она не встала, когда Кэтрин вошла в комнату, и продолжала сидеть, склонившись над столом, за которым кроила детское платье из остатков отреза ткани. Она слишком давно знала Кэтрин, чтобы беспокоиться о приличиях; а если та поймет намек и решит, что Риетта слишком занята, – что ж, тем лучше. Она отрезала ножницами последний кусок ткани и лишь потом подняла взгляд на Кэтрин, которая закуривала сигарету.

– Ты, похоже, очень занята, Риетта. Одежда для бедных?

Риетта снова нахмурилась. Странным образом это заставило правильные черты ее смуглого лица выглядеть моложе. Никто никогда не называл Риетту красивой; для этого у нее был слишком суровый тип внешности. «Афина Паллада с чертами Горгоны», как однажды сказал один из друзей Джеймса Лесситера, получив от нее от ворот поворот. Но бывали моменты – чаще всего мимолетные и бурные, – когда она была красива. У нее были темные волосы, серые глаза с красивыми ресницами, фигура греческой статуи и несколько резкая манера общения.

– Что такое? – спросила она, подняв глаза.

Кэтрин устроилась поудобнее на сиденье у окна.

– Ну же, Риетта! Ты ведь знаешь, что шитье – это не твое занятие, оно всегда приводит тебя в дурное настроение. Ты должна быть мне благодарна за то, что я пришла и отвлекла тебя.

– А я не буду. Мне нужно закончить.

Кэтрин помахала сигаретой.

– Я тебя не останавливаю, дорогая, продолжай скалывать детали. Я просто решила зайти и спросить, видела ли ты Джеймса.

На этот раз Риетта не позволила себе нахмуриться. На мгновение ее охватил неистовый гнев, потому что именно это все в Меллинге хотели сейчас знать. Она ответила бесцветным голосом, который был признаком гнева:

– Нет. Зачем?

– Не знаю, может, вы встретились. Я ведь тоже его еще не видела, но он и приехал только вчера вечером. Интересно, какой он сейчас и так ли изменился, как мы с тобой. Знаешь, Риетта, если бы ты хоть немножко постаралась, ты могла бы выглядеть… ну, на тридцать четыре.

– А я вовсе не хочу выглядеть на тридцать четыре.

Кэтрин широко распахнула темно-синие глаза.

– Зачем говорить такие глупости? Чего тебе не достает, так это румянца – тебе всегда его не хватало, а еще – более мягкого выражения лица. Тебе нужно потренироваться перед зеркалом.

Губы Риетты дернулись. От общества Кэтрин она могла получать и удовольствие. Она представила, как тренируется перед зеркалом придавать лицу мягкое выражение, и успокоилась.

– Можем потренироваться вместе, – сказала она.

Кэтрин выпустила легкое облачко дыма.

– Ну вот, теперь ты надо мной смеешься. А когда я сюда вошла, то подумала, что ты станешь на меня браниться. Вот интересно, Джеймс растолстел? Будет жаль, если так – он был такой красавчик. Вы с ним были очень красивой парой, правда; только, конечно, он должен был влюбиться в какую-нибудь светловолосую девушку вроде меня. Знаешь, с моей стороны ведь было очень любезно не пытаться увести его у тебя.

Риетта Крэй подняла свои красивые серые глаза и позволила им на секунду задержаться на Кэтрин. Поскольку обе они отлично знали, что Кэтрин пыталась увести Джеймса и потерпела неудачу, то говорить об этом, казалось, больше незачем. Поэтому Риетта промолчала и через мгновение снова принялась скалывать детали маленького розового платья.

Кэтрин дружески рассмеялась и вернулась к обсуждению Джеймса Лесситера.

– Даже не знаю, что хуже – располнеть или стать тощим. Джеймсу сейчас должно быть сорок пять.

Она затянулась сигаретой и добавила:

– Сегодня вечером он придет ко мне выпить кофе. Приходи и ты тоже.

– Нет, спасибо.

– Приходи. Тебе ведь все равно придется с ним встретиться. Так сделай это в дружеской обстановке, когда будешь прекрасно выглядеть, вместо того чтобы случайно столкнуться с ним с мокрыми от дождя волосами или в присутствии половины деревни, желающей увидеть, как ты это воспримешь.

На мгновение на лице Риетты Крэй появился несвойственный ей румянец: от гнева, который она мгновенно сдержала, на ее щеках выступили алые пятна. Она ответила:

– Мы не школьницы, и воспринимать тут нечего. Если Джеймс будет здесь, мы, естественно, встретимся. Но я буду сильно удивлена, если он задержится надолго. Меллинг покажется ему очень скучным.

– Он заработал много денег, – сказала Кэтрин задумчиво. – Слушай, Риетта, перестань важничать! Это ведь так хорошо, что Меллинг-Хаус снова станет открытым домом, и, в конце концов, ты и я – самые давние друзья Джеймса. Возвращение в пустой дом вряд ли доставило ему удовольствие. Я в самом деле думаю, что мы должны оказать ему хоть какое-то гостеприимство. Приходи на кофе сегодня вечером!

Риетта посмотрела на нее прямо. Для Кэтрин было бы гораздо естественнее желать остаться с Джеймсом наедине и никому не говорить об этом. Она что-то задумала, и, без сомнения, тот кот, которого она пытается утаить в мешке, скоро выскочит наружу. Вернее – зная Кэтрин, – это скорее всего будет даже не кот, а котенок, с блестящей шелковистой шерсткой и усами, испачканными в сливках. Только вот в мешках не бывает сливок, да и в других местах послевоенного мира их тоже не найдешь. Риетта промолчала, лишь посмотрела на Кэтрин и позволила себе слегка улыбнуться, чтобы та поняла, что номер не прошел.

Ей это лишь показалось за легким облаком сигаретного дыма или под аккуратно нанесенными румянами и правда появился настоящий румянец? Кэтрин Уэлби грациозно и неторопливо поднялась.

– Словом, если сможешь, приходи, – сказала она.

Дойдя до двери, она обернулась и спросила:

– Карр гуляет?

– Они с Фэнси отправились в Лентон.

Кэтрин Уэлби рассмеялась.

– Он собирается на ней жениться?

– Не советую его об этом спрашивать. Я не спрашиваю.

– Он сделает большую глупость, если женится на ней. Она слишком похожа на Марджори. Будет точно такая же история.

– Ты не имеешь права так говорить.

Кэтрин послала ей воздушный поцелуй.

– Ты напрасно тратишь время, относясь ко мне пренебрежительно; после стольких лет ты должна бы это понимать. Я просто рассуждаю исходя из здравого смысла, а тебе тоже не мешало бы воспользоваться им и отговорить его от этой затеи, если не хочешь еще одной катастрофы. Думаю, она его доконает. Он так и не выяснил, с кем сбежала Марджори?

– Нет.

– Что ж, умерев, она избавила всех от проблем. Ведь после того, как она все потеряла и вернулась к нему, а он ее принял, да еще и ухаживал за ней во время болезни, он не мог потребовать развода, правда? Смерть стала единственным проявлением такта с ее стороны, но и это окажется напрасным, если он наступит на те же грабли. Ну, до встречи.

Глава 4

Фэнси Белл искоса взглянула из-под длинных ресниц на своего мрачного спутника. С легким вздохом она вернулась к гораздо более приятному зрелищу – отражению своего очаровательного лица и фигуры в зеркале, стоявшем в витрине ателье. Этот алый цвет выглядит несколько дерзко – пан или пропал, как говорится, но, судя по тому, как каждый встречный мужчина глядел на нее, а потом оборачивался вслед, это был вполне себе успешный выбор цвета. Она и Карр представляли собой великолепный контраст. Карр был очень хорош собой, никто не стал бы этого отрицать. И конечно, только рядом с таким смуглым и темноволосым мужчиной светловолосая девушка может выглядеть еще более прекрасной. А еще он был очень милый, вот только ей было бы гораздо легче, если бы он хоть иногда улыбался и давал понять, что ему нравится ее общество. Но, разумеется, нельзя иметь все и сразу.

За красивым фасадом ее внешности скрывался жесткий каркас здравого смысла. Нельзя иметь всего, так что нужно решить, чего ты хочешь больше всего на свете. Богатые молодые люди приглашали ее провести с ними выходные. Она не была девушкой такого сорта и давала им это понять; она не желала их обидеть, а они и не обижались, но второй попытки, как правило, не предпринимали. Карьера хористки и танцовщицы была сама по себе неплоха, но она не могла продолжаться вечно. Разумная половина ее личности – Фрэнсис – ждала, что Фэнси даст ей шанс устроить свою жизнь, при этом она точно знала, чего хочет: подняться по социальной лестнице, но при этом не настолько, чтобы родня мужа смотрела на нее свысока; достаточно денег, чтобы иметь миленький домик и детей – скажем, троих; и помощница по дому для тяжелой работы, потому что ей нельзя опускаться, да и руки свои она всегда берегла. Конечно, ей самой тоже придется много чего делать, особенно после рождения детей, но против этого она не возражала. Она все спланировала и теперь раздумывала, подойдет ли Карр на главную мужскую роль в ее частной пьесе. У него есть работа и небольшой личный доход, а Фэнси было бы легко полюбить его, однако Фрэнсис не собиралась позволить ей совершить какую-нибудь глупость.

Она потянула его за рукав.

– Вот парикмахерская, в которую ходит миссис Уэлби. Я пробуду там час, если ты найдешь, чем заняться в это время. Ты уверен, что не заскучаешь?

– О да, – ответил он безразличным голосом.

– Хорошо. А потом мы выпьем чаю. Пока!

Со странным чувством облегчения он смотрел, как она уходит. Целый час никто ничего не будет от него ждать. Ему не придется говорить, оказывать знаки внимания или воздерживаться от них. Это было похоже на чувство, с которым провожаешь гостей. Их приход был желанным, общество – приятным, но есть что-то особенное в том, когда весь дом снова в твоем распоряжении. Только вот когда это случалось, всегда был шанс, что долгожданное одиночество будет нарушено не нашедшим покоя призраком; он услышит шаги Марджори на лестнице, ее смех и слезы, ее слабеющий голос: «Нет, нет, я никогда не скажу тебе его имя; я не хочу, чтобы ты убил его. Нет, Карр, нет!»

В его мысли ворвался настоящий голос. Он нервно нахмурился, сразу став похожим на Риетту, поднял глаза и увидел благожелательно глядевшего на него мистера Холдернесса. Благожелательность мистера Холдернесса, который подарил ему в детстве монету, была одним из самых ранних воспоминаний Карра. Насколько он мог заметить, мистер Холдернесс нисколько не изменился: горделивая осанка, цветущий вид, добрый взгляд и глубокий выразительный голос. Все это наводило на мысль о восемнадцатом веке, из которого его кабинет с георгианскими панелями так и не выбрался. Тогда это была адвокатская фирма – или, по-старомодному, контора стряпчих, где чтят традиции. Он хлопнул Карра по плечу и спросил, надолго ли тот приехал.

– Риетта будет рада, что ты здесь. Как она? Надеюсь, не слишком много работает. В последний раз, когда мы виделись, выглядела она переутомившейся. Она сказала, что некому помогать ей в саду.

– Да, от овощей ей пришлось отказаться. В доме ей тоже некому помочь, только миссис Феллоу приходит дважды в неделю на пару часов. Я думаю, что она и правда слишком много работает.

– Заботься о ней, мой мальчик, береги ее. Хороших людей мало, а она сама не станет себя беречь; женщины никогда этого не делают. Между нами говоря, они обладают всеми добродетелями, кроме здравого смысла. Только не передавай ей мои слова. Свидетелей нет, так что я буду все отрицать! – Он рассмеялся приятным звучным смехом. – Ну что ж, нечего мне стоять тут и сплетничать. Я весь день провел в суде и должен еще зайти в контору. Кстати, я слышал, что Джеймс Лесситер вернулся. Ты его видел?

Дернув губами, Карр улыбнулся так же быстро и нервно, как перед тем нахмурился.

– Я его ни разу в жизни не видел. Он исчез с горизонта прежде, чем я появился в Меллинге.

– Да, да, верно, так и есть. А теперь он вернулся богачом. Приятно хоть иногда встретить кого-то, кто добился успеха, очень приятно. Вы еще не видели его после возвращения?

– Думаю, его никто не видел. Вообще-то он вроде приехал только вчера вечером. Миссис Феллоу была там, помогала чете Мэйхью.

– Ах, да, кухарка и дворецкий миссис Лесситер, очень достойные люди. Мистер Мэйхью каждую неделю приходит к нам в контору за зарплатой. От него я и узнал, что ожидается приезд Джеймса. Полагаю, он мне скоро позвонит. Его не было в стране, когда его мать умерла, так что пришлось похлопотать. Что ж, до свидания, мой мальчик. Рад был тебя видеть.

Он пошел дальше. Карр глядел ему вслед и чувствовал, что эта встреча изменила его настроение. Было время, когда мир еще не испытывал потрясений. Старый Холдернесс принадлежал тому времени, можно даже сказать, олицетворял его. Жизнь была безопасной, обстоятельства – стабильными. У него были друзья, с которыми он вместе вырос, друзья по школе и по колледжу. Учебные четверти следовали одна за другой, с яркими перерывами на каникулы. Монетки в полкроны копились, превращаясь в десять шиллингов, потом в фунт. На восемнадцатилетие Генри Эйнджер подарил ему пять фунтов, а Элизабет Мур – старинную картину с изображением корабля. Эта картина вызывала в нем романтические чувства с той самой минуты, как он увидел ее висящей в темном углу антикварной лавки дяди Элизабет. Странно бывает – холст и немного масляных красок могут стать волшебным окном. Он представлял себе, как волшебные волны несут его под этими парусами в жизнь…

Поддавшись внезапному порыву, он пошел по улице, повернул налево и оказался перед витриной лавки Джонатана Мура. В витрине стоял прекрасный набор красно-белых шахмат из слоновой кости в костюмах маньчжуров и китайцев – война, принявшая облик игры. Он рассматривал фигуры, восхищаясь изысканной и точной резьбой, а в душе его кипела злость. Затем он внезапно выпрямился, толкнул дверь и вошел в лавку. Звякнул дверной колокольчик, и навстречу ему вышла Элизабет. Злость тут же исчезла.

– Карр!

Они стояли и глядели друг на друга. Лишь на одно мгновение ему удалось посмотреть на нее как на незнакомку, потому что, хоть они и не виделись почти пять лет, он знал ее всю свою жизнь. Но в это краткое мгновение он увидел ее словно впервые: высокая и легкая, будто идущая навстречу ветру, каштановые волосы откинуты со лба, живость в ярких глазах и трепетная улыбка. Впечатление было такое, словно она вот-вот радостно сорвется с места, взлетит, исчезнет, станет недосягаемой; и само это впечатление было слишком мимолетным, чтобы превратиться в осознанную мысль. Она заговорила первой; ему всегда нравился ее голос – красивый, звонкий, очень серьезный и добрый.

– Карр! Какой приятный сюрприз! Давненько мы не виделись, верно?

– Миллион лет, – ответил он, сам не понимая, почему так сказал. Но когда говоришь с Элизабет, неважно, что именно ты сказал, – так было всегда.

Она протянула руку, но не для того, чтобы его коснуться – давно знакомый жест.

– Неужели так долго? Бедняжка! Давай, проходи, поболтаем. Дядя Джонатан уехал на распродажу.

Он проследовал за ней в маленькую комнату позади лавки: потертые удобные кресла, старомодные бархатные шторы, захламленный стол Джонатана Мура. Элизабет закрыла дверь. Они словно оказались в далеком прошлом. Она открыла буфет, порылась в нем и достала пакет карамелек.



– Ты все еще их любишь? Думаю, да. Если по-настоящему любишь что-то, то будешь любить всегда, ты согласен?

– Не знаю.

– А я знаю, я совершенно в этом уверена, – она рассмеялась. – Что бы ни происходило, я всегда буду любить карамельки. И я всегда буду благодарна за то, что могу их есть, не набирая ни грамма лишнего веса. Вот, пусть пакет будет между нами, и мы оба сможем таскать оттуда конфеты, как раньше.

Карр тоже рассмеялся, и все его внутреннее напряжение исчезло. Прийти к Элизабет означало ускользнуть в такое привычное и удобное место, где даже думать ни о чем не нужно. Словно старое пальто, старые туфли, старый друг – неромантичные, неприхотливые и весьма успокаивающие вещи.

– Не слишком рано для чая? Я приготовлю… – спросила она и увидела, как он снова нахмурился.

– Нет. Со мной Фэнси – Фрэнсис Белл. Мы гостим у Риетты. Она пошла к Харди сделать прическу и, когда выйдет оттуда, хотела выпить чаю.

Ясные глаза Элизабет задумчиво остановились на его лице.

– Не хочешь привести ее сюда? У меня есть кекс по совершенно новому рецепту.

– Хочу.

Элизабет кивнула.

– Прекрасно. Тогда мы можем просто посидеть и поговорить. Расскажи мне о ней. Она твоя подруга?

– Нет.

Он не собирался этого говорить, но едва сказав, подумал: «Боже, это же правда!» Во что он вляпался и насколько сильно? Как если бы он ходил во сне, а потом внезапно проснулся и увидел, что одна нога зависла над пропастью.

– Расскажи о ней, Карр. Какая она?

На его лице вновь появилось измученное выражение.

– Она похожа на Марджори.

– Я видела Марджори только один раз. Она была очень красива.

Сказано это было без злости, однако оба помнили эту встречу, потому что именно после нее Элизабет спросила: «Ты влюблен в нее, Карр?» Они тогда сидели вдвоем в этой самой комнате, и когда он посмотрел в сторону, не в силах встретиться с ней взглядом, она сняла помолвочное кольцо и положила на подлокотник кресла между ними. Он продолжал молчать, и тогда она вышла через дальнюю дверь и поднялась по старой лестнице в свою комнату наверху. И он позволил ей уйти.

Это было пять лет назад, но казалось, случилось лишь вчера.

– Почему ты дала мне уйти?

– Как я могла тебя удержать?

– Ты и не пыталась.

– Нет, не пыталась. Я не хотела удерживать тебя, раз ты хотел уйти.

Он промолчал, потому что не мог сказать: «Я не хотел уходить». Он знал Элизабет всю свою жизнь, а Марджори – каких-то три недели. Когда тебе двадцать три, романтичным кажется все новое, неизведанное и неожиданное. И если при ближайшем рассмотрении далекий чарующий пейзаж превращается в пустыню, виноват в этом только ты сам. Марджори не стала другой; ему всегда приходилось себе об этом напоминать.

Он наклонился вперед, зажав руки между коленями, и заговорил сначала прерывисто, а потом торопливо.

– Знаешь, она не виновата. Жизнь со мной была ужасна… И ребенок умер… У нее ничего не осталось. Денег не хватало. Она ведь привыкла весело проводить время, чтобы вокруг было много людей. Я ничего не смог предложить ей взамен. Квартира была очень тесная, она терпеть ее не могла. Меня вечно не было дома, а когда был дома, то в отвратительном настроении. Ее не за что винить.

– Что произошло, Карр?

– Меня отправили в Германию. Демобилизовался я только в конце того года. Она никогда не писала много, а потом и вовсе перестала. Я получил отпуск, вернулся домой и застал в квартире чужих людей. Она ее сдала. Никто не знал, где она. Когда я вернулся окончательно, я попытался отыскать ее. Я снова поселился в той же квартире, потому что надо же мне было где-то жить, и получил работу в литературном агентстве. Его основал один мой друг, Джек Смизерс. Помнишь, он учился со мной в Оксфорде? Он был ранен во время войны, и его демобилизовали до того, как стало совсем страшно.

– А потом?

На мгновение он поднял глаза на Элизабет.

– Мне почему-то казалась, что она может вернуться. И она вернулась. Была очень холодная январская ночь. Я пришел домой чуть за полночь и увидел, что она, скорчившись, сидит на диване. Она, должно быть, сильно замерзла, потому что на ней не было пальто, только костюм из тонкой ткани. Она взяла в спальне пуховое одеяло, зажгла электрический камин, и к моему приходу у нее поднялась высоченная температура. Я вызвал врача, но у нее уже не было никаких шансов. Тот мерзавец, с которым она сбежала, бросил ее без гроша во Франции. Она продала все, чтобы вернуться домой. Она рассказала мне об этом, но не назвала его имя. Сказала, что не хочет, чтобы я его убил. После всего, что он с ней сотворил – она говорила в бреду, так что мне все известно, – после всего этого она все равно была от него без ума!

Он замолчал. Раздался голос Элизабет:

– Может быть, она беспокоилась о тебе.

Он зло рассмеялся.

– Не беспокоилась! Она хранила его фотографию. Вот откуда я все знаю, и вот как я однажды его найду. Фотографию она хранила под крышкой пудреницы. Полагаю, она думала, что никто фото там не найдет, но она, конечно, не знала, что умрет. – Голос его стал хриплым. – Если бы ей кто-нибудь об этом сказал, она бы не поверила.

– Бедная Марджори!

Он кивнул.

– Фотографию я сохранил. Когда-нибудь я его найду. Она обрезана так, что остались только голова и плечи, а картон с обратной стороны содран, чтобы фотография поместилась в пудреницу, так что имени фотографа нет. Но если я его встречу, сразу узнаю.

– Никто не остается безнаказанным, Карр. Не пытайся строить из себя палача. Это не по твоей части.

– Разве нет? Не знаю…

Повисла тишина. Элизабет не нарушала молчания. Она откинулась на спинку кресла и наблюдала за ним из-под темных ресниц. Длинные тонкие руки спокойно лежали на коленях. На ней была зеленая юбка, кремовый свитер с высоким воротом, почти полностью закрывавшим длинную шею, и маленькие жемчужные сережки.

Карр снова заговорил:

– Знаешь, Фэнси очень на нее похожа. Прежде она работала манекенщицей, а сейчас она хористка и танцовщица – правда, безработная. Она много трудится и хочет добиться успеха. Надеется получить роль в пьесе из постоянного репертуара, как она это называет. Не думаю, что она хоть сколько-нибудь умеет играть на сцене. Ей нужно внимательно относиться к тому, как она произносит гласные, потому что в Степни, где она выросла, они звучат иначе. Кажется, ее родители до сих пор живут там, и ей даже в голову не приходит уйти от них в свободное плавание, потому что она очень хорошая девушка и очень любит свою семью.

– А какое отношение ко всему этому имеешь ты? – спросила Элизабет.

Он взглянул на нее и довольно горько пошутил:

– Она хочет подняться по социальной лестнице и рассматривает меня в качестве трамплина.

– Вы помолвлены?

– Кажется, нет.

– Ты просил ее руки?

– Не знаю.

– Карр, ты должен знать!

– А я не знаю, и это факт.

Она вдруг выпрямилась, широко раскрыв глаза и стиснув руки.

– Ты позволил себе плыть по течению и понятия не имеешь, где оказался.

– Да, так оно и есть.

– Карр, это самоубийство! Ты не обязан жениться на девушке, которую не любишь.

– Нет. Но вот так плыть по течению совсем легко, если тебе все равно, что случится. Мне бывает одиноко.

Элизабет быстро и тихо ответила:

– Лучше быть одиноким, чем испытывать одиночество рядом с другим человеком.

Ее потрясла боль в его глазах.

– Чертовски верно. Я попробовал и то, и другое, так что мне это известно. Но, видишь ли, поговорка «обжегшись на молоке, дуешь на воду» не работает; всегда кажется, что в следующий раз все будет иначе.

– Карр, мне прямо встряхнуть тебя хочется! Ты говоришь ерунду и знаешь это. Ты, конечно, повел себя необдуманно с Марджори, но в этот раз ты даже не притворяешься, что эта несчастная девушка тебя хоть сколько-нибудь интересует.

На его лице мелькнула давно знакомая вызывающая улыбка.

– Дорогая, она вовсе не несчастная девушка. Напротив, она очень милая девушка, безупречно хорошая девушка и к тому же невероятно красивая: платиновые волосы, сапфировые глаза, полуметровые ресницы и розовый цвет лица в лучших английских традициях. Погоди, сама увидишь!

Глава 5

Как и следовало ожидать, чаепитие прошло хорошо. Фэнси сначала упиралась:

– Но кто такая эта Элизабет Мур? Ты точно мне про нее никогда не говорил. Этой лавкой владеет она?

– Нет, ее дядя. Он вообще-то довольно известный человек. Когда-то у семьи Мур был большой загородный дом за пределами Меллинга. Трое погибли во время Первой мировой войны, и уплата налогов за их наследство разорила семью. Джонатан был четвертым. Когда дошло до продажи имущества с молотка, он сказал, что откроет лавку и сам все продаст. Вот так он и начал свое дело. Родители Элизабет умерли, поэтому она живет с ним.

– Сколько ей лет?

– Она на три года моложе меня.

– А я не знаю, сколько тебе лет.

– Двадцать восемь.

– Значит, ей двадцать пять?

Он расхохотался.

– Умница! Как ты догадалась? Пойдем, она уже поставила чайник.

Успокоенная открытием, что Элизабет уже почти женщина средних лет, Фэнси пошла с ним. Она была совсем не прочь выпить чашку чая: сидение под феном вызывает такую жажду! Она еще больше успокоилась, увидев Элизабет и приветливую старую гостиную. Пускай мисс Мур старый друг и все такое, но ее никак не назовешь красавицей, и она совсем не изящна. Юбка на ней была немодного кроя – не этого года и даже не прошлого. Джемпер с высоким воротом и длинными рукавами тоже не был элегантным. И все же Рэнси почти сразу почувствовала, что ее алый наряд чересчур вызывающий. Это чувство становилось все сильнее, и в какой-то момент она чуть не расплакалась. Нельзя сказать, что мисс Мур не была милой или что она и Карр как-то пытались заставить ее чувствовать себя чужой, но именно так она себя и чувствовала. Они были не такие, как она. Глупо, конечно, – она была не хуже других и притом гораздо красивее и элегантнее, чем Элизабет. Какое глупое чувство! Мама бы сказала, что нечего ей выдумывать ерунду. А потом вдруг это чувство исчезло, и она принялась рассказывать Элизабет про родителей, про то, как получила первую работу, и теперь уже чувствовала себя хорошо и спокойно.

Когда перед уходом они с Элизабет поднялись наверх, Фэнси, стоя перед зеркалом времен королевы Анны, спросила:

– Это старый дом, да?

Она видела отражение Элизабет в зеркале: слишком высокая и худая, но было в ней что-то утонченное, что очень подходило к этому дому и мебели. Элизабет ответила:

– Да, он очень старый, семнадцатого века. На месте ванной раньше находился пороховой склад. Все ужасно неудобно, конечно, но вполне подходит для ведения коммерции.

Фэнси достала пуховку и принялась поправлять безупречный макияж.

– Я люблю новое, – сказала она. – Не понимаю, зачем люди так пекутся о старом. Я хотела бы, чтоб у меня была серебристая кровать, серый мебельный гарнитур, а все остальное чтоб было синим.

Элизабет улыбнулась.

– Вам бы это точно подошло.

Фэнси сложила губки бантиком и умелым движением нанесла помаду.

– М-м… – протянула она и спросила, не оборачиваясь: – Вы ведь давно знакомы с Карром?

– О да.

– Как думаете, с ним трудно будет жить? В том смысле, что у него часто меняется настроение. Он всегда такой был?

Она увидела в зеркале, что Элизабет отвернулась и ее лица больше не видно. Элизабет ответила, чуть помедлив:

– Я давно его не видела. Он ведь был в отъезде.

– А вы знали девушку, на которой он был женат?

– Видела ее однажды. Она была очень красивая.

– Я ведь похожа на нее, да? Я не была с ней знакома, но…

– Вы немного на нее похожи.

– Тот же типаж?

– Да.

Фэнси убрала пудру и помаду и закрыла молнию на своей алой сумочке. Она сказала странным тоном:

– Думаю, именно поэтому… – Она резко обернулась. – Никому не хочется быть просто заменой, разве нет?

– Конечно.

– Я хочу сказать, что не стала бы ревновать к ней или что-то подобное. Я знала одну девушку, которая вышла замуж за вдовца; так вот она отказывалась переступать порог его дома, пока он не убрал все фотографии первой жены. Мне это казалось неправильным, тем более что в доме жили дети от первой жены. Я рассказала об этом маме, и она сказала: «Мужчина, забывший первую жену, забудет и тебя, не обманывайся на этот счет». Вот так сказала мама, и я бы не стала поступать, как та девушка. Но я не хотела бы выйти замуж, если бы мне предстояло быть этой фотографией, если вы понимаете, о чем я.

– Отлично понимаю.

Фэнси тяжело вздохнула.

– Он такой красивый, правда? Но когда дело дойдет до совместной жизни, может оказаться, что судить лучше по поступкам, а не по внешности. То есть нужно хорошенько подумать, прежде чем на это пойти, верно? – Она коротко рассмеялась. – Представляю, что вы обо мне думаете, пока я тут болтаю. С вами почему-то легко говорить. Что ж, думаю, нам пора.

По дороге домой Фэнси сказала:

– Она совсем не такая, как я думала. Она, пожалуй, милая.

Губы Карра дрогнули.

– Да, она, пожалуй, милая.

Он сказал это так, словно смеялся над ней, но смеяться было не над чем. Он был странный в этом смысле. Стараешься изо всех сил его развеселить, шутишь, но с тем же успехом можешь делать это перед кирпичной стеной. А потом, когда смеяться совершенно не над чем, он внезапно веселится. Ну, лишь бы веселился…

Она продолжила говорить об Элизабет:

– Жаль, что она не замужем. Я бы ни за что не хотела оказаться незамужней в двадцать пять.

На этот раз он рассмеялся в открытую. А что такого смешного она сказала?

– Ну, милая, тебе же до этого еще далеко. Еще пять лет, так ведь?

– Шесть. И я не понимаю, что тут смешного. Девушке не стоит с этим затягивать, так мама говорит. Она говорит, что привыкаешь все делать по-своему, а это не годится, потому что, когда выйдешь замуж, мужчина потребует, чтобы все было, как захочет он. Ну то есть она не считает, что нужно прямо-таки во всем ему уступать, но когда двое живут вместе, то понятное дело, они должны идти на уступки. А когда появятся дети, уступать придется еще больше, если ты понимаешь, о чем я. Так говорит мама, а она нас шестерых вырастила, так что кому знать, как не ей.

Карр перестал смеяться. Он никогда еще не чувствовал меньше любви к Фэнси, и при этом она никогда так сильно ему не нравилась.

– Твоя мама – очень разумная женщина. Я хотел бы с ней познакомиться. И не удивлюсь, если однажды ты станешь кому-нибудь хорошей женой, моя дорогая.

– Но не тебе?

Она не знала, почему эти слова сорвались у нее с языка, но так уж вышло – она их произнесла. А он посмотрел на нее со странной улыбкой в глазах и ответил:

– Нет, не думаю.

Ее красивый нежный румянец усилился. Большие синие глаза прямо смотрели на него.

– Я понимаю, о чем ты. Мы оба думали, что у нас получится, но нет, ничего не выйдет. Я поняла это, как только увидела тебя с этой девушкой, Элизабет. Ты ведь любил ее, так?

Его взгляд стал холодным.

– Это было давно.

– Я бы сказала, что ты очень ее любил. Я бы даже сказала, что ты все еще ее любишь. Вы подходите друг другу, если понимаешь, о чем я. Вы были обручены?

Он ответил теми же словами:

– Это было давно.

Дальше они шли в молчании. Фэнси подумала: «Мы не можем идти две с половиной мили и не разговаривать. Я просто закричу, а он решит, что я спятила. На этих деревенских дорогах такая тишина, можно услышать даже свои мысли». Она заговорила, чтобы нарушить молчание:

– Она тоже тебя любит, это видно.

Он нахмурился, но не рассердился, потому что положил руку ей на плечо и слегка по нему похлопал.

– Ты всегда сможешь открыть брачное агентство, если у самой с этим ничего не выйдет. А теперь не будем больше говорить обо мне. Расскажи мне про свою маму и твоих братьев и сестер.

Глава 6

Кэтрин Уэлби оглядела свою гостиную и подумала: «До чего красивая комната». Некоторые вещи в ней были старыми и потертыми, но все равно хорошими, так как переехали сюда из Меллинг-Хауса. Столик времен королевы Анны можно в любой момент продать за пару сотен фунтов. Как и персидские ковры – подарок от миссис Лесситер, ну или почти подарок. Миссис Мэйхью вспоминала, что слышала, как миссис Лесситер говорит: «Пусть миссис Уэлби возьмет эти ковры и столик из Голубой комнаты». И добавила: «Почему бы ей ими не пользоваться». Но миссис Мэйхью незачем было об этом вспоминать, да она бы и не стала, если ее к этому не побуждать, а Кэтрин Уэлби не собиралась этого делать. Почти вся мебель, стоявшая в Гейт-Хаусе, оказалась там на тех же слегка спорных основаниях. Она собиралась открыто поговорить об этом с Джеймсом Лесситером. На самом деле это была одна из причин, по которой она ждала его на кофе. Нужно было представить ему обстановку Гейт-Хауса под видом подарков его матери.

Она с признательностью огляделась. Тетя Милдред определенно хотела, чтобы она владела этими вещами. Вот эти шторы были выкроены из старых, что пролежали в шкафу бог знает сколько времени; поблекшие, но зато какая дивная парча – симметричные завитки нежных оттенков синего и зеленого на матовом розовом фоне. Ткани хватило еще на обивку стульев и дивана, подушки на котором повторяли цвета завитков на шторах.

Кэтрин оделась в тон комнаты. Зеркало в позолоченной раме над высокой каминной полкой отражало ее матово-синее домашнее платье, красивые волосы и гордый поворот головы. Она сразу же услышала шаги, которых ждала, вышла на узкую площадку у подножия лестницы и распахнула входную дверь.

– Джеймс, входи! Как хорошо, что ты пришел! Дай же мне на тебя посмотреть! Нам не стоит говорить, сколько лет прошло, верно?

Он был с непокрытой головой, в темном костюме, без пальто и шарфа. Когда она провела его в освещенную комнату, он рассмеялся и ответил:

– Глядя на тебя, можно подумать, что всех этих лет и не было. Ты не изменилась.

Она лучезарно улыбнулась в ответ:

– Правда?

– Ты стала красивее, но думаю, ты и без меня это знаешь. А я? Я получу какую-нибудь оценку?

Она смотрела на него с неподдельным удивлением. Когда-то он был красивым юношей; в сорок шесть он выглядел гораздо привлекательнее, чем можно было ожидать. Фотография, которой так гордилась тетя Милдред, не лгала. Она ответила, не переставая улыбаться:

– Думаю, самодовольства в тебе и так достаточно. – Потом она звонко рассмеялась и добавила: – Ох, Джеймс, как я рада тебя видеть! Подожди минутку, я принесу кофе. Моя помощница приходит только по утрам.

Пока Кэтрин не было, он осмотрелся. Некоторые предметы меблировки показались ему очень знакомыми, кое-что было вполне добротным. Наверное, мать обставила комнату. Надо повидать Холдернесса и выяснить, какие у него права с точки зрения закона. Если он решит продать имущество, то Гейт-Хаус тоже будет продан, и в этом случае он должен быть свободен от жильцов. Однако если Кэтрин получила его без мебели и платит за него аренду, выселить ее будет невозможно. Загвоздка в том, что письменного соглашения могло и не существовать, и ничто не указывает на то, что присутствие мебели из Меллинг-Хауса представляет собой сдачу в аренду меблированного помещения. Если бы это было так, то он мог бы отправить Кэтрин уведомление о выселении; однако если его мать подарила ей мебель, то это могло оказаться невозможным. Кэтрин – красивая женщина, красивее, чем двадцать пять лет назад – тогда она была полновата. Он подумал о Риетте. Она, вероятно, располнела – с такими статными девушками это иногда случается. Ей сейчас должно быть сорок три.

Кэтрин вернулась с кофейным подносом и, словно прочитав его мысли, спросила:

– Ты видел Риетту?

– Еще нет.

Она поставила поднос на столик с резной волнистой кромкой. Он помнил, что это ценная вещь. Он решил, что Кэтрин хорошо устроилась, даже слишком хорошо.

– Здорово было бы, если бы мы уговорили ее прийти, правда? Только дело в том, что она не выйдет из дома.

– Почему?

Кэтрин рассмеялась.

– Джеймс, дорогой, ты видно забыл, что за место Меллинг. Он не изменился.

Говоря это, она подняла телефонную трубку. Он подошел и встал с ней рядом; услышал щелчок поднятой трубки на том конце, а затем голос Риетты – как и Меллинг, он нисколько не изменился.

– Да?

– Это Кэтрин. Слушай, Риетта, Джеймс здесь. Да, стоит рядом. И мы оба хотим, чтоб ты зашла. А если собираешься использовать в качестве отговорки Карра и его девушку, мы оба, я и Джеймс, будем точно знать, что думать.

Риетта спокойно сказала:

– Я буду очень рада снова увидеть Джеймса. Не оставляйте для меня кофе, я уже выпила чашку.

Кэтрин повесила трубку и повернула к нему смеющееся лицо.

– Я так и знала, что это заставит ее прийти! Она не захочет, чтобы ты решил, что она избегает встречи с тобой.

– Почему она должна избегать меня?

– Да нет никаких причин. Странно, что вы оба так и не обзавелись семьями, правда?

Он ответил довольно резко:

– У меня не было на это ни времени, ни желания. В одиночестве движешься быстрее.

– Ты так быстро двигался?

– Достаточно быстро.

– Попал, куда хотел?

– Более или менее. Всегда есть новые горизонты.

Она со вздохом подала ему кофе.

– Ты, должно быть, пережил чудесные времена. Расскажи мне!

Риетта вошла в дом, на маленькую квадратную площадку у подножия лестницы, и повесила пальто на стойку перил. Она злилась, потому что Кэтрин хитростью вынудила ее прийти. Она сказала «нет» и подразумевала «нет», но отказаться снова, зная, что Джеймс слушает, – этого она не могла сделать. Ему, как и всем в Меллинге, должно быть ясно, что она встретится с ним по-дружески, но равнодушно. Она посмотрела на свое отражение в старом зеркале на стене. От гнева ее щеки пылали ярким румянцем. Она пришла в чем была – в старом красном домашнем платье. Оттенок был ей к лицу, длинные классические складки прибавляли статности ее фигуре. Она открыла дверь в гостиную и услышала слова Кэтрин:

– Как чудесно!

Джеймс поднялся и пошел ей навстречу.

– Здравствуй, Риетта.

Их руки соприкоснулись. Она ничего не ощутила. Гнев испарился, напряжение спало. Потому что это не был призрак, вернувшийся из прошлого, чтобы ее потревожить; перед ней стоял незнакомец – красивый, представительный незнакомец средних лет.

Он и Кэтрин сидели по обе стороны от камина. Она взяла стул и села между ними – чужеродный образ в пастельной комнате Кэтрин. Комната сразу же показалась тесной: слишком много лежащих повсюду безделушек, слишком много бледных нежных оттенков. Она сказала:

– Я зашла только поздороваться. Мне нельзя задерживаться – у меня гостят Карр и его подруга.

– Карр? – Он повторил это имя, как сделал бы любой незнакомец.

– Сын Маргарет. Ты помнишь, что она вышла замуж за Джока Робертсона? Они оставили Карра со мной, когда уехали на Восток. Обратно они так и не вернулись, так что растила его я.

– Карр Робертсон… Печально слышать о Маргарет. Сколько мальчику лет?

– Мальчиком его уже не назовешь. Ему двадцать восемь.

– Женат?

– Был. Она умерла два года назад.

– Какое несчастье. Кажется, я все время задаю не те вопросы.

– В жизни всякое бывает.

Кэтрин наклонилась, чтобы поставить свою чашку.

– Не переживай. Никто из нас по-настоящему не знал Марджори. Меллингом она не интересовалась. Думаю, Риетта видела ее в лучшем случае дюжину раз. А что касается Карра, то можно сказать, что его есть кому утешить. Девушка, которую он привез погостить, – ослепительная блондинка.

– Это низко, Кэтрин! – рассердилась Риетта.

Все тот же решительный голос, все тот же открытый гнев. Афина Паллада, презрительно обращающаяся к смертной. Красивое создание, с которым, вероятно, не очень комфортно жить. Он стал расспрашивать о жителях деревни. Минут через двадцать она поднялась уходить, и он сказал:

– Я пройдусь с тобой.

– В этом нет необходимости, Джеймс.

– Приятные вещи не всегда необходимы. Если позволишь, Кэтрин, я еще вернусь, так что не прощаюсь.

На улице было темно: луны не было, но небо было безоблачное, звезды лишь слегка заволокла дымка, которая рассеется, едва сентябрьское солнце снова взойдет. В теплом влажном воздухе витал легкий запах дыма и опавших листьев. Когда они прошли примерно треть короткой дороги до дома Риетты, Джеймс сказал:

– Я хотел поговорить с тобой, Риетта. Я не знаю, какие договоренности были у мамы с Кэтрин касательно Гейт-Хауса. Ты не можешь мне помочь?

Она замедлила шаг и пошла с ним в ногу.

– Не думаю, что смогу. Почему ты не спросишь у нее?

Кажется, его позабавил этот вопрос.

– Ты и правда думаешь, что это лучший способ выяснить? Я думал о чем-то более беспристрастном.

– Тогда тебе лучше спросить у мистера Холдернесса.

– Это я и собираюсь сделать. Но мне кажется, что ему не очень много об этом известно. Ты ведь знаешь, какой была мама. Она всегда все делала по-своему, была весьма деспотична, этакая grande dame[2].

Он коротко рассмеялся.

– Ей могло и не прийти в голову упомянуть о частной сделке между ней и Кэтрин. Я хотел бы знать, упоминала ли она об этом когда-нибудь в разговоре с тобой. Давай повернем и пойдем назад? Так она говорила об этом?

– Да, когда Кэтрин вернулась сюда после смерти мужа, она сказала: «Тетя Милдред сдаст мне Гейт-Хаус за символическую арендную плату». А когда я в следующий раз увидела твою мать, она сказала мне: «Я отдаю Кэтрин Гейт-Хаус. Похоже, Эдвард Уэлби оставил ее с мизерным годовым доходом».

– И ни слова об арендной плате?

– Нет.

– А про мебель?

– Да, твоя мама сказала: «Я сказала ей, что она может снести перегородку между двумя комнатами на первом этаже, и думаю, мне придется отдать ей кое-какую мебель».

– Это уже кое-что. Мне нужно знать, подарила она ей эту мебель или дала на время.

– Я не знаю.

– Там есть ценные вещи.

– Наверное. Может, Мэйхью знают.

– Нет. Похоже, это продолжалось годами. То и дело мать говорила: «Я отдаю миссис Уэлби то, или это, или еще что-то», или Кэтрин говорила: «Миссис Лесситер сказала, что я могу взять то-то и то-то», и мебель переносили в домик привратника. Совершенно непонятно, шла ли речь о подарке или об одалживании. Там есть вещи, которые мать точно не стала бы ей дарить.

– И все же она могла это сделать. Единственный человек, который может сказать, как все было, – это сама Кэтрин.

Он рассмеялся.

– Риетта, дорогая моя!

В его смехе и голосе было столько сарказма, что к этим трем словам больше нечего было добавить.

Они дошли до дома привратника и снова повернули назад. Из прошлого всплыли воспоминания о том, сколько раз они гуляли вот так: под луной, под звездами, в сгущающихся сумерках, слишком влюбленные, чтобы попрощаться и разойтись по домам. Любовь ушла вместе с молодостью и тем давним временем. Для Риетты Крэй осталось только странное навязчивое ощущение близости. В комнате Кэтрин Джеймс Лесситер показался ей незнакомцем. Здесь, в темноте, ее вновь посетила не давняя любовь, не волнующие чувства, а ощущение присутствия знакомого человека. Это заставило ее торопливо сказать:

– Джеймс, а ты не можешь… просто оставить все как есть?

Он снова рассмеялся.

– Чтобы это сошло ей с рук?

– А почему нет? Ты ведь обходился без этих вещей все это время. Ты ведь разбогател? И никто точно не знает, что имела в виду твоя мать. Кэтрин будет… ужасно огорчена… если вы поссоритесь.

– Полагаю, что так. – Ему, казалось, было весело. – Но все не так просто, как ты, по-видимому, думаешь. Я получил очень хорошее предложение о покупке Меллинг-Хауса, и он должен быть свободным для заселения. Это касается и Гейт-Хауса. Если он был сдан Кэтрин в аренду вместе с мебелью, то все в порядке: я смогу уведомить ее о выселении, и ей придется съехать. Но аренда дома без мебели – это совсем другое дело. Ну вот, мы снова дошли до твоей калитки. Мне нужно вернуться и посмотреть, что удастся выудить из Кэтрин. Однако если она не изменилась сильнее, чем я думаю, то маловероятно, что я узнаю что-то, хоть немного напоминающее правду.

– Джеймс!

Он вновь рассмеялся.

– Ты тоже не сильно изменилась. Ты все еще хороший друг, а я по-прежнему злейший враг. Знаешь, ты ведь ничего не должна Кэтрин. Она сделала все от нее зависящее, чтобы тебе насолить.

– Это было давным-давно.

– И теперь ты не хочешь, чтобы я ее осуждал. Ну-ну! Быть такой, как ты, нецелесообразно, но я отлично понимаю, что ты ничего не можешь с собой поделать. Да ты и не пытаешься, верно? Не больше, чем я намерен пытаться изменить свои привычки. Мне они сослужили хорошую службу. Если мне что-то причитается, я это получу – все до последнего гроша.

– Не понимаю, о чем ты.

– Разве? Что ж, мне просто интересно, ограничилась ли Кэтрин в своей жажде стяжательства лишь переносом мебели. У меня такое впечатление, что из-за этой жажды Кэтрин может оказаться не в ладах с законом.

– Джеймс!

– У меня отличная память, и мне кажется, что в доме отсутствует множество мелких, но ценных вещей, которые легко обратить в деньги. Позволь, я открою калитку.

– Джеймс…

– Спокойной ночи, дорогая. Как я уже сказал, ты совершенно не изменилась. Очень жаль.

Глава 7

Наутро после приезда мисс Сильвер миссис Войси взяла ее с собой за покупками. В Меллинге были мясник, булочник, который помимо хлеба продавал также сдобу, торты, печенье, консервированные фрукты в стеклянной таре и конфеты, и бакалейщик, чей ассортимент товаров походил на универсальный магазин. Например, можно было начать с левой стороны прилавка и купить бекон, кофе и манную крупу, потом постепенно двигаться вправо мимо яблок, картофеля и корнеплодов и под конец добраться до мотков шпагата, садового инвентаря, сумок для покупок, а также ботинок и туфель, свисавших, словно связки лука, с высоко вбитого в стену гвоздя. Где-то посередине была стойка цветных открыток и промокательной бумаги – она извещала всех о том, что магазин являлся также филиалом почты, где можно найти марки и бланки для телеграмм.

Поскольку в магазине имелось столько разных привлекательных вещей, это было всеобщим местом встречи. Мисс Сильвер познакомили с сестрой викария мисс Эйнджер, внушительных размеров дамой с серо-стальными волосами и римским профилем, одетой в твидовый костюм, который больше напоминал броню. Возможно, дело было в крупной черно-белой клетке на сером фоне или же в фигуре самой мисс Эйнджер. Она ругалась с миссис Гровер из-за бекона и с трудом оторвалась от этого занятия.

– Да, слишком толстые ломти и слишком жирные… Школьная подруга, говорите? Здравствуйте!.. Чтобы такого больше не повторялось, иначе мне придется рассказать об этом викарию.

Миссис Гровер покраснела. Она сжала губы и сдержалась. Миссис Войси сделала шаг к стойке с открытками и подхватила под руку мисс Крэй.

– Риетта, я хочу познакомить тебя с моей подругой мисс Сильвер. Мы вместе учились в школе.

Риетта торопилась, но двадцатилетний опыт подсказывал ей, что торопиться в присутствии миссис Войси бесполезно. Большая твердая ладонь останется лежать на ее руке до тех пор, пока ее хозяйка не выполнит свой общественный долг. Она поздоровалась с мисс Сильвер и тут же получила приглашение на чай.

– И не говори, что не сможешь прийти, Риетта, потому что мне отлично известно, что Карр и мисс Белл отправились на весь день в город. Булочник видел, как они ушли. Он упомянул об этом, когда звонил, потому что в тот момент в небе висела черная туча, а он заметил, что мисс Белл без зонтика и выразил надежду, что она не промокнет. Он говорит, что посоветовал ей взять с собой зонт, но она лишь рассмеялась. Сколько они у тебя прогостят?

– Не знаю. Карр привез с собой несколько рукописей, которые ему нужно прочитать.

– Вид у него такой, словно ему нужен хороший длинный отпуск. Так ты придешь на чай сегодня? Я позвоню Кэтрин и приглашу и ее тоже. Я хочу, чтобы Мод Сильвер познакомилась с вами обеими. – Она наклонилась поближе и хрипло прошептала: – Она известный детектив.

Мисс Сильвер в это время рассматривала стойку с открытками. Она настолько не была похожа на детектива, что Риетта от неожиданности спросила:

– И что же она расследует?

– Преступления, – прошептала ей миссис Войси прямо в ухо. Затем она отпустила руку Риетты и сделала шаг назад. – Жду тебя к половине пятого. А сейчас мне непременно нужно поговорить с миссис Мэйхью.

Миссис Мэйхью покупала лук и картошку.

– Вот уж никогда не думала, что мне придется покупать и то, и другое, а не брать с огорода, но мистер Эндрюс мало что может сделать, чтобы поддерживать в саду порядок.

Мистер Эндрюс совсем мало занимается огородом, так что никуда не денешься – овощи приходится покупать. Так что если Сэм принесет их после школы…

Она обернулась – маленькая кроткая женщина печального вида, – и ее немедленно загнала в угол миссис Войси.

– А, миссис Мэйхью! Полагаю, теперь, с возвращением мистера Лесситера, у вас много дел. Так неожиданно, правда? Я только на прошлой неделе говорила викарию: «Кажется, и речи нет о том, что Меллинг-Хаус откроют» и сказала, как мне жаль. Что ж, теперь, когда он вернулся, я надеюсь, он не собирается снова сбежать?

– Я совершенно ничего не знаю.

Миссис Войси сердечно рассмеялась.

– Мы все должны быть очень милы с ним, и тогда, возможно, он останется. – Она подошла поближе, понизила голос и спросила: – Надеюсь, новости о вашем сыне хорошие.

Миссис Мэйхью бросила быстрый испуганный взгляд по сторонам. Бесполезно: она стояла в углу между прилавком и стеной и не могла протиснуться мимо миссис Войси. Ее голос был еле слышен, когда она прошептала:

– У него все хорошо.

Миссис Войси доброжелательно похлопала ее по плечу.

– Я была уверена, что так и будет, можете ему передать мои слова. Сейчас все не так, как было тридцать-сорок лет назад. Тогда второго шанса не получали ни юноши, ни девушки, но теперь-то все иначе. Полагаю, он приедет вас навестить?

Миссис Мэйхью страшно побледнела. Миссис Войси не желала ей зла, все в Меллинге знают, как она добра, но ей невыносимо было говорить о Сириле здесь, в магазине, когда вокруг люди, которые могут их услышать. Она почувствовала себя в ловушке, из которой не может выбраться. И тут похожая на гувернантку маленькая леди кашлянула и тронула миссис Войси за руку.

– Пожалуйста, Сесилия, расскажи мне об этих видах. Я хочу послать открытку моей племяннице, Этель Беркетт.

Миссис Мэйхью была свободна. Сердце ее билось так сильно, что она была сбита с толку и только на полдороге вспомнила, что хотела купить мятную приправу.

Когда две дамы вышли из магазина и пошли домой через луг, миссис Войси сказала:

– Это была миссис Мэйхью. Она кухарка, а ее муж – дворецкий в Меллинг-Хаусе. Их сын – такое несчастье для них.

Мисс Сильвер сказала:

– Ей было неприятно, что ты о нем заговорила, Сесилия.

Миссис Войси ответила энергично:

– Незачем быть такой чувствительной. Все про это знают и сочувствуют ей и надеются, что Сирил начал жизнь с чистого листа. Он их единственный ребенок, и они его избаловали; ужасная ошибка! Конечно, миссис Мэйхью тяжело видеть, каким хорошим вырос сын Гроверов – это миссис Гровер обслуживала Дагмар Эйнджер в конце прилавка. Алан и Сирил были друзьями. Они оба окончили школу, и Алан пошел работать в контору мистера Холдернесса – очень хорошее начало! А Сирил нашел работу в Лондоне, что привело к беде. Он неплохой парень, но слабый и избалованный. Ему не следовало жить далеко от дома и семьи. Такие мальчики чувствуют себя очень одиноко, когда выходят в большой мир, и единственная компания, которую они могут найти, как раз та, от которой не жди ничего хорошего. Знаешь, Мод, когда-то я очень огорчалась, что у меня нет детей, и, наверное, я многое упустила, но ведь это огромная ответственность, правда?

Мисс Сильвер согласилась, что так оно и есть.

– Даже такой вполне хороший парень, как Алан Гровер. Я не стала бы говорить это никому, кроме тебя, и это, конечно, глупо рассказывать, не говоря уж о том, что это чрезвычайно бесцеремонно…

– Сесилия, дорогая моя!

– Я была потрясена. И я не могу, никак не могу поверить, что она его поощряла. Конечно, в таком возрасте их и не нужно поощрять, а она ведь очень красивая женщина…

– Сесилия, дорогая!

Миссис Войси кивнула.

– Да, Кэтрин Уэлби. Полный абсурд, как я уже сказала. Началось с того, что он предложил прийти к ней, чтобы повесить полки, а потом он сказал, что посадит ее луковичные цветы, а она давала ему книги. А когда она хотела ему заплатить, он не взял ни гроша, поэтому она, конечно, не могла позволить ему приходить к ней и оказывать разные услуги. Ему еще нет двадцати одного, она ему в матери годится!

Мисс Сильвер снисходительно кашлянула.

– Сесилия, дорогая моя, какое это имеет значение?

Глава 8

Джеймс Лесситер откинулся на спинку стула и через стол посмотрел на мистера Холдернесса, который выглядел весьма обеспокоенным. Румянец разлился до самых корней его густых седых волос, отчего от природы цветущее лицо приобрело почти сливовый оттенок – такой, какой был у основателя фирмы, крепкого выпивохи, жившего в начале восемнадцатого века; его портрет висел на стене позади мистера Холдернесса. Он посмотрел на Джеймса и сказал:

– Вы меня шокируете.

Джеймс Лесситер поднял брови.

– Неужели? Ни за что бы не подумал, что человека, проработавшего в юридической конторе почти сорок лет, еще можно поразить.

Они немного помолчали. Кровь немного отхлынула от лица мистера Холдернесса. Он слабо улыбнулся.

– Трудно оставаться в рамках профессии, когда дело касается людей, которых знаешь так долго, как я знаю вашу семью. Ваша мать была моим давним другом, а что касается Кэтрин Уэлби, я присутствовал на свадьбе ее родителей…

– И поэтому вы ждете, что я позволю себя обокрасть?

– Джеймс, дорогой мой!

Джеймс Лесситер улыбнулся.

– Как же все здесь похожи. То же самое сказала мне Риетта.

– Вы говорили с ней о ваших… огорчительных подозрениях?

– Я сказал ей, что пропало довольно много вещей, и я не удивлюсь, если Кэтрин знает, куда они подевались и… какой доход принесли. Как и вы, всё, что она смогла сказать: «Джеймс, дорогой мой!»

Мистер Холдернесс положил карандаш, который вертел в руках, и соединил кончики пальцев. Этот жест был знаком всем давним клиентам и означал, что мистер Холдернесс собирается порекомендовать проявить сдержанность.

– Только что я назвал ваши мысли огорчительными подозрениями. Вы ведь не хотите спровоцировать семейный скандал, основываясь лишь на подозрениях?

– О нет.

– Я был в этом уверен. Ваша мать очень любила Кэтрин. Если нет доказательств обратного, то будут серьезные основания полагать, что мебель в Гейт-Хаусе была подарком.

Джеймс по-прежнему улыбался.

– Моя мать завещала Кэтрин пятьсот фунтов. Несколькими росчерками пера она могла добавить: «и мебель в Гейт-Хаусе», или какие-то другие слова с тем же смыслом. Однако она этого не сделала. Если дело дойдет до серьезных предположений, то это будет одним из «доказательств обратного». Нигде в завещании мебель не упоминается. Моя мать когда-нибудь упоминала об этом в разговоре с вами?

– Не совсем так.

– Что значит «не совсем так»?

– Ну, вообще-то я упомянул об этом в разговоре с ней.

– И что она сказала?

– Она отложила разговор на эту тему. Вы ведь знаете, она могла быть весьма категоричной. Не буду лукавить, что дословно помню, как именно она выразилась – завещание было составлено больше десяти лет назад. Но насколько я помню, она сказала что-то вроде: «Это здесь ни при чем». Если посмотреть на эти слова в свете того, что вы говорите, это может означать, что в ее завещании не упомянута мебель, потому что она уже подарила ее Кэтрин…

– Или потому, что она не намеревалась ее дарить. Вы не уточнили, что она имела в виду?

– Нет. Она говорила совершенно безапелляционно.

Джеймс рассмеялся.

– В этом я не сомневаюсь! А вот в чем я продолжу сомневаться, так это в том, что моя мать позволила бы Кэтрин незаконно завладеть таким количеством ценных вещей.

Мистер Холдернесс задумчиво катал карандаш между большим и указательным пальцами.

– Возможно, у вас есть основания для подобных сомнений, но у вас нет уверенности. Я полагаю, что ваша мать никогда не давала этой ситуации четкого определения. Когда она говорила Кэтрин, что та может взять ту или иную вещь из Меллинг-Хауса, она могла одолжить ей это, или подарить, или же вообще не имела каких-то определенных намерений. Кэтрин, со своей стороны, конечно, могла решить, что все эти вещи ей дарят. Я думаю, если вы позволите мне так выразиться, что не стоит поддерживать подозрения, которые вы ничем не можете обосновать.

Джеймс Лесситер принял внушительный вид и выпрямился.

– А кто говорит, что я не могу их обосновать? Я это сделаю, если сумею.

Мистер Холдернесс снова выглядел совершенно потрясенным. Кровь прилила к его лицу не так сильно, как в первый раз, и цвет лица был не таким темным. Он перестал катать карандаш и сказал:

– Послушайте…

Джеймс кивнул.

– Знаю, знаю, вы думаете, что я должен спустить все на тормозах. Что ж, я не собираюсь этого делать. Я терпеть не могу, когда меня принимают за дурака, но еще больше не выношу, когда меня пытаются надуть. Могу вас заверить, что мало кому удавалось проделать это безнаказанно. У меня такое чувство, что за моей спиной много чего происходит. Я намерен разобраться, в чем тут дело. А когда я этим займусь, любой, кто думал, что сможет воспользоваться моим отсутствием, окажется в весьма затруднительном положении.

Мистер Холдернесс поднял руку.

– Джеймс, дорогой мой, надеюсь, вы не хотите сказать, что подозреваете чету Мэйхью? Ваша мать им полностью доверяла…

Джеймс Лесситер рассмеялся.

– Если бы не было такого доверия, то не было бы возможности это доверие обманывать, разве не так? А теперь я вам кое-что скажу. Вы говорите, что я не могу обосновать мои подозрения, потому что мама хранила молчание и не включила ничего из вещей в свое завещание. Однако кое-что она написала мне за пару дней до смерти. Хотите знать, что именно?

– Разумеется, хочу.

– Я могу повторить вам слово в слово. «Я не беспокоила тебя письмами о делах, так как надеюсь, что ты скоро приедешь домой. Пока же на всякий случай сообщаю тебе, что я вела подробные записи обо всем». Подробные записи обо всем – вот что расскажет нам то, что мы хотим узнать, верно?

– Возможно, – медленно ответил мистер Холдернесс.

– О, я думаю, вы чрезмерно осторожничаете. Думаю, можно предположить, что так и будет. Я пока не нашел эти записи. Моя мать, как и многие женщины, питала глубокое недоверие к банкам и конторским сейфам. Конечно, было бы гораздо разумнее – и удобнее, – если бы она оставила эти заметки вам, но она этого не сделала. Я проверил ящики ее письменного стола и шкафчик для бумаг в библиотеке, однако для особых документов вроде этого у нее, наверное, было особое секретное место. Я очень надеюсь, что обнаружу его, и когда это произойдет…

Мистер Холдернесс поднял глаза и посмотрел на него через стол – пристально и серьезно.

– Звучит так, как будто вы собираетесь мстить.

Джеймс легко рассмеялся.

– О да.

– Вы в самом деле пойдете на крайние меры?

– Я подам в суд.

Глава 9

Чаепитие у миссис Войси прошло так, как обычно проходят все чаепития. Гости поели домашних булочек и предложенного со скромной гордостью домашнего айвового варенья.

– Рецепт моей дорогой матушки. Красивый цвет, правда? Напоминает мне твое платье темно-красного цвета, Риетта. Но что мне хотелось бы узнать, так этот как сохранить бледно-зеленый цвет фруктов, как это делают в Португалии. В детстве я жила там месяц, и они готовили очень вкусный айвовый джем, который называли marmalada[3]. Цвет у него был как у зеленого винограда. Его вынимали из формочек для желе, обсыпали сахаром и ели, нарезая пластинками. Ужасно вкусно! Но никто мне так и не рассказал, как его готовить. В ту же минуту, как я вскипячу айву с сахаром, она начинает вести себя как светофор: сначала становится янтарного цвета, а потом красного.

Миссис Войси весело рассмеялась собственной шутке и перешла к рассказу о кошмарном португальском водопроводе. Хотя мисс Сильвер и разделяла ее взгляды на современную канализацию, это, по ее мнению, совершенно не подходило для беседы за чаем. Она кашлянула и попыталась сменить тему, но удалось ей это лишь спустя некоторое время. И тут, к своему большому неудовольствию, она обнаружила, что в качестве очередной темы болтливая Сесилия выбрала ее профессиональную деятельность. Она вывалила на слушателей всю историю необычного «дела о сережках» в пересказе мисс Алвинии Грэй. Напрасно мисс Сильвер твердила, предостерегающе кашлянув: «Я предпочла бы не говорить об этом» или даже: «Моя дорогая Сесилия, я никогда не обсуждаю свои расследования». Сисси Кристофер даже в школьные годы было очень трудно остановить. А Сесилию Войси, пожилую даму в ее собственном доме, сдержать или отвлечь было совершенно невозможно. Мисс Сильвер со вздохом отказалась от попыток это сделать. Как только ей представилась малейшая возможность, она подняла тему образования, и это привело к весьма интересному обмену мнениями между ней и мисс Риеттой Крэй.

– Я отдала педагогике двадцать лет.

Что-то зашевелилось в подсознании Риетты, но тут же снова исчезло. Чуть позже это повторилось – словно что-то вот-вот всплывет из памяти. А потом совершенно внезапно, когда Кэтрин жаловалась на дороговизну жизни, миссис Войси убеждала всех выпить еще чаю, а мисс Сильвер, начавшая цитировать Теннисона, прервалась, чтобы сказать: «Нет, спасибо, дорогая», она наконец вспомнила.

– «Знание приходит, но мудрость запаздывает», как очень точно выразился лорд Теннисон[4].

Риетта неожиданно спросила:

– Так вы – мисс Сильвер Рэндала Марча?

Мисс Сильвер ответила с довольной улыбкой:

– Он и его сестра были моими учениками. И я рада сказать, что наша дружба сохранилась. Вы с ними знакомы?

– Я училась в школе вместе с Изабелл и Маргарет. Они были уже в старших классах, а я была маленькой. Мисс Аткинсон всегда говорила, что у них была очень хорошая подготовка. Рэндал был младше, примерно моего возраста. Сейчас он начальник полиции графства.

– Да. Не так давно я имела удовольствие обедать с ним в городе. Знаете, Изабелл вышла замуж. За вдовца с детьми, очень подходящая партия. По моему опыту, такие поздние браки часто становятся очень счастливыми. К этому возрасту люди успевают научиться ценить дружеское общение. Маргарет вышла замуж, когда ей было чуть за двадцать, но и ее брак оказался очень удачным.

Они продолжили беседовать о семействе Марч.

Кэтрин и Риетта пошли домой вместе. Сгустились сумерки, тут и там светились желтым окна в коттеджах на краю луга, где не до конца были задернуты шторы. Когда они прошли немного, Кэтрин внезапно с нажимом спросила:

– Риетта, что сказал тебе Джеймс вчера вечером?

Риетта обдумывала ее вопрос. Ей показалось, что нет причин о чем-то умалчивать, и она ответила:

– Он спрашивал, что мне известно о договоренности между его матерью и тобой касательно Гейт-Хауса.

– И что ты ответила?

– Что ничего об этом не знаю.

Кэтрин быстро перевела дыхание.

– Что еще?

– Он спрашивал про мебель.

– Что именно?

– Была ли она тебе подарена или дана во временное пользование.

– И что ты на это сказала?

– То же самое – что ничего об этом не знаю.

Кэтрин сжала руки в приступе острого раздражения.

– Тетя Милдред подарила мне мебель, ты же знаешь, я сто раз тебе об этом говорила! Почему ты не сказала ему об этом?

Риетта ответила в своей резкой манере:

– То, что ты говорила мне, не доказательство.

– Ты хочешь сказать, что не веришь мне… когда я говорю тебе, что она подарила мне эти вещи?

– Нет, я не это хочу сказать. Я имею в виду только то, что сказала: то, что ты говорила мне, не доказательство.

– И каких же доказательств ты хочешь?

Это было так похоже на Кэтрин – устроить сцену на пустом месте. Риетта уже не в первый раз задумалась, стоит ли поддерживать эту старую дружбу. Когда знаешь человека всю свою жизнь и живешь совсем рядом с ним, да еще и в деревне, остается только постараться сохранять самообладание.

– Дело не в том, чего хочу я. Дело в Джеймсе. А ему нужны доказательства – то, что подтвердит намерения его матери. Он спрашивал, говорила ли она когда-нибудь об этом.

– Что ты ответила? – торопливо и зло спросила Кэтрин.

– Я ответила, что тетя Милдред сказала мне: «Я сдам Кэтрин Гейт-Хаус. Я сказала ей, что она может снести перегородку между комнатами на первом этаже и объединить их, и полагаю, мне нужно будет дать ей какую-то мебель».

– Ну вот видишь! Что он на это ответил?

– Что это может означать все что угодно, – сухо ответила Риетта.

– Ох! – За этим полным ярости возгласом последовало резкое: – Это совершенно возмутительно!

Они были в середине луга, на пересекающей его узкой тропинке. Риетта остановилась.

– Кэтрин, разве ты не понимаешь, что с Джеймсом так нельзя? Ты его только разозлишь. Он смотрит на все как на деловое соглашение…

Кэтрин перебила ее срывающимся голосом:

– Конечно, ты станешь его защищать, мы все это знаем!

Риетта начинала злиться, но сдержалась.

– Я его не защищаю, я говорю тебе, как он смотрит на вещи. Сопротивление всегда его злит. Если только он не изменился очень сильно, лучшее, что ты можешь сделать, – это выложить карты на стол и сказать ему правду.

– А ты думаешь, я лгу?

– Ты говоришь ему что-то среднее, – ответила Риетта резким тоном.

– Да как ты смеешь!

Кэтрин ускорила шаг. Риетта догнала ее.

– Ты сама меня спросила. Послушай, Кэтрин, какой смысл продолжать себя так вести? Ты знаешь, и я знаю, какой была тетя Милдред, а главное – Джеймс тоже это знает. У нее бывали приступы деловитости, но большую часть времени она не утруждала себя ведением дел. Она была деспотом до мозга костей и переменчива, как флюгер. Если она говорила тебе, что ты можешь что-то взять, то сегодня она могла иметь в виду подарок, а завтра уже нет, или вообще не задумывалась об этом. И хочешь знать, что я на самом деле думаю? Так вот, я не верю, что она намеревалась прямо-таки подарить тебе эти вещи; некоторые из них слишком ценные. Но Джеймсу я этого не говорила.

– Но скажешь.

– Нет. Он меня не спрашивал, а если бы и спросил, я бы не сказала. Это просто мое мнение.

Минуту-другую они шли молча. Потом Кэтрин взяла Риетту под руку. Она сказала дрожащим голосом:

– Я не знаю, что делать.

– Сделай, как я сказала, – скажи правду.

– Я не могу.

– Почему не можешь?

– Не могу. Вдруг он разозлится.

Риетта сказала немного презрительно:

– Что он сможет сделать? Если ты не будешь его злить, он, возможно, заберет несколько по-настоящему ценных вещей, и оставит тебе все остальное.

Кэтрин в отчаянии сжала ее руку.

– Риетта… Лучше мне рассказать тебе об этом. Все гораздо хуже: я продала некоторые из них.

– Что?!

Кэтрин затрясла ее руку, за которую держалась.

– Нечего говорить со мной таким тоном! Эти вещи были мои, и я могла делать с ними, что пожелаю! Тетя Милдред мне их подарила, говорю тебе, подарила!

– Что именно ты продала?

– Несколько миниатюр, и… и табакерку… и серебряный чайный сервиз. За одну из миниатюр я выручила три сотни. Это был Косвей[5], очень красивая миниатюра, жаль, что я не могла ее себе оставить.

– Кэтрин!

Кэтрин отпустила ее руку и оттолкнула Риетту.

– Не будь занудой! Надо же мне во что-то одеваться! Если уж и винить кого-то, то как насчет Эдварда, который ни разу не сказал, что он по уши в долгах, и оставил меня почти без гроша?! А теперь, полагаю, ты пойдешь и расскажешь все Джеймсу?

– Ты знаешь, что я так не сделаю, – спокойно ответила Риетта.

Кэтрин снова подошла ближе.

– Как думаешь, что он станет делать?

– Думаю, это зависит от того, что он выяснит.

– Он знает, что вещи исчезли – табакерка, миниатюры и чайный сервиз. То есть он знает, что их нет в Меллинг-Хаусе, а миссис Мэйхью сказала ему, что тетя Милдред отдала мне чайный сервиз. Вчера он сказал мне, что не хочет доставлять мне неудобств, но это фамильная ценность, и он должен его забрать. Как будто это имеет какое-то значение! Детей-то у него нет!

Помолчав, Риетта сказала:

– Ты вляпалась в историю.

– Что толку говорить мне это? Делать-то мне что?

– Я тебе уже сказала.

Последовала пауза. Потом Кэтрин сказала еле слышно:

– Он говорит, что его мать составила подробные записи обо всех делах, пока его не было. Пока что не нашли, но когда найдут…

Она замолчала. Риетта закончила предложение:

– Когда они найдутся, ты ведь не думаешь, что останутся еще какие-то сомнения в том, что она не дарила тебе миниатюру Косвея и чайный сервиз времен королевы Анны.

– Она могла забыть их записать, – сказала Кэтрин убитым голосом.

Они дошли до края луга. Слева был Гейт-Хаус, справа – Белый коттедж. Кэтрин повернулась в ту сторону, где в сумерках маячили высокие подъездные столбы. Она пожелала спокойной ночи и перешла через дорогу. Риетта пошла в другую сторону, но, не дойдя до Белого коттеджа, услышала быстрые шаги по тропинке. Кэтрин поравнялась с ней и протянула руку.

– Я хочу кое о чем тебя попросить.

– О чем?

– Если бы ты вспомнила, как тетя Милдред говорила, что дарит мне все эти вещи… Это бы многое изменило.

– Ничего подобного я не помню.

– Ты могла бы, если бы попыталась.

– Глупости! – сказала Риетта Крэй и сделала движение, чтобы уйти, но Кэтрин удержала ее.

– Риетта, послушай минутку! После того как вчера вечером Джеймс вернулся, он, – она перевела дыхание, – напугал меня. Он был вежлив, но, знаешь, такой ледяной вежливостью. Он говорил, что некоторые вещи пропали. Ох, дело даже не в том, что именно он говорил, а в том, что подразумевал. Я подумала, что он хочет меня запугать, и старалась этого не показывать, но думаю, он видел, что я боюсь. И думаю, ему это доставило удовольствие. Я не сделала ничего, чтобы он так себя вел, но у меня сложилось жуткое впечатление: если бы он мог сделать мне больно, он бы тоже насладился этим.

Риетта стояла совершенно неподвижно. Призрак, которого она заперла много лет назад, вышел из заточения и встал у нее за плечами. Кэтрин прошептала:

– Риетта… Когда вы с Джеймсом были помолвлены… Он был таким? Когда люди помолвлены, характер трудно скрыть. Он любил… причинять боль?

Риетта сделала шаг назад. «Да», – ответила она и быстро пошла прочь, откинула задвижку на калитке и закрыла ее за собой.

Глава 10

Джеймс Лесситер возвращался на машине из Лентона. Ему нравилось ездить по ночным деревенским дорогам, когда фары ярко освещали путь и нужно всего лишь ехать вперед. Это давало ему ощущение легко достижимого могущества. Он не делал сознательных сравнений, но чувствовал, что жизнь разворачивается перед ним, словно эта дорога. Он очень разбогател и надеялся стать еще богаче. Когда заработаешь определенное количество денег, дальше все идет само собой. Деньги давали могущество. Он подумал о юноше, который покинул Меллинг больше двадцати лет назад, и испытал нечто похожее на триумф. Как же он был прав! Вместо того чтобы позволить себе утонуть вместе с кораблем, который шел ко дну на протяжении жизни трех поколений его семьи, он перерубил канат и поплыл к берегу. Он ни о чем не жалел. Дом можно продать. Если ему захочется иметь загородный дом, то есть места повеселее, чем Меллинг. Нынче никому не нужен огромный дом размером с казарму, построенный в те дни, когда гости приезжали на несколько недель и требовался большой штат прислуги. Сейчас нужно что-нибудь современное и рациональное: большая комната, в которой можно устроить вечеринку и полдюжины спален. А пока он собирался получать удовольствие. У него осталась парочка должников, и он с нетерпением ждал от них выплат. Есть что-то очень приятное в возможности вершить свой собственный суд.

Он свернул к высоким подъездным столбам Меллинг-Хауса. Свет фар скользил впереди по алее, высветляя гравий, который давно никто не разравнивал, и выхватывая из темноты ярко-зеленую зелень падубов и рододендронов. Внезапно в свете фар он увидел какое-то движение в густых зарослях, но не мог сказать с уверенностью, что именно увидел. Может, это посыльный из лавки отошел в сторону, чтобы дать ему проехать, или кто-то пришел в гости к чете Мэйхью. Вдруг он вспомнил, что сегодня у них выходной во второй половине дня и они в Лентоне. Миссис Мэйхью спрашивала, можно ли им уйти. В столовой его должен ждать холодный ужин.

Джеймс заехал в гараж, довольный тем, что он один и весь дом в его распоряжении. Хорошая возможность как следует осмотреть спальню и гостиную матери. Он намеревался найти ее записи и решил, что они должны быть где-то в одной из этих двух комнат. Она в последнее время была слаба и больше не спускалась на первый этаж.

Он вошел через парадную дверь и щелкнул выключателем в холле. Человек, который только что подошел к дому по аллее, остановился и увидел, как засветились два высоких окна в холле.

Много позже тем же вечером в очаровательной комнате Кэтрин Уэлби зазвонил телефон. Она отложила книгу и подняла трубку. Рука ее сильно сжала трубку, когда она услышала голос Джеймса Лесситера.

– Это ты, Кэтрин? Я подумал, что ты будешь рада узнать, что я нашел записи, оставленные мне матерью.

– Да?

Как ни пыталась, она не могла придумать, что еще сказать.

– Я опасался, что их могли уничтожить, потому что мистер Холдернесс забрал все бумаги, какие смог найти, а миссис Мэйхью сказала мне, что ты приходила и уходила много раз.

Кэтрин прижала руку к горлу.

– Я сделала что могла.

– Не сомневаюсь. Однако, как ты думаешь, где были эти записи?

– Понятия не имею.

Во рту у нее пересохло. Нельзя, чтобы он заметил, как изменился ее голос.

– Ни за что не догадаешься! Ты ведь не догадалась, верно? Они были в томике проповедей покойного викария. Я помню, когда их напечатали, он подарил матери экземпляр. А ты не помнишь? Она могла быть совершенно уверена, что никто не будет там копаться. Я нашел записи только потому, что после того, как обыскал все, вынул все книги из шкафа и перетряхнул их. И вот она, награда за терпение!

Кэтрин не произнесла ни слова. Она быстро перевела дух. Этот звук донесся до Джеймса Лесситера и доставил ему глубокое удовольствие.

– Что ж, – сказал он отрывисто, – ты будешь очень рада узнать, что этот документ совершенно четко определяет твой статус. Изначально предполагалось, что ты будешь вносить символическую арендную плату в десять шиллингов в месяц, однако после одного или двух платежей об этом больше ничего не было сказано, и вопрос об арендной плате отпал. Теперь касательно мебели. Ты что-то сказала?

– Нет.

Она с трудом выдавила из себя это единственное слово.

– Что ж, относительно мебели в записях матери все изложено совершенно ясно. Мама пишет: «Я не совсем уверена, какая именно мебель стоит у Кэтрин в Гейт-Хаусе. Время от времени я отдавала ей кое-что, но, разумеется, было условлено, что эти вещи даются лишь во временное пользование. Мебелью лучше пользоваться, а Кэтрин очень аккуратна. Думаю, ты можешь позволить ей оставить себе то количество мебели, которого хватит, чтобы обставить небольшой дом, если ты сочтешь неудобным позволить ей и дальше жить в Гейт-Хаусе. Ничего ценного, разумеется – только необходимые и полезные вещи. У нее находится маленький чайный сервиз времен королевы Анны, который я одолжила ей во время войны, когда фарфор было так трудно достать. Конечно, подразумевалось, что она берет его только на время».

Кэтрин с трудом выговорила:

– Это неправда. Она мне его подарила.

– Ну, ну! Знаешь, если бы дело дошло до суда, боюсь, что документ, составленный моей матерью, сочли бы доказательством того, что ничего подобного она не делала.

И снова Кэтрин выдавила из себя лишь одно слово:

– Суда?

– Разумеется. Видишь ли, это деловой вопрос, а я – деловой человек. Не хочу, чтобы ты заблуждалась на этот счет. Я только что сообщил Холдернессу…

Пораженная ужасом, Кэтрин собиралась с мыслями. Страх, который ее парализовал, стал теперь движущей силой.

– Джеймс… ты ведь не можешь…

– Разве? – И добавил: – Советую тебе в это поверить.

Глава 11

Карр и Фэнси вернулись к 6.30 и взяли в Лентоне такси. Они были веселы и голодны. Фэнси чудесно провела время: она встретила подругу, которая не только пригласила ее на ланч, но и познакомила с тремя людьми, каждый из которых заявил, что может помочь найти ей работу.

– Один из них снимается в кино. Он сказал, что я очень фотогенична, и я сказала, что так оно и есть, потому что я и правда чудесно получаюсь на фотографиях. Я показала ему снимки, которые у меня были с собой; как удачно, что я их взяла! Вообще-то я бы ни за что не поехала в город без них, потому что никогда не знаешь, где и когда подвернется случай. А он сказал, что покажет их своему другу, какой-то шишке на киностудии «Атланта», где его слово – закон. Вот было бы чудесно, если бы я получила работу на киностудии, правда?

Карр нежно обнял ее за плечи и сказал:

– Милая, ты же не умеешь играть.

Большие голубые глаза распахнулись от удивления.

– Откуда ты знаешь?

– Я видел твои попытки.

– Видел так видел. – В голосе ее не было злости. – Думаешь, это имеет значение? Знаешь, ты как-то странно себя ведешь – многим людям из театральных кругов я понравилась. И это ведь была не настоящая роль: мне нужно было произнести всего две реплики.

Он снова рассмеялся.

– Милая, ты играла отвратительно.

Риетта раскладывала по тарелкам мясной рулет и салат из свежих овощей и думала: «Я даже не помню, когда видела в последний раз, чтобы он так смеялся. Интересно, они помолвлены? Она ему не подходит. Хотела бы я знать, что из этого выйдет. Я думаю, сердца у нее больше, чем было у Марджори, иметь меньше просто невозможно. Боже, зачем люди растят детей!»

Какое бы будущее не ждало, было ясно, что в настоящий момент Карр в приподнятом настроении. Он заходил в контору и обнаружил там Джека Смизерса, ликующего по поводу весьма выгодной продажи прав на экранизацию. Он также очень живо и ярко описал рукопись, которую им навязали как «открытие века» – автором был довольно известный в политических кругах помпезный джентльмен.

– Ее словно писал десятилетний ребенок, без точек и заглавных букв. А он утверждает, что это прямо-таки последнее слово простоты и гениальности. Смизерс говорит, что рукопись – дрянь, но, конечно, никогда нельзя знать наверняка, из чего может получиться успешный фильм. Грань между дрянным и гениальным очень тонкая, и уже выходили удачные фильмы, которые могли бы считаться и тем, и другим.

Они с Риеттой принялись вспоминать такие примеры и весело о них заспорили. Все было почти как в давние времена, до Марджори. Если Фэнси и чувствовала себя обделенной вниманием, то не подавала виду, чем заслужила одобрение Риетты, признавшей, что девушка, кажется, обладает мягким характером. На самом деле Фэнси была даже рада, что ей не нужно участвовать в разговоре: ее мысли были целиком заняты моделью платья, увиденного в ателье «Эстель». Оно стоило двадцать пять гиней, и качество явно соответствовало цене. Однако она была знакома с одной из манекенщиц ателье, и если Моди согласится рассказать ей, как сделаны складки на платье, то она, наверное, сможет его скопировать. Кстати, об успехе: успех этого платья был бы не менее ошеломительным!

Она все еще думала о платье, когда Карр и Риетта покончили с мытьем посуды, и пришел Генри Эйнджер. Он заходил по дюжине раз в неделю – по той простой причине, что просто не мог долго находиться вдали от Риетты Крэй. Эта причина была очевидна всем жителям деревни, да и сам Генри демонстрировал это с полным простодушием. Он любил Риетту, и если бы она когда-нибудь согласилась стать его женой, он был бы счастливейшим человеком. Ему было все равно, знают ли об этом другие, что весьма раздражало его сестру. Она пыталась бранить его, как миссис Гровер ругалась из-за бекона, но разве можно ругаться с человеком, который в ответ лишь улыбается и говорит: «На твоем месте я бы не беспокоился, моя дорогая».

Он бодро вошел, положил пачку газет с фотографиями («Мне их прислали, я подумал, что вы захотите посмотреть»), отказался от кофе, так как шел проведать старую миссис Вингфолд на ферме, не захотел присесть по той же причине и в итоге стоял у камина и пил из чашки, которую Риетта сунула ему в руку.

– Она считает, что умирает. Разумеется, ничего подобного с ней не происходит. Это случается примерно три раза в месяц, но я должен каждый раз к ней ходить – а вдруг она и впрямь умрет? Я никогда себе этого не прощу. Риетта, у тебя самый вкусный кофе на свете.

Улыбка смягчила выражение ее лица. Приятно, когда тебя любят и не требуют в ответ ничего, кроме того, чтобы иметь счастье тебя обожать. Она была очень привязана к Генри Эйнджеру. Как она однажды выразилась, он был почти ангелом. Конечно, внешне он не походил ни на ангела, ни на пастора. Он носил старые широкие брюки из серой фланели, толстый белый свитер и сомнительного вида плащ. На фоне этой одежды румяное лицо, круглые голубые глаза и густые светлые волосы придавали ему вид скорее школьника, хотя ему было уже сорок пять лет. При дневном свете было видно, что в светлых волосах много седины, но и в девяносто лет он все равно выглядел бы молодо. Он допил первую чашку кофе, выпил вторую и стал прощаться. У двери он обернулся.

– Миссис Мэйхью вернулась рано. Я вместе с ней вышел из автобуса в Лентоне. Мне показалось, она чем-то встревожена. Надеюсь, Сирил ничего опять не натворил.

Карр отошел от книжного шкафа, у которого стоял без дела.

– Я видел Сирила Мэйхью на станции, он приехал на том же поезде, что и мы.

Риетта протянула ему чашку кофе.

– Ты с ним говорил?

– Нет. Я хотел предложить подвезти его, но он незаметно ускользнул.

– Может, он не сюда ехал. Он ведь не ездит сюда… – она сделала паузу и добавила: – …официально.

Карр поднял брови.

– Что-нибудь произошло?

– Кое-какие неприятности. Не хочу говорить об этом. – Она обернулась к Генри Эйнджеру. – Миссис Мэйхью наверняка не знала, что он приедет, иначе встретила бы его с поезда и они вернулись бы домой вместе.

– Может, и так. Надеюсь, ничего не случилось. Я удивился, что в свой выходной она так торопится обратно. Мистера Мэйхью с ней не было.

Риетта слегка нахмурилась.

– Джеймс Лесситер сейчас живет в доме. Наверное, она решила, что должна вернуться и накормить его ужином. Вряд ли он привык что-то делать сам.

Генри согласился:

– Да, вряд ли. Кажется, он сколотил большое состояние. В одной из тех газет есть его фотография. Он только что провернул какую-то крупную сделку. Надо постараться вытрясти из него что-нибудь для фонда на покупку органа.

Дверь за ним захлопнулась – это было одной из не ангельских привычек Генри, – и почти сразу в гостиной зазвонил телефон. Риетта пошла туда, чтобы взять трубку, и увидела, как Карр протянул руку к стопке газет. Она закрыла обе двери, подняла трубку и услышала дрожащий голос Кэтрин:

– Риетта, это ты?

– Да. В чем дело? У тебя такой голос…

– Если бы только голос… – Она, задохнувшись, замолчала.

– Кэтрин, что случилось?

Она всерьез начала тревожиться. Это было совсем не похоже на Кэтрин. Она знала ее больше сорока лет и никогда раньше такой не видела. Когда дела шли плохо, Кэтрин не проявляла никаких эмоций. Даже смерть Эдварда Уэлби она всегда представляла скорее как проявление черствости с его стороны, чем как повод для большого горя. Последовавшие за этим финансовые затруднения не помешали ей приобрести весьма дорогой и красивый траурный наряд. Риетта много раз слышала, как она сыплет упреками, говорит самодовольно, жалуется. Сегодня тон у нее был совершенно другой.

– Риетта… Это насчет того, о чем мы с тобой говорили. Он звонил. Он нашел эти чертовы документы. Тетя Милдред, должно быть, выжила из ума. Она сделала записи незадолго до смерти. Ты же знаешь, какая она была забывчивая.

– Разве? – сухим тоном сказала Риетта.

Телефонная линия запульсировала от негодования Кэтрин.

– Ты знаешь, что была! Она прямо-таки все забывала!

– Бесполезно просить меня сказать это, потому что я не могу этого сделать. Что сказано в этих документах?

– Что все вещи она дала мне во временное пользование. Она точно сошла с ума!

– Они там перечислены?

– Да. Совершенно отвратительно! Я не могу их вернуть, ты же знаешь! И мне кажется, он тоже это знает. Вот что меня больше всего пугает: он знает и наслаждается этим. У него на меня зуб, и я понятия не имею, за что. Риетта, он… Он сказал, что позвонил мистеру Холдернессу.

– Мистер Холдернесс не станет поддерживать его в намерении устроить скандал.

– Он не сможет ему помешать. Никто никогда не мог помешать Джеймсу, если он принимал решение, ты знаешь это не хуже меня. Есть только один способ… Риетта, если бы ты пошла к нему… Если бы ты сказала ему, что его мать то и дело забывала о чем-нибудь…

– Нет! – резко сказала Риетта.

– Риетта!

– Нет, Кэтрин, я не стану этого делать! А даже если бы и сделала, толку не было бы никакого: есть еще мистер Холдернесс, и врач, не говоря уж о чете Мэйхью и миссис Феллоу. Миссис Лесситер прекрасно знала, что делает, и тебе это известно. Я не стану о ней лгать.

Повисла мертвая тишина. Долгую минуту спустя Кэтрин сказала:

– Тогда, если что-то случится, это будет твоя вина. Я в отчаянии!

Глава 12

Когда Риетта вернулась в гостиную, Карр стоял у стола. Мысли Риетты были поглощены разговором с Кэтрин: что сказала она, что сказала Кэтрин, что может сделать Джеймс Лесситер. А потом она увидела лицо Карра, и все эти мысли мигом улетучились. На столе лежала одна из тех газет, что принес Генри Эйнджер. Карр стоял, указывая на нее пальцем, все мышцы его тела были напряжены, глаза бешено сверкали на побледневшем лице. Испуганная Фэнси наклонилась вперед, приоткрыв ярко накрашенные губы.

Риетта подошла к Карру и окликнула его по имени. Когда она дотронулась до его руки, ощущение было такое, словно рука эта сделана из стали. Она посмотрела туда, куда указывал его палец, и увидела фотографию, которой так гордилась миссис Лесситер, – на ней был Джеймс, такой, каким она увидела его вчера у Кэтрин Уэлби. Карр спросил очень тихо:

– Это Джеймс Лесситер?

– Да.

Все тем же жутким тихим голосом он сказал:

– Это человек, которого я ищу. Это тот, кто увел Марджори. Попался наконец!

– Карр! Ради бога!

Он вывернулся из ее рук и широким шагом вышел из комнаты. Хлопнула дверь гостиной, следом – входная дверь. Широкие шаги послышались на дорожке из плитняка, потом щелкнула калитка.

Фэнси что-то сказала, но Риетта не стала ее слушать. Она схватила в коридоре старый плащ, выбежала через заднюю дверь и понеслась через сад к калитке, которая выходила на земли Меллинг-Хауса. По дороге она кое-как сунула руки в рукава плаща. Сколько сотен раз Джеймс Лесситер ждал ее там, в тени деревьев? Оставив позади незапертую калитку, она бежала через лес. Каждый шаг был ей знаком, память освещала ей дорогу ярким светом.

Она продралась сквозь кусты на аллею и прислушалась, стараясь выровнять дыхание. Если Карр направился к дому, то он должен пройти здесь. Он не мог добраться сюда раньше ее, так как ему нужно было пройти две стороны треугольного участка, а она срезала путь по его основанию. Она слышала лишь свое дыхание и глухое биение собственного пульса. Затем послышались все те тихие звуки, которые мы не замечаем днем: шелест листвы от легкого ветерка, тихое трение веток, зашевелившаяся птица, шорох какого-то мелкого животного в подлеске. Звука шагов не было.

Риетта быстро пошла по аллее к дому. Бежать она не стала, так как была уверена, что Карра впереди нет, а ей не годится прибегать запыхавшись. От более подходящего темпа движения голова ее прояснилась, и она снова начала мыслить здраво. Все, что произошло между этой минутой и тем мигом, когда Карр вылетел из дома, хлопнув дверями, подчинялось лишь инстинкту паники. Теперь она начала приводить мысли в порядок – нужно решить, что она скажет Джеймсу Лесситеру. Вспомнила прошлый вечер в доме Кэтрин. Он не знал фамилию Маргарет по мужу, а если бы и знал, то на свете полно людей с фамилией Робертсон. Имя Карра Робертсона ничего для него не значило. Миссис Карр Робертсон была для него Марджори, хорошенькой блондинкой, которая устала от мужа. Совершенно никакой связи с Меллингом и Риеттой Крэй. Но вчера… Вчера он, должно быть, уже знал. Она припомнила их разговор.

– Карр Робертсон… Сколько мальчику лет?

– Мальчиком его уже не назовешь. Ему двадцать восемь.

– Женат?

– Был. Она умерла два года назад.

Кэтрин наклонилась, чтобы поставить свою чашку и сказала:

– Никто из нас по-настоящему не знал Марджори.

Тогда он точно понял. Джеймс Лесситер должен был все понять в ту минуту.

Она вышла на засыпанную гравием площадку перед домом. Огромный квадратный дом чернел на фоне неба, обдуваемый легким ветром. Все окна были темными – ни одной полоски света за ставнями или шторами. Она обошла ближайший угол дома и свернула на вымощенную плиткой дорожку, которая шла между узкой клумбой и живой изгородью, окаймлявшей небольшой классический английский парк. Здесь клумба заканчивалась, и место ее занимали заросли кустов сбоку от стеклянной двери, ведущей в кабинет. Пройдя мимо кустов, Риетта облегченно вздохнула: шторы в кабинете были задернуты и светились красным. Значит, в комнате горит свет. К двери вели две ступеньки. Риетта встала на нижнюю и постучала в стеклянную дверь. Минуту она прислушивалась: раздался звук отодвигаемого стула, послышались шаги, штору на окне отодвинули. Она увидела теплую, ярко освещенную комнату, повернутый в ее сторону письменный стол, и руку, отодвинувшую штору.

Когда свет упал на ее лицо, Джеймс Лесситер вышел из-за тяжелых красных занавесей, повернул в замке ключ и отпер дверь. Риетта вошла, закрыла за собой дверь и заперла ее. Шторы снова легли привычными складками. Снаружи кто-то пошевелился в кустах, поднялся по двум ступенькам и беззвучно прижался к стеклу.

Джеймс глядел на нее изумленно и с некоторым восхищением.

– Риетта, дорогая!

Ее лицо заливал яркий румянец, дыхание сбилось. В комнате было очень тепло. Она положила плащ на стул.

– Что у тебя с рукой? – воскликнул Джеймс.

Она испуганно посмотрела на руку и увидела кровоточащую царапину на запястье.

– Должно быть, поцарапалась, когда шла через лес, я и не заметила.

Он предложил ей свой носовой платок.

– Ерунда, я даже не заметила, как поцарапалась. У меня где-то должен быть платок, но на этом платье нет карманов.

На ней было то же темно-красное платье, что и прошлым вечером. Внизу на подоле была маленькая треугольная дырка.

– Наверно, зацепилась в лесу за кусты ежевики и не заметила.

Он рассмеялся.

– Так торопилась?

– Да.

Она обошла стол и встала у камина. Джеймс жег бумаги, в очаге было полно пепла. Огня не было видно, но от пепла поднимался жар. Странно находиться в этой комнате вместе с Джеймсом. Все здесь было ей знакомо. Здесь они целовались, мучились, ссорились, здесь расстались. Здесь они встретились вновь. В комнате ничего не изменилось: массивный стол, старый ковер, обои с мрачным стальным отливом, довольно зловещего вида семейные портреты. На одном из них была по пояс изображена миссис Лесситер. Над камином висел веер из страусовых перьев, а на каминной полке черного мрамора стояли тяжелые часы из позолоченной бронзы. По бокам от них – по паре золотых флорентийских статуэток, которые она всегда любила. Они изображали четыре времени года: стройное тело Весны обвивала цветочная гирлянда; фигура Лета была обнаженной; на голове Осени был венок из виноградных листьев, в руке она держала гроздь винограда; Зима придерживала покрывавшую ее драпировку. Даже сейчас Риетта задумалась об их красоте. Некоторые вещи исчезают, другие остаются. В комнате было жарко, но внутри Риетту бил озноб. Она посмотрела на Джеймса и сказала серьезно и спокойно:

– Карр узнал.

Джеймс, красивый и самоуверенный, стоял, опершись на письменный стол. Он не то чтобы улыбался, но ему явно было весело.

– Звучит интригующе. Так что же узнал Карр?

– Что ты увел у него жену.

Он слегка приподнял брови.

– Разве он об этом не знал?

– Конечно, нет. Как и ты – до вчерашнего вечера у Кэтрин.

Он достал из кармана золотой портсигар, выбрал сигарету, а потом, словно опомнившись, протянул портсигар Риетте.

– Риетта, дорогая, прости меня.

Она покачала головой.

– Я не курю.

– И правильно делаешь! – Положив портсигар в карман, он чиркнул спичкой. – Это не соответствовало бы твоему образу. – Он затянулся, выпустил облачко дыма и добавил: – Афина Паллада!

Она внезапно почувствовала острую злость. Щеки ее горели, голос стал жестким:

– Я пришла, чтобы предупредить тебя. Это оказалось для него сильным потрясением, и я не знаю, на что он может пойти.

– Правда? Могу я узнать, почему?

– Тебе непременно нужно об этом спрашивать? Я не очень любила Марджори, но она умерла совсем молодой – ей было всего двадцать четыре года. Ты увез ее от мужа, увез из дома и оставил без гроша во Франции. Ей пришлось продать почти все свои вещи, чтобы вернуться домой. Она путешествовала без пальто в ужасную погоду и через два дня после возвращения умерла от воспаления легких. Карр не знал имени мужчины, с которым она сбежала, но он нашел твою фотографию под крышкой ее пудреницы. Сегодня вечером он увидел в газете то же фото с твоим именем. Он считает тебя убийцей Марджори, и я боюсь того, что он может сделать.

Джеймс, который непринужденно держал сигарету между указательным и средним пальцем холеной руки, отсалютовал ей.

– И ты пришла меня защитить? Это в высшей степени очаровательно!

Ее темные брови нахмурились.

– Не смей!

– Не сметь чего?

– Не смей со мной так разговаривать. Карр вылетел из дома как ошпаренный. Я не знаю, где он и что он может сделать. Он считает, что ты убил его жену.

– Тогда он, наверное, пошел в полицейский участок.

Риетта топнула ногой. Предвещающим бурю голосом, который стер двадцать лет, что они не виделись, она сказала:

– Прекрати, Джеймс!

Он встал, подошел к ней и бросил сигарету в камин.

– Хорошо. А теперь ты, быть может, захочешь услышать некоторые факты. Тебе сорок три, и если ты не знаешь, какой была Марджори, ты зря прожила все эти годы. Я не хочу притворяться высокоморальным человеком, но я не стал бы понапрасну тратить свое время на девушку, которая не оказалась бы легкой добычей. Марджори была чертовски легкой добычей. Ей надоела ее жизнь, надоел муж, и она была сыта по горло положением соломенной вдовы; она хотела развлекаться. Я отвез ее во Францию и устроил ей там потрясающе интересную жизнь. Потом мне пришлось улететь по делам в Штаты, и ей снова стало скучно. Она вышла из квартиры, в которой я ее оставил, и переехала к одному джентльмену, который за ней ухлестывал – к богатому международному финансисту. Будь я там, я бы мог сказать ей, что этот финансист – не очень удачный вариант для нее. Полагаю, она сделала что-то, что ему не понравились, и он выставил ее на улицу. Он вполне был на это способен. Ты удивишься, но я бы не смог так поступить. Я бы по крайней мере купил ей билет третьего класса до Лондона.

– Это правда? Весь этот рассказ про то, как она ушла от тебя к другому?

– Святая правда, дорогая.

– Когда ты так выражаешься, все твои слова кажутся ложью, – язвительно парировала она.

Он ответил совершенно серьезно:

– И тем не менее это правда.

Он вернулся к столу и встал вполоборота, перебирая лежащие на столе бумаги. Вскоре он нашел то, что искал, рассмеялся и повернулся к Риетте.

– Твой юный баламут так и не появился здесь, так что, думаю, он пошел прогуляться, чтобы успокоиться. Когда он вернется, расскажи эти факты, пусть остынет. Он не мог быть женат на Марджори в течение трех лет и не понять, что она за человек. Думаю, ты сможешь его образумить. У меня тут сейчас куча дел, и мне совсем не хочется быть убитым! – Он коротко рассмеялся. – Странно, что ты пришла именно сегодня, Риетта. Я жег твои письма.

– Мои письма?

– Первый сон любви! Весьма поучительно: теперь это кучка черного пепла в камине. Но огонь от них был очень жаркий, вот почему в комнате так тепло.

Она посмотрела на гору пепла, которая задушила огонь в камине. Кое-где еще можно было различить форму сложенных листков. Их волнистые края трепетали на сквозняке из каминной трубы, торопливо гасли последние красные искры. Она глядела на пепел, нахмурившись, бледная и суровая.

Джеймс заговорил:

– Мне пришлось достать все бумаги, потому что я искал записи, оставленные мне матерью – весьма интересный документ. – Он рассмеялся. – Кому-то придется внимательно с ним ознакомиться, прежде чем мы со всем покончим. – В его глазах вспыхнула злость. – Вот он, на столе. Некоторые были бы очень рады, если бы его тут не было. Их бы очень успокоило, если бы они могли быть уверены, что он превратился в пепел, как и твои письма. Письма я нашел, когда искал его. Они были заперты там же, где я их оставил, когда уехал. А с ними лежало вот это.

Он вложил ей в руку бумагу, которую держал. Это оказался старый, пожелтевший бланк завещания. Риетта смотрела на него – сначала непонимающе, потом с удивлением и неловкостью.

– Джеймс, какой абсурд!

Он засмеялся.

– Да, правда. «Все мое имущество оставляю Риетте Крэй, проживающей в Белом коттедже, в Меллинге». У моей матери была пожизненная рента на то, что оставил отец, и право распоряжаться его имуществом, так что, когда я писал это завещание, то оставлял тебе школьные призы, ценную коллекцию фотографий футбольных команд и свой не слишком обширный гардероб. Комизм в том, что я так и не составил никакого другого завещания, и если бы юный Карр убил меня сегодня, ты бы унаследовала весьма солидное состояние.

Она сказала тихо:

– Мне не нравятся такие разговоры. В любом случае, вот что…

Она бросила бумагу на кучу пепла, но Джеймс Лесситер выхватил листок из камина прежде, чем он загорелся.

– Верно, дорогая, не нравятся. А это моя собственность. Разве ты не знаешь, что уничтожение завещания – это уголовное преступление? Я, правда, не знаю, сколько лет тюрьмы можно за это получить. Можешь спросить Холдернесса при следующей встрече.

– Джеймс, это нелепо. Пожалуйста, сожги его, – недовольно сказала она.

Он стоял, посмеиваясь, и держал бумагу повыше, словно они вновь были молоды и Риетта могла ее выхватить. Через мгновение выражение его лица изменилось. Он перегнулся через стол и положил документ на бювар. Потом обернулся к ней и сказал совершенно серьезно:

– Я не знаю никого, кому хотел бы все оставить, Риетта.

– Глупости.

– Разве? Не думаю. У меня нет родни, если не считать пары дальних кузенов – примерно такой же степени родства, что Кэтрин и ты. Они меня не интересуют. Жениться я не собираюсь. У меня нет никаких качеств, нужных для домашнего очага, как нет и желания становиться родоначальником семейства – это слишком скучно. – Тон его вновь повеселел. – Что бы ты стала делать, если бы мое имущество перешло к тебе? Это солидный куш.

Она выпрямилась и нахмурилась.

– Я не желаю об этом говорить. Пожалуйста, брось это завещание в огонь.

Он расхохотался.

– Ты не очень-то много веселого видишь в жизни, верно? Расслабься, давай обсудим вопрос чисто гипотетически, потому что уверяю тебя, я намерен дожить до ста лет, а твоя совесть загонит тебя в могилу гораздо раньше. Но мне очень интересно было бы узнать, как бы ты отреагировала, если бы все наследство досталось тебе.

Им нужно было о чем-то говорить. Риетта хотела удостовериться, что Карр лишь пошел проветриться и успокоиться. Она позволила себе расслабиться и сказала:

– Смотря по обстоятельствам…

– Как осмотрительно! Под обстоятельствами подразумевается размер состояния? Что ж, скажем, оно достаточно велико, чтобы хозяйствовать здесь на широкую ногу. Ты бы захотела здесь жить?

Она искренне рассмеялась:

– Ни за что. Мне нравится мой коттедж.

– И нет никакого желания поехать куда-нибудь и пожить на широкую ногу?

– Ну что ты, Джеймс!

Он снова стоял, опершись на стол, глаза его блестели, губы улыбались.

– Тогда что бы ты стала делать? Ты должна что-то делать – в моем гипотетическом случае.

Она сказала задумчиво:

– Стольким людям негде жить. Они никому не нужны. Они селятся в дешевых однокомнатных квартирах и чахнут там. Я думаю, что некоторые большие сельские дома можно было бы превратить в общественное жилье, где много удобных жилых комнат и большие общие помещения для еды и отдыха…

Он кивнул и рассмеялся.

– Курятник! Не завидую тебе как управляющему. Ты только подумай, как они станут выцарапывать друг другу глаза!

– С чего бы? У меня там жили бы не только женщины. Мужчины нуждаются в домашнем очаге даже больше, потому что не могут устроить его сами. – Она протянула руку. – А теперь, Джеймс, пожалуйста, сожги этот документ.

Он с улыбкой покачал головой.

– Это мое завещание, и это не твое дело. Если бы меня это в достаточной степени заботило, я бы давным-давно составил новое. Мне просто не до того. Но если бы мне было до этого дело, то полагаю, я бы снова сделал то же самое.

Она посмотрела на него в упор.

– Почему?

– Я тебе отвечу. Приготовься получить хвалу. Это был первый сон любви, как я уже говорил; и, веришь или нет, мне так и не удалось его повторить. Я любил множество очаровательных женщин и получал от этого удовольствие, но эти, с позволения сказать, контакты, происходили… в другой плоскости. Не хватало некоей идиллической нотки. Другие дамы совершенно не были похожи на Афину Палладу. Я не имею никакого желания возвращаться в неприятный период своей юности, но в ретроспективе этот период обладает определенным очарованием. Ты олицетворяешь собой это очарование.

– Ты прекрасно знаешь, что во мне никогда не было ни крупицы очарования.

– Ars est celare artem[6]. Знаешь, когда ты это сказала, я снова почувствовал себя мальчишкой.

Она рассмеялась.

– Раньше ты говорил мне, что я прямолинейна, как кочерга. Я по-прежнему такая. У меня и правда никогда не было такта, поэтому тебе придется принять меня такой, какая я есть. Я хотела кое-что тебе сказать. Это касается Кэтрин.

Снаружи, стоя на ступеньках и прижавшись к стеклянной двери, Кэтрин Уэлби услышала свое имя. В верхней части окна у нее над головой был один из тех старых вентиляторов в форме звезды, которые появились после открытия, сделанного примерно в 1800 году: оказывается, свежий воздух вовсе не смертелен. Вентиляция была открыта, и голоса двоих людей в кабинете звучали энергично и отчетливо. Она многое услышала из их разговора. А теперь услышала, как Джеймс Лесситер спросил:

– А что с Кэтрин?

Риетта шагнула к нему.

– Джеймс… Не доставай ее.

– Дорогая моя девочка, она же воровка.

Кэтрин была в длинной черной накидке, отороченной мехом. Давным-давно ей отдала ее Милдред Лесситер. Мех все еще был хороший и теплый. Но тело ее под этой накидкой сжалось от холода.

– Она воровка.

– Ты не имеешь права говорить так!

– Думаю, что имею. Вот записи моей матери, можешь прочесть, если хочешь. Она внесла сюда все. Кэтрин лгала, когда говорила, что вещи были ей подарены. Если она не сможет или не захочет их предъявить, я подам на нее в суд.

– Ты не можешь этого сделать!

– Могу и сделаю.

– Почему?

– Потому что она воровка.

Риетта покачала головой.

– Дело не в этом. У тебя на нее зуб за что-то. За что?

– Мне незачем тебе об этом говорить. Она разрушила нашу помолвку, наговорив тебе лжи обо мне.

– Джеймс, это не было ложью.

– Она оболгала нас обоих перед моей матерью.

Она подошла совсем близко и встала сбоку, опершись на стол правой рукой.

– Джеймс, нашу помолвку разрушило не это. Ее разорвала я, когда ты убил свою собаку.

Его лицо потемнело от гнева, а вся прежняя шутливость улетучилась.

– А ты что, думала, я стану держать животное, которое на меня набросилось?

– Ты его напугал, и он огрызнулся. Ты убил его, жестоко убил.

– Полагаю, это Кэтрин тебе рассказала.

– Нет, один из садовников, который все видел. Кэтрин об этом не знала. Я никому об этом не рассказывала.


– Сколько суеты из-за собаки, – угрюмо пробормотал он, а затем прежним тоном добавил: – Я говорил тебе, что всегда плачу по счетам. Я уверен, что с удовольствием сведу счеты с Кэтрин.

– Джеймс, пожалуйста…

Встретив его взгляд, она поняла, насколько все бесполезно. Он легко рассмеялся.

– Мне доставит большое удовольствие увидеть Кэтрин на скамье подсудимых.

Этими словами Джеймс будто ударил ее. Он разворошил прошлое, сыграл на ее чувствах, на мгновение даже добился того, что тронул ее своим прежним шармом. А теперь вот что. Если бы он в самом деле ударил ее по лицу, это не оскорбило бы ее больше. Риетта невероятно рассердилась. Потом она не могла вспомнить, что именно говорила. Из ее гнева рождались слова, которые она швыряла ему в лицо. Если бы у нее был в руках какой-нибудь предмет, она бы, наверное, запустила им в Джеймса.

Внезапно она испугалась собственного гнева, возникшего из прошлого – он пугал ее. Она сказала, задыхаясь:

– Я пойду.

Услышав эти слова, Кэтрин отошла от стеклянной двери и снова спряталась в кустах. Она увидела, как шторы отдернулись, и рывком распахнулась дверь. По ступенькам сбежала Риетта, в красном платье и с непокрытой головой.

Глава 13

Риетта открыла дверь и вошла в дом. На обратном пути она никого не встретила и ничего не слышала. Она так пылала от гнева, что не заметила отсутствия плаща, который остался лежать там, где она его положила, – в кабинете Меллинг-Хауса. Она совершенно о нем забыла. Она подумала о Карре, о Кэтрин, о своей вспышке гнева и пришла в ужас.

Открыв дверь, она прошла в гостиную. Фэнси, зевая, подняла на нее глаза.

– Вы пропустили девятичасовые новости.

Риетта инстинктивно бросила взгляд на старые круглые часы, висевшие на каминной трубе. Они показывали двадцать минут десятого. Эстрадный оркестр играл новую популярную песню в стиле свинг. Она протянула руку и выключила радио.

– Карр вернулся?

Фэнси снова зевнула. У нее были очень красивые зубы – белоснежные и ровные.

– Нет. Что с ним такое, мисс Крэй?

Риетта подошла и, нахмурившись, встала над ней.

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что произошло, пока меня не было в комнате.

Фэнси, моргая, посмотрела на нее большими голубыми глазами. Она попыталась сдержать очередной зевок. Риетта с раздражением подумала, что она очень похожа на сонного ребенка. Нельзя было винить ее за это, но в такой ситуации от сонного ребенка мало проку. Она повторила:

– Я хочу, чтобы ты рассказала мне, что произошло, пока я говорила по телефону.

– Ну… – Глаза Фэнси по-прежнему были широко раскрыты, а их взгляд немного расфокусирован. – По-моему, ничего особенного не произошло. Только под конец.

– И что случилось?

– Ну, мы листали газеты – те, что принес мистер Эйнджер, и я увидела шляпку, которая мне понравилась, и стала думать, как бы мне смастерить такую же, так что я не очень-то обращала внимание на Карра. Когда думаешь о чем-то особенном, не обращаешь внимание на то, что происходит вокруг. И тут вдруг Карр вскрикнул. Я подумала, что его кто-то ужалил или что-то в этом роде. Вид у него был ужасный, мисс Крэй, просто ужасный. И он сказал: «Проклятая сволочь!», а я спросила: «Где?», потому что не понимала, о чем он говорит; да и как мне было понять? А потом вы вошли, и он сказал, что мужчина на фотографии увел у него Марджори. И он спросил у вас, правда ли это Джеймс Лесситер. Марджори была его женой, верно? То есть женой Карра, а этот Джеймс Лесситер увез ее. Карр ведь не наделает глупостей?

– Нет, – ответила Риетта глубоким и решительным голосом, что, кажется, немного удивило Фэнси. Она заморгала.

– Прошлого ведь не вернешь, правда?

– Нет, – снова сказала Риетта.

Фэнси зевнула.

– Судя по тому, что я слышала, невелика была потеря. – Она снова моргнула. – Наверное, мне не следовало это говорить. Вы ведь ее не любили?

– Нет, не любила.

– Судя по рассказам, ее никто не любил. Полагаю, Карру с ней здорово досталось. Он ведь добрый. Когда я рассказала о нем маме, она сказала, что его чувства были сильно задеты. Она велела мне быть осторожной и внимательной. «Оставайся с ним, если хочешь, голубушка; или не оставайся, если не хочешь; но только не играй с ним». Так сказала мама.

– И что ты собираешься делать?

В другое время и при других обстоятельствах этот вопрос прозвучал бы саркастически. Сейчас же Риетта задала его совершенно просто, и Фэнси так же просто ей ответила:

– Я ему не нужна. Он сказал, что мы друг другу не подходим. Думаю, ему нравится та девушка, к которой он водил меня на чай, – Элизабет Мур. Он ведь любил ее, да?

– Очень давно.

– Почему же он на ней не женился?

– Он встретил Марджори.

Фэнси кивнула.

– Да, она из тех, кто уводит мужчин. Я встречалась с ней всего один раз, но было ясно, что она за человек. Ой, мисс Крэй, что у вас с рукой? Она вся в крови!

Риетта посмотрела на правую руку. Поразительно, как сильно кровоточит эта маленькая царапина. В Меллинг-Хаусе она обернула ее носовым платком Джеймса Лесситера. Должно быть, повязка упала, пока они разговаривали, и кровотечение возобновилось. Риетта прошла по коридору в туалет и держала руку под холодной водой, пока не смыла засохшую кровь.

Глава 14

Элизабет Мур сидела с книгой на коленях, но не читала. Она выключила радио, прослушав заголовки девятичасовых новостей. Ее разум отказывался пересекать Атлантику и Ла-Манш, преодолевать просторы Европы и Азии и думать о глупостях, которые творят люди за сотни тысяч миль отсюда. Бывают моменты, когда мир сжимается до забот одного человека – вот так сжался сейчас мир Элизабет. В нем был только один человек – Карр. Она сама присутствовала в этом маленьком пустом мире лишь как стремление избежать боли; смутной угрозой маячила Фэнси; а Карр бродил по нему в одиночестве. Он страдал, а она не могла к нему пойти, дотронуться до него, помочь ему. Ей вспомнились строки из выученного еще в школе стихотворения:

Мы словно острова в житейском море…

Мы – миллионы смертных – одиноки![7]

Это правда: в сущности, со всеми своими проблемами человеку приходится разбираться самому. Ей пришла в голову еще одна строка, на этот раз из Библии, полная неотступно печальной красоты: «Человек никак не искупит брата своего и не даст Богу выкупа за него: дорога́ цена искупления души их»[8].

С этими мыслями она протянула руку к книжной полке и взяла книгу, даже не взглянув, какую именно. Открытая книга теперь лежала у нее на коленях – черный шрифт на белой бумаге был для нее таким же мертвым, как если бы книга была написана по-финикийски.

Она не знала, сколько времени просидела так, как вдруг послышался легкий стук в окно. Комната, в которой она сидела, находилась в задней части дома. Элизабет подняла занавеску, но увидела лишь черную ночь, которая прижималась к стеклу снаружи, словно еще одна штора. Потом в темноте что-то зашевелилось, и появилась рука, поднятая для стука. Карр позвал ее по имени.

Окно было створчатое, с переплетом и низким подоконником. Она распахнула его, Карр перелез в комнату и закрыл окно за собой. Она опустила занавеску и увидела его мертвенно-бледное лицо и трясущиеся руки. Он ухватился за нее этими руками и придавил своим весом, пока она не дошла до стула и не рухнула на него. Карр оказался на коленях и прижался к ней головой, дрожа всем телом. Они словно споткнулись и сквозь твердый слой повседневности провалились в сон, где самые фантастические вещи так же естественны, как дыхание. Она обняла его и держала в объятиях до тех пор, пока он не перестал вздрагивать и не замер, прижавшись головой к ее груди. Она помнила, что назвала его по имени, а он снова и снова повторял ее имя, словно призыв о помощи. Она не помнила, говорила ли она какие-то другие слова. Эти слова были в ее мыслях, пульсировали в ее крови, но она не помнила, сорвались ли они с ее губ, или дошли до него беззвучно, словно чистая волна утешения и любви.

– Что случилось, милый?

Она услышала собственные слова и почувствовала, как он вздрогнул.

– Не отпускай меня.

– Карр, что случилось?

Он поднял голову и ответил ей очень тихо, почти шепотом, как будто ему с трудом давалось дыхание:

– Тот человек… о котором я тебе рассказывал… Тот, что увез Марджори и бросил ее… Я увидел его фотографию в газете… Это Джеймс Лесситер…

Она ахнула:

– Карр, что ты натворил?!

– Ничего… Но я подумал, что натворю… если останусь дома.

Сердце Элизабет все еще холодело от страха.

– Что произошло?

– Приходил Генри Эйнджер и принес Риетте газеты. Потом мы с Фэнси стали их листать, а Риетта пошла говорить по телефону. Я увидел фотографию этого человека, под ней стояла подпись – Джеймс Лесситер. Я говорил тебе, что Марджори хранила его фотографию; эта была точно такая же. Вернулась Риетта, и я спросил ее: «Это Джеймс Лесситер?» Я не очень хорошо помню, что было потом. Она сказала: «Да», и я выскочил из дома. Я хотел найти его… Я знал, что убью его, если найду. Я шел пешком, не знаю, как долго.

Через его плечо она посмотрела на старые дедушкины часы, тикавшие медленно и торжественно.

– Уже почти половина десятого.

– Дорога сюда не могла занять час… Но наверное, это так… Думаю, я пошел другой дорогой… а потом подумал о тебе. А потом уже только о том и думал, как до тебя добраться. Я повел себя как чертов дурак…

– Неважно.

Ему пришло в голову, что в ее словах – смысл их отношений. Неважно, что он делал или говорил, что делали и говорили другие; уезжал ли он, забыв, или возвращался, вспомнив; в любую погоду, днем и ночью, год за годом связь между ними не прерывалась. Он не мог выразить это словами. Он смог лишь сказать: «Да, неважно» и снова положил голову ей на плечо.

Сильное душевное волнение предшествующего часа его покинуло и казалось теперь далеким и незначительным. Его место заняло чувство обновления. Они так и сидели в этой позе, не замечая времени. Наконец Элизабет сказала:

– Они же не знают, где ты. Они будут о тебе беспокоиться.

Мир Элизабет вернулся к нормальным размерам. В нем теперь были другие люди – Риетта Крэй, которая наверняка страшно встревожена, и Джонатан Мур, который вот-вот вернется после вечерней партии в шахматы с доктором Крэддоком. Она встала и пошла заваривать чай: принесла из кухни чайник и занялась разными мелочами, словно именно они воплощали заботу и любовь. Наверное, это был самый счастливый час в ее жизни. Получить назад все, что потеряла и на что даже не надеялась, снова иметь возможность дарить нерастраченное – это радость, которую не выразить словами.

Карр тоже молчал. Он прошел долгий путь: не две с половиной мили от Меллинга, но те пять лет, через которые снова вернулся сюда. Когда она сказала: «Тебе надо идти», он обнял ее и прошептал:

– Элизабет…

– Карр…

– Элизабет… Ты примешь меня назад?

– Ты этого хочешь?

– Ты же знаешь.

Помолчав, она спросила:

– А ты можешь… вернуться назад?

– Ты про Фэнси?

– Ты говорил, что не знаешь, помолвлен ли с ней.

Он неуверенно рассмеялся.

– Это была просто болтовня. Мы объяснились по дороге домой. Она милая малышка, правда – вполне рассудительная и практичная. «Без обид», как сказала бы ее достойная уважения матушка, так что все в порядке. Я снова свалился тебе на голову. Ты примешь меня назад?

– Ничего не могу с собой поделать. Да!

Глава 15

В Меллинг он возвращался спокойным шагом. Исчезло ощущение борьбы со временем и пространством, корабль его души крепко и надежно стоял на якоре. Все, что находилось по ту сторону унесшего его шторма, казалось теперь нереальным, словно сон, который вспоминаешь, проснувшись среди бела дня. Все это словно произошло давно и с кем-то другим. У него снова есть Элизабет. То, что он когда-то позволил ей уйти, казалось ему невероятным. Он стал на ходу планировать их совместную жизнь.

Карр вышел на край луга и увидел его словно темный растушеванный мазок под ночным небом. Луны и звезд не было, но после дороги, окаймленной высокой насыпью и спутанными рядами живой изгороди, казалось, что здесь светло. Вдалеке виднелись коттеджи и черный приземистый силуэт церкви. Он пошел по левой тропинке и поравнялся с Гейт-Хаусом. Сквозь занавески сочился свет; Кэтрин все еще не спала.

Какими важными могут оказаться мелочи! Если бы Кэтрин Уэлби легла в постель чуть раньше, многое случилось бы иначе. Свет, струившийся из-за ее бледных парчовых штор, прервал нить мыслей Карра, и они пошли в другом направлении. Раз Кэтрин не спит, значит, не спят и другие. Под «другими» подразумевался Джеймс Лесситер. Он услышал слова Риетты: «Миссис Лесситер никогда ничего не выбрасывала, так что ему придется просмотреть гору бумаг».

Джеймс Лесситер, наверное, тоже не спит. Он мог бы покончить с этим отвратительным делом, стоящим между ними, и начать жизнь заново. Он больше не боялся себя. Он может войти, сказать этому мерзавцу все, что он о нем думает, и уйти. В голове Карра засела мысль, что лишь так он сможет полностью забыть о своем неудачном браке, который отнял у него все иллюзии, отнял счастье. Но Марджори мертва, и он должен был закрыть ее счет к Джеймсу Лесситеру. А трогать его он не станет – он скорее дотронется до падали. Он свернул с тропинки, прошел между высокими столбами и пошел вверх по аллее.

Настенные часы в Белом коттедже мягко пробили без четверти одиннадцать. Риетта Крэй недоверчиво подняла глаза: ей казалось, что они уличают время во лжи. Прошел час с тех пор, как Фэнси пошла спать, и два с четвертью с того момента, как Карр вылетел из дома. В обычный вечер это время пролетело бы слишком быстро. Она усердно трудилась весь день, но, вымыв посуду после ужина, могла оставить в стороне эту трудную послевоенную жизнь и превратиться в праздную женщину: повернув выключатель, она могла послушать концерт или пьесу; книга могла унести ее в другое время и место. Но сегодня ничего этого не было. Ничего не могло отвлечь ее напряженный мозг. Риетта не могла припомнить, когда испытывала столь гнетущий страх. Он был совершенно необоснованным, но она ничего не могла с собой поделать. Она повторяла себе, что завтра посмеется над этим, но завтра казалось очень далеким.

В доме стояла жуткая тишина. Она скучала по старому псу, умершему месяцем раньше, другу и спутнику последних пятнадцати лет. Ей нужно будет взять щенка, но в память о старом друге она отложила это дело. Ночью здесь слишком тихо для одинокого человека.

И тут в тишине послышались шаги – не со стороны входной двери, где тропинка огибала луг, а сзади, со стороны сада. Как и в доме Кэтрин, гостиная Риетты была шириной во весь дом, с окнами по обеим сторонам. Она услышала, как стукнула садовая калитка, услышала шаги у задней двери, а потом в доме. Она собиралась запереть дверь перед тем, как ляжет спать, но пока так ее и не закрыла. Пока она не спала и ходила по дому, ей бы не пришло в голову запираться.

Однако сейчас звук шагов ее напугал. Они послышались со стороны леса – с той стороны, откуда она сама пришла полтора часа назад. Со стороны Меллинг-Хауса. Теперь они послышались в коридоре. Дверь отворилась, вошел Карр и закрыл ее за собой. Он прислонился к двери и сказал:

– Он мертв.

Риетта стояла и смотрела на него. Лицо его было бледным и суровым – ужасно бледным и ужасно суровым. В глазах не было исступления, но взгляд был настолько холодным, что внутри у Риетты все застыло. Не дождавшись от нее ответа, Карр повысил голос, словно она была глухой, и повторил:

– Ты слышишь, Джеймс Лесситер мертв!

Она пробормотала: «Нет!», но не потому, что не поверила, а совсем наоборот. Это был последний протест против чего-то настолько ужасного, что она отказывалась принимать. Его следующие слова ножом полоснули по ее оцепеневшему рассудку:

– Зачем ты это сделала?

– Карр!

Он отошел от двери и подошел к ней, и тут Риетта увидела, что в руке у него ее скомканный плащ. Лишь теперь она о нем вспомнила – как бросила его на стул в кабинете Меллинг-Хауса и там и оставила.

Карр сунул плащ ей под нос.

– Ты совсем идиотка, раз оставила его там? На нем его кровь!

Риетта подняла голову. Происходящее было похоже на ночной кошмар, в котором ничто не имеет смысла. Но ее оцепенение стало постепенно проходить.

– Это моя кровь. Я оцарапала запястье, пока шла через лес.

Она повернула ладонь и показала царапину – тонкую алую линию, которая уже начала затягиваться.

Карр зло рассмеялся.

– Не будь дурой, Риетта, только не со мной! Нам нужно подумать…

– Я оцарапалась…

Он встряхнул плащ, поднял правый рукав и услышал, как она ахнула. Манжета насквозь была пропитала кровью. Мокрое красное пятно поднималось почти до локтя, пола плаща под ним была в брызгах и полосах крови.

– Ты оцарапала запястье?! Бога ради, не мели чепуху!

На мгновение пол поплыл под ее ногами, а перед глазами появился туман с красными пятнами. Потом она вновь овладела собой, и картинка перед глазами прояснилась.

– Карр, посмотри на меня!

Он поднял взгляд.

– И слушай! Я ничего об этом не знаю. После того как ты ушел, я испугалась того, что ты можешь сделать. Ты был потрясен. Я… Я испугалась. Я схватила первое попавшееся под руку пальто и побежала обходным путем в Меллинг-Хаус. Когда я пришла туда, в комнате было жарко, я бросила плащ на стул и думать о нем забыла. Я поговорила с Джеймсом, под конец мы поссорились. То есть это была не совсем ссора. Он сказал кое-что, что меня сильно обидело, и я ушла. Я так и не вспомнила про плащ.

Карр держал рукав на весу.

– Это его кровь.

– Я оцарапала запястье, потекла кровь. Он дал мне свой носовой платок. Наверное, его я тоже уронила…

– Ты думаешь вся эта кровь натекла из царапины на запястье?!

– Я этого и не говорю. Но я правда зацепилась за что-то в лесу, и крови было довольно много. – Она задрожала. – Но не настолько же! – Она помолчала минуту, изо всех сил стараясь взять себя в руки. Потом подошла к нему и сказала: – Карр, положи эту жуткую вещь и расскажи мне, что произошло. Мы говорим, не понимая друг друга. И ради бога, говори правду, потому что от всего остального не будет ни малейшего толка.

Он уронил плащ на пол, где тот и остался лежать бесформенной кучей. Но взгляд Риетты был прикован к жесткому смуглому лицу Карра.

– Хорошо, я тебе расскажу. Когда я вышел отсюда, я не понимал, что делаю. Я шел пешком почти до изнеможения, потому что если бы я этого не сделал, то пошел бы в Меллинг-Хаус и избил бы Джеймса Лесситера. Я шел, наверное, около часа и остановился у дома Джонатана Мура. Элизабет была дома одна. Я остался у нее, пока не взял себя в руки. Мы… – лицо его изменилось, – она приняла меня назад. Когда я уходил от нее, я больше не хотел его убивать. Я просто хотел избавиться от этого груза. Это правда, Риетта. Когда я возвращался домой, то увидел, что в доме Кэтрин горит свет. Я подумал, что время, наверное, еще не слишком позднее, Лесситер тоже не спит, и я могу обо всем ему сказать и начать жить с чистого листа. Я не собирался его трогать. Я хотел дать ему понять, что мне все известно, и высказать все, что я о нем думаю. Наверное, это глупо с моей стороны, но так мне в тот момент казалось. Я подошел к дому и увидел, что все окна на фасаде темные. Я решил, что если он не спит, то сидит в кабинете, поэтому обошел дом, подошел к стеклянной двери и увидел, что она приоткрыта…

Риетта часто задышала.

– Я не помню… Не помню, закрыла ли я ее. Наверное, нет – я была слишком зла…

Он усмехнулся:

– Зла?! Я бы не стал об этом сильно распространяться!

– Это из-за Кэтрин… Неважно. Продолжай, Карр.

– Я открыл дверь и вошел. Шторы изнутри были задернуты, горела лампа на потолке. Он лежал, распластавшись, на письменном столе, с размозженной головой.

– Карр!

Он кивнул.

– Зрелище то еще. Похоже, он сидел на стуле, и его ударили по голове сзади. На коврике у камина лежала кочерга. Без сомнения, ею его и убили.

– Какой ужас!

– Смотреть неприятно, да. Вероятно, смерть была мгновенной. Ты ведь не ждешь, что я стану его жалеть? Как бы нам не пришлось очень сильно пожалеть самих себя – если мы не проявим осторожность.

– Продолжай.

– Эта веселая мысль посетила меня в первые пять секунд. Когда я увидел плащ, эта мысль лишь укрепилась. Плащ был вывернут, так что полосатая подкладка показалась мне знакомой. Я подошел, присмотрелся и увидел свои инициалы на воротнике. После этого я вытер ручку кочерги испачканным кровью носовым платком, который, кажется, упал в камин.

Она вздрогнула.

– Он дал мне его, чтобы я вытерла запястье. Не надо было тебе вытирать ручку.

Он смерил ее осуждающим взглядом.

– Это почему же? Если мой плащ лежал там, значит, его кто-то принес, так? Это был не я. Оставалась лишь ты.

– Карр!

– Что толку повторять «Карр!»?! Если ты с ним поругалась и ударила его, то наверняка убежала и не подумала об отпечатках пальцев. Но если это был кто-то другой, достаточно умный, чтобы воспользоваться моим плащом, то он наверняка уже протер ручку кочерги; по крайней мере, так я подумал в тот момент. Я протер ручку и бросил платок в огонь; правда, он уже почти погас из-за пепла. Не знаю, сгорел ли он, да это и не важно. Потом я вытер своим платком край двери, взял плащ и ушел.

Риетта снова коротко вздохнула.

– Тебе следовало позвонить в полицию.

– Я, может, и дурак, но не конченый. – Затем он поднял плащ. – Надо смыть с него кровь. Как это лучше сделать?

– Холодной водой. Карр, мне это не нравится. Мы должны сообщить в полицию – мы ведь ничего дурного не сделали.

Впервые он до нее дотронулся – крепко, до синяков сжал плечо.

– У тебя обычно хорошо работает голова, так воспользуйся ею! На основании имеющихся доказательств, как ты думаешь, найдется ли дюжина людей, которые поверят, что я этого не делал?

– Ты?

– Или ты.

Ее словно оглушили. Она поднесла руку к голове.

– Дюжина людей?..

Он повернулся к двери.

– В суде присяжных двенадцать человек, Риетта.

Глава 16

Мистер Стоукс начал разносить молоко в семь часов утра. Он добрался до Меллинг-Хауса в семь двадцать и застал там то, что впоследствии описывал как «внушающее ужас положение дел». Задняя дверь была открыта, но в этом не было ничего необычного. Для него было в порядке вещей занести молоко на кухню и сказать «Не откажусь», когда миссис Мэйхью предложит ему чашку чая. Но в это утро никакого чая не было – миссис Мэйхью сидела очень прямо на кухонном табурете и крепко держалась за него обеими руками. Казалось, она боится упасть, если отпустит руки. Она сидела и смотрела на мистера Стоукса, но вряд ли она его видела: лицо у нее было белое, словно творог, а взгляд остановившийся. Мистер Стоукс и припомнить не мог, когда был так потрясен.

– Да что же такое случилось, миссис Мэйхью? – спросил он, но в ответ получил лишь молчание и этот неподвижный взгляд. Он поставил молоко на буфет и пошел искать мистера Мэйхью, потому что был совершенно уверен, что тут что-то не так, а уйти и оставить миссис Мэйхью в таком состоянии он не мог.

Он прошел через кухню к двери в дальнем конце и открыл ее. Дальше начинался полутемный коридор, и дверь в буфетную была широко открыта. Он видел правое плечо и руку Мэйхью, державшую телефонную трубку. И рука, и плечо тряслись. Когда в поле зрения появилась его голова, она тоже тряслась – не так, словно Мэйхью ею качал, а так, словно он весь дрожал, как приготовленное его женой желе. У него стучали зубы. У мистера Стоукса сложилось впечатление, что телефонный собеседник Мэйхью никак не мог разобрать, что он пытается сказать. Было очевидно, что на том конце провода его убеждают говорить громче и более отчетливо. Он сказал: «Я постараюсь» и снова весь затрясся, добавив: «Это от потрясения… Я нашел его… Это ужасное зрелище… О боже!»

У мистера Стоукса в деревне была вполне обоснованная репутация человека, всюду сующего свой нос. Он больше не мог сдерживаться. Любому дураку было ясно, что что-то случилось. Мистер Стоукс вовсе не считал себя дураком и поэтому сразу сообразил, что это что-то – если не убийство, то уж точно внезапная смерть. С дружеским и приветливым видом он подошел к трясущемуся мистеру Мэйхью и приобнял его за плечи.

– В чем дело, старина? С кем ты говоришь – с полицией? Вот, выпей-ка воды, это поможет, вот увидишь.

Он налил в чашку воды из-под крана, вынул трубку из безжизненной руки мистера Мэйхью и прижал ее к уху.

– Але! Это Стоукс, молочник. Это полиция?

Голос, похожий на голос рослого полисмена, ответил, что так оно и есть. Он также спросил, причем тут мистер Стоукс.

– Да я просто занес молоко и вижу, что мистер Мэйхью совсем не в форме, чтобы сделать какое-то заявление. Так что я дал ему выпить воды и сказал, что подержу трубку. Это же полицейский участок в Лентоне, верно?

Голос это подтвердил и потребовал, чтобы Мэйхью снова подошел к телефону.

– Полегче, полегче, – сказал мистер Стоукс. – Тут что-то нехорошее творится, как по мне. Миссис Мэйхью вот-вот хлопнется в обморок в кухне, а этот бедолага выглядит так, словно его подняли для расстрела. Он пролил половину воды, что я ему дал, вместо того чтобы выпить ее. Слушайте, погодите чуток, я попробую вытянуть из него, что тут такое случилось.

Констебль Уиткомб нетерпеливо ждал. До него доносились бессвязные и весьма раздражающие звуки. Кто-то хватал ртом воздух и задыхался, а поверх этого накладывался голос мистера Стоукса, который, кажется, пытался применить к собеседнику лечебную смесь из слов утешения и ободрения. Потом мистер Стоукс очень отчетливо и резко воскликнул: «Боже!», а следом повисла пауза, которая длилась так долго, что констебль Уиткомб соединился с телефонной станцией, желая выяснить, почему его разъединили. Телефонистка довольно жестко ответила, что разъединения не было. После этого послышалась еще пара резких вдохов, а затем топот бегущих ног. Мистер Стоукс снова был на линии, голос его стал выше на целую октаву, и из него улетучилась невозмутимость.

– Мистер Лесситер, – начал он. – Убит в собственном кабинете! Ему пробили голову кочергой. Вот что мистер Мэйхью пытался вам сказать, а вы не могли разобрать, но оно и неудивительно. Я только что ходил туда взглянуть, и у меня прямо-таки ноги подкосились. Нет, конечно, я ничего не трогал! За кого вы меня принимаете? Пятилетний ребенок знает, что ничего нельзя трогать на месте преступления… Нет, дверь я не трогал, да и незачем было. Она стояла нараспашку, после того как мистер Мэйхью заглянул туда и увидел эту жуткую сцену. Он помчался обратно в буфетную, и я его ничуть не виню. Как по мне, лучше бы вам поскорее прислать сюда кого-нибудь… Ладно, ладно, ладно, я ничего такого не говорил! Нечего меня так отчитывать, я просто стараюсь помочь!

Молоко в то утро все получили с большим опозданием. Задержка была вызвана не только происшествием в Меллинг-Хаусе. Мистер Стоукс, заглядывая в каждый дом, на всю катушку пользовался тем драматичным фактом, что он оказался на месте совершенного преступления практически в тот момент, когда оно было обнаружено. К тому времени, как он дошел до дома миссис Войси на противоположной стороне луга, он не только затвердил свой рассказ назубок, но был так же в состоянии повторить свои наблюдения за тем, как люди воспринимали эту новость.

– Миссис Уэлби, та выглянула в окно, чтобы попросить еще полпинты, и когда я ей все рассказал, она, должно быть, резко села, потому что только что она была в окне – и вдруг исчезла, так что я подумал, вдруг она упала в обморок от потрясения. Я окликнул ее, спросил, все ли в порядке, и она снова выглянула, бледная как смерть, и спросила: «Вы уверены?» А когда я сказал, что видел его собственными глазами, она воскликнула: «Боже мой, какой ужас!»

Кажется, он повторил разные версии этой фразы у каждого дома. И он, и его слушатели сожалели, что он не знал реакции обитателей Белого коттеджа, так как молоко для Риетты Крэй он, к несчастью, доставил до того, как пошел в Меллинг-Хаус.

Полная пожилая экономка миссис Войси слушала его рассказ с тем же дружеским интересом, с которым она в прошлом году узнала о рождении близнецов в семействе Стоукс и о кончине дяди миссис Стоукс, который женился в четвертый раз в возрасте восьмидесяти девяти лет и оставил своей коварной вдове дом и приличную сумму денег в банке. «Красит волосы и прикидывается, что ей меньше тридцати!» – к такому заключению пришел разозленный мистер Стоукс. На все эти новости у миссис Крукс был одинаковый ответ: «Ну и ну!», за которым следовало: «Кто бы мог подумать!» Сообщение об убийстве Джеймса Лесситера не вызвало у нее более эмоциональной реакции. Однако, внимательно выслушав все сказанное мистером Стоуксом и закрыв за ним дверь, она прошла в столовую, где сидели за завтраком миссис Войси и мисс Сильвер, и пересказала им полученные сведения – медленно и неуклюже, но во всех подробностях.

– Мистер Стоукс подождал, пока приедет полиция. Он не знает, пропало ли что-нибудь из дома, но в камине было полно сожженных бумаг, а бедный джентльмен сидел с проломленной головой, и кочерга лежала на каминном коврике. Мистер Стоукс оставил нам две пинты сегодня, но он не знает, сможет ли и дальше приносить столько же.

– Боже правый! – воскликнула Мисс Сильвер.

Миссис Войси отмахнулась от молока.

– Господи, Бетси, не говорите о еде! У полиции есть какие-нибудь зацепки?

– Ну, мистеру Стоуксу они про это ничего не сказали. Там были констебль, и инспектор, и комиссар; когда он ушел, они там делали фотографии, снимали отпечатки пальцев и все такое. Он, правда, сказал, что кто-то, похоже, пытался сжечь завещание несчастного джентльмена. Оно обгорело с одной стороны.

– Завещание?! – почти закричала миссис Войси.

Миссис Крукс задумчиво поглядела на нее и сказала невозмутимо:

– Да, говорят, что он все оставил мисс Риетте Крэй.

Глава 17

Комиссар Дрейк из полиции округа сидел в одном из обитых гобеленом кресел в комнате экономки Меллинг-Хауса. В другом кресле сидела миссис Мэйхью. Констебль Уиткомб налил ей чашку чая, а Мэйхью добавил туда виски из ящика, который привез с собой Джеймс Лесситер. Если бы миссис Мэйхью была в состоянии связно мыслить по поводу хоть чего-либо, кроме одной-единственной ужасной темы, ее весьма поразила бы идея употреблять спиртное столь ранним утром. Она наконец вышла из своего мертвенного оцепенения. Виски ударило ей в голову и спутало мысли, но при этом развязало ей язык. Однако одно она ни за что не собиралась рассказывать, даже если ее станут жечь на костре (ей не приходило в голову, насколько маловероятен такой способ убеждения). Она никому не скажет, что Сирил приехал из Лентона на велосипеде, который одолжил у Эрни Уайта. Что скажет на это Фред? Фред об этом не знал и не узнает. Что проку говорить, что с Сирилом покончено и что он не потерпит его визитов? Нельзя порвать с собственной плотью и кровью, все равно что отрезать себе руку и сказать, что ты легко без нее обойдешься. Ей придется постараться, чтоб Фред не узнал о том, что Сирил приезжал, и… и обо всем остальном. Ее снова охватил ужас: он не должен узнать; полиция не должна узнать; никто не должен узнать – никогда.

Она сидела в гобеленовом кресле, не откидываясь назад на удобную лоскутную подушечку, доставшуюся ей по наследству от ее тети Эллен Блэклок; она сидела прямо, в своем голубом переднике, очень чистом и немного полинявшем; руки ее были крепко сцеплены, а глаза пристально смотрели в лицо комиссара. Он не так давно появился в Лентоне, и прежде она его не видела. Пройди она мимо него на улице, подумала бы лишь, что волосы у него рыжие, потому что они ей не нравились. Рыжие волосы и ресницы придают человеку какой-то лисий вид. У нее в семье рыжих никогда не было, но разумеется, ее не касалось, какая внешность у других людей: она не из тех, кто вмешивается в дела посторонних, не то что некоторые. Ей было все равно, был ли комиссар Дрейк темноволосым, блондином или рыжим. Только вот, как он ни выгляди, он был из полиции, и она не должна позволить ему узнать про Сирила. От овладевшего ею ужаса она задрожала всем телом.

Комиссар сказал:

– Ну же, миссис Мэйхью, вам незачем нервничать, – успокоил ее комиссар. – Вы пережили потрясение, и мне жаль вас беспокоить, но я вас долго не задержу. Мне лишь нужно узнать, в котором часу вы вчера вернулись домой. У вас ведь был выходной во второй половине дня, верно?

– Да, сэр.

Она смотрела на него, но даже не отводя от него взгляда, увидела, что сидящий за столом молодой человек записал ее слова. Они все записывают. Но это не имеет значения, если она ни слова не скажет про Сирила. Комиссар вновь заговорил:

– А что вы обычно делаете, когда у вас свободна вторая половина дня?

– Ездим в Лентон.

– Каждую неделю?

– Да.

Цепкая хватка страха ослабла. Он ничего не спрашивает о Сириле, только о том, что они делают в свой выходной – неделя за неделей в течение бесчисленных лет.

– Мы ходим по магазинам, а потом идем на чай к сестре мистера Мэйхью, миссис Уайт.

– Да, ваш муж дал нам ее адрес.

Эрни… Эрни и его велосипед… Не надо было ей упоминать про Эмми Уайт. Но это не она – это Фред, и Фред дал им ее адрес. Она смотрела на комиссара, словно кролик на удава.

– А после чая, миссис Мэйхью?

– Мы идем в кино.

– Каждую неделю?

– Да, сэр.

– Что ж, привычка делать все в определенное время – это прекрасно. Я и сам такой, когда выпадает возможность. А теперь скажите мне, миссис Мэйхью, почему вы не пошли в кино вчера? Ваш муж говорит, что вы вернулись ранним автобусом. Он придерживался вашей постоянной программы, а вы нет. Почему?

– Я выехала автобусом в шесть сорок.

– Да, он доезжает до Меллинга в семь, так? Почему вы вернулись раньше, а не пошли в кино с мужем?

– У меня разболелась голова.

– Вы раньше уже возвращались так, без мужа?

– Мистер Лесситер был здесь…

– И?

Ответа не последовало. Комиссар продолжил:

– Вы ведь оставили ему холодный ужин?

– Да, сэр.

– Значит, вы вернулись не из-за мистера Лесситера.

Стать бледнее она уже не могла, но на лбу у нее выступил пот.

– У меня болела голова.

– Понятно. А теперь расскажите мне, что именно вы делали, когда вернулись.

Она крепко сцепила руки. Ей надо рассказать ему все как было, только ничего не говорить про Сирила – про то, как она пошла к задней двери, и как Сирил сказал: «Я успел. Эрни дал мне свой велосипед. Если бы я приехал на автобусе, в Меллинге каждая собака узнала бы об этом». Ей нужно промолчать обо всем, что касается Сирила, и честно рассказать обо всем остальном. Она облизнула онемевшие губы.

– Я пришла домой, сделала себе чаю…

Ей нельзя говорить про то, как она кормила Сирила ужином, и как он вдруг сказал: «Я должен раздобыть денег, мама. У меня проблемы».

Голос комиссара заставил ее подпрыгнуть.

– А вы вообще видели мистера Лесситера? Вы говорите, что приехали домой отчасти из-за него. Вы заходили в кабинет, чтобы спросить, не нужно ли ему чего-нибудь?

Увидев, что она вздрогнула, он подумал: «Она что-то скрывает». К ответу ее подтолкнул инстинкт, как это бывает со слабыми напуганными созданиями. Она ответила, тяжело дыша:

– О да, сэр.

– В котором часу это было?

– Незадолго до новостей.

– Около девяти? – Он нахмурился.

– Все верно.

– Вы ведь пришли, когда еще не было четверти восьмого, так?

– Да, сэр.

– Но вы пошли узнать, не нужно ли чего мистеру Лесситеру, только около девяти часов?

Она ответила слабым голосом:

– У меня сильно болела голова… Мне пришлось присесть ненадолго… Я вообще не очень хорошо соображала.

– С четверти восьмого до девяти – большой промежуток времени.

Большой… Ужасно большой промежуток. Сирил положил голову к ней на колени и заплакал… Она ответила тем же слабым голосом:

– Я не заметила, как время прошло. Потом сделала себе чаю и пошла в кабинет.

– И вы видели мистера Лесситера?

На щеках миссис Мэйхью на миг появился слабый румянец – результат выпитого виски и отчаяния.

– Нет, сэр, я его не видела.

Глаза, окаймленные рыжими ресницами, вперились в нее как два буравчика.

– Вы пошли в кабинет, но не видели его?

Миссис Мэйхью кивнула, сидя прямо и до синяков щипая левой рукой правую.

– Я пошла в кабинет, как и сказала, чуть-чуть приоткрыла дверь…

– И?

Она перевела дух и сказала дрожащим голосом:

– Там была мисс Риетта Крэй.

– Кто такая мисс Риетта Крэй?

– Она живет в Белом коттедже – от ворот налево.

– Продолжайте.

– Я не собиралась подслушивать… Я не стала бы делать ничего подобного. Я просто хотела понять, стоит ли мне входить. Вам не скажут спасибо, если вы помешаете приватному разговору.

– А у них был приватный разговор?

Миссис Мэйхью энергично кивнула.

– Мистер Лесситер говорил, что ему не особо хочется, чтоб его убили.

– Что? – воскликнул комиссар Дрейк.

Миссис Мэйхью снова кивнула.

– Так он сказал. А потом продолжил: «Странно, что ты пришла именно сегодня, Риетта. Я жег твои письма…» Тогда-то я и поняла, что он разговаривает с мисс Крэй. А потом он сказал что-то о первом сне любви.

– Они были помолвлены?

Она снова кивнула.

– Дело было лет двадцать назад… Скоро уже двадцать пять. Так что я подумала, что лучше мне не входить.

– Вы услышали что-нибудь еще?

– Я не из тех, кто подслушивает!

– Разумеется, нет. Но может, вы случайно услышали что-нибудь, прежде чем закрыли дверь. Вы ведь услышали, так?

– Ну да. Он говорил еще о том, что достал все бумаги в поисках какого-то документа, который мать оставила ему.

– Он искал ее записи?

– Да, точно.

Внутренний страх отпустил ее. Все это было просто, и говорила она чистую правду. С ней все будет в порядке, пока она говорит правду и не упоминает о Сириле. В ее голове возникла картинка: Сирил в кухне, крутит ручки радио, а она сама далеко от него, у двери кабинета. Инстинкт подсказывал ей там и оставаться, и извлечь из этого положения максимум пользы; тот же инстинкт заставляет птицу притворяться раненой и уводить кошку от гнезда. Она повторила предложенное комиссаром слово:

– Записи, которые оставила ему мать. Когда он их искал, он нашел письма мисс Риетты… и кое-что еще.

– Что именно?

– Мне не было видно, дверь была открыта лишь на дюйм. Судя по тому, что он сказал, это было завещание, сэр. Кажется, он показывал его мисс Риетте, и она сказала: «Какой абсурд!», а мистер Лесситер засмеялся и согласился с ней. А потом сказал: «Все мое имущество оставляю Риетте Крэй, проживающей в Белом коттедже, Меллинг».

– Вы точно слышали, как он сказал это мисс Крэй?

– О да, сэр. – Взгляд ее был прямым и честным.

– Вы слышали что-нибудь еще?

– Да, сэр. Я бы не стала там задерживаться, но была слишком поражена. Я услышала, как он сказал, что так и не составил другого завещания. «И если бы юный Карр убил меня сегодня, ты бы унаследовала весьма солидное состояние». От его слов у меня мурашки побежали по спине, так странно я себя почувствовала. Тогда я прикрыла дверь и вернулась в кухню.

Комиссар задумчиво хмыкнул, а потом спросил:

– Кто такой юный Карр?

– Племянник мисс Риетты, мистер Карр Робертсон.

– Зачем ему убивать мистера Лесситера? Вам известна какая-нибудь причина?

– Нет, сэр.

– Вам неизвестно о какой-либо ссоре между ними?

– Нет, сэр…

Она заколебалась.

– Да, миссис Мэйхью?

– Миссис Феллоу – она помогает по хозяйству здесь и ходит к мисс Крэй по субботам – она только вчера сказала, что, по ее мнению, странно, что мистер Лесситер ни разу за двадцать лет не приезжал сюда и почти никого не знает в деревне, хотя родился и вырос здесь. Я сказала, что его здесь почти никто не знает в лицо, а она согласилась и упомянула мистера Карра. Кажется, она слышала, как он сказал, что не узнал бы мистера Лесситера, если бы встретил его; но я не знаю, почему он это сказал.

Комиссар снова хмыкнул – может, заподозрил отвлекающий маневр. Он твердо вернул миссис Мэйхью к событиям прошлого вечера.

– Вы вернулись в кухню, не став слушать дальше. Это было примерно в десятом часу?

– Да, сэр, по радио передавали новости.

На висках у нее выступил пот: не надо было ей этого говорить, ох не надо. Сирил крутил ручки радио, Сирил включил новости…

– Вы оставили радио включенным?

Щеки ее вспыхнули, а ступни заледенели.

– Да, сэр, – хоть какая-то компания.

– Вы возвращались в кабинет позже?

Она кивнула.

– Да, я решила, что надо зайти.

– В котором часу это было?

– Без четверти десять. Я подумала, что мисс Риетта уже ушла.

– Вы видели мистера Лесситера на этот раз?

– Нет…

Это было сказано шепотом, потому что тут ей внезапно пришло в голову, что, когда она пришла во второй раз, мистер Лесситер мог уже быть мертв, и если бы она открыла дверь пошире и вошла, она увидела бы его лежащим на столе, с размозженной головой. Это сделал не Сирил… Это сделал не Сирил… Не Сирил!

– Что вы сделали?

– Я приоткрыла дверь, как и в первый раз, тихонько. Никто не разговаривал. Я подумала, что мисс Риетта ушла, и приоткрыла дверь еще немного. И тут я увидела плащ мисс Риетты, он лежал на стуле.

– Как вы поняли, что это ее плащ?

– Видна была часть подкладки – рисунок типа шотландки с желтой полоской. На самом деле это плащ мистера Карра, он старый, и мистер Карр оставляет его в коттедже. Мисс Риетта иногда надевает его под настроение.

– Продолжайте.

– Я закрыла дверь и ушла.

– Почему вы так поступили?

– Я подумала, что мисс Риетта не ушла. В комнате было совсем тихо. Я подумала…

Было понятно, что она подумала. Все в деревне знали, что Джеймс Лесситер и Риетта Крэй в молодости любили друг друга. Все сочли бы совершенно правильным и естественным, если бы они вновь сошлись. Комиссар решил, что миссис Мэйхью говорит правду. Интересно, есть ли у нее еще что рассказать. Вид у нее неуверенный, руки на коленях ерзают.

– Ну? В чем дело? – спросил он.

Миссис Мэйхью облизнула губы.

– Плащ, сэр… Я не могла не заметить…

– Что вы заметили?

– Рукав свисал, так что я не могла не увидеть…

– И что же вы увидели?

Миссис Мэйхью ответила дрожащим голосом:

– Манжета… она была вся в крови…

Глава 18

Между одиннадцатью и двенадцатью часами комиссар Дрейк добрался до Белого коттеджа. Мисс Крэй была дома и приняла его в гостиной. Она была очень бледна, но очень хорошо держала себя в руках. Бросив на нее оценивающий взгляд из-под рыжих ресниц, он решил, что она могла совершить преступление, но если бы сделала, то не потеряла бы присутствия духа и не оставила бы свой плащ у всех на виду. Если она его действительно там оставила. Может, и не оставляла; может, она все еще была в комнате, когда экономка заглянула туда во второй раз. Миссис Мэйхью говорит, что видела плащ с кровью на рукаве без четверти десять, но утром, когда Мэйхью обнаружил тело, плаща там не было. Его могли унести оттуда в любой момент за этот промежуток времени. Если мисс Крэй была в комнате без четверти десять, она могла забрать его, уходя. Если она к тому времени уже ушла, то могла вернуться за ним позже – она или ее племянник.

Все это комиссар держал в голове, усаживаясь на предложенный стул. Констебль Уиткомб тоже сел, вынул блокнот и приготовился писать. Дрейк пристально смотрел на мисс Крэй, произнося имя Джеймса Лесситера. Ее лицо не изменилось.

– Вы слышали о смерти мистера Лесситера?

Ответом было спокойное, сказанное довольно глубоким голосом «да».

– Когда вы услышали об этом, мисс Крэй? И как?

– Ко мне пришла миссис Уэлби. Она узнала об этом от молочника.

– А вам он об этом не сказал?

– Он заходит сюда до того, как пойти в Меллинг-Хаус.

– Вы были сильно потрясены и поражены?

– Да.

Их разделял обеденный стол. Его стул стоял боком. Теперь комиссар Дрейк повернул его, чтобы смотреть прямо на нее.

– Мисс Крэй, вы можете рассказать мне о своих перемещениях прошлым вечером?

– Моих перемещениях?

Он осознал, что испытывает легкое чувство удовлетворения. Когда кто-то повторяет ваши слова, будь то мужчина или женщина, это означает лишь одно – человек в замешательстве и пытается выиграть время. Он решил, что мисс Риетте Крэй не помешает небольшая встряска, и перешел в наступление.

– У вас сейчас гостит ваш племянник, мистер Карр Робертсон? И его подруга…

Риетта Крэй назвала имя:

– Фрэнсис Белл.

– Я хотел бы знать, чем вы все занимались вчера вечером.

– Мы были здесь.

– Вы не покидали дом? Вы совершенно в этом уверены? Миссис Мэйхью утверждает, что слышала, как мистер Лесситер обращался к вам по имени, когда она подходила к двери кабинета около девяти часов.

Она вспыхнула от гнева, серые глаза засверкали. Если бы комиссар изучал классическую литературу, сейчас он вспомнил бы известные строки Вергилия о «самой богине»[9]. Но хоть он и не был знаком с классикой, у него все же возникло впечатление, что мисс Крэй – удивительно красивая дама с взрывным характером. И решил, что ему удалось хорошенько ее встряхнуть. Однако, не отводя от него прямого взгляда, она сказала:

– Миссис Мэйхью совершенно права. Я приходила к мистеру Лесситеру между половиной девятого и четвертью десятого.

– Вы вернулись сюда в четверть десятого?

– Мисс Белл вам подтвердит. Когда я вошла, она заметила, что я пропустила девятичасовые новости.

– Мисс Белл? А как насчет мистера Робертсона?

– Его не было в комнате.

– Он был в доме?

– Нет. Он вышел прогуляться.

Комиссар приподнял рыжие брови.

– В такой час?

– А почему нет?

Он оставил эту тему.

– Мисс Крэй, я должен расспросить вас о вашем визите в Меллинг-Хаус. Вы с мистером Лесситером давние друзья?

– Я не видела его больше двадцати лет.

– Вы были с ним помолвлены?

– Больше двадцати лет назад.

– Между вами произошел разрыв. Вы поссорились?

– Я бы так не сказала.

– Кто из вас разорвал помолвку?

– Я.

– Почему?

– Мне кажется, это мое личное дело.

Ее серые глаза были злы, насмешливы и очень красивы. Он никогда раньше не видел таких красивых глаз. Он подумал, что женщина, которая может вложить в свой взгляд столько злой насмешки, вполне может совершить и убийство, если ее до этого довести. Он спросил:

– Мисс Крэй, вы знали о том, что мистер Лесситер составил завещание в вашу пользу?

– Он показал мне его вчера вечером. Я сказала ему, что это абсурд.

– Он ведь жег ваши письма, так?

– Если миссис Мэйхью подслушивала под дверью, она наверняка вам об этом рассказала.

– Он жег ваши письма, а потом показал вам завещание двадцатичетырехлетней давности. И его он тоже бросил в огонь.

– Нет. В огонь его бросила я.

– Ах, это были вы?

– Все это настоящий абсурд – завещание, составленное во времена, когда были помолвлены юноша и девушка. Я бросила бумагу в огонь, но он ее оттуда выхватил. Если миссис Мэйхью подслушивала, она сможет это подтвердить. Я бы хотела, чтобы вы поняли: мистер Лесситер… – она сделала паузу и продолжила: – …развлекался.

– Вы хотите сказать, что он не был серьезен?

– Конечно, не был. Он дразнил меня. Он видел, что я раздражена, и его это забавляло.

– Вы были раздражены?

– Мне все это очень не нравилось.

Он наклонился в ее сторону, облокотившись на стол.

– А когда мистер Лесситер говорил о том, что мистер Карр Робертсон может его убить, он тоже развлекался?

Она могла контролировать свой голос, но не кипевший в крови гнев.

– Разумеется! – Риетта почувствовала, как пылает ее лицо.

– Вы хотите сказать, что он шутил. Но даже для шутки должна быть причина. С чего бы он стал так шутить?

– Не могу сказать.

– Миссис Мэйхью утверждает, что в какой-то момент он сказал, что не имеет никакого желания быть убитым. А позже, когда он показал вам завещание и прочел: «Все мое имущество оставляю Риетте Крэй, проживающей в Белом коттедже, Меллинг», она услышала, как он сказал: «Если бы юный Карр убил меня сегодня, ты бы унаследовала весьма солидное состояние». Он ведь сказал это, мисс Крэй?

– Что-то в этом роде. Я же сказала вам, что он развлекался. Люди не говорят такие вещи всерьез.

– В каждой шутке есть доля правды. Убийство – это серьезно, мисс Крэй. Мистера Лесситера вчера убили. Судя по имеющимся у нас доказательствам, вы были последней, кто видел его живым. Зачем вы к нему пошли?

– А разве нельзя? – хладнокровно спросила она.

– Я спросил вас, почему вы пошли.

– Почему люди что-то делают? Я решила, что пойду, и пошла.

– Это был внезапный порыв?

– Можете назвать это так.

– На вас была верхняя одежда?

– Разумеется.

– Что именно вы надели?

– Я взяла плащ, висевший в холле.

– Это был плащ вашего племянника?

– Возможно. Я взяла первое, что попалось под руку.

– Вы были в нем, когда вышли из дома?

– Естественно.

– И когда вернулись тоже?

Она снова вспыхнула и посмотрела на него.

– Комиссар Дрейк, к чему все эти расспросы о плаще? Я его надевала, и он висит на вешалке в холле.

– Тогда я хотел бы взглянуть на него, мисс Крэй.

Она старалась сохранить храбрый вид, но под ним прятался страх, от которого внутри все сжималось. Она решила говорить правду столько, сколько сможет, или молчать. В холле висело несколько старых плащей, поэтому она могла бы сказать, что надела другой… Нет, не могла бы. Если тебя воспитали правдивым человеком, то лгать бывает очень трудно, а уж лгать убедительно – и вовсе невозможно. Риетта Крэй по натуре была простым, прямолинейным и правдивым человеком. Она не могла солгать. Через мгновение она этому даже обрадовалась, потому что комиссар Дрейк прошел вдоль вешалки с верхней одеждой, выворачивая каждый предмет так, чтобы увидеть подкладку. Когда он нашел клетчатую подкладку с желтой полоской, он остановился, снял плащ с крючка и вернулся в столовую. Она шла за ним с тяжелым холодеющим сердцем. Раз он узнал плащ Карра, значит, кто-то в Меллинг-Хаусе видел и описал его. Миссис Мэйхью подслушивала, если она приоткрыла дверь, то могла увидеть плащ. Это не имело значения, потому что комиссар уже знал, что Риетта разговаривала с Джеймсом Лесситером. Но что если миссис Мэйхью вернулась позже и увидела плащ в том состоянии, в котором Карр принес его домой – рукав пропитан кровью, вся правая пола в кровавых брызгах и пятнах…

Утренний свет был тусклым; комиссар подошел к окну, стал осматривать и ощупывать плащ и вдруг воскликнул:

– Он сырой! Этот плащ стирали. – Он держал плащ в вытянутой правой руке и указывал на него левой. – Вся правая сторона была выстирана – она влажная. Зачем вы его постирали, мисс Крэй?

Сейчас она не злилась, но была бледна и сдержанна. Она не ответила.

– Для того чтобы смыть пятна крови? Миссис Мэйхью видела свисающий рукав, манжета которого была испачкана кровью.

– Я оцарапала запястье.

Хотя это была правда, но она прозвучала как ложь, и притом не очень умелая. Мисс Крэй задрала рукав свитера, и комиссар сказал то же самое, что и Карр вчера вечером:

– Такая маленькая царапина!

Его тон совершенно ясно подразумевал: «Неужели вы не можете придумать ничего получше?». Она решила, что больше не станет отвечать ни на какие вопросы. Она выпрямилась и посмотрела ему в лицо.

– Я сказала вам правду, и больше мне добавить нечего. Да, я подпишу свои показания, но я не стану больше отвечать ни на какие вопросы.

Он сложил плащ, положил его на подоконник и попросил позвать мисс Белл.

Глава 19

Фрэнсис вошла в комнату, ее голубые глаза были широко раскрыты. Поглядев на комиссара, она осталась о нем невысокого мнения. Как и миссис Мэйхью, мисс Белл не любила рыжих. Сидящий у обеденного стола молодой человек с блокнотом понравился ей больше; по правде говоря, очень даже симпатичный. Она спросила себя, как спрашивала всегда по поводу любого нового молодого человека: интересно, умеет ли он танцевать. Очень многие приятные юноши танцевать не умели, а те, которые умели, не всегда оказывались приятными. С такими вот незатейливыми мыслями она села на повернутый к окну стул, что позволило обоим мужчинам ясно видеть ее невероятный цвет лица.

Констебль Уиткомб не остался равнодушным к этому зрелищу. Он пристально смотрел на нее – сначала в сомнении, а потом с искренним восхищением. Если комиссар Дрейк и ощущал нечто подобное, то тщательно это скрывал и каждый вопрос задавал с отстраненным видом фокусника, извлекающего из шляпы очередного кролика.

Поначалу кролики были очень мелкие, и Фэнси отнеслась к ним дружелюбно. Она подтвердила, что она мисс Фрэнсис Белл, подруга мистера Карра Робертсона. Она ненадолго приехала погостить в Белом коттедже. Нет-нет, она не помолвлена с мистером Робертсоном, ничего подобного, они просто друзья. Мистера Лесситера она совсем не знала. Она даже не знала, как он выглядит, пока не увидела фотографию в газете.

– И когда же это было, мисс Белл?

– Вчера вечером.

Он наклонился к ней через стол.

– А теперь, мисс Белл, я хочу, чтобы вы мне рассказали, что именно произошло вчера вечером.

Голубые глаза медленно распахнулись.

– Что значит «произошло»?

– Ну, чем вы занимались, все трое – вы, мисс Крэй и мистер Робертсон.

– Мы с Карром весь день пробыли в городе. Мы вернулись почти в семь, поужинали, а потом пришел мистер Эйнджер с газетами. Вас это интересует?

– Да. В котором часу это было?

– Ну, примерно в четверть девятого.

– Продолжайте.

– Мистер Эйнджер ушел – ему нужно было навестить одну больную старуху. А потом мисс Крэй подошла к телефону, он стоит здесь. Мы с Карром просматривали газеты, которые принес мистер Эйнджер.

– И тогда вы увидели фотографию мистера Лесситера?

– Да. Только увидел ее Карр, а не я. Могу показать ее вам, если хотите.

– Пока этого достаточно. Итак, мистер Робертсон увидел фотографию. Что он сказал, когда ее увидел?

Голубые глаза избегали его взгляда. Только в эту минуту до Фэнси дошло, что сказанные Карром слова могут как-то быть связаны со смертью Джеймса Лесситера парой часов позже. Если бы сам Карр или Риетта Крэй обратили ее внимание на эту связь, попросив ее забыть все, что произошло между спокойным уходом Генри Эйнджера и бурным – Карра, она, без сомнения, изо всех сил постаралась бы удовлетворить их просьбу и наверняка провалила бы грамотно выстроенный перекрестный допрос. Но ни Карр, ни Риетта не смогли заставить себя даже предложить ей нечто подобное. Для них обоих это выглядело бы как признание вины, и они с гневом и гордостью отвергли саму возможность такого признания. Так что Фэнси пришлось самой решать, как ответить. Ее охватило смущение и страх. В памяти зазвучал хриплый голос Карра: «Так это ты… Ты, мерзавец!» Она не могла рассказать об этом комиссару. Но что же она ему скажет? Что делать, если правду сказать не можешь, а врать не научилась? Она не имела ни малейшего представления. Прекрасная кожа на ее щеках залилась нежным румянцем, голубые глаза медленно наполнились слезами. Констебль Уиткомб обнаружил, что не может отвести от нее глаз. Комиссар оставался равнодушным. Он решил, что девушка глупа, и что он сейчас кое-что из нее вытянет. Он повторил свой вопрос довольно резким тоном:

– Что он сказал?

Последовала пауза. Румянец на щеках Фэнси побледнел.

– Мисс Крэй вернулась, а Карр вышел прогуляться.

Дрейк постучал по столу.

– Вы не ответили на мой вопрос, мисс Белл. Мистер Робертсон увидел фотографию мистера Лесситера. Что он сказал, когда ее увидел? Как вам показалось – он узнал его на фото?

– Ну, вроде того…

– Вам придется говорить яснее. Я хочу знать, что он сказал.

Фэнси сделала все, что могла.

– Он… казался удивленным.

Дрейк тут же отреагировал:

– Вы хотите сказать, что он узнал человека на фото, но был удивлен, что это оказался мистер Лесситер?

– Да… Вроде того.

– Он был удивлен. Был ли он зол?

Что она могла на это ответить? «Зол» – не то слово. Она не знала, что сказать. Она молчала, и ее молчание означало согласие.

– Он был зол, когда узнал, что это мистер Лесситер? Очень зол?

Она сидела, опустив глаза и глядя на стол. Ресницы у нее были мокрые. Дрейк снова постучал по столу.

– Он узнал мистера Лесситера и разозлился. Почему? Думаю, вы знаете. Если вы не расскажете мне об этом, расскажет кто-нибудь другой.

Фэнси рывком подняла голову и смахнула две злые слезинки. Глаза ее сверкали.

– Тогда идите и спрашивайте у других! – сказала она с внезапно проявившимся сильным акцентом кокни.

– Мисс Белл!

Она вскочила, оттолкнув стул.

– Нечего задавать мне кучу вопросов, на которые я не могу ответить! Если есть другие люди, которые могут вам ответить, идите и спрашивайте у них! Если вам нужно знать, что сказал Карр, спросите у него – он расскажет об этом гораздо лучше, чем я!

Комиссар не пошевелился.

– Я не могу заставить вас отвечать на мои вопросы, мисс Белл, но когда начнется следствие, вы обязаны будете явиться и дать показания под присягой. А пока ваш долг – помогать полиции любым возможном способом.

Фэнси не уходила. Теперь, когда он ее разозлил, она перестала бояться. Он не мог заставить ее говорить, он сам так сказал. Она не станет отвечать, если не захочет. Она не станет говорить ничего о том, что Карр был зол.

Комиссар снова заговорил:

– Мистер Робертсон вышел, а следом вышла мисс Крэй?

– Да.

– Как долго их не было?

– Они ушли не вместе. Он ушел через парадную дверь, а она – через заднюю.

– Хорошо, давайте по одному. Когда вернулась мисс Крэй?

К чему все эти глупые вопросы? К чему он ведет?

– В четверть десятого; новости только что закончились.

– А мистер Робертсон?

– Не знаю – я ушла спать.

– Вы не слышали, как он вернулся?

– Нет. Я больше ничего не могу вам рассказать.

– Погодите, мисс Белл. Мистер Робертсон вышел после того, как узнал человека на фотографии, так?

– Я вам уже говорила это.

– В котором часу это было?

– В половине девятого. Я посмотрела на часы из-за программы по радио.

– Мистер Робертсон узнал человека на фотографии и почти сразу вышел из дома. Он был зол, не так ли? Он хлопнул дверью?

Да он хочет обманом выудить у нее ответ! Фэнси вспылила:

– Спросите у него! – сказала она и выбежала из комнаты.

Дверь столовой громко захлопнулась за ней. Констебль Уиткомб забылся настолько, что присвистнул.

Глава 20

Карр пришел в Лентон тем же шагом, которым шел накануне. Он застал в лавке Джонатана Мура, который неторопливо беседовал со старой леди Фитчетт. В любое другое время его позабавил бы контраст между ее грузной квадратной фигурой и грубыми манерами и высоким, изысканным Джонатаном с его безупречной вежливостью. Однако сейчас он обошел с противоположной стороны книжный шкаф чиппендейл и направился в глубину лавки.

Книжного шкафа оказалось недостаточно, чтобы не привлечь внимания леди Фитчетт. Она отвлеклась от испано-мавританских тарелок, которые они обсуждали, и требовательно спросила:

– Кто это был?

Джонатан Мур принял отсутствующий вид.

– Понятия не имею.

– Этот человек только что прошел в ваш дом так, словно он тут хозяин.

– Может, кто-то из рабочих…

– Кто-то из рабочих? Как бы не так! Похоже, это был Карр Робертсон.

– Может, и он.

Леди Фитчетт фыркнула. Ничто не злило ее больше, чем попытка что-либо скрыть.

– Джонатан, вы увиливаете! Карр вернулся?

– Полагаю, да.

– Самое время, как по мне! Он помирился с Элизабет?

Ответом ей была совершенно обворожительная улыбка.

– Вам лучше спросить у него.

Она снова фыркнула.

– Вы слишком много хотите за эти тарелки!

– Подумайте о моем подоходном налоге.

– А вы подумайте о моем!

Карр прошел в дверь, ведущую из лавки в дом, и свистнул. От этого свиста сердце Элизабет подпрыгнуло. Именно так он всегда и делал – проходил в эту дверь и сразу свистел, так что если она была наверху, то слышала его и спускалась, а если внизу, в гостиной, то ей достаточно было сказать: «Входи». Так она сейчас и сказала, и вот он здесь, и она в его объятиях. Но то, как он ее обнимал, заставило ее удивиться. А через минуту она испугалась. Он не поцеловал ее, а просто держал ее в своих объятиях так, словно был не в силах ее отпустить.

– Карр… В чем дело?

Ей пришлось повторить вопрос. И даже тогда он не сразу ей ответил. Он отпустил ее и отстранил от себя, его руки тяжело легли ей на плечи.

– Придется тебе снова меня бросить.

– Карр!

– Кто-то убил Джеймса Лесситера вчера вечером, и люди наверняка подумают, что это сделал я.

Она неотрывно смотрела на него.

– А это был ты?

Он хрипло рассмеялся.

– Вот видишь! Ты и сама бы в это легко поверила!

Карие и ясные, словно вода, глаза Элизабет заблестели.

– Только если бы ты мне сам это сказал.

– Нет, я не убивал его. Я, наверное, мог это сделать до того, как увиделся с тобой, но не после. И в любом случае я не стал бы подкрадываться сзади и вышибать ему мозги кочергой.

– Карр!

– А кто-то так и сделал. Я нашел его мертвым…

– Ты пошел туда?!

– Да, пошел. Не надо говорить мне, что я дурак, я и сам теперь это знаю. Я же не знал, что его убьют. Я хотел с ним встретиться и откровенно поговорить, а потом захлопнуть дверь в прошлое. Конец, и новая книга, глава первая – свадебные колокола и «жили они счастливо до конца своих дней». Мне это показалось неплохой идеей. Понимаешь, раз он собирался наезжать в Меллинг-Хаус, а я то и дело приезжал бы в коттедж, мы бы все равно обязательно встретились. Я решил, что лучше выяснить отношения как приличные люди – наедине. Тогда мы могли бы спокойно друг друга игнорировать, и со временем в Меллинге нас перестали бы приглашать куда-либо вместе. Мне в самом деле казалось, что это хорошая идея.

Элизабет стояла, не шевелясь и пристально глядя ему в лицо; красивая длинная шея, чуть откинутая назад голова, волосы, словно обдуваемые ветром.

– Что произошло? Расскажи мне.

Он рассказал, как увидел свет в окне Кэтрин и пошел к дому, повернул за угол, поднялся по двум ступенькам и вошел через приоткрытую дверь и задернутые шторы. Он ничего от нее не утаил: рассказал и про мертвое тело, распластанное на письменном столе, и про кочергу в пятнах крови, и про плащ с промокшим от крови рукавом и запачканной полой. Когда он закончил, она сказала:

– Напрасно ты вытер кочергу.

– Я должен был это сделать – на всякий случай.

Она покачала головой.

– Напрасно. Ты сказал, что не стал бы подкрадываться и бить человека по голове кочергой. Неужели ты думаешь, так поступила бы Риетта?

Его лицо залилось краской.

– Я задумался об этом гораздо позже. Там был этот чертов плащ, и я, не успев опомниться, уже вытирал кочергу. Не думаю, что это имеет хоть какое-то значение. Убийца здорово все продумал. Он либо надел плащ перед убийством, либо нарочно запачкал его кровью после. Ты же не думаешь, что он забыл бы о кочерге?

– Нет…

Она на минуту задумалась.

– Карр, если ты унес плащ и не оставил своих отпечатков пальцев, я не представляю, почему кто-то может подумать, что это сделал ты.

Он мрачно ответил:

– Есть еще наша малышка Фэнси, вот и все. Мы вместе просматривали газеты, оставленные Генри Эйнджером, когда я наткнулся на фотографию Джеймса Лесситера. Я не помню, что сказал, но она вспомнит. Что-то вроде «Попался, мерзавец!». После чего я, хлопнув дверью, вылетел из дома.

– Разве она не умолчит об этом? Разве ты не мог ее попросить…

Он яростно нахмурился.

– Нет! – И тут же смягчился. – Все равно не было бы никакой пользы. Она совершенно безыскусное дитя, полиция мигом бы у нее все выудила. Пусть уж лучше скажет все как есть, а мы будем действовать как люди, которым нечего скрывать.

Зазвонил телефон. Элизабет подошла к столу и взяла трубку. Он услышал, как она говорит: «Да, он здесь». Она посмотрела на него через плечо.

– Карр, это Риетта. Она хочет с тобой поговорить.

Глубокий голос Риетты донесся до него по проводам. Она заговорила по-немецки:

– Дела не очень хороши, Карр. Полиция забрала плащ. Мы недостаточно хорошо его отстирали. Миссис Мэйхью знает, что я была там. Она подслушивала. Она слышала, как он говорил о завещании и как сказал: «Если бы юный Карр убил меня сегодня, ты бы унаследовала весьма солидное состояние». Не очень-то здорово, правда? Я решила, что лучше тебя об этом предупредить.

Раздался щелчок – она повесила трубку. Он сделал то же самое, повернулся к Элизабет и повторил все, что услышал, закончив словами Риетты:

– Не очень-то здорово, правда?

– Полиция выяснит, кто это сделал. Но тебе нужно проконсультироваться с юристом, – рассудительно заявила она.

– Да. Я встречусь со старым Холдернессом.

– Он ведь не адвокат по… уголовным делам.

Карр скривился.

– Господи, не напоминай!

– Прости.

– Не извиняйся. Нам придется пройти через это. Возвращаясь к Холдернессу: он всех нас знает, и если дело окажется совсем не в его компетенции, он может направить нас к кому-нибудь еще. Он точно посоветует, к кому нам лучше обратиться. Я пойду к нему.

– Возвращайся потом и все расскажи.

Он кивнул, сделал несколько шагов к двери, но вернулся.

– Элизабет, забудь про вчерашний вечер. Мы не помолвлены.

Глаза ее сияли ярко как никогда. Она была достаточно высокой, чтобы обнять его за шею, не вставая на цыпочки. Сцепив руки у него на затылке, он притянула к себе его голову, пока их щеки не соприкоснулись.

– Разве нет?

– Нет.

– Хорошо, милый, я не возражаю – вместо помолвки будет свадьба.

– Элизабет!

– Не глупи! Беги к мистеру Холдернессу!

Глава 21

Мистер Холдернесс откинулся в кресле. Его цветущий вид никуда не делся, но черные брови, которые так красиво контрастировали с густыми седыми волосами, были нахмурены, а глаза глядели встревоженно. По мере того как Карр рассказывал, тревоги в этих глазах становилось все больше. Теперь мистер Холдернесс вдохнул и резко, протестующе выдохнул.

– Мой бедный Карр!

Губы Карра дернулись.

– Отвратительно, правда?

Мистер Холдернесс побарабанил по колену большими белыми пальцами.

– Ты же понимаешь, что, если все это всплывет, тебе грозит арест.

– Я только об этом и думаю.

– Конечно, нет причин для того, чтобы все это выплыло.

– Как это?

– Кто знает, что ты приходил в Меллинг-Хаус вчера вечером? Скольким людям ты об этом сказал?

Карр дернул плечом.

– Риетте, Элизабет и вам.

– Тогда не говори больше никому. Они должны держать язык за зубами, и ты тоже.

– Насчет этого я не уверен, – медленно сказал Карр.

– Напрасно.

– Не уверен. Понимаете, полиция знает, что Риетта была там. Они станут говорить, что у нее был мотив. Она пошла предупредить его о том, что я узнал про него и Марджори. Он рассказал ей какую-то малоправдоподобную историю, чтобы ее успокоить. Потом он достал завещание, которое составил в ее пользу, когда они еще были помолвлены – и миссис Мэйхью подслушивала под дверью! Она услышала, как он сказал: «Если бы юный Карр убил меня сегодня, ты бы унаследовала весьма солидное состояние». Это же совершенно четко указывает на Риетту или на меня. Если я отойду в сторону, останется только Риетта. Кроме того, даже если отбросить все остальное, Фэнси точно им расскажет, что я узнал его на фото, пришел в ярость и выбежал из дома, хлопнув дверью.

Мистер Холдернесс упрямо стиснул зубы.

– У тебя еще будет время на то, чтобы совершить самоубийство, если Риетта окажется в реальной опасности. Я настаиваю на том, чтобы ты держал язык за зубами.

Карр вопросительно вздернул бровь.

– Самоубийство?

Мистер Холдернесс сердито воззрился на него.

– А как еще это назвать, если ты предлагаешь рассказать полиции, во-первых, что ты вчера вечером опознал Джеймса Лесситера на фотографии как человека, который соблазнил и бросил твою жену, а во-вторых, что ты был на месте преступления примерно в то время, когда оно было совершено? Можешь поступать как знаешь, но я отказываюсь иметь дело с такой глупостью. Риетта, на мой взгляд, находится вовсе не в таком серьезном положении, как ты. Ни один человек из тех, кто ее знает, не поверил бы, что она способна совершить такое отвратительное преступление ради денег.

Карр рассеянно кивнул и вдруг сказал:

– Интересно, кто же это сделал…

Мистер Холдернесс поднял свою крупную ухоженную руку и снова опустил ее на колено.

– Джеймс Лесситер сколотил большое состояние. Зачастую за счет других людей. Мне кажется маловероятным, что это преступление совершил кто-то из местных, хотя вполне вероятно, что его очень старались представить именно таким. Интересно, пропало ли что-либо из вещей. Я провел тщательную опись после смерти миссис Лесситер. Думаю, первое, что я сделаю – свяжусь с полицией и предложу им проверить сохранность имущества. В доме были ценные вещи. Если какие-то из них отсутствуют – что ж, тогда полиции будет за чем проследить. А тем временем я настаиваю, чтобы ты помалкивал. Если тебя попросят дать показания, ты скажешь, что по совету своего адвоката ты предпочитаешь ничего не говорить до начала следствия. Это даст мне время выяснить, как обстоят дела.

Карр коротко кивнул, мысли его были далеко. Казалось, он над чем-то размышляет. Эти колебания в итоге вылились в слова:

– Вы что-нибудь знаете о Сириле Мэйхью?

Лежавшая на колене рука мистера Холдернесса слегка подпрыгнула.

– Почему ты спрашиваешь?

– Из праздного любопытства. Я на днях спросил о нем у Риетты, а она перевела разговор на другую тему. Чем он занимается?

– Кажется, у него проблемы.

– С полицией?

– Боюсь, что так. Ему дали условный срок.

– Что он натворил?

– Обокрал работодателя, кажется. Его родителей это сильно подкосило. Тяжело, когда единственный сын пошел по плохой дорожке. Они ведь такие приличные люди.

– Единственного ребенка часто слишком балуют. Сирил был ужасным наглецом.

– Родители часто бывают весьма неразумны. Что заставило тебя спросить о нем?

Карр поглядел в потолок.

– Да так, ничего. Просто я видел его на станции в Лентоне вчера вечером.

Мистер Холдернесс сдвинул брови.

– Ты уверен?

– Абсолютно.

– Ты с ним разговаривал?

– Нет. Я увидел его случайно: он вышел из последнего вагона и проскочил мимо билетной кассы. Не похоже было, что он хочет с кем-то разговаривать. Интересно, приезжал ли он домой вчера вечером.

Мистер Холдернесс сказал:

– Думаю, мы спросим об этом у полиции.

Глава 22

Закончив разговор, Риетта Крэй осталась сидеть за письменным столом, на котором стоял телефон. Она любила большие столы и была рада тому, что для него как раз хватило места в проеме передней стены в столовой. Она сидела спиной к обеденному столу – это был старомодный викторианский стол, предназначенный для целой семьи и слишком большой для своего нынешнего местоположения. Ни он, ни обитые поблекшей парчой тяжелые стулья с прямой спинкой, имитировавшей стиль Шератон[10], были совершенно не к месту в коттедже, но Риетта выросла среди этой мебели, ей бы и в голову не пришло ее сменить. Эта мебель стояла здесь с тех времен, когда у ее отца была оживленная практика в Лентоне и они жили в большом доме на центральной улице. Это время казалось теперь таким далеким. Доктор Крэй умер, и они переехали в Белый коттедж. Почти тридцать лет назад. Очень давно.

Несколько минут она смотрела на аппарат, потом протянула руку и сняла трубку. Голос, ответивший ей с коммутатора, принадлежал не Глэдис Люкер, которая соединяла ее для разговора с Карром. На этот раз ответила мисс Проссер, сказавшая «Алло!», и Риетте сразу стало легче. Все в Меллинге знали, что Глэдис подслушивает на линии, если считает, что есть что послушать, но мисс Проссер было не до того. Она была слегка туговата на ухо, и как она сама выражалась: «Мне трудно услышать даже то, что нужно, куда уж мне подслушивать».

Риетта назвала ей нужный номер и была вынуждена его повторить: 21, Ленфолд. Интересно, вспомнит ли мисс Проссер, что это личный номер Рэндала Марча. После того как его назначили начальником полиции округа, он купил милый маленький домик в нескольких милях от Лентона, поселил там пожилую супружескую пару, которая вела его хозяйство, и стал заниматься садоводством на участке, который мог похвастаться крошечным ручейком, прудом с кувшинками и клочком леса.

Пока она ждала соединения, она говорила себе, что сглупила, позвонив ему, но, может быть, последствия этой глупости ее минуют, так как, скорее всего, Рэндала нет дома. Он мог и быть там, если пришел домой на обед, но вряд ли. Может, он вообще уже едет сюда, если комиссар Дрейк успел составить и передать ему отчет.

На другом конце провода подняли трубку. Рэндал Марч сказал: «Алло!» Риетта покраснела до корней волос. Господи, зачем она ему позвонила? Совершенно абсурдный и безумный поступок. Она услышала свой спокойный глубокий голос:

– Это ты, Рэндал?

– Риетта! – отозвался он тепло и радостно.

Кровь отлила от ее лица. Она подумала: «Он еще ни о чем не слышал. Все хорошо».

– Я хотела кое о чем у тебя спросить. Это насчет твоей мисс Сильвер. Ты знаешь, она гостит здесь у своей старой школьной подруги миссис Войси…

– Да, я слышал. Ты с ней уже встретилась? Она уникальна, правда?

– Да. Рэндал, а насколько она хороша… в своей работе?

Он рассмеялся.

– О, определенно высший класс! Нет, это неточное сравнение. Она – учитель за кафедрой, а мы все сидим перед ней, как первоклашки.

Голос ее стал ниже, она заговорила медленнее.

– Ты правда так считаешь? Серьезно?

– Совершенно серьезно. Риетта, а почему ты об этом спрашиваешь? Что-нибудь случилось?

– Много чего. – На всякий случай она перешла на французский. – Джеймса Лесситера убили вчера вечером.

– Да, мне сообщили. Я еще не читал отчет.

– Я – главный подозреваемый, Рэндал, – сказала Риетта и повесила трубку.

Глава 23

Рэндал Марч поднял взгляд от машинописных листов, которые только что прочел. Он никак их не комментировал, пока не дочитал до конца.

Когда он опустил последнюю страницу на стол, комиссар Дрейк сказал:

– Вот такие дела, сэр. Без сомнения, дело против мисс Крэй складывается весьма серьезное.

Марч улыбнулся.

– Друг мой, это абсурдно. Я знаю мисс Крэй с детства. Она совершенно не способна ударить человека кочергой по голове.

Дрейк застыл. Вот оно, значит, как повернулось. В нем поднялась горечь классового сознания. Он знает ее с детства – и значит, она не могла совершить убийство! Все эти люди заодно! Он выглядел так, словно его ущипнули за тонкий нос.

– Все так говорят, пока убийство не доказано. Убийца выглядит как любой другой человек, пока не попадет на виселицу.

Рэндал Марч обладал приятным ровным нравом в сочетании с хорошим телосложением, крепким здоровьем и чистой совестью, но сейчас он внезапно ощутил острый приступ чистого гнева. Это чувство его сильно удивило, потому что показалось ему неловким и компрометирующим. К счастью, он никак не проявил его внешне и просто повторил свое последнее утверждение:

– Мисс Крэй совершенно не способна кого-нибудь убить.

Уязвленное выражение теперь было на всем лице Дрейка. Он стал похож на голодного лиса.

– Нам нужно судить по доказательствам, сэр. Если вы еще раз посмотрите на показания, вы увидите, что у мисс Крэй есть довольно серьезный мотив. Она была помолвлена с этим мистером Лесситером около двадцати лет назад. Она говорит, что сама разорвала помолвку, но отказывается объяснить причину; местные жители считают, что он плохо с ней обращался. Я не знаю, существуют ли фактические доказательства того, что она затаила на него обиду, но возможно, это так и есть. Вдобавок ко всему он приезжает сюда двадцать лет спустя с кучей денег. Теперь перейдем к событиям прошлого вечера. Мистер Карр Робертсон отказывается давать показания. Это, на мой взгляд, весьма подозрительное обстоятельство. Я не стал бы об этом сильно задумываться, будь он старше. Для человека средних лет в порядке вещей быть осторожным, но для молодого мужчины двадцати восьми лет это неестественно. И весьма подозрительно. Он что-то знает и боится, что это плохо обернется либо для него самого, либо для мисс Крэй, поэтому держит язык за зубами. Но взгляните на показания мисс Белл. Она совершенно четко дает понять, что мистер Робертсон выскочил из дома, хлопнув дверью, как только увидел фото мистера Лесситера в газете, под которым стояло его имя. Я считаю, что они никогда не встречались и не видели друг друга, но в ту минуту, когда мистер Робертсон видит фотографию с подписью, он ее узнает и выбегает из дома. Тут ходят разговоры, что жена мистера Робертсона сбежала во Францию, пока сам он служил в Германии. Никто не знал, с кем она сбежала. Потом мистер Робертсон демобилизовался и вернулся домой. Вскоре появилась и его жена – больная. Мужчина, с которым она сбежала, оставил ее без гроша. Мистер Робертсон принял ее назад и ухаживал за ней, пока она не умерла – это было около двух лет назад. Говорят, что он решил выяснить, кто в ответе за ее смерть. Миссис Феллоу, которая работает у мисс Крэй, рассказала кое-что про фотографию. Говорит, она слышала, как мистер Робертсон сказал своей тете, что узнает этого человека в лицо, если встретит, потому что у Марджори – его жены – была его фотография. Это, конечно, всего лишь местные сплетни, но они подтверждают происходящее. А теперь вернемся к показаниям мисс Белл: как только мистер Робертсон выбежал через парадную дверь, мисс Крэй последовала за ним через заднюю. Она схватила первый попавшийся плащ, который оказался плащом племянника, и побежала в Меллинг-Хаус, где миссис Мэйхью услышала, как мистер Лесситер говорит ей о завещании, которое составил, когда они были помолвлены, – «Все мое имущество оставляю Генриетте Крэй», и так далее. А также она слышит его слова: «Если бы юный Карр убил меня сегодня, ты бы унаследовала весьма солидное состояние».

Дрейк сделал паузу, довольный тем, что, по его мнению, представляло собой дельное и убедительное изложение событий. Рэндал Марч спросил:

– И?

– И что же, сэр, у вас разве остаются еще какие-либо сомнения в том, что мисс Крэй поспешила в Меллинг-Хаус для того, чтобы предупредить мистера Лесситера о том, что он должен опасаться какого-нибудь акта насилия со стороны мистера Карра Робертсона?

Рэндал Марч улыбнулся чуть более приятной улыбкой.

– Если она обеспокоилась тем, чтобы пойти и предупредить его, значит, она его не убивала. Вы пытаетесь усидеть на двух стульях, Дрейк. Боюсь, это невозможно.

Глаза Дрейка за рыжими ресницами сузились.

– Минуточку, сэр, мне кажется, вы не уловили сути. Когда она пришла его предупредить, она ничего не знала о завещании. Говорят, что состояние мистера Лесситера оценивается примерно в полмиллиона. Можно прийти, чтобы предупредить человека, и передумать, если это поможет заполучить полмиллиона.

Рэндал Марч очень хорошо держал себя в руках. Он сохранял именно ту степень внимания, которую полагалось выказывать подчиненному, с чьими умозаключениями невозможно согласиться. У него был вид человека, который тщательно взвешивает предположение, что гипотетические полмиллиона могли побудить Риетту Крэй вышибить человеку мозги кочергой. Отдав должное внимание этой теории, он покачал головой.

– Боюсь, это не соответствует ее характеру.

Комиссар Дрейк не отступал.

– Имеются доказательства, которые, с позволения сказать, с ходу не прояснишь. Отказавшись объяснить, почему она так торопилась, мисс Крэй в своих показаниях говорит, что взяла первый попавшийся плащ; они висят в коридоре, а она вышла через заднюю дверь. Плащ, который она взяла – это старый плащ мистера Робертсона. Подкладка на нем клетчатая с желтой полоской. Это упомянуто в показаниях миссис Мэйхью. Когда она вернулась в кабинет во второй раз и приоткрыла дверь, этот плащ лежал на стуле. Часть подкладки была видна, и она ее описала. Один рукав свисал, и, по ее словам, манжета была вся в крови. Мисс Крэй объясняет это тем, что оцарапала запястье, пока шла через лес. Но обратите внимание, сэр: вся правая пола этого плаща была влажной, словно ее вытирали мокрой губкой. Он висел в коридоре вместе с остальной одеждой, и пола у него все еще была мокрой. Я сразу отправил его на анализ, и вот что я получил. Я звонил им перед выходом, и мне сказали, что на всей непросохшей части плаща есть следы человеческой крови. Правая манжета, похоже, сильно ею пропиталась: довольно много следов крови осталось в шве и там, где загнута подкладка. Нет сомнений, что пятен крови было много – гораздо больше, чем можно объяснить небольшой царапиной. Мисс Крэй показала мне свое запястье – объяснение с царапиной никуда не годится.

Марч перебирал лежащие перед ним листы. Дрейк продолжал:

– Единственное, чем можно объяснить состояние плаща, – это предположить, что его надевал убийца.

Марч поднял глаза от листа, который держал перед собой.

– Миссис Мэйхью в своих показаниях говорит, в частности, что во второй раз она не слышала в комнате никаких звуков. Это может указывать на то, что мисс Крэй уже ушла. Нет доказательств того, что плащ был на ней, когда его так сильно испачкали. Если, как она говорит, она оцарапала запястье, то, возможно, пятна от этой царапины оказалось достаточно, чтобы привлечь внимание миссис Мэйхью. И внимание убийцы. Чужой плащ с чужой кровью на нем – это удача, на которую не следует слишком полагаться, но которую не стоит и упускать.

– Вы выдвигаете предположение, что мисс Крэй ушла домой без плаща – хотя ночь была очень холодная – и что кто-то надел его, чтобы убить мистера Лесситера. Если это так, то чем объяснить тот факт, что пальто было выстирано и висело у нее в коридоре? Конечно, этому может быть только одно объяснение, я и сам об этом подумал. Если мистер Карр Робертсон пришел в Меллинг-Хаус после ухода мисс Крэй, он мог надеть плащ – вы же помните, что это его собственный старый плащ – и после убийства ему оставалось лишь вернуться в коттедж и постараться отмыть с него пятна крови. Нет сомнений, что именно это он и сделал. В конце коридора у них небольшая умывальная. Мы нашли пятно на нижней части раковины и пару пятен крови на полу – линолеум там темный, и их не было видно. Видимо, с плаща натекло. Думаю, они решили, что все убрали, но в таких случаях люди что-нибудь да упустят.

Рэндал Марч сидел, охваченный ужасом. От таких улик не отмахнешься. Это, конечно, не улики против Риетты – разум отказывался признавать этот вариант, но есть вероятность, что заведут серьезное дело против Карра Робертсона. Если вчера вечером он действительно опознал Джеймса Лесситера как соблазнителя своей жены, то дело может оказаться чертовски серьезным. А Карр не дает никаких показаний…

Глава 24

– Можно войти, дорогая?

Миссис Войси, занимавшаяся счетами, повернула голову. Она увидела мисс Сильвер, одетую для прогулки, в шляпке, которая считалась у нее второй лучшей, но так сильно напоминала первую, что почти от нее не отличалась; разве что отделана она была простой репсовой лентой, а не многочисленными витками атласа. Но зато слева на обеих шляпках был маленький букетик цветов; повседневный – поменьше, постарше и более сплющенный – состоял из увядшей желтофиоли в окружении бледной резеды и повторял оттенки почтенного возраста меховой горжетки, которую ее хозяйка высоко ценила за защиту от сквозняков. Черное суконное пальто не менялось ни в будни, ни в выходные, как и аккуратные ботики на шнурках и черные шерстяные чулки, которые мисс Сильвер привыкла носить с октября по апрель, а иногда и дольше, если весна выдавалась холодная.

Мисс Сильвер вошла, тихо прикрыла за собой дверь и кашлянула. С ее запястья свисала объемистая сумка, на руках были черные вязаные перчатки.

– Какая ужасная сырость сегодня. Надеюсь, я тебя не побеспокоила, Сесилия, но я только что получила приглашение на ланч. Я подумала, что ты не станешь возражать, если я его приму.

Миссис Войси переспросила дружелюбно, однако с некоторым удивлением:

– Приглашение на ланч?

– Да, Сесилия. От мисс Крэй.

Миссис Войси сказала:

– Вот как…

С тех пор как молочник принес первые сведения о смерти Джеймса Лесситера, обмен новостями в деревне шел весьма активно. Миссис Крук сбегала в лавку за пакетом готовой смеси для кекса (которую в обычное время презирала) и там повстречала племянницу миссис Феллоу, которая, если можно так выразиться, почти видела миссис Мэйхью. Племянницу посетило вдохновение, и она решила сходить в Меллинг-Хаус с предложением помочь по-соседски – может, она и не видела саму миссис Мэйхью, но зато встретилась и поговорила с миссис Феллоу, которая только что от нее вышла.

– Она едва может голову поднять, бедняжка, – сказала миссис Крук, пересказывая эту беседу миссис Войси и ее гостье. – К ней приходил врач, он говорит, что это от потрясения. Миссис Феллоу должна оставаться там и не давать ей ничем заниматься. А со слов миссис Феллоу там есть от чего получить потрясение – всюду кровь, и плащ мисс Риетты Крэй испачкан этой кровью по локоть.

– Какая чушь, Бесси! – сказала миссис Войси.

Миссис Крук стояла на своем.

– Это миссис Феллоу рассказала своей племяннице, а она ведь пришла прямиком от миссис Мэйхью, которая все видела. И ведь говорят, что этот бедный джентльмен все оставил мисс Крэй, и завещание лежало прямо под его рукой, и на нем была его кровь. Мистер Мэйхью, когда обнаружил тело, видел бумагу и говорит, что ее, несомненно, пытались сжечь, потому что она обгорела с одной стороны.

– Риетта Крэй и мухи не обидит, – сказала миссис Войси.

Миссис Крук была непоколебима.

– Мухи не составляют завещаний, – изрекла она мрачно. – Но говорят, что за этим, возможно, кроется и еще кое-что. Похоже, что мистер Карр выскочил из дома около половины девятого. Джим Уоррен, тот, что встречается с Дорис Гровер, случайно проходил мимо и сказал Дорис, что если кого и видел в ярости, так это мистера Карра. Он был прямо вне себя, весь на нервах, и промчался мимо Джима, а тот услышал, как он с бранью повторяет имя мистера Лесситера. Джим говорит, зрелище было ужасное – он был словно пес, у которого в зубах что-то застряло и теперь болит. Дорис говорит, что он неважно выглядел, когда пришел, и она спросила у него: «Что случилось, Джим?», а он рассказал ей вот это. Он, Джим, с детства был чувствительным. Дорис говорит, что ей пришлось дать ему глоток отцовского виски, и мистер Гровер ни капли не рассердился.

В эту минуту в разговор вмешалась мисс Сильвер:

– А в какую сторону шел мистер Карр Робертсон?

Миссис Крук застыла в задумчивости. Мисс Сильвер снова спросила:

– Мистер Карр шел по направлению к Меллинг-Хаусу?

Миссис Крук раздумывала и не торопилась. Наконец она сказала:

– Нет, туда он не мог идти, раз Джим его встретил. Джим шел с противоположной стороны. Сначала маленькие коттеджи слева, там и живут Уорнеры, и мистер Карр, должно быть, шел той дорогой, потому что Джим говорит, их пес выбежал и облаял его, когда он проходил мимо. Но ведь говорят, что, возможно, именно мистер Лесситер сбежал с женой мистера Карра, все это выплыло наружу, и мистер Карр убил его за это.

И вот, на фоне всего вышесказанного, миссис Войси слышит, что мисс Сильвер идет на ланч к Риетте Крэй. Она сказала лишь «Вот как…» Это было так не похоже на нее, что мисс Сильвер инстинктивно ждала продолжения. По лицу миссис Войси разлилось выражение живейшего интереса, и она воскликнула:

– Мод! Она консультировалась с тобой? Я имею в виду, в профессиональном смысле. О, как бы мне этого хотелось!

– Она пригласила меня на ланч, – сказала мисс Сильвер.

Миссис Войси стиснула пальцы, на которых блестели три красивых, но чуть тесноватых кольца.

– Тогда ты обязательно должна пойти. В самом деле, само провидение привело тебя сюда, потому что ничто и никогда не заставит меня поверить, что Риетта Крэй могла совершить нечто подобное. Это было бы слишком возмутительно и лишь доказывает, как ужасны сплетни. Этот несчастный едва испустил дух, как уже вся деревня говорит, что он сбежал с женой Карра и что его убила Риетта, потому что он оставил ей свое состояние. Я хочу сказать, что это неразумно, ведь правда? Не думаю, что он когда-нибудь видел Марджори. Я и сама видела ее раз пять и точно могу сказать, что в жизни не встречала более неприятную молодую женщину: чертовски красивую и совершенно бессердечную! А ведь Карр был обручен с такой хорошей девушкой, пока не встретил ее! Марджори просто вцепилась в него, а он и поддался. А эта милая девушка, Элизабет Мур, уехала и поступила в службу воздушного движения. Кажется, она командовала зенитной батареей или что-то в этом роде. А Марджори сбежала, как я тебе рассказывала, но не понимаю, почему это должно быть как-то связано с Джеймсом Лесситером…

Мисс Сильвер кашлянула.

– Дорогая, наверное, мне пора идти…

Ушла она лишь через десять минут.

Когда она пришла в Белый коттедж, оказалось, что мисс Крэй не одна. С ней была миссис Уэлби, но она сразу поднялась, чтобы уйти. Мисс Сильвер внимательно посмотрела на нее и заметила, что ее неяркий макияж, хоть и умело нанесенный, скрывал под собой смертельную бледность, которую невозможно до конца замаскировать никакой косметикой. Никто, глядя на мисс Сильвер, не предположил бы, что у нее может быть глаз эксперта в том, что касается косметики, да и вообще в дамских штучках. И все же она с первого взгляда распознала скрытую бледность, так же как и то, что тональный крем, румяна и пудра, которыми миссис Уэлби изо всех сил постаралась эту бледность скрыть, были наилучшего качества и весьма дороги. Все эти средства были нанесены очень искусно, а для женщины, которая забежала на минутку перед ланчем проведать давнюю подругу и деревенскую соседку, Кэтрин Уэлби очень уж принарядилась. Риетта Крэй была одета в короткую юбку из коричневого твида и старый свитер из натуральной шерсти; обе вещи были изрядно поношены. При этом Кэтрин Уэлби тщательно выбирала свой наряд. Ни одна вещь не выглядела неуместно, но общее впечатление было такое, что одежда какая-то чересчур новая. Она могла бы хоть сейчас принять участие в показе мод ателье, которое специализируется на загородной одежде. Серый твидовый пиджак и юбка – идеального покроя. Джемпер более светлого оттенка – с модной горловиной, а элегантные ботинки – с модным каблуком. Шляпки на ней не было, но не из-за неофициальной обстановки, а потому что так было модно. Золотые волны волос были идеально уложены.

Будь ее знакомство с миссис Уэлби чуть более долгим, мисс Сильвер признала бы, что та неким образом перешла ту неуловимую грань, которая отделяет достаточное от избыточного. Но даже при столь коротком знакомстве она осознала нечто подобное. Ей показалось, что в Кэтрин есть не поддающаяся определению жесткость, отсутствие чего-то такого, что могло бы придать живость и свежесть всему образу.

В те несколько минут, которые прошли между приветствием и прощанием, мисс Сильвер оценивала полученные впечатления. Она была слишком умна, чтобы не распознать ум в других людях. Она распознала его в Кэтрин Уэлби, и ей пришла в голову цитата из стихов поэта, который был старше ее любимого лорда Теннисона[11]:

Всегда одета, как на бал,

Как бы для тысячи зеркал,

Затянута, надушена,

Невольно мысль родит она:

Где много пудры и румян,

Там есть порок, там есть изъян.

В какой-то степени Кэтрин Уэлби была умна, но с ее стороны было неумно заходить слишком далеко. Возможно, это впечатление преувеличенности складывалось лишь на фоне трагической смерти и назревающего скандала. Возможно…

Мисс Сильвер задумчиво проводила взглядом выходившую из комнаты Кэтрин Уэлби.

Глава 25

Когда дверь за Кэтрин закрылась, последовала небольшая пауза. Риетте Крэй эта минута напомнила тот миг, когда собираешься с духом, чтобы прыгнуть в ледяную воду. Ей пришла в голову мысль, что прыгать ей необязательно. Ее тайна все еще при ней. Она лишь пригласила мисс Сильвер на ланч. Если и имелось в виду что-то другое, то этим все еще можно пренебречь. Она почувствовала, что мисс Сильвер внимательно смотрит на нее, и подняла глаза, чтобы встретить ее взгляд.

Произошло нечто необъяснимое. Она испытала то, что до нее испытывали многие клиенты мисс Сильвер. Когда она думала об этом впоследствии, перед глазами ее стоял образ, который так часто можно было увидеть во время войны: дом, чей фасад был разрушен, и взгляду прохожих преставали все до единой комнаты на всех этажах, оголенные и открытые.

Мисс Сильвер не отводила взгляда. Она спокойно и задумчиво рассматривала ее. Улыбка изменила мелкие и аккуратные черты; эта улыбка сообщала уверенность, но в первую очередь она очаровывала. А потом это удивительное впечатление исчезло, и маленькая, невзрачно одетая бывшая гувернантка спросила:

– Чем я могу вам помочь, мисс Крэй?

У Риетты не было готового ответа. Она обнаружила, что ее приглашают сесть в ее собственном доме. В комнате распространилось ощущение авторитетной благожелательности. Она наклонилась вперед и по-детски просто сказала:

– Мы в большой беде.

Мисс Сильвер мягко кашлянула.

– Думаю, мне кое-что об этом известно.

– Всем известно. Наверное, всегда так бывает, только об этом не думаешь, пока это не случится с тобой лично. Любой человек может спросить тебя о чем угодно. Если ты не отвечаешь, начинают что-нибудь выдумывать. Нет больше никакой частной жизни.

– Это настолько важно, мисс Крэй?

– Вы хотите сказать, есть ли мне что скрывать? Полагаю, что есть. Думаю, у каждого человека есть что-то, что он не желает видеть попранным…

На последних словах голос ее стал совсем низким. Мисс Сильвер обеспокоенно посмотрела на мисс Крэй и увидела на ее лице мучительные следы бессонной ночи и постоянного напряжения. Под прекрасными глазами залегли темные круги. Она спросила самым обыденным голосом:

– Что вы ели на завтрак?

– Не знаю.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Сейчас почти час дня. Вы пригласили меня на ланч, и я думаю, что мы можем отложить наш разговор, пока чего-нибудь не поедим. Вы позволите мне вам помочь?

Риетта испытала удивление и облегчение. Ей пока не придется ни о чем говорить. Мысль о еде была ей неприятна, но она отодвигала момент, когда ей придется говорить о Джеймсе Лесситере.

– Все уже готово. Фэнси поможет мне накрыть на стол. Это девушка, которая у нас гостит, – Фрэнсис Белл. Вы познакомитесь и с ней, и с Карром. Думаю, это к лучшему.

За время своей профессиональной деятельности мисс Сильвер не раз присутствовала при трапезах, подобных сегодняшней. Общая атмосфера подавленности и мрачных предчувствий; отдельные всплески застольной беседы, ограниченные и затрудненные страхом сказать что-либо, о чем лучше было промолчать; то и дело возникающие периоды тишины, в которые никто не может придумать, что сказать, – все это было отлично ей знакомо. Сама она всегда могла поддержать ровный ручеек беседы, но не всегда избирала этот путь. Иногда она считала более познавательным наблюдать за тем, как люди ведут себя под гнетом молчания. Сегодня она взяла на себя заботу о том, чтобы мисс Крэй хорошенько поела, и вполне преуспела в этом деле. Риетте было легче съесть что-нибудь, чем без конца отказываться, и после первых нескольких кусочков она сама поняла, как нуждается в пище.

Наблюдая за мистером Карром Робертсоном, мисс Сильвер не могла не заметить его неодобрения. Она размышляла о том, насколько плохо мужчины умеют скрывать свои чувства. С давних времен они демонстрируют всем свое расположение духа в манере, которая часто слишком наивна, чтобы быть привлекательной. У нее не было никаких сомнений в том, что мистер Карр считает ее старой девой, сующей свой нос в чужие дела. Он напоминал ей многих маленьких мальчиков, которые считали себя оскорбленными оттого, что им приходилось учиться вместе с сестрами. Она смотрела на него снисходительно.

Для одетой в алый костюм Фэнси Белл у нее нашлась легкая добрая улыбка. Бесхитростное создание, которое человек, имеющий опыт и такт в расспросах, может читать, словно открытую книгу. Мисс Сильвер не сомневалась, что если Фэнси Белл что-то известно, скоро это станет известно и ей. А что касается мистера Карра – что ж, сейчас ее главной целью был не он.

Для Риетты время шло одновременно и медленно, и слишком быстро. Поскольку Карр и Фэнси вызвались помыть посуду, она не могла больше рассчитывать на то, что разговор удастся отложить. Она оказалась в гостиной наедине с мисс Сильвер, которая, похоже, чувствовала себя там как дома. Она сняла горжетку и пальто, под которым оказалось серовато-зеленое шерстяное платье с необычной мелкой вышивкой спереди. Ее любимая брошь, резная роза из черного мореного дуба с ирландской жемчужиной в середине, служила застежкой на вороте, который она слегка оттягивала вниз. Слева на платье была красивая золотая цепочка, на ней висело пенсне для чтения мелкого шрифта и при плохом освещении. Объемистая черная сумка лежала открытой на полу у ее ног, служа корзинкой для клубка светло-голубой шерсти, из которой она вязала уютный жакетик и штанишки для маленькой Джозефин – дочери ее племянницы Этель Беркетт. Руки она держала почти на коленях, работая спицами на континентальный манер, как их с Сесилией еще в школе научила учительница-немка фрейлейн Штейн. Главное преимущество этого способа вязания в том, что при нем почти невозможно потерять петлю, и, следовательно, не нужно все время смотреть ни на руки, ни на работу. Мисс Сильвер изредка бросала взгляд на быстро щелкавшие спицы и становившуюся все длиннее полоску голубых ниток. Она спокойно посмотрела на хозяйку дома и сказала:

– Прежде чем вы мне что-либо расскажете, я должна спросить вас: чем, по вашему мнению, я могу вам помочь?

Риетту резко охватил тот ледяной страх, которого она ждала. Она услышала свой потерянный голос:

– Я не знаю… Я надеялась…

Мисс Сильвер сказала очень серьезно:

– Я должна попросить вас ясно осознать вот что: я берусь за дело лишь с одной целью – выяснить правду. Я не берусь доказывать чью-либо виновность или невиновность. Я считаю своим долгом предупредить об этом предполагаемого клиента. Возможно, вам потребуется больше времени, чтобы все это обдумать.

Дрожь и нежелание говорить покинули Риетту. Она бросилась в омут. Она прямо взглянула на мисс Сильвер и сказала:

– Нет. Именно правда мне и нужна.

Спицы защелкали, голубая полоска повернулась в другую сторону.

– Тогда, мисс Крэй, может, вы расскажете мне, что именно произошло прошлым вечером?

Риетта подняла руку и откинула волосы со лба.

– Я толком не знаю, с чего начать… Джеймс Лесситер был моим давним другом. Когда-то мы с ним были обручены, но я разорвала помолвку. До позавчерашнего дня я не видела его двадцать три года. Я встретилась с ним вечером после ужина у Кэтрин Уэлби; она живет в Гейт-Хаусе, в начале подъездной аллеи к Меллинг-Хаусу. Джеймс вел себя совершенно непринужденно и дружелюбно. Он проводил меня до дома и по дороге обсудил со мной пару вопросов – он думал, я могла знать что-нибудь о намерениях его матери. Я ничем не смогла ему помочь, но разговор был совершенно непринужденный и дружеский. А потом, вчера вечером…

Она замолчала, потому что теперь ей пришлось бы говорить не о себе, а о Карре. Если его не впутывать, то можно и вовсе ничего не рассказывать. Но если втягивать его, то как быть уверенной, что она не подвергает его опасности? Ответ напрашивался ясный и простой: ты не можешь оставить его в стороне.

Ответом на ее подавленный вид стал успокаивающий взгляд и слова мисс Сильвер: «Пожалуйста, продолжайте, мисс Крэй».

Она продолжила, говоря короткими и прямыми предложениями:

– Мистер Эйнджер пришел и оставил газеты… После его ухода я подошла к телефону… Когда я вернулась, Карр вышел…

Бесполезно. Она знала, что это бесполезно.

– Думаю, вам лучше сказать мне, почему он вышел, – мягко сказала мисс Сильвер и после паузы добавила: – Мисс Крэй, вам нужно решить, будете ли вы мне доверять. Полумеры совершенно бесполезны. Как прекрасно выразился лорд Теннисон, «Поверь вполне или не верь совсем!»[12].

– Это не ради меня…

– Взвесьте то, о чем вы не говорите открыто. Вы можете раскрыть мне все ваши мысли и побуждения, потому что знаете, что вы невиновны. Когда речь заходит о мистере Карре, вы уже не так уверены?

Риетта вскрикнула. Это был бессловесный крик, полный боли и протеста. Мисс Сильвер сказала спокойно и веско:

– Вы должны принять решение.

Повисло молчание. Риетта встала и подошла к окну. Стоя спиной к комнате, она наконец вымолвила:

– Сказанного не вернешь. Он этого не делал. Будет неправдой сказать, что я в этом не уверена, но, возможно, все складывается так, как будто у него… был мотив.

Мисс Сильвер продолжала вязать. Через некоторое время она сказала:

– Подойдите сюда и сядьте. Эмоции могут искажать факты, а нам нужно, чтобы они были подлинными и ясными. Я хочу, чтобы вы подумали вот о чем: если мисс Белл была здесь, когда мистер Карр внезапно ушел из дома, то она, как и вы, понимает, почему он так поступил.

– Да.

– Как долго, по-вашему, она выдержит перекрестный допрос? Вы ее знаете лучше, чем я.

– Нет, вы правы, лучше мне все вам рассказать. Карр увидел фотографию Джеймса Лесситера и узнал в нем человека, который соблазнил и бросил его жену. Полагаю, вы уже об этом слышали.

– Да.

– Я думаю, были и смягчающие обстоятельства. Джеймс сказал, что она ушла от него и жила с другим мужчиной. Это вполне вероятно, но Карр об этом не знал. Он выбежал из дома, а я побежала в Меллинг-Хаус, чтобы предупредить Джеймса.

Она просто и ясно рассказала всю историю. Он жег ее письма. Он показал ей старое завещание, составленное во времена их помолвки. Она оцарапала запястье, пока шла через лес. Царапина сильно кровоточила и испачкала манжету плаща. Джеймс дал ей свой носовой платок, чтобы остановить кровь… Нет, она не забрала его с собой. И плащ она тоже не приносила. Она сняла его, когда вошла, и забыла его, уходя.

Мисс Сильвер слушала с неослабным вниманием. В этом месте она кашлянула и спросила:

– Как получилось, что вы забыли плащ, мисс Крэй? Ночь ведь была очень холодная.

Прекрасные серые глаза совершенно прямо встретили ее взгляд.

– Я совсем про него не подумала.

– Вы вышли на холод и забыли, что оставили плащ?

– Да, это правда.

– Я в этом не сомневаюсь, но я хотела бы знать, что этому послужило. Вы вышли от мистера Лесситера на холод, даже не заметив этого. Мистер Лесситер тогда был жив?

Лицо Риетты залил гневный румянец.

– Конечно, жив!

– Вы расстались по-дружески?

Риетта высоко подняла голову.

– Нет. Я разозлилась. Вот почему я забыла плащ.

– Что вас разозлило?

– Он. Это не имело отношения к… нынешней ситуации или к Карру.

Мисс Сильвер смотрела на нее мягко, но настойчиво.

– Он добивался от вас близости?

– Нет, нет… Ничего подобного. Это был деловой вопрос, и он даже не касался меня. Он касался одного друга.

Мисс Сильвер некоторое время пристально смотрела на нее, потом опустила взгляд и вытянула из сумки светло-голубую нить. Вновь принявшись за вязание, она спросила тоном человека, который меняет неприятную тему беседы:

– Вы говорите, что в то время как мисс Белл и мистер Карр просматривали оставленные мистером Эйнджером газеты, вы ответили на телефонный звонок. Поскольку может возникнуть вопрос касательно времени, то, вероятно, звонивший вам человек может подтвердить ваши слова?

– Фэнси говорит, что было двадцать минут девятого. Она без конца слушает радио, так что всегда знает, который час. Она говорит, что Карр и я ушли в половине девятого.

Мисс Сильвер радостно улыбнулась.

– Тот, кто вам звонил, мог бы это подтвердить. Кто это был?

– Кэтрин Уэлби.

– И вы беседовали десять минут. Мисс Крэй, о чем вы говорили?

Риетта почувствовала себя так, словно оступилась в темноте. Под ногами у нее должна была быть твердая почва, но ее там не оказалось. Кровь отхлынула от ее лица. Умение скрывать правду требует большой тренировки. Она этому так и не научилась. Она беспомощно посмотрела на мисс Сильвер, ломая голову над тем, что сказать. Она не придумала ничего лучше, чем ответить:

– Мы разговаривали.

– О деле?

– Думаю, можно и так сказать.

– О деле, связанном с мистером Лесситером?

Риетта охнула. Она настолько явно была обескуражена, что мисс Сильвер получила ответ. Она быстро вязала, а в голове ее тем временем складывались в единую картину незначительные факты: бледность Кэтрин Уэлби и ее напряженный вид; тот факт, что Джеймс Лесситер из Гейт-Хауса пошел домой вместе с Риеттой Крэй и говорил с ней не о прошлом, а о намерениях своей матери – предположительно по поводу распоряжений имуществом; десятиминутный разговор с миссис Уэлби о делах; расставшиеся в гневе Риетта Крэй и Джеймс Лесситер после того, как поговорили о деле – деле, касавшемся одного друга.

Из этой цепочки мыслей очень выделялось слово «дела» – дела, связанные с Джеймсом Лесситером и имуществом его матери. Обрывки сплетен, услышанных от миссис Войси, вспомнились мисс Сильвер и пролили свет на ситуацию. Ее спицы непрерывно щелкали. Когда она вновь заговорила, то вернулась к предыдущей теме.

– Вы говорите, что ушли из Меллинг-Хауса и оставили там плащ.

– Да.

– Тогда, я полагаю, сейчас он у полиции?

Колебания мисс Крэй перед ответом на этот вопрос были настолько явными, что, когда она наконец сказала «да», ответом ей был настойчивый вопрошающий взгляд. Увещевательно кашлянув, мисс Сильвер спросила:

– Почему же вам было так трудно ответить на этот вопрос? Вы не уверены, забрала ли полиция плащ?

На этот раз Риетта ответила, не колеблясь:

– Нет, плащ у них.

– Он сообщили вам об этом?

– Они забрали его… отсюда.

– Вы за ним возвращались?

Губы Риетты беззвучно шевелились. Она отрицательно покачала головой. Мисс Сильвер на мгновение перестала вязать и наклонилась вперед.

– Мисс Крэй, вы владеете информацией, которая имеет решающее значение в вашем деле. Вы можете поделиться ею или утаить ее, но если вы мне не доверитесь, я не смогу вам помочь. – После короткой многозначительной паузы она продолжила: – Если вы не забрали плащ, то совершенно очевидно, что это сделал мистер Карр.

Риетта побледнела так, словно ее ударили. Затем кровь снова бросилась ей в лицо.

– Да… Вы правы… Я должна вам рассказать. Бесполезно думать, что все это не выплывет. Карр пошел пешком в Лентон, чтобы повидать Элизабет Мур. Они были помолвлены до того, как он встретил Марджори, свою жену. Я надеялась, что они когда-нибудь снова встретятся и помирятся. Они очень подходят друг другу, и они очень друг друга любили. Марджори была безумием – трагическим безумием для них для всех. Прошлым вечером Карр прямиком пошел к Элизабет. Я думаю, он боялся того, что может сотворить. Я доверяю вам и говорю, что он, наверное, мог сделать что-нибудь ужасное, когда только выскочил из дома. Но он ничего не сделал, он пошел к Элизабет. Она приняла его. Вы же понимаете, что после этого он не стал бы чинить насилие? Он был доволен и счастлив. Когда человек так себя чувствует, он не совершает убийство. Все, чего он хотел, – закончить эту главу своей жизни и забыть о ней. Он пошел в Меллинг-Хаус и обнаружил там Джеймса Лесситера мертвым.

– Зачем он пошел в Меллинг-Хаус?

– Я спросила его об этом. Он сказал, что ему это показалось естественным. Он хотел покончить со всей этой историей, а для этого ему казалось необходимым увидеть Джеймса и сказать ему, что он все знает. Тогда, как он выразился, они смогут избегать друг друга, сохраняя приличия.

– Понимаю.

Риетта поднесла руку ко лбу и прижала к виску красивые длинные пальцы.

– Он пришел туда и обнаружил Джеймса. Мой плащ лежал на стуле. Он был весь испачкан кровью. Правая манжета и рукав были пропитаны ею. – Голос ее стал напряженным и невыразительным. – Мисс Сильвер, вы спросили меня, уверена ли я, что Карр этого не делал. Я совершенно, абсолютно в этом уверена, и я скажу вам, почему. Он подумал, что это сделала я. Он пришел сюда с плащом и спросил меня, почему я это сделала. – Она уронила руку на колени. – Я не уверена – правда не уверена, – думает ли он так до сих пор. Думаю, душой – нет, но разумом – да. Вот почему он попытался смыть кровь с плаща.

Мисс Сильвер сказала: «Вот как!» В этих словах, самих по себе мягких, звучало серьезное неодобрение.

Риетта перевела дыхание.

– Вся правая сторона плаща была влажной, когда полиция пришла сегодня утром. Они его забрали.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Если только стирка не была очень тщательной, следы крови обнаружатся. Вы ведь осознаете, что пятен было гораздо больше, чем можно объяснить оцарапанным запястьем?

Риетта вздрогнула и сказала:

– Рукав был пропитан насквозь.

Глава 26

Мисс Сильвер ушла вскоре после трех часов. К тому времени как она снова надела пальто, меховую горжетку и теплые шерстяные перчатки, одна полочка жакета для маленькой Джозефин была полностью связана и снята со спиц. На спицах светло-голубой оборкой появился по меньшей мере дюйм второй полочки. Что же касается профессиональных занятий мисс Сильвер, то можно было сказать, что теперь она имела довольно точное представление о том, что произошло накануне, – настолько, насколько эти события были известны Риетте Крэй. Несколько дополнительных деталей она извлекла из короткой беседы с Фэнси. На самом деле Фэнси была очень рада поговорить с человеком не из полиции, который пытается помочь Карру и мисс Крэй. В тех кругах, где она родилась и выросла, люди с осторожностью относились к полиции и считали, что каким бы почтенным человек ни был, приятельствовать с полицией не стоит. Когда люди живут в густонаселенных местах, их жизни и интересы тесно переплетаются. Влияние на одну часть этого сплетения чувствуется во всех остальных частях – люди ведь держатся вместе. Фэнси никогда бы и в голову не пришло, что друг может заложить человека полиции. Поэтому говорила она свободно.

Мисс Сильвер ушла, имея основанное на фактах впечатление о поведении Карра Робертсона, когда тот узнал на фотографии Джеймса Лесситера.

– Он выглядел совершенно ужасно, – с волнением вспоминала Фэнси. – Побледнел как полотно. Думаю, он мог бы сойти за привидение без всякого грима. Он меня прямо-таки напугал. Мисс Крэй вошла в комнату и воскликнула: «Карр!» Она тоже испугалась. Он выглядел жутко. Она положила ему руку на плечо, но он даже не заметил, он все показывал на фотографию. А потом спросил: «Это Джеймс Лесситер?», и она сказала «да». А он сказал: «Это человек, которого я ищу, – он тот, кто увел Марджори». Она была его женой, и если хотите знать мое мнение, то он от нее счастливо отделался, но он сказал именно это: «Он тот, кто увел Марджори. Попался!» И он выскочил из комнаты, а потом из дома, хлопая дверями. Я знала, что он с характером, но никогда прежде его таким не видела.

Мисс Сильвер кашлянула и спросила, сообщила ли Фэнси эти интересные детали комиссару Дрейку. От охватившего девушку возмущения румянец цвета розового шиповника под ее нежной кожей резко усилился.

– Нет, мисс Сильвер, не сообщила! Они умеют заставить тебя сказать что-то прежде, чем успеешь сообразить, что делаешь. Но я не сказала им, что говорил Карр, этого я бы ни за что не сделала!

Карр Робертсон ушел сразу после ланча, так что у мисс Сильвер не было возможности его расспросить. Она решила, что в целом ей пока есть о чем поразмыслить. Шагая через луг, она увидела, как из ворот дома священника вышел мистер Эйнджер и направился по тропинке, которая огибала сельский пруд и вела прямо до Белого коттеджа. Возможно, он шел к кому-нибудь из жителей тех коттеджей, которые упоминала Бетси Крук, а может, собирался заглянуть к мисс Риетте Крэй. Если второе, то мисс Сильвер надеялась, что он будет тактичен. По своему опыту она знала, что мужчины редко бывают тактичными, а влюбленные мужчины – почти никогда. Поговаривали, что викарий влюблен в мисс Крэй. Если бы она тоже его любила, то они, вероятно, давно поженились бы. А если она его не любит, то последнее, что ей сейчас нужно, – это трогательные сцены. Мисс Сильвер слегка покачала головой. Она ценила мужские добродетели и снисходительно относилась к мужским слабостям, но часто думала, что в трудные минуты мужчины могут оказаться серьезной помехой.

Нечто подобное испытала и Риетта, открывшая дверь своему гостю. Он направился к ней весьма целеустремленно, выбил звучную дробь на входной двери, и как только в дверном проеме появилась Риетта, он взял ее под руку и решительно повел в гостиную, по пути вопрошая громким и сердитым голосом: «Что это еще за ерунда?» Затем, когда свет упал на ее лицо, и он увидел, насколько оно бледное и измученное, он схватил ее за руки и заговорил помягче.

– Дорогая, дорогая моя, ты не должна принимать это так близко к сердцу… Только полный идиот мог как-то связать тебя с этим…

Голос его снова стал громче – это был прекрасный инструмент, отлично подходящий для кафедры священника. Но на таком близком расстоянии Риетте он показался чересчур уж мощным. Он все еще держал ее за руки. С трудом отняв их, она сказала:

– Спасибо, Генри.

– В жизни не слышал ничего более возмутительного! И все только потому, что ты была знакома с человеком четверть века назад!

Слова эти прозвучали безрадостно для слуха Риетты. Четверть века – как сухо, холодно и мрачно это звучит! Она выдавила слабую улыбку.

– Ты заставляешь меня чувствовать себя старухой.

Он отмахнулся энергичным жестом.

– Просто потому, что ты знала этого парня столько лет!

– Не совсем так, Генри. Боюсь, тут есть кое-что еще. Видишь ли, я разговаривала с ним – должно быть, незадолго до того, как это случилось. Мы… – Она заколебалась. – В общем, мы поссорились, и я ушла, забыв там свой плащ. Когда я снова его увидела, он был… в ужасных пятнах. Была предпринята глупая попытка смыть их, и… В общем, полиция нашла мокрый плащ и забрала его. Не представляю, как они могут не подозревать меня. Бедный Джеймс составил завещание в мою пользу, когда мы были обручены. Он показал мне его вчера вечером и сказал, что с тех пор так и не составил никакого другого. Миссис Мэйхью подслушивала под дверью и услышала эти его слова. Видишь, они просто обязаны подозревать меня. Но я не делала этого, Генри.

– Тебе ни к чему говорить мне это.

Он взъерошил свои густые русые волосы.

– Тебе нужен хороший совет. Нужно немедленно встретиться с адвокатом. Ты говоришь, что плащ был весь в пятнах крови, когда ты вновь его увидела. А как ты его увидела? Кто-то должен был принести его тебе. Это был Карр?

– Генри, я больше ничего не могу тебе сказать.

– Ты кого-то покрываешь. Ты не стала бы никого выгораживать, кроме Карра, – только не в случае убийства. Знаешь, что говорят люди? Мистер Крокетт сказал моей сестре. Дагмар знает, как я не люблю сплетни, но она решила, что должна мне рассказать. Говорят, что Джеймс Лесситер сбежал с женой Карра. Это правда? Ты покрываешь Карра?

– Генри, пожалуйста…

– Это правда?

Его ярко-голубые глаза неотрывно смотрели на нее, требовательно и сердито. Она сказала усталым бесцветным голосом:

– Это сделал не Карр, и не я. Больше я ничего не могу тебе сказать.

Она вслепую попятилась, пока не нащупала стул. Если бы ей пришлось и дальше стоять, она бы просто упала. Комната и Генри стали расплываться у нее перед глазами. Она села и закрыла глаза. Через мгновение Генри оказался рядом с ней на коленях: он целовал ей руки, винил себя, уверял ее в своей вечной преданности.

– Ты никогда этого не хотела, но тебе это нужно – Риетта, тебе действительно это сейчас нужно. Тебе нужен кто-то, кто поддержит тебя и будет за тебя сражаться. Если ты только дашь мне на это право! Позволь мне объявить о нашей помолвке и в открытую поддержать тебя! Так хотя бы отпадет дурацкий мотив, связанный с завещанием. Ты знаешь, у меня довольно много денег от моего дяди Кристофера. В самом деле много. Это исключит любые вопросы о мотивах. И я не стану просить тебя жить с Дагмар: я знаю, что у нее трудный характер. Я мог бы выплачивать ей содержание. Она могла бы поселиться здесь, если бы ты перебралась ко мне, в дом священника.

Мисс Сильвер могла сколько угодно размышлять о недостатке такта у мужчин, однако на этот раз этот недостаток оказал весьма благотворное воздействие. Мысль о том, что Дагмар Эйнджер переедет в Белый коттедж и заведет тут свои железные порядки, согрела Риетту тонизирующей волной гнева. Туман перед глазами рассеялся, пол под ногами стал твердым, на щеках появился румянец. Она выпрямилась и оттолкнула Генри Эйнджера.

– Ради бога, Генри! Как ты можешь делать мне предложение, когда я почти теряю сознание?!

Он не смутился. Он отпустил ее руки, но остался стоять на коленях.

– Ну, кажется, это привело тебя в чувство. – И добавил: – Риетта, ты выйдешь за меня?

Появившиеся на минуту силы покинули ее. В ответ прозвучала простая и горькая правда:

– Я должна поблагодарить тебя, но я не могу. Ты мне нравишься, но я тебя не люблю. Я не могу даже испытывать к тебе благодарность, я ничего не чувствую, я слишком устала. Пожалуйста, уходи.

Он пристально смотрел на нее, взволнованный и упрямый.

– Наверняка есть что-то, что я могу для тебя сделать. Почему ты не позволяешь мне тебе помочь? Тебе нужен кто-то, и ведь нет никого другого. Даже если ты меня ненавидишь, ты могла бы позволить мне тебе помочь.

«Нет никого другого» – эти слова глубоко ее ранили. Насколько глубоко, она поняла лишь после, когда только что нанесенный острый укол сменился тупой ноющей болью одиночества. Она перевела дыхание.

– Пожалуйста, Генри…

Он встал с колен и стоял, глядя на нее сверху вниз. Он был сбит с толку, но все еще упорствовал.

– Даже если ты меня ненавидишь, ты могла бы позволить мне тебе помочь.

Ее настроение изменилось. Он ведь и правда хочет ей помочь. Зачем обижать его?

– Генри, не говори глупости. Конечно, я тебя не ненавижу – ты один из лучших моих друзей. И я не… неблагодарная… правда. Если появится что-то, что ты сможешь для меня сделать, я сразу дам тебе знать. Просто я так устала… Я правда слишком устала, чтобы разговаривать. Пожалуйста, пойми и… и уходи…

У него хватило здравого смысла так и сделать.


В тот же вечер мисс Сильвер позвонили по телефону. Миссис Войси, ответившая на настойчивый звон аппарата, услышала приятный мужской голос:

– Могу ли я поговорить с мисс Сильвер? Я один из ее давних учеников, Рэндал Марч.

Мисс Сильвер отложила вязание и подошла к телефону.

– Добрый вечер, Рэндал. Очень приятно слышать твой голос. Весьма характерный, если я могу так выразиться.

– Спасибо, я отвечу вам комплиментом на комплимент. Я позвонил, чтобы сказать, что завтра буду в Меллинге по делу. Мне не хотелось бы уехать оттуда, не засвидетельствовав вам своего почтения. Назвать точное время пока не могу, но я думаю, это будет не раньше половины четвертого.

– Я буду дома. Миссис Войси, кажется, должна отправиться на встречу в сельском клубе. Я уверена, что она будет рада, если ты придешь на чай.

Он поблагодарил и повесил трубку, не дав ей времени на расспросы о матери и сестрах, которыми она собиралась завершить беседу.

Вернувшись в гостиную, мисс Сильвер снова принялась за вязание и пересказала миссис Войси содержание разговора. Ей пришлось применить изрядную долю такта и деликатности. Сесилии Войси ничего так сильно не хотелось, как махнуть рукой на встречу в клубе, остаться дома и угостить начальника полиции чаем. Мисс Сильвер пришлось отговаривать ее от этого, создав видимость того, что визит Рэндала Марча – не что иное, как дань уважения его школьной наставнице. Быстро вывязывая петли на почти законченной второй полочке жакета для малышки Джозефин, мисс Сильвер посочувствовала своей подруге:

– Это всегда трудно, когда хочется оказаться в двух местах одновременно. Насколько я понимаю, ты председатель женского комитета по организации развлечений. Конечно, это очень важный пост, тем более что близится Рождество, и будет очень трудно заменить тебя. Если только мисс Эйнджер не…

Сесилия Войси встревоженно покраснела.

– Мод, дорогая! – воскликнула она.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Мне показалось, дорогая, ты говорила, что она весьма деловая особа.

– Она настоящая зануда, – ответила миссис Войси тоном терпимой христианки. – Я никогда не говорила и не скажу, что она не знает своего дела, но деловитостью людей не развлечешь. А когда мы ставим пьесу или придумываем еще какое-нибудь мероприятие, мы хотим получить от этого удовольствие и немного повеселиться. В представлении Дагмар Эйнджер людей нужно бранить, пока у всех не испортится настроение, а потом организовывать все до тех пор, пока живые и энергичные люди не почувствуют себя фигурами на шахматной доске. Нет, нет! Как бы ни хотелось мне остаться, я не могу рисковать. Я ведь единственная, кто по-настоящему с ней спорит.

Она еще некоторое время продолжала распространяться на эту плодотворную тему, закончив словами:

– Не представляю, как Генри это терпит. Хотя, разумеется, он всегда может сказать, что ему нужно писать проповедь, и запереться в кабинете!

Мисс Сильвер мягко заметила, что привычка вмешиваться в дела других людей – плачевный недостаток. Затем она направила беседу в такое русло, которое совершенно естественным образом привело их к разговору о Кэтрин Уэлби.

– Очень красивая женщина. Она была у мисс Крэй сегодня утром. Она давно овдовела?

– О да. – Миссис Войси была кладезем информации. – Конечно, когда она вышла за Эдварда Уэлби, мы все думали, что это на всю жизнь. А потом он умер и не оставил ей ничего, кроме долгов. Даже не знаю, что бы она делала, если бы миссис Лесситер не разрешила ей жить в Гейт-Хаусе.

– Мне кажется, что в Меллинге ей скучно.

– Мод, дорогая, я не сомневаюсь, что так оно и есть, но нигде больше она не сможет жить так дешево. Правда, она уезжала отсюда во время войны, и, кажется, у нее была весьма непыльная работа – возила кого-то из Военного министерства. Она раньше много ездила на машине миссис Лесситер. Конечно, мы все думали, что она снова выйдет замуж. Но ей очень не повезло: ее мужчина уехал за границу и там погиб, по крайней мере так говорят. А потом закончился срок ее работы, и она вернулась сюда. Дорис Гровер рассказывает Бесси, что она до сих пор часто получает письма из Индии, так что может, из этого что и выйдет. Было бы и правда гораздо лучше, если бы она снова вышла замуж.

Мисс Сильвер принялась закрывать петли на светло-голубом вязании.

Глава 27

Начальник полиции положил бумаги, которые принес ему комиссар Дрейк. Он понимал, что ему предстоит неприятный и изматывающий день. Дрейка он находил усердным, дельным и в высшей степени неприятным человеком. Однако ни одна из этих мыслей не отразилась на его лице и манерах. Дрейк, всегда готовый нарушить молчание, продолжил излагать свою версию:

– Как видите, в отчете медицинской экспертизы сказано, что время смерти – между девятью и одиннадцатью часами. Мы знаем, что в девять он был жив, потому что миссис Мэйхью слышала, как он разговаривал примерно в это время. Если бы мы знали, когда он в последний раз ел, мы могли бы немного уточнить время смерти, но с учетом того, что ему был оставлен холодный ужин, это невозможно. Эксперты считают, что смерть произошла не позже одиннадцати. Что ж, миссис Мэйхью увидела испачканный кровью плащ без четверти десять. Это означает, что он умер в течение получаса с того времени, в которое мисс Крэй, как она сама признала, была там. Если он умер в это время, то показания мисс Мур дают мистеру Робертсону алиби: он был с ней до девяти пятидесяти. Но я снова повидал миссис Мэйхью, и с ее слов я не могу сделать вывод о том, что вся эта кровь была на рукаве. Она говорит, что пятна были на манжете, их-то она и увидела. Но когда я спросил ее, была ли манжета пропитана кровью, она сказала, что нет, она была просто в пятнах. Этот факт вяжется с царапиной на запястье мисс Крэй. Теперь я вижу это вот как: мисс Крэй пришла домой, как она говорит, в четверть десятого. Мисс Белл это подтверждает. Мы не знаем, почему она не взяла плащ, но она его оставила. Я полагаю, что там либо произошла ссора и она была слишком зла, чтобы вспомнить о плаще, когда уходила, либо он стал к ней приставать, она занервничала и сбежала. А потом, на мой взгляд, произошло одно из двух. Первое – мисс Крэй подумала о старом завещании и о полумиллионе, которое оно может ей принести, вспомнила про плащ и решила за ним вернуться. Мистер Лесситер сидит за столом. Она надевает плащ, подходит к камину у него за спиной, будто бы для того чтобы согреться, берет кочергу – ну и вот, что получилось. Потом она идет домой и стирает плащ. Он, должно быть, здорово нуждался в стирке!

Начальник полиции покачал головой.

– Невозможно.

– О, я бы так не сказал, сэр. Это лишь первый вариант, что могло произойти. Второй – это то, что мистер Робертсон зашел в Меллинг-Хаус, когда возвращался из Лентона. Он приходит туда примерно в половине одиннадцатого, входит в кабинет и видит лежащий там плащ, это его старый плащ, как вы помните. Он узнает его, как и миссис Мэйхью, по подкладке. Вспомните также, что сам он был без плаща. Он берет его и надевает. Дальше ему нужно только придумать предлог, чтобы подойти к камину. Ночь была холодная и ветреная, так что это было достаточно легко сделать. И вот он с кочергой в руке, так сказать.

Рэндал Марч откинулся на спинку стула.

– А не слишком ли все просто, Дрейк? Знаете, что меня поражает?

– Нет, сэр.

– Я вам скажу. То, что можно было бы назвать пассивностью и молчаливым согласием мистера Лесситера. Вот с ним рядом молодой человек, с которым имеется очень серьезный повод для ссоры; я предполагаю, что именно Джеймс Лесситер соблазнил Марджори Робертсон – это ведь ваша теория, не так ли? Что ж, если это предположить, то тогда нужно также предположить, что мисс Крэй пошла в Меллинг-Хаус с целью предупредить Джеймса Лесситера. А теперь, основываясь на предположении, что Карр только что выяснил, кто соблазнил его жену, а Джеймса Лесситера только что об этом предупредили, вы и правда считаете, что разговор между ними пошел бы по тому сценарию, который вы предлагаете? Карр Робертсон спокойно входит, надевает плащ, подходит к камину погреться, а Джеймс Лесситер просто сидит за столом, повернувшись к нему спиной? Мне это кажется совершенно невероятным.

– Тогда это сделала мисс Крэй.

– У которой есть свидетель, подтвердивший, что она вернулась домой в четверть десятого, и миссис Мэйхью, сказавшая, что без четверти десять плащ был лишь немного испачкан кровью.

– У нее оставалось больше часа, чтобы вернуться, убить его и забрать плащ.

– И никаких доказательств того, что она это сделала.

Дрейк посмотрел на него, прищурившись.

– Этот плащ висел у нее в коридоре, сэр. Он ведь не сам туда пришел.

Последовало короткое молчание. Дрейк думал: «Он намерен вытащить ее из этой истории, вот что. Эти люди все одинаковые: кто бы ни совершил убийство, это никогда не может быть один из их круга. Но нынче не то, что раньше, такое уже не замалчивают». Он продолжил свой отчет:

– Мистер Холдернесс, он был юристом миссис Лесситер и сейчас действует от имени мистера Робертсона и мисс Крэй, я полагаю…

– Да, я его знаю.

– Он говорил со мной сегодня утром. Похоже, мистер Робертсон упомянул об обстоятельстве, о котором, как он решил, нам необходимо знать. У четы Мэйхью есть сын, парень лет двадцати. Он работает в Лондоне. Мистер Робертсон говорит, что видел, как он выходил из поезда в Лентоне в шесть тридцать в вечер убийства. Мистер Робертсон и мисс Белл тоже ехали этим поездом. Возможно, он ошибся, а может, и выдумал это, но выходит, что этому есть подтверждение. Мэйхью ездят в свой выходной к родственникам в Лентоне по фамилии Уайт – те торгуют табаком и сладостями, дом 16 по Кросс-стрит. Мы поговорили с ними по поводу среды, в которую произошло убийство. Если помните, миссис Мэйхью приехала домой раньше, на автобусе в шесть двадцать – Уиткомб это проверил. Там есть парень, Эрни Уайт, семнадцати лет, помогает отцу в магазине. Когда мистер Холдернесс сообщил нам о молодом Мэйхью, я отправил туда Уиткомба и велел выяснить, видел ли Эрни Уайт своего кузена. Видите ли, если он приехал на поезде в шесть тридцать, ему нужно было бы либо добираться до Меллинга, либо остановиться у кого-нибудь на ночь в Лентоне. Как оказалось – и Уиткомб это выяснил, – Сирил Мэйхью одолжил у юного Эрни велосипед. Сказал ему, что отец запретил ему возвращаться домой, но он хочет заскочить и повидать мать.

Начальник полиции резко выпрямился.

– Почему Мэйхью запретил ему являться домой?

– Он вляпался в неприятности. Единственный избалованный ребенок, который рос в большом доме. Нашел работу в Лондоне, попался на краже денег из кассы, получил условный срок. Работник полиции нашел ему работу, а Мэйхью не желает видеть его дома. Он очень почтенный человек, я хочу сказать, что он не просто почтенный человек, а совершенно особенный – его очень уважают в Меллинге. Думаю, он чувствовал, что это налагает на него ответственность. Ну и вот что получается: Сирил Мэйхью приехал вечером в среду и одолжил велосипед у кузена, а миссис Мэйхью вернулась домой ранним автобусом. Нет особых сомнений насчет того, зачем она приехала домой пораньше. Мистер Холдернесс со своим клерком и с Уиткомбом сейчас в доме, проверяют имущество по описи. Я заглянул к ним по пути сюда, и они говорят, что из кабинета пропали статуэтки.

– Статуэтки?

Дрейк заглянул в свои записи.

– Четыре фигурки – «Времена года».

– Странный выбор для вора. А что за статуэтки, фарфоровые?

– Нет, позолоченные. Я спросил о них миссис Мэйхью, и она говорит, что вроде в среду утром они были на месте. Она говорит, что они были похожи на те статуи, которые можно увидеть в музее, – не слишком одетые. Около десяти дюймов в высоту.

Если начальнику полиции и хотелось улыбнуться, он себе этого не позволил. Он лишь заметил:

– Возможно, они представляют собой ценность, но только для знатоков и только на весьма узком рынке. Конечно, есть люди, которые специализируются на таких вещах. Может, парень попал к ним в руки. А что миссис Мэйхью говорит о его приезде в среду вечером?

– О, это она отрицает – разумеется. Плачет и говорит, что не видела его полгода. Ну, все знают, что это неправда. Говорят, что он то и дело приезжает, и Эрни Уайт признал, что он не в первый раз давал ему свой велосипед.

Марч нахмурился.

– Послушайте, Дрейк, у миссис Лесситер наверняка был страховой полис. Возможно, она использовала его как основу для завещания. На какую сумму были застрахованы эти статуэтки?

Дрейк оживился.

– Я задал этот вопрос мистеру Холдернессу, но это ни к чему нас не привело. В полисе отдельно упомянуты лишь несколько предметов старинной мебели и украшения. Все остальное свалено в общую кучу и оценено не слишком высоко. Общая сумма полиса, включая дом, составляет десять тысяч.

– Думаю, мы можем спросить у мисс Крэй про эти статуэтки. Она должна знать, были ли они там, когда она уходила в четверть десятого.

– Я тоже об этом подумал, сэр. А пока я предпринял шаги, чтобы узнать, вернулся ли юный Мэйхью на работу. Я взял у миссис Мэйхью адрес – это агентство недвижимости в Кингстоне. Я поговорил с тамошними людьми и попросил их незаметно приглядывать за парнишкой. Я решил, что лучше не пугать его, пока мы не узнаем побольше.

– Совершенно правильно, Дрейк.

Марч взглянул на часы на руке.

– Что ж, если мы хотим повидать мисс Крэй до визита в дом, где произошло убийство, то нам пора.

Глава 28

После еще одной ночи, проведенной без сна – если не считать неопределенных отрезков времени, наполненных смутным и полуосознанным ощущением беды, – Риетта была еще бледнее, чем накануне, однако спокойнее. Нервы ее были натянуты, но находились под жестким контролем. Она открыла дверь начальнику полиции и комиссару Дрейку, сразу поняв, что это официальный визит. До самого конца жизни этот разговор будет иногда всплывать в ее ночных кошмарах.

Кошмарным разговор сделали не столько детали, сколько обстоятельства. Они прошли в столовую, Дрейк вынул блокнот. Рэндал сидел с одной стороны стола, она с другой. Она знала его с десятилетнего возраста. В последнее время, поскольку Ленфолд находился всего в пяти милях, они часто виделись, и эта многолетняя дружба стала перерастать в более близкие и глубокие отношения. Они оба чувствовали, что узнаю́т друг друга все лучше, и оба понимали, куда это их ведет. Сейчас же они были незнакомцами, сидящими по разные стороны стола: начальник полиции округа и бледная, напряженная женщина – главная подозреваемая в деле об убийстве. Положение было почти невыносимое. Но являясь тем, кем они были, они все же сохраняли достоинство и соблюдали принятые нормы общения. Мистер Марч извинился за беспокойство, на что мисс Крэй ответила, что никакого беспокойства нет. Напуганный собственными чувствами, Рэндал Марч продолжил:

– Мы решили, что вы, возможно, сможете нам помочь. Вы ведь хорошо знаете Меллинг-Хаус?

– Да, – ответила она низким голосом.

– Можете ли вы описать каминную полку в кабинете?

Она слегка удивилась.

– Конечно. Это тяжелая штуковина из черного мрамора.

– На ней есть какие-то украшения?

– Часы и четыре позолоченные фигурки.

– Четыре позолоченные фигурки?

– Да, «Времена года».

– Мисс Крэй, скажите, были ли они на месте в среду вечером?

Этот вопрос вернул ее в тот вечер. Она увидела кабинет, словно яркую маленькую картинку: поддразнивающий ее Джеймс и его внимательные глаза в свете люстры; пепел от сожженных писем, которые она ему когда-то писала; его мать, глядящая на них с портрета, – прекрасная молодая матрона в белом атласе и с веером из страусовых перьев; грациозные золотые фигурки, стоящие на куске черного мрамора.

– Да, они были там.

– Вы совершенно уверены, что они были там, когда вы ушли в четверть десятого?

– Совершенно.

Последовала пауза. Ему пришлось прокладывать дорогу сквозь рой своих беспорядочных мыслей. Как ужасно она бледна. Она глядела на него так, словно никогда раньше не видела. А как еще ей на него смотреть? Сейчас он ей не друг и не любимый. Он даже не мужчина, он офицер полиции. В этот ужасный миг в его мыслях о Риетте Крэй впервые появилась осознанная мысль о любви.

– Вы можете рассказать нам что-нибудь об этих фигурках? – спросил он.

Она словно вернулась откуда-то издалека. Что-то омрачило ее взгляд, словно тень. Он подумал, что она вспоминает, и вдруг почувствовал необъяснимую острую боль. Наконец она ответила:

– Да, они флорентийские, кажется, шестнадцатый век.

– Значит, они ценные?

– Весьма. А почему вы о них спрашиваете?

– Потому что они исчезли.

Риетта ахнула, лицо ее чуть порозовело.

– Мистер Холдернесс проверяет все по списку, и они отсутствуют. Все, что вы можете нам рассказать, поможет отыскать их след.

Ее манера поведения изменилась, она овладела собой и нерешительно спросила:

– Полагаю, вы знаете, что они из золота?

– Из золота?! – повторил Дрейк, бросая на нее острый взгляд.

– Вы уверены? – спросил Марч.

– О да, совершенно уверена. Миссис Лесситер мне говорила. Их ей оставил дядя-коллекционер. Это музейные экспонаты, действительно очень ценные.

– И она вот так просто держала их на каминной полке?

– Ну да. Она говорила, что все равно никто об этом не знает.

– Они даже не упомянуты в страховке, – довольно резко вмешался комиссар Дрейк.

Риетта обратила на него взгляд Афины Паллады.

– Миссис Лесситер не верила в страховку. Она говорила, что за нее платишь кучу денег, ничего за это не получая, а если владеешь чем-то ценным, то страховка лишь привлекает к этому внимание. Она сохранила страховку мужа на дом и мебель, но о своих вещах не позаботилась. У нее было несколько ценных миниатюр и других вещей. Она говорила, что если просто оставить их лежать на видных местах, то люди к ним привыкают. Но чем больше суетишься и чем больше стараешься запереть их под замок, те больше вероятность, что их украдут.

Марч нахмурился.

– А чета Мэйхью знала, что эти фигурки из золота?

– Думаю, да. Они много лет там служат.

– Их сын вырос здесь?

– Да, он ходил в среднюю школу в Лентоне. Довольно умный был мальчик.

– А он знал о фигурках?

– Откуда мне знать? – Вид ее снова стал несчастным, Риетта переводила взгляд с одного мужчины на другого. – Почему вы об этом спрашиваете?

Рэндал Марч ответил:

– Сирил Мэйхью был здесь в среду вечером, а фигурки исчезли.

Глава 29

Было почти половина третьего, когда миссис Крук проводила начальника полиции в гостиную миссис Войси. Мисс Сильвер поднялась и радостно его приветствовала. Даже сейчас она не могла смотреть на высокого представительного мужчину, не вспоминая при этом хрупкого, но решительного мальчика. Этот мальчик сопротивлялся любым попыткам внушить ему дисциплину, однако ее особый такт и твердость вывели его на дорогу здоровья и знаний. Она никогда не позволяла себе иметь любимчиков; наверное, именно поэтому, называя его сестер «милая Изабелл» и «милая Маргарет», она никогда не добавляла это слово к его имени. Она бы не призналась даже себе самой, что конфликт между ними и его удачное завершение подарили Рэндалу особое место среди ее привязанностей.

– Рэндал, дорогой, как хорошо, что ты пришел!

Он улыбнулся ей своей привычной, но мимолетной улыбкой. Ритуал, соблюдаемый ими при встрече, продолжился.

– Твоя дорогая матушка хорошо себя чувствует? Я получила от нее письмо на прошлой неделе. Она весьма добросовестно относится к переписке. Думаю, вот в этом кресле тебе будет удобно.

На его лице снова на мгновение возникла улыбка.

– Раз вы получили письмо от матушки, значит, вам известны все наши новости. У Маргарет все хорошо, у Изабелл тоже, младший длинноногий сорванец Маргарет быстро растет. А теперь давайте-ка отложим разговоры о семье. Я хочу поговорить с вами. Вы… Возможно, мне не следует вас об этом спрашивать, но я спрошу: с вами каким-либо образом связывалась Риетта Крэй?

Руки мисс Сильвер замерли на узкой полоске вязания, представлявшей собой зачаток спинки шерстяного жакета для малышки Джозефин. Она чуть сухо кашлянула и спросила:

– Почему ты об этом спрашиваешь?

– Потому что очень хочу это знать. Она позвонила мне и спрашивала о вас. Я надеялся, что она с вами свяжется.

Спицы снова заработали.

– Да, она со мной связалась.

– Вы с ней виделись?

– Да, Рэндал.

– Что вы обо всем этом думаете?

Она подняла глаза и пристально посмотрела на него.

– А что ты сам обо всем этом думаешь?

Он поднялся со стула и встал вполоборота к ней, глядя в камин.

– Она совершенно не способна…

У него не достало ни голоса, ни слов, чтобы закончить фразу. Мисс Сильвер сказала:

– Я согласна. Но против нее может сложиться серьезное обвинение. Она сама это осознает.

– Проклятье! – воскликнул Марч, и вновь у него не нашлось больше слов.

Мисс Сильвер не стала упрекать его за незаконченную фразу. Она продолжала вязать.

– Думаю, вам нужно знать кое-что – в качестве частного лица, – через некоторое время сказала она.

Он пихнул ногой полено.

– Я не частное лицо. Я полицейский.

Она кашлянула.

– Вы начальник полиции. Полагаю, вы не находите нужным делиться всем, что вам известно, с подчиненными.

На это он криво улыбнулся.

– Иезуитство!

И прежде чем она посмотрела на него тем взглядом, которым раньше призывала к порядку в классной комнате, Марч продолжил – голосом, который он, вопреки обыкновению, совершенно не контролировал.

– Лучше я скажу вам все начистоту. Вы все равно все всегда знаете, даже если вам ничего не говорят, так что другого выхода нет. Риетта совершенно не способна причинить кому-нибудь вред, но она также совершенно не способна защитить себя за счет того, кого она любит.

На это мисс Сильвер ответила весьма прямолинейно:

– Ты опасаешься, что мистер Карр виновен и что мисс Крэй будет покрывать его, даже рискуя навлечь подозрение на себя. – Тем самым она подтвердила его мнение о том, что ей все всегда известно, выразив словами то, на что он лишь намекал. Он с силой ткнул ногой горящие поленья в камине. Взвился сноп искр.

– Да.

Спицы мисс Сильвер щелкали.

– Думаю, я могу тебя успокоить. Вообще-то, именно это я и собиралась сделать. У меня не было возможности расспросить мистера Карра, но в одном можешь быть совершенно уверен: у мисс Крэй есть весьма серьезная причина, чтобы с уверенностью считать его невиновным.

– Какая причина?

– Самая что ни на есть убедительная. По правде говоря, можно сказать, что это единственная причина, которая может привести к полному убеждению. Он думает, что это она убийца.

Рэндал Марч резко обернулся.

– Что?!

Мисс Сильвер подумала, что педагогика – неблагодарное занятие. Сколько раз она поправляла подобные восклицания в классе, предлагая взамен гораздо более вежливое «Что вы сказали?». Однако, удержавшись от замечания, она продолжила:

– Мистер Карр вначале был совершенно уверен, что это сделала мисс Крэй. Он даже пришел к ней со словами «Зачем ты это сделала?». Даже выслушав весь ее рассказ, он, по мнению мисс Крэй, все еще пребывает в сомнениях. Это, разумеется, очень болезненно для нее, но зато она с облегчением думает о том, что он сам не имеет к этому отношения.

Опершись обеими руками на каминную полку и глядя в камин, Марч сказал:

– Значит, это Карр принес плащ из Меллинг-Хауса.

– Ты ведь не ждешь, что я отвечу, – очень сдержанно сказала мисс Сильвер.

– Вам и не нужно – ответ напрашивается сам собой. Он был у Элизабет Мур примерно без десяти десять. Он зашел в Меллинг-Хаус по пути домой и унес оттуда плащ. Это означает, что он либо убил Джеймса Лесситера, либо нашел его уже мертвым.

– Я не верю, что он его убил. Мисс Крэй уверена, что он этого не делал. Ей пришлось очень постараться, чтобы поколебать его уверенность в том, что это сделала она.

Он по-прежнему смотрел в огонь.

– А вы сами как считаете? Вы верите, что он этого не делал?

– Мисс Крэй в этом совершенно уверена.

– Что ж…

Марч выпрямился, подошел и взял небольшой портфель, с которым пришел. Он открыл его, вынул стопку бумаг и подал ей.

– Вам лучше прочесть показания, интересно, что вы о них думаете.

– Спасибо, Рэндал.

Он вернулся в свое кресло и наблюдал, как она читает. Мелкие аккуратные черты ее лица ничего не выражали. Она ничего не говорила и ни разу не подняла глаз. Когда она закончила, Марч сказал:

– Есть продолжение, и вам лучше его тоже услышать. Известно, что сын четы Мэйхью был здесь в вечер убийства. Он не очень порядочный парень, и у него бывали проблемы с полицией. Он приехал поездом в шесть тридцать и взял в Лентоне велосипед – это объясняет, почему миссис Мэйхью вернулась домой рано. Ее муж запретил ему появляться дома. У нас нет абсолютных доказательств того, что он был в Меллинг-Хаусе, но нет и резонных сомнений в этом. Миссис Мэйхью все отрицает и говорит, что не видела его полгода. Она совершенно точно лжет. А еще с каминной полки в кабинете пропали четыре золотые статуэтки шестнадцатого века, «Времена года». Риетта утверждает, что они были на месте, когда она ушла в четверть десятого. Она также говорит, что они сделаны из чистого золота.

– Что вы говорите!

Он кивнул.

– Отличный отвлекающий маневр, правда? Или нет?

– Это чрезвычайно интересно. И что ты думаешь?

Он нахмурился.

– Я не знаю. Дрейк, который весьма упорно стряпает дело против Риетты и Карра, выдвинул вот какую теорию: Карра подговорили украсть эти ценные антикварные вещи, он попался и прибегнул к кочерге. Я не могу увязать это с фактами. Фигурки были на каминной полке, а Лесситер сидел за письменным столом, когда его ударили по голове. Он сидел спиной к камину, и удар был нанесен сзади. Это не вяжется с тем, что он застукал Карра за кражей четырех золотых статуэток. Но есть и другая возможность. У вас там есть план комнаты, взгляните на него. Дверь, у которой подслушивала миссис Мэйхью, находится на одной линии с камином. То есть она находилась за спиной мистера Лесситера, когда он сидел за столом. Сирил мог бы открыть эту дверь неслышно, как это сделала его мать. Ему, возможно, даже не пришлось ее открывать – она могла оставить ее приоткрытой. Он мог войти в кабинет, разувшись, взять кочергу и ударить Лесситера по голове, не будучи ни услышанным, ни замеченным.

– Звучит страшно.

Марч нахмурился еще больше.

– Это могло произойти и так. Проблема в том, что я не могу убедить себя в том, что так оно и было.

Мисс Сильвер задумчиво кашлянула.

– Конечно, трудно понять, зачем молодому человеку прилагать такие усилия, чтобы совершить убийство. Ему нужно было лишь подождать, пока мистер Лесситер уйдет спать, и забрать фигурки без этого совершенно ненужного кровопролития.

– Вы попали прямо в точку – как всегда! Мне приходит в голову дюжина причин для кражи и ни одной для убийства. Как бы сильно я ни хотел поймать преступника, я не могу убедить себя, что Сирил Мэйхью подходит на эту роль. Он мог прийти, чтобы украсть статуэтки, а может, и нет. Он мог обнаружить Лесситера мертвым – а может, и нет. В этот момент он мог поддаться внезапному озарению и решить, что все это золото вполне можно прикарманить.

Спицы мисс Сильвер ритмично двигались.

– Чего я не понимаю, Рэндал, так это зачем такие ценные украшения оставили на каминной полке в кабинете, в доме, которым практически не пользуются. Миссис Лесситер уже два года как умерла. Мистер Лесситер не приезжал сюда больше двадцати лет.

– Да, это небрежно, но миссис Лесситер и была такой. – Он пересказал ей то, что услышал от Риетты про страховку, и продолжил: – Я только что спрашивал об этом миссис Мэйхью. Она сказала, что статуэтки были убраны в один из шкафов в буфетной, когда миссис Лесситер умерла, но перед приездом Лесситера миссис Мэйхью снова их достала, потому что они всегда стояли в кабинете, и она решила, что ему будет их не хватать.

– Понятно. – Мисс Сильвер быстро вязала. – Рэндал, а чем занимался мистер Лесситер, когда его убили? Он писал?

Он с любопытством взглянул на нее.

– Нет, насколько мы смогли установить. Очевидно, он разбирал документы: в камине было полно сожженной бумаги. На самом письменном столе лежал только один документ: старое завещание, по которому все должно было достаться Риетте. Оно довольно сильно обгорело с одной стороны и было все в пятнах крови. Все ручки и карандаши стояли в подставке, все ящики письменного стола были закрыты.

– Чем же он тогда занимался за этим столом?

– Я не знаю.

Она посмотрела на него весьма серьезно.

– Думаю, весьма важно выяснить это.

– Вы считаете…

– Я считаю, можно предположить, что некий документ отсутствует. Если это так, то он должен быть весьма важным. Его мог забрать убийца. Он никак не мог исчезнуть сам по себе. Также можно с уверенностью утверждать, что человек не станет праздно сидеть за письменным столом. Он должен был писать, читать или разбирать бумаги. Единственным документом, лежавшим перед ним, оказалось это короткое завещание. Но и миссис Мэйхью, и мисс Крэй мельком упоминали еще один документ. Мисс Крэй упомянула его в разговоре со мной.

– Какой документ?

– Тот, о котором говорила миссис Мэйхью, когда пересказывала услышанное из беседы между мистером Лесситером и мисс Крэй. По ее словам, он сказал, что наткнулся на письма мисс Крэй, когда искал документ, оставленный ему матерью.

– Ничто не указывает на то, что этот документ был на столе.

– Ничто в показаниях миссис Мэйхью. Но в разговоре со мной мисс Крэй его упомянула. Я спросила, знает ли она о его содержании, и она ответила, что, по ее мнению, там содержалась информация о некоторых распоряжениях, сделанных миссис Лесситер.

– Она сказала, что этот документ был на столе во время ее беседы с Лесситером?

Мисс Сильвер тщательно обдумала этот вопрос.

– Не напрямую. Но у меня определенно сложилось такое впечатление.

– Это может оказаться важным. – Он помолчал и добавил: – Очень важным. Вы не могли бы позвонить ей и спросить, лежал ли этот документ где-то на виду?

– Да, я так и сделаю. Телефон в столовой. Пойдем-ка лучше со мной.

Риетта Крэй ответила на звонок. Никто бы не догадался по тону ее низкого голоса, с какой внутренней дрожью она подняла трубку. Голос мисс Сильвер принес ей некоторое облегчение.

– Надеюсь, я вас не побеспокоила. Описывая вашу беседу в тот вечер, вы упомянули некие записи миссис Лесситер. Вы видели сам этот документ?

В памяти Риетты снова возникла та сцена. Зло улыбающийся Джеймс говорит о ее письмах: «Первый сон любви»… а потом: «Документ, который оставила мне мать… кое-кто был бы рад, если бы этот документ превратился в пепел, как и твои письма…» Голос Кэтрин по телефону: «Он нашел эти чертовы документы».

Все ее облегчение исчезло. Она почувствовала, как в ней идет борьба между преданностью двум разным людям – Кэтрин и Карру. Для Риетты Крэй было характерно не думать о себе. Она пыталась успокоить свои мысли и определиться, что именно она может сказать без риска. Мисс Сильвер снова спросила:

– Вы видели этот документ?

– Да.

– Вы можете его описать?

Не будет вреда, если она ответит.

– Там было несколько больших листов. Они были сложены, как будто лежали в конверте, и их оттуда вынули. Конверт лежал там же, а листы были наполовину развернуты. Я узнала почерк.

Мисс Сильвер поблагодарила ее, повесила трубку и повернулась к Рэндалу Марчу:

– Слышал?

– Да.

Глава 30

Миссис Крук подала им чай. Впоследствии она рассказывала своей подруге миссис Гровер, что начальник полиции очень красивый джентльмен и чрезвычайно вежливый, «но чаю почти не пил, а ведь мое печенье было вкусное, хоть я и сама себя хвалю». При таких обстоятельствах за чаем они сидели недолго. Когда Марч отказался от третьей чашки чая, мисс Сильвер сказала извиняющимся тоном:

– Я бы хотела попросить тебя об одолжении, Рэндал.

Он улыбнулся.

– Хотите попросить полцарства?

– Надеюсь, я никогда не попрошу у тебя невозможного.

– Вы меня встревожили! Позвольте же мне узнать худшее!

Она одарила его очаровательной улыбкой.

– Это лишь крохотное одолжение. Я бы очень хотела взглянуть на кабинет в Меллинг-Хаусе.

– Но вы же знаете, что это вызовет пересуды.

– Рэндал, дорогой, неужели вы думаете, что люди уже не судачат?

– Ни минуты не сомневался. Но мне совсем не хочется, чтобы они начали болтать о треугольнике, состоящем из меня, вас и Риетты.

– Людям не запретишь сплетничать, особенно в деревне.

– Что вы надеетесь там найти? Дрейк отлично знает свое дело, там точно все осмотрели под микроскопом.

– Я в этом не сомневаюсь.

Под ее мягким, но упрямым взглядом он сдался.

– Хорошо. Но знайте, что вы воспользовались нечестным преимуществом. Это дело слишком меня тревожит, чтобы я мог четко понимать, что мне следует делать.

– Рэндал, дорогой…

Он отодвинул стул и встал.

– Что-нибудь придумаем.


Чуть позже на звонок в дверь выглянул Мэйхью. Уже темнело, и в холле горел свет. Он бы должен был разглядеть, кто сидит в машине, но не смог этого сделать. Моргая, он уставился на начальника полиции, удивляясь, зачем тот снова пришел. Ужасные настали времена: приходится брать себя в руки каждый раз, когда звонят в парадную дверь.

– Да, сэр? – произнес он, пытаясь взять себя в руки.

Кажется, никакой катастрофы не намечалось.

– Простите, что я снова вас беспокою. Мне просто нужно пройти в кабинет. Полагаю, в комнате ничего не трогали?

– Нет, сэр. Комиссар Дрейк сказал мне, что они закончили, и мы можем сделать там уборку, но я решил отложить это до утра.

– Что ж, я не пробуду там долго. Со мной в машине дама, она может замерзнуть, пока ждет меня там. Я спрошу ее, не захочет ли она войти в дом.

Прибегнув к этой осторожной маскировке, Марч сбежал вниз по ступеням. До стоявшего в дверях Мэйхью донесся его голос:

– Вы здесь замерзнете. Наверное, вам лучше войти в дом. Я постараюсь закончить побыстрее.

Из машины появилась мисс Сильвер. Мэйхью сразу ее узнал: это та маленькая, похожая на гувернантку дама, что гостит у миссис Войси. Миссис Крук рассказывала про нее, что она вроде как детектив. Может, ей захотелось увидеть комнату, в которой произошло убийство. А может, и нет. Его это не касается. У него своих хлопот полно, нечего ему беспокоиться о заботах других людей. Она вошла в дом вместе с начальником полиции.

Он проводил их в кабинет, включил там свет и задернул шторы. Затем пересек холл и прошел через обитую сукном дверь в комнату экономки, где сидела его жена, то и дело промокая платком глаза и глядя на немытую после чая посуду.

Рэндал Марч дождался, пока он уйдет, и сказал:

– Ну, вот мы и на месте. Что скажете? Пятно на письменном столе указывает на то место, куда он упал. Оно не отмывается. В камине было очень много сожженной бумаги, так что он почти погас. Дрейк велел ее оттуда вытащить и все переворошил, но там ничего не осталось. Если эти записи отправились туда, то они потеряны безвозвратно.

Мисс Сильвер покачала головой:

– Не думаю, что убийца стал бы рисковать ожиданием, пока документ сгорит здесь. Это был пепел от писем мисс Крэй.

Лицо Марча оставалось совершенно бесстрастным.

– Возможно, вы правы. Отпечатки всех ее пальцев остались на каминной полке, больше их нигде нет. Если Карр и был здесь, то отпечатков он не оставил. Отпечатки миссис Мэйхью найдены на внешней ручке двери в холл. Там она стояла и подслушивала. Рукоять кочерги чисто вытерта, так же, как и внешняя ручка стеклянной двери в сад и ее край. На внутренней ручке есть отпечатки Лесситера.

– Да, он ведь открыл дверь мисс Крэй.

– Я забыл сказать, что в камине поверх кучи пепла был найден испачканный кровью наполовину сгоревший носовой платок. Это платок Лесситера, предположительно тот, который он дал мисс Крэй, когда заметил царапину на ее запястье. Это все, что я могу сказать.

Мисс Сильвер подошла к окну и раздвинула шторы.

– Когда мисс Крэй пришла, эта дверь была закрыта. Она постучала, и мистер Лесситер впустил ее. Уходила она в спешке и, возможно, не до конца закрыла дверь. Я буду вам благодарна, если вы поможете мне провести небольшой эксперимент. Я выйду в сад. Когда я закрою дверь, подойдите, пожалуйста, к противоположному концу письменного стола и скажите что-нибудь обычным голосом.

– Хорошо. Будьте осторожны, там две ступеньки.

Когда дверь за ней закрылась, Марч пересек комнату и встал у потухшего камина.

– Так? Вы меня вообще слышите? Я чувствую себя полным дураком, говоря что-то просто для того, чтобы говорить.

Дверь открылась, шторы раздвинулись. Показалась желтофиоль на шляпке мисс Сильвер.

– Не более чем на многих светских мероприятиях, мой милый Рэндал. Я все прекрасно слышала.

– Тогда уходите с холода, моя дорогая мисс Сильвер.

Последние слова он произнес с обезоруживающей улыбкой. Она покачала головой.

– Не сейчас.

Она снова исчезла. В комнату ворвался холодный воздух. Выйдя на ступеньки, он увидел, что она стоит на тропинке и достает из своей объемистой сумки фонарик.

– На что вы смотрите?

– Вот на это.

После ярко освещенной комнаты ему было плохо видно в сумерках. Она включила фонарик и направила круг света на маленький кусочек земли на самом краю нижней ступеньки. – И что же это?

– Это земля с чьей-то обуви.

– Люди ходили тут туда-сюда.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Это мягкая черная земля, смешанная с частицами чего-то белого. Я думаю, вы обнаружите, что это известь. Садовник, который работает у миссис Войси, на этой неделе посыпал известью корни кустов сирени. По-видимому, сирень требует большого количества извести. Я не садовник, но так сказала мне Сесилия.

– И что же?

– Тропинка, ведущая к ступенькам, вымощена плитняком, но здесь, у окна, где заканчивается живая изгородь, растут кусты сирени. Давайте взглянем, посыпаны ли их корни известью.

Он подошел к ней и раздвинул кусты. Она направила на них яркий луч фонаря, который высветил каждую веточку, и поводила им туда-сюда по земле под кустами. Земля была свежевскопанная, и в свете фонаря на ее мягкой перекопанной поверхности повсюду виднелись эти мелкие белые частицы. Но фонарь помог увидеть еще кое-что: глубоко отпечатавшиеся в земле следы.

Марч вскрикнул, протянул назад левую руку и взял у мисс Сильвер фонарь. Было совершенно ясно, что кто-то стоял в кустах сирени. Самые глубокие отпечатки были дальше всего в кустах. Кто-то здесь стоял, всего было четыре отпечатка: один вел по направлению к тропинке, один – обратно, и два глубоких – ближе всего к стене. Это были отпечатки женской обуви.

Рэндал Марч шагнул назад и погасил фонарь. Мысли в его голове бродили мрачные, он не знал, что сказать. Мисс Сильвер заговорила:

– Вы напрасно тревожитесь. У мисс Крэй нога по крайней мере на два размера больше, чем та, что оставила эти следы. Она ведь высокая женщина.

Мрачные мысли покинули его.

– Я идиот. Как вы вероятно уже догадались, у меня есть… слабое место.

– Да, – сказала она добродушно. – Это важная улика, Рэндал. Она означает, что какая-то женщина – не мисс Крэй – стояла здесь в кустах, а потом поднялась по ступенькам. Кажется, это указывает на то, что ей срочно пришлось спрятаться. Предположим, что она пришла сюда, чтобы встретиться с мистером Лесситером, как вдруг услышала, что кто-то еще идет сюда, отошла и спряталась в кустах. Возможно, ей помешала мисс Крэй. Далее возникает предположение, что она поднялась по ступенькам и подслушивала под дверью. В этом случае ей удалось услышать большую часть беседы мисс Крэй и мистера Лесситера. Мы не должны предполагать, что у нее был какой-либо мотив, чтобы желать ему смерти. Но если – повторяю, если – такой мотив у нее все же был, то на какие мысли навел бы ее этот разговор? Из него она узнала, что мистер Карр Робертсон только что узнал в мистере Лесситере совратителя своей жены и что он выбежал из дома в состоянии, внушившем мисс Крэй такую тревогу, что она пошла в Меллинг-Хаус предупредить мистера Лесситера. Она также узнала о существовании завещания в пользу мисс Крэй. Если бы ты хотел совершить убийство, мог бы желать более подходящей ситуации, в которой его можно было совершить безнаказанно?

Марч рассмеялся, но слегка неуверенно.

– Вероятно, не мог бы. А теперь вы, наверное, опишете гипотетическую убийцу?

Мисс Сильвер ответила очень серьезно:

– Не сейчас. Думаю, сейчас мне лучше уйти. Вам нужно будет связаться с комиссаром и приказать сделать слепки с этих следов. Нам повезло, что со среды не было дождя, но никогда не стоит полагаться на то, что хорошая погода простоит долго. Я думаю, что при очень внимательном осмотре можно будет найти частицы извести на верхней ступеньке и на ковре в кабинете, если эта женщина действительно туда входила. У вас есть фонарь или мне одолжить вам свой?

– Есть, он в машине.

– Тогда я пойду. Воздух такой приятный, думаю, я с удовольствием прогуляюсь пешком.

Рэндал Марч вернулся в кабинет и позвонил в полицейский участок в Лемоне.

Глава 31

Джонатан Мур поставил чашку на стол, несколько рассеянно пробормотал «Нет, спасибо, дорогая» и снова принялся незаметно рассматривать свою племянницу Элизабет и мрачного молодого человека, с которым та вновь обручилась – на его взгляд, слишком поспешно. Атмосфера радости по случаю помолвки начисто отсутствовала. Может быть, он и оторван от мира – ему приятно было так думать, потому что многое в этом послевоенном мире ему не нравилось, – но ему было ясно, что о Карре Робертсоне ходят разговоры и что Элизабет поспешила. Взгляд, которым он сейчас смотрел на Карра, напоминал тот, которым он имел обыкновение разглядывать какой-нибудь предмет сомнительной подлинности. Он знал Карра много лет, это правда, но взгляните на родословную вот этого письменного стола в стиле Булля[13]! Стол принадлежал одной семье в течение пятидесяти лет, и заверенный счет за подписью старого маркиза гарантировал, что стол был сделан еще за сто пятьдесят лет до того. И все же за эти сто пятьдесят лет его заменили подделкой. В жизни человека бывают моменты, когда он становится обманщиком. Прегрешения совести, сильное давление обстоятельств – и честный человек превращается в негодяя. Внезапно потеряв контроль над собой, человек начинает громоздить ложь, стараясь скрыть внутренние разрушения.

Элизабет настолько ясно читала его мысли, что почувствовала большое облегчение, когда он с сомнением покачал головой, встал и вышел из комнаты. Когда его шаги стихли, Карр сказал:

– Можно не особенно сомневаться в том, что думает Джонатан.

Она странно на него посмотрела. Глаза у нее всегда были яркие, но сейчас блестели еще больше, потому что в них стояли слезы.

– О нет, сомнений много. Если бы их не было…

– Я бы не сидел здесь?

Она кивнула:

– Вроде того. Тебе бы официально запретили являться сюда, и мне бы пришлось уходить через черный ход, чтобы встретиться с тобой где-нибудь в окрестностях.

– А ты бы пошла на это?

Голос ее был полон нежности, когда она ответила:

– Да, мой милый.

Он бросился на колени у ее стула. Без слов, без поцелуев он крепко обнял ее и прижался головой к ее плечу. Так они и замерли. Потом Карр поднял голову и сказал:

– Холдернесс передумал. Он сказал, что мне придется дать показания на дознании, но мне лучше не ждать, пока из меня все вытянут. Он считает, что я произведу более благоприятное впечатление, если пойду в полицию сейчас.

– И ты пойдешь?

– Не знаю. Я хотел обсудить это с тобой. Мне кажется, как только я дам показания, они сразу арестуют меня… Или Риетту. – Лицо его стало суровым и жестким, когда он повторил: – Или Риетту.

– Карр!

– Этот человек был мертв к половине одиннадцатого – через пару часов после моих угроз в его адрес. За эти два часа там побывали я и Риетта. В какой-то момент за эти два часа его убили. И я унес оттуда пропитанный кровью плащ Риетты. Тот факт, что это на самом деле не ее плащ, а мой, просто поможет распределить предполагаемую вину: Риетта получает полмиллиона, а я – отмщение. Чаши весов тут примерно в равном положении. Я думаю, вероятность между убийством ради денег и убийством из мести – пятьдесят на пятьдесят.

Он все еще стоял на коленях рядом с Элизабет, но отодвинулся и больше ее не касался. Она не делала попыток сократить расстояние между ними, лишь посмотрела на него и сказала задумчиво:

– Ты думаешь, что это сделала Риетта…

Он отодвинулся еще больше, встал и сцепил руки.

– Я ничего не думаю – я не могу думать. Я просто вижу факты, но совершенно не могу с ними разобраться. Если предоставить эти факты тысяче человек, по меньшей мере девятьсот девяносто девять из них скажут, что Риетта его не убивала, это сделал я. Но у нас не будет тысячи мнений, чтобы определить вероятность, у нас их будет двенадцать. Вряд ли они придут к единодушному решению.

Ее мягкий безмолвный протест заставил его разозлиться.

– Что толку? Выбор только между нами двумя. Если я этого не делал, значит, это сделала Риетта. Что ж, я этого не делал – значит, что?

– Карр, но ты ведь на самом деле не думаешь…

– Я уже сказал тебе, что не могу думать. Когда я начинаю, все сводится к одному: я или Риетта, Риетта или я.

– А когда ты не думаешь, Карр?

– У меня бывают довольно долгие периоды здравомыслия, когда я знаю, что она не могла этого сделать.

– Я рада, что ты называешь их периодами здравомыслия.

Он снова помрачнел и сказал:

– Но мы больше не мыслим здраво, моя милая, мы попали в ночной кошмар. С волками жить – по волчьи выть, на войне как на войне и все прочие подобные пословицы. Какое, к черту, отношение имеет здравомыслие к нашему кошмару?

Элизабет встала и подошла к нему.

– Ну а я думаю, что здравомыслие поможет нам со всем этим справиться.

– Нам?

– Да, милый.

Рука его так сжала ее плечо, что позже она обнаружила синяк.

– Будь я уверен насчет Риетты, я бы дал эти чертовы показания и покончил с этим.

– Я уверена.

– Почему?

– Ох, да потому… – Она замолчала, то ли всхлипнув, то ли рассмеявшись. – Ох, Карр, ну проснись, пожалуйста! Только в страшном сне ты мог подумать, что Риетта могла подкрасться к человеку сзади и ударить его кочергой по голове. Тебя бы ни секунды не беспокоили эти мысли, если бы ты не спал так крепко. Проснись! Это так глупо, что даже говорить не стоит!

Глава 32

Мисс Сильвер пошла по аллее. Воздух и впрямь был очень приятный. Холодный, конечно, но она тепло одета – горжетка такая уютная, а пальто из хорошей плотной ткани. Она испытывала благодарность и за эту погоду, и за теплую одежду, и за многие другие блага, подаренные ей судьбой. Было время, когда она полагала, что всю жизнь будет служить в чужих домах и что впереди ее ждет лишь нищая старость. Теперь, благодаря провидению сменив профессию, она была в завидном положении независимого человека. У нее была удобная квартира, внимательная и преданная горничная, и страховка, которая позволит ей не отказываться от этих удобств.

Под деревьями было очень темно, но не настолько, чтобы возникла необходимость воспользоваться отличным фонарем – это был подарок от друга и преданного поклонника, сержанта Фрэнка Эббота из Скотленд-Ярда, которого недавно повысили до звания инспектора. Живая изгородь слишком уж разрослась. Мисс Сильвер с грустью размышляла о том, какими запущенными стали многие прекрасные места в сельской местности из-за высоких налогов и нехватки рабочих рук. За прожитые ею годы уклад жизни полностью изменился. Жизненные блага распределялись теперь более равномерно, но было грустно смотреть на исчезновение стольких красивых вещей.

Почти дойдя до высоких столбов, отмечавших въезд, она свернула направо, прошла по узкой тропинке к Гейт-Хаусу и позвонила в дверь. Кэтрин Уэлби открыла дверь и удивилась – она ожидала увидеть кого угодно, но не эту старомодную школьную подругу миссис Войси. Она ни за что на свете не могла придумать, зачем бы мисс Сильвер наносить ей визит: пожилые бывшие гувернантки не входили в круг ее общения. Она приготовилась скучать.

Оказалось, что их беседа вызывает отнюдь не скуку. Мисс Сильвер, пройдя впереди Кэтрин в гостиную, с интересом осмотрела комнату. Окружающая обстановка часто указывает на характер человека. Она обратила внимание на парчовые шторы, на пастельные цвета, на качество мебели – некоторые предметы весьма ценные. Над каминной полкой обстановку красиво отражало круглое голландское зеркало с огранкой по краю. В нем отражалась и Кэтрин в синем платье, подходившем к цвету ее глаз.

Мисс Сильвер села и серьезно сказала:

– Вы, наверное, удивляетесь, что привело меня сюда, миссис Уэлби.

– О нет.

Тон Кэтрин был легким – нужно ведь соблюдать светские приличия, но слова эти она бросила так небрежно, что они прозвучали почти грубо.

Развязывая горжетку на шее, мисс Сильвер сказала:

– Я все же думаю, вы удивлены.

Кэтрин не ответила. Она тоже села. В ее красивых синих глазах застыло вопросительное выражение, изогнутые брови были чуть приподняты. Она могла бы с тем же успехом спросить: «Какого черта вам нужно?» и покончить с этим. Мисс Сильвер не заставила ее долго ждать.

– Я здесь, потому что мисс Риетта Крэй обратилась ко мне за профессиональной помощью.

– Правда? – Брови Кэтрин приподнялись еще выше.

– Да, миссис Уэлби. Вы давняя подруга мисс Крэй?

– О да.

Кэтрин наклонилась вбок, вынула сигарету из черепахового портсигара и чиркнула спичкой. Мисс Сильвер кашлянула – словно учительница, призывающая класс к порядку.

– Вы наверняка слышали, что смерть мистера Лесситера поставила мисс Крэй в довольно серьезное положение.

Кончик сигареты замерцал, Кэтрин выдохнула облачко дыма.

– Думаю, об этом слышали все.

– Вы совершенно правы. Как давняя подруга мисс Крэй, вы, конечно же, хотели бы сделать все возможное, чтобы снять с нее все подозрения.

– Боюсь, я ничего не могу сделать.

– Я думаю, можете. Как вы, без сомнения, знаете, мисс Крэй подходила к телефону в двадцать минут девятого вечером в среду. Она проговорила со звонившим ей человеком десять минут и почти сразу после этого пошла в Меллинг-Хаус, где беседовала с мистером Лесситером. Это вы ей звонили, не так ли?

Кэтрин затянулась сигаретой. Когда она заговорила, тон ее был откровенно грубым.

– С чего это взбрело вам в голову?

– Думаю, с вашей стороны неразумно это отрицать. Девушка на коммутаторе, без сомнения, вспомнит этот звонок. Она, наверное, знает и ваш голос, и голос мисс Крэй.

Голубая дымка между ними стала гуще. Кэтрин спокойно сказала:

– Раз она говорит, что я звонила Риетте, значит, так оно и было. Я часто звоню. Я здесь одна, это помогает убить время. В любом случае вы, я полагаю, спрашивали об этом Риетту. Она должна знать.

Мисс Сильвер сидела на диване. В камине ярко горел огонь, и в комнате было тепло. Она сняла свою пожелтевшую горжетку и положила рядом с собой на диван. Почему-то эта мелочь чисто по-женски разозлила Кэтрин. Про себя она обозвала горжетку драной кошкой и негодовала оттого, что она лежит на ее диване. То, что женщина, способная носить такую вещь, врывается к ней в дом и устраивает ей допрос по поводу приватного разговора, – это и вовсе предел всему. Ответ мисс Сильвер совершенно не утихомирил ее негодование.

– Мисс Крэй под подозрением. Следовательно, нам важно подтвердить любой ее рассказ о событиях того вечера.

– Очень хорошо, сообщите мне, что она рассказала, и я дам вам подтверждение.

Это, к сожалению, оказалось неосуществимым, поскольку мисс Сильвер решительно отказалась сообщать ей о том, что рассказала Риетта об их разговоре. Мисс Сильвер применила отвлекающий маневр:

– В показаниях, которые были получены, упоминается некий документ, оставленный миссис Лесситер для сына. Полагаю, он касался некоторых распоряжений относительно собственности.

– Я ничего об этом не знаю.

Между ними висела сигаретная дымка, но что-то произошло. Трудно было сказать, что именно: напряжение мускула, секундная задержка дыхания, легчайшее непроизвольное движение пальца? Мисс Сильвер всегда уделяла особое внимание рукам того, кто в ответах на вопросы склонен о чем-то умалчивать. Рука, в которой Кэтрин держала сигарету, не изменила своего положения. Если пальцы и сжали сигарету чуть сильнее, это движение невозможно было заметить. Но мизинец дернулся.

Мисс Сильвер сказала:

– Я полагаю, дело обстоит так. Я была бы очень рада, миссис Уэлби, если бы вы решились быть со мной откровенной.

– Откровенной? – Кэтрин рассмеялась. – Я совершенно не понимаю, что вы имеете в виду!

– Тогда я вам скажу. Мистер Лесситер отсутствовал больше двадцати лет. Он встретился с мисс Крэй здесь, в вашем доме, и проводил ее домой. Темой их беседы были распоряжения касательно собственности его матери. В вечер убийства вы разговаривали с мисс Крэй десять минут. Этот разговор тоже касался собственности миссис Лесситер?

Кэтрин рассмеялась.

– Почему бы вам не спросить у Риетты?

– Я спрашиваю вас. Я думаю, между вами и мистером Лесситером были разногласия. В деревне такие вещи витают в воздухе. Всем известно, что миссис Лесситер давала вам в пользование мебель, которая стоит в этом доме.

Кэтрин выпустила облако дыма.

– Она подарила мне кое-какую мебель, верно. Не понимаю, какое вам до этого дело.

– Мисс Крэй наняла меня защищать ее интересы. Совершенно ясно, что тут есть две точки зрения: я слышала, что мебель была дана во временное пользование; вы же говорите, что она была вам подарена. Мистер Лесситер говорил с мисс Крэй о распоряжениях, оставленных его матерью относительно ее собственности. В вечер убийства вы позвонили мисс Крэй, чтобы поговорить о некоем деле. Позже тем же вечером она резко изменила свое мнение о мистере Лесситере из-за дела, которое касалось друга. Стоит ли удивляться, что я сопоставила факты и пришла к заключению, что мистер Лесситер придерживался первой точки зрения? Он считал, что мебель была отдана вам во временное пользование. Он попытался получить подтверждение этому у мисс Крэй. В те часы, которые непосредственно предшествовали его смерти, он нашел документ, написанный рукой его матери. Думаю, совершенно ясно, что этот документ подкрепил его точку зрения. Полагаю, он позвонил вам и сказал об этом, а вы затем позвонили мисс Крэй. Позже, в разговоре с мистером Лесситером, мисс Крэй вернулась к этой теме и попыталась изменить некий план действий, который он обдумывал. Думаю, то, что он намеревался сделать, доставило бы ей большое огорчение. Она сказала мне, что они поссорились из-за какого-то дела и дело это касалось друга. Вас не должно удивлять, что я пришла к заключению, что этот друг – вы. Тогда объясняется весь ход событий.

Кэтрин Уэлби не была так вспыльчива, как Риетта. Она могла и стерпеть оскорбление, и нанести его. Но на протяжении всей беседы в ней поднимался гнев; он поднимался медленно – из-за осторожности, и раз-другой его сдержал страх; но он все-таки становился сильнее. Теперь же гнев остыл. У нее было такое чувство, словно ее аккуратно препарировали и обнажили все ее мысли, мотивы и движения души. Дело было не только в этих нескольких формальных фразах. Она чувствовала, что маленькие проницательные глаза этой старой девы и в самом деле видят, о чем она думает. У нее даже возникло весьма странное ощущение, что она сможет испытать облегчение, если даст себе волю, добровольно откроет свой разум, выпустит из него свои мысли и предоставит ей рассматривать их, взвешивать и судить. Это ощущение возникло лишь на очень короткий миг. Такие мгновения приходят и уходят. Мы либо пользуемся ими, либо упускаем их.

Кэтрин свое мгновение упустила. Она понятия не имела, что, упуская его, она навлекла на себя непоправимую катастрофу. Гнев больше не торопил ее, и она не спеша сказала:

– Вы все это очень красиво разложили по полочкам. Я не собираюсь нарушать эту картину. – Она встала и бросила окурок в нефритовую пепельницу. – А теперь вам, наверное, пора.

Мисс Сильвер отлично умела справляться с высокомерием и нахальством. Она посмотрела на Кэтрин, как на ребенка, которого не научили хорошим манерам. Неспешно поднявшись, она надела свою почтенную горжетку и застегнула пальто. Дойдя до двери, она спокойно и серьезно сказала:

– Если вы вдруг передумаете, вы знаете, где меня найти.

Глава 33

Когда мисс Сильвер проходила между двух столбов, отмечавших въезд на аллею Меллинг-Хауса, в лицо ей ударил свет фонаря. Это ее слегка испугало, но, поскольку затем молодой мужской голос невнятно пробормотал извинения, она пришла к заключению, что владелец велосипедного фонаря просто очень старался разглядеть в темноте подругу. Выражаясь более фамильярным языком, это было «свидание». Она перешла через дорогу и пошла вдоль луга по тропинке к дому миссис Войси.

Когда она услышала шаги у себя за спиной, она не обратила на них внимания. Нервному человеку нечего делать в профессии детектива, поэтому мисс Сильвер и в голову не пришло занервничать. Света было достаточно, чтобы отличить тропинку от луга, который она пересекала, поэтому фонарем она не воспользовалась. Шаги за спиной приблизились, и голос произнес:

– Я… Я прошу прощения…

Это был тот же голос, который извинился за то, что посветил велосипедным фонарем ей в лицо, – молодой и смущенный голос. Мисс Сильвер остановилась, позволила человеку поравняться с ней и спросила:

– В чем дело?

Он, похоже, выключил фонарь – она видела только высокую черную тень. Голос сказал:

– Я прошу прощения, вы ведь гостите у миссис Войси, правда? Вас зовут мисс Сильвер…

– Чем я могу вам помочь?

– Правда прошу меня извинить – надеюсь, я вас не напугал. Я Алан Гровер. У моих родителей бакалейная лавка, думаю, вы с ними знакомы. Я работаю в офисе мистера Холдернесса в Лентоне.

Мисс Сильвер очень заинтересовалась. Это был тот юноша, о котором говорила Сесилия Войси – умный мальчик, который получал стипендии. Она припомнила, что речь также шла о его страстном увлечении Кэтрин Уэлби, которая, как не преминула подчеркнуть Сесилия, по возрасту годилась ему в матери. Поскольку возраст никогда еще не мешал двадцатилетнему юноше влюбиться в красивую опытную женщину, мисс Сильвер отбросила эту информацию как несущественную. Она задалась вопросом, почему он ждал у дома Кэтрин. Был ли это классический случай мотылька, летящего на пламя свечи, а если так, то почему он пошел за ней, за мисс Сильвер?

– Да, миссис Войси говорила о вас. Что я могу для вас сделать, мистер Гровер?

Он стоял теперь совсем рядом с ней, в голосе его по-прежнему слышалось смущение.

– Я хотел встретиться с вами…

Мисс Сильвер переспросила удивленно:

– Встретиться со мной, мистер Гровер? Вы не могли знать, что я буду в Гейт-Хаусе.

– Нет, нет… Я не мог… не знал. Я собирался повидать миссис Уэлби. Но я хотел поговорить с вами, и, когда вы вышли оттуда, это показалось мне возможностью…

Даже при всем его смущении мисс Сильвер поразила его манера речи. В ней не было и следа деревенского говора. Не каждый умный мальчик умеет так легко адаптироваться. Она спросила серьезно:

– Почему вы хотели поговорить со мной?

Он перешел к делу просто и прямо, что ей очень понравилось.

– Вы гостите у миссис Войси. Ее экономка, миссис Крук, подруга моей матери. Я узнал, что вы детектив и что вы консультируете мисс Крэй.

– Да, мистер Гровер. Давайте пройдемся. Стоять на месте холодно, и нас могут заметить.

Они пошли дальше вместе. Мисс Сильвер шагала медленнее, чем обычно. Алан Гровер начал выкладывать то, что собирался сказать.

– Я не знал, что делать. Я хотел пойти к миссис Войси – но тогда она была бы там, и миссис Крук бы все узнала. Я хотел застать вас одну, но не знал, как это сделать. Так что когда вы вышли из Гейт-Хауса, я решил, что если упущу эту возможность, то другой мне больше не представится, поэтому пошел за вами. Это насчет Сирила – Сирила Мэйхью.

– Да, мистер Гровер?

– Мисс Сильвер… это ведь останется между нами, правда? Потому что мне нельзя говорить о делах конторы… Но мне пришлось пойти в Меллинг-Хаус вместе с мистером Холдернессом сегодня утром, чтобы вместе с полицией проверить вещи по списку и понять, не пропало ли что-нибудь. Ну и мы сразу обнаружили, что с каминной полки в кабинете исчезли четыре позолоченные фигурки.

– Да, «Времена года», верно?

– Вы о них знаете?

– Да, мистер Гровер.

– Тогда вы знаете, что все думают, что их взял Сирил.

– Вы знаете, по какой причине он мог это сделать?

– Я совершенно уверен, что он этого не делал. Вот это я и хотел вам сказать.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Вам известно, представляют ли они какую-нибудь ценность?

После некоторых колебаний он заявил:

– В списке они значатся как «четыре позолоченные статуэтки».

– Это все, что вам о них известно?

– Нет, не все. Раньше я приходил в дом, чтобы поиграть с Сирилом. Миссис Лесситер любила мою мать. Я часто бывал в кабинете и видел эти статуэтки. Сирил всегда говорил, что они из золота. Мы часто придумывали истории про них и говорили, что это сокровища пиратов.

Мисс Сильвер пришло в голову, что своими словами он никак не улучшает положение Сирила.

– А они золотые? – серьезным тоном спросила она.

Алан Гровер рассмеялся.

– Нет, конечно, нет! Это только разговоры. Если бы они были из золота, их бы не оставили вот так на виду.

– Но они и правда золотые, мистер Гровер.

– Кто это сказал?

– Во-первых, мисс Крэй. Я думаю, чета Мэйхью тоже об этом знает, и, по всей вероятности, ваш друг Сирил тоже.

Он положил руку ей на плечо.

– Мисс Сильвер, Сирил никак в этом не замешан, клянусь. Может, он и был здесь тем вечером – так говорят, – но чтобы взять эти фигурки или хоть пальцем тронуть мистера Лесситера… я клянусь, что он этого не делал. Вот почему я хотел с вами встретиться. Я могу поклясться, что Сирил тут ни при чем.

– Почему вы так в этом уверены?

Его рука все еще лежала на ее плече. Он еще сильнее сдавил пальцы.

– Я просто знаю Сирила, вот и все. Если бы вы знали его так же, как я, вы бы были уверены в этом так же, как я. Я все обдумал, выслушайте меня, пожалуйста.

– Я с удовольствием вас выслушаю, мистер Гровер.

– В общем, дело было так. Судя по тому, что говорят, мистер Лесситер был в своем кабинете весь вечер в среду. Говорят, что Сирил приехал из Лондона поездом в шесть тридцать и одолжил велосипед у Эрни Уайта, чтобы добраться сюда. Миссис Мэйхью говорит, что он не приезжал, но ничего другого она и не может сказать. Что ж, если предположить, что он взял эти фигурки, то когда он это сделал? Если это было раньше, то в кабинете находился мистер Лесситер, верно? А если он и вышел на минутку из комнаты, то обязательно заметил бы их отсутствие, когда вернулся, – золотые статуэтки очень выделялись на фоне черного мрамора.

Мисс Сильвер сказала:

– Они все еще были на месте в четверть девятого, когда ушла мисс Крэй.

– Вот видите. Говорят, что мистера Лесситера убили после девяти вечера. Сирил никогда бы не посмел взять статуэтки из комнаты. И могу поклясться вам в этом, что он ни за что не взял бы их, когда мистер Лесситер лежал там мертвый.

– Почему вы так говорите, мистер Гровер?

– Потому что я знаю Сирила. Я не стану говорить, что он не взял бы чужого: у него… есть такая слабость. Но он не стал бы этого делать, если бы чувствовал, что это рискованно. А убить человека или войти в комнату, где лежит человек с размозженной головой, то тут я точно знаю, о чем говорю, – он никак не мог этого сделать. Я видел, как он выбежал из кухни, зажав уши руками, когда его мать собиралась убить мышь. А когда дело доходило до ловли кроликов или крыс, или чего-то в этом роде, то он был хуже девчонки: увидит каплю крови, и ему становится плохо. Говорю вам, он не мог войти в кабинет, где лежал мертвый мистер Лесситер, точно так же, как он не мог взять кочергу и убить его, я совершенно в этом уверен. Понимаете, мисс Сильвер, там ведь, похоже, не было никакой борьбы. Даже кролик станет кусаться, если его загнать в угол, любое создание будет бороться за жизнь. Сирил мог бы отбиваться, если бы его застали за кражей фигурок, но этого не произошло. Кто бы ни убил мистера Лесситера, это был человек, с которым он чувствовал себя комфортно и легко. Он сидел там, за письменным столом, а убийца стоял у камина прямо у него за спиной. Человек не станет сидеть вот так в присутствии другого, если он не чувствует себя с ним спокойно и легко. И кто бы это ни был, он замышлял убийство. Ведь никакой борьбы не было. Мне кажется, там даже ссоры не могло быть. Вы ведь не ссоритесь с человеком, сидя к нему спиной, правда? Но тот, кто стоял у него за спиной, замышлял убийство, поэтому взял кочергу и дал мистеру Лесситеру по голове. Говорю вам, Сирил не мог этого сделать. Есть вещи, на которые человек способен, и есть те, которые он сделать не может. Я знаю его всю жизнь, он даже осу раздавить не мог, не говоря уж о том, чтобы ударить человека кочергой по голове. Если бы мне сказали, что он стащил мелкие деньги или почтовые марки на шиллинг, я бы поверил. Но убить или войти в комнату, где лежит труп, – это полная чушь, он не мог этого сделать.

Они дошли до края луга. Мисс Сильвер оставалось лишь перейти через дорогу, чтобы увидеть гостеприимно светящиеся окна гостиной миссис Войси. Она остановилась в конце тропинки. Алан Гровер отпустил ее руку. Минутку подумав, она сказала:

– Вы весьма заинтересовали меня, мистер Гровер. В том, что вы рассказали, есть много важных деталей, и я очень внимательно все это обдумаю. Доброй ночи.

Глава 34

Уже гораздо позже Рэндал Марч возвращался домой. Он был рад, что закончил дневную работу, и еще больше рад, что расстался с комиссаром Дрейком. Реакция Дрейка на обнаруженные мисс Сильвер следы оказалась крайне раздражающей. Он был унижен, оскорблен, обижен. Он высказал предположение, что следы могли быть оставлены там в любое время, а когда Марч обратил его внимание на то, что в среду днем прошел сильный дождь и что они наверняка появились там позже, он обиделся снова. Конечно, нет ничего более трудного для офицера полиции, чем ситуация, когда хорошо обоснованная теория рушится или когда приходится наблюдать, как эта теория вот-вот развалится, и не иметь возможности как-то ее поддержать. Когда в подозреваемых числились Риетта Крэй и Карр Робертсон, Дрейк пребывал в состоянии отвратительно блаженного самодовольства. Это было его первое серьезное дело об убийстве. Перед ним уже маячила перспектива повышения. Социальное положение подозреваемых приятно грело его классовое сознание. Когда мистер Холдернесс вдруг предложил Сирила Мэйхью в качестве возможной альтернативы, Дрейк был недоволен – никто не был вправе ожидать от него другого, – но он вполне убедительно изобразил полицейского без предубеждений, который хочет лишь докопаться до правды.

И тут вдруг появляются совершенно не относящиеся к делу следы неизвестной женщины. Этого достаточно, чтобы вывести из себя любого, не говоря уж о том, что и сам комиссар, и начальник полиции – оба знали, что найти эти следы должен был Дрейк. Все было бы не так плохо, если бы их можно было представить как следы мисс Крэй, но это было невозможно, не стоило и пытаться. И незачем начальнику полиции было ему на это указывать. Он с некоторой язвительностью заметил, что, будь у него выбор между преступлением без единой улики и преступлением, где улик что васильков в поле, он бы с благодарностью взялся за первое. Это был один из тех редких случаев за время их совместной работы, когда начальник полиции склонен был с ним согласиться.

Что ж, теперь все дела сделаны. Отпечатки ног сфотографировали со вспышкой, налили в них гипс, чтобы получить слепки, и накрыли сверху брезентом, чтобы защитить от влияния погоды. Рэндал Марч возвращался домой.

Он выехал из Меллинга и медленно вел машину по темной узкой дороге. По обеим сторонам была живая изгородь, неухоженная и разросшаяся, в ней тут и там мелькали черные массивы падуба. Кругом никого не было – ни света от фар других машин, ни тусклого мерцания велосипедного фонаря, ни жмущихся к изгороди пешеходов. Он радовался этому одиночеству в темноте. Впервые за много лет он так утомился физически, а разум его просто смертельно устал. Все эти два дня в его голове непрерывно бродили, сталкивались и бунтовали самые разные мысли. Хоть он и пытался привести их в порядок, соблюсти баланс между обвинением и защитой, делать свою работу объективно и беспристрастно, он все равно не был уверен, не склонилась ли чаша весов в какую-то одну сторону. Марч ехал по ярко освещенной фарами дороге и всем сердцем желал видеть свой собственный путь так же ясно.

В полумиле от Меллинга дорога превращается в тропинку, которая спускается с пустоши Роуберри, а сама дорога неожиданно уходит влево. На тропинке прямо перед поворотом свет фар выхватил из темноты женскую фигуру. Одно мгновение, пока машина не повернула, женщина стояла, ослепленная этим светом: непокрытая голова, широко раскрытые глаза, неестественно белое лицо. Пугающее зрелище – словно видишь перед собой лицо утопленника.

Он проехал поворот, оставил машину на обочине и пошел назад. Она тоже шла, он слышал, как из-под ее ноги вылетел камень. Его захлестнуло совершенно беспричинное чувство облегчения. Он бы не сознался в том, что испытал страх, но звук отскочившего булыжника показался ему чрезвычайно приятным.

– Риетта! Что ты здесь делаешь?

И увидел, как она, словно тень, идет ему навстречу.

– Я гуляла на пустоши Роуберри. Не могла сидеть дома.

– Не стоит ходить туда в темное время. У этой пустоши дурная слава.

Она ответила душераздирающе просто:

– Никто бы меня не обидел – я слишком несчастна.

– А это служит защитой?

– Да. Люди не могут до тебя добраться – ты в полном одиночестве.

– Не говори так, Риетта!

– Я пойду домой.

Она шагнула прочь, и тут что-то произошло. Марч был сдержанным мужчиной – и телом, и мыслями. Никогда раньше он настолько не терял над собой контроль. Он не мог позволить ей уйти. Чисто инстинктивно он протянул руки, чтобы ее остановить, и почувствовал грубую ткань ее пальто. И обнаружил, что обнимает ее.

– Риетта!

– Ох, отпусти меня!

– Не могу. Я люблю тебя. Ты ведь это знаешь, так?

– Нет!

– Зачем лгать? Мы ведь можем сказать правду, пусть даже только один раз. Ты знаешь, что я тебя люблю.

– Нет…

– Перестань лгать, Риетта! Если мы больше ничего не можем друг для друга сделать, мы по крайней мере можем сказать правду. Если ты этого не знала, то почему сидела там сегодня, обвиняя меня глазами? Каждый раз, когда я задавал тебе вопрос, ты меня обвиняла. Каждый раз, когда я сидел и позволял этому чертову Дрейку допрашивать тебя, ты меня обвиняла. Если бы ты не знала, что я тебя люблю, то для этого не было бы причины. Ты это знаешь.

– Да, знаю. Но это ведь не имеет никакого значения. Это как знать о чем-то, что умерло много лет назад, его больше нет.

Он крепко сжал ее, она почувствовала, какие сильные у него руки.

– О чем ты говоришь? Неужели ты думаешь, что я дам тебе уйти?

Она ответила странным рыдающим голосом:

– Я… Меня уже нет.

К нему вернулось ужасное и тревожное чувство, которое он испытал, когда увидел ее, похожую на утопленницу, в свете фар. Его приятный голос стал резким, когда он сказал:

– Не говори так, я этого не хочу! Я прошу тебя выйти за меня замуж.

– Правда, Рэндал? И мы пошлем уведомление в газеты? Красочные будут заголовки, правда? «Начальник полиции женится на главной подозреваемой в деле об убийстве Лесситера!» Хотя нет, наверное, им нельзя будет этого сказать, пока меня не арестуют. Это будет неуважение к суду или что-то в этом роде, да? А когда меня арестуют, я стану обвиняемой. Рэндал, почему это должно было случиться именно с нами? Мы могли бы быть так счастливы.

Ее затопила скорбь. Она не знала, что это случится. От мысли, как чудесно все могло бы быть, становилось еще больнее. У нее не осталось больше ни гордости, ни самообладания. Она даже не обрадовалась, что кругом темно: по лицу ее слезы текли бы даже при свете дня.

Сначала Марч этого не заметил. Она тихо стояла в его объятиях. Он поднял руку и поднес к ее лицу. На руку закапали слезы. Он притянул ее к себе и поцеловал, и она ответила на поцелуй – не спокойно, но с отчаянной страстью. Если это все, что им осталось, они насладятся этим сполна.

Они словно были одни во вселенной, их дыхание и пульс слились воедино. Каждый удар сердца сотрясал их обоих. Они не знали, сколько времени прошло. Наконец Риетта глубоко вдохнула и с дрожью сказала:

– Мы сошли с ума.

Рэндал Марч возразил:

– Нет, мы в здравом уме. Держись за эту мысль, мы останемся в здравом уме вместе.

– У нас получится?

Он взял себя в руки. Мысли его успокоились.

– Да, – ответил он.

– Не знаю… У меня такое чувство, словно я ушла… слишком далеко.

– Я тебя верну.

– Не думаю, что ты сможешь.

Она отстранилась.

– Рэндал, скажи мне кое-что, только честно.

– Я постараюсь.

– Этого недостаточно, ты должен быть по-настоящему честен. Мне нужно это знать. Ты уверен – абсолютно уверен во мне? Я хочу сказать, не сейчас, когда мы вот так с тобой вместе. Ты всегда был уверен – и с утра пораньше, и если внезапно разбудить тебя посреди ночи, пока не успел разобраться в своих мыслях и в чем-то переубедить себя?

– Да, я всегда был уверен. Мне не нужно переубеждать себя. Я чувствую это всем своим существом.

Она снова подошла ближе и сказала:

– А Карр не уверен.

– Риетта!

– Он не виноват. Он хочет быть уверен, ужасно хочет.

– Он молод и глуп.

Она покачала головой.

– Он старается, я вижу, как он старается. Иногда ему это удается – на короткое время. А потом на него снова находит: а что, если она это сделала? Он ничего не говорит, но я все знаю. Если бы с тобой было так же, я бы не вынесла этого.

– Со мной так никогда не будет, это я тебе обещаю.

– Карр не виноват. Я могла бы то же самое думать о нем, только ведь совершенно очевидно, что он решил, что это я убила Джеймса. Он спросил меня, почему я это сделала. И заставил меня постирать плащ. Боюсь, я очень плохо с этим справилась.

– Тебе вообще не стоило этого делать.

Она подняла руку и откинула волосы со лба – знакомый жест, от которого у него защемило сердце.

– Знаю. Но не знаю, поступила ли бы я иначе, случись все снова. Это было так ужасно, так внезапно, и я испугалась за Карра, а он испугался за меня. Мне надо было просто получше постирать плащ. В тот момент это казалось лучшим выходом, но теперь, конечно, любой суд присяжных поверит, что это я его убила.

– Не говори о присяжных – до этого не дойдет, – неровным и вдруг огрубевшим голосом сказал Марч. – Кто-то убил Лесситера, и мы обязательно выясним, кто это был. Если тебя одолевает беспокойство, сходи к мисс Сильвер – она очень умеет подбодрить.

– Она мне нравится. Я не совсем понимаю, почему она производит на людей такое впечатление, но это так. Словно снова учишься в школе и воображаешь себя на сказочной тропинке, где ты встречаешь старушку, а она дает тебе орешек, внутри которого спрятан плащ-невидимка.

Он расхохотался.

– Интересно, что сказала бы на это мисс Сильвер! Она могла бы просто снисходительно улыбнуться, а могла бы упрекнуть тебя за то, что назвала бы манерностью. Знаешь, она удивительный человек. Я слышал, как этот нахальный Фрэнк Эббот называет ее «Моди-талисман». Не в лицо, конечно. Но он всегда говорит, что если она присоединяется к расследованию дела, то полиция выходит из него в блеске славы.

– Это правда?

– Да. У нее совершенно необыкновенный нюх. Нет, это даже нечто большее. Она знает людей. Все, что они скрывают за внешностью и манерами, все эти маски, которые мы надеваем, чтобы не дать другим людям узнать о нас слишком много, – она видит всех насквозь и судит о людях по тому, что за этим скрывается. Я до сих пор помню то ужасное чувство, которое мы испытывали, когда были детьми и затевали что-то, что она не одобряла. Даже Изабелл, которая была хитрой врунишкой, обычно сдавалась и начинала плакать.

– Не могу представить, чтобы Изабелл расплакалась.

– Да, она была крепким орешком. Но я видел, как она ревела. А я всегда чувствовал, что не стоит даже пытаться утаить что-то от мисс Сильвер, так что я и не пытался. Признаюсь, она до сих пор оказывает на меня такое же действие.

Риетта рассмеялась, но как-то неуверенно.

– Да, она такая. Когда я с ней разговаривала, меня охватило чувство, что если я что-то скрою, она все равно об этом узнает. Так что я рассказала ей даже то, что не собиралась.

Она сделала шаг назад.

– Рэндал, я должна идти. Подумают, что со мной что-нибудь случилось.

Глава 35

Пятница пролетела незаметно. Когда день почти закончился, Рэндалу Марчу позвонили по телефону. У него, как у влюбленного, мелькнула мысль, что это Риетта, но он сразу осознал, какая это глупость. По проводам до него донесся голос мисс Сильвер, говорившей по-французски.

– Мне жаль вас тревожить, но я была бы рада, если вы смогли бы зайти ко мне завтра как можно раньше. У меня состоялось два разговора, и я бы хотела их вам пересказать.

И это все – ни приветствия, ни прощания. Повесив трубку, он тихонько присвистнул. Он знал мисс Сильвер. Когда она обходилась без церемоний, это означало, что дело серьезное. Он решил, что придет к ней в половине десятого. Если всему Меллингу суждено увидеть, как машина начальника полиции сворачивает к калитке миссис Войси, то, наверное, мисс Сильвер подумала об этом и решила, что игра стоит свеч. Он закончил необходимые записи и отправился спать – сном без сновидений, который был его счастливым уделом.

Другие, однако, были не так счастливы.

Риетта Крэй лежала в темноте без сна и смотрела, как в холоде ночи гаснут ее надежды. Вспыхнувший в ней огонь гас – медленно, но непрерывно. Унылый голос здравого смысла сурово и убедительно твердил ей, как сильно она повредит карьере Рэндала, если выйдет за него замуж. Есть возможное и невозможное. Если невозможное кажется возможным и ты за него цепляешься, то потом остаешься один на один со своей глупостью, как с вечной насмешкой. На один час она поверила, что счастье возможно. Теперь она наблюдала, как оно от нее уходит.

Карр Робертсон спал и видел страшный сон. Он стоял в темноте, а у его ног лежал мертвый человек. Его коснулась холодная рука, и он проснулся весь в поту.

В Меллинг-Хаусе миссис Мэйхью звала кого-то во сне. Она плакала, пока совсем не иссякли слезы, а потом погрузилась в сон, в котором плакал ребенок. Это был Сирил. Он мерз, был голоден, ему было больно, а она не могла к нему прийти. Она звала его во сне таким жалобным голосом, что мистер Мэйхью сел в постели и зажег свечу. Она снова вскрикнула, повернулась и вернулась в свой сон. Он сидел в колышущемся свете свечи, думал о том, как холодно в комнате и о том, что с ними всеми будет.

Кэтрин Уэлби не спала. Как и Мэйхью, она сидела в кровати, но, в отличие от него, она приняла предосторожности, чтобы не замерзнуть. В комнате горел маленький электрический камин, окно было закрыто, а на ней был симпатичный стеганый жакет, того же голубого цвета, что и плед. Без макияжа кожа ее была бледной. Светлые волосы она убрала под кружевной чепец. За спиной у нее лежали три подушки, она сидела прямо, опершись на них, и читала – строчку за строчкой, страницу за страницей, главу за главой. Ею руководила сила воли, но если бы ее спросили, что она читает, она, наверное, не смогла бы ответить.

Даже самая долгая ночь подходит к концу, заканчивается и последняя ночь – неважно, знаем ли мы, что это конец. Для одного из этих людей эта ночь оказалась последней. Когда неохотно наступил тусклый день, каждый из них встал и занялся своими делами.

Кэтрин Уэлби оделась, чтобы успеть на автобус в 9.40 до Лентона. Она сделала себе кофе и пару тостов. Она больше не была бледна, так как приняла меры, чтобы не выглядеть настолько неподобающе. В целом она выглядела как обычно, не считая того, что сегодня она надела шляпу – серую, в тон костюма, с воткнутым под ленту пером сойки.

Она вышла через парадную дверь, заперла ее и увидела, что по аллее к ней торопливо идет миссис Феллоу, сгорающая от желания поделиться новостями. Кэтрин поздоровалась с ней, и новости хлынули потоком.

– Сегодня утром я должна быть у мисс Крэй, и вы наверно, удивляетесь, что я здесь делаю. Я сказала мисс Риетте, что бедняжка миссис Мэйхью не идет у меня из головы. Состояние у нее просто ужасное. Мистер Мэйхью не может уговорить ее съесть ни крошки. Она просто сидит, пьет чай и все время плачет, так что слезы капают в чашку. Так что я сказала мисс Риетте: «У меня есть несушка, и я принесла пару яиц; может, мне сбегать к ним и проследить, чтоб одно яйцо взбили и добавили ей в чай?[14]» Мисс Риетта сказала: «Хорошо», и я пошла.

Кэтрин взглянула на часы. Остановка автобуса была прямо за воротами. У нее было пять минут.

– Я думала, вы ходите туда через заднюю дверь.

Голос ее был спокойным и ровным. Все равно ведь миссис Феллоу так спешила не для того, чтобы рассказать ей, выпила ли миссис Мэйхью чай со взбитым яйцом. Худое смуглое лицо миссис Феллоу подергивалось от нетерпения. Она хотела продолжать свой рассказ, а не стоять тут без дела.

– Ну вот, я и пошла, – сказала она. – А когда пришла, то чуть не забыла зачем. Там такая суматоха! Похоже, начальник полиции вернулся днем, а с ним та дама, что гостит у миссис Войси, и они пошли в кабинет. А чуть позже пришел инспектор Дрейк, а с ним фотограф и еще двое, и они стали делать фотографии и гипсовые слепки. Но эта мисс Сильвер к тому времени уже ушла. Наверное, она бы им мешала, и начальник полиции ее спровадил.

Кэтрин натягивала перчатки, аккуратно разглаживая их на пальцах.

– А что же они фотографировали и с чего делали слепки?

Миссис Феллоу подошла ближе и сказала зловещим голосом:

– Со следов.

– Со следов? – переспросила Кэтрин и шагнула назад.

Миссис Феллоу придвинулась к ней.

– Со следов. Прямо там, у окна в кабинет, среди кустов сирени. Похоже, кто-то стоял там в среду вечером примерно в то время, когда убили мистера Лесситера. Они всё сфотографировали и измерили, так что они смогут сказать, кто это был. И слава богу, что им не удастся свалить это на мисс Риетту, потому что они говорят, что размер обуви маленький, а о ней точно этого не скажешь. Ноги у нее узкие, но никак не маленькие, никуда от этого не денешься. Так что одно очко в пользу мисс Риетты и одно в пользу Сирила Мэйхью. Мы все знаем, что он хиловат, но влезть в четвертый[15] размер женской обуви он никак не мог. И я зря беспокоилась насчет яиц: миссис Мэйхью словно подменили, она так приободрилась, что ее просто не узнать. Она съела на завтрак копченой рыбы и три тоста с вареньем. Так что я решила вернуться этой дорогой и рассказать вам новости, если встречу вас. Но задерживаться мне нельзя – мисс Риетта на меня рассчитывает.

Они прошли между столбов, и Кэтрин села в автобус.

Глава 36

– Ну разумеется, дорогая, ты должна принять его в гостиной. Бесси разожжет там камин перед завтраком.

– Ты очень добра, Сесилия.

Сесилия действительно была очень добра, потому что умирала от любопытства, и ей было очень трудно держать в голове мысль о том, что нельзя – просто нельзя – расспрашивать людей об их личных делах. Нравственные принципы печально известны тем, что им очень трудно следовать. От усилия соответствовать этим принципам на ее лице появился сильный румянец. Но когда к дому подъехала машина начальника полиции, она в третий раз повторила, что ни за что не станет им мешать, и удалилась в столовую, где вспомнила, что даже в школе Мод всегда была досадно скрытной.

В гостиной мисс Сильвер пересказала свой разговор с Кэтрин Уэлби и откровения Алана Гровера. Марч не то чтобы не воспринял последнее всерьез, но позволил себе заметить, что слова клерка из юридической конторы не являются доказательством. С этим мисс Сильвер согласилась, добавив с мягким покашливанием, что ее впечатлила его искренность и что она не хочет подвергнуться упрекам в том, что скрыла информацию от полиции.

Начальник полиции был в гораздо более приподнятом состоянии духа, чем накануне. Он рассмеялся и сказал:

– Этого вы бы никогда не сделали!

Если его тон был легким, то голос мисс Сильвер прозвучал серьезно:

– Очень редко, и по очень веским причинам, Рэндал. А теперь я хочу кое-что предложить. Возможно, это уже сделали, но если нет…

– Что именно?

– Речь о телефонных звонках, сделанных в среду вечером.

– Звонках?

– Да. Мы знаем, что у миссис Уэлби был десятиминутный разговор с мисс Крэй с восьми двадцати до восьми тридцати.

– Звонила миссис Уэлби?

– Да. Мисс Крэй отказывается говорить, о чем они беседовали. Когда я предположила, что о делах, она ответила: «Можно и так сказать». А когда я спросила, связано ли это дело с мистером Лесситером, она лишь испуганно охнула. Миссис Уэлби рассердило и, думаю, потрясло мое упоминание об этом звонке. Когда я заговорила об отсутствующих записях миссис Лесситер, ее на мгновение охватил сильный страх, я в этом уверена. Сложив воедино все мелкие детали, которые я увидела или уловила из разговоров местных жителей, я могу с уверенность сказать, что возвращение мистера Лесситера поставило миссис Уэлби в очень неудобное положение. Миссис Лесситер обставила для нее Гейт-Хаус. Время от времени к этой обстановке добавлялись другие предметы, некоторые из них были весьма ценными. Миссис Уэлби всем давала понять, что эти вещи она получила в дар. Затем вернулся мистер Лесситер. Нет ничего необычного в том, что он попросил предоставить ему доказательства того, что его мать сделала миссис Уэлби столько ценных подарков. Есть свидетельства тому, что он искал в доме бумагу, которая и является документом, упомянутым им в разговоре с мисс Крэй. Миссис Феллоу, которая работает в Меллинг-Хаусе, сказала экономке миссис Войси, что он «прямо-таки вверх дном все перевернул» в поисках документа, который оставила ему миссис Лесситер. Мы знаем, что он его нашел, потому что мисс Крэй видела его на столе. Но теперь бумага пропала. Думаю, вы не можете не прийти к выводу, что в этом документе упоминается некий человек, который по этой причине предпринял меры, чтобы его унести. Я не стану заходить так далеко, чтобы утверждать, что этот человек и есть убийца, но такая возможность, конечно, существует. Я считаю, что эти записи касались миссис Уэлби. Думаю, в них содержались доказательства того, что обстановка Гейт-Хауса была ей не подарена, а дана во временное пользование. Если, как я убеждена, она украла некоторые предметы…

– Мисс Сильвер, дорогая!

Она наклонила голову.

– Я в этом убеждена. Доход у нее чрезвычайно маленький, а одежда – чрезвычайно дорогая. Она в последнее время была очень встревожена. Она явно не ожидала возвращения мистера Лесситера.

– При всем уважении к вашей убежденности…

Она одарила его очаровательной улыбкой.

– Если хочешь, можешь считать, что я выдвигаю гипотезу, но вот что, на мой взгляд, произошло. Мистер Лесситер находит записи своей матери, скажем, где-то между половиной восьмого и восемью часами вечером среды. Он звонит миссис Уэлби и дает ей понять, что она нарушила закон. Когда он вешает трубку, она звонит мисс Крэй. Я могу предположить, что оба этих телефонных разговора состоялись. Мы знаем, что один из них точно произошел. Что нам нужно – так это доказательство того, что второй разговор тоже состоялся, и свидетельства того, о чем шла речь в обоих случаях. Вы уже беседовали с девушкой, которая дежурила на коммутаторе?

– Думаю, нет – Дрейк упомянул бы об этом. До сих пор ничто не наводило нас на мысль о том, что звонок, полученный Риеттой Крэй в среду вечером, имеет какое-то отношение к убийству.

– Тогда, Рэндал, нужно проследить, чтобы эту девушку допросили, и немедленно. Нам нужно знать, были ли в тот вечер звонки из Меллинг-Хауса, и слушала ли она их. А также слышала ли она какую-либо часть разговора между миссис Уэлби и мисс Крэй.

– Им не разрешается слушать разговоры абонентов.

Мисс Сильвер улыбнулась.

– Мы все делаем множество вещей, которые делать нельзя. Местные жители всегда интересовались положением дел мистера Лесситера. Надеюсь, мы обнаружим, что Глэдис Люкер оказалась достаточно любопытна, чтобы подслушать.

– Вы знаете, кто дежурил на коммутаторе?

– О да, она племянница миссис Гровер. Очень милая девушка. Она ничего не повторяла из услышанного, но экономка миссис Войси, которая дружна с ее тетей, кажется, думает, что Грейс что-то не дает покоя.

Марч рассмеялся.

– Я велю ее расспросить, но не разочаруйтесь, если окажется, что это душевное состояние вызвано лишь тем, что ее парень забыл про свидание. Что ж, мне пора. Кстати, Дрейк сыт по горло вашими отпечатками следов. Мой долг благодарности вам растет.

– Ну что ты, Рэндал!

– Дорогая моя мисс Сильвер, вы не представляете, как мне не нравится этот достойный человек, и я не могу сказать об этом никому, кроме вас. Рвение, рвение, сплошное рвение! Вам, возможно, будет интересно узнать, что, по его авторитетному мнению, дама, оставившая следы, носит четвертый размер обуви.

– Я и сама ношу четвертый, Рэндал. – Мисс Сильвер кашлянула. – И миссис Уэлби тоже.

Глава 37

Кэтрин Уэлби вышла из автобуса на рыночной площади в Лентоне и свернула на узкую улочку под названием Монашеский переулок. Мужского монастыря там давным-давно не было, осталось только название, но за витринами модных магазинов на главной улице скрывались старинные дома. В одном из этих домов располагалась контора мистера Холдернесса. Книжный магазин на первом этаже много раз менял владельцев, но фирма «Стенвей, Стенвей, Фулперс и Холдернесс» занимала верхние этажи уже сто пятьдесят лет. Из двух Стенвеев нынче остался только один – инвалид, который заглядывал в контору все реже. Племянника с той же фамилией вскоре должны были принять на работу в фирму. Сейчас он заканчивал военную службу. Темные портреты предков Стенвеев демонстрировали их как людей в высшей степени респектабельных, с проницательным взглядом и жестким ртом. С годами этот тип внешности не изменился. Фулперс всегда был только один, он умер в 1846 году, когда в конторе появился первый Холдернесс: его матерью была Эмилия Фулперс, а отец был родственником Стенвеев по женской линии. В общем, это была одна из тех давно существующих семейных фирм, которые все еще можно найти во многих маленьких городках.

Кэтрин вошла в дверь справа от входа в книжный магазин и поднялась по двум ступенькам. Вымощенный плиткой коридор вел к мрачной лестнице, а лестница вела на второй этаж, к кабинету, где сидели сотрудники мистера Холдернесса. На соседней двери висела табличка с именем последнего Стенвея, но различить его можно было только в очень ясный день.

Кэтрин Уэлби минуту поколебалась, затем прошла через эту пустую комнату, в которой теперь хранились лишь пыльные коробки с документами, и открыла дверь в следующую комнату. Стук печатной машинки прекратился, девушка подняла на нее глаза и снова их опустила. Алан Гровер поднялся ей навстречу.

Он столько раз будет потом вспоминать это. Единственное окно в комнате выходило в Монастырский переулок, поэтому электрическое освещение выключали только в самую хорошую погоду. Оно было включено и сейчас, ярко освещая золотые волосы Кэтрин и маленькую бриллиантовую брошь у горла. В этом свете ее синие глаза были еще ярче. Она принесла с собой само дыхание красоты, саму романтику. Когда тебе двадцать один, эти чувства легко пробудить. Юность сама себя очаровывает. Он услышал, как она говорит «доброе утро» и запнулся, отвечая.

Мисс Дженет Лоддон бросила на него презрительный взгляд и мысленно обвинила его в неправильно напечатанной букве. Она был старше его на год и последние пару недель презирала всех мужчин из-за бесконечных ссор со своим парнем, который упрямо отказывался признать свою неправоту, что ее сильно расстраивало. Ее чувство собственного достоинства повысилось, когда она заметила, как изменился цвет лица мистера Гровера и какой неуверенной стала его речь. Однако она не испытывала теплых чувств к миссис Уэлби, про которую думала, что та достаточно взрослая, чтобы быть осмотрительнее. Она слышала, как Алан вышел из комнаты и затем вернулся. Потом они вышли вместе. Он повел ее в кабинет мистера Холдернесса и застрял там довольно надолго.

Для Алана приход Кэтрин был словно вспышка света, затем наступил период темноты, пока он ходил в кабинет мистера Холдернесса и обратно, а потом снова очень яркая вспышка, пока он шел рядом с ней к двери в конце коридора. Он распахнул дверь, объявил: «Миссис Уэлби, сэр» и удалился. Он вернулся к своему столу и к презрению мисс Лоддон. Она слышала, как он шуршит бумагами, как царапает что-то ручкой. Вдруг он резко отодвинул стул, встал и направился к двери.

– Если меня спросят, я буду в кабинете мистера Стенвея. Мистер Холдернесс хочет посмотреть документы по делу Джардина.

Мисс Лоддон заметила, что, по ее мнению, все обойдутся без него в течение десяти минут, после чего он вышел и закрыл за собой дверь гораздо резче, чем одобрил бы мистер Холдернесс.

Кэтрин Уэлби сидела на том же месте, что и Джеймс Лесситер во время своей последней беседы с поверенным. Окно выходило на главную улицу. Оно было закрыто, и уличный шум доносился лишь приглушенно. Свет из окна падал на один из портретов Стенвеев над ее левым плечом – это был Уильям, представитель первого поколения семьи. Портрет казался темным на фоне стенных панелей. Мало что можно было разглядеть на нем, кроме того, что это портрет. Его поглотило прошлое. Кабинет был очень мрачным, но с налетом респектабельности.

Мистер Холдернесс представлял собой прямо противоположное зрелище: энергичный, с румяным лицом, прекрасной густой сединой и с изогнутыми темными бровями над красивыми темными глазами. Зная Кэтрин с тех пор, как она была ребенком, он обращался к ней по имени. Эхо его звучного голоса, произносившего: «Моя дорогая Кэтрин!», летело вслед за Аланом Гровером по коридору.

Беседа продлилась около двадцати минут. Кэтрин, обычно не склонная к откровенности, теперь не сдерживала себя. Под озадаченным взглядом мистера Холдернесса она поделилась с ним деталями затруднения, которые, как она и рассчитывала, вызвали у него глубокую озабоченность.

– Понимаете, я продала кое-какие вещи.

– Кэтрин, что ты такое говоришь!

– Нужны же человеку деньги. Кроме того, почему бы мне этого не сделать? Тетя Милдред подарила мне их.

Мистер Холдернесс был потрясен.

– Что именно ты продала?

– Да так, всякие мелочи. Миниатюру Косвея…

Он в ужасе взмахнул рукой.

– Его же так легко отследить!

– Говорю вам, тетя Милдред подарила ее мне! Почему бы мне ее не продать? Я бы, конечно, предпочла ее сохранить, она была просто очаровательна. Период Ромни[16] – кудри, летящий шарф, как на портретах леди Гамильтон. Ее звали Джейн Лилли, она была вроде как их прародительница. Но мне нужны были деньги – нынче все стоит ужасно дорого. – Она то и дело повторяла эти слова. – Мне нужно приличное количество денег, вы ведь это понимаете?

Румяное лицо мистера Холдернесса заметно потемнело. Он сказал менее учтиво, чем обычно:

– Надо жить по средствам.

В ответ Кэтрин страдальчески улыбнулась:

– Моя беда в том, что мне нравится только самая дорогая одежда.

Он прямо заявил ей, что она поставила себя в весьма опасное положение.

– У тебя хватило глупости продать вещи, которые тебе не принадлежали, и Джеймс Лесситер сильно тебя в этом подозревал. Он сидел в том же кресле, в котором ты сидишь сейчас, и говорил мне, что убежден, что ты обманом присваивала вещи из имения.

Кэтрин продолжала улыбаться.

– Он всегда был очень мстительным. Хорошо, что Риетта не вышла за него. Так я ей тогда и сказала.

– Он сказал мне, что готов подать в суд.

– Он сказал мне то же самое. – Она помолчала и добавила: – Поэтому я, конечно, решила с ним встретиться.

– Ты пошла к нему?

– В тот вечер в среду. Но там была Риетта, поэтому я ушла.

– Боже мой, Кэтрин!

– Но я вернулась… позже.

– Что ты такое говоришь?

– Именно то, что вы мне уже сказали: я в очень серьезном положении. Или окажусь в нем, если это выяснится.

– Нет причин, по которым это могло бы выясниться. Ты ведь можешь молчать об этом, так?

– О да, я… могу. И буду молчать дальше, если выдержу все это.

– Я тебя не понимаю.

– Надоедливая старая дева-гувернантка вмешалась в это дело. Она гостит у миссис Войси.

– Кэтрин, дорогая, но причем здесь она?

– Ее втянула в это Риетта. Кажется, эта дама воображает себя детективом.

Мистер Холдернесс с облегчением откинулся в кресле.

– Думаю, полиция с ней быстро разберется. Они не любят вмешательства посторонних.

– Она когда-то была гувернанткой Рэндала Марча. Риетта говорит, что он очень высокого мнения о ней. В общем, она приходила ко мне вчера, и могу вам сказать, что у нее сложилась довольно цельная картина произошедшего.

– Что ты хочешь сказать, Кэтрин?

– Не думаю, что Риетта проболталась – она бы этого не сделала. Но эта мисс Сильвер знала или догадалась о вещах из Меллинг-Хауса и о том, как Джеймс разозлился из-за них. Она догадалась, что я звонила Риетте по этому поводу в среду вечером, и если эта девчонка Люкер на коммутаторе подслушивала, то я попала в переплет. Конечно, я сглупила, говоря об этом по телефону, но мне только что позвонил Джеймс, так что если кто и подслушивал, то все важное они уже услышали, и я была в отчаянии. Я так и сказала Риетте.

– Тогда тебе, конечно, лучше надеяться на то, что девушка на коммутаторе не подслушивала.

Кэтрин отмахнулась.

– Не думаю, что она слушала – она же не может заниматься этим все время. Меня беспокоит мисс Сильвер. Она знает про эти чертовы записи миссис Лесситер – не спрашивайте, откуда. Если она продолжит копать, то меня ждет суд. Я думаю, не лучше ли мне дать показания полиции и покончить с этим.

Мистер Холдернесс был шокирован:

– Это было бы крайне нежелательно, и… чрезвычайно опасно. Благоразумие, дорогая Кэтрин…

Десять минут спустя Кэтрин Уэлби поднялась уходить. Она повернулась в дверях и сказала звонким голосом:

– Хорошо, я не буду принимать никаких поспешных мер, обещаю.

Алан Гровер, выйдя из соседнего кабинета, увидел, что она улыбается. Он услышал ее слова, но не расслышал, ответил ли ей что-нибудь мистер Холдернесс. Он шагнул к ней, и они вместе пошли к лестнице. От Кэтрин пахло фиалками. Его сердце учащенно билось. Он не мог придумать, что сказать, но если он будет молчать, она уйдет. Что можно сказать, когда сердце полно запретных чувств? Он переменился в лице, подумав об этом, и ляпнул первую пришедшую на ум банальность:

– Вы вернетесь в Меллинг на автобусе?

– Да.

– Вы не останетесь в Лентоне на ланч? Вы не могли бы… то есть, я хочу сказать, вы бы не… согласились пообедать со мной?

Он сам не знал, как ему удалось это сказать. Лицо его пылало. Но она не сердилась – она улыбалась.

– Это ужасно мило с твоей стороны, Алан, но мне нужно вернуться домой.

– Я… Я бы все на свете для вас сделал, миссис Уэлби.

– Правда? Как интересно. Нет-нет, я верю, что это так и есть. Ты милый мальчик. Приходи как-нибудь ко мне, как раньше.

– О, миссис Уэлби… можно?

Она с улыбкой кивнула, встретилась с ним глазами и рассмеялась.

– Только без глупостей, хорошо?

– Разве это глупо – любить вас?

– Очень глупо. – Она все еще улыбалась. – Но очень мило. Пока!

Она подалась вперед, легко поцеловала его в щеку, сбежала по лестнице и, не оборачиваясь, помахала ему рукой.

Глава 38

Суббота также пролетела быстро. Кэтрин Уэлби купила крем для лица, коробочку пудры и новую помаду, после чего села в автобус до Меллинга. Поскольку в субботу контора была открыта только до обеда, Алан Гровер торопливо пообедал и отправился на футбольный матч. Вернувшись домой к шестичасовому чаю, он умылся, привел себя в порядок и снова ушел, объявив, что он, наверное, заглянет в «Перья» на партию в дартс. Он вернулся домой к половине одиннадцатого и через несколько минут улегся в постель, но сон упрямо не шел к нему.

В соседней комнате миссис Гровер уже по меньшей мере в сотый раз решила, что ей пора предпринять что-нибудь с его скрипучей кроватью. Каждый раз, когда Алан переворачивался, кровать скрипела, как ржавые дверные петли, а уж почему здоровый парень так вертится во сне – это было выше ее понимания. Но такие уж они, эти мальчишки и девчонки: сначала беспокоишься о том, что у них режутся зубы, потом о том, что им пора в школу, а потом о том, что они влюбляются. Поведение Алана говорило о том, что его мысли что-то занимает, и не нужно было долго раздумывать, чтобы понять, что именно. Жаль, что он не захотел ухаживать за Глэдис Люкер – такая хорошая девушка, и он так ей нравился. Но что поделаешь – мужчина не будет мужчиной, если не совершит в жизни какую-нибудь глупость, так пусть уж лучше сделает это в юности, а не в старости. Он молод, он это переживет, и однажды он угомонится и женится, и Дорис тоже. А потом все начнется сначала с их детьми, никуда от этого не денешься. Она натянула одеяло на голову и заснула.

Воскресное утро было ясным и солнечным. Миссис Феллоу, у которой сегодня не было работы, отвлеклась от домашних дел и побежала в Меллинг-Хаус – просто чтобы быть в курсе дел. Если, например, Сирила арестовали, то услышать эту новость от кого-либо, кроме миссис Мэйхью, стало бы для нее настоящим оскорблением. Проходя мимо Гейт-Хауса в половине десятого, она подумала, что миссис Уэлби что-то залежалась: из трубы не идет дым, и молоко до сих пор стоит на крыльце. В разговоре с миссис Мэйхью она заметила, что ей остается только мечтать, чтобы поваляться в постели хоть одно утро.

Они выпили чаю, двадцать минут пролетели незаметно. Миссис Феллоу застегнула пальто со словами: «Не знаю, чего я тут рассиживаюсь, когда дома полно дел, и нужно еще готовить воскресный обед». Она шустро зашагала по аллее, однако замедлила ход, проходя мимо Гейт-Хауса: к ее изумлению, бутылка с молоком все еще стояла на крыльце, и не было и следа дыма из каминной трубы. Одно дело чуть подольше поваляться в постели воскресным утром, и совсем другое – не встать, когда дело идет к десяти часам, это уже перебор. Миссис Феллоу прошла между столбами, но что-то заставило ее вернуться. За все годы, что она знала миссис Уэлби, она никогда не видела, чтобы та спала допоздна. Есть в деревне такие любители поспать, которых она назвала бы без труда, но миссис Уэлби всегда была ранней пташкой.

Она прошла по мощеной дорожке к крыльцу и остановилась, глядя на бутылку с молоком. Молоко принесли самое большее два часа назад. Ей это не понравилось. С другой стороны, миссис Уэлби была не из тех, в чьи дела стоило совать нос. Не будь она одной из самых любопытных женщин на свете, миссис Феллоу повернулась бы и ушла прочь. Но она не могла заставить себя это сделать. Она обошла вокруг дома и увидела, что все шторы плотно задернуты, а окна закрыты. Это было совершенно неестественно. Миссис Уэлби всегда спала с открытыми окнами: одно сбоку, одно на фасаде; а когда была уже на ногах, то проветривала комнаты. Рассказывая об этом позже, миссис Феллоу говорила, что у нее холодок пробежал по спине, и ей пришло в голову, что дом во всех отношениях выглядит так, словно там лежит покойник.

Она обошла дом со всех сторон. Нигде не было открытых окон и отдернутых занавесок. Она вернулась на крыльцо и нажала кнопку электрического звонка. Никто не отозвался и не подошел к двери. Миссис Феллоу достала из кармана носовой платок и начала вытирать им руки. Утро было ясное и холодное, но руки у нее были липкие от пота. Казалось, тишина сочится из дома, словно… Она не знала, с чем сравнить это ощущение, но оно ее пугало. Она звонила в дверь снова и снова, а потом стала колотить в нее так громко, что, по ее словам, и мертвый бы проснулся. Никто не проснулся и не подошел к двери. Она бегом припустила к Белому коттеджу.

Когда Риетта открыла дверь, то увидела до смерти напуганную миссис Феллоу, которая тут же расплакалась и стала говорить, что, кажется, с миссис Уэлби случилась беда и что им теперь с этим делать. Риетта предложила позвонить туда по телефону, но и на телефонный звонок никто не ответил, так что все они помчались в Гейт-Хаус: Риетта, Фэнси, Карр и миссис Феллоу.

Фэнси попробовала открыть дверь и обнаружила, что она не заперта. С внутренней стороны в замке торчал ключ, но дверь не запирали. Они прошли в гостиную и увидели, что шторы в ней задернуты и горит настольная лампа. В ее свете были видны золотые локоны Кэтрин на диванной подушке пастельного цвета. Она лежала на диване в голубом домашнем платье и, казалось, спала. Но она была мертва.

Глава 39

Машина начальника полиции подъехала к парадной двери дома миссис Войси. Он позвонил в дверь, спросил мисс Сильвер и был проведен в гостиную, где она и миссис Войси сидели у камина. Сесилия Войси продемонстрировала похвальную тактичность: с сияющим гостеприимным видом она пожала начальнику полиции руку и перебралась в столовую вместе с романом, который читала. Когда дверь за ней закрылась, Рэндал Марч повернулся к мисс Сильвер и спросил:

– Ну, вы, наверное, уже слышали новость?

На коленях у нее лежало вязание. Две полочки и спинка жакета для Джозефин были готовы и соединены вместе, и теперь она была занята левым рукавом. Спицы ее быстро защелкали, и мисс Сильвер ответила:

– О да. Это просто ужасно.

Он опустился в кресло, которое освободила миссис Войси.

– Вы, разумеется, оказались совершенно правы. Не знаю, как вы это делаете. Должен признаться, я отнесся к вашим словам скептически, но мы взяли показания у девушки по фамилии Люкер. Она действительно слушала разговоры вечером в среду, и вот что она говорит.

Он вынул несколько сложенных машинописных листов и прочел вслух:

«Я дежурила в среду, с семи часов вечера. Вечер был спокойный, звонков было немного. Без четверти восемь позвонил мистер Лесситер из Меллинг-Хауса и спросил, не дам ли я ему личный телефон мистера Холдернесса. Я нашла его в справочнике и соединила их. Я бы не стала подслушивать, просто я кое о чем беспокоилась и решила, что это поможет мне отвлечься. Но поступил другой звонок, так что все, что я услышала, – это как мистер Лесситер сказал: «Добрый вечер, мистер Холдернесс. Я нашел записи моей матери». Звонок был совсем короткий, и я больше не слушала. Чуть позже восьми мистер Лесситер позвонил снова. Он дал номер миссис Уэлби, и я его соединила. В Меллинге много разговоров о мистере Лесситере. Я обычно не слушаю, но в этот раз мне стало интересно, как он будет говорить с кем-то вроде миссис Уэлби».

Он поднял глаза от бумаг и сказал:

– Знаете, мы ведь не сразу все это из нее вытянули. Она была сильно расстроена. Казалось, что за этим подслушиванием что-то кроется – какая-то неприязнь к миссис Уэлби. Вы не знаете, что могло бы это объяснить?

Мисс Сильвер, не отрываясь от вязания, спокойно ответила:

– Знаю. Глэдис Люкер раньше дружила с сыном миссис Гровер, которая держит бакалейную лавку. Это тот молодой человек из конторы мистера Холдернесса, о котором я вам рассказывала. Он не скрывает своего довольно безрассудного увлечения миссис Уэлби.

Марч едва не расхохотался.

– Как вам удается узнавать такие подробности?

Она тихонько сухо кашлянула.

– Экономка моей подруги – тетя Глэдис Люкер. Пожалуйста, продолжай.

– Да, теперь мы добрались до самого важного… На чем я остановился? А, вот: «…мне стало интересно, как он будет говорить с кем-то вроде миссис Уэлби. Он начал так же, как и в разговоре с мистером Холдернессом: «Что ж, Кэтрин, я нашел записи, оставленные мне матерью. Я решил, что ты будешь рада об этом узнать. Ты ведь рада?» Мне стало интересно, о чем разговор, потому что звучало это так, словно он говорит что-то плохое. И было совсем не похоже, что миссис Уэлби обрадовалась. Она спросила: «О чем ты?», а он ответил: «Ты прекрасно знаешь, о чем я. Там все записано черным по белому. Моя мать никогда тебе ничего не дарила. Она давала тебе эти вещи во временное пользование, и теперь это моя собственность. Если ты продала что-нибудь из этих вещей, я подам на тебя в суд». Миссис Уэлби сказала: «Ты этого не сделаешь!», а он ответил: «Не советую тебе на это рассчитывать, моя дорогая Кэтрин. У меня к тебе давний счет, а я свои счета всегда свожу. Я только что звонил старому Холдернессу». Больше я ничего не услышала, потому что поступил другой звонок. В двадцать минут девятого миссис Уэлби позвонила мисс Крэй. Я не помню всего, что она говорила, но все было про то, что мистер Лесситер нашел эти записи и сказал, что мебель и другие вещи были ей даны во временное пользование. Она хотела, чтоб мисс Крэй сказала мистеру Лесситеру, что у его матери была плохая память и она не понимала, что делает, но мисс Крэй отказалась. Миссис Уэлби ее уговаривала, но та не соглашалась. Миссис Уэлби вышла из себя и в самом конце разговора сказала: «Тогда, если что-то случится, это будет твоя вина. Я в отчаянии!» И она повесила трубку».

Марч опустил бумаги.

– Это ведь именно то, о чем вы думали, да? И если позволите, я скажу, что вы превзошли саму себя: дело было серьезное, а у вас ведь не имелось почти никакой информации. Думаю, теперь ясно, что произошло. Кэтрин Уэлби поймали на лжи. Ей грозило судебное преследование. Лесситер был чертовски мстительным, и у него был на нее зуб. Когда она поняла, что Риетта не станет говорить то, о чем она ее просит, она пошла в Меллинг-Хаус, чтобы обратиться с просьбой к нему лично. Но когда она пришла туда, Лесситер был не один. Риетта пошла туда коротким путем и успела первой. Она могла пройти мимо Кэтрин, или, как я полагаю, Кэтрин могла пройти мимо нее и остановиться поглядеть, кто идет позади. Это объяснило бы следы в кустах сирени. Мы нашли туфли, которые их оставили. Между каблуком и носком на подошве осталась черная земля и несколько крупинок извести.

Мисс Сильвер кивнула, не отвлекаясь от вязания.

– Пожалуйста, продолжай.

– Ну, вот и все. Она, должно быть, ждала, пока уйдет Риетта. Потом Кэтрин вошла, попыталась смягчить Лесситера, но потерпела неудачу. Он сидел за столом и держал перед собой записи матери. Ей было бы довольно просто взять плащ и надеть его – он бы не заметил, а если бы и заметил, то не обратил бы внимания. Ему бы не пришло в голову опасаться ее действий. Он был весьма самодоволен и считал, что она всецело в его власти. Она только что сказала Риетте, что пребывает в отчаянии. Она могла пройти у него за спиной к камину и взять кочергу. Вот и все дела.

Мисс Сильвер довольно долго молчала, щелкая спицами, а потом сказала:

– Считаешь, что она совершила самоубийство?

– Думаю, в этом нет никаких сомнений. Конечно, будет вскрытие, но нет причин сомневаться в том, что ее смерть вызвана передозировкой снотворного. Рядом с ней на столе стоял пустой флакон – один из этих новомодных препаратов, к которым все стали прибегать, чуть что не так.

– Как она их приняла?

– С кофе. На столе стоял поднос: кофейник, молочник и чашка с осадком на дне.

– Потребовалось бы немало кофе, чтобы в нем растворилось количество таблеток, достаточное для убийства здоровой молодой женщины. Какого размера была чашка?

– Старая, довольно большая. А что?

– Интересно, были ли таблетки растворены в чашке или в кофейнике. Или же их отдельно растворили в воде и добавили в кофе либо в чашку, либо в кофейник – в этом случае вряд ли можно обнаружить осадок.

Он посмотрел на нее с некоторым удивлением.

– Осадка от таблеток не было. Но боюсь, я не совсем…

Она коротко улыбнулась.

– Неважно, Рэндал. Ты еще что-нибудь хочешь мне рассказать?

– Не о Кэтрин Уэлби. Я получил отчет по поводу Сирила Мэйхью, и тут, должен признаться, вы снова оказались правы.

Она протестующе кашлянула.

– Дорогой мой Рэндал, я всего лишь повторила мнение его друга Алана Гровера, добавив, что мне оно показалось искренним и разумным.

– Что ж, похоже, парень появился в своей квартире в довольно плачевном виде. Он сказал, что опоздал на последний поезд и ему пришлось ловить попутку. С тех пор он лежит в постели с температурой. Золотых статуэток в его комнате нет, и не похоже, что у него была какая-то возможность от них избавиться. Единственное время, когда он мог бы это сделать, – между отъездом из Меллинга и приходом на квартиру, и это исключено: мы нашли человека, который его подвозил; это был врач, которого вызвали из города на консультацию. Он говорит, что парень выглядел больным, когда он подобрал его в Лентоне, так что он сделал крюк в милю и довез его до самого дома.

Мисс Сильвер быстро вязала, рукав жакета для малышки Джозефин становился все длиннее.

– А что говорит сам Сирил Мэйхью?

– Он признает, что приезжал повидаться с матерью из-за денег, но говорит, что денег ему дала мать. Когда мы на него поднажали, он сломался и сказал, что это деньги отца, но отец об этом ничего не знает. Что ж, это дело семейное, если только Мэйхью не заявит на него, но он не станет этого делать. Это объясняет, почему миссис Мэйхью была такой взвинченной и встревоженной. Я подозреваю, что муж строго-настрого запретил ей давать этому транжире карманные деньги и она делала это за его спиной.

Мисс Сильвер щелкала спицами.

– Статуэтек в Гейт-Хаусе нет?

– Нет, мы не нашли.

– Где-то же они должны быть…

Марч рассмеялся:

– Еще бы! Но мы их пока не нашли.

– Женщине в положении миссис Уэлби было бы очень трудно сбыть такую краденую собственность.

Рэндал Марч протестующе отмахнулся.

– Она ведь сбывала другие вещи.

– О них не было известно, что они украдены. Я ни минуты не думала, что она считала их украденными. Наверное, она полностью убедила сама себя, что миссис Лесситер ей их подарила, и у нее не было причин предполагать, что ее действия когда-либо подвергнутся сомнению. Есть существенная разница между этим и тем, чтобы сбыть четыре золотые фигурки, украденные в вечер убийства и в присутствии убитого.

– Она могла их где-нибудь спрятать.

Мисс Сильвер кашлянула.

– А зачем ей вообще было их брать? Для того чтобы женщина такого типа совершила жестокое убийство, она должна была быть доведена до предела. Мистер Лесситер угрожал ей судебным преследованием. Если она была настолько вне себя от страха, что прибегла к такой чудовищной степени насилия, разве выбрала бы она этот момент для кражи, которая подвергнет ее новому риску и в случае обнаружения приведет к осуждению за убийство? Это первое, во что мне трудно поверить. Но есть и второе. Мисс Крэй ушла от мистера Лесситера в четверть десятого. Мы знаем, что миссис Уэлби стояла за кустами сирени, и мы пришли к заключению, что она ждала, пока мисс Крэй уйдет. Мы знаем, что она поднялась по ступенькам, и будет справедливо предположить, что она подслушивала под дверью. Мисс Крэй в гневе прервала беседу, она признает, что сердилась из-за друга. Можно ли сомневаться, что этим другом была миссис Уэлби и что благородный гнев мисс Крэй был вызван упрямым желанием мистера Лесситера подать в суд?

– Признаю все перечисленное.

– Тогда, Рэндал, можешь ли ты объяснить, почему миссис Уэлби ждала еще целых полчаса, прежде чем войти в кабинет?

– А откуда вы взяли эти полчаса?

– Из показаний миссис Мэйхью. Ты же помнишь, что она открыла дверь в кабинет без четверти десять и увидела, что плащ мисс Крэй висит на стуле. Она описала манжету, испачканную кровью. Когда позже ее более подробно расспросили об этом, выяснилось, что пятно крови было небольшое и вполне объяснялось царапиной на запястье мисс Крэй. Но когда мистер Карр Робертсон принес плащ домой более чем часом позже, весь рукав был пропитан кровью. Если он пропитался ею, пока был надет на миссис Уэлби, то это должно было случиться после того, как миссис Мэйхью открывала дверь без четверти десять. Из того, что мне рассказала мисс Крэй, я делаю вывод, что это произошло гораздо позже. Мисс Крэй говорит, что кровь была совсем свежая. Кровь быстро высыхает, а в кабинете, по ее словам, было очень жарко. Если миссис Уэлби испачкала плащ кровью, когда убила мистера Лесситера, то получается, что она отложила их беседу с без четверти десять на четверть следующего часа. Зачем ей было это делать?

– Я не знаю.

– И я не знаю, Рэндал.

– Мисс Сильвер, дорогая, что вы пытаетесь доказать? – раздраженно спросил Марч. – Дело распутано, убийца совершила самоубийство. Все это так же верно, как дважды два – четыре. Чего еще вы хотите?

Она неодобрительно кашлянула.

– Ты говоришь, что дважды два – четыре. Мне жаль, но в данный момент мне кажется, что пять.

Глава 40

Постучав, мисс Сильвер вошла в кухню. Она обнаружила, что миссис Крук сидит у огня и слушает развлекательную программу ВВС.

– Пожалуйста, не беспокойтесь. Я отниму у вас всего минутку.

Миссис Крук протянула руку к радиоприемнику и убавила громкость.

– Благодарю вас, миссис Крук. Ваш радиоприемник очень точно передает звук, но немного мешает разговаривать. Я зашла спросить, не собираетесь ли вы случайно выходить из дома сегодня вечером.

– Ну, я думала заглянуть к миссис Гровер.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Я подумала, что вы туда пойдете. Не будете ли вы так любезны передать от меня записку ее сыну?

– Он, наверное, в ужасном состоянии.

– Боюсь, что так и есть.

– Он души не чаял в миссис Уэлби. Не хочу ничего плохого говорить о мертвых, но ей не следовало так его поощрять – он ведь совсем мальчишка! Где была ее гордость?

– Полагаю, она и смотрела на него просто как на мальчика, миссис Крук.

Та вознегодовала.

– Но ведь у него тоже есть чувства, так? Она могла бы об этом подумать. И у моей племянницы Глэдис они тоже есть. Миссис Уэлби ведь и о ней не подумала! Разлучила два любящих сердца, вот что она сделала! Глэдис и Алан были вместе, можно сказать, с колыбели. Живая или мертвая – никуда ей от этого не деться, леди так не поступают!

Для миссис Крук это была очень длинная речь. Лицо ее потемнело, и она посмотрела на мисс Сильвер обвиняющим взглядом.

– Надо было ей оставить молодежь в покое, вот что я скажу. А она не могла. Еще только вчера утром она ездила в Лентон, в контору к мистеру Холдернессу. У Глэдис было свободное утро, и они оказались в одном автобусе, и она подумала: «Посмотрю, куда она пойдет». И далеко ей не пришлось ходить: миссис Уэлби пошла прямо в Монастырский переулок, в контору мистера Холдернесса! И ничто не заставит Глэдис поверить, что она пошла туда не ради Алана. Когда я на минутку увидела ее возле бакалейной лавки, она была совсем подавлена.

Записка мисс Сильвер была совсем короткой. В ней говорилось:

Уважаемый мистер Гровер!

Я бы очень хотела встретиться с вами, когда вы сочтете это удобным.

Искренне ваша,

Мод Сильвер.

Передав записку через миссис Крук, она решила, что не пойдет с миссис Войси в церковь на вечернюю службу. Она была одна в доме, когда в парадную дверь неуверенно постучали. Она открыла ее и увидела ту же высокую темную фигуру, которая накануне сопровождала ее через луг.

Она провела его в приятное тепло гостиной и впервые смогла получить о нем какое-то представление, помимо того, что сложилось у нее от его голоса и роста. Он оказался красивым юношей, несмотря на то что глаза у него были красные и опухшие от слез. В нем было очарование юности, искренности и пылкости. Он сел в предложенное кресло, горестно посмотрел на мисс Сильвер и сказал:

– Я собирался к вам прийти.

– Правда, мистер Гровер?

– Да. А потом принесли вашу записку. Я все пытался принять решение, потому что понимаю, что это может меня погубить. Но меня это больше не волнует, только вот родителям будет тяжело.

– Я вас слушаю.

Он сидел, наклонившись вперед и свесив руки между коленей. Он смотрел то на нее, то в пол.

– Нельзя вечно молчать из-за того, что это может навлечь на тебя неприятности…

Мисс Сильвер спокойно вязала.

– Не всегда.

– Я весь день прокручиваю это в голове, с того момента, как узнал, что она умерла. Было бы несправедливо рассказать об этом моим родителям, потому что, понимаете, это может меня погубить, и это было бы все равно что попросить их в этом поучаствовать. И после они тоже бы так думали, а это несправедливо. Тогда я подумал о вас. Вы позволили мне поговорить с вами о Сириле. Я решил, что вы поймете – есть в вас что-то такое… – Он вскинул на нее взгляд. – Вы ведь не сочтете меня грубияном? Я не хотел грубить.

Мисс Сильвер ответила ему улыбкой, которая завоевала доверие многих людей.

– Я в этом совершенно уверена. Вы можете рассказать мне все, что пожелаете. Я убеждена, что лучше всего рассказать правду. Утаивание истины никому не приносит пользы – оно ведет к новым преступлениям.

– К новым? – испуганно пробормотал он. – Их было более чем достаточно, разве нет?

– Да, Алан.

Тишина нарастала, пока он не прервал ее тяжким вздохом, больше походившем на рыдание.

– Я не имел права любить ее, но я ее любил! Я же не могу молча позволить им говорить о ней плохо?! – Не дожидаясь ответа, он продолжил: – Она приходила в контору в субботу утром – то есть вчера. Кажется, что прошло гораздо больше времени. Я был в комнате. Она открыла дверь и вошла. Я отвел ее в кабинет мистера Холдернесса. Потом я вернулся к себе, но не мог успокоиться. Понимаете, ходило много разговоров: говорили о том, что вернулся мистер Лесситер; о том, помирится ли он с мисс Крэй; позволит ли он миссис Уэлби и дальше жить в Гейт-Хаусе и оставить себе вещи, которые ей отдала миссис Лесситер. Я беспокоился, что ее выселят или что мистер Лесситер отберет у нее все. Я не знал, как обстоят дела, и спать не мог, все думал об этом. Я не мог пойти к ней, потому что о нас ходили разговоры – в деревне все сплетничают, и она велела мне держаться подальше. Это меня с ума сводило.

Он поднял на мисс Сильвер глаза, снова уставился в пол и опять со всхлипом вздохнул.

– Когда она пришла в контору, я понял, зачем: поговорить с мистером Холдернессом и попросить совета. Я отчаянно хотел узнать, как обстоят дела, и я… в общем, я подслушивал.

Он резко вскинул голову и встретил спокойный, бесстрастный взгляд мисс Сильвер. Лицо его дергалось, когда он с вызовом и гордостью сказал:

– Я не имел на это права… Нечего мне было подслушивать, я знаю. Но я ничего не мог с собой поделать.

Мисс Сильвер мягко сказала:

– Конечно, это достойно порицания, но я понимаю ваши чувства. Вы говорите, что подслушивали. Могу я спросить, как вам это удалось?

Она говорила добрым и совершенно прозаичным голосом. Это его успокоило, и он ответил гораздо менее эмоционально:

– Нам очень не хватает работников. Мистер Джексон, старший клерк, заболел и слег. Партнер, мистер Стенвей – инвалид. Он приходит в контору только изредка, но у него есть свой кабинет рядом с кабинетом мистера Холдернесса. Когда я поступил на работу в контору, там был клерк по фамилии Худ. Он как-то шутливо сказал мне, что мистер Стенвей хранит бутылку бренди за стенной панелью в кабинете. Не знаю, как он об этом узнал, но однажды, когда мы думали, что рядом никого нет, он завел меня туда и показал мне это место. Это был настоящий потайной шкаф с пружинным замком. Нужно сдвинуть в сторону кусочек резьбы на панели, и дверца откроется. Он показал мне этот шкаф, и там действительно стояла бутылка бренди. И пока мы стояли и смотрели на нее, мы вдруг страшно испугались, потому что услышали, как заговорил мистер Холдернесс – так четко, словно он был в комнате. На минуту мы так и подумали и здорово струхнули. Не помню, что именно он сказал, что-то вроде «да куда же я подевал эти документы?» – это он сам с собой разговаривал. Худ посмотрел на меня, протянул руку и очень осторожно закрыл проем в панели, а потом мы поскорее убрались из кабинета. Нам вообще нечего было там делать, но мы-то думали, что мистер Холдернесс ушел.

Мисс Сильвер разложила рукав жакетика Джозефин на коленях и измерила рукой. Все еще коротковат на пару дюймов. Затем она спросила:

– Значит, вчера вы открыли потайной шкаф в кабинете мистера Стенвея и слушали, о чем мистер Холдернесс говорит с миссис Уэлби?

– Да. Для девушки, которая работает в одном кабинете со мной, я придумал отговорку: сказал, что пойду искать документы, которые мистер Холдернесс попросил найти. С тех пор как Худ показал мне, как открывается шкаф, я ни разу его не открыл, но запомнил, как это сделать. Он открылся легко и бесшумно, наверное, мистер Стенвей следил, чтобы пружина была хорошо смазана. Все было как и в первый раз, только бутылка с бренди исчезла. И я понял, почему так хорошо было слышно, что происходит в соседнем кабинете: деревянная панель деформировалась, с одной стороны на ней была продольная трещина и еще отверстие от выпавшего сучка. Я посмотрел в него и увидел сидящую на стуле миссис Уэлби. Когда я обнаружил, что могу ее видеть, я уже больше не думал о том, чтобы подслушивать, – я просто хотел смотреть на нее. А потом я все-таки стал слушать, потому что мистер Холдернесс сказал очень… ну, очень грубо: «Вы поставили себя в весьма опасное положение».

– Вот как? – сказала мисс Сильвер, и он тут же ее перебил:

– Я должен рассказать вам об этом, но не смогу этого сделать, если вы станете скверно думать о миссис Уэлби. Миссис Лесситер отдавала ей разные вещи, и она, конечно, думала, что они принадлежат ей и она может делать с ними что пожелает. А потом приехал мистер Лесситер, и он угрожал… Мисс Сильвер, он грозился подать на нее в суд.

– Да, мне об этом известно.

Его губы дрожали.

– Как человек может быть таким… таким дьяволом?!

– Пожалуйста, продолжайте, Алан.

– Они говорили об этом, и она сказала, что миссис Лесситер подарила ей эти вещи. Нет, кажется, это было позже… или раньше? Я не помню…

Он уронил голову на руки и сидел, сжимая пальцами виски.

– Она сказала, что, по его словам, он собирался подать на нее в суд, и она пошла к нему.

– В вечер убийства?

– Да. Но там была мисс Крэй, поэтому она ушла.

– Она вернулась туда позже.

– Вам это известно?

– Да.

– Откуда?

– Я это знаю.

– Да, она вернулась. Она сказала об этом мистеру Холдернессу. Она сказала, что находится в очень серьезном положении, а он сказал, что это не обязательно станет кому-то известно – она может об этом молчать. Знаете, по-настоящему я задумался, лишь когда позже прокручивал все это в голове. До того я просто был напуган – я ужасно испугался за нее. Но когда он это сказал, я видел ее лицо. Она не была испугана, она получала удовольствие. Я знаю, как она выглядит, когда чем-то довольна, и в этот момент она была именно довольна. Она не смеялась, но смех звучал в ее голосе. Он сказал: «Ты ведь можешь молчать об этом, так?», а она ответила: «О да, могу. И буду молчать дальше, если выдержу».

Алан снова поднял голову.

– Вот что меня поразило. Он нервничал – а она нет. Я подвинулся, чтобы увидеть его лицо, и вид у него был ужасный. Я подумал про себя: он очень напуган, и я не мог понять, почему. А потом они стали говорить о вас.

Мисс Сильвер сказала, щелкая спицами:

– Надо же!

– Миссис Уэлби боялась, что вы что-то узнали. Они говорили о каких-то записях. Она назвала их «эти чертовы документы» и сказала, что вы о них знаете. А потом добавила: «Я думаю, а не лучше ли дать показания полиции и покончить с этим», а мистер Холдернесс ответил, что это было бы чрезвычайно опасно. – Тон его внезапно стал более жестким. – Это заставило меня задуматься еще больше. Мне не понравилось, как он это сказал. Это звучало так, словно он ей угрожает, хотя в тот момент эта мысль показалась мне нелепой.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Это чрезвычайно интересно.

Алан Гровер не обратил внимания на эти слова и продолжал:

– Это было, когда он произнес слово «опасно». Я в тот момент смотрел на него через отверстие от выпавшего сучка. Он смотрел на нее; я испугался, а она – нет. Я подвинулся так, чтобы видеть ее, и она смеялась. Она спросила: «Опасно? Для кого?» И тут у меня появилось чувство, что на самом деле я понятия не имею, о чем они говорят. Смысл их разговора наверняка был совсем другим, потому что дальше она сказала: «Если я дам показания в полиции, мне придется рассказать о том, что я увидела, когда вернулась». Мистер Холдернесс повторил ее слова: «Когда ты вернулась…», а она сказала: «Я ведь сказала вам, что когда я пришла в первый раз, у него была Риетта, и что потом я вернулась. Я ждала, пока она с ним разговаривала. Это было очень увлекательно. Он сказал ей, что нашел старое завещание, которое составил в ее пользу, когда они еще были помолвлены. И представляете, она попыталась его заставить сжечь этот документ! Я всегда знала, что Риетта дура, но не думала, что она настолько глупа. Он сказал ей, что предпочел бы оставить деньги ей, чем кому-то еще. Он сказал, что нашел завещание, когда искал записи матери. Судя по его словам, они лежали на столе». И потом добавила: «Они ведь лежали там, правда?»

Алан резко дернулся.

– Когда она это сказала, я, кажется, не понял этих слов. Не знаю, сможете ли вы понять: у меня очень хорошая память, и я могу пересказать вам весь их разговор, не упустив ни слова.

Мисс Сильвер кивнула – у нее самой была такая память. Он продолжал:

– Я все помню, но когда я слушал эти слова, мне не показалось, что они имеют какой-то смысл. Миссис Уэлби продолжала говорить. Она сказала, что мисс Крэй поссорилась с мистером Лесситером, но не из-за завещания, а из-за нее – миссис Уэлби. Мисс Крэй хотела, чтобы он перестал преследовать миссис Уэлби из-за вещей, которые ей отдала его мать, но Лесситер отказывался. Он сказал, что подаст в суд. – В голосе Алана послышался ужас. – А потом мисс Крэй рассердилась и выбежала из дома. Миссис Уэлби едва хватило времени, чтобы отойти в сторону.

Спицы мисс Сильвер продолжали щелкать.

– Да, я была уверена в том, что это случилось именно так. А что миссис Уэлби делала после этого? Меня озадачил этот промежуток времени. Она зашла к мистеру Лесситеру?

Он покачал головой.

– Нет, она решила, что сразу после такой ссоры это бесполезно. Она пошла домой и выпила кофе. Она сказала мистеру Холдернессу, что сидела и курила одну сигарету за другой, думала, что ей делать, и в итоге пришла к тому, с чего начала: ей нужно вернуться и выяснить все с мистером Лесситером. К моменту, когда она приняла это решение, было уже десять часов. Когда она в своем рассказе добралась до этого места, мистер Холдернесс сказал: «Жаль, что ты это сделала, Кэтрин». Он молчал в течение всего рассказа, а тут сказал, что ему жаль. В тот момент я не понял, что он имел в виду, но теперь понимаю.

По телу его пробежала дрожь. Он жалобно посмотрел на мисс Сильвер.

– Я думаю, в этот момент он принял решение ее убить.

Мисс Сильвер положила руки на голубой жакетик и сказала:

– Да, полагаю, это так.

Алан Гровер глубоко вздохнул.

– Знаете, она этого не понимала. Думаю, ей ни на секунду не пришло в голову, что угрожать ему опасно.

– А она ему угрожала?

– Я не думаю, что она делала это намеренно, но Холдернесс должен был воспринять это именно так. Понимаете, когда она вернулась в Меллинг-Хаус, он был в кабинете и разговаривал с мистером Лесситером. В этом документе было что-то и про него: про деньги, которые миссис Лесситер отдала ему для инвестиций. Он оставил их себе, и мистер Лесситер собирался подать в суд. Вот почему он ее убил.

– Миссис Уэлби стала непосредственной свидетельницей убийства?

– Нет, нет, нет, вы не должны так думать! Когда она ушла, они ссорились. Бесполезно было бы встречаться с мистером Лесситером после такого скандала. Она дошла до Гейт-Хауса, когда услышала, как мистер Холдернесс идет по аллее. Она стояла за кустами и видела, как он уходил.

– Страшная история.

– Его машина стояла на траве примерно в сотне ярдов. Я ее видел.

– Видели?

Он кивнул.

– Я идиот. Раньше я приходил к ней по вечерам, но потом она мне запретила – сказала, что люди болтают. Но я ничего не мог с собой поделать. Я ходил вокруг дома и смотрел, как в окнах гаснет свет, а потом шел домой. Я был там в среду, поэтому и увидел машину.

– И вы не сообщили в полицию?

Его голос внезапно снова стал по-мальчишески естественным.

– Мисс Сильвер, даю вам слово, что мне и в голову не пришло, что присутствие там мистера Холдернесса имело какое-то отношение к убийству – как я мог об этом подумать? Я решил, что он приехал к миссис Уэлби. От этой мысли мне прямо плохо стало: он ведь старик! Я всю ночь не спал. Мне хотелось его убить, но я и не подумал, что он имеет какое-то отношение к смерти мистера Лесситера, пока не подслушал из кабинета мистера Стенвея рассказ миссис Уэлби.

Мисс Сильвер снова принялась за вязание:

– Понимаю. Продолжайте, пожалуйста.

Силы его иссякли. Он продолжил:

– Больше особо нечего рассказывать. К тому времени, как она закончила говорить, все было ясно как божий день. То есть это теперь мне ясно, но в тот момент я не понимал, о чем они говорят, мне это казалось невозможным. Она ведь не сказала прямо: «Я знаю, что вы убили мистера Лесситера и забрали записи его матери, и если я расскажу об этом полиции, вас повесят». Она говорила о том, в каком серьезном положении находится, и что она по возможности будет молчать, но если полиция попытается повесить все на нее, ей придется рассказать то, что ей известно. А потом она говорила о том, как трудно ей жить на такие небольшие деньги и как благодарна она будет, если он ей поможет. Конечно, она не понимала – не могла понимать! – как это прозвучало для него. Он ей в отцы годился, и она думала только о том, что он может помочь ей решить финансовые трудности. Но думая об этом снова и снова – а я весь день об этом думал, – я теперь понимаю, что он подумал, что она… она…

У него перехватило горло, и он беспомощно уставился на узорчатый ковер миссис Войси. Мисс Сильвер осторожно кашлянула.

– Что она его шантажирует. Ему это, разумеется, представилось именно в таком свете.

Запинаясь и не глядя на нее, Алан воскликнул:

– Она бы не стала! Миссис Уэлби не стала бы!

Мисс Сильвер перевернула жакетик для маленькой Джозефин. Она совершенно не сомневалась, что миссис Уэлби предприняла намеренную попытку шантажа, которая привела ее к смерти. Очень опасная попытка, а в случае убийства – практически фатальная. Однако она не стала произносить этого вслух и продолжала вязать, пока тишину не прервал сдавленный всхлип.

– Я не могу прийти в себя потому, что я мог ее спасти. Я сказал вам, что не сразу все это понял. Когда она вышла из кабинета мистера Холдернесса, она была со мной очень мила. И это… от этого все остальное вылетело у меня из головы. Контора закрылась в час дня, и я пошел с друзьями на футбольный матч. Домой я вернулся только вечером, выпил чаю и снова ушел. Я сказал матери, что пойду в «Перья» поиграть в дартс, но, когда дошел дотуда, понял, что не могу. Я пошел к Гейт-Хаусу и бродил там, глядя на свет в ее окнах. Около половины девятого я увидел, как подъехала машина и остановилась на обочине. Там у забора растет дерево, я отошел, встал под ним и увидел, как он прошел мимо. Он прошел между столбов и вошел в дом. Я едва с ума не сошел, думая, что они там вдвоем. – Он поднял на нее глаза, лицо его перекосилось. – Знаете, я подошел к двери и поднес палец к звонку, но не смог позвонить. Я ушел, но если бы я вошел, она была бы спасена.

Мисс Сильвер посмотрела на него очень по-доброму.

– Этого никто не может сказать наверняка. Вы не можете этого знать. Не мучьте себя мыслями о том, что могло бы быть. Я не представляю, как бы вы могли прервать беседу миссис Уэлби и ее поверенного. Вы можете сказать мне, как долго он там пробыл?

– Мне показалось, что целую вечность, но на самом деле не больше двадцати минут. Он вышел, сел в машину и уехал.

– Вы говорите «он», «его машина». Вы могли бы поклясться, что «он» – это мистер Холдернесс и машина точно его?

Он резко кивнул.

– Абсолютно. Я видел его в свете лампы в холле, когда он выходил, и я видел номера на его машине и вчера, и в среду вечером. Когда он уехал, я там еще немного побродил. А потом появились какие-то люди, так что я пошел домой. – Он уронил голову на руки и застонал: – Если бы я остался… Если бы только я остался, я бы понял, что что-то не так, раз свет в ее окнах не погас.

Глава 41

В половине десятого утра в понедельник мистер Холдернесс сложил письма и встал из-за стола. Поскольку он много лет вдовел и был бездетен, после смерти жены его хозяйство вела незамужняя сестра – поблекшая болезненная особа с вечно недовольным лицом. Когда ее брат сунул под мышку «Таймс», она подняла на него глаза и наморщила лоб.

– Ты уже уходишь?

– Уже половина десятого.

– Ты выпил вторую чашку чая?

Он рассмеялся.

– Ты же сама мне ее наливала.

Мисс Холдернесс схватилась за голову.

– Правда? Сама не знаю, что со мной. Я ночью глаз не сомкнула. Не представляю, как так получилось, что у меня закончились таблетки – я думала, что упаковка была наполовину полная.

– Может, на тебя что-то нашло вчера вечером, и ты выпила их все разом?

Мисс Холдернесс потрясенно посмотрела на него.

– Нет! Это ведь опасно!

– Ну, дорогая, опасность придает жизни вкус.

Когда он был у двери, она спросила его, придет ли он домой обедать. «Нет», – ответил он и вышел из комнаты – и из ее жизни.

Он нечасто ездил в контору на машине. Он жил в том же доме, где родился он сам, а до него – его отец и дед. Когда дом построили, он стоял на окраине города, и вокруг него до сих пор сохранился сад, но открытое раньше пространство вокруг теперь было плотно застроено. Поскольку до конторы было меньше полумили, он обычно проделывал этот путь пешком.

Нынешний день ничем не отличался от всех прочих бесчисленных дней, когда он быстро закрывал за собой дверь, минуту стоял, наслаждаясь свежим воздухом, потом спускался по двум невысоким ступенькам на тротуар, поворачивал направо и шел в сторону Главной улицы – шляпа чуть сдвинута набок, в руке кожаный портфель. Без четверти десять он обычно доходил до ближнего конца Главной улицы, а когда часы на колокольне церкви Святой Марии отбивали десять, он уже сидел за своим столом и просматривал утреннюю почту.

Нынешнее утро понедельника ничем не отличалось от других. Впоследствии дюжина людей вспомнит, что они его видели и пожелали ему доброго утра. Каждый прокомментирует с разной степенью удивления: «Он выглядел совершенно как обычно», «Его вид ничем не отличался от обычного», «Никогда бы не подумал, что с ним что-то не так».

Мистер Холдернесс и сам бы ничего такого не подумал. Сентябрьское утро выдалось ясным, он чувствовал себя живым, энергичным и пребывал почти на вершине блаженства. Предки его были родом с севера Англии. Если бы им суждено было родиться гораздо севернее, на границе Шотландского нагорья, то его состояние можно было бы описать как «неземное»[17]. Он побывал в серьезной опасности, он сильно рисковал. Риск придает жизни остроту. Он сумел превратить неудачу в успех, опасность в благополучие и сделал это при помощи ловкости ума, быстроты мысли и крепкой правой руки. Неплохо для шестидесятипятилетнего мужчины. Многие моложе его могли бы пойти ко дну. Он спас себя самого и свою фирму. Мир – вполне хорошее место для жизни.

Он вызвал Алана Гровера и велел принести документы по делу Джардина. Когда тот принес их и снова вышел, мистер Холдернесс посмотрел ему вслед, нахмурившись. Парень был сам на себя не похож: опухшие глаза, трясущиеся руки. Он нахмурился еще сильнее. «Надеюсь он не пьет», – подумал он. Нехорошо, если он пристрастился к этому, совсем нехорошо. Он всегда казался очень уравновешенным молодым человеком, но никогда нельзя знать наверняка.

Он занялся делом Джардина, когда услышал шаги: это были тяжелые шаги нескольких человек, которые поднялись по лестнице и направлялись к его кабинету. Он поднял взгляд, и таким его увидели вошедшие – начальник полиции и комиссар Дрейк. Констебль Уиткомб закрыл за ними дверь и остался снаружи.

Они стояли у закрытой двери и смотрели на него: прямая фигура в хорошо скроенном костюме, густые седые волосы, дугообразные темные брови над красивыми темными глазами, румяное лицо. Если бы не современный костюм, он бы выглядел точь-в-точь как его прадед. Эта мысль промелькнула у Рэндала Марча: он словно из восемнадцатого века. «Пусть тот берет, кто всех сильней, и пусть владеет он»[18]. Он не помнил, откуда эти строки, но они подходили к ситуации.

Со стены над камином на комнату мрачно взирал темный портрет Стенвея. Мгновение стояла тишина. Многое может случиться за одно мгновение: высоченная башня, выстроенная в гордыне, своеволии и надменности, с треском может рухнуть – раз и навсегда. Рэндал Марч шагнул вперед и серьезно сказал:

– Мы пришли с неприятным поручением, мистер Холдернесс…

Лицо мистера Холдернесса ничего не выражало, только румянец потемнел. «Правда?» – сказал он без всякой дрожи в голосе.

Комиссар Дрейк подошел к столу, вынул блокнот и спросил, глядя в него:

– Номер вашей машины – ХХМ 312?

– Разумеется.

– У нас есть сведения, что она была припаркована на обочине подъездной аллеи Меллинг-Хауса между десятью и десятью двадцатью вечера в прошлую среду и еще раз в субботу вечером, между девятью тридцатью и десятью часами.

Мистер Холдернесс по-прежнему сидел прямо, одна его рука лежала на краю стола, в другой он держал документы, которые до того изучал.

– Могу я спросить, кто предоставил вам эти сведения?

– Человек, которому знакома ваша машина и который может подтвердить это под присягой.

Лист бумаги в руке мистера Холдернесса тихо хрустнул оттого, что он сжал пальцы. Видимо, этот звук привлек его внимание, потому что он посмотрел на свою руку. Пальцы разжались, он разгладил бумагу и положил ее на стол.

– Это мой клерк, Алан Гровер – он живет в Меллинге. Что ж, джентльмены, я заезжал к миссис Уэлби в оба эти вечера. Это ведь не преступление – прийти в гости к красивой женщине? Не хочется афишировать подобные вещи, особенно в деревне, полной сплетников, но я полностью готов признать, что нанес ей эти два визита. Что из этого?

Дрейк резко сказал:

– Вы были недалеко от Меллинг-Хауса между десятью и десятью тридцатью вечером среды.

Мистер Холдернесс улыбнулся.

– Я заезжал к миссис Уэлби.

– В такой час?

Улыбка не исчезла.

– Мой дорогой инспектор…

– Вы утверждаете, что были у миссис Уэлби?

– Я уверен, что она это подтвердит.

На мгновение повисла напряженная тишина. Дрейк взглянул на начальника полиции. Марч спросил:

– Разве вам неизвестно, что миссис Уэлби мертва?

Холдернесс рывком поднял руку, в которой до того держал бумаги, и уронил ее на колени. Его цветущий румянец заметно поблек.

– Нет… Нет… Какой ужас.

– Вы об этом не знали?

– Нет, нет, откуда же?

– Вы были с ней в субботу вечером. В воскресенье утром ее нашли мертвой.

– Отчего она умерла?

– Передозировка снотворного.

Мистер Холдернесс откинулся на спинку стула и еле слышно сказал:

– Это такое потрясение… Я знал ее с тех пор, как она была еще девочкой… Дайте мне минуту…

Спустя минуту он успокоился и взвешенно сказал:

– Я вижу, что мне нужно рассказать вам о том, о чем, как я надеялся, мне не придется рассказывать. Миссис Уэлби не только была моей клиенткой – она была давним другом и иногда спрашивала у меня совета. Она пришла сюда в субботу утром и рассказала, что оказалась в весьма серьезном положении. Должен сказать, что она несколько лет жила в Гейт-Хаусе, практически не платя за него аренду. Миссис Лесситер обставила для нее этот дом, и миссис Уэлби – правильно или нет – сочла, что вся эта мебель ей подарена. Она дошла даже до того, что кое-что из нее продала. Когда мистер Лесситер вернулся домой, он сразу же занялся этим вопросом – он приходил ко мне по этому поводу. Он заподозрил, что кое-какие вещи проданы, включая весьма ценную миниатюру Косвея, и настроен он был весьма мстительно. Я изо всех сил старался его смягчить, но он упорствовал в своем намерении подать в суд, если ему удастся найти достаточные доказательства. В среду вечером он позвонил мне и сказал, что нашел оставленные матерью записи, в которых четко указано, что вещи в Гейт-Хаусе были даны миссис Уэлби во временное пользование, но не подарены. Он снова повторил, что намерен подать в суд. Догадавшись, что он сообщил об этом миссис Уэлби, и зная, как тяжело это будет для нее, я сел в машину и поехал к ней.

Ни Дрейк, ни начальник полиции ничего не говорили. Мистер Холдернесс опустил руки на колени и продолжил:

– Я нашел ее в очень подавленном состоянии. Она сказала мне, что ходила в Меллинг-Хаус, чтобы поговорить с Джеймсом Лесситером, но, увидев, что к нему пришла мисс Крэй, вернулась домой. Она хотела, чтобы я пошел к нему, но я сказал ей, что мне это совершенно не кажется разумным – лучше позволить ему обдумать это дело до утра. Я сказал ей, что он обязательно придет ко мне, чтобы поговорить об этом, и тогда я постараюсь внушить ему мысль о том, какой вред он нанесет собственной репутации, если станет впадать в крайности. Я уверил ее, что он вряд ли станет так поступать. Она что-то сказала о второй попытке повидаться с ним, но я очень просил ее даже не думать об этом. Когда я уходил, мне показалось, что она отказалась от этой идеи. – Он замолчал, посмотрел на начальника полиции и спросил: – Разве вы не хотите это записать? Я вижу, что инспектор ничего не записывает.

Марч мрачно ответил:

– Мы можем взять ваши показания позже, если вы пожелаете. Вы, разумеется, понимаете, что они могут быть использованы в качестве свидетельств.

– Разумеется. Что ж, я продолжу. В четверг утром я узнал о смерти Джеймса Лесситера. Я был сильно потрясен. Полиция попросила меня о содействии в проверке, не пропали ли из дома какие-то вещи, и я сопровождал клерка, которые проверял все по списку. Со мной консультировался по поводу своего положения Карр Робертсон, и я решил, что будет правильным передать полиции информацию о том, что он видел Сирила Мэйхью в Лентоне в вечер убийства. Я посоветовал юному Робертсону дать полные показания в полиции. В субботу утром ко мне пришла миссис Уэлби. Я не считаю себя вправе сообщать все, о чем она говорила, но при сложившихся обстоятельствах я чувствую, что должен сказать вам. Она намекнула, что все же пошла еще раз в Меллинг-Хаус после моего отъезда в среду вечером. Ее состояние меня встревожило. Я упрашивал ее вернуться домой и отдохнуть и пообещал, что приеду к ней вечером. Я оказался в трудном положении: я ведь знал ее еще ребенком. Мне нужно было время, чтобы все обдумать. В конце концов она ушла.

Дрейк откашлялся.

– Вы приехали в Меллинг около половины десятого?

– Да, примерно в это время. Я не смотрел на часы.

– В каком состоянии вы нашли миссис Уэлби?

– Она была гораздо спокойнее. Рядом с ней стоял поднос с кофе. Она предложила мне чашку, но я отказался, сказав, что потом не засну. Она улыбнулась и сказала, что на нее кофе такого эффекта не оказывает.

– Сколько чашек было на подносе?

– Одна. Она собиралась принести вторую, но я ее остановил.

– Мистер Холдернесс, а почему чашка была только одна, если миссис Уэлби ждала вас?

– Я не сказал точно, в какое время приеду.

– Кофе был уже приготовлен, когда вы приехали?

– Да, ее чашка была наполовину пуста.

– Не кажется ли вам странным, что она не ждала вас, хотя знала, что вы должны приехать?

Мистер Холдернесс соединил кончики пальцев и посмотрел на них. Он ответил тем же непринужденным тоном, которым воспользовался бы в беседе с клиентом:

– Нет, не думаю. Она знала, что я не пью кофе. Она всегда мне его предлагала, но лишь из вежливости – она знала, что я его не пью. Знаете, я пробыл у нее совсем недолго. Ее состояние меня успокоило, и она сказала мне, что примет успокоительное и хорошенько выспится.

– А она имела привычку пить успокоительное?

Мистер Холдернесс ответил на его острый вопрошающий взгляд грустной улыбкой.

– Понятия не имею. Если бы в тот момент я подумал, что она имеет в виду что-то более серьезное, чем пара таблеток аспирина, я бы не ушел.

– Вы видели какую-нибудь коробочку или флакон со снотворным?

– Нет.

Последовала пауза. Затем Рэндал Марч сказал:

– Мистер Холдернесс, ваш разговор с миссис Уэлби в субботу утром подслушивали.

Когда он произнес эти слова, ради которых и пришел сюда, он испытал некоторую тревогу. За этими словами не было твердой уверенности, которая требовалась в деле такого рода. В глубине его неспокойного ума затаилась досадная мысль о том, что раз в жизни он позволил себе действовать второпях. То, что вчера вечером казалось не просто возможным, но решающим доказательством, сегодня уже так не выглядело. В этой конторе сто пятьдесят лет служили закону под пристальным авторитетным взглядом последнего из рода уважаемых юристов. Находясь здесь, было чрезвычайно трудно сопротивляться ужасному предположению, что Алан Гровер в приступе ревности мог запросто все сочинить. Совершенно очевидно, что парень был одержим Кэтрин Уэлби и мучительно ревновал ее к своему начальнику, а сейчас был почти вне себя от горя. По сути, на этом основывалась вся его история. В краткий миг тишины, которая последовала за словами Марча, все эти факты мало ободряли.

Когда этот миг прошел, лицо мистера Холдернесса тревожно потемнело. Он недоверчиво переспросил:

– Мой разговор с миссис Уэлби подслушивали?

– Да.

– Могу я спросить, кто и каким образом? – Не получив ответа, он наклонился вперед и гневно сказал: – Без сомнения, это был человек, любезно предоставивший вам номер моей машины! Подслушивающий через замочную скважину клерк, который так докучал миссис Уэлби, что она была вынуждена просить его прекратить визиты к ней. Она рассказывала мне об этом и по своей доброте просила меня не обращать на это внимания. Она была добра к юноше – давала ему книги и помогала развиваться, и вот как он ей за это отплатил – едва она умерла, как он уже смешивает ее имя с грязью!

– Пересказывая вашу беседу, он утверждал, что слышал, как миссис Уэлби сказала вам, что она вернулась в Меллинг-Хаус сразу после десяти часов в среду вечером. В соответствии с его показаниями, она сказала, что в тот момент вы громко ссорились с Джеймсом Лесситером, он обвинял вас в незаконном присвоении денег, доверенных вам его матерью, и объявил о своем намерении подать на вас в суд. Гровер утверждает, что, исходя из услышанных им слов миссис Уэлби, она отказалась от мысли повидаться с Лесситером и вернулась в Гейт-Хаус.

Мистер Холдернесс величественно посмотрел на него.

– Рассказ соглядатая о беседе между его начальником и клиенткой – ревнивые фантазии томящегося от любви щенка! Мой дорогой мистер Марч, вы должны прекрасно понимать, что подобная чушь – это не доказательство. Ни один суд его не примет.

– Я передал вам его слова, – спокойно сказал Марч. – Доказательство касательно вашей машины будет принято.

– Я сам признал этот факт и совершенно рационально его объяснил.

– Алан Гровер готов подтвердить под присягой, что он видел, как вы уходили по аллее в среду вечером, и шли вы не из Гейт-Хауса.

– Я не сомневаюсь, что он готов как-то подкрепить свои ревнивые фантазии, но думаю, что я с легкостью с этим справлюсь.

Он сделал паузу, обвел Марча и Дрейка полным негодования взглядом, и спросил:

– А теперь вы меня арестуете?

Тон его был вызывающе требовательным, словно он прямо заявил, что все это блеф. Начальник полиции еще сильнее почувствовал, что он не ощущает твердой почвы под ногами и не застрахован от катастрофического провала, но тем сильнее была его решимость не отступать. Он почти сразу ответил:

– Боюсь, нам придется произвести здесь обыск.

Мистер Холдернесс с издевкой рассмеялся.

– Вам понадобится много времени, чтобы просмотреть все коробки с делами. Может, вы хоть намекнете, что именно вы ожидаете найти?

– Думаю, мистер Холдернесс, мы начнем с вашего сейфа.

Все с тем же гневным и величественным видом он откинулся на спинку кресла.

– А если я откажусь?

– У инспектора Дрейка есть ордер на обыск.

От гнева мистер Холдернесс побагровел до корней густых седых волос, темные глаза сверкали, левая рука, лежавшая на колене, сжалась в кулак, а правой он так вцепился в подлокотник кресла, что костяшки пальцев побелели. Наблюдавшим за ним двоим мужчинам показалось, что в любой момент этот гневный протест может вылиться в поток неистовой брани, однако минута за минутой проходили в тишине, он молчал. Очень медленно кровь отхлынула от его лица. Он прикрыл сверкающие от ярости глаза. Когда веки снова поднялись, приступ был уже позади. Он выглядел вполне обычно, разве что чуть бледнее, чуть решительнее и чуть более горделиво.

– Хорошо. Конечно, у меня нет возражений. Я не знаю, что вы ожидаете там найти. Я думаю, что годы работы в этом городе и репутация моей фирмы защитят меня от того, что я могу назвать только произволом. Мне нечего скрывать, и я могу лишь надеяться, что вам не придется жалеть.

Он встал, оттолкнув кресло, прошел к камину и встал слева от него, очень спокойно вытянул из кармана стальную цепочку и выбрал один из свисавших с нее ключей.

Деревянная панель вокруг камина от пола до каминной полки была украшена двойным рядом резных розеток, а выше они обрамляли портрет Стенвея. Мистер Холдернесс взялся за две розетки и повернул их. Раздался щелчок, и часть панели стала открываться, словно дверь, пока не показался стальной фасад современного сейфа. Совершенно непринужденным жестом он отпер стальную дверцу, распахнул ее и вынул ключ.

– Пожалуйста, джентльмены.

Он отошел к креслу и смотрел на них оттуда, держа одну руку в кармане, а в другой все еще сжимая связку ключей.

Сейф был почти полон. Там лежали помеченные ярлыками стопки бумаг. Дрейк вынул их, но за ними обнаружились другие. Их тоже достали из сейфа. За ними последовали три старинных кожаных чехла, где лежало аметистовое ожерелье в тяжелой золотой оправе по викторианской моде и два подходящих к нему браслета. Когда Дрейк открыл футляры, мистер Холдернесс саркастически заметил:

– Даже не знаю, помогут ли они вам или мистеру Алану Гроверу. Это украшения моей матери. Поскольку моя сестра не желает их носить, я храню их здесь и иногда доставляю себе удовольствие на них взглянуть. Они не представляют большой ценности.

В глубине сейфа стояли одна на другой две обувные коробки. Когда Дрейк протянул к ним руку, мистер Холдернесс вынул руку из кармана, обошел кресло и сел в него. Дрейк поднял первую коробку и снял крышку. Марч увидел смятую оберточную бумагу. Рука Дрейка с рыжеватыми волосами на тыльной стороне убрала бумагу, и под ней заблестела золотая ступня, а следом – длинные линии сияющего обнаженного тела – это была увенчанная розами фигурка «Лето», десять дюймов в высоту.

– Есть еще одна, сэр, – объявил Дрейк, но прежде, чем успел снять покрывавшую «Весну» бумагу, мистер Холдернесс застонал и боком осел в кресле.

Глава 42

Мисс Сильвер в одиночестве сидела в гостиной миссис Войси. Сегодня был понедельник, поэтому Сесилия отправилась с корзиной для покупок в лавку, откуда вскоре должна была вернуться, нагруженная продуктами и сплетнями. Мисс Сильвер в этот раз отказалась ее сопровождать, сославшись на дела:

– Мне нужно написать пару писем, так что сегодня утром я бы предпочла остаться дома, если ты не сочтешь меня невежливой, дорогая Сесилия.

Миссис Войси вовсе так не считала. Она находила общество дорогой Мод вдохновляющим, однако в ее присутствии ей было бы трудно по душам поговорить с миссис Гровер, а именно это она намеревалась сделать. Если верить Бесси Крук, вчера вечером Мод Сильвер посылала за Аланом Гровером, а когда она, Бесси, вернулась, проведя целый час у миссис Гровер, Алан не только еще не ушел, но у двери стояла машина начальника полиции. Он сам и инспектор Дрейк пробыли в гостиной добрых три четверти часа. А когда сама миссис Войси вернулась домой с вечерней службы, все, что смогла ей сказать Мод, было: «Моя дорогая Сесилия, я бы рассказала тебе, если бы могла, но в данный момент это конфиденциальная информация».

Сесилии Войси всегда говорили, что осмотрительность – это добродетель. Она ни за что не стала бы отрицать это или подвергать сомнению. Но при этом считала, что бывают добродетели, которые весьма хороши в абстрактном смысле, однако в реальности могут служить источником величайшего раздражения. Мод, разумеется, была совершенно права, однако Сесилия испытывала потребность без помех посплетничать с миссис Гровер.

Мисс Сильвер сидела в гостиной и вязала. Она хорошо продвинулась с правым рукавом жакетика для Джозефин и надеялась закончить его к ланчу. После этого она вывяжет крючком кайму по всему жакету и украсит его бантиками из лент, после чего можно будет приняться за штанишки. День был прохладный, и в камине, выложенном ярко-розовой плиткой, горело несколько поленьев. Плитка по цвету не совсем подходила к шторам цвета дамасской розы, которые, в свою очередь, не совсем сочетались с пионами, розами и прочими цветочными украшениями, которые ярко цвели на всех диванах и креслах. Однако мисс Сильвер любила изобилие цвета и в целом сочла комнату весьма элегантной и яркой. Она ведь в свое время обитала в серых и скучных классных комнатах.

Она вязала, но мысли ее были далеко. Она не то чтобы ждала гостя, но полагала, что ей позвонят по телефону. Когда в комнату вошел Рэндал Марч, она поднялась навстречу и протянула ему руку. Он крепко ее пожал, задержал в своей руке дольше обычного и сказал чрезвычайно серьезным тоном:

– Что ж, вы были правы.

Он выпустил ее руку и подошел к камину.

– Его арестовали?

– Нет. У него при себе был цианид. Он мертв.

– Какой ужас!

– Скандал будет меньше, но, конечно, этого не должно было случиться.

Она села. Он опустился в кресло по другую сторону камина и продолжил:

– Знаете, он так хорошо держался, что я уже начал думать, что меня ждет провал. Даже если бы показания Алана Гровера приняли в суде, от них можно было камня на камне не оставить. Никто не любит соглядатаев и уж подавно клерков, которые подслушивают разговоры начальства! – Он махнул рукой. – Если бы не ваша поддержка, я бы никогда не зашел так далеко, как сегодня утром. Прямо посреди разговора я почувствовал, как падаю в пустоту. Он выглядел таким респектабельным, таким внушительным, негодовал с видом такой оскорбленной добродетели – казалось невозможным, что это совершил он.

– Что произошло, Рэндал?

– У нас был ордер на обыск. Он открыл сейф, отошел в сторону и наблюдал, как мы вынимаем содержимое. Должно быть, он в какой-то момент обошел кресло и сел к нам спиной. У него при себе был яд, и он, похоже, принял его, когда Дрейк вынул две обувные коробки, стоявшие в самой глубине сейфа. Помните золотые флорентийские статуэтки «Времена года»? В каждой коробке лежало по две. Мы только вынули «Лето», как он застонал и упал.

– Какой ужас! – повторила мисс Сильвер.

Марч мрачно сказал:

– Меня, вероятно, станут осуждать за то, что я это допустил.

– Вряд ли можно сказать, что вы это допустили.

– Нет, но я потерял бдительность. Дело в том, что я был занят мыслями о том, что мы несколько зарвались.

– Рэндал, что ты такое говоришь!

– Простите, сорвалось. В общем, так я себя чувствовал в тот момент. И тут Дрейк открыл коробку, и я увидел золотую ступню. Холдернесс, должно быть, тоже ее увидел, и тут игра была окончена. Мне нужно было сразу к нему подойти, но я в первую минуту испытал облегчение, глядя на то, как из коробки появляется фигурка. В тот момент он и принял яд. Зачем же он хранил их там?

Мисс Сильвер мягко кашлянула.

– Думаю, причин может быть две. Пропажа фигурок наводила на мысль о грабеже. А мистер Холдернесс, без сомнения, знал, что они весьма ценные. Он, возможно, думал, что сможет сбыть их за границей какими-нибудь окольными путями – всегда есть способы сделать что-то подобное. А что касается хранения статуэток в сейфе – ну а где еще ему было их хранить? Думаю, ему не приходило в голову, что подозрение может пасть на него. Он мог запереть фигурки в сейф и чувствовать себя в полной безопасности. И так бы оно и было, если бы не Алан Гровер и не ваш ордер на обыск.

Он улыбнулся.

– Вы слишком скромничаете. Правильнее сказать так: «если бы не мисс Мод Сильвер». А что касается моего ордера на обыск, могу вам сказать, что в какой-то момент я чуть было не отказался от этой идеи. Я с некоторой ожесточенностью думал о собственной слабости, которая заставила меня уступить вашему серьезному давлению. Могу я теперь спросить у вас: что, по-вашему, мы должны были найти?

– Именно то, что и нашли, Рэндал.

– Статуэтки?

– Если мистер Холдернесс был убийцей, я не сомневалась в том, что они окажутся у него. А после рассказа Алана Гровера я не сомневалась в том, что убийца – именно мистер Холдернесс.

– Значит, снова «если бы не мисс Сильвер».

Она быстро вязала. Подняв взгляд от щелкающих спиц, она покачала головой и сказала:

– О нет, я не могу требовать признания. Я просто заметила одну-две детали, а повстречав Алана Гровера, решила, что будет полезно с ним поговорить.

Рэндал Марч по-прежнему очень тепло улыбался ей. Затем он наклонился вперед и сказал:

– Ах да, детали. Вы расскажете мне, какие именно? Мне бы очень хотелось знать.

– Конечно. Как ты знаешь, я взялась за это дело совершенно непредвзято. Я никого здесь не знала, у меня не было предубеждений, и потому я была готова объективно отнестись к полученным впечатлениям. Начнем с мисс Крэй. Мне показалось совершенно невозможным поверить в то, что она виновна в том, в чем ее обвинили. Я обнаружила, что она открытый, искренний и честный человек, который очень щепетилен во всем, что касается других людей. Было совершенно исключено, что она могла украсть эти флорентийские статуэтки или напасть на мистера Лесситера и убить его.

Лицо Рэндала Марча порозовело. Он кивнул и сказал:

– Продолжайте.

Мисс Сильвер измерила голубую манжету на спицах. Нужно было связать еще полдюйма. Она вытянула новый отрезок пряжи из клубка и продолжила:

– Что касается ее племянника, мистера Карра Робертсона, то мои впечатления о нем складывались почти исключительно со слов других людей. Он не был настроен на то, чтобы позволить мне его расспросить, да я этого и не ждала. Однако когда мисс Крэй с полной искренностью заявила, что поначалу он был совершенно уверен, что мистера Лесситера убила она и даже теперь он не до конца поверил, что это не так, я была склонна принять это утверждение и решила, что убийцу надо искать в другом месте. Третьего подозреваемого, Сирила Мэйхью, я исключила после того, как выслушала Алана Гровера. Если даже оставить в стороне все остальное, то в доме находилось множество вещей, которые можно было украсть, и никто месяцами этого не обнаружил бы, а может, их не хватились бы вовсе. Крайне неправдоподобно, что он взял эти заметные статуэтки в комнате, в которой почти постоянно находился мистер Лесситер, и наверняка такая пропажа была бы немедленно обнаружена – вот что не выходило у меня из головы. Чем больше я об этом думала, тем яснее мне становилось, что фигурки украл человек, который не только знал об их ценности, но и намеревался использовать ее в качестве мотива для убийства мистера Лесситера, чтобы скрыть настоящий мотив.

– Это мог бы быть Карр Робертсон.

Мисс Сильвер отрицательно покачала головой.

– Да, если смотреть поверхностно, но на самом деле нет. Рассмотрим улики. Он внезапно обнаружил, что Джеймс Лесситер – тот человек, который соблазнил и бросил его жену. Он выбегает из дома. Но он идет не в Меллинг-Хаус, а в Лентон и проводит довольно долгое время у мисс Элизабет Мур. Они когда-то были помолвлены, потом расстались, теперь помирились. Существует небольшая вероятность, что человек в таких обстоятельствах совершит убийство, но я считаю это крайне маловероятным. И уж конечно, если бы он его совершил, то не принес бы испачканный кровью плащ домой и не показал бы его мисс Крэй с обвиняющими словами «Зачем ты это сделала?».

– Он так сказал?

– Да, Рэндал. Это убедило мисс Крэй в его невиновности, и убедило также и меня. Хоть я и мало с ним общалась, но у меня сложилось вполне определенное впечатление о его характере. Он мог быть достаточно рассержен, чтобы прибегнуть к насилию, но он не способен на двуличность или кражу. И если бы он убил мистера Лесситера, то для него попытка свалить вину на мисс Крэй была бы немыслимой.

– Да, это правда. И в какую же сторону вы двинулись дальше?

Она мягко кашлянула.

– Я думала о миссис Уэлби, но не могла прийти к какому-то заключению. Из моих собственных наблюдений и из того, что я о ней услышала, у меня сложилось впечатление, что она холодная и эгоистичная особа. Я была уверена, что она лжива, и подозревала, что она непорядочна.

Он поднял брови.

– Поразительно! Но при всем при этом не убийца?

Мисс Сильвер укоризненно покачала головой.

– Я не могла поверить, что она в состоянии ударить человека по голове кочергой. Если бы она намеревалась кого-то убить, то я уверена, что она прибегла бы к яду. Такая разборчивая и утонченная женщина должна быть совершенно вне себя от ярости, чтобы так жестоко кого-то убить. А я убеждена, что никакие страсти не могли бы вывести миссис Уэлби из себя. И все-таки я была уверена, что она что-то знает и скрывает. И, конечно, так оно и оказалось.

Откинувшись в кресле, Марч смотрел на нее с полунасмешливым восхищением.

– А теперь мы добрались до мистера Холдернесса. Знаете, мне бы очень хотелось узнать, как именно вы поняли, что это он.

– Очень просто. – Она замолчала, измерила манжету и, решив, что та достаточной длины, принялась закрывать петли. – На самом деле все крутилось вокруг этих золотых статуэток. Их взяли не случайно, а с конкретной целью. Мне показалось, что цель эта двойная: речь шла о ценности фигурок и желании представить все так, будто убийство явилось результатом ограбления. Нужно было подумать о том, кто мог обладать особой информацией об этих статуэтках. Я уже отмела мисс Крэй, мистера Карра Робертсона и миссис Уэлби. Последняя могла бы взять их, если мы говорим о моральных принципах, но она и так уже была под подозрением из-за прежнего незаконного присвоения собственности. Поэтому я была уверена, что она ясно понимает, насколько кража усугубит опасность и скомпрометирует ее.

– А вы ни разу не подумали о чете Мэйхью? Они наверняка все знали о статуэтках.

– Думаю, они не воспринимали их как нечто ценное. Когда вещь постоянно находится на одном месте, о ней не думаешь. Меня, конечно, поразило весьма тяжелое и подавленное состояние миссис Мэйхью, но это объяснялось тревогой за сына. Как только опасность миновала, она явно пошла на поправку. А что касается мистера Мэйхью, то я обнаружила, что в Меллинге он пользуется всеобщим уважением. Думаю, в деревне ему было бы трудно иметь хорошую репутацию, если бы он ее не заслуживал. Кроме того, если сравнить время его возвращения на автобусе из Лентона со временем визита мистера Карра Робертсона, то кажется маловероятным, что он мог совершить убийство. Мистер Робертсон должен был добраться до Меллинг-Хауса около десяти тридцати. Мистер Лесситер был мертв, а плащ сильно испачкан кровью. Мистер Мэйхью, насколько мне известно, выехал из Лентона на последнем автобусе, который приезжает лишь в одиннадцать. Следовательно, мне нужно было подумать, кто еще мог знать о фигурках. И тут мне пришло на ум имя мистера Холдернесса.

– Но мисс Сильвер, дорогая…

Она посмотрела на него с легким укором.

– Я не говорю, что подозревала его. Его имя пришло мне на ум, потому что он наверняка знал о ценности фигурок.

– В описи и в завещании они указывались просто как четыре позолоченные статуэтки.

Она кашлянула.

– Это обстоятельство показалось мне подозрительным. Всем было известно, что у миссис Лесситер были доверительные отношения с ее поверенным, а по словам мисс Крэй, она гордилась этими статуэтками, которые являлись наследством ее семьи, и любила поговорить о них с близкими людьми. Я сочла невозможным, чтобы мистер Холдернесс не знал их историю.

Марч сухо заметил:

– По всей видимости, ему она была известна.

– Я была в этом уверена. Дальше мое внимание привлекли слова мистера Холдернесса мистеру Карру Робертсону, который обратился к нему за профессиональным советом. Он рекомендовал ему дать полные показания в полиции.

– Очень правильно.

На спице оставалось лишь полдюжины незакрытых петель, но мисс Сильвер перестала их снимать.

– Мой дорогой Рэндал, юрист не должен рекомендовать своему клиенту шаги, которые могут привести к его немедленному аресту, когда следствие еще не началось. Думаю, причиной того, что мистера Карра Робертсона не арестовали, стало появление нового подозреваемого – Сирила Мэйхью. Но мое внимание вновь привлек мистер Холдернесс. Я задумалась, для чего он дал своему клиенту столь опасный совет.

– Вы весьма проницательны.

– А теперь мы добрались до телефонных разговоров, пересказанных Глэдис Люкер. Мне очень нужна была эта информация. Мисс Крэй защищала миссис Уэлби и не хотела мне помочь, но я сильно подозревала, что Глэдис сможет это сделать. Она племянница экономки миссис Войси, и я узнала от миссис Крук, что девушку что-то тревожит. Когда вы дали мне копию ее показаний, меня поразило, что там повторяется имя мистера Холдернесса. Давайте рассмотрим эти два звонка и их результаты. Мистер Лесситер искал оставленный матерью документ. Судя по рассказам, он перевернул весь дом в попытке его найти. Что он делает первым делом, когда его находит? Он просит Глэдис Люкер соединить его с мистером Холдернессом по его личному номеру. Она услышала лишь первые сказанные им слова, но они вполне проливают свет на ситуацию. Он говорит: «Здравствуйте, мистер Холдернесс. Я нашел записи моей матери». Чуть позже, когда он звонит миссис Уэлби, он говорит то же самое: «Что ж, Кэтрин, я нашел записи моей матери». После чего он обвиняет ее в незаконном присвоении его собственности, затем сообщает о намерении подать в суд, а потом говорит: «У меня есть давний счет, а я свои счета всегда свожу. Я только что звонил старому Холдернессу». Рэндал, эти слова заставили меня очень серьезно задуматься. Можно было бы увидеть в них намек на то, что он консультировался с поверенным касательно вины миссис Уэлби. Однако я усомнилась в том, что он стал бы звонить мистеру Холдернессу в такой час по личному телефону, если бы у него не было на это особой причины. В свете этих двух одинаково начинавшихся телефонных разговоров и фразы о сведении старых счетов – не одного счета, заметьте – я стала размышлять, а не содержалось ли в этом документе что-то такое, что поставило бы мистера Холдернесса в такое же неудобное положение, как и миссис Уэлби. В ситуации с миссис Лесситер было бы сравнительно легко совершать мошеннические манипуляции с ее средствами. Она не была деловой женщиной, она доверяла своему юристу и считала его близким другом. Сын отсутствовал так долго, что никто уже и не ждал, что он вернется или станет интересоваться, как она распорядилась имуществом.

Она сняла последнюю петлю, протянула через нее и закрепила нить, а затем воткнула спицы в голубой клубок.

– Вот о чем я размышляла, Рэндал. Узнав о смерти миссис Уэлби, я не могла поверить, что она совершила самоубийство. Я была уверена, что она не убивала Джеймса Лесситера, но я также была уверена, что ей многое известно об этом преступлении. Отпечатки ног под кустами сирени принадлежали ей. Я приходила к ней после того, как их обнаружили, и она была очень встревожена. Мое впечатление, что мистер Холдернесс как-то связан с этим делом, естественно, только усилилось, когда уже после смерти миссис Уэлби я обнаружила, что рано утром в субботу она спешно поехала на автобусе в Лентон и пошла прямиком в его контору.

– И как же вы об этом узнали?

Она невозмутимо ответила:

– У Глэдис Люкер был выходной, и она ехала в том же автобусе. Она была очень несчастлива из-за того, что Алан Гровер так увлекся миссис Уэлби, и она пошла за ней, чтобы выяснить, пойдет ли та в контору, где он работает.

Марч всплеснул руками в притворном отчаянии.

– Как может полицейский соревноваться с вами?! Вы словно сняли с деревни крышку и увидели, как внутри работают все шестеренки. Для вас Глэдис и Алан – люди. Вы знаете об их отношениях в мельчайших подробностях, в то время как я даже не знаю об их существовании!

Она улыбнулась, но лицо ее выражало неодобрение.

– Вы, как и Фрэнк Эббот, преувеличиваете. Я просто пытаюсь донести, насколько малы и незначительны были мои основания для подозрений, когда я решила попросить Алана Гровера прийти и поговорить со мной. Я не могла предвидеть, что именно он мне расскажет. Но в деревне ходили разговоры о том, что он то и дело бродит вокруг Гейт-Хауса, и я просто подумала, что он, возможно, видел или слышал что-нибудь интересное вечером среды или субботы.

Она аккуратно сложила жакет для Джозефин и убрала его в сумку для вязания.

– Что ж, Рэндал, мне почти нечего больше тебе рассказать. Как только я выслушала рассказ Алана, я позвонила тебе. Думаю, можно не сомневаться, что в субботу вечером мистер Холдернесс отправился в Гейт-Хаус с твердым намерением заставить замолчать женщину, в чьей власти было указать на него как на убийцу Джеймса Лесситера. Она уже ясно дала ему понять, что намерена извлечь выгоду из своей осведомленности. Меня не перестает поражать преступная неосмотрительность шантажистов-любителей. Похоже, им и в голову не приходит, что путь, на который они вступают, не только беспринципен, но и крайне опасен. А в случаях, когда преступлением является убийство, их попытка шантажа, весьма вероятно, приведет ко второму смертельному случаю. Не думаю, что миссис Уэлби приходило в голову, какую опасность она на себя навлекает. Очевидно, мистер Холдернесс имел привычку бывать у нее. Когда он приехал в субботу вечером, она приняла его как обычно. Она сварила кофе…

Марч перебил:

– Тот факт, что на подносе стояла лишь одна чашка, уже объяснился. Он сказал, что никогда не пил кофе, хотя она всегда ему его предлагала. Он сказал, что от кофе не может уснуть, и добавил, что на миссис Уэлби кофе такого эффекта не производил. Учитывая обстоятельства, мне эти слова показались довольно жестокими.

Мисс Сильвер склонила голову.

– Думаю, он принес таблетки с собой, заранее растворенные. Он легко мог достаточно долго отвлекать ее внимание, чтобы иметь возможность добавить их в кофе. От Алана Гровера мы знаем, что он пробыл там не больше двадцати минут. Она выпила кофе и вероятно скоро почувствовала сонливость. Несомненно, он вел себя обворожительно и пообещал ей все, о чем она просила. Ждать ему было незачем. Он ушел от нее и поехал домой.

– Да, видимо, все так и было.

Он поднялся.

– Нужно будет подчистить еще много хвостов. Дрейк будет в своей стихии.

Он взял обе ее руки в свои и минуту держал их.

– Я поеду к Риетте. Никому пока об этом не говорите, но я собираюсь стать счастливейшим человеком на свете.

Глава 43

В конечном итоге вышло так, что Рэндал Марч позвонил в дверь Белого коттеджа гораздо позже. Когда он взглянул на часы, стоя на парадном крыльце дома миссис Войси, было половина первого, и он решил, что съездит в Лентон и пообедает там, потому что Риетта сейчас занята приготовлением обеда. Он решил, что наверняка помешает ей и что шанс побыть с ней наедине представится ему лишь после двух часов.

Без четверти два он нажал на кнопку дверного звонка. Открывшая дверь Риетта минуту стояла и смотрела на него. Они глядели друг на друга. Потом он обнял ее за плечи, повел в гостиную и закрыл за ними дверь. Им многое нужно было друг другу сказать. Пока они разговаривали, время летело незаметно. Они говорили спокойно, серьезно и рассудительно, но за этим нарастало чувство, что они наконец обрели дом.

Помолчав, Риетта сказала:

– Не думаю, что нам стоит обручаться.

Рэндал рассмеялся.

– Я бы предпочел сразу на тебе жениться.

– Я не это имела в виду.

– А что же?

– Я не думаю, что нам стоит обручаться, пока весь этот ужас не закончится.

Он взял ее за руку.

– Милая, сначала будет следствие, а потом, полагаю, трое похорон, а потом уже не о чем будет говорить, по крайней мере, в том, что касается нас. Я согласен, что нам следует подождать, пока все это закончится, если ты об этом. Но если ты предлагаешь отложить свадьбу до тех пор, пока в Меллинге не прекратятся разговоры об этом деле, то я не согласен.

– Люди станут болтать.

– Они всегда болтали, болтают и будут болтать. Их это развлекает, а нас ничуть не задевает. Я сегодня вечером напишу матери, а ты можешь сообщить Карру. Деревня недельку подождет. Кстати, я уже сказал мисс Сильвер. Она – само благоразумие. Но она, разумеется, уже обо всем знала – я неоднократно себя выдавал.

– Я тоже, – сказала она, и они оба погрузились в дружеское молчание, соединив руки, но думая о разном. Он вспомнил, как встретил ее на краю пустоши и ее лицо в свете фар – трагическую белую маску. Каким иным было ее лицо сейчас, при свете дня! Глаза снова сияли спокойной красотой, лицо было мягким, цветущим, румяным. Под его взглядом она покраснела.

– Насчет четы Мэйхью… – начала Риетта.

Он расхохотался.

– С чего это ты заговорила про них?

Она удивленно посмотрела на него.

– Я думала о них. Я ходила к миссис Мэйхью сегодня утром.

– Зачем?

– Миссис Феллоу сказала, что она хочет со мной встретиться.

– И зачем же она хотела с тобой встретиться?

– Знаешь, Рэндал, просто поразительно, насколько быстро все становится известно в деревне. Она хотела встретиться со мной, потому что решила, что ты, возможно, сумеешь как-то помочь Сирилу.

– Ты не могла бы повторить, милая?

Ее губы дрогнули в улыбке.

– Знаю, что это звучит странно, но она так сказала.

– Она хотела встретиться с тобой, потому что решила, что я смогу чему-то помочь Сирилу? Похоже, нам не придется прилагать особых усилий, чтобы сообщить о нашей помолвке!

Оба засмеялись.

– Новости быстро разносятся.

– Еще как! Ну и что же я должен делать с Сирилом?

Она снова посерьезнела.

– Дело вот в чем. Он действительно приезжал в среду, а приехал потому, что отчаянно нуждался в деньгах. Она взяла какую-то сумму из сбережений мужа – сколько, она мне не сказала, – и отдала ему. Но главное вот в чем: несчастный мальчишка попал в беду в прошлом году, и его осудили условно. Он связался с дурной компанией, и теперь один из его тогдашних дружков шантажирует его какими-то обстоятельствами, которые тогда не всплыли.

– Мы можем быстро положить этому конец.

– Что именно ты можешь сделать?

– Связаться с инспектором по надзору – он встретится с парнем. А ты скажи миссис Мэйхью: пусть напишет ему и велит честно во всем сознаться. Если он это сделает, то с ним все будет в порядке.

Чуть погодя она сказала:

– Рэндал, насчет денег Джеймса… Я хочу рассказать тебе, что он о них говорил.

– И что же?

– Он показал мне завещание, как я и говорила в своих показаниях. Я сказала, что это чушь, и бросила завещание в камин, но он его выхватил. Он сказал, что, если бы он составил новое завещание, то, вероятно, сделал бы его таким же и предпочел бы, чтобы деньги остались мне, а не кому-то еще. А потом спросил меня, что я стала бы с ними делать. Сначала я отказалась это обсуждать, но когда он спросил: «Ну а чисто гипотетически?», я ответила.

– И что ты ему сказала?

– Рассказала про давнюю мечту. Нет, не мечту, скорее это что-то вроде плана, только у меня не было денег на его осуществление, да и дом был не мой.

Он с восхищением смотрел на нее.

– Дорогая, ты говоришь о том, о чем я подумал?

– Да, о Меллинг-Хаусе. Ведь так жаль, что все эти комнаты пустуют, а в стране полно людей, которым некуда податься, особенно пожилым. После того как человек имел свой дом, был главой семьи, так ужасно отправиться жить у невестки из милости. И самой невестке тоже несладко. Все это совсем неправильно. Так что я сказала Джеймсу, что сделала бы в доме маленькие квартирки – однокомнатные или двухкомнатные, а большие комнаты на первом этаже превратила бы в обеденный зал и комнаты для отдыха. Его это очень заинтересовало. Мне он давно так не нравился – с тех пор, как мне был двадцать один год. И тут я решила, что он смягчился, и стала просить его не доставать так Кэтрин. Он стал говорить о ней такие гнусности, что я вышла из себя. Я высказала ему все, что я о нем думаю, и ушла. Вот так я и забыла там этот несчастный плащ.

Последовало молчание. Потом Марч спросил:

– Значит, ты хочешь принять эти деньги?

Она удивленно посмотрела на него:

– Ну да. Он ведь хотел, чтобы они остались мне – правда хотел. И близких родственников у него нет. На самом деле я даже не знаю, есть ли у него вообще какие-то родственники. Мы с Кэтрин были их дальними родственницами, а Кэтрин больше нет. Я бы хотела, чтобы Меллинг-Хаус принес кому-нибудь пользу, и думаю, что для четы Мэйхью это тоже будет хорошо.

Она сказала это таким деловым тоном, что он рассмеялся.

– Тогда, конечно, вопрос решен!

– Но ведь им было бы тяжело уезжать отсюда, а тут они будут на своем месте. Приятно, когда все на своем месте. – Чуть заколебавшись, она спросила: – Ты ведь не против? Чтобы я приняла эти деньги?

Он подумал: как это похоже на Риетту – тревожиться о том, что ему может не понравиться ее богатство. Он честно ответил:

– Самую малость.

– Не надо. Тебе незачем возражать. Он меня не любил, я его тоже. Я думаю, он просто считал, что я распоряжусь ими… – она секунду подыскивала нужное слово, – разумно.

В эту минуту открылась дверь и в комнату вбежала Фэнси Белл. Резко, но грациозно замерев в метре от порога, она выпалила:

– Ой, простите!

– Не уходи. Ты знакома с мистером Марчем…

– Но я не знала, что он здесь, хотя и удивилась, что вы не услышали телефон – вы ведь обычно слышите, и… Простите, мистер Марч, здравствуйте!

Рэндал поздоровался с ней за руку. На ней был ее алый костюм, и выглядела она невообразимо хорошенькой. Глаза ее сияли, на щеках то появлялся, то исчезал румянец. Она, задыхаясь, повернулась к Риетте:

– Поэтому я решила сама взять трубку. Звонил Карр. Раз мистер Марч здесь, то вы, наверное, уже знаете, что всех убил мистер Холдернесс и что он покончил с собой, и все такое. Я думала, что я первая вам расскажу, но раз мистер Марч здесь…

– Да, он мне все рассказал.

После секундного разочарования Фэнси просияла:

– А Карр приведет к чаю Элизабет, и они сообщат о своей помолвке. Он говорит, что я должна называть ее Элизабет. У него был такой довольный голос. Это ведь здорово, правда? И такое разнообразие после всех этих убийств. То есть в газетах-то о них можно почитать, но когда они случаются прямо там, где ты живешь, и в дом является полиция… – Тут она до корней волос залилась совершенно обворожительным румянцем. – Ох, мистер Марч, я не хотела грубить…

Он рассмеялся:

– Не волнуйтесь, я не на дежурстве.

– Я просто хотела сказать, мисс Крэй… Я хотела сказать, что помолвка – это такая приятная перемена, правда?

Риетта ответила серьезно и просто:

– Да, правда.

Гостиница «Огненное колесо»

Глава 1

Джейн Хирон сделала несколько плавных грациозных шагов, повернулась и медленно обошла круг смотревших на нее женщин. Шел модный показ Клариссы Харлоу, и Джейн демонстрировала платье под названием «Больше Не Вздыхай». Выше талии в нем не было ничего особенного, лишь несколько переливчато-опаловых складок, зато юбка смотрелась исключительно из-за нового и необычного покроя. Она была сшита из невероятного количества ткани и подчеркивала стройность в талии, но во время танца все эти складки взлетали и кружились, словно веер из водяных брызг. Непринужденным движением Джейн подняла руки вверх и сделала несколько плавных па вальса. Юбка взлетела. Сидевшая неподалеку дама ахнула. Другая сказала:

– Божественно! Но нет, я не должна, не должна.

Миссис Левингтон обратилась к миссис Харлоу через всю комнату громким хрипловатым голосом:

– Я беру это платье, но вы не должны продавать никому его копию в течение трех месяцев.

Затем она кивком подозвала к себе Джейн:

– Подойдите, я хочу посмотреть, как оно застегивается.

Джейн подошла с любезным и послушным видом, который составлял часть ее работы. Про себя она подумала, что платье будет узко миссис Левингтон как минимум на четыре дюйма. Она не была толстой, но обладала плотным телосложением с широкими плечами и массивными бедрами. По-своему красивая и статная – для любителей такого типа фигуры. Джейн к ним не относилась.

Ее не касалось, кто покупает платья Клариссы Харлоу, которые всегда будут недоступны для нее самой. Она демонстрировала их потому, что благодаря ее прекрасной фигуре цена на них поднималась как минимум на четверть.

К ним с деловым видом подошла миссис Харлоу – проворная и элегантно одетая.

– Прекрасно, миссис Левингтон. Вы можете прийти на примерку завтра в десять тридцать. Нет, боюсь, другого времени я предложить не могу – у нас все расписано.

Безразличие, граничащее с грубостью, было ее характерной чертой; она словно говорила: «Хотите – берите, а не хотите – как хотите; у нас есть клиентки и получше». Поразительно, как клиентки это проглатывали; проглотила и миссис Левингтон – она кротко согласилась прийти в назначенное время. Джейн отпустили.

В раздевалке было полно девушек, повсюду лежала и висела одежда. Когда Джейн вошла, одна из девушек как раз выходила – красивая блондинка в тонком черном дневном платье, невероятно изысканном благодаря покрою и искусной драпировке юбки. Джейн сняла с себя «Больше Не Вздыхай» и аккуратно повесила его на вешалку. Ей казалось, что ни в какой другой одежде она не будет больше так хорошо выглядеть. Красивой у нее была лишь фигура, а лицо было слишком маленькое и бесцветное. Глядя на себя в зеркало, она видела милые серые глаза и густые темные волосы – вот, пожалуй, и все, что можно было сказать о Джейн Хирон, помимо фигуры. Фигура же была безупречна, стройная без излишней худобы и пропорциональная. Джейн высоко ее ценила, и вполне справедливо, ведь эта фигура обеспечивала ей крышу над головой и средства к существованию. Кроме того, фигура была послушная, не из тех, с которыми нужно носиться. Джейн знала, что некоторые девушки ежедневно со страхом измеряют объем бедер и даже не глядят на картошку и сливочное масло. С ее фигурой о такой ерунде можно было не думать. Даже если бы она целый год ела шоколад и пудинги на сале, не поправилась бы ни на грамм. Кстати, на прошлой неделе Джереми подарил ей коробку шоколадных конфет.

Повесив платье, Джейн стала одеваться. Показ почти закончился, так что ей больше не придется выходить на подиум. Она надела темную юбку, натянула свитер и накинула пальто. Все вокруг одевались одновременно, так что ей пришлось поочередно стоять на одной ноге, чтобы сменить туфли для подиума на свои, темные. Остальные девушки тоже переодевались и при этом болтали без умолку.

Ей удалось на минутку протиснуться к зеркалу, где она надела маленькую темную шляпку-тюрбан в тон остальной ее одежде, и вот она готова – Золушка после того, как часы пробили полночь, с неприметными чертами, бледная, если не считать яркой помады. Помада была даже слишком яркая, но для показов приходилось краситься более броско. Джереми всегда смотрел на это косо и говорил, что цвет помады напоминает ему цвет почтовых ящиков. Ну и пусть, ей было все равно.

Джейн вышла на улицу, где стоял ледяной холод. Похоже, намечался сильный мороз. Она попрощалась с Глорией и Дафной и направилась в конец улицы. Иногда Джереми встречал ее там, но не сегодня, потому что неизвестно было, во сколько закончится показ.

Она повернула за угол, и вдруг в одном из дверных проемов замаячила его фигура. Она была рада увидеть его как раз в тот момент, когда она чувствовала себя покинувшей бал Золушкой. Он взял ее под руку.

– Не стоило тебе приходить.

Джереми Тэвернер ответил:

– Не говори ерунды. Как прошел показ?

– Проданы две вещи из тех, что я демонстрировала, так что мои акции растут.

– Все те же ужасные женщины?

– Не все они ужасные.

– Не знаю, как ты это терпишь.

– Ну, полагаю, любая другая работа, которую я могла бы выполнять, нравилась бы мне гораздо меньше.

– Например?

– Продавщица, няня, компаньонка…

– Есть много других профессий для женщин.

– Дорогой, у меня нет для них образования.

– Не называй меня «дорогой»! – недовольно пробурчал Джереми.

– Я так сказала?

– Да. Мне это не нравится.

Она весело рассмеялась.

– Это же ничего не значит, люди всегда так говорят. Просто вырвалось.

– Именно поэтому! – рассердился он еще больше и довольно болезненно сжал ее руку.

– Дорогой, ты слишком крепко держишь меня под руку, – поморщилась Джейн и добавила другим голосом: – не будь гадким занудой; я хочу поговорить с тобой – правда хочу.

Хотя гадким занудой его назвали тоном, сделавшим этот эпитет интимным и лестным, Джереми все еще злился.

– Не понимаю, почему тебя ничему не учили. Девочек ведь должны чему-то учить.

– Да, дорогой, но не меня. Моя мать вышла замуж за священника без гроша за душой, который витал в облаках, и они об этом как-то не подумали. У них никогда не было времени на то, чтобы думать хоть о чем-нибудь, потому что приход был слишком большой и слишком бедный. И они оба умерли, когда мне было пятнадцать, а меня забрал к себе дед и отправил в школу, где больше внимания уделяют манерам и совсем не беспокоятся о столь низменных вещах, как умение заработать на жизнь.

– Который из дедушек? – спросил Джереми другим тоном.

– Тот, который Тэвернер, отец моей матери, брат твоего деда, восьмой ребенок и шестой сын старого Джеремайя Тэвернера. Я знаю все семейство наизусть. Старшего звали Джеремайя в честь отца, дальше были Мэттью, Марк, Люк, Джон, Эктс и две девочки, Мэри и Джоанна. Твоего деда звали Джон, а моего Эктс. И не встреться мы с тобой полгода назад на скучнейшей вечеринке, мы бы и знать не знали о существовании друг друга.

Она придвинулась к нему, коснувшись плечом его руки.

– Знаешь, остальные шестеро, наверное, тоже оставили потомков, и я думаю, большинство из них точно видели это объявление и откликнулись на него. Мне так любопытно, какие они. А тебе?

– Крепкая, должно быть, у них вышла семейная ссора.

– Ну, не знаю… Бывает, что люди просто отдаляются…

– Не настолько. Мой дед часто говорил о своей близняшке Джоанне, но не думаю, что они когда-нибудь встречались. Знаешь, он был умный, получал стипендии и устроился на работу в одну из исследовательских лабораторий. Вот как получилось, что мой отец стал врачом. Он погиб в тысяча девятьсот восемнадцатом. Моя мать снова вышла замуж и уехала в Австралию, а меня оставила со стариком. Так что нас обоих вырастили деды. Ой, вон твой автобус!

Они припустили бегом и успели втиснуться в автобус, но продолжать разговор было невозможно. Джейн повезло, этот автобус делал остановку в конце улицы, на которой она жила. Когда они вышли, им оставалось лишь перейти дорогу и пройти примерно треть улицы Милтон-Кресент до дома № 20.

Джейн отперла дверь своим ключом и по трем лестничным пролетам повела Джереми наверх, в мансарду. Мансардных комнат было две, раньше в них жили горничные, а еще там была кладовка и ванная. Джейн занимала обе комнаты и называла их «моя квартира». В задней комнате была гостиная. При включенном свете и задернутых шторах у Джейн всегда захватывало дух, потому что выглядела комната совершенно неожиданно. Там стояло старое бюро из ореха и два стула в стиле времен королевы Анны с сиденьями, обитыми китайской парчой. Над бюро висело оправленное в орех зеркало, увенчанное фигурой беркута. На полу лежал великолепный персидский ковер, на удобном диване высилась горка разноцветных подушек. Обладатель странного имени мистер Эктс Тэвернер начинал как поставщик подержанной мебели, а затем стал владельцем антикварной лавки, которая доставляла ему массу удовольствия, не принося при этом особого дохода. Стоявшую в комнате мебель Джейн удалось спасти от продажи с молотка.

– А теперь, – сказала она, отвернувшись от окна, – будь ангелом, поставь чайник. До смерти хочется чаю. А потом я покажу тебе, что я получила сегодня утром.

Джереми зажег газовую конфорку.

– Я знаю, что ты получила – ответ от абонентского ящика номер триста чего-то там, потому что я получил такой же. Я принес его, чтоб показать тебе.

Они сели рядом на диван, и каждый достал лист глянцевой белой бумаги. На обоих письмах вверху значилось «Абонентский ящик 3039». Одно письмо начиналось словами «Уважаемый сэр», другое – «Дорогая мисс». В письме, полученном Джейн, говорилось:

«Ваш ответ на объявление, приглашающее потомков умершего в 1888 году Джеремайи Тэвернера связаться с вышеуказанным абонентским ящиком, получен и содержание его принято к сведению. Будьте любезны сообщить мне дату смерти Вашего деда Эктса Тэвернера, укажите, ясно ли вы его помните и насколько близкими были ваши отношения».

Не считая разных имен, оба письма были одинаковы. Джейн и Джереми разглядывали их, нахмурившись.

– Не пойму, к чему он ведет, – наконец нарушил тишину Джереми.

– Может, он пишет историю семьи.

– Зачем?

– Не знаю. Некоторые ведь этим занимаются. Давай ответим, тогда, может, и узнаем.

Он нахмурился сильнее.

– Слушай, давай я напишу.

– Джереми, какое занудство!

– Я не хотел, чтобы ты отвечала на это объявление.

– Я знаю, ты уже говорил.

Джейн вскочила и начала доставать чайный сервиз: пузатый заварочный чайник в стиле королевы Анны, две чашки с блюдцами из вустерского фарфора (одна из них разбитая и снова склеенная), глянцевый темно-синий молочник и очаровательную чайницу, разрисованную пасторальными сценами.


– Чего же он хочет? – протянул Джереми.

– Собрать всю семью, дорогой, всех наших кузин и кузенов. Возможно, некоторые из них окажутся приятными людьми. К тебе-то это не очень относится, мой милый.

Он подошел к ней и встал рядом с очень важным видом.

– Я думаю, тебе лучше этим не заниматься. Я напишу, если хочешь.

Джейн подняла глаза, в которых явственно читалось упрямство.

– Ты, наверное, не слышал, как я сказала: «Какое занудство!»

– Джейн…

– Ладно, скажу еще раз: занудство, занудство, занудство, тоска зеленая.

Она сделала шаг назад и притопнула ножкой.

– Ты ведь не хочешь, чтобы я вышла из себя?

– Не знаю…

Искорки в глазах вдруг спрятались за темными ресницами, бледное лицо слегка порозовело.

– Я слишком устала. – Затем вдруг изменившимся тоном Джейн добавила: – Ох, Джереми, не будь таким противным.

Глава 2

Худобой и внимательными ехидными глазами Джейкоб Тэвернер напоминал мартышку. Кожа его загорела и стала сухой после многочисленных смен климата. Волосы он не растерял, и благодаря то ли везению, то ли умелому обращению их почти не тронула седина. И он их не красил; ни один парикмахер не взял бы на себя ответственность за этот странный оттенок сухой травы. Рост в пять футов шесть дюймов стал меньше на дюйм. Руки и ноги были тонкими и напоминали паучьи лапки. Он носил одежду, в которой обычно хоронят бродяг или миллионеров. Он был не совсем миллионер, но шел к этому и сейчас как раз встретился со своим поверенным мистером Джоном Тейлором, чтобы сделать распоряжения касательно собственности. Не то чтобы он собирался умирать – вовсе нет; однако, сумев за свои семьдесят лет насладиться множеством разных вещей, теперь он намеревался позабавить себя еще одной возможностью, всегда казавшейся ему такой увлекательной: составить особое завещание.

Мистер Тейлор, знавший его уже сорок семь лет, был не настолько глуп, чтобы пытаться препятствовать этому последнему из многих других дел, которыми увлеченно занимался его клиент. Иногда он говорил: «Разумеется», иногда: «Я бы рекомендовал вам как следует это обдумать», а иногда и вовсе молчал. В таких случаях Джейкоб Тэвернер тихонько посмеивался, и ехидство в его глазах разгоралось ярче. Молчание подразумевало неодобрение, и когда Джон Тейлор не одобрял его, Джейкоб чувствовал, что одержал верх, потому что Джон Тейлор был воплощением респектабельности среднего класса; а когда появлялась возможность слегка шокировать эту респектабельность, Джейкоб всегда с наслаждением ею пользовался.

Они сидели за столом в кабинете друг напротив друга, Джон Тейлор писал. Он был приятной округлой комплекции, и все в нем было очень опрятным, включая блестящую лысину с небольшой аккуратной каймой седых волос на затылке.

Джейкоб Тэвернер откинулся в кресле, засунул большие пальцы в карманы жилета и рассмеялся.

– Вы знаете, что я получил пятьдесят ответов на мое объявление? Пятьдесят! – Он издал напоминающий карканье звук. – Как много в мире нечестных людей, верно?

– Возможно, у ответивших вовсе нет корыстных намерений…

Джейкоб Тэвернер надул щеки и внезапно фыркнул. Так он обозначил свое презрение к мнению поверенного.

– Тэвернер не такая уж распространенная фамилия, а если добавить к ней имя Джеремайя – представляете? «Потомки Джеремайи Тэвернера, умершего в 1888 году» – вот что я указал в объявлении. Я получил пятьдесят ответов, и половина из ответивших – обманщики.

– У него вполне могло быть пятьдесят потомков, – сказал мистер Джон Тейлор.

– Могло быть и сто, и двести, и триста, но среди них не было и половины из ответивших на объявление. У него было восемь детей, не считая четырех, умерших в младенчестве. Мой отец Джеремайя был старшим. Следующие пять сыновей – Мэттью, Марк, Люк, Джон и Эктс, и еще две девочки – Мэри и Джоанна. Мэри родилась четвертой, после Марка и перед Люком, а Джоанна и Джон были близнецами. Да, количество потомков могло быть большим. И знаете, именно поэтому мне впервые пришла в голову эта идея. Старый Джеремайя держал гостиницу «Огненное колесо» на прибрежной дороге к Ледлингтону, а до него хозяином был его отец. Оба они с головой окунулись в торговлю контрабандой и здорово на этом нажились. Они доставляли груз на берег и ловко прятали его в подвалах.

Джейкоб хмыкнул.

– Я помню, как он говорил об этом: «Мы их ловко дурачили». В общем, он умер в восемьдесят восьмом и оставил все имущество моему отцу, старшему сыну по имени Джеремайя.

Он состроил гримасу, отчего его лицо стало еще больше походить на морду обезьяны.

– Ох, ну и скандал же был! Никто из братьев и сестер больше с ним не разговаривал и не имел с ним никаких дел и отношений. Он сдал гостиницу в долгосрочную аренду, деньги положил в карман и открыл новое дело – стал подрядчиком. На этом он заработал кучу денег, а я приумножил состояние; но из-за этой семейной ссоры я могу составить приличное завещание, лишь дав в газету объявление о розыске моей родни.

Мистер Тейлор смотрел на него с недоверием.

– Вы хотите сказать, что совсем ничего о них не знаете?

Джейкоб Тэвернер склонил голову набок и ухмыльнулся.

– Представляете?

– Нет, не представляю.

– Вам и не нужно. Я, знаете ли, все же выяснил кое-что. Некоторые из родственников вышли в люди, некоторые утратили положение. Кто-то умер в своей постели, а кто-то нет. Некоторые погибли в двух войнах. Я сопоставил то немногое, что мне было известно, с содержимым этих пятидесяти писем и худо-бедно их отсортировал. Итак, начнем. Мое поколение меня не интересует, большинство из них уже умерли. Что касается моих денег, то они им не нужны – они либо сами имеют достаточный доход, либо привыкли без него обходиться. В общем, мне они не интересны. Я ставлю деньги именно на следующее поколение, правнуков старого Джеремайя. Но вы понимаете, что, конечно, не все из них получат деньги. Я уже выбрал некоторых.

– Вы хотите сказать, что вы беседовали с ними?

– Нет. Я не хотел быть замешанным в этом лично, по крайней мере, сейчас. Вообще-то я позволил себе воспользоваться вашим именем.

– Это уж слишком, Джейкоб!

Мистер Тейлор выглядел явно раздраженным. Его клиент вновь издал странный, каркающий смешок.

– Переживете. Я вас ничем не скомпрометировал, просто пригласил тех, кого выбрал, прийти сюда на встречу с вами сегодня.

Джон Тейлор постучал по колену.

– На встречу со мной? Не с вами?

– Разумеется, не со мной. Я великий Аноним, по крайней мере, в том, что касается появления на публике. Вы можете назвать им мое имя, но я хотел бы взглянуть на них прежде, чем они увидят меня. Вы будете их опрашивать, а я спрячусь, – он дернул тощим локтем, – вон за той дверью. Буду слушать, оставаясь незамеченным. Поставьте девять стульев спинками к двери, и я смогу незаметно наблюдать через щелку.

Джон Тейлор подался вперед и совершенно серьезным тоном сказал:

– Знаете, Джейкоб, порой я в самом деле считаю вас сумасшедшим.

Ответом ему была гримаса и взрыв смеха.

– Мой дорогой Джон, я хорошо плачу вам за то, чтобы никто другой так не считал. К тому же это неправда. Я просто сохранил молодой задор, а вы стали ретроградом. Мне нравится развлекаться и подшучивать над всеми. У меня полно денег. Что с них толку, если не тратить их на то, что меня веселит? Я хочу развлечься, вот и все. А теперь позвольте мне перейти к сути дела и рассказать вам о людях, которые придут сегодня, чтобы с вами встретиться.

Мистер Джон Тейлор поджал губы, придвинул к себе лист бумаги и взял хорошо заточенный карандаш. Всем своим видом он показывал готовность подчиниться, но с намеком на протест. Джейкоб вновь издал каркающий смешок.

– Все готово? Что ж, приступим. Джеффри и Милдред Тэвернер, внук и внучка Мэттью, второго сына Джеремайя. Они брат и сестра, обоим за сорок.

Джон Тейлор записал.

– Записали? Теперь следующий брат, Марк. Его внучка по женской линии – миссис Дьюк, зовут ее Флоренс. Миссис Флоренс Дьюк.

Джон Тейлор не ответил и просто записал «Миссис Флоренс Дьюк». Джейкоб поднял глаза к потолку.

– Четвертым ребенком Джеремайи была дочь Мэри. Вот тут наши дела пошли в гору. Она сбежала из дома, чтобы стать актрисой, и вышла замуж за графа Рэтли – он был из старинного рода, не слишком умен, без гроша в кармане, но с обветшалым замком в Ирландии. Родня Мэри была в полной растерянности: сначала она их опозорила, став актрисой, а потом запятнала репутацию, занявшись с мужем торговлей. Обе стороны друг друга недолюбливали, так что можно сказать, что они были квиты. Мэри умерла, а вместе с ней и титул – последний наследник по мужской линии погиб на войне. Но жива внучка, леди Мэриан Торп-Эннингтон.

Джон Тейлор быстро поднял глаза.

– Леди Мэриан…

Джейкоб кивнул.

– Леди Мэриан О’Хара, леди Мэриан Моргенштерн, мадам де Фарандоль, леди Мэриан Торп-Эннингтон.

– Мой бедный Джейкоб!

Джейкоб Тэвернер ухмыльнулся.

– Известная красавица, или была ею. Та еще штучка, судя по тому, что о ней говорят, с очень разнообразными вкусами в плане мужей. Она вышла замуж за Моргенштерна из-за денег (ни одна женщина не вышла бы за него по какой-то другой причине), а он ничего ей не оставил.

– Я помню, его завещание произвело сенсацию: он оставил все деньги благотворительным организациям и секретарше.

– Такое разочарование для кузины Мэриан. После этого она вышла за юного де Фарандоля, автогонщика, который разбился перед самой войной. От него тоже осталось не особо много денег. Сейчас она замужем за Фредди Торп-Эннингтоном, и доставшаяся ему от отца фабрика по производству маринованных овощей только что разорилась. Не очень-то ей везет. А теперь мы снова теряем былое положение и переходим к следующему сыну, Люку. Он оставил довольно много потомков. Вы бы не назвали его респектабельным: он стал бродягой и умер в работном доме. Но одна из его дочерей вышла замуж за носильщика на железнодорожной станции в Ледлингтоне, и у них родился сын. Я выбрал его. Его имя Альберт Миллер, но чаще его зовут Эл.

– Что побудило вас выбрать его?

Тон Джона Тейлора был умеренно заинтересованным. Как профессионал он был готов подтвердить всем посетителям, что Джейкоб Тэвернер не является сумасшедшим с юридической точки зрения. Человек, который сколотил состояние почти в миллион фунтов, может позволить себе быть эксцентричным. Но в качестве частного лица ему было интересно наблюдать, к чему приведет эта эксцентричность и как далеко заведет.

Джейкоб вынул из лацкана своего ужасного пиджака булавку и сделал ею несколько колющих движений в воз-духе.

– Я написал имена на клочке бумаги, закрыл глаза и потыкал в них булавкой. Из каждой линии потомков мне нужны были лишь один-два человека. Булавка попала прямо в Эла с первой попытки, как раз в букву М в его фамилии, поэтому я его и выбрал. Это хорошая булавка. Знаете, сколько она уже у меня? Сорок пять лет. И всегда, когда я сомневался, я брал ее и колол, и она ни разу меня не подвела. Я лишь однажды ее потерял и чуть с ума тогда не сошел. Я уронил ее в своем кабинете, и все говорили, что не могут ее найти. Она выскользнула из пальцев, когда я втыкал ее обратно в пиджак, а они говорили, что не могут ее найти. Тогда я собрал их всех до единого и объявил: «Любой, кто найдет эту булавку – мужчина, женщина или ребенок, – получит десять фунтов. А если она не найдется, все будут уволены». Примерно через два часа приходит один мальчишка-умник и говорит, что нашел ее. Я взглянул на булавку, что он принес, и сказал: «В моей конторе нет места дуракам. Можешь убираться и назад не возвращайся».

– И почему же он был дурак? И как вы узнали, что булавка не ваша?

Джейкоб хрустнул пальцами.

– Как вы отличаете своих детей от чужих? Когда вы живете с чем-то сорок с лишним лет, никто вас не обманет. А дурак он был потому, что принес мне новехонькую булавку из упаковки таких же новых. Решил, что он шибко сообразительный, а добился лишь увольнения.

– Но вы все же заполучили булавку обратно?

Джейкоб аккуратно воткнул булавку в лацкан пиджака.

– Я заплатил за нее пятьсот фунтов одной юной шантажистке. Я бы и вдвое больше отдал. Девица думала, что облапошила меня, но я с ней поквитался. Никому еще не удавалось облапошить меня безнаказанно – никому. Это слишком длинная история, чтоб рассказывать ее сейчас. Итак, мы разобрались с потомками Мэттью, Марка, Мэри и Люка и добрались до близнецов, Джоанны и Джона. Сначала Джоанна. Судьба у нее интересная. Она вышла замуж за человека по фамилии Хиггинс, а ее дочь стала женой человека по фамилии Кастелл – Фогарти Кастелла, сына португальца и ирландки. Я выбрал внука Хиггинса – Джона Хиггинса; он плотник, а в свободное время еще и немного проповедник. А еще я выбрал Кастеллов. Я сказал, что не стану выбирать представителей моего поколения, но они являются исключением, которое лишь подтверждает правило. Я выбрал их, потому что они могут быть полезны. Теперь номер седьмой, Джон. Я выбрал его внука, Джереми Тэвернера, кадрового офицера, капитана Джереми Тэвернера. Дальше номер восьмой, Эктс (старый Джеремайя брал все имена для детей в Библии[19]) – я выбрал его внучку по имени Джейн Хирон. Она работает в ателье, надевает платья и прохаживается в них, а пожилые толстухи и тощие старые девы думают, что они будут выглядеть в этих платьях так же, как она. За сегодня вы по меньшей мере дважды назвали меня сумасшедшим, Джон Тейлор, но я не так безумен, как те женщины, что ходят на модные показы и покупают платья, надетые на девушку с фигурой, которой у них, вероятно, никогда не было и уж точно нет сейчас. Ну вот и вся компания. Я удаляюсь в соседнюю комнату. Вот вам семейное древо, чтоб не запутаться. Кстати, Кастеллы не придут. У меня с ними личная встреча, так что они будут ждать в гостинице. А остальные должны вот-вот появиться. Любопытно увидеть, кто придет первым, вам не кажется? Может, это будет тот, у кого самые большие финансовые трудности; хотя иногда такие люди оказываются гордецами. Бедность, алчность, а может, и банальная пунктуальность – любая из этих трех причин может заставить их прийти сюда минута в минуту. А теперь расставьте стулья так, чтобы я мог все видеть и слышать, а сами расскажите и спрашивайте то, что я вам велел. А дальше каждый из них будет сам за себя.

Глава 3

Юный клерк открыл дверь и объявил:

– Мисс Тэвернер.

Милдред Тэвернер заглянула в комнату с девятью пустыми стульями и вошла с видом ранней христианки, выходящей на гладиаторскую арену. Джон Тейлор, без всякого сомнения, своим видом не заставил бы трепетать и самую робкую мученицу, но мисс Тэвернер немедленно принялась что-то объяснять и извиняться. Так что вряд ли она заметила его круглое лицо, лысину и другие черты, которые могли бы оказать на нее успокаивающее действие.

– О боже, я не ожидала, что окажусь первой. Вы хотите сказать, что до сих пор никто не пришел? Я понятия не имела… То есть я ждала брата… Он позвонил и велел быть здесь точно в это время. Он ужасно раздражается, если его заставляют ждать, и я стараюсь этого не делать, но это так трудно. Если только мои часы не спешат – такое случается в теплую погоду, но не в такой день, как сегодня. И я знаю, что на пять минут опоздала, потому что, когда я выходила из дома, у меня порвался шнурок на ботинке, так что я не ожидала, что буду первой.

Она протянула Джону Тейлору мягкую безвольную руку, и тот заметил, что она надела разные перчатки – одну синюю, вторую черную с дырой на указательном пальце. Усаживаясь на стул, она уронила сумочку, из которой тут же вывалились ключи, расческа, маникюрные ножницы, флакон аспирина, три карандаша, пара смятых счетов и довольно грязный носовой платок. «О боже!» – пробормотала она и взволнованно принялась запихивать все обратно, не пытаясь аккуратно все сложить, так что сумка раздулась и не сразу закрылась.

Джон Тейлор с интересом наблюдал за этим представлением. Он надеялся, что Джейкобу хорошо видно. Сам бы он не остановил свой выбор на Милдред Тэвернер, но он не знал, с какой целью Джейкоб собирал этих родственников. На вид мисс Тэвернер было около сорока пяти лет. Она была долговязая и тощая, с вытянутой вперед шеей и неуклюжими руками. Светлые рыжеватые волосы напоминали волосы Джейкоба – по виду такие же ломкие, они торчали под странными углами из-под весьма неподходящей шляпы. Водянистые голубые глаза под бесцветными бровями на вытянутом бледном лице избегали его взгляда. Она была одета в темно-синий костюм с юбкой, который выглядел так, словно был с чужого плеча. Юбка висела сзади, а жакет задирался спереди. Шея была обмотана шерстяным шарфом в синюю и розовую клетку. Рассмотрев все это, Джон Тейлор вежливо улыбнулся и сказал:

– Что ж, мисс Тэвернер, отлично. Мы можем начать, пока остальных нет.

Он взглянул на семейное древо с именами детей и потомков Джеремайи Тэвернера.

– Мистер Джейкоб Тэвернер попросил меня провести небольшую беседу с каждым из вас. Вы потомок…

– Ах, да, моим дедом был Мэттью, второй сын. Самым старшим был Джеремайя, за ним Мэттью, Марк, Мэри, Люк, Джоанна, Джон, Эктс. Мэттью – наш дед, мой и моего брата Джеффри. Он был строителем-подрядчиком и очень преуспел – разбогател и пользовался большим уважением, хоть и был инакомыслящим; я-то, конечно, англиканка. Дед оставил хорошо поставленное дело, но моему отцу не повезло. – Она вздохнула и поправила шарфик. – После его смерти мы оказались в довольно стесненных обстоятельствах, поэтому я с подругой открыла магазин рукоделия в Стритэме. Джеффри был недоволен, но что оставалось делать? На войну меня не призывали, так как у меня всегда было слабое сердце. Конечно, Джеффри очень умен, на государственной службе без этого нельзя.

Открылась дверь, и вошел Джеффри Тэвернер. Через предусмотрительно оставленную щелку в двери Джейкоб Тэвернер рассматривал своего кузена. Похож на сестру и в то же время нет. Оба были русоволосые и худые, обоим за сорок, но сестра выглядела неопрятной и неухоженной, а брата скорее можно было назвать красивым мужчиной. Он был на несколько лет моложе. Она – сутулая, а он – с хорошей осанкой и элегантно одетый. Пока он шел к столу, выражение его лица сменилось с официально-любезного, обращенного к Джону Тейлору, на явно раздраженное, когда взгляд его упал на сестру. Она тут же принялась извиняться:

– Я была уверена, что ты уже здесь. Мне бы и в голову не пришло прийти одной, я очень огорчилась, узнав, что я первая. Конечно, как любезно заметил мистер Тейлор, кто-то должен быть первым, но я бы не стала входить; я ведь задержалась перед самым выходом и подумала, что опоздаю. Мои часы…

Джеффри Тэвернер сурово перебил ее:

– Твои часы вечно идут неправильно.

Он сел и обратился к мистеру Тейлору:

– Я не совсем понимаю, зачем нас попросили прийти сюда. Я ответил на объявление, в котором потомков Джеремайи Тэвернера, умершего в тысяча восемьсот восемьдесят восьмом году, просили написать на указанный абонентский ящик. После короткого обмена письмами меня и сестру пригласили сюда. Как я уже сказал, письма я отправлял на абонентский ящик. На полученных ответах не было подписи, и я хочу сразу заявить, что я желаю знать, с кем имею дело.

– Разумеется, мистер Тэвернер. Вы имеете дело со мной.

– И вы представляете интересы…

– Мистера Джейкоба Тэвернера, который является сыном Джеремайи, старшего сына Джеремайи Тэвернера.

Джеффри, казалось, обдумывает эти слова. Через мгновение он сказал:

– Что ж, я здесь. И что же дальше?

Джон Тейлор покрутил карандаш.

– Мой клиент сообщил, что вы подтвердили ваши личности.

– Да, он получил копии наших свидетельств о рождении и копию свидетельства о браке наших родителей.

– Мне поручено уточнить у вас еще кое-какие детали. Насколько я понимаю, вы внук Мэттью Тэвернера, второго сына Джеремайи.

– Совершенно верно.

– Вы его помните?

– Меня уже спрашивали об этом, и я сказал, что помню. Он умер, когда мне было примерно двенадцать лет. Сестра была старше.

– Я отлично его помню, – сказала Милдред Тэвернер. – У него был очень тяжелый характер, пока с ним не случился удар; после этого он стал гораздо более приятным человеком. Он рассказывал нам истории про старую гостиницу и угощал мятными леденцами из жестяной коробки – знаете, такие круглые и полосатые леденцы.

Юный клерк вновь открыл дверь, начал было что-то невнятно бормотать, но был оттеснен в сторону. В комнате вместе с восхитительно-легким ароматом дорогих французских духов появилось нечто яркое. Нечто очень высокое, элегантное, женственное приближалось с рассеянной, но лучезарной улыбкой. Синие глаза с невероятными ресницами остановились на Джоне Тейлоре. Глубокий мелодичный голос произнес:

– Я должна представиться – леди Мэриан Торп-Эннингтон. Никто не разбирает эту фамилию с первого раза, и я совсем не удивлена. Я всегда говорю Фредди, что нужно убрать из нее какую-нибудь часть, но он говорит, что нельзя – а вдруг какие-нибудь родственники, которые могут оставить ему наследство, обидятся и вычеркнут его из завещания. Так что мне приходится все время объяснять и произносить фамилию по буквам. Торп заканчивается на «п», а Эннингтон пишется с двумя «н» в начале.

Она грациозно опустилась на стул.

– А теперь скажите же мне: это с вами я переписывалась?

Когда она отошла от двери, следом за ней в проеме появилась худощавая фигура. Это был мужчина, явно чувствовавший себя неуютно в неудачно скроенном синем костюме – слишком узком, слишком светлом и слишком броском. Заметив его, мистер Тейлор спросил наугад:

– Мистер Миллер?

– Верно, – сказал Эл Миллер.

В руке он держал кепку, которую все время крутил и теребил с такой силой, что казалось, вот-вот ее порвет. Он простоял у входа достаточно долго, чтобы Джейкоб Тэвернер смог заметить, что тот сильно нервничает, что волосы у него темные и слишком сильно набриолинены, что смуглое лицо с неправильными чертами блестит от пота, а галстук выглядит весьма плачевно. До Миллера вдруг дошло, что стоит он один, и он резко сел на край стула, достал яркий носовой платок и вытер лоб. В этот момент вместе вошли Джереми Тэвернер и Джейн Хирон. Джейкоб Тэвернер поморщился в своем укрытии. Он считал, что особой пользы от них не будет, хотя никогда нельзя знать наверняка. Если сначала не получается, пробуй, пробуй снова и снова. Они были самыми молодыми среди остальных. Он знал это, так как видел их свидетельства о рождении. Леди Мэриан было тридцать семь. Конечно, она на них не выглядела и не будет выглядеть еще лет десять, а то и дольше. Красавица, и еще какая – это он готов был признать. Прекрасный цвет лица благодаря макияжу, но очень хорошая кожа под ним. Красивые волосы – нечасто увидишь такой яркий каштановый оттенок. Хорошие зубы, не испорченные курением, как у каждой третьей женщины в наши дни. Отличная фигура с женственными изгибами. Ему нравились женщины с роскошными формами, но ей, подумал он, придется следить за весом после сорока. Он напел про себя:

Мало-помалу с возрастом

Расплывутся мои бока[20].

Элу Миллеру, наверное, около тридцати. Чувствует себя немного не в своей тарелке и к тому же потеет. Надо же, он и молодой Джереми Тэвернер – кузены; забавно, если задуматься. Красивый парень этот Джереми, к чести семьи. Ему двадцать семь… или двадцать восемь? Нет, двадцать семь. А девушке, Джейн Хирон, должно быть, двадцать два. Грациозная девушка, с отличной фигурой – без нее не станешь манекенщицей. Впрочем, в остальном довольно невзрачная: бледное лицо с мелкими чертами, алая помада, красивая посадка головы, темные волосы, скромная темная одежда.

Он навострил уши и услышал, как леди Мэриан сказала:

– Моя бабушка Мэри Тэвернер? Да, конечно, я ее помню. Говорят, что я ее копия. Она сбежала из дома, стала актрисой и вышла замуж за моего деда. В нашем доме в Рэтли висит ее портрет, и все говорят, что впечатление такое, будто для него позировала я.

Она оглядела комнату с лучезарной улыбкой, словно ждала аплодисментов. Открывший дверь Джон Хиггинс получил изрядную дозу этой лучезарности, и в его ярко-синих глазах появилось легкое смущение. Оглядывая комнату, леди Мэриан посмотрела прямо на него и улыбнулась, но сейчас смотрела в другую сторону. Она беседовала с сидящим за письменным столом джентльменом. Джон Хиггинс остался стоять на месте и ждал, пока она закончит. По комнате разнесся ее смех.

– Она была красавицей, и дед ее обожал. Но все равно она служит страшным предупреждением, потому что я помню ее в то время, когда она весила примерно шестнадцать стоунов[21]. И ей было на это плевать.

Эти слова были полны драматизма.

– Конечно, это ужасно, совершенно ужасно. Ведь нет ничего лучше беспокойства, чтобы оставаться худой, но беспокойство так утомляет, правда?

Последнее слово прозвучало с легчайшим, едва заметным ирландским акцентом. Прекрасные глаза обвели слушателей, на этот раз в поисках сочувствия.

– Она никогда не умела беспокоиться, и я тоже не умею. Она дожила до девяноста лет, и, полагаю, я проживу столько же. Какие чудесные истории она мне рассказывала про свои годы на сцене!

Джон Хиггинс стоял на месте, смотрел и слушал. Он не смог бы выразить это словами, но, глядя на нее, он испытывал то чувство, которое возникает, когда весной солнце только-только начинает пригревать. Он не знал, что сказать, но можно ведь знать многое, не умея об этом сказать. Он молчал и неотрывно смотрел на нее своими синими глазами. Волосы у него были русые, густые, из тех, что невозможно пригладить никакими усилиями, так что они стояли торчком по всей голове. Ростом он был на пару дюймов выше остальных. Джейкоб, глядя в щелку, прикинул, что его рост шесть футов три дюйма, а у Джереми – примерно шесть футов и один дюйм[22].

Мэриан Торп-Эннингтон еще продолжала говорить, когда дверь с шумом распахнулась. Вошедшая женщина казалась крупной и высокой даже рядом с Джоном Хиггинсом. У нее были красивые глаза, густые темные волосы и постоянный яркий румянец, который бывает так трудно скрыть. Она была все еще красива, но ее черты уже начали грубеть, а фигура – приобретать грузность. Одежда этого не скрывала: ярко-синий жакет и юбка, белое шерстяное пальто на подкладке из шотландки, яркий шарф в алую рельефную клетку и шляпа, которую можно безнаказанно носить только юным и стройным девицам. Женщина огляделась и сказала:

– Что, я последняя? Что ж, всем добрый день.

Она подошла к столу.

– Миссис Дьюк, Флоренс Дьюк – это я. Для друзей Флосс. Я внучка Марка Тэвернера, третьего сына старого Джеремайи. Он был клерком у поверенного. Много никогда не зарабатывал, но был очень добр к нам, детям. Два моих брата погибли на войне. Отец умер, когда я была совсем маленькой. Он, Уильям Дьюк, тоже был клерком, так что жили мы у деда.

Слова следовали одно за другим, как пузырьки, поднимающиеся в масле, не быстро, но без перерыва. Джейкоб подумал: «Эту женщину трудно остановить, если она решила что-то сказать».

Джон Тейлор задал ей тот же вопрос, что и остальным:

– Значит, вы помните деда?

– Помню ли я его? Конечно, помню! Я не знаю, что бы мы делали, если бы он не забрал нас к себе, потому что мать была очень болезненной. Я в детстве тоже была слабенькой, хотя, глядя на меня сейчас, этого не скажешь, верно? – Она рассмеялась грудным смехом. – Я была маленькой для своего возраста и такой худой, что казалось, меня ветром сдует. Но это лишь доказывает, что у всех есть надежда, правда?

Она вновь рассмеялась, продемонстрировав великолепные зубы. Вдруг лицо ее потемнело, она вскинула голову и сказала:

– Если вас смущает моя фамилия, то я рождена под фамилией Дьюк, как указано в списке, где мы все перечислены и который у вас, полагаю, есть.

– Да, – сказал Джон Тейлор. Ему стало интересно, что за этим последует.

Она продолжила глубоким, неторопливым голосом:

– Эллен Тэвернер была моей матерью, Уильям Дьюк – моим отцом, так что я родилась под фамилией Дьюк. И к этой фамилии я вернулась. Я вышла замуж, правда, неудачно, так что я вернула свою девичью фамилию, которой мне незачем стыдиться. Мой дед к тому времени умер, и я пошла работать в бар, чтобы себя прокормить. Никто не может сказать про меня ничего плохого, мне нечего скрывать. Сейчас у меня своя небольшая закусочная, и дела идут хорошо. – Она посмотрела на всех по очереди, не вызывающе, но с большой снисходительностью. – Вот так. Как по мне, лучше сказать все, что нужно, и поставить точку, тогда никто потом не сможет упрекнуть вас в том, что вы не были честны. Вот и все.

Она кивнула и улыбнулась Джону Тейлору, прошла и села между Джереми и Элом Миллером. К столу подошел Джон Хиггинс и назвал свое имя.

– Я получил письмо с приглашением прийти сюда.

У него был медленный, приятный деревенский говор. Брови над голубыми глазами были озадаченно сдвинуты. Джон Тейлор оглядел его с интересом.

– Совершенно верно, мистер Хиггинс. Кому именно вы приходитесь родственником?

Хиггинс сцепил огрубевшие от работы руки.

– Моя мать, сэр, Джоанна, была одной из близнецов. Джоанна и Джон, девочка и мальчик. Джоанна Тэвернер вышла замуж за моего деда, Томаса Хиггинса, старшего плотника в поместье сэра Джона Лэйберна. У них родились сын и дочь, Джеймс и Энни. Джеймс был моим отцом, так что вот с какой стороны я родня. А Энни вышла замуж за иностранца по имени Кастелл. Вам эти сведения нужны, сэр? Не знаю, что еще вам рассказать, кроме того, что я тоже плотник, как мои отец и дед.

Джон Тейлор смерил его взглядом.

– Полагаю, вы служили на войне?

Голубые глаза прямо взглянули на него.

– Работы по разминированию, сэр. Мне разрешили заниматься этим, потому что убивать мне не позволяла совесть.

Он повернулся, прошел к последнему свободному стулу и сел рядом с Джейн Хирон. Мэриан Торп-Эннингтон улыбнулась ему, а затем с той же улыбкой оглядела весь ряд стульев.

– И все мы – кузины и кузены, – сказала она дрожащим от интереса голосом. – Ни один из нас ни разу прежде не видел остальных, но мы все кузены. Наши бабушки и дедушки были братьями и сестрами, а мы ничего друг о друге не знаем. То есть я хочу сказать, это же изумительно, правда? Такая тоска расти с родственниками, но как чудесно познакомиться с ними, уже будучи взрослыми!

– Думаю, некоторые из вас уже знакомы, – сказал Джон Тейлор. – Капитан Тэвернер, мисс Хирон, я думаю, вы знакомы, не так ли? Могу я теперь записать детали? Дамы вперед.

Джейн Хирон широко раскрыла серые глаза. Щеки ее слегка порозовели.

– Мой дед был самым младшим в семье, его звали Эктс.

Глава 4

Джейкоб Тэвернер начинал скучать. Он услышал достаточно – большей частью это была уже не новая для него ерунда. «Вашим дедом был Джон, вашей бабушкой – Джоанна, вы родственник с той, этой, другой стороны…» Скучно было, как на приходском собрании. Джон Тейлор оказался бесполезным, он вел дело без всякой стремительности, без огонька. Джейкобу захотелось вмешаться и расшевелить их по-своему. Он решил, что достаточно долго простоял за дверью, толкнул ее, вошел в комнату, встал перед рядом стульев и сказал:

– Представьте-ка меня, Джон.

Джон Тейлор сказал:

– Это мистер Джейкоб Тэвернер.

После чего Джейкоб прошел вдоль ряда и пожал всем руку. Некоторые руки были горячими, некоторые холодными. Милдред Тэвернер, леди Мэриан и Джейн Хирон были в перчатках. Флоренс Дьюк свои сняла и засунула в широкий карман. Джеффри, Джереми и Джон Хиггинс встали для приветствия. Эл Миллер неудобно сидел на краю стула и сказал: «Рад знакомству». Рука Джеффри была сухая и холодная, худая, но, возможно, сильнее, чем казалась на вид. Рука Эла Миллера была такой влажной, что Джейкоб не постеснялся вынуть дешевый коричневый носовой платок и вытереть пальцы, прежде чем протянуть их для приветствия Джереми Тэвернеру, чье рукопожатие оказалось непринужденным. Рука Джона Хиггинса была теплой, рукопожатие – крепким.

Джейкоб заметил все: и то, что перчатки у Джейн Хирон были весьма поношенные; и что на одной перчатке у Милдред Тэвернер дыра и правая отличалась по цвету от левой; что наряд Мэриан Торп-Эннингтон стоил уйму денег. Его бы весьма удивило, если бы он узнал, что она платит по счетам.

Покончив с рукопожатиями, он подошел к письменному столу и непринужденно сел у дальнего конца, так что, слегка повернувшись, он мог видеть всех присутствующих, от Джона Тейлора до Джейн Хирон. Сидя там, в проникающем в кабинет холодном и унылом дневном свете, он и вправду был поразительно похож на обезьянку шарманщика. Он болтал ногами, ссутулившись на одно плечо, и смотрел на них по очереди блестящими ехидными глазами. Под этим взглядом Милдред начала суетливо тянуть за нитку, которая на дюйм торчала из разорванного указательного пальца ее перчатки – слишком длинная, чтобы ее не замечать, и слишком короткая, чтобы оторвать. Эти глаза заставили Эла Миллера вновь стереть пот со лба. Позже Джейн Хирон сказала, что эти глаза заставили ее почувствовать себя животным в клетке, в которое тычут пальцем.

Оглядев их всех, Джейкоб наконец объявил:

– Ну, вот мы все и собрались. Готов поспорить, в нашем случае это «одно мышленье во многих умах»[23], как сказал поэт. И если вам интересно, где это я читал поэзию, я вам расскажу. Все всегда думают, что поэзия не по моей части. Но как-то раз я сломал ногу на коралловом рифе. Один тамошний торговец приютил меня, он был единственным белым на острове, а в его хижине была одна-единственная книжка под названием «Большой сборник поэзии Битона». Не спрашивайте, откуда он ее взял и почему хранил – сам он в нее ни разу не заглядывал. К тому времени, как я поправился, я знал ее почти наизусть. Я даже сам кое-что сочинял, так что можете представить, каково мне там было. А теперь вернемся к тому, с чего я начал. Сейчас вы все думаете: «Зачем он нас тут собрал?» и «Почему он не переходит к делу?».

Мэриан Торп-Эннингтон остановила на нем взгляд своих прекрасных глаз и сказала:

– Но ведь вы сейчас к нему перейдете, правда? Потому что нам действительно крайне интересно узнать, зачем вы дали это объявление. Вы ведь нас не разочаруете? То есть, конечно, вы не обещали, что мы услышим что-то выгодное для нас, но мы, естественно, надеялись… И когда Фредди сказал, что все это окажется жульничеством, я ответила, что он самый недоверчивый человек на свете и что толку всегда ожидать худшего? Это так отвратительно, правда? Хотя, конечно, он сейчас ужасно ворчлив, бедняжка. Это из-за фабрики, вы знаете, – она в совершенно бедственном положении. И я не представляю, на что мы будем жить. Фредди говорит, что нам не на что будет купить хлеба, не говоря уж о масле. Поэтому он так и обеспокоен, мой бедный. Я-то не беспокоюсь, потому что какой от этого толк?

К моменту окончания этой речи все почувствовали, что у них прибавилось уверенности. На них словно пролилось тепло и сияние. Даже Элу Миллеру достался ее теплый взгляд и взволнованный голос.

Джейкоб Тэвернер дождался, пока она выговорится. Он наслаждался. Когда последнее слово замерло во всеобщем восхищенном молчании, он сухо заметил:

– Боюсь, заменить вам фабрику я не смогу. Однако…

Он сделал выразительную паузу, окинул всех быстрым насмешливым взглядом и продолжил:

– Мы скоро дойдем до этого.

Милдред Тэвернер, теребившая перчатку, оторвала наконец нитку, что привело к катастрофе: шов разошелся дальше. Она недовольно вздохнула и накрыла левую руку в порванной черной перчатке правой рукой в синей; именно синюю пару она и намеревалась надеть с самого начала, потому что черные уже никуда не годились, хотя их, конечно, можно было залатать и ходить за покупками по хозяйству. Заштопанная перчатка никогда не будет выглядеть как прежде.

Брат Джеффри посмотрел на нее холодным взглядом, призывающим к тишине.

Джейкоб Тэвернер продолжил:

– Я попросил вас всех прийти сюда, потому что хотел с вами познакомиться. Ваши отцы и матери были моими двоюродными братьями и сестрами, племянниками и племянницами моего отца, второго Джеремайи Тэвернера. Когда мой дед Джеремайя Тэвернер умер, произошла крупная семейная ссора, потому что он все до последнего гроша оставил моему отцу. Кто-нибудь из вас знает, почему?

Лицо Милдред Тэвернер залил яркий румянец цвета розовой промокашки.

– Это было ужасно несправедливо! – сказала она неестественно высоким голосом. – Мой дед всегда так говорил!

Эл Миллер покатал в ладонях скомканный платок.

– Мой тоже. Он говорил, что это был совершеннейший позор.

Джейкоб скривил рот.

– Полагаю, касательно этого было полное единодушие. Единственный случай, когда все члены семьи были полностью согласны друг с другом. И в тот самый момент, когда они закончили высказывать моему отцу все, что думают о нем по поводу его вступления в законные права наследования, они устроили первоклассную грызню за деньги матери.

– Денег этих было кот наплакал, – неспешно сказала Флоренс Дьюк.

Джейкоб издал каркающий смешок.

– Именно поэтому. Бросьте кость полудюжине собак и увидите, что произойдет. Как вы сказали, это была не бог весть какая кость, и по праву – заметьте, по праву! – эти деньги должны были достаться поровну всем восьмерым детям. Но мой отец не потребовал свою долю. Я не говорю, что это был красивый поступок, просто констатирую факт. Он позволил остальным семерым разделить имущество матери.

– Завещания – это так утомительно, – заключила леди Мэриан прелестным голосом. – Отец Фредди составил просто ужасное завещание.

Джеффри Тэвернер нетерпеливо заерзал:

– А что именно нужно было делить?

– Ничего достойного упоминания. Остался коттедж с клочком земли, несколько ювелирных украшений и пятьсот фунтов в облигациях. Мэттью, Марк, Люк, Джон и Эктс каждый получил по сто фунтов. Мэри и Джоанна получили по броши и браслету, а Джоанне достался коттедж. Она как раз собиралась замуж за вашего деда, – обратился Джейкоб к Джону Хиггинсу, – и когда все устали ругаться, Томас Хиггинс предложил им еще двадцать фунтов. Они взяли каждый по пятерке и уступили Джоанне коттедж. Мэри не участвовала, так как уже была замужем за лордом Рэтли и спокойно жила в Ирландии. После этого все они друг друга недолюбливали. Мэттью удачно вложил деньги – купил пару старых коттеджей и удвоил на них свой капитал. Перекупка домов – вот чем он занимался. – Он злорадно посмотрел на Милдред и Джеффри. – Незачем обижаться, мой отец занимался тем же. Марк, чьим вторым именем была респектабельность, до конца своих дней проработал клерком у поверенного. Мэри была украшением книги пэров, а Люк… о нем лучше не говорить.

– Оставьте его в покое! – разозлился Эл Миллер. От гнева его смуглое лицо не покраснело, а приняло желтоватый оттенок. Он вертел в потных ладонях свой яркий платок.

Джейкоб рассмеялся.

– Хорошо, хорошо, чем меньше разговоров, тем лучше для дела. Джоанна счастливо и блаженно жила в своем сельском коттедже и там же умерла. Джон пошел в гору, лестницей ему послужили собственные мозги. А Эктс, образно говоря, сделал карьеру на тряпье и хламе, – он кивнул Джейн, – и поднялся до владельца милой антикварной лавки в Ледборо. Вот и все.

– Очень четко и лаконично, однако не вижу, к чему мы в итоге пришли. Думаю, всем нам следует знать, для чего нас тут собрали, – сказал Джеффри Тэвернер.

– Разумеется. Однако я надеюсь, очень надеюсь, что вы не тешите себя мыслями о том, что услышите нечто выгодное для себя.

Мэриан Торп-Эннингтон театрально вздохнула:

– Ну, конечно, у нас были такие мысли, дорогой вы наш. Я сразу сказала Фредди: «Дела просто не могут идти дальше так же скверно, как они шли с момента нашей свадьбы. Если луч надежды существует, то он просто должен показаться, правда? И почему бы не сейчас?» Вот так я сразу и сказала. Но он так мрачно смотрит на все, бедняжка, и в этом нет ничего удивительного, ему ведь приходится встречаться с этими ужасными кредиторами. Поэтому он и не смог быть здесь сегодня. И ему очень не хотелось отпускать меня одну, потому что он вечно думает, что я совершу какую-нибудь глупость. Но я сказала ему: «Возможно, нас там будет целая толпа, и кто-то окажется умным, так что от меня ничего не будет зависеть». – Она снова вздохнула, на этот раз еще глубже. – Вы ведь не хотите сказать, что не будет совсем уж ничего? – Голос ее опустился до совершенно трагических нот.

– Что ж… – протянул Джейкоб. – Боюсь, все вы будете несколько разочарованы. Я пригласил вас сюда по трем причинам. Я решил, что семейная ссора продлилась достаточно долго. У меня нет никаких семейных связей, и я подумал, что будет интересно познакомиться с родней. И с этой целью я хочу пригласить вас всех к себе в старую семейную гостиницу.

Джон Хиггинс обратил на него взгляд голубых глаз.

– Старое «Огненное колесо» продали, когда умер прадедушка.

– Это не так. Мой отец так и не продал гостиницу, хотя ходили слухи, что он это сделал; может, он сам их и пустил. Он сдал ее в долгосрочную аренду, срок которой истек в прошлом году, так что гостиница вернулась ко мне, а управляют ею Кастеллы. Миссис Кастелл – сестра вашего отца, дочь Джоанны, урожденная Энни Хиггинс.

Джон Хиггинс медленно произнес:

– Я знаю, что моя тетя Энни живет там, но я десять лет ее не видел.

– И вы живете всего в миле от нее, в коттедже, который Джоанна получила в качестве части материнского наследства?

– Да, я живу в старом коттедже.

– Женаты или холосты?

Медленная улыбка смягчила бесстрастное лицо.

– Надо же, есть что-то, чего вы не знаете? Мне казалось, вам все известно. Я холост и сам веду хозяйство. И я не видел тетю Энни десять лет, хоть она и живет всего в миле от меня.

Джейкоб кивнул:

– Весьма интересно. Дружная мы семейка, правда?

Джон Хиггинс крепко сжал губы. Он сидел, положив большие руки на колени, спокойный и ничуть не смущенный.

– Гостиница «Огненное колесо» стоит на старой прибрежной дороге в Ледлингтон, – объяснил Джейкоб. – Ближайшая станция, Клифф-Холт, находится в полутора милях. Я всех вас приглашаю приехать и погостить у меня в следующие выходные. Некоторым из вас будет нелегко освободить эти дни; возможно, придется попросить чьей-то помощи; может быть, трудно будет взять отгул; возможно, это причинит вам неудобства или введет вас в расходы. Поэтому каждый из вас получит сумму в сто фунтов – скажем, в качестве признания того, что старый Джеремайя нечестно обошелся с вашими дедушками и бабушками в своем завещании и что, приглашая вас нанести мне этот визит, я не хочу причинять вам никаких дальнейших неудобств.

Он резко замолчал, закинул ногу на ногу, облокотился рукой на обтянутую кожей столешницу и наблюдал за ними.

Джеффри Тэвернер слегка нахмурился. Шарф Милдред съехал, и она безуспешно пыталась его поправить. Крупные черты лица Флоренс Дьюк приобрели суровое выражение, странно противоречащее прежнему терпеливому добродушию. У Эла Миллера вид был напряженно-радостный и изумленный. Джон Хиггинс сидел, не меняя положения, – крупный, русоволосый, безмятежный, сдержанный. Глаза Джейн были широко распахнуты, рот приоткрыт, лежавшие на коленях руки крепко сжаты. Джереми казался рассерженным. Единственным, кто заговорил, была Мэриан Торп-Эннингтон. Она сказала:

– Дорогой мой, как это чудесно!

– Значит, вы приедете?

– Ну конечно! Вы ведь и Фредди имели в виду, правда? Он огорчится, если это не так, а бедняжка и так уже расстроен.

Джейкоб коротко кивнул:

– Он может приехать.

Он повернулся к Джеффри Тэвернеру:

– Вы сможете освободиться? Ваша сестра сказала, что вы на государственной службе.

Джеффри выглядел раздраженным.

– Моя сестра допустила неточность, как часто это делает. Некоторое время назад я подал в отставку, и теперь я частное лицо. Я сумею освободиться от дел в упомянутые вами дни.

– А вы, Милдред?

Он злорадно улыбнулся, когда она нервно вздрогнула, отчего ее сумка вновь полетела на пол, показав все свое содержимое. Он оглядел собрание взглядом, в котором плясало ехидство, и продолжил:

– Поскольку все мы кузены, я предлагаю обращаться друг к другу без церемоний. Данных при крещении имен будет достаточно, пока близость не станет оправданием для нежных уменьшительных прозвищ. Но боюсь, я напугал Милдред. Прошу прощения. Я просто хотел спросить, сможет ли она освободиться на выходные.

Мисс Тэвернер открыла и закрыла свою блудную сумку. Из нее торчал кончик носового платка, который она собиралась бросить в стирку перед уходом. «О боже, боже», – она пыталась подобрать слова так же неловко, как и объяснить, почему из сумки вываливается ее содержимое.

– О да, боже мой… Простите… Надо заняться защелкой, но на это вечно нет времени… Моя компаньонка мисс Миллингтон займется магазином, а в субботу после обеда мы всегда закрываемся. Конечно, это очень любезно с вашей стороны.

Губы ее продолжали беззвучно шевелиться, повторяя: «О боже, сто фунтов, боже, боже, боже».

Кивком головы Джейкоб освободил ее от дальнейшей беседы.

– А вы, Флоренс?

Она вновь посмотрела на него прямо и смело.

– Да, я приеду. Мне бы хотелось взглянуть на старую гостиницу. У меня есть подруга, которая приходит помогать, если я очень занята, а по воскресеньям я не открываю закусочную. Она справится.

– А вы, Эл Миллер? Дайте-ка подумать; вы ведь работаете на железной дороге? Носильщиком на станции в Ледлингтоне?

– Верно. Я могу взять отгул вечером в субботу.

Джейкоб кивнул.

– Гостиница всего в трех с половиной милях от Ледлингтона. Полагаю, у вас есть велосипед. Вы можете приехать, когда закончите смену. Это вас устроит?

Эл Миллер подумал: «К чему он ведет? Сто фунтов любого устроят, верно?» Он дернул головой и сказал, что это ему вполне подходит.

Джейкоб сказал:

– Мы отлично продвигаемся. Мэриан уже сказала нам, что она и Фредди приедут. А вы, Джон?

Джон Хиггинс ответил своим приятным деревенским говором:

– Спасибо, нет, кузен Джейкоб.

На обезьяньем лице возникла недовольная гримаса.

– Дорогой мой, почему нет?

– У меня есть на то причины, но все равно спасибо.

– Давайте, давайте, сто фунтов только и ждут, чтобы вы их забрали.

Голубые глаза спокойно воззрились на него.

– Если бы у меня была веская причина приехать, я бы приехал. Поскольку у меня есть причины держаться в стороне, я буду держаться в стороне.

– А как же сто фунтов?

– Оставьте их себе, кузен Джейкоб.

Джейн обнаружила, что сжимает лежащие на коленях руки. Она искоса взглянула на Джереми и увидела, что он очень рассержен. Он хорошо держал себя в руках, но она нисколечко ему не доверяла. Если она не возьмет дело в свои руки, он принципиально откажется или сделает еще какую-нибудь глупость.

Она подумала, что мужчины ужасно напоминают ранних викторианцев. Вообще-то вряд ли когда-то бывали времена, когда они не превращались мгновенно в пещерных людей и не провозглашали, что их воля – это закон. Не очень они цивилизованны, вот в чем беда. Она взглянула на него и, не дожидаясь, пока ее спросят, сказала:

– Я с удовольствием приеду, кузен Джейкоб. Ужасно мило с вашей стороны нас пригласить. Во второй половине субботы и в воскресенье у меня выходной, но я должна вернуться к половине десятого в понедельник.

Джереми кровь бросилась в голову. Он испытал несколько первобытное чувство. Хочет его отфутболить? Ну, он ей покажет! И если она хоть на одну секунду подумала, что он отпустит ее одну с такой шайкой в эту заброшенную гостиницу с темным прошлым и бог знает каким настоящим – что ж…

Джейкоб Тэвернер обратился к нему:

– А вы, Джереми?

Он ответил вежливо и держа себя в руках:

– Спасибо, сэр. Я в отпуске и смогу приехать.

Глава 5

Когда они прошли полдороги, Джейн взглянула на безразличный профиль своего спутника, нежно улыбнулась и сказала:

– Спасибо, дорогой.

Капитан Джереми Тэвернер холодно осведомился, за что она его благодарит.

– За то, что поедешь со мной в «Огненное колесо» в качестве моей дуэньи, дорогой. Как человек, привыкший к защите и чрезмерной опеке, я действительно это ценю. Ты ведь это знаешь?

В этот момент словно вспыхнула молния, а затем раздался сильный раскат грома.

– Прекрати болтать ерунду, Джейн, и послушай меня! Ты никак не можешь туда поехать!

– Почему это не могу? Я поеду.

– Не можешь! Со всей этой шайкой…

– Нет, дорогой, с тобой.

Она отчетливо услышала, как Джереми скрипнул зубами.

– Джейн, не может быть, чтобы ты хотела иметь дело с этими ужасными людьми.

– Это единственные родственники, которые у нас есть.

– И слава богу! Ну и сборище!

Голос Джейн немного потеплел.

– Никакое не сборище, Джереми! Ты ведешь себя как сноб. Мне очень понравился Джон Хиггинс, он такой славный.

– Его там не будет – он слишком здравомыслящий человек. А Эл Миллер тебе тоже очень понравился?

– Не особенно.

– А Джеффри? Или Милдред?

– В Джеффри что-то есть. И я не против узнать его.

Снова послышался скрип зубов. Джейн торопливо добавила:

– Хотя он несколько суховат, ты не находишь? Но зато мне понравилась «для друзей – Флосс». И Мэриан. И не говори мне, что не считаешь ее красавицей, потому что я тебе ни за что не поверю.

Он сердито хмыкнул.

– Полагаю, ума у нее меньше, чем у любого, кто не живет в сумасшедшем доме.

Джейн сморщила носик.

– Ну, не знаю. Мне кажется, она прекрасно понимает, в чем ее выгода.

– Это не ум, а первобытный инстинкт. Признаю, этого у нее в избытке. – Его голос изменился. – Джейн, прекрати валять дурака и скажи мне, зачем ты хочешь поехать в это проклятое место?

Она подняла на него широко раскрытые ясные глаза:

– Милый, это же так просто. Мне нужны сто фунтов.

– Джейн!

Она мило передразнила его:

– Джереми! – Потом она рассмеялась, но, когда снова заговорила, тон ее был серьезным. – Разве ты не понимаешь, что за всю свою жизнь я никогда не держала в руках сто фунтов? Это самое чудесное из всего, что со мной случалось.

– Ты не можешь их взять!

– Посмотрим!

– Джейн…

– Не глупи, дорогой. Ты не понимаешь, что это значит. Прошлой зимой я проболела шесть недель, и у меня не было ни гроша. Деньги по страховке не бесконечны; мне начали сниться кошмары. Тогда я думала, что во всем мире у меня нет ни одного родного человека. Именно поэтому, даже если оставить в стороне деньги, я не собираюсь быть снобом, как ты, теперь, когда эти родственники объявились. Я собираюсь с ними подружиться. И я собираюсь получить свои сто фунтов и положить их в Почтовый банк на черный день. Так-то вот!

Джереми придержал ее за руку.

– Джейн, почему ты болела?

Она ответила с легким вызовом:

– Потому что у меня не было нормальной обуви, теплого пальто и достаточного количества еды.

– Почему?

– Потому что у меня не было постоянной работы, только показы от случая к случаю и все такое. И мне приходилось выплачивать страховку, иначе мне бы худо пришлось. Я не могу позволить себе пережить такое еще раз и не собираюсь. Я собираюсь получить и милых родственников, и сто фунтов кузена Джейкоба.

Джереми ничего не ответил. Она почувствовала его внутреннее отступление. Она даже не рассматривала вариант, что он забудет о Джейкобе Тэвернере, его приглашении и ста фунтах – настолько это было маловероятно. А вот то, что он отступил, чтобы вскоре обрушить на нее гнев, подобный бомбам и огнеметам, – это почти наверняка. Возможно, он намерен подождать, пока они останутся наедине, а может, применит разрушительную тактику и внезапно атакует ее в автобусе. Она решила ехать домой на метро, где возможностей такой атаки было меньше, если держаться в толпе и не оказаться вместе с противником в подземном переходе.

После нескольких беспечных фраз, ответом на которые было полное молчание, Джейн махнула рукой и стала обдумывать свое решение. Что бы Джереми ни говорил и что бы ни делал, две вещи она знала наверняка: она поедет в «Огненное колесо» и получит сто фунтов.

Пока они ехали в метро и пока поднимались в ее квартиру, он так и не произнес ни слова. Она задернула шторы, поставила чайник, накрыла на стол и достала булочки. Джереми с мрачным и отсутствующим видом подпирал каминную полку, пока его правую штанину не опалил огонь. Тогда он подошел к Джейн, забрал из ее руки нож, положил его на стол и спросил:

– Ты выйдешь за меня?

Джейн почувствовала себя так, словно ее внезапно подняли в воздух и снова уронили.

– Нет, конечно, нет, – сказала она странным задыхающимся голосом.

Его вид был непреклонен.

– Зачем говорить «нет, конечно, нет», если ты даже не обдумала предложение? Ты брякнула это, не подумав. Это деловое предложение, и ты должна как следует его обдумать, прежде чем отказываться. А для начала ты должна внимательно меня выслушать.

– О… И что же это означает?

– Сядь на диван.

– А ты будешь возвышаться надо мной и разговаривать с моей макушкой? Нет уж, спасибо!

– Я тоже сяду. Только сначала выключу газ под чайником, чтобы он не выкипел, пока я буду делать тебе предложение.

Джейн тихо охнула и села. Не столько потому, что Джереми велел ей сесть, сколько потому, что коленки у нее дрожали, и он мог подумать, что…

Джереми выключил газ, подошел и сел с ней рядом. Он сильно хмурился и сразу заговорил деловым тоном:

– Я могу предложить тебе не так много, но из армии можно вылететь, только если ты совсем ни на что не годишься, и там есть пенсия. Когда я выйду в отставку, я буду получать пенсию; если со мной что-нибудь случится, эту пенсию получишь ты; а если у нас будут дети, то они будут получать что-то до восемнадцати или двадцати одного года – не знаю точно, но могу выяснить.

– Джереми, это ужасно! Пожалуйста, прекрати!

– Вовсе не ужасно. Это мера предосторожности. А тебе следует слушать, вместо того чтобы выдвигать пустяковые возражения, которые только выводят меня из себя. У меня еще есть собственные средства, триста фунтов в год.

Джейн посмотрела на него с уважением.

– Откуда же они у тебя?

– Двести фунтов достались мне от матери, а остальное приносит страховка на случай смерти от деда. Это небольшие, но надежные деньги, а иметь дополнение к заработку – очень важно.

– Джереми, пожалуйста

Нахмурившись, он взглядом заставил ее замолчать.

– Ну послушай же. Я думаю, тебе понравится жить со мной. Придется часто переезжать, но зато ты увидишь много разных мест, и люди у нас очень дружелюбные. В любом случае, у тебя будет нормальная обувь и достаточно еды. И тебе не придется примерять чужую одежду на потеху толпе иссохших стервятниц.

Джейн бросила на него взгляд из-под ресниц.

– Не все они иссохшие, милый. У некоторых телеса выпирают из одежды.

– Это отвратительно! – с яростью выпалил Джереми. – И у тебя это тоже должно вызывать отвращение! Я хочу, чтобы ты бросила эту работу и позволила мне заботиться о тебе.

Джейн уставилась на свои руки, с ними творилось что-то странное. Они зашли очень далеко.

– Я сама могу о себе позаботиться, – тихо и упрямо произнесла она.

– Это ты так думаешь. Девушки всегда так считают. Но на самом деле это не так. И ты не станешь этого делать.

Джейн подняла глаза.

– Кто это сказал?

– Я. И ты. За сколько дней ты должна предупредить миссис Харлоу об увольнении?

– Я не собираюсь уходить от нее.

– Я не вижу смысла в долгой помолвке.

– Мы не помолвлены.

Джереми посмотрел на нее почти пугающим взглядом.

– Ты нарочно сопротивляешься.

Она покачала головой и тут же об этом пожалела, потому что комната закружилась перед глазами.

– Нет. Ты просишь меня выйти за тебя, и я говорю нет.

– Почему?

– Ты меня не любишь. Я тебя не люблю. И кузенам не следует жениться друг на друге.

Он с минуту глядел в сторону, потом вновь посмотрел на нее.

– Почему ты так говоришь?

– Потому что это правда.

Он как-то странно рассмеялся.

– Правда, что я тебя не люблю? Джейн, ты ведь не дурочка, ты прекрасно знаешь, что я тебя люблю.

– Не знаю. Откуда мне знать? Ты никогда этого не говорил.

– Я люблю тебя до безумия, и ты это знаешь, – сказал Джереми совершенно бесцветным голосом.

– О…

Он положил крепкие и тяжелые руки ей на плечи.

– Ты меня любишь? Давай, будь честной!

Джейн ответила:

– Нет…

Она повторила это три раза, и с каждым разом голос ее становился все тише, пока совсем не пропал, потому что после каждого «нет» Джереми целовал ее. Последний поцелуй длился долго.

Потом он поднял голову и сказал:

– Лгунья.

Джейн ничего не ответила.

Глава 6

Старший инспектор розыска Лэмб поднялся из-за стола в своем кабинете и пожал руку мисс Мод Сильвер.

– Незачем спрашивать, хорошо ли вы себя чувствуете, инспектор.

В ответ он весело рассмеялся – знак, хоть и необязательный, что встреча будет не слишком официальной.

– Рад сообщить, что о здоровье мне незачем тревожиться.

– А миссис Лэмб? Надеюсь, непогода на нее не повлияла?

– Она слишком занята своими обязанностями бабушки.

Мисс Сильвер просияла.

– Ах, да, сынок Лили, маленький Эрнест. Его назвали в вашу честь, верно?

– Надо же, вы помните! А что скажете насчет внучки? Вчера ей исполнился месяц, малышке Лили Роуз. Красивое имя, правда?

Мисс Сильвер подумала, что имя и правда красивое. Инспектор Эббот, проводивший ее в кабинет и ждавший, когда ей можно будет предложить стул, наблюдал за этим обменом любезностями с саркастической улыбкой. Три дочери были гордостью Лэмба и кратчайшей дорогой к его сердцу. Но мисс Сильвер не имела скрытых мотивов, ее интерес был неизменно искренним. Теперь она расспрашивала о Вайолет, которая получила хорошую должность в Адмиралтействе.

Лэмб покачал головой.

– Только что снова обручилась. Жена говорит, долго это не продлится. Она красивая и хорошая девушка, но она сама не знает, чего хочет, это факт. Когда у нее есть парень, она думает, что неплохо бы найти работу, а когда у нее есть работа, она думает, что неплохо было бы выйти замуж. Хочет иметь все и сразу.

– А Миртл? Все еще учится на медсестру?

Лэмб помрачнел.

– Да, учится, и держат ее там в черном теле. Жена говорит, это слишком тяжело для нее. Она ведь наша младшая, и нам очень не хватает ее дома. Что ж, присядьте, мисс Сильвер. Я знаю, вы всегда готовы прийти на помощь, и я подумал, что, может, вы согласитесь сделать для нас кое-что – частным образом и без всяких формальностей; вы понимаете, о чем я? И я подумал, что мы могли бы просто поговорить в неофициальной обстановке…

Мисс Сильвер села. Ее бледное лицо с изящными чертами выражало вежливый интерес. Все в ее внешности было опрятным, старомодным и немного потертым. Из-под черного пальто выглядывала оливково-зеленая кашемировая шаль. Букетик коричнево-желтых анютиных глазок – рождественский подарок племянницы Этель Беркетт – заменил фиолетовые цветы, которые прежде украшали ее черную фетровую шляпку. Руки были в черных вязаных перчатках, а шею тепло и уютно обвивала многолетняя подруга – горжетка из пожелтевшего меха. Мисс Сильвер неторопливо уселась поудобнее, пристроила на колени почтенного возраста сумочку и воззрилась на старшего инспектора с должной степенью почтения.

– Итак, – сказал он, – перейдем к делу. Обычно мы с вами встречаемся по делам об убийствах, верно? На этот раз все не так страшно, но я решил, что, возможно, вы сумеете нам помочь. Ваше имя ведь никогда не попадало в газеты. Конечно, вас знают в полиции, если можно так выразиться. А что касается криминальных кругов, то за исключением двух-трех человек никто не сочтет вас подозрительной личностью. Другими словами, вас, в сущности, никто не сможет раскусить.

Все время, пока инспектор говорил, он наблюдал за мисс Сильвер, пытаясь понять, возьмется ли она за эту работу. За его массивным внешним фасадом скрывался проницательный ум. Он откинулся на спинку стула и сложил на объемистой талии крупные руки с ловкими пальцами. Лампа над головой высветила полоску редеющих волос в его густой черной шевелюре и подчеркнула румянец на широком лице. Карие, слегка навыкате глаза напоминали непочтительному Фрэнку Эбботу круглые мятные леденцы.

Мисс Сильвер вопросительно произнесла:

– Да?

Лэмб резко наклонился вперед, перегнулся через стол и произнес только одно слово:

– Контрабанда.

Лицо мисс Сильвер выразило осуждение. В юности она занималась, как она сама это называла, преподавательской деятельностью. Ее вид и манера говорить словно гувернантка из давних времен часто оказывались полезными.

– Неужели? – спросила она.

– Такая деятельность распространена, знаете ли, что неудивительно – с такими-то высокими таможенными пошлинами. Обычным путем это дело бы до нас не дошло. Но тут не только контрабанда. Прежде всего, наркотики. Разумеется, мы постоянно боремся с ними: ведь до тех пор, пока люди готовы платить баснословные деньги за «дурь», перевозчики наркотиков ни перед чем не остановятся, чтобы эту «дурь» им доставить. Так вот, есть место, за которым мы уже какое-то время наблюдаем – старая гостиница на прибрежной дороге за Ледлингтоном. Марч… погодите, вы ведь знаете Марча, так ведь? Он старший констебль и когда-то учился у вас, верно?

Мисс Сильвер кашлянула и улыбнулась.

– Очень давно, инспектор.

– Ну, мы все не молодеем. Марч вырос хорошим парнем, это делает вам честь. Итак, как я уже сказал, Марч какое-то время следил за этим местом. Когда-то давно там уже случалась история с контрабандой. Потом она перешла в другие руки. Недавно гостиница вернулась во владение той же семьи, но управляющий остался прежний. Ну и что такого, скажете вы; против этого человека у нас нет ничего, кроме того, что он наполовину ирландец, наполовину португалец.

Фрэнк Эббот уставился на огонь в камине. Нелюбовь Лэмба к иностранцам всегда его забавляла.

Старший инспектор на мгновение задержал взгляд своих слегка навыкате глаз на его профиле, предупреждающе нахмурился и заговорил громче:

– Конечно, это не его вина, и никто ничего против него не имеет, пока он ведет себя соответствующе. Он британский подданный, и жена у него англичанка. Против них обоих ничего нет. В том-то и проблема – Марч не может ни за что зацепиться, но это место вызывает странные чувства. Возможно, дело в давней истории с контрабандой, а может, там происходит и что-то новое. Это что касается торговли наркотиками; но есть и кое-что еще. Кражи драгоценностей, про которые вы наверняка читали в газетах, – ведь это добро нелегко вывезти из страны, потому что всюду ведется наблюдение. На днях у нас появилась крошечная зацепка после дела Коэна. Помните, старик Коэн проснулся и начал стрелять в грабителей. В одного он попал, но его унесли остальные. Мы шли за ними по горячим следам; они бросили его на обочине дороги, решив, что он умер. Мы его подобрали; он был еще жив, но умер прежде, чем мы довезли его до больницы. Он все время бормотал что-то, и у одного из констеблей хватило ума прислушаться. Большей частью он ничего не разобрал, но уловил два слова – «старое колесо», и весьма разумно доложил об этом. Так вот, старая гостиница на дороге в Ледлингтон зовется «Огненное колесо».

Повисло молчание. Мисс Сильвер выглядела задумчивой.

Фрэнк Эббот так и не присел. Он стоял у камина, высокий, стройный и элегантный; темный костюм безупречного кроя, носовой платок, галстук, носки – все выглядело неброско, но красиво; русые волосы приглажены до зеркального блеска. Он совершенно не походил на полицейского, и уж тем более на усердного полицейского, коим он являлся. Он преклонялся перед мисс Сильвер; своего начальника он любил и уважал; однако эти чувства не мешали ему считать, что встречи инспектора и мисс Сильвер являются отличным развлечением.

Мисс Сильвер кашлянула и спросила:

– Так чем же я могу вам помочь?

Лэмб ответил прямо:

– Вы могли бы поехать туда и остановиться в этой гостинице.

– Под каким предлогом? По вашему описанию это не очень похоже на отель, подходящий для леди, которая путешествует в одиночестве.

Лэмб весело рассмеялся.

– Ну, это мы устроим. А теперь послушайте: происходит что-то действительно очень странное. Владельца гостиницы зовут Джейкоб Тэвернер, он внук старого Джеремайи Тэвернера, который владел ею в давние, контрабандистские времена. Недели три назад во всех газетах появилось объявление, приглашавшее потомков Джеремайи Тэвернера написать на указанный абонентский ящик. Мы за этим следили, потому что как раз заинтересовались «Огненным колесом». Объявление подал Джейкоб Тэвернер, и он же выбрал из ответивших восемь человек, которых пригласил в «Огненное колесо» на следующие выходные. Нам интересно было бы узнать, зачем.

Фрэнк Эббот посмотрел на старшего инспектора спокойными светлыми глазами.

– Может, он просто устраивает вечеринку.

– Марч говорит, что никто из семьи Тэвернер не общался друг с другом с незапамятных времен. Единственное исключение – потомки Люка Тэвернера. Он был четвертым сыном старого Джеремайи и отъявленным мерзавцем. Оставил после себя кучу детей и внуков, мошенников и негодяев с дурной репутацией, большинство из которых не имели законного права носить его фамилию. Марч говорит, они фигурируют во всех темных делишках в нашем графстве. Единственным законным и довольно приличным отпрыском является парень по имени Эл Миллер. Он работает носильщиком на станции в Ледлингтоне, и положение у него не очень устойчивое: Марч говорит, что он может потерять работу. А еще есть бармен в «Огненном колесе». Против него ничего нет, но он из неблагополучной семьи. Если бы вы поселились в гостинице на время этого семейного воссоединения, то, может, заметили бы что-нибудь. Мне нужно ваше мнение о семейном круге Тэвернера. Тут вы, если можно так выразиться, решительно выделяетесь: вы умеете разбираться в людях.

Мисс Сильвер смотрела на него мягко и внимательно.

– Кто эти люди? – спросила она.

Лэмб порылся в открытом ящике.

– Где эта бумага, Фрэнк? А, она у вас. Вот, мисс Сильвер. Джеффри Тэвернер – коммивояжер вполне уважаемой фирмы «Хоббс и Кертин», они продают всякие штуки для облегчения работы по хозяйству. Его сестра Милдред Тэвернер – старая дева, держит магазинчик товаров для рукоделия. У миссис Флоренс Дьюк закусочная на дороге в Портсмут. Леди Мэриан Торп-Эннингтон, сестра последнего графа Рэтли; первым мужем был финансист Моргенштерн, оставил все деньги чужим людям; вторым был французский гонщик Фарандоль, он разбился пару лет назад; сейчас она замужем за молодым Торпом-Эннингтоном, который вот-вот обанкротится. Это четверо. Затем еще Эл Миллер, про которого я уже рассказал, – носильщик на железной дороге; они снова взяли его на работу после демобилизации, но держать там не особо хотят. Далее, Джон Хиггинс, плотник в поместье сэра Джона Лэйберна, всего в полутора милях от старой гостиницы. Местные считают его человеком высокой морали, уравновешенным и религиозным. И еще двое напоследок, капитан Джереми Тэвернер, кадровый офицер, и мисс Джейн Хирон, манекенщица. Вот такая пестрая компания.

Мисс Сильвер спокойно поглядела на список имен и произнесла:

– Боже правый…

Старший инспектор рассмеялся.

– Думаете, как они будут общаться в эти выходные? Что ж, одного из них там не будет. Джон Хиггинс и близко не подойдет к гостинице, хотя поговаривают, что он неравнодушен к девушке, что там работает, а его тетя замужем за управляющим, Кастеллом. Девушка приходится Кастеллу племянницей или что-то в этом роде. Видите, настоящее семейное дело.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Интересно, зачем мистер Джейкоб Тэвернер пригласил всех этих людей на выходные.

Лэмб откинулся на спинку стула:

– Ну, может, за этим вовсе ничего и не кроется. Он богат, а деньги оставить некому. В том, что касается полиции, прошлое у него безупречное. Не думаю, что он замешан в рискованных делах, не более, чем другие люди, которым удавалось нажить состояние и выйти сухими из воды. Возможно, он хочет всего лишь взглянуть на своих родственников и решить, кого из них он внесет в завещание. Это один вариант. Но есть и другие, конечно. Может, он замешан в торговле контрабандой. И думает, что семейная встреча послужит хорошим прикрытием для всего, что может там происходить. А может, он просто заинтересовался семейной историей. Я не знаю, но хочу узнать. Мне нужно составить мнение об этих людях, а когда доходит до такого рода заданий, мы все знаем, что никто не справится с ними лучше вас.

Мисс Сильвер любезно, но сдержанно улыбнулась. Прекрасный человек этот старший инспектор, но иногда самую малость склонен относиться к людям покровительственно. В такие моменты она была близка к тому, чтобы все бросить и снова стать гувернанткой. Неизвестно, почувствовал ли Лэмб легкий холодок в воздухе.

Мисс Сильвер кашлянула, бросила еще один взгляд на бумагу и обратилась к нему:

– Мисс Джейн Хирон молода?

Он кивнул:

– Да, работает манекенщицей. Не хотел бы, чтобы кто-то из моих дочерей этим занимался, но о ней нельзя сказать ничего плохого. Говорят, что она и капитан Тэвернер встречаются.

– Мне кажется, я видела ее несколько месяцев назад в доме моих друзей. Красивая девушка и совсем молоденькая, – задумчиво протянула она.

Фрэнк Эббот позволил себе улыбнуться.

– Ну вот! – сказал он. – Чего вам еще желать? Убийство мы вам предложить не можем, но вполне сгодится и любовная интрижка с участием красивой девушки в незавидном положении.

Мисс Сильвер посмотрела на него с укором:

– Убийство – слишком серьезная вещь, чтобы шутить по этому поводу.

– Да, да, верно, – нетерпеливо согласился Лэмб. – Но об убийстве речь не идет. Вы возьметесь за дело? Фрэнк предлагает отвезти вас туда на машине. У него там неподалеку живет кузен, один из его титулованных родственников. Он этих родственников достает как кроликов из шляпы. Понять не могу, откуда они все берутся.

Фрэнк изогнул красивые брови:

– Проще простого, сэр. У моего прадеда было девятнадцать детей. Все они женились и завели большие семьи.

Лэмб проворчал:

– В общем, этого кузена зовут Челлонер, сэр Джон Челлонер, если угодно, и он живет всего в полутора милях от «Огненного колеса». У Фрэнка появилась идея… пусть лучше он сам объяснит.

Фрэнк Эббот провел рукой по своей безупречной прическе.

– Я высажу вас у гостиницы, а сам поеду дальше и остановлюсь у Джека Челлонера. Буду совсем рядом и смогу быстро приехать. Если я вам понадоблюсь, позвоните в Ледстоу, 23, они мне все передадут, и мы с Джеком зайдем в гостиницу выпить. А что касается вас, то я подожду где-нибудь, пока не удостоверюсь, что вам удалось снять номер. У них там будет полно народу, и возможно, они не захотят пускать незнакомцев. С другой стороны, если там творится что-то противозаконное, они не захотят привлекать к себе внимание, отказавшись принять добропорядочную путешественницу. Осталось только придумать причину для вашего приезда.

Мисс Сильвер кашлянула.

– Мой милый Фрэнк, в этом нет ничего сложного. Лучше всего всегда придерживаться правды.

– Правды?

Мисс Сильвер благожелательно улыбнулась.

– Я позвоню в дверь и скажу, что один джентльмен любезно подвез меня и порекомендовал их гостиницу.

Старший инспектор слегка вытаращил глаза. Фрэнк позволил себе рассмеяться.

– А чем же вы занимаетесь, если вас подвозят и вы являетесь затемно в незнакомую гостиницу? Это будет выглядеть странно, разве нет?

Мисс Сильвер просияла.

– Я скажу чистую правду – у меня деловая встреча в этих краях.

Глава 7

Неделя, прошедшая между собеседованием у Джейкоба Тэвернера и поездкой в Клифф, была богата на эмоции, по крайней мере для Джереми и Джейн. Она напоминала прогнозы нашей изменчивой погоды: с порывами ветра, прояснениями, местами с морозом, порой с туманами. Между Джереми и Джейн случилось несколько острых стычек, одна большая ссора и примирение, которое не прошло без словесных перепалок, хоть и более мягких. Однако в конечном итоге в их отношениях мало что изменилось: Джереми по-прежнему не одобрял всего, что было связано с Тэвернерами, и предлагал женитьбу в качестве альтернативы тому, что он называл толпой никчемных кузенов. Джейн продолжала с разной степенью твердости настаивать, что он напрасно проявляет принципиальность, что она намерена получить свои сто фунтов и что всем известно, что кузены не должны сочетаться браком между собой.

Когда наступила суббота, в их отношениях как раз наступил период ясной погоды. Поскольку у Джереми была машина, известная друзьям под названием Пугало, они собирались поехать в «Огненное колесо» на ней – им не хотелось тратить прекрасный день на ссоры. Как заметила Джейн, Джереми, вероятно, будет вести себя ужасно неприятно в выходные, так что нет смысла начинать проявлять свой скверный характер, пока они не добрались до места.

– Будет досадно, если ты исчерпаешь все свои хмурые гримасы к обеду воскресенья, так что не трать их сейчас понапрасну.

Джереми коротко ответил, что у него их большой запас, после чего внезапно расхохотался, поцеловал ее прежде, чем она смогла ему помешать, и сообщил, что он, возможно, окажется душой компании.

– Погоди, ты еще увидишь, как я буду поглощать коктейли в баре с дорогим Джеффри и нашим очаровательным кузеном Элом! Когда я буду по-настоящему в ударе, я даже поухаживаю за «зовите-меня-Флосс». На грани потери сознания я, возможно, даже зайду так далеко, что начну шептать непристойности на ушко дорогой Милдред. Слушай, как думаешь, что бы она сделала, если б я действительно так поступил?

– Уронила бы свою сумку и жутко покраснела.

– Что ж, тогда следи за мной!

Джейн хихикнула:

– Лучше сам за собой следи. Вдруг Милдред или Флосс решат, что им хочется попутешествовать по окрестностям в компании представителя армии.

Они ехали по Большой западной дороге. В небе сияло бледное зимнее солнце. Небо было бирюзовое, воздух свежий, но не холодный. Джереми снял левую руку с руля и слегка коснулся щеки Джейн.

– Я буду под защитой нашей помолвки.

– Мы не помолвлены.

– Милая, ты не можешь отказать мне в защите. Не будет никакого недопонимания. Мы войдем в бар, взявшись за руки, и объявим, что обручены. Весь клан выпьет за наше здоровье полный бокал искусственного портвейна, после которого все мы умрем, и семейный призрак появится в тот момент, когда мы, испуская последний вздох, прошепчем: «Вас предупреждали».

Джейн вскинула подбородок, но уголки ее рта подрагивали.

– Мы не обручены. А если все это действительно так плохо кончится…

– Милая, у меня есть план. Мы польем смертельным зельем аспидистру[24], и когда скончаются все остальные, мы будем управлять семейной гостиницей. Что мы с ней сделаем? У нее темное прошлое, так что, полагаю, будущее мы можем приукрасить. Что это будет? Преисподняя азартных игр или притон для наркоманов?

Джейн чопорно ответила:

– Я получила хорошее воспитание. Мне однажды даже дали приз за хорошее поведение. Это было адаптированное издание «Векфильдского священника»[25], из которого вырезали все сцены с описанием прекрасной женщины, опустившейся до безрассудного поступка. Думаю, лучше мы сделаем из него чайную на открытом воздухе.

– Джейн, в Англии нельзя пить чай в саду; если и можно, то очень-очень редко.

– Неправда. Сидишь на веранде с протекающей крышей, только лучше называть ее крытой галереей. По шее у тебя стекают капли дождя, в чай падают уховертки, но при этом у тебя приятное чувство, что ты выбрался на природу, и, если пирожные будут достаточно хороши, от людей отбоя не будет. Я пеку ужасно вкусные пирожные. Дедушка говорил, что у меня к этому природный талант, который я унаследовала от его матери – лучшей в мире поварихи. Он заставил меня этому поучиться.

Джереми снова снял с руля руку, поймал ее ладонь и исступленно сжал:

– Когда мы сможем пожениться? Жду не дождусь. Я знал, что ты красива и талантлива, но разве все это имеет значение в сравнении с невероятно ценными кулинарными способностями?!

Они и дальше с удовольствием болтали о всякой чепухе. День уже клонился к закату, когда они проехали через Ледлингтон и выбрались на длинную ровную дорогу, ведущую к побережью через Ледстоу. Это отрезок длиной в семь миль, но старая прибрежная дорога немного не доходит до Ледстоу и сворачивает вправо. Этот поворот очень легко проскочить, потому что дорогой редко пользуются, а окаймляющие ее по обеим сторонам деревья сделали ее очень узкой. Через милю дорога начинает идти вверх. Деревья заканчиваются, изгороди становятся низкими, согнувшимися под ветром с моря. Клифф – маленькая деревенька, немногие поезда делают там остановку. Тот факт, что там вообще проходит железная дорога, связан с тем, что земля эта была собственностью семьи Челлонер, а в то время, когда шло строительство железной дороги, сэр Хамфри Челлонер был человеком, с которым следовало считаться. Он был женат на богатой наследнице и представлял Ледлингтон в парламенте.

Когда они проехали через Клифф, Джереми сбавил скорость и стал оглядываться по сторонам.

– В чем дело?

– Ни в чем. Здесь есть дом, о котором часто говорил дед. Вообще-то я знаком с человеком, которому он принадлежит сейчас, – Джек Челлонер, очень хороший парень. Это огромный белый дом, он должен быть где-то неподалеку. Включу-ка я фары.

Через секунду фары высветили две идущие по дороге фигуры – девушку с повязанным на голове платком и крупного мужчину без шляпы с копной русых волос. Они держались за руки.

Джейн воскликнула:

– Это Джон Хиггинс! Джереми, это точно он! Остановись – может, он все-таки решил приехать, и они захотят, чтобы мы их подвезли.

– Вряд ли, – ответил Джереми.

Но проезжая мимо них, он сбавил скорость, остановился и вышел из машины.

– Джон Хиггинс, верно? Я Джереми Тэвернер. Мы с Джейн Хирон едем в гостиницу. Вас подвезти?

К ним подбежала Джейн.

– Я так надеюсь, что вы идете туда.

– Это мило с вашей стороны, мисс Хирон, но что вы, не стоит.

– Вы не должны звать меня мисс Хирон, мы ведь кузены.

Она видела, что он улыбается и качает головой. Державшая его за руку девушка заговорила. Голос у нее был очень приятный, с легчайшим ирландским акцентом.

– Мисс Джейн Хирон?

Джейн увидела, что она тянет Джона Хиггинса за рукав. Он ответил: «Да» и повернулся к Джейн:

– Это Айли Фогарти. Вы увидите ее в гостинице. Она родственница мистера Кастелла; моя тетя Энни ее вырастила.

– Нам ужасно не хватает рабочих рук, – сказала девушка нежным мелодичным голосом.

Джейн видела только овал ее лица, платок был повязан под подбородком и прикрывал волосы, вроде бы темные. Она казалась очаровательной, но, возможно, просто из-за приятного голоса. Если Джон Хиггинс не виделся со своей тетей Энни уже десять лет, то, похоже, с ее протеже ему встречаться удавалось. Маленькая ручка без перчатки не отпускала его руку. Джейн подумала, что за такую крепкую руку было бы приятно держаться.

– Мы бы с удовольствием вас подвезли, если хотите, – сказала она.

– Хочешь, Айли? – спросил Джон Хиггинс.

Она дернула его за рукав. Джейн увидела, что он улыбается.

– Спасибо, мисс Хирон, но, я думаю, мы лучше пройдемся.

Когда они вернулись к машине, Джереми вдруг пошел назад.

– Зачем ты вернулся? – спросила Джейн, когда он снова сел в машину.

– Решил спросить Джона про дом Челлонера. Он говорит, въезд примерно в ста ярдах отсюда.

Она слегка нахмурилась от удивления, но в сумерках Джереми этого не заметил.

– Ты что-то очень интересуешься Челлонерами.

Джереми не ответил, он высматривал два высоких каменных столба. Когда они замаячили впереди, он остановил машину. Столбы едва виднелись в густеющей темноте, между ними были железные ворота. Правый столб венчало что-то вроде орла. Левая капитель была отбита, птицы сверху не было. Несколько чахлых деревьев и кустарников чернели на заднем фоне. Джереми присвистнул и сказал:

– Бедняга Джек! – и добавил со смехом: – Лучше уж он, чем я.

Глава 8

Старое «Огненное колесо» маячило на краю утеса, словно гряда облаков. Кто-то поставил фонарь на широкие плиты перед дверью. В наступивших глубоких сумерках, которые, казалось, сбивают с толку больше, чем настоящая темнота, этот круг света почти слепил глаза. Щели между плитами заросли мхом. Одну из плит пересекала по диагонали черная зигзагообразная трещина. Она блестела под светом фонаря, словно там проползла улитка. Дом возвышался громадой неправильной формы.

Когда они вышли из машины, до них донесся шум моря. Они встали на треснувшую плиту, Джереми потянул за шнурок звонка. Дверь почти сразу же открылась. За ней, в свете свисавшей с потолка масляной лампы, появился силуэт мужчины. Джереми вгляделся, нахмурился и спросил:

– Миллер, верно? Эл Миллер?

И тут же, когда мужчина повернулся и правую сторону его лица озарил мягкий желтый свет, Джереми засомневался. Сходство было велико, но у этого мужчины была иная манера поведения – более дерзкая, энергичная и уверенная. На нем был серый льняной пиджак официанта. С едва уловимым смешком он сказал:

– Нет, я не Эл. Мое имя Уайт, Люк Уайт.

Джереми вспомнил, что Люк Тэвернер оставил после себя множество не признанных законом отпрысков. Возможно, это какой-нибудь незаконный потомок, пришедший домой на ночлег. Все стало казаться еще более подозрительным. Джереми крепко взял Джейн под руку и последовал за Люком Уайтом по очень узкому коридору. Ему пришло в голову, что в давние контрабандистские времена это, наверное, было удобно. Было заметно, что узость коридора создавалась нарочно и усугублялась разными вещами – например, очень широкой вешалкой для верхней одежды и шляп, огромным неуклюжим комодом. Там, где начиналась крутая лестница на второй этаж, коридор расширялся и переходил в небольшой холл с дверями по обеим сторонам. Дверь справа была приоткрыта, и оттуда слышались голоса. Люк толкнул дверь и, отойдя в сторону, пропустил их внутрь.

Они вошли в большую старомодную комнату; шторы были задернуты, а запах от масляных ламп смешивался со сложным многолетним запахом выпивки, дыма и тяжелой старой мебели. На каминной полке стояло чучело огромной рыбы под стеклом, а по бокам от него – две большие вазы из голубого китайского фарфора. На стенах висели заключенные в рамки олеографии с портретами королевы Виктории и принца-консорта. На длинном столе стояли напитки.

Джейкоб Тэвернер сидел на подлокотнике кресла у камина, держа в руке стакан виски с содовой. Все кузены были в сборе, среди них стоял и мистер Фогарти Кастелл, источающий аромат сигар и чрезвычайное удовлетворение по поводу счастливого воссоединения родственников его жены. Джереми и Джейн едва успели поздороваться с Джейкобом, как Фогарти взял их обоих за руки.

– Капитан Тэвернер, мисс Хирон, я даже не могу выразить, как я счастлив! Родственники моей жены – это мои родственники. Ах, нет, не для того, чтобы им навязываться, вы же понимаете. Нет, нет, нет, нет, тысячу раз нет, но для того, чтобы приветствовать вас, обслуживать, развлекать, предложить гостеприимство этого дома. Что вы выпьете, мисс Хирон, капитан Джереми, по такому благоприятному поводу? Вы гости нашего друга мистера Тэвернера, так что все за счет заведения. Виски с содовой, розовый джин, коктейль? Я делаю очень хороший коктейль. – Он хрипло рассмеялся. – Есть один коктейль, который я называю «Мечта контрабандиста». Вы его попробуете, да? Пожалуйста! Очень подходяще, как считаете – раз уж здесь было отличное прибежище контрабандистов сто лет назад. Это шутка. Я вам кое-что скажу, друзья. Если у вас темное прошлое, не скрывайте его; сделайте его отличительной чертой. Вот ваши «Мечты контрабандиста». Что касается моей жены, вашей кузины Энни, в данный момент приношу свои извинения. Нам очень не хватает рук, так что она на кухне. Ах, какая она повариха! Какая удача жениться на женщине, которая готовит как Энни Кастелл! Неудивительно, что я ее обожаю!

Он обратился через плечо к Люку Уайту:

– Где эта Айли? Быстро пришли ее ко мне! Дамы скоро пожелают подняться в комнаты. Где она?

– Вышла, хозяин.

– Вышла? Зачем это она вышла?

– Миссис Кастелл послала ее за чем-то.

Джереми и Джейн стояли позади и наблюдали. Круглое сияющее лицо Фогарти со смуглой кожей и маленькими блестящими глазками исказилось, словно пейзаж, на который обрушилась буря, – его залила краска гнева. Толстое тело с брюшком, легко балансировавшее на маленьких ногах в отличной обуви, напряглось. Вид у него был такой, словно он вот-вот выкинет какую-нибудь дикость: взвизгнет, прыгнет, закричит, швырнет на пол стакан и раздавит каблуком. И тут же это выражение исчезло. Круглое лицо снова засияло, в голосе звучало добродушие и странная смесь акцентов.

– Ах, моя жена Энни! Никто не может обладать всеми добродетелями сразу. Она художник, а художник не думает заранее; он не планирует, не говорит: «Я сделаю то или это». Он ждет вдохновения, а когда оно приходит, он должен иметь то, что ему нужно для создания шедевра. Энни, без сомнения, посетило вдохновение.

Он выскочил из комнаты.

Джейн стало немного жаль Энни, однако этот миг, предвещавший бурю, не слишком ее озаботил. Она увидела, что Джереми подошел и заговорил с Флоренс Дьюк, а ею завладела Мэриан Торп-Эннингтон.

– Джейн… Вы ведь Джейн, верно? У меня ужасная память на имена.

– Да, Джейн Хирон.

Леди Мэриан задушевно смотрела на нее.

– А мужчина, с которым вы пришли?

– Джереми Тэвернер.

– Вы замужем за ним? Или в разводе, или еще что-нибудь? Я хочу сказать, что гораздо лучше знать такие вещи сразу, чтобы не ляпнуть чего не следует и всегда в самый неподходящий момент. Я вечно попадаю в такие ситуации, и беднягу Фредди это ужасно злит. Ах, вы же с ним еще не знакомы? Фредди, это моя кузина Джейн Хирон.

Фредди Торп-Эннингтон с траурным видом опирался на каминную полку, потягивая коктейль «Мечта контрабандиста» – явно не первый. У него было смутное впечатление (он достиг стадии, когда все впечатления становятся смутными), что мир полон родственников и кредиторов и что неплохо было бы положить голову кому-нибудь на плечо и разрыдаться. Это был русоволосый мужчина небольшого роста, в трезвом состоянии очень славный и доверчивый. В настоящий же момент было совершенно очевидно, что он не в состоянии поддержать разговор, поэтому Джейн подошла и села рядом с Джейкобом Тэвернером.

– Итак, вы приехали, – сказал он.

– Да.

– Джереми не хотел, чтобы вы приезжали.

– Нет.

– Что же вас заставило передумать?

– Кузены.

– И сто фунтов?

– Да.

– Сделаете все что угодно ради ста фунтов?

– Нет. Только разумные вещи, – покачала головой Джейн.

– Такие как?..

– Как приехать сюда.

Он сухо усмехнулся.

– Но ничего больше?

Она взглянула на него. Взгляд ее был одновременно спокойным и улыбающимся. Словно ребенок, который перед купанием пробует голой ножкой воду, проверяя, насколько она холодна. «Она зашла бы чуть дальше, если бы испытала соблазн», – подумал он и добавил:

– Ну что ж, поговорим о чем-нибудь другом.

– О чем же мы будем говорить?

– О вашем деде, Эктсе Тэвернере. Насколько хорошо вы его знали в действительности?

Джейн ответила рассудительно:

– Я жила с ним.

Что-то в ее голосе говорило: «Я его любила», хоть она и не произнесла этих слов вслух.

Джейкоб был сообразителен. Он кивнул.

– Рассказывал он вам когда-нибудь про это место?

– Да, много.

– А что именно? Может, вы мне расскажете что-нибудь?

Он почувствовал, что Джейн отодвинулась.

– Почему вас это интересует, кузен Джейкоб?

Он снова усмехнулся.

– Ну, я отошел от дел, надо же мне чем-то заниматься. Может, мне хочется записать все, что я смогу разузнать об этом старом семейном доме. Хорошая получилась бы книжка. Так что вам рассказывал Эктс?

Она ответила без колебаний:

– Он говорил, что в давние времена тут много занимались контрабандой, продолжалось это и при его отце. Он рассказывал мне, как им удавалось перехитрить таможенников.

Джейкоб кивнул.

– Таких дел было много в восемнадцатом веке и даже во времена королевы Виктории. На этом побережье выгружали кружева, шелка и французский бренди.

– Как они это делали?

Все это время она сидела в кресле, а Джейкоб сидел на подлокотнике и смотрел на нее сверху вниз. Он склонил голову набок и спросил:

– Разве дед вам не рассказывал?

Джейн посмотрела по сторонам. Все оживленно беседовали, за исключением Фредди Торпа-Эннингтона, который подпирал камин и пристально глядел в пустой бокал, словно медиум в хрустальный шар. Что бы он там ни увидел, результат был неутешительный. Похоже, он погрузился в уныние, временами понуро качая головой.

Джейн понизила голос:

– Он говорил что-то про проход, который вел от берега…

– И что же именно?

– Он говорил, что никто не мог его найти, если не знал дороги. Говорил, что это совершенно сбивало с толку досмотрщиков еще в восемнадцатом веке.

– И еще долгое время спустя. Становится интересно. Продолжайте.

Джейн округлила глаза.

– Больше нечего рассказывать.

– Разве дед не говорил, куда выходил этот проход?

– На берег.

– А со стороны суши? Он не рассказывал?

– Я думаю, он не знал. Детям этого не говорили.

Джейкоб хихикнул.

– Вы удивитесь, сколько могут знать дети, которым чего-то не говорят. Вы уверены, что он вам не рассказывал?

Джейн мило улыбнулась.

– Я думаю, он вообще придумал большую часть. Он рассказывал мне истории каждый вечер, когда я укладывалась спать. Иногда про драконов, иногда про пиратов, а иногда про контрабандистов. Конечно, было гораздо интереснее, если истории опирались на реальное место, такое как «Огненное колесо».

Дверь отворилась, и в комнату ворвался Фогарти Кастелл. Он вел девушку, держа ее за плечо, – ту, что шла по дороге с Джоном Хиггинсом. Сейчас, без шерстяного пальто и платка на голове, было видно, что у нее стройная фигура и густые темные волосы, собранные в пучок на затылке. Обрамленные черными ресницами испуганные глаза были такого же темно-синего цвета, что и ее домашнее платье. Она была очень красива, но сейчас весьма бледна. Не отпуская ее плечо, Фогарти Кастелл подвел ее к леди Мэриан, к Флоренс Дьюк, к Милдред Тэвернер.

Джейкоб допил виски и сухо заметил:

– Заполняет собой всю комнату, верно? Он немного фигляр, муженек нашей кузины Энни. Но почему бы и нет? Ему это доставляет гораздо больше удовольствия, чем нам неудобств. Наполовину ирландец, наполовину португалец, и под всей этой шелухой – весьма умелый управляющий. Он идет к нам.

Кастелл подошел, картинно размахивая руками:

– Это Айли Фогарти, четвероюродная внучка моей бабушки Фогарти, но меня она зовет дядей, а вашу кузину Энни – тетей, поскольку у нее нет ни других дядюшек или тетушек, ни матери или отца. И если вам или другим дамам что-то понадобится, звоните в колокольчик, и Айли этим займется. Или если вы хотите подняться в свою комнату…

Джейн неожиданно почувствовала, что ей уже хватило общества Джейкоба Тэвернера. Она сказала: «Да, хочу» и увидела, что страх в глазах Айли сменило облегчение. Она подумала: «Она боялась, что я скажу, что уже видела ее сегодня». Джейн встала с кресла и прошла через комнату. Когда дверь за ними закрылась и они стали подниматься по лестнице, Айли торопливо прошептала:

– Вы не сказали, что уже видели меня.

Джейн покачала головой.

– Вам разве нельзя встречаться с Джоном Хиггинсом?

– Нет, нет, нельзя.

– Почему?

Они стояли на квадратной лестничной площадке. Справа к ней вел боковой коридор с четырьмя неровными ступеньками и дверями по обеим сторонам, а второй коридор вел налево – две ступеньки вверх, а дальше две ступеньки вниз. Все это сбивало с толку.

Айли повернула в правый коридор, поднялась по ступенькам и открыла дверь, за которой оказалась большая мрачная ванная комната с потертым коричневым линолеумом на полу и крашеной викторианской ванной. Ванна была покрыта большими пятнами ржавчины и отделана широким бордюром из красного дерева.

– Я приготовила вам маленькую комнату неподалеку. Леди Мэриан с мужем в комнате дальше по коридору, а комнаты капитана Джереми, миссис Дьюк и мисс Тэвернер – напротив.

Она отодвинулась, пропуская Джейн в маленькую комнату, почти полностью занятую огромной двуспальной кроватью. Как и ванная, она освещалась масляной лампой, распространявшей приятный запах. Однако вид у комнатушки был отталкивающий. Обшарпанный комод горчичного цвета, на нем тусклое зеркало, два стула, старый умывальник – вот и вся мебель. В маленьком тазу стоял огромный цветастый кувшин. Полдюжины хлипких крючков за ситцевой занавеской были единственным приспособлением для развешивания одежды. Узор на ковре давно стерся от возраста и грязи.

Айли закрыла дверь и сказала:

– Это совсем неподходящее место для вас. Джон велел вам это передать.

Джейн и сама настолько сильно это ощущала, что слова Айли подействовали на нее очень сильно. Она прогнала мимолетную мысль о ста фунтах и сказала с живостью:

– Но ведь вы же здесь. В чем же разница?

Айли ответила приятным и печальным голосом:

– Ему не нравится, что я здесь.

– Так почему вы не уйдете?

– Я не могу оставить тетю Энни. – Она помолчала и тяжело вздохнула: – Я бы не осмелилась. Он заставил бы меня вернуться.

И прежде чем Джейн смогла что-то сказать, она открыла дверь, беззвучно выскользнула из комнаты и исчезла.

Глава 9

Джейн вытирала руки, когда в дверь постучали. Едва она сказала: «Войдите!», как в комнату вошел Джереми. Он закрыл дверь, подошел к ней совсем близко и сказал:

– Я не буду переодеваться. Ты, полагаю, наденешь платье?

– Да, я подумала, что так будет лучше.

– Хорошо, поторопись. На полпути вниз есть маленькая комнатка, я подожду тебя там. Не трать слишком много времени на макияж – ты хороша и так.

И он ушел. Джейн повесила костюм на два крючка за занавеской, поправила макияж, надела серое платье с причудливым узором из розовых завитушек, тянувшимся вниз от левого рукава, и спустилась в маленькую комнату на средней площадке лестницы. Джереми метался там, словно гиена в клетке.

– Ну почему женщинам нужен целый час на самые простые вещи?

– Милый, неправда. В чем дело?

– Что именно?

– К чему эта тайная встреча?

– Мне нужно было тебя увидеть.

– Ты меня видишь.

– Джейн, о чем ты говорила с Джейкобом Тэвернером?

– Об историях, которые дедушка рассказывал мне на ночь.

– Что ты ему рассказала?

– Что среди них была история про тайный проход от берега.

– А он существовал?

Джейн кивнула.

– И что сказал Джейкоб?

– Хотел знать, куда этот проход приводил со стороны суши. Я сказала, что считаю, что дедушка этого не знал, и сбежала. А потом пришла Айли с Кастеллом.

Джереми сказал:

– Послушай, он расспрашивал меня о том же. Рассказывал ли мне дед истории про это место, и если рассказывал, то что именно.

– Что ты ответил?

– Напустил густого тумана.

Она понизила голос до шепота:

– А что рассказывал твой дед?

– Много всякого. А твой?

– Об этом нельзя болтать.

– Ты не собираешься рассказать?

– Только если ты тоже расскажешь, но не здесь и не сейчас.

– Почему?

Они стояли совсем рядом, его рука почти обнимала ее. Теперь он, нахмурившись, отодвинулся.

– Потому что мне не нравится это место. Тебе нельзя здесь находиться.

– Джереми!

– Джейн, нам надо убираться отсюда завтра же. Нам вообще не надо было приезжать.

– Да, милый, ты уже говорил все это раньше. Ты знаешь, у меня такое чувство, что мне это может надоесть, если ты не прекратишь.

Он помрачнел.

– Есть вещи и похуже, чем это. Если я когда и видел мерзавца, так это Люк Уайт. Управляющий Кастелл – отвратительный хам, а эта девушка Айли, похоже, до смерти напугана. Не знаю, что за дела здесь творятся, но завтра мы уезжаем.

Джейн открыла дверь и вышла. У Джереми были все задатки тирана и деспота, и она не собиралась позволять ему обращаться с собой как с тряпкой. Она сказала: «До свидания, милый» и стала ждать Флоренс Дьюк, которая как раз спускалась по лестнице. Когда они приехали, она увидела ее лишь мельком и еще тогда подумала, что у нее странный цвет лица. Она, конечно, не могла быть бледной, но густой румянец на ее щеках имел какой-то лиловатый оттенок. Сейчас на ней было невероятное платье из ярко-красного шелка, украшенное розовыми и зелеными пятнами. Оно было тесновато и коротковато и явно видело лучшие дни. Пока они вместе спускались по лестнице, их окутало облако сильного едкого запаха. Джейн как раз подумала, что уж лучше бы пахло керосином, когда Флоренс еле слышно спросила:

– Я хорошо выгляжу?

Джейн оглядела неопрятные тяжелые волосы, чрезмерный макияж, платье, туфли с безвкусными пряжками и дала единственно возможный ответ:

– О да.

Сама она не сочла бы свой ответ убедительным, но Флоренс он вполне удовлетворил. Она положила ей на плечо большую грубую руку с ярко накрашенными ногтями и своим глубоким голосом сказала еще тише:

– Со мной случилось ужасное.

– Что именно? Чем я могу вам помочь?

Флоренс покачала головой:

– Никто ничем не поможет. Так всегда, когда оказываешься в затруднительном положении. Ты сам в него попадаешь, и тебе, черт подери, надо самой выпутываться – никто не сделает это за тебя.

Она стояла на предпоследней ступеньке и слегка покачивалась. «Боже, зачем я приехала!» – подумала Джейн. – Она напилась. Вечеринка точно будет веселой…»

Флоренс смотрела на нее трагическим взглядом и покачивалась. Джейн торопливо сказала:

– Эти коктейли очень уж крепкие. Мы почувствуем себя гораздо лучше, когда чего-нибудь поедим. А вот и гонг звонит. Пойдемте посмотрим, как готовит кузина Энни.

Столовая располагалась напротив гостиной. Темные панели заканчивались в футе от потолка с массивными перекрещивающимися балками. Над похожим на пещеру очагом высилась широкая кирпичная каминная труба. На ней в беспорядке висели трофеи в виде кремневых ружей, штыков и тяжелых ножей с рукоятками из рогов. Длинный стол был покрыт грубой льняной скатертью. Посередине узкой столешницы стояла высокая пивная кружка с ветками хвои. В остальном сервировку можно было описать как весьма эклектичную: тут и там лежали тяжелая серебряная ложка или вилка среди дешевых посеребренных, старые ножи с наполовину стершимися лезвиями: современные стаканы из тончайшего стекла стояли вперемешку с полудюжиной старинных резных бокалов. Стулья тоже были самые разные: с плетеными сиденьями, резные деревянные, простые кухонные. Стол был накрыт на девятерых, во главе его на массивном старинном стуле с резными львиными головами восседал Джейкоб Тэвернер. С центральной балки свисала лампа, в островке света которой и находился стол и собравшиеся вокруг него люди.

Гости заняли свои места: Мэриан Торп-Эннингтон по правую руку от Джейкоба, Флоренс Дьюк по левую; Джеффри Тэвернер за леди Мэриан, затем Джейн; Джереми – напротив Джейкоба в другом конце стола, справа от него Фредди Торп-Эннингтон; за ним Милдред Тэвернер; между нею и Флоренс Дьюк осталось пустое место, предназначенное, по всей видимости, для Эла Миллера.

Люк Уайт подал им суп в странных разномастных тарелках, и после первой же ложки Джейн поняла, что Фогарти Кастелл не напрасно хвастался стряпней их кузины Энни: суп был просто восхитительным. Она озабоченно посмотрела через стол, чтобы проверить, ест ли Флоренс, и с большим облегчением увидела, что ест. Если остальной обед будет так же хорош, как суп, то о «Мечте контрабандиста» можно больше не беспокоиться.

Когда она перевела взгляд, то с беспокойством заметила, что Фредди Торп-Эннингтон даже не взял в руку ложку. Она пихнула Джереми ногой, но леди Мэриан уже обращалась к мужу через стол:

– Фредди! Фредди, дорогой, суп просто чудесный! Джереми – вас ведь так зовут? – пожалуйста, заставьте его попробовать.

Фредди глядел на нее стеклянными глазами. Было очевидно, что он пытался прибегнуть к отрезвляющему действию холодной воды: его русые волосы блестели от влаги в свете лампы. Было так же очевидно, что это средство не помогло. Он раскачивался на стуле, а когда жена вновь обратилась к нему с тем же призывом, он очень медленно и отчетливо произнес единственные два слова, которые от него услышали:

– Чушь… Воды…

В этот момент дверь открылась, и вошел Эл Миллер. Он нашел время, чтобы снять форму носильщика, и был одет в тот же костюм, в котором приезжал в контору Джона Тейлора. К сожалению, было заметно, что он нашел время, чтобы пропустить пару стаканчиков. Он не выглядел пьяным, но явно был в приподнятом настроении и готов стать душой компании. Поприветствовав Джейкоба через всю комнату взмахом руки и словами «Здоро́во, Джейк!», он хлопнул Джереми по спине, бросил остальным: «Всем добрый вечер», проследовал к пустующему месту, опершись на спинку стула Милдред Тэвернер, и назвал Флоренс Дьюк «уточкой»[26]. После чего шумно и с удовольствием принялся за суп.

Джейн подумала про себя: «Нет, это и вправду будет совершенно ужасный вечер». И тут же чуть не рассмеялась, потому что Милдред Тэвернер совершенно оцепенела, оказавшись между Элом и Фредди. Она сидела, крепко прижав локти к бокам, и ела нехотя, с сосредоточенно-аристократическим видом.

Суповые тарелки убрали, Фогарти Кастелл с ужимками достал завернутую в салфетку бутылку шампанского и наполнил бокал леди Мэриан. Пока он обходил стол, Джейн увидела, как Флоренс Дьюк подняла и осушила свой бокал, а ее примеру тут же последовал Эл Миллер. Мисс Тэвернер отпила крошечный глоток и вернулась к медленному поеданию горошка.

– Фредди… – произнесла Мэриан Торп-Эннингтон глубоким, берущим за душу голосом.

Фредди снова заговорил. Тщательно разделяя слова, он спросил:

– В – чем – дело?

– Мой милый, ты ведь знаешь, что от шампанского у тебя несварение.

Он торжественно покачал головой:

– Вовсе – нет.

– Фредди, тебе будет нездоровиться.

– Абсолютно.

С серьезным и целеустремленным видом он поднял бокал и осушил его. Леди Мэриан сказала: «Ну вот, сейчас он потеряет сознание» и, похоже, утратила к нему всякий интерес.

Джейн беседовала с Джеффри Тэвернером. Беседа была очень скучная – он рассказывал про вещи, которые продает во время своих разъездов, а его сухая и точная манера выражаться никак не оживляла эту тему.

– У нас есть стиральная машина, про которую я без колебаний могу сказать, что она на двадцать пять процентов лучше, чем любая другая; газовая стоит одиннадцать фунтов семь шиллингов и шесть пенсов, электрическая – тринадцать фунтов десять шиллингов, и это, как вы понимаете, существенно ниже по сравнению со стандартной стоимостью.

В этот момент внимание Джейн переключилось на Джейкоба Тэвернера; она услышала, как он спрашивает Флоренс Дьюк: «Разве он не говорил вам, куда ведет проход?» Сказано это было вполголоса, и она понятия не имела, как смогла разобрать эти слова в гуле голосов. Но она их услышала. Она почувствовала, что они проникают в ее мозг, словно маленькие круглые льдинки, неведомо как и зачем. Джейн ощутила холод и потерянность.

Она вернулась к беседе с Джеффри Тэвернером, который теперь рассказывал что-то про приспособление, моющее за вас посуду, а Фогарти Кастелл вновь обносил всех шампанским. Ее бокал стоял нетронутым, и когда Кастелл подошел к ней, она попросила воды. Джеффри все это время говорил:

– «Вдвое меньше труда, вдвое больше удовольствия». Как думаете, хороший будет рекламный лозунг? Или, может, так: «Вы устраиваете вечеринку, мы моем посуду». Который из двух привлек бы ваше внимание и заставил бы вас еще раз взглянуть на рекламу?

– Ну, наверное, тот, что про вечеринку.

Он самодовольно кивнул.

– Я и сам так думаю. Рад, что вы со мной согласны. Я много раздумываю о рекламной стороне дела, и некоторые мои предложения были приняты.

Он пустился в детальное описание своих блестящих идей, которые предлагал господам Хоббсу и Кертину, и своего разочарования от того, как они эти идеи приняли. Мистер Хоббс, похоже, был старомоден. «Что устраивало моего отца, то устроит и меня – вы знаете такой подход». А мистер Кертин был уклончивым и робким. «Новые идеи – это такое мучение, если вы понимаете, о чем я. Но, как я рискнул заметить, дело без новых идей – это дело без новых клиентов. Я уверен, что в этом вы со мной согласитесь».

Джейн не поняла, кто должен согласиться – она или фирма, и только успела решить, что не будет ничего плохого, если она ответит «О да», когда в разговор громко и неуместно вклинился голос Эла Миллера:

– Где Айли?

Фогарти Кастелл наклонился между ним и Флоренс Дьюк, держа бутылку шампанского наготове.

– Помогает своей тете на кухне, где же ей еще быть?

Эл поднял свой бокал, выпил одним глотком и со стуком поставил на стол.

– Самая красивая девушка в округе, – сказал он хрипло. – Самая красивая на всем белом свете. Ей следует быть не в кухне, а здесь. – Он встал, оттолкнув назад стул. – Пойду поищу ее. Приведу сюда. Ничем не хуже других, лучше многих дам высшего общества.

К этому моменту уже все смотрели на него.

– Сядьте, Эл Миллер! – резко сказал Джейкоб Тэвернер. – Если вы хотите увидеть Айли, скоро у вас будет такая возможность.

Пока Эл колебался, Флоренс Дьюк потянула его вниз сильной рукой. Когда он шлепнулся на место, она сказала довольно громко:

– Не получите свои сто фунтов, если не будете хорошо себя вести.

Фогарти похлопал его по плечу.

– Вы обязательно ее увидите, – сказал он и пошел дальше.

Ужин продолжался. Фаршированная каштанами индейка, хлеб, соус и овощи были так прекрасны, что явились бы образцом для любого шеф-повара. Хотя бы один человек из их семьи умел делать что-то превосходно.

Джереми настолько расслабился, что перегнулся через угол стола и прошептал:

– Гений! Как думаешь, какая она?

Джейн рассмеялась.

– Давай пойдем посмотрим после ужина. Она нам почти тетя, и мы должны ее поблагодарить.

По другую ее руку Джеффри продолжал говорить:

– В каждом отеле в стране должна быть наша запатентованная перощипальная машина.

И тут Джейн поняла, что слишком голодна, чтобы обращать внимание на то, кто и что говорит.

Когда тарелки унесли, Джейкоб Тэвернер поднялся.

– Сейчас, наверное, рановато для речей, но я хочу произнести совсем короткую речь и предложить вам тост. Уверен, вам всем очень любопытно, зачем же я вас сюда пригласил. Что ж, сейчас объясню. На самом деле все очень просто. Вот сидят кузены, большинство из которых никогда не видели друг друга раньше. Я подумал, что хорошо было бы нам всем увидеться и познакомиться. За две мировые войны семейные узы по всему миру натягивались, рвались и исчезали под бомбежками. Из нашего поколения остались только Энни Кастелл и я – два единственных живых внука старого Джеремайи Тэвернера. У него было восемь сыновей и дочерей, и остались от них лишь мы двое. Мы – внуки, а вы – правнуки. У меня нет другой родни, и поскольку я не смогу взять деньги с собой в могилу, я решил, что хочу узнать вас всех поближе, прежде чем решу, что я хочу с ними сделать. Разумеется, я намерен прожить как можно дольше, и поскольку я не чувствую себя ни на день старше, чем двадцать лет назад, то скажу, что протяну еще как минимум лет двадцать. Это первая часть моей речи, и теперь я попрошу вас выпить за Семью. Фогарти уже наполнил ваши бокалы. Вот мой тост: за Семью.

Джейн едва прикоснулась к бокалу и поставила его на место. Выпили все, кроме Фредди Торпа-Эннингтона, который сполз на стуле и, очевидно, спал как убитый. Джейкоб обвел стол блестящими ехидными глазами, повторил тост «за Семью» и добавил:

– Пусть она никогда не становится меньше. – Затем он продолжил: – Что ж, теперь я знаком с вами со всеми, а вы знакомы друг с другом.

Джейн подумала: «Насколько хорошо он знаком с каждым из нас? Насколько много мы знаем о других? Я знаю Джереми, а он знает меня. Под этим вежливым видом он кипит от ярости. Чего бы ему действительно хотелось, так это вытащить меня отсюда и задать мне взбучку, но он не может этого сделать, бедняга. Очень жаль. Придется мне ему как-то за это отплатить. Я всегда знаю, о чем он думает в настоящий момент. А вот другие… Что-то не так с Флоренс, но я не знаю, что именно. Вид у нее такой, словно ее ударили по голове и она никак не может прийти в себя. Эл пьян, и ему нужна Айли. Милдред, – тут она внутренне рассмеялась, – в каком-то смысле ей каждая минута в тягость: с одной стороны Эл, с другой Фредди, двое пьяных мужчин, а она за много миль от своего магазинчика рукоделия. Но в каком-то смысле она взволнована. Наверное, с ней никогда ничего не случалось, и не думаю, что случится в будущем, так что ей нужно воспользоваться этой ситуацией в полной мере. Интересно, о чем думает Джеффри. Наверное, о рекламном лозунге со словом «семья»: «Наша картофелечистка нужна в каждой семье!» Мэриан… тут и гадать нечего. Вот она, великолепна в черном парижском платье, три нити жемчуга свисают до колен, прекрасные глаза задушевно глядят на Джейкоба.

Мэриан решила занять сцену и пустилась в многословную речь:

– Дорогой мой, я совершенно с вами согласна, совершенно. Нам всем нужно стать ближе друг к другу, правда? В конце концов, если мы можем друг другу помочь, то для этого мы и собрались, разве нет? Я всегда это говорила. А что до завещаний, о них нам нечего говорить, потому что в наше время все живут невероятно долго, если не гибнут под бомбами или еще от чего-нибудь. Мой первый муж, Моргенштерн, был бы жив сейчас, если бы не настаивал так на полете в Штаты в разгар всех этих авианалетов. Именно поэтому у меня предубеждение против завещаний – он ведь просто оставил все благотворительным заведениям и своей секретарше, женщине с лошадиным лицом и обесцвеченными волосами. Это лишний раз доказывает, что никогда ничего не знаешь наперед, правда? Никто и представить не мог, что она так опасна.

– Моя дорогая Мэриан, речь ведь произношу я.

Она одарила его теплой, нежной улыбкой.

– И вы очень хорошо это делаете. У мужчин такие вещи хорошо получаются. Рене, мой второй муж, произносил чудесные речи, когда выигрывал какой-нибудь приз. Но я всегда знала, что он погибнет во время гонок, и конечно, так и случилось. И вот я во второй раз оказалась вдовой без единого пенни.

Флоренс Дьюк по другую руку от Джейкоба медленно произнесла глубоким голосом:

– Везет же некоторым.

Мэриан Торп-Эннингтон не обратила на это внимания. Вряд ли она вообще слышала. Поток ее слов лился дальше:

– Так что вы понимаете, почему я не люблю завещания – они ужасно ненадежны. Конечно, у Рене совершенно не было денег, а теперь и у Фредди их не будет. И я всегда думаю, что гораздо лучше видеть, сколько удовольствия ты можешь доставить, пока ты жив, вместо того чтобы ждать, пока умрешь. Я хочу сказать…

Улыбка Джейкоба внезапно стала злобной. Он сказал тихо и холодно:

– Благодарю, я совершенно точно знаю, что вы хотите сказать. А теперь я продолжу свою речь.

Он наклонился и постучал по столу.

– Теперь, когда вы все немного передохнули, я продолжу. Жаль, если вы думали, что я закончил, но я буду кратким и не буду скучным – по крайней мере, я надеюсь на это, но кто знает. Полагаю, все вы заметили, что я задавал много вопросов о том, что вы знаете про старую гостиницу. Кажется, все ваши бабушки и дедушки знали что-то про ее контрабандистское прошлое.

Он сделал паузу и обратился к Кастеллу:

– Ладно, Фогарти, подавайте торт-мороженое. Энни никогда не простит нам, если он растает. – Затем, обернувшись, он продолжил: – Они не могли не знать чего-то, потому что родились и выросли здесь, и долгие годы у них перед глазами был старый Джеремайя и его пример. Так что я хотел узнать, сколько из того, что им было известно, они передали потомкам. Кто-нибудь хочет что-то добавить?

Торт-мороженое был просто великолепен. Джейн было по-настоящему жаль Фредди, который все пропустил. Она искоса взглянула на Джереми и увидела, что тот смотрит на Джейкоба с вежливым интересом. Она не была уверена, заметила ли она мгновенное сверкание глаз в свою сторону, или просто Джереми так энергично ответил «Нет!» на заданный им всем вопрос. Она перевела невинный взгляд на Джейкоба.

Никто не ответил, никто не пошевелился. Милдред Тэвернер делила свою маленькую порцию торта на три части. Она медленно просмаковала кусочек, отложила тонкую старинную серебряную ложку и сказала высоким голосом:

– Когда-то сюда вел проход от берега.

Ее брат Джеффри посмотрел на нее через стол.

– Ох уж эти старые истории! – сказал он скучающим и презрительным тоном.

Как ни странно, Джейн была убеждена, что под холодностью и скукой полыхнул гнев. Однако же Милдред не сказала ничего такого, чего не говорил любой из них. Джейкоб усмехнулся своей обезьяньей усмешкой:

– Мне было любопытно, передавались ли эти старые истории из поколения в поколение, и, похоже, это так. Милдред, а что еще вам рассказывал мой дядя Мэттью?

Милдред Тэвернер сказала смущенно:

– Ну, я не знаю… Был проход, контрабандисты им пользовались…

– Это все?

– Я думаю… – она замолчала. – Я думаю, да.

Усмешка Джейкоба стала более явной.

– Довольно туманно, не так ли? У меня есть кое-что получше: я могу показать вам этот проход.

Каждый из присутствующих пошевелился или издал какой-нибудь звук: сменил позу, наклонился вперед или откинулся назад, слегка стукнул выпущенной из руки вилкой или ложкой, судорожно вздохнул. Джейн увидела, как рука Джеффри Тэвернера крепко сжалась, а затем очень медленно разжалась.

Джейкоб кивнул, довольный произведенным эффектом.

– Удивлены, да? Я так и думал! – Он усмехнулся. – Я видел, что вы все думаете, будто знаете какую-то ужасную семейную тайну, но все это время никакой тайны не было. Как только мы закончим ужинать, мы пойдем взглянуть на проход, пока Энни будет готовить кофе, но прежде чем отправиться… Мы выпили за Семью, а теперь выпьем за Семейную Тайну, за контрабандистское прошлое и безоблачное настоящее. За Тайну!

Глава 10

Всей толпой они прошли через обитую зеленым сукном дверь в глубине холла и оказались в запутанной кроличьей норе из коридоров с каменным полом. Там стоял запах кухни и плесени от хранивших влагу старых стен. Один коридор уходил вперед, не такой узкий, как тот, что вел от парадной двери. По нему вполне могли пройти два человека с ношей. Все коридоры здесь имели эту удобную ширину, и нетрудно было догадаться, почему. Запах еды доносился из полуоткрытой двери слева, где полыхал внушительных размеров очаг.

Однако Джейкоб Тэвернер свернул в боковой коридор, уводивший вправо. По обеим сторонам были двери, справа вела вниз лестница. За средней дверью слева виднелась подвальная лестница, широкие невысокие ступени которой вели вниз, в темноту.

Фогарти Кастелл держал яркую электрическую лампу. Он стоял внизу и освещал им спуск. Восемнадцать ступеней, и все очутились в широком холле с дверями по трем сторонам. Пол под ногами был сухой и пыльный, а воздух теплый. Фогарти с лампой прошел вперед и остановился перед запертой дверью. Он повернул ключ – старый, тяжелый, похожий на церковный – и прошел в длинный узкий подвал с кирпичными стенами и каменным полом. Там было пусто, не считая пары небольших деревянных ящиков в углу.

Джереми взял Джейн под руку. Он думал: «К чему все идет?» и старался держаться поближе к двери.

Джейкоб взял лампу и пошел в дальний конец подвала. Он сказал: «Давайте!», и Фогарти нагнулся к ящикам. Никто не видел, что именно он сделал, потому что все смотрели на Джейкоба и лампу. В следующий момент Джейкоб Тэвернер рассмеялся и сильно толкнул кирпичную стену в конце подвала. Он надавил обеими руками на правую ее часть, и она подалась внутрь. По всей длине с той стороны показался длинный темный проем. Вся восьмифутовая стена подвала сдвинулась: правая сторона двигалась назад, левая – вперед, пока стена не повернулась к ним торцом, и с каждой его стороны остался четырехфутовый проход. Джейкоб поднял лампу повыше, чтобы им было видно.

– А вот и старая задняя дверь «Огненного колеса». Ловко придумано, правда? Стена выглядит вполне крепкой, но это всего лишь дверь на деревянной раме, вращающаяся на железном штыре. Запирающий механизм простой, и когда дверь закрыта, никто не может пройти сюда со стороны берега. В контрабандистских играх участвовали порой весьма грубые персонажи, так что наши праотцы приняли меры предосторожности, чтобы в одну прекрасную ночь не проснуться с перерезанным горлом. Эта дорога ведет к побережью. Высота утеса примерно сорок футов, а мы опустились под землю на десять; чтобы опуститься до уровня моря, нужно спуститься еще на тридцать футов. Но грузы сюда не приносили прямо с берега. Прямо под нами есть пещера, маленькая, но очень удобная. Во время прилива сюда входила лодка, и товар выгружали там, где заканчивается проход. Это сокращает путь еще на восемь-девять футов. Остается перепад в двадцать футов, так что при помощи нескольких ступеней они сделали проход с довольно небольшим углом наклона. Кто-нибудь хочет пройти и посмотреть? Дамам не рекомендую, так как проходом давно не пользовались, и там довольно грязно: можно легко испачкать платье. Не думаю, что со смерти старого Джеремайи сюда заходили хоть дюжину раз.

Милдред Тэвернер, стоявшая ближе к центру подвала, сказала своим высоким голосом:

– Но я думала…

Пока Джейкоб говорил, все хранили молчание. Все слушали, и теперь, когда он замолчал, слова Милдред прозвучали в полной тишине. Когда она спохватилась, все уже смотрели на нее. Она охнула и замерла на месте.

– Нет, не думаю, что дамам стоит туда идти, – сказал Джеффри Тэвернер.

Джейкоб прошел между Джеффри и Флоренс Дьюк. Он сказал:

– Так что вы там говорили, дорогая Милдред?

Его тон стал резче. Она смешалась, лицо ее залилось некрасивым тусклым румянцем. Она торопливо ответила:

– Ах, нет, ничего, совершенно ничего.

– Вы сказали: «Но я думала…» Что именно вы думали?

– Не знаю… Я совершенно не понимаю, зачем я это сказала – должно быть, от волнения. Это ведь так волнительно, правда? И с платьем моим ничего не сделается. Я бы хотела посмотреть, куда выходит этот проход. Эти шелковые ткани с рисунком очень практичны: на них не видно пятен.

В конце концов пошли все, кроме Мэриан Торп-Эннингтон.

– Не думайте, что мне неинтересно, мой дорогой. Конечно же, все это ужасно захватывающе. Но поскольку этот наряд от Уорта – вероятно, последний, который я когда-либо смогу купить, мне очень не хочется портить его тиной, водорослями и прочим. Такие пятна – полная катастрофа, они никогда до конца не отстирываются. И конечно же, в ту самую минуту, когда Фредди объявят банкротом, нам перестанут давать в кредит; я всегда считала это ужасно несправедливым. Только я не смогу остаться здесь в полной темноте.

– У Фогарти есть фонарь, он отведет вас назад. Боюсь, лампу нам придется забрать с собой.

Все подземные коридоры похожи. Джейн ни за что бы не осталась в подвале, но еще никогда в жизни она не испытывала столь неприятных ощущений: спуск в темноте, отбрасываемые лампой тени, соленый воздух пещеры, запах гниющих водорослей, который запросто мог оказаться и кое-чем похуже. В таком месте могли совершаться убийства – например, воткнут кому-нибудь нож под ребра, и останется мертвое тело лежать в темноте. Это место было похоже на самые жуткие кошмары, из тех, где вас что-то преследует в подземной тьме без проблеска света. Она изо всех сил ухватилась за руку Джереми. Когда она прижималась к нему, он чувствовал, как бьется ее сердце. Посмеиваясь, он прошептал ей на ухо:

– Если ты перестанешь калечить мою руку, я смогу тебя обнять.

Он обнял ее, а она вцепилась в его пиджак. Они шли позади остальных. Все тем же смеющимся шепотом он сказал: «Глупышка!» и поцеловал ее сзади в шею.

Запах, про который Джейн твердила себе, что это всего лишь водоросли, усиливался. Пол под ногами стал осклизлым. Свет лампы замер впереди, и их стали подзывать по одному, чтобы они могли выглянуть через край скалы и увидеть черную воду, которая плескалась в паре футов внизу. Стены пещеры уходили в темноту; они блестели от влаги. Свет отбрасывал блики на воду. У Джейн возникло чувство, что в любой момент скала обрушится и накроет их. В голове ее смешались этот влажный блеск на стенах пещеры, блики на воде и осклизлый пол под ногами, и на минуту она перестала понимать, где она находится и что на ногах ее держит только рука Джереми. Головокружение прошло, лишь когда они уже поднимались обратно вверх.

– Мне уже лучше. Ох, Джереми, как я ненавижу потайные проходы!

– Я догадался. Ты уверена, что чувствуешь себя нормально?

– Да, вполне.

Он позволил ей идти самостоятельно. Они вернулись в подвал и поднялись по ступенькам – назад к теплу и запаху вкусной еды. Дверь на кухню по-прежнему была полуоткрыта, оттуда доносился аромат кофе. Джейн прошептала Джереми на ухо:

– Давай зайдем к Энни Кастелл.

Отстать от других оказалось несложно. Они толкнули кухонную дверь и оказались в большой комнате с каменным полом и низким потолком с перекрещивающимися балками. С балок торчали крюки, на которых в давние времена висели окорока. Сейчас там были только связки лука и пучки сухих трав.

Энни Кастелл отвернулась от плиты. Это была крепко сложенная женщина среднего роста, с бледным плоским лицом, которое напомнило Джейн лепешку; безжизненные тусклые волосы были собраны в жидкий пучок на затылке. С первого взгляда было трудно сказать, какого они цвета – седые, русые или нечто среднее. Она посмотрела на них маленькими, неопределенного цвета невыразительными глазами. Редкие рыжеватые