Book: Мейси Доббс. Одного поля ягоды (перевод Вознякевич, Д.)



Мейси Доббс. Одного поля ягоды (перевод Вознякевич, Д.)
Мейси Доббс. Одного поля ягоды (перевод Вознякевич, Д.)

Жаклин Уинспир

МЕЙСИ ДОББС

ОДНОГО ПОЛЯ ЯГОДЫ


Мейси Доббс. Одного поля ягоды (перевод Вознякевич, Д.)

МЕЙСИ ДОББС

Эта книга посвящается памяти дедушки по отцу и бабушки по матери

Джон Джек Уинспир получил серьезную рану ноги в битве на Сомме в июле 1916 года. После поправки он вернулся к своей работе уличного торговца в юго-восточном Лондоне.

Клара Фрэнсис Кларк, в девичестве Эттербери, во время Первой мировой войны работала в Вулвичском арсенале. Она частично ослепла при взрыве, убившем нескольких девушек из ее цеха. Впоследствии Клара вышла замуж и стала матерью десяти детей.

Теперь он годы проведет в госпиталях,

Где будет правилам нелепым подчиняться

И ощущать к себе скупую жалость.

А взгляды женщин будут обращаться

К тем, кто в боях не пострадал ни малость.

Как холодно и поздно! Что ж нейдут

К нему и в койку не кладут? Что же нейдут?

Заключительная строфа стихотворения Уилфрида Оуэна «Искалеченный». Стихотворение написано в Крейглокхарте, в госпитале для контуженых офицеров, в октябре 1917 года. Оуэн был убит 4 ноября 1918 года, всего за неделю до перемирия.

ВЕСНА 1929 ГОДА

Глава первая

Даже не будь она последней прошедшей через турникет на станции метро «Уоррен-стрит», Джек Баркер обратил бы внимание на высокую стройную женщину в темно-синем жакете длиной до бедер и в плиссированной юбке того же цвета, открывающей точеные лодыжки. Его старая мать сочла бы, что у нее есть «осанка». Женщина шла, распрямив плечи и высоко подняв голову, на ходу натягивая черные перчатки и при этом ухитряясь держать слегка потрепанную папку.

— Старая аристократия, — пробормотал под нос Джек. — Самодовольное ничтожество.

Джек решил, что женщина не обратит на него внимания, поэтому затопал ногами в тщетной попытке избавиться от острых игл холода, проникающих сквозь грубые сапоги. Перебросил через руку около полудюжины экземпляров «Дейли экспресс», ожидая, что возле него, взвизгнув тормозами, остановится такси и из окошка высунется рука с монетами.

— Постойте-постойте! Дайте мне, пожалуйста, «Экспресс», — послышался тягучий, как патока, голос.

Продавец газет медленно повернул голову и встретил взгляд синих глаз, темных как летняя ночь. Женщина протягивала ему деньги.

— Пожалуйста, мисс. Прохладное утро, правда?

Женщина улыбнулась, взяла газету и, перед тем как Уйти, ответила:

— Какое там! Чертовски холодное. Выпейте горячего чайку, пока не поздно.

Джек не смог бы объяснить, почему провожал взглядом эту женщину, шедшую по Уоррен-стрит к Фицрой-сквер. Но знал одно: хотя у нее и есть осанка, она, судя по фамильярному обращению к нему, явно не из старой аристократии.

В конце Уоррен-стрит Мейси Доббс остановилась перед черной парадной дверью слегка запущенного одноквартирного дома в непрерывном ряду георгианских стандартных домов, сунула под мышку «Дейли экспресс», осторожно раскрыла папку и вынула конверт, где лежало письмо домовладельца и два ключа. В письме говорилось, что, повернув ключ в замке, дверь нужно сильно толкать, газовую лампу у подножия лестницы требуется зажигать с осторожностью, а еще важно помнить про верхнюю ступеньку первого марша — на нее необходимо поглядывать — и не забывать, уходя вечером, запирать за собой дверь. Еще там было сказано, что Билли Бил, смотритель здания, привинтит на парадную дверь табличку с ее фамилией, если она не хочет остаться неизвестной.

Мейси усмехнулась. «Мне нужно заниматься делом, — подумала она. — Я здесь не для того, чтобы остаться неизвестной».

Мейси подозревала, что мистер Шарп, домовладелец, вряд ли оправдывает свою фамилию, [1]поэтому при каждой встрече будет задавать вопросы, ответы на которые очевидны. Однако его указания были дельными: дверь в самом деле приходилось толкать, а газовая лампа почти не рассеивала темноту лестничного колодца. Кое-что определенно нужно будет поменять, но всему свое время. Сейчас Мейси требовалось заняться работой, хотя у нее и не было текущих дел.

Осторожно преодолев верхнюю ступеньку, Мейси ступила на лестничную площадку и направилась к коричневой двери с матовым стеклом, на ручке которой висела табличка «Сдается внаем». Мейси сняла табличку, повернула ключ в замке, открыла дверь и, глубоко вздохнув, вошла в свою новую контору. Это была комната с газовыми лампами на каждой стене, с одним подъемным окном, из которого открывался вид на здание напротив и крыши домов за ним. Интерьер конторы составляли дубовый письменный стол, шаткое дубовое кресло и старый картотечный шкаф у окна.

Леди Роуэн Комптон, ее покровительница и бывшая работодательница, оказалась права: Уоррен-стрит не особенно процветающий район. Но если повести дело правильно, Мейси сможет платить за аренду и компенсировать часть суммы, которую позволила себе взять из сбережений. Она не рассчитывала на шикарное помещение, но и откровенная дыра ее тоже не устраивала. Хотелось чего-то среднего, но только не заурядного. Мейси ощущала некий уют в этом уголке Блумсбери. Говорили, что на Фицрой-сквер можно пообедать за одним столиком одновременно с графиней и плотником, и при этом оба будут чувствовать себя непринужденно. Да, Уоррен-стрит пока что вполне ее устроит. Сложность будет с именной табличкой. Эту проблему она еще не решила.

Леди Роуэн спросила:

— Ну, моя дорогая, как ты себя назовешь? Мы все знаем, что ты делаешь, но как будет называться твоя контора? Вряд ли следует утверждать очевидное. «Находит пропавших без вести, живых или мертвых, даже если они сами ищут себя» не годится. Нам нужно придумать что-нибудь краткое, привлекающее внимание к твоим уникальным талантам.

— Я думала о названии «Тактичные расследования», леди Роуэн. Как вы считаете?

— Но это никому не скажет, дорогая моя, как ты используешь свой ум — что ты, собственно, и делаешь.

— Не свой, а других людей. Я только задаю вопросы.

— Чепуха! Может, «Тактичные мозговые расследования»?

Мейси улыбнулась леди Роуэн, приподняв брови в шутливом испуге от предложения старшей женщины. Она непринужденно сидела перед камином в библиотеке бывшей работодательницы, камином, который некогда чистила загрубелыми от домашней работы руками служанки.

— Нет, я не нейрохирург. Подумаю немного над этим, леди Роуэн. Нужно хорошее название.

Седовласая аристократка наклонилась вперед и похлопала Мейси по колену.

— Я уверена, дорогая моя, что твой выбор будет удачным. Очень удачным.

И когда через неделю после того, как Мейси обосновалась в конторе на Уоррен-стрит, Билли Бил, смотритель здания, постучал в дверь и поинтересовался, есть ли именная табличка, которую нужно привинтить у парадной двери, Мейси протянула ему бронзовую с надписью: «М. Доббс. Профессиональные и личные расследования».

— Где привинтить ее, мисс? Справа от двери или слева?

Обращаясь к ней, он слегка склонил голову набок, ведь его рост составлял почти шесть футов. На вид Билли можно было дать лет тридцать. Сильный, мускулистый, с волосами цвета спелой пшеницы, он казался проворным, но всеми силами старался скрыть хромоту, однако Мейси сразу же ее заметила.

— Где располагаются другие таблички?

— Слева, мисс, но я бы на вашем месте прикрепил ее справа.

— А почему, мистер Бил?

— Билли. Зовите меня Билли. Люди почти не смотрят на левую сторону, так ведь? Посетители поднимаются по ступенькам и смотрят сперва на дверное кольцо с львиной головой, потом на ручку, которая находится справа. Табличку лучше всего повесить там. Если хотите, чтобы к вам обращались.

— Ладно, мистер Бил, прикрепите табличку справа.

Спасибо.

— Билли, мисс. Зовите меня Билли.

Билли Бил пошел прикреплять бронзовую табличку. Мейси глубоко вздохнула и потерла шею в том месте, где всегда давало себя знать беспокойство.

— Мисс…

Билли приоткрыл дверь, просунул внутрь голову, осторожно постучал в стекло и снял плоскую кепку.

— Что такое, мистер Бил?

— Билли, мисс. Мисс, можно с вами немного поговорить?

— Да, входите. О чем?

— Мисс, можно задать вам вопрос? Личный. — Не дожидаясь ответа, Билли продолжил: — Не были ли вы медсестрой? На эвакостанции? Возле Байоля?

Мейси ощутила сильное волнение и инстинктивно прижала руку к груди, но внешне сохранила спокойствие.

— Да, была.

— Я так и знал! — сказал Билли, хлопнув по колену кепкой. — Понял, как только увидел эти глаза. После того как меня внесли в палатку, я помню только их. Ваши глаза, мисс. Доктор сказал, чтобы я на чем-то сосредоточил внимание, пока он возится с моей ногой. И я смотрел на ваши глаза, мисс. Вы с ним спасли мне ногу. Там было полно шрапнели, но вы это сделали, так ведь? Как его звали?

УМейси перехватило дыхание. Потом она с трудом сглотнула.

— Саймон Линч. Капитан Саймон Линч. Должно быть, вы его имеете в виду.

— Я никогда не забуду вас, мисс. Никогда. Вы спасли мне жизнь.

Мейси кивнула, силясь удержать воспоминания в отведенном для них уголке сердца.

— Давайте так, мисс: если вам что понадобится, только кликните! Я весь в вашем распоряжении. Какая удача встретиться с вами снова, правда? Вот удивится моя жена! Если нужно будет что-то сделать, зовите. Я сделаю для вас что угодно.

— Спасибо. Большое спасибо. Кликну, если что понадобится. Да, и вот что, мистер… Билли: спасибо, что прикрепили табличку.

Билли Бил смущенно покраснел, надел кепку и вышел из комнаты.

«Удача, — подумала Мейси. — Если не считать войны, в жизни мне до сих пор везло». Она села в шаткое дубовое кресло, сняла туфли и растерла ступни. В ступнях до сих пор ощущались холод, сырость, грязь и кровь Франции. Они так и не согрелись за двенадцать лет, прошедших с семнадцатого года.

Она вспомнила Саймона, теперь уже, казалось, человека из другой жизни, сидевшего под деревом в южном Даунсе в графстве Суссекс. Они получили отпуск в одно и то же время. Это, разумеется, не было чудом, но тем не менее пришлось постараться, чтобы добиться этого, не имея связей. Стоял теплый день, но о войне они не забывали: им все еще слышался отзвук канонады по другую сторону Ла-Манша, зловещий звук, не ослабляемый пространством суши и моря. Мейси пожаловалась, что никак не перестанет ощущать сырость Франции. Саймон с улыбкой разул ее и принялся растирать ей ступни.

— Господи, женщина, как можно быть такой холодной и не мертвой?

Оба засмеялись, потом умолкли. Смерть в такие времена не повод для смеха.

Глава вторая

Маленькая контора преобразилась за месяц, прошедший с тех пор, как Мейси обосновалась в ней. Стол теперь стоял под углом к широкому подъемному окну, и Мейси со своего кресла могла смотреть на крыши домов по другую сторону улицы. На столе появился очень сложный черный телефон. Он был установлен по настоянию леди Роуэн — та утверждала, что «никто, абсолютно никто не может надеяться вести дела без телефона. Он необходим, совершенно необходим». Мейси предпочла бы, чтобы властный сигнал его звонка раздавался почаще. Билли Бил тоже стал в последнее время предлагать улучшения.

— Нельзя принимать здесь людей по делу, не предложив им чайку, так ведь, мисс? Давайте я открою этот шкаф, установлю там конфорку, а вы идите домой. Что скажете, мисс? Схожу в плотницкую мастерскую к своему другу за досками и проведу сюда газ. Никаких трудностей.

— Отлично, Билли. Это было бы замечательно.

Мейси вздохнула. Казалось, все вокруг знали, что ей необходимо. Конечно, они желали Мейси добра, но больше всего ей нужны были клиенты.

— Билли, дать вам денег на материалы?

— Никаких денег не нужно, — ответил Билли. Он подмигнул и постучал себя указательным пальцем по носу. — Обойдемся без объяснений, мисс. Вы, наверно, понимаете, о чем я.

Мейси вскинула брови и позволила себе улыбнуться.

— Прекрасно понимаю, Билли. Не нужно беспокоиться о том, чего не вижу.

— Вот-вот, мисс. Предоставьте это мне. Чуть-чуть повожусь, и вы сможете принимать посетителей с шиком.

Билли надел кепку, приложил руку к козырьку, давая понять, что уходит, и закрыл за собой дверь. Откинувшись на спинку стула, Мейси протерла усталые глаза и посмотрела на крыши в предвечернем свете. Розовый закат заливал Лондон, по мере того как солнце уходило за горизонт — согревать берега другого континента.

Мейси снова обратилась к своим записям и стала перечитывать незаконченный набросок отчета. Дело было незначительным, но Морис Бланш объяснил ей ценность подробных записей. Во время ее ученичества Морис настойчиво говорил, что не следует полагаться на память, нельзя оставлять без внимания ни единой мелочи. Все, совершенно все, должно быть записано, вплоть до цвета обуви, которую человек носил в тот день. Нужно описывать, какая стояла погода, в каком направлении дул ветер, какие цвели цветы и что было на обед. «Ты должна записывать все целиком и полностью», — поучал ее наставник. Мейси даже думала, что, если бы получала по шиллингу всякий раз, когда слышала слова «целиком и полностью», ей бы никогда не потребовалось работать.

Мейси еще раз потерла шею, закрыла лежавшую на столе папку и потянулась. Тишину нарушил громкий звонок в дверь. Сперва Мейси подумала, что кто-то дернул ручку звонка по ошибке. С тех пор как Билли установил это новое устройство, звонков в ее контору было мало. Хотя Мейси работала с Морисом Бланшем и унаследовала его практику, когда тот ушел на покой в возрасте семидесяти шести лет, продолжить дело только под собственным именем было очень смелым и рискованным шагом. Звонок раздался снова.

Мейси разгладила юбку, провела ладонями по голове, прижимая непокорные пряди, и побежала вниз по лестнице открывать дверь.

— Добрый… — Мужчина заколебался, потом достал из жилетного кармана часы и взглянул на них, словно выбирая нужное слово для приветствия в это время суток. — Добрый вечер. Я Дейвенхем, Кристофер Дейвенхем. Мне нужно видеть мисс Доббс. Я не записывался на определенное время, но она сказала, что примет меня.

Дейвенхем был высоким мужчиной, на взгляд Мейси — более шести футов. Превосходный твидовый костюм, шляпа, которую он на мгновение приподнял, приветствуя Мейси; хорошие кожаные ботинки, начищенные до блеска вероятно, его слугой. Свернутая «Таймс» под мышкой и несколько листов писчей бумаги, которые высовывались из нее, — собственные записи, решила Мейси. Черные зализанные назад волосы и аккуратно подстриженные усы. На вид — года сорок два или сорок три. Мейси хватило пары секунд, чтобы понять по внешнему виду Кристофера Дейвенхема, что на войне он не был. Видимо, профессия уберегла его от призыва.

— Входите, мистер Дейвенхем. На сегодняшний вечер никто не записался, так что вам повезло.

Мейси повела его наверх в контору и пригласила сесть в новое кресло для посетителей, которое только на прошлой неделе привез шофер леди Роуэн. Еще один подарок, способствующий ведению дел.

Дейвенхем быстро огляделся, ожидая, что его встретит еще кто-то, но тут молодая женщина представилась:

— Мейси Доббс. К вашим услугам, мистер Дейвенхем. — Снова указала на кресло. — Садитесь, пожалуйста. И скажите, откуда вы узнали мою фамилию.

Кристофер Дейвенхем умело скрыл удивление, достав платок из внутреннего кармана и негромко кашлянув в него. Платок был свежевыстиранным и отглаженным так, что складки казались острыми как нож. Дейвенхем сложил платок по этим складкам и положил обратно в карман.

— Мисс, э… Доббс. Знаете… вас очень рекомендовал мой адвокат.

— Кто он?

Мейси склонила голову набок, чтобы подчеркнуть вопрос и перевести разговор ближе к делу.

— Э-э-э… Джозеф Робинсон из фирмы «Блэкстоун и Робинсон».

Мейси кивнула. Опять леди Роуэн. Джозеф Робинсон был ее личным юридическим советником в течение сорока с лишним лет. Он терпеть не мог дураков, если только они не платили ему, причем хорошо платили.

— Он много лет у нас семейный адвокат. Буду откровенен с вами, мисс Доббс. Я удивился, увидев вас. Думал, вы мужчина. Но Робинсон знает свое дело, так что давайте продолжать.

— Да, мистер Дейвенхем, давайте. Скажите, пожалуйста, почему вы здесь.

— Из-за жены.

Сердце у Мейси упало. О Господи, после ее профессиональной выучки, образования, успехов в работе с Морисом Бланшем дело дошло до этого? До любовного треугольника? Но она выпрямилась, чтобы внимательно слушать, вспомнив совет Мориса: «Мейси, необычное скрывается под покровом обычного. Не строй никаких предположений».



— И в чем проблема с вашей женой, мистер Дейвенхем?

— Кажется… кажется, у нее кто-то появился. Я заподозрил это довольно давно, и теперь, мисс Доббс, мне необходимо узнать, верны ли мои подозрения.

Мейси откинулась на спинку кресла и посмотрела на него в упор.

— Мистер Дейвенхем, должна сразу же предупредить, что мне придется задавать вам вопросы. Возможно, вам будет неловко отвечать на них. У меня будут вопросы и по поводу ваших ответов и даже по поводу ваших вопросов. У меня нестандартные методы. И условия, на которых я оказываю свои услуги, тоже нестандартные.

— Деньги не проблема, мисс Доббс.

— Отлично. Однако вопросы могут оказаться проблемой.

— Продолжайте.

— Мистер Дейвенхем, скажите, пожалуйста, какие у вас есть причины подозревать, что ваша жена каким-то образом обманывает вас?

По вторникам и четвергам она неизменно уходит сразу же после того, как я уезжаю в контору, и возвращается домой как раз вовремя, чтобы встретить меня.

— Мистер Дейвенхем, ее пребывание вне дома не причина подозревать, что она вас обманывает.

— Но ложь причина.

— Продолжайте.

Мейси, не сводя с него глаз, сделала запись в блокноте, и это ее умение лишило его присутствия духа.

— Она сказала, что ходит по магазинам, навещает подруг или мать, и я выяснил, что если такие визиты и случались, то продолжались не больше часа. Они явно служат прикрытием.

— Мистер Дейвенхем, существуют и другие возможности. Могла ваша супруга, к примеру, бывать у врача? Посещать какие-то курсы? Какие причины ее отсутствия вы еще выяснили, мистер Дейвенхем? У таких отсутствий могут быть совершенно безобидные объяснения.

— Мисс Доббс, выяснить это и есть ваша задача. Проследите за ней — и увидите, что я прав.

— Мистер Дейвенхем, слежка за человеком представляет собой нарушение его права на личную жизнь. Если я возьмусь за это дело — а тут у меня есть выбор, — то не просто выясню, кто, что и когда делал. Я возьму на себя ответственность за вас и вашу жену, что, вероятно, даже не приходило вам на ум. Скажите, что вы будете делать с теми сведениями, которые я предоставлю?

— Ну… использую их. Это будет работой для моего адвоката.

Мейси сложила ладони перед лицом, едва касаясь пальцами носа, словно в молитве.

— Позвольте задать еще вопрос. Какую ценность представляет для вас ваш брак?

— Это что за вопрос?

— Вопрос, который требует ответа, чтобы я взялась за это расследование.

— Большую ценность. Обеты должны соблюдаться.

— А какую ценность представляют для вас понимание, сочувствие, прощение?

Дейвенхем помолчал, забросил ногу на ногу, поразглядывал штанину, наклонился и смахнул несуществующую пылинку с обуви, затем ответил:

— К черту их!

— Мистер Дейвенхем…

— Мисс Доббс! Я не лишен сочувствия, но у меня есть гордость. Жена скрывает, чем занимается в эти дни. Я приехал сюда для того, чтобы узнать правду.

— Да. Правду. Мистер Дейвенхем, я выясню ситуацию, но мне нужно ваше согласие — когда получите мой отчет и узнаете правду, мы совместно обсудим будущее.

— Что вы имеете в виду?

— Я выясню для вас не просто факты, а суть и причины происходящего. И уже в зависимости от ситуации мы обсудим, как вам с вашей женой строить отношения дальше.

— Совершенно не понимаю вас.

Мейси встала, подошла к окну, потом повернулась к потенциальному клиенту. «Притворная невозмутимость», — подумала она, остро ощутив дискомфорт этого человека и тут же настроившись на его эмоции. Интуиция подсказала ей — он говорит о гордости, хотя у него разрывается сердце.

— Мистер Дейвенхем, моя работа сложнее, чем, возможно, вы себе представляете. Я в ответе за безопасность всех сторон, даже когда имею дело с преступными элементами.

Дейвенхем ответил не сразу. Мейси тоже хранила молчание, давая ему время принять решение. Через несколько минут тишина была нарушена.

— Я доверяю Робинсону, поэтому буду действовать, — сказал Дейвенхем.

Мейси вернулась к столу, взглянула на свои записи, на крыши домов, где голуби возвращались во вновь построенные гнезда, и опять перенесла внимание на человека, сидящего перед ней в кожаном кресле.

— Да, мистер Дейвенхем, и я тоже. — Мейси подчеркнула, что берется за дело, несколькими секундами молчания. — Ну, давайте начнем с вашего адреса.

Глава третья

Во вторник девятого апреля Мейси поднялась рано. Старательно надела синие юбку и жакет, набросила на плечи синее шерстяное пальто, надела шляпку и вышла из комнаты, снимаемой в трехэтажном стандартном доме в Ламбете, чуть южнее Темзы. Снова похолодало. «Черт возьми, наступит ли весна наконец?» — подумала она, натягивая перчатки на уже озябшие пальцы.

Как обычно, Мейси начала утро с прогулки — это давало ей возможность обдумать дневные дела и насладиться тем, что ее отец именовал «лучшим временем». Вышла на Пэлис-роуд с Ройял-стрит и свернула направо, к Вестминстерскому мосту. Она любила по утрам смотреть на Темзу. Лондонцы, живущие немного южнее реки, всегда говорили, что «идут через воду», когда пересекали Темзу, и никогда не называли ее Темзой, разве что говорили с нездешними. Она со Средних веков представляла собой источник жизненной силы города, и никто не ощущал этого так остро, как люди, жившие рекой и у реки. Дедушка Мейси со стороны матери был матросом на лихтере и, как и каждый из его коллег, знал все ее течения, извивы и повороты.

Лондонцы знали, что характер у Темзы скверный. Люди не властвовали над ней, но при осторожности, внимании и почтительности по ее извилистому руслу можно было провести любое судно. Дедушка Мейси чуть не отрекся от ее матери, когда та начала встречаться с отцом Мейси, потому что он был с суши, хотя Фрэнки Доббс не называл сушей улицы Лондона. Фрэнки был уличным торговцем, продавал овощи с телеги, на которой каждое буднее утро ездил из Ламбета на рынок Ковент-Гарден. Для Фрэнки Доббса река представляла собой средство для достижения цели: по ней привозили на продажу фрукты и овощи, он покупал их ранним утром, потом распродавал в разъездах и, если везло, возвращался домой к вечернему чаю.

Мейси остановилась на середине моста, помахала рукой команде лоцманского катера и двинулась дальше. Скоро она увидит Селию Дейвенхем, однако Селия Дейвенхем не увидит ее.

Перейдя мост, Мейси спустилась на станцию метро «Вестминстер» и села в поезд Районной линии до станции «Чаринг-Кросс». Эта станция много раз меняла свое название, и Мейси стало любопытно, во что еще ее смогут переименовать. Сперва она называлась «Имбэнкмент», затем «Чаринг-Кросс имбэнкмент», теперь просто «Чаринг-Кросс». На ней Мейси перешла на Северную линию и поехала до станции «Гудж-стрит», там поднялась наверх и вышла на холодный утренний воздух на Тоттнем-Корт-роуд. Перешла улицу и зашагала по Ченис-стрит к Рассел-сквер. Перейдя эту площадь, Мейси оказалась на Гилфорд-стрит, где остановилась посмотреть на варварство, которое власти устроили на Коремс-Филдс. Старый приют для подкидышей, который сэр Томас Корем построил почти двести лет назад, разрушили в 1926 году, и теперь на его месте было только пустое пространство. «Позор», — прошептала Мейси, прошла несколько ярдов и оказалась на Мекленбург-сквер, площади, названной так в честь Шарлотты Мекленбург-Стрелиц, ставшей королевой-супругой короля Георга III. Красивые дома георгианского стиля окружали сад, обнесенный кованой оградой с воротами на замке. Ключ от него наверняка висел на специально предназначенном крючке, на первом этаже резиденции Дейвенхемов, под неусыпным надзором тамошнего дворецкого. В Лондоне доступ в такие сады на площадях, как правило, имели только местные жители.

Мейси черкнула в блокноте еще несколько строк, вспоминая, что уже была здесь с Морисом Бланшем во время его визита к Ричарду Тони, автору книг на политические темы, который говорил о социальном равенстве так, что это и возбуждало, и смущало Мейси. Тогда она была довольна, что хозяин и гость оживленно разговаривали и не замечали ее неловкости.

Стоя на углу и наблюдая за площадью, Мейси задалась вопросом, не унаследовал ли Дейвенхем свой дом. Он казался совсем не к месту на Мекленбург-сквер, где социальные реформаторы жили рядом с университетскими профессорами, поэтами и иностранными студентами. Мейси задумалась: может быть, Дейвенхему было неуютно не только в браке, но и в собственном доме? В этот момент из соседнего дома вышел мужчина и направился в ее сторону. Мейси тут же сделала вид, что рассматривает наружный ящик для растений с бутонами крокуса, проглядывающими сквозь влажную почву. Казалось, их пурпурные побеги пробуют воздух: годится ли он для полного расцвета? Мужчина прошел мимо. Мейси все еще смотрела на цветы, когда со стуком закрылась еще одна дверь. Тогда Мейси подняла взгляд.

Из дома, за которым она наблюдала, вышла женщина. Она убрала ключи в сумочку, поправила шляпку и спустилась по ступеням на тротуар. Кристофер Дейвенхем дал Мейси превосходное описание своей жены Селии — изящная женщина с тонкими чертами лица, белой кожей, ростом от силы пять футов два дюйма. У Селии Дейвенхем были светлые шелковистые локоны — шляпка едва держалась на них, хотя была приколота уже несколькими булавками. Ее руки, казалось, непрерывно находились в Движении: теребили сумочку, подтягивали перчатки, поправляли шляпку и волосы, — пока Селия шла к главной Дороге.

Даже с расстояния в несколько шагов Мейси оценила качество ее темно-бордового габардинового костюма, перчаток из мягкой кожи и фетровой шляпки, тщательно подобранной для завершения этого дорогостоящего ансамбля. Умело и со вкусом были выбраны и туфли: из прекрасной бордовой кожи, с ремешками крест-накрест, закрепленными лентой гро-гро с небольшим бантом. Мейси заинтриговал этот бант, намекавший на девичьи манеры, словно эта женщина не могла полностью примириться со зрелостью, которую предполагал ее возраст.

Селия Дейвенхем пошла к Хиткот-стрит, свернула на Грей-Инн-роуд и остановила такси возле Королевской бесплатной больницы. К счастью, Мейси повезло сразу же найти другое, и она смогла последовать непосредственно за миссис Дейвенхем. Мейси надеялась, что поездка будет недолгой. Обычно она ходила пешком, потому что любой транспорт представлял собой непозволительную роскошь. Даже поездка на метро до Уоррен-стрит была удовольствием, которое Мейси позволяла себе по утрам только в том случае, если считала, что накануне потрудилась достаточно усердно и может пойти на дополнительные расходы.

У железнодорожной станции Чаринг-Кросс Селия Дейвенхем вылезла из машины, расплатилась с водителем и направилась к кассе. Мейси пошла следом, встала в очередь за миссис Дейвенхем, начала рыться в сумочке, делая вид, что ищет кошелек, и подождала, пока молодящаяся женщина с мягкими белокурыми волосами назвала нужную ей станцию.

— Нетер-Грин, пожалуйста. Первый класс, туда и обратно. Спасибо.

Что могло понадобиться этой женщине в Нетер-Грин, городишке на окраине Лондона у границы с графством Кент? Там яблоневые сады, уступающие место стандартным домикам, старый вокзал, несколько хороших домов. Возьми она билет до Чизлхерста с его великолепием, созданным нуворишами, Мейси, наверное, могла бы понять. Но Нетер-Грин? Мейси взяла билет во второй класс до той же станции и пошла на нужную платформу ждать поезда. Остановилась, только чтобы купить газету, и сунула ее под мышку.

Поезд подошел с громким шипением, извергая клубы дымного пара, лязгнули буфера, раздался скрежет тормозов. Оливково-зеленые вагоны компании «Саузерн рейлвейз» были изношенными, покрытыми угольной пылью. Селия Дейвенхем тут же пошла к вагонам первого класса, кондуктор поспешно шагнул вперед, открыл тяжелую железную дверь и поддержал пассажирку, когда та входила в вагон. Мейси пошла к вагонам второго класса и, перед тем как дверь закрылась, заметила, что воротник и манжеты бордового костюма миссис Дейвенхем окаймлены той же лентой, что образует бант на ее туфлях. И быстро переоценила стоимость ее одежды.

Убедившись, что объект ее слежки в поезде, Мейси заняла место в вагоне второго класса, опустила окно, чтобы наблюдать за платформой, и стала ждать, когда раздастся свисток и поезд отойдет от самой людной лондонской станции. Наконец кондуктор двинулся вдоль платформы. Проходя мимо Мейси, он сказал ей, что следует «поберечь голову, мисс» и сесть. Удостоверившись, что все зеваки на платформе отошли от поезда, кондуктор засвистел и махнул зеленым флажком, давая машинисту сигнал трогаться.

Пока поезд с пыхтением шел по южному Лондону к границе города с графством Кент, Мейси размышляла об изменениях, которые видела в нем. Город постепенно расширялся. На бывших полях теперь стояли дома. Тянувшиеся рядами магазины оживленно торговали, новый класс жителей пригорода старался устроиться получше. К приходу поезда на станцию Гроув-парк Мейси пополнила свои записи, стараясь не упустить ни мельчайшей детали с того времени, как вышла из съемной квартиры в южном Лондоне, до настоящего момента, и заодно до пенни сосчитала все деньги, которые истратила по пути.

Следующей станцией была Нетер-Грин. Мейси поднялась, осмотрела свое отражение в зеркале, предусмотрительно помещенном между двумя тусклыми фонарями на вагонной перегородке, поправила шляпку, снова села и стала ждать, когда поезд замедлит ход и зашипят тормоза. Как только поезд вошел на станцию, Мейси встала, опустила окно и высунула голову, чтобы наблюдать за вагонами первого класса. Когда поезд остановился, она высунула руку из окна, чтобы открыть тяжелую вагонную дверь снаружи, ловко спрыгнула с поезда и быстро пошла к сборщику билетов. Селия Дейвенхем была впереди всего на несколько ярдов, ее слегка заслоняли другие пассажиры, в том числе очень медлительная старая дама, торопить которую не следовало.

— Подождите же, молодой человек, — сказала старуха. Куда это годится, если вы не можете дать старшим и высшим по положению минутку-другую, чтобы найти билет.

Сборщик билетов отступил на шаг, словно опасаясь, что бесстрашная женщина ударит его по голове черным зонтом. Мейси ждала с нетерпением, потому что Селия Дейвенхем уже миновала контрольный барьер и вышла со станции. Наконец Мейси отдала свой билет сборщику и самым быстрым шагом направилась к станционным воротам. Глянув в обе стороны, она увидела, что Селия остановилась у цветочного киоска. Вот уж повезло! Мейси направилась к киоску, поправив газету под мышкой и заодно взглянув на часики, хотя знала время с точностью до секунды. Она подошла к прилавку, как раз когда Селия отходила.

Оглядывая букеты ароматных цветов, Мейси обратилась к продавцу:

— Красивые цветы вы завернули этой даме.

— Да, мэм, замечательные. Она всегда покупает ирисы.

— Всегда?

— Да, дважды в неделю. Неизменно.

— Должно быть, они ей нравятся, — сказала Мейси, беря букетик нарциссов. — Но, пожалуй, я возьму другие.

— Эти ирисы цвета печали, — сказал продавец. — Нарциссы гораздо веселее!

Мейси взглянула на часики, потом удостоверилась, что Селию Дейвенхем все еще видно. Шла Селия медленно, но на товары в витринах не обращала внимания. Она глядела в землю и, казалось, избегала всяческих контактов с прохожими.

— Да, я тоже так думаю. Возьму эти нарциссы, большое спасибо.

— Мы продаем много ирисов, дальше по этой дороге находится кладбище. Ирисы и хризантемы всегда пользуются спросом.

Мейси взяла букет нарциссов и расплатилась мелкими монетами.

— Спасибо. Эти цветы в самом деле очень красивые.

Она пошла быстрым шагом и вскоре оказалась в нескольких шагах от миссис Дейвенхем. Они уже миновали магазины, и хотя прохожие еще были, людей, шедших в ту же сторону, становилось все меньше. Селия Дейвенхем свернула направо, потом налево, на основную дорогу. Подождала, чтобы проехало несколько машин и повозок, глядя на окрашенные в зеленый цвет ворота местного кладбища. Мейси шла за ней, стараясь сохранять дистанцию и при этом не терять женщину из виду.

Селия Дейвенхем шла целеустремленно, опустив голову, но твердым шагом. Мейси наблюдала, подмечая все подробности ее поведения. Плечи женщины были широко развернуты. Мейси скопировала на ходу ее позу и тут же ощутила, как напряглись мышцы живота и по телу пробежала дрожь. Затем печаль застлала глаза темной пеленой. Детектив поняла, что Селия Дейвенхем плачет на ходу и пытается собраться с силами. Мейси перестала копировать Селию и сразу испытала облегчение.



Она прошла за Селией Дейвенхем в открытые ворота, затем ярдов пятьдесят по тропинке. Не меняя шага, женщина свернула с дорожки, пошла по траве и остановилась у сравнительно свежей могилы. Взгляд Мейси привлек большой мраморный ангел над соседней могилой, и она мысленно отметила этот ориентир. Мейси понимала, что нужно быть внимательной. На кладбище одна могила может быть очень похожей на другую.

Когда Мейси проходила мимо миссис Дейвенхем, ее словно бы окутал холод. На путях неподалеку пыхтел паровоз, его пар с примесью сажи завис над памятниками, потом его унесло холодным ветром.

Мейси остановилась у могилы, за которой явно не ухаживали несколько лет, склонила голову и осторожно посмотрела в сторону между памятниками на Селию Дейвенхем. Та стояла на коленях, заменяла засохшие цветы свежими ирисами и что-то говорила, обращаясь к мертвому.

Мейси тоже взглянула на памятник, который невольно выбрала для укрытия. На нем была надпись: «Дональд Холден. 1900–1919. Любимый единственный сын Эрнеста и Хильды Холден. Память — это золотая цепь, связующая нас, пока мы не встретимся снова». Мейси посмотрела на сорняки под ногами и подумала, что, возможно, они уже встретились, при этом она продолжала пристально, но незаметно наблюдать за Селией Дейвенхем, которая оставалась у безупречно убранной соседней могилы, склонив голову и продолжая негромко говорить. Мейси стала вырывать сорняки на могиле Дональда Холдена.

— Позабочусь о тебе, пока я здесь, — тихо сказала она, ставя нарциссы в вазу, очень кстати наполненную дождевой водой. Идти к крану ей было нельзя: за время ее отсутствия Селия могла уйти.

Мейси подошла к краю дорожки, чтобы положить пучок сорняков, и увидела, что Селия Дейвенхем идет к памятнику на могиле, которую убирала. Поцеловав холодный серый мрамор, женщина смахнула слезу, быстро повернулась и пошла к выходу с кладбища. Мейси не спешила следовать за ней. Она кивнула памятнику Дональда Холдена и подошла к могиле, с которой только что ушла миссис Дейвенхем. На памятнике была надпись «Винсент». Просто «Винсент». Ни фамилии, ни даты рождения. Затем слова: «Отнятый у всех, кто тебя горячо любил».

Когда Мейси вернулась на станцию, чтобы отправиться обратно в Лондон, стало теплее. Селия Дейвенхем была уже на платформе и то и дело поглядывала на часы. Мейси пошла в туалет, в котором ледяной кафель весь покрылся влагой от сырости. Налив в раковину холодной воды, смыла с рук грязь, потом внимательно посмотрела на свое отражение в зеркале. Да, синие глаза еще искрились, но морщинки вокруг рта и на лбу выдавали ее, рассказывая кое-что о прошлом.

Мейси знала, что будет следовать за Селией Дейвенхем, пока та не вернется домой на Мекленбург-сквер, и думала, что больше ничего заслуживающего внимания в этот день не произойдет. Знала, что нашла того любовника, который заставил Кристофера Дейвенхема щедро заплатить за ее услуги. Проблема заключалась в том, что этот человек, с которым, как полагал Дейвенхем, его обманывала жена, был мертв.

Глава четвертая

Мейси сидела в конторе в полусвете раннего утра и обдумывала ситуацию. Комнату освещала только маленькая настольная лампа, но она была направлена вниз, на записи Мейси и маленький картотечный ящик. Морис утверждал, что ум острее всего перед рассветом.

В ранние дни ее ученичества Морис рассказывал Мейси о своих учителях, мудрых людях, говоривших о пелене, спадающей в ранние часы, о всевидящем глазе, открытом до тех пор, пока день не вступил в свои права. Эти часы перед рассветом, перед тем как разум пробудится от дремоты, были священными. В это время можно услышать свой внутренний голос. Мейси уже несколько дней подряд пыталась услышать его: единственное слово «Винсент» обострило ее любопытство, а явно неглубокое горе Селии Дейвенхем вызывало больше вопросов, чем ответов.

Сняв туфли и набросив на плечи шерстяной джемпер, Мейси взяла с кресла подушку и бросила на пол. Приподняв юбку выше колен для свободы движений, села на подушку, скрестив ноги и положив руки на колени. Морис учил ее, что заставить разум молчать задача более трудная, чем привести в покой тело, но как раз в этих неподвижных водах может отразиться истина. Теперь, в полутьме, Мейси искала подсказок интуиции и формулировала вопросы, на которые со временем найдутся ответы.

Почему одно только имя? Почему на памятнике не проставлены даты? Каковы были отношения у Селии с живым Винсентом? Испытывает ли она обычное горе, усиленное нежеланием осознать, что она разлучена с любимым? Или же тут другое чувство? Мейси зрительно вспоминала могилу и старалась разглядеть все аспекты того места, где покоился Винсент. Но если он там покоится, почему она чувствует себя обязанной искать еще не различимую тропу?

«Почему этот вопрос не дает мне покоя?» — подумала Мейси. Дональд Холден умер всего через год после войны. На его могиле есть следы времени. Могила Винсента выглядит более свежей, словно ее вырыли лишь несколько месяцев назад.

Мейси продолжала сидеть, умеряя неподвижностью природную энергичность, пока более яркий утренний свет не скомандовал ей, что пора действовать. Она встала и потянулась, поднявшись на носки. Сегодня Мейси вновь последует за Селией Дейвенхем на кладбище.

Селия была пунктуальна. Она вышла из дома ровно в девять, безупречно одетая в шерстяной зеленый костюм. Широкий воротник кремовой шелковой блузки был выпущен на жакет и заколот нефритовой брошью, которая явно составляла комплект с нефритовыми серьгами. Ансамбль завершили туфли и сумочка в тон, а также тщательно подобранные шляпка и зонтик. На сей раз туфли были простыми по форме, но украшенные застежками в форме листа. На Мейси были привычные синие юбка и жакет. Ее серьезная деловая одежда. Поездка в Нетер-Грин прошла спокойно. Селия Дейвенхем снова ехала первым классом, а Мейси сидела в раздражающем неудобстве второго. Селия, как обычно, купила букет ирисов, а Мейси решила выбрать для Дональда — и для своего кошелька — что-нибудь подешевле.

— Дайте мне, пожалуйста, хороший букетик маргариток, — сказала она продавцу цветов.

— Правильно, мисс. Маргаритки всегда выглядят весело, так ведь? И долго не вянут. Завернуть в газету, или хотите обертку получше?

— Да, вид у них веселый. Газета вполне сойдет, спасибо, — сказала она, протягивая нужную сумму мелочью.

И Мейси последовала за Селией Дейвенхем на кладбище. Когда она проходила мимо могилы Винсента к месту упокоения Дональда Холдена, Селия, стоя перед мраморным памятником, проводила по надписи рукой в зеленой перчатке. Мейси прошла с опущенной головой и остановилась перед могилой Дональда. После почтительной безмолвной молитвы занялась делом: вылила воду из вазы и выдернула несколько сорняков. Собрав уже увядшие нарциссы, Мейси пошла к крану, бросила цветы в компостную кучу и наполнила вазу свежей водой. Вернулась к могиле Дональда, поставила вазу на место и опустила в нее маргаритки. Работая, она искоса поглядывала на Селию: та сняла перчатки и укладывала ирисы у подножия памятника. Разместив их как следует, она продолжала стоять на коленях, не сводя взгляда с имени.

Мейси вновь скопировала ее позу. Голова на длинной шее склонилась, плечи ссутулились, руки страдальчески сжались. Какая печаль. Какая бесконечная тоска. Мейси интуитивно поняла, что Селия мучительно переживает прошлое и что в душе ее не может быть места для мужа, пока она не примирится со смертью Винсента.

Внезапно женщина вздрогнула и посмотрела прямо на Мейси. Без улыбки. Казалось, она смотрит куда-то вдаль. Мейси кивнула ей в знак приветствия, и это легкое движение вернуло Селию Дейвенхем к настоящему. Она кивнула в ответ, отряхнула юбку, встала, надела перчатки и быстро ушла от могилы Винсента.

Мейси не спешила. Она знала, что Селия Дейвенхем теперь поедет домой. Там она будет разыгрывать из себя любящую жену, роль, в которую войдет, как только откроет дверь. Муж без труда заметил ее притворство, но сделал из этого неправильные выводы. Кроме того, Мейси обменялась с Селией приветственными кивками, а значит, та узнает ее при новой встрече.

Мейси задержалась у могилы Дональда. В ритуале наведения порядка на могиле было что-то умиротворяющее. Мысли ее вернулись к Франции, к мертвым и умирающим, к ужасающим ранам, перед которыми и она, и все остальные оказывались бессильны. Но ее волновали душевные раны, те люди, что все еще вели свои битвы изо дня в день, хотя война закончилась. «Если бы я только могла создавать живым такой же уют», — подумала Мейси, выдергивая самые стойкие сорняки в тени памятника.

— Доброе дело сделали!

Мейси обернулась и увидела одного из кладбищенских рабочих, старика с красными костлявыми руками, крепко сжимающими ручки деревянной тележки. Его румяное лицо говорило о годах работы на открытом воздухе, а добрые глаза излучали сочувствие и уважение.

— Да, конечно. Печально видеть могилы неухоженными, правда? — ответила Мейси.

— Еще бы, после того, что эти ребята сделали для нас. Жалко их, черт возьми! О, мисс, простите, я забыл…

— Не беспокойтесь. В выражении своих чувств нет ничего дурного, — сказала Мейси.

— Оно так. Я не дал языку излишней воли.

Старик указал на могилу Дональда.

— Я несколько лет не видел, чтобы за этой могилой ухаживали. Раньше его старые мать и отец наведывались сюда. Единственный сын. Должно быть, его смерть и их свела в могилу.

— Вы их знали? Казалось бы, трудно знать всех приходящих родственников, здесь ведь так много могил.

— Я бываю здесь каждый день, кроме воскресенья. Начал работать на этом кладбище сразу же после войны. Познакомился со многими. Конечно, тут долго не поговоришь, и люди не всегда хотят разговаривать, но есть и такие, что не прочь немного побеседовать.

— Да-да, конечно.

Старик посмотрел на Мейси.

— Раньше я вас здесь не видел.

— Да, это так. Я двоюродная сестра. Только что переехала в Лондон, — сказала Мейси, открыто глядя на старика.

— Приятно видеть могилу ухоженной.

Старик крепче сжал ручки тележки, собираясь везти ее дальше.

— Подождите минутку. Я хотела бы узнать — все могилы в этой части кладбища военные? — спросила Мейси.

— И да, и нет. Большей частью здесь лежат наши ребята, но кое-кто еще долго жил после ранений. У вашего Дона, вы, наверное, это знаете, было заражение крови. Жуткая смерть, особенно по возвращении домой. Многим нравится хоронить своих здесь из-за железной дороги.

Старик поставил тележку и указал на пути, идущие вдоль кладбища.

— Отсюда видно поезда. Ребята, конечно, не могут их видеть, но родным это нравится. Они в пути, понимаете, это — ну вы знаете, как это называется, — когда для них это что-то означает.

— Метафора?

— Да, в общем, как я сказал, они в пути. Родные — а почти все приезжают на поезде — на обратном пути видят эти могилы из вагона. Так они могут попрощаться еще раз.

— А что скажете про вон ту могилу? Странная, правда? Ничего, кроме имени!

— Конечно. Вся эта история странная. Его похоронили два года назад. Скромные семейные похороны. Он был капитаном. Получил шрапнельную рану в лицо под Пашендалем. Жуткий вид был у него, просто жуткий. Удивительно, что он вообще вернулся домой. Жил отдельно от семьи, очевидно, проведя какое-то время дома. Хотел, чтобы его знали только по имени. Говорил, что фамилия уже не важна, видел, что с такими, как он, никто не считается, что их списывают как отходы. Считал себя позором для семьи, как говорили его двое товарищей, приезжавших какое-то время сюда. Теперь приезжает только эта женщина. Кажется, она сестра его друга, знала его много лет. Могилу содержит в порядке, можно подумать, он умер только вчера.

— Гм. В самом деле, очень печально. Не знаете, как его фамилия?

Словоохотливый старик, услышав этот вопрос, как будто обрадовался возможности еще поговорить.

— Уэзершоу. Винсент Уэзершоу. Он из Чизлхерста. Семья, судя по виду, хорошая. Заметьте, умер он там, где жил. На ферме, кажется. Да, он жил на ферме неподалеку отсюда, только дальше от Лондона. Насколько я знаю, их там жило много.

Мейси почувствовала холод, кладбищенская тишина просочилась сквозь ее одежду до самой кожи. Однако дрожь была ей привычна, Мейси порой ощущала ее даже в теплую, безветренную погоду. Она научилась воспринимать этот пробегающий по коже холодок как предостережение.

— Много кого?

— Ну, знаете, — старик потер поросшую щетиной челюсть испачканной в земле рукой, — тех, у кого изувечены лица. Мы ведь находимся недалеко от Сидкапа. Там госпиталь имени Королевы Марии, где делают операции на лицах, стараются помочь этим беднягам. Просто поразительно, что там пытались делать — и что сделали. Врачи были просто чудотворцами. Однако я готов держать пари, что кое-кто из этих ребят все-таки стал недостаточно симпатичен дня своих невест и оказался на этой ферме.

Старый работник взялся за ручки тележки. Мейси поняла, что он хочет прогнать от себя воспоминания о войне.

— Ну, мне, пожалуй, пора, мистер…

— Смит. Том Смит.

— Том, мне нужно успеть на двухчасовой поезд. Спасибо.

Том Смит посмотрел, как Мейси идет мимо могил к Дорожке, и крикнул ей вслед:

— Вряд ли мы увидимся снова… но знаете, мисс, по поводу этого Винсента — странно, что он не один.

— Что не один?

— У кого на памятнике только имя.

Мейси повернула голову, поощряя Тома продолжать.

— Их несколько, и знаете что?

— Что? — спросила Мейси.

— Все порвали отношения со своими семьями. Трагично это было, очень трагично — видеть их родителей. Не дай Бог никому перенести такое! Тяжело было, когда они уходили на войну, а потерять их, когда они вернулись, — еще тяжелее!

— Да, это трагично.

Мейси посмотрела на Тома, потом задала вопрос, вертевшийся на языке с тех пор, как старик заговорил с ней:

— Том… где покоится ваш сын?

Том Смит посмотрел на Мейси, и на глаза у него навернулись слезы. Морщины на лице стали глубже, плечи ссутулились.

— Вон там! — Старик указал на ближайший к железнодорожной линии ряд памятников. — Он любил поезда в детстве. Да, любил. Когда вернулся из Франции, у него было не в порядке здесь. — Старик постучал себя по виску. — Криком кричал среди ночи, а днем от него ни звука нельзя было добиться. Однажды утром моя жена понесла ему чашку чаю и обнаружила, что он покончил с собой. Она уже никогда не была прежней. Никогда. Это разбило ей душу. В декабре будет три года, как она умерла.

Мейси кивнула и положила ладонь ему на руку. Они постояли, помолчали.

— Что ж, ничего не поделаешь, — сказал Том Смит. — Надо жить дальше. Должен я ухаживать за их могилами, так ведь? Всего вам доброго, мисс.

Мейси Доббс попрощалась с ним, но ушла с кладбища не сразу. Потом, дожидаясь на платформе поезда в Лондон, она достала из сумочки маленький блокнот и записала все события дня. Упомянула каждую подробность, в том числе даже цвет перчаток Селии Дейвенхем.

На кладбище она нашла еще два памятника, где были только имена, — неподалеку от могилы Винсента Уэзершоу. Три юных «старых солдата» ушли из семей. Мейси села на скамью и начала составлять вопросы, вопросы себе, которые возникали в результате наблюдений. Она не будет доискиваться ответов на них, она предоставит им делать свою работу.

«Истина идет к нам по пути наших вопросов, — снова прозвучал в ее памяти голос Мориса. — Как только сочтешь, что нашла ответ, закроешь тем самым ей путь и возможно, упустишь жизненно важные сведения. Спокойно жди, не спеши с выводами, как бы ни было досадно незнание».

Дав любопытству полную волю, Мейси поняла, каким должен быть ее следующий ход.

Глава пятая

Досье Селии Дейвенхем состояло уже из нескольких страниц и, помимо поездок на кладбище в Нетер-Грин, включало в себя другие сведения: дату рождения Селии (16 сентября 1897 года), имена ее родителей (Олджернон и Анна Уиптон), место рождения (Севенокс, графство Кент), название школы (Святой Марии) и прочие подробности. Муж старше ее; в тридцать два года эта разница не казалась большой, но в девятнадцать-двадцать лет, должно быть, представлялась громадной, особенно потому, что прошлое было более волнующим, чем повседневная жизнь в браке.

Мейси знала, где Селия покупает одежду, где пьет послеполуденный чай, даже то, что она увлекается вышиванием. Кроме того, заметив ее любовь к уединению, задалась вопросом, как такая одинокая душа может навести мост к другой. Существовал ли ее брак под покровом любезности? Светского общения, подобающего при встрече со знакомой на улице, но условности которого могут Уничтожить привязанность между мужем и женой? Было ясно, что ответить на эти вопросы могла только сама Селия Дейвенхем. Мейси аккуратно сложила листы в папку, сунула ее в ящик стола, отодвинулась назад вместе с креслом и приготовилась уйти из конторы.

Раздался резкий стук в дверь, затем в нее просунулось веснушчатое лицо и копна пшеничных волос Билли Била под плоской кепкой.

— Добрый день, мисс Доббс. Как дела? В последнее время я вас почти не видел, но слышал, что вы помогли старой миссис Скотт получить что-то от ее вороватого сына. И решил заглянуть, узнать, не нужно ли выполнить в конторе какую-нибудь работу.

— Да, Билли, миссис Скотт моя клиентка. Но вы не ждете от меня никаких объяснений, так ведь?

— Мисс Доббс, вы тут совершенно правы. Но ведь не запретишь людям говорить о вашей работе, особенно когда вы помогаете им. Здешний народ ничего не упустит из виду, а память у нас цепкая!

— Вот как, Билли? В таком случае, может быть, скажете, не знаете ли человека, о котором, думаю, вы могли слышать?

— Спрашивайте!

— Билли, рассказывать об этом не нужно.

— Намек понял.

Билли постучал кончиком пальца по носу, гарантируя сохранность любых сведений, какие мог получить, — он умел хранить секреты.

— Винсент Уэзершоу. Капитан. Знаете его? — спросила Мейси.

— Уэзершоу. Уэзершоу. Что-то знакомое. Дайте подумать!

Билли снял кепку и поскреб в золотистых волосах.

— Знаете, дело вот какое — я слышал о нем. Приказаний от этого человека не получал, но слышать о нем слышал. О его репутации, так сказать.

— Что же это за репутация? — спросила Мейси.

— Если мне память не изменяет, он был отчаянным человеком. Вы наверняка видели много таких. Кое-кто будто совсем не боялся смерти. Они так долго находились на позициях, что обстрел их уже не пугал. Бедняги. Многие из них — я про офицеров — пришли из своих шикарных школ прямо в окопы.

— Был ли он безрассудным?

— Если это тот, о ком я думаю, со своими солдатами безрассудным он не был. Нет, он был безрассудным с собой. Вылезал из бункера без каски и смотрел по сторонам, не видно ли ребят кайзера. Думаю, они удивлялись больше нас, когда видели его беззаботно расхаживающим туда-сюда.

— Билли, а больше вы ничего о нем не слышали?

— Мисс Доббс, я почти не веду разговоров о войне. Лучше оставить ее в прошлом. Но вы ведь и сами это знаете, так? Вы, должно быть, навидались достаточно.

— Да, Билли, навидалась на всю жизнь.

Мейси застегнула пальто, надела шляпку и натянула перчатки.

— Знаете что, мисс, я порасспрашиваю в пивной «Принц Уэльский» — может, кто из ребят что-то знает. Этот Уэзершоу ваш клиент, да?

— Нет, Билли. Не клиент. Он мертв. Уже два года. Постарайтесь выяснить что удастся.

— Непременно, мисс, — ответил Билли.

Мейси вышла вместе с ним из конторы и заперла за собой дверь.

— Билли, это секрет. Просто заведите об этом разговор, — проинструктировала Мейси.

— Да, мисс. Не беспокойтесь. Я уже сказал, когда вы обосновались здесь: если что понадобится, только дайте знать Билли Билу!

Мейси решила, что прогулка быстрым шагом к площади Пиккадилли лучше всего очистит ей голову для очередной задачи: сбора сведений, как сказал бы Морис.

К счастью, после того как она открыла контору на Уоррен-стрит, у нее появилось несколько новых клиентов. Кристофер Дейвенхем стал первым во вполне приличном потоке посетителей. Двоих направили адвокаты леди Роуэн, трое бывших клиентов Мориса в конце концов преодолели недоверие к его бывшей помощнице.

Ей приходилось заниматься и простым анализом корреспонденции, чтобы найти отклонения в предоставленных компании фондах, и розыском «пропавшей» дочери. Как Мейси и предполагала, просьб о помощи от правительства, юридических и судебных учреждений, которые получал Морис, пока не было, но со временем появятся и они. Она могла заниматься гораздо более серьезными делами, чем нынешние. Морис позаботился об этом.

Мейси теперь работала и, что более существенно, располагала деньгами для изучения вопросов, которые возникали в ходе расследования. Если не называть клиентом Винсента Уэзершоу.

В ресторане универмага «Фортнум энд Мейсон» было много посетителей, но Мейси, притворяясь, что изучает меню, быстро оглядела зал и немедленно увидела сидевшую у окна Селию Дейвенхем. Та смотрела в окно на крыши, словно в задумчивости, обхватив обеими руками чашку с чаем.

— Можно мне сесть у того окна? — спросила Мейси рослого официанта с напомаженными и зачесанными назад волосами, который ее приветствовал.

Заняв столик по соседству с Селией, Мейси умышленно села к ней лицом, однако не смотрела на нее, пока снимала перчатки, клала их на сумочку и ставила ее на соседний стул. Мейси изучала список блюд, пока не ощутила на себе взгляд сидящей напротив женщины, тут она подняла голову и встретилась взглядом с Селией, улыбнулась. «Всемирная» улыбка, как однажды назвал ее Саймон. Тут же отогнала все мысли о Саймоне; ей требовалось сосредоточиться на работе.

— Здравствуйте, — сказала Мейси. — Сегодня просто замечательный день, правда?

— Да. Замечательный, — ответила Селия. Мейси улыбнулась. — Простите… мы встречались?

— Знаете, должна сказать, ваше лицо кажется очень знакомым… только не могу вспомнить где.

Мейси улыбнулась снова.

— В Нетер-Грин. Я видела вас в Нетер-Грин.

Когда Селия Дейвенхем узнала Мейси, щеки ее залились румянцем.

— Ах да, да. Послушайте, не хотите присоединиться ко мне?

Мейси убрала со стула сумочку с перчатками — это служило приглашением Селии.

Официант быстро подошел помочь миссис Дейвенхем, поставил ее чашку с блюдцем и подставкой на столик Мейси. Превосходно одетая женщина села напротив нее. Мейси протянула руку.

— Бланш. Мейси Бланш. Как вы себя чувствуете?

— Селия Дейвенхем. Я вполне здорова, спасибо.

Сперва женщины разговаривали о пустяках. Ценах на цветы в киоске, опозданиях поездов прошлой зимой. Мейси, не дожидаясь вопросов Селии, рассказала ей вымысел о своих поездках на кладбище.

— Дональд был мне двоюродным братом. Не очень близким, но все же родственником. Я решила, что, раз нахожусь в Лондоне, будет просто ездить в Нетер-Грин. Не хочется забывать скончавшихся близких, правда?

— Нет. Конечно, нет. Я бы не смогла, — ответила Селия.

— Вы потеряли брата? — спросила Мейси.

— Да, одного. Он погиб в Дарданеллах. Другой был ранен. Серьезно ранен.

— Я вам сочувствую. Вам повезло, что брат вернулся с Дарданелл, — сказала Мейси, знавшая, что зачастую братья сражались бок о бок и многие матери оплакивали утрату не одного сына, а двух или трех.

— О нет. Нет. Тела моего брата так и не нашли. Он числится пропавшим без вести. Я посещаю могилу друга моего второго брата. Его звали Винсент.

Селия принялась комкать платок.

— Понимаю. Ваш брат, второй, оправился от ран?

— Мм. Да, в какой-то мере.

Мейси держала голову вопросительно склоненной набок, но добавила:

— О, это такая трудная тема…

— Нет, то есть да. Да. Но… в общем, у него шрамы. Шрамы были и у Винсента.

— А, понимаю.

— Да. Джордж, мой выживший брат, похож на Винсента. Его лицо…

Селия медленно подняла изящно наманикюренные руки и коснулась щек тонкими пальцами, вздрогнула, и глаза ее заполнились слезами. Тут Мейси увидела возможность для сближения, более тесного, чем согласилась бы признать. Она легонько дотронулась до руки Селии, пока та не встретилась с ней взглядом. Мейси понимающе кивнула и произнесла, понизив голос:

— Я была медсестрой. Во Франции. Возвратившись оттуда, работала в закрытой психиатрической больнице. Я понимаю эти раны, миссис Дейвенхем. Они не только телесные, но и душевные.

Селия Дейвенхем взяла Мейси за руку. И Мейси поняла, что завоевала доверие женщины. Как она и предполагала, для этого потребовалось посидеть вместе за столиком около двадцати минут. Все потому, что Селии отчаянно нужен был рядом понимающий человек, а Мейси Доббс понимала Селию Дейвенхем даже лучше, чем та могла вообразить.

Чуть помолчав, Селия заговорила снова. Казалось, волны горя одна за другой с силой разбиваются о ее сердце. Одну руку она сжала в кулак, а другой стиснула руку Мейси, которую та протянула в знак понимания. Официант, направившийся к столику, чтобы спросить, не нужно ли еще чаю, внезапно остановился и отошел, словно его оттолкнула эта буря эмоций.

Мейси закрыла глаза, сосредоточив всю силу утешения на женщине, сидящей напротив. Прошло несколько секунд, Мейси открыла глаза и увидела, что плечи собеседницы расслабились. Руку ее Селия сжимала уже не так сильно. Но и не выпускала.

— Извините.

— Не за что, миссис Дейвенхем. Не за что. Выпейте чаю.

Удерживая руку Мейси, другой рукой женщина взяла чашку и, вся дрожа, отхлебнула остывающего чая. Они посидели молча еще несколько минут, потом Мейси заговорила снова:

— Миссис Дейвенхем, расскажите о Винсенте.

Селия Дейвенхем поставила изящную фарфоровую чашку на блюдце, глубоко вздохнула и принялась рассказывать свою историю.

— Я влюбилась в Винсента — о Господи! — должно быть, лет в двенадцать. Совсем девочкой. Он приходил в дом с моим братом Джорджем. Брата, который погиб, звали Малькольм. Джордж был старшим. Винсент принадлежал к тем людям, которые могут рассмешить кого угодно — даже моих чопорных родителей. Казалось, на Винсента светит солнце, и все смотрели на него, чтобы согреться.

— Да, я знала таких людей. Наверно, он был обаятельным, — сказала Мейси.

— О да, очень обаятельным. Но не сознавал этого. В людях он всегда видел самое лучшее. Благодаря этому из Винсента получился прекрасный офицер. Солдаты пошли бы за ним даже к вратам смерти.

— И наверняка за них.

— Да. И за них. Когда Винсент писал родителям или женам погибших солдат, то непременно упоминал о них какую-то подробность — сказанную шутку, мужественный поступок, особое достижение. Не просто «С прискорбием сообщаю вам, что…». Он был чутким.

Селия снова подняла чашку, продолжая держать Мейси за руку. Мейси не возражала, понимая, какую силу придает собеседнице это соприкосновение. Другой рукой женщина подливала чаю и подносила чашку ко рту.

Время от времени Мейси поглядывала в окно, и, когда сгустились сумерки, стала видеть в стекле отражение Селии Дейвенхем, рассказывающей свою историю. Таким образом Мейси наблюдала за ней скорее как зрительница, чем наперсница. Облегчая рассказом тяжелое бремя памяти, Селия как будто набиралась сил, и ее спина постепенно выпрямлялась. Селия была привлекательной женщиной, и в оконном отражении Мейси видела, что другие люди в чайном зале то и дело бросают на них взгляд: их привлекал разговор, который они не слышали, но могли видеть.

Мейси знала лучше самих зрителей, что привлекает их сила откровения. На их глазах Селия Дейвенхем раскрыла душу, рассказывая свою историю. Потом какая-нибудь женщина, выйдя на улицу и обернув вокруг шеи шарф или придерживая шляпку, может спросить свою спутницу: «Видела женщину возле окна, ту, что хорошо одета?» Подруга кивнет, и они примутся судачить о том, что могла эта женщина говорить другой, позволявшей крепко сжимать свою руку. И что образ Селии Дейвенхем, которая, расправив плечи, рассказывает свою историю, порой будет всплывать в их памяти, особенно в минуты печали или когда сознание ищет ответы на вопросы сердца.

Селия Дейвенхем умолкла, словно собираясь с силами. Выдержав паузу, Мейси попросила:

— Расскажите, что произошло с Винсентом.

— Это было под Пашендалем.

— А, да. Я знаю…

— Думаю, теперь все мы знаем. Очень многие…

— …и Винсент?

— Да, хотя кое-кто может счесть, что ему повезло. Он вернулся с войны.

Селия вновь умолкла, зажмурилась, а потом продолжила:

— Я иногда пытаюсь вспомнить его прежнее лицо. Неизувеченное. Но не могу. Помню только шрамы, и от этого очень тяжело. По ночам закрываю глаза и стараюсь воскресить его в памяти, но не получается. Джорджа представляю себе яснее — его лицо пострадало не так сильно, — но тоже не могу вспомнить его точно таким, как до войны.

— Да, это, должно быть, очень тяжело.

— Что-то изменилось в Винсенте и его жажде жизни, переродилось в свою полную противоположность. Его рота попала под сильный огонь противника. Винсенту угодила в лицо шрапнель. Он чудом выжил. Джордж лишился уха, на щеке у него остались шрамы, которые вы сочли бы страшными, но по сравнению со шрамами Винсента они кажутся пустяковыми.

Мейси посмотрела на собеседницу: та уже не так сильно сжимала ее руку. Сама рассказала историю Винсента Уэзершоу и словно выдохлась. В первые дни ученичества Мейси много раз молча наблюдала, как Морис внимательно слушает клиента, мягко подбадривает вопросом, замечанием или улыбкой. «История занимает место в душе, как свиль в дереве. Если удалить его, останется пустота. Мейси, мы должны задаться вопросом, как заполнить созданную нами пустоту. Мы за нее в ответе», — объяснял потом учитель.

— Миссис Дейвенхем, вы, должно быть, устали. Встретимся как-нибудь еще раз? — спросила она.

— Да, мисс Бланш, давайте встретимся.

— Может, погуляем в Гайд-парке или в Сент-Джеймсском — озеро в это время года очень красивое.

Женщины условились встретиться на будущей неделе в «Ритце», потом пройтись от Грин-парка до Сент-Джеймсского. Но перед тем как они расстались, Мейси предложила:

— Миссис Дейвенхем, вам, наверное, скоро нужно домой, но скажите вот что. В магазин «Либертиз» поступили новые ткани, только что из Индии. Не хотите пойти со мной взглянуть на них?

— Конечно, с удовольствием.


Позднее Селия Дейвенхем, размышляя о проведенном дне, удивилась. Хотя она все еще ощущала печаль, главным ее воспоминанием были громадные рулоны тканей, которые демонстрировали по ее просьбе услужливые продавцы. Вытаскивали с восторженными похвалами ярды трепещущего индийского шелка: фиолетового, желтого, розового и красного. Она терла его между большим и указательным пальцами, прикладывала к лицу перед зеркалом. Затем Селия подумала о женщине, которую знала как Мейси Бланш. Она незаметно ушла, оставив Селию потакать своему пристрастию к строению и цвету тканей гораздо дольше, чем та собиралась. Таким образом, день, принесший много слез, окончился радужным финалом.

Глава шестая

Мейси возвращалась в контору. Уже стемнело, несмотря на то что ей очень хотелось чаю, гораздо более крепкого, чем слабенький «дарджилинг» в «Фортнум энд Мейсон», требовалось работать. От Селии Дейвенхем Мейси узнала далеко не все. Но именно нерассказанная часть истории позволила Мейси уйти, оставив дверь открытой. Она не стала утомлять Селию откровениями и воспоминаниями. Умело направляя ее, Мейси смогла облегчить страдания женщины.

Джек Баркер встретил Мейси у станции метро «Уоррен-стрит». Приветствуя ее, он снял кепку.

— Добрый вечер, мисс Доббс. Надо же, в конце дня вы замечательно выглядите.

— Спасибо, мистер Баркер, но я буду выглядеть еще лучше, когда выпью чашку чаю.

— Заставьте этого Билли заварить вам чай. Он слишком много треплется о долгом рабочем дне. Знаете, иногда приходится говорить ему, что я занят и не могу приводить в порядок мир вместе с ним.

Мейси усмехнулась, уже зная, что Джек Баркер умеет без конца молоть языком и Билли Бил может пожаловаться на него по тому же поводу.

— Но Билли молодчина. Разве нет, мистер Баркер?

— Это точно. Поразительно, как быстро он может двигаться с покалеченной ногой. Видели бы вы, как он иногда бегает, несмотря на хромоту. Бедняга. Но как-никак он все же вернулся к нам, верно?

Мейси согласилась.

— Да, мистер Баркер, как-никак он вернулся домой. Мне надо идти, так что всего вам доброго. Есть повод купить последний выпуск газеты?

— Если хотите знать мое мнение, повод неприятный. Треднидл-стрит и Сити очень обеспокоены. Говорят о резком спаде деловой активности.

— Тогда не стану. Доброй ночи, мистер Баркер.

Мейси свернула на Уоррен-стрит. Впереди нее шли две студентки школы искусств Слейда, которые, видимо, жили где-то поблизости. Обе несли под мышками папки с образцами работ и, хихикая, обсуждали какую-то однокурсницу. У входа в пивную «Принц Уэльский» они остановились пообщаться с группой молодых людей, потом решили присоединиться к ним. Около пивной стояла и курила женщина в черном. Она крикнула девушкам, чтобы те смотрели, куда идут, но студентки лишь снова захихикали. Вскоре к этой женщине подошел мужчина, Мейси заподозрила, что женатый, потому что он быстро глянул в обе стороны улицы, перед тем как взять женщину под руку и торопливо войти с ней в пивную.

— Каких только людей нет, — вполголоса сказала Мейси и продолжила путь по Уоррен-стрит к своей конторе.

Мейси открыла дверь, ведущую в темный лестничный колодец, и когда уже собралась включить тусклую лампу, наверху зажегся свет и послышался голос Билли Била:

— Это я, мисс. Видите лестницу?

— Билли, вам определенно пора заканчивать работу.

— Да, но у меня есть для вас новости. О том человеке, про которого вы спрашивали. Уэзершоу. И я решил подождать, на тот случай если мы завтра не увидимся.

— Спасибо, Билли. Давайте поставим чайник.

Мейси вошла в контору первой, включила свет и пошла с чайником к плитке.

— И телефон звонил без умолку. Вам нужен помощник, мисс, чтобы записывать сообщения.

— Мой телефон звонил?

— Но он для того и установлен, так ведь?

— Да, конечно. Но звонит он не так уж часто. Я обычно получаю сообщения через почтальона или посыльного. Интересно, кто мне дозванивался.

— Судя по тому, как звонил телефон, какой-то полоумный. Я работал в котельной, сам производил немало шума, но слышал, что то и дело раздаются звонки. Я пару раз поднимался, хотел ответить за вас — в случае крайней необходимости я могу пользоваться общим ключом, — но только подходил к двери, он переставал трезвонить. Я уж хотел пойти за инструментом и провести линию вниз, чтобы отвечать самому.

— Как?

— Не забывайте, мисс, я был сапером. Знаете, если можешь протянуть линию под проливным дождем, передвигаясь по грязи на четвереньках, под пулями гуннов — чтобы высокие чины могли друг с другом разговаривать, — мне ничего не стоит кое-что сделать с вашей.

— Правда, Билли? Нужно будет иметь в виду. А пока что тот, кто хочет со мной поговорить, найдет способ. Ну, что вы хотели мне сообщить?

— Так вот, я поспрашивал кое-кого из старых корешей про этого Винсента Уэзершоу. Оказалось, один из них знает кого-то, кто знает кого-то еще, кто говорил, что после одного из больших сражений у него было не все в порядке вот здесь.

Билли постучал пальцем по виску, и Мейси кивнула, давая ему знак продолжать.

— У него погибло много людей. Должно быть, он не мог простить себе этого. Взвалил всю вину на себя, словно сам убил их. Но я еще слышал, что у него возникли какие-то нелады с начальством. Все это только слухи, но…

— Продолжайте, Билли, — попросила Мейси.

— Так вот, мисс, знаете, сказать по правде, мы там часто бывали перепуганы.

— Да, Билли, я знаю.

— Конечно, знаете, мисс. Еще бы вам не знать! Как подумаю, чего медсестры, должно быть, навидались… в общем, говоря по правде, боялись мы все. Не знаешь, когда тебя найдет пуля. Но кое-кто…

Билли не договорил, отвернулся от Мейси, снял красный шейный платок и утер глаза.

— Господи… Простите, мисс. Не знаю, что на меня нашло.

— Билли, с этим рассказом можно повременить. Давайте я заварю чай!

Мейси подошла к плитке и налила кипяток в фаянсовый чайник с заваркой. Сняла с полки над плиткой две большие жестяные кружки, помешала заварку в чайнике и налила себе и Билли с большим количеством сахара и небольшим — молока. После проведенного во Франции времени Мейси предпочитала для обычных чаепитий кружки армейского образца, их тепло согревало руки и все тело.

— Пожалуйста, Билли. А теперь…

— Так вот, как вы знаете, мисс, многие ребята пошли на войну в слишком раннем возрасте. Мальчишки старались быть мужчинами, да и мы, остальные, были почти мальчишками. Когда по свистку нужно было подниматься из траншей, они бледнели как полотно. Да все мы бледнели. Мне самому тогда едва исполнилось восемнадцать.

Билли отхлебнул чаю и утер губы тыльной стороной ладони.

— Нам приходилось хватать их под мышки, выталкивать наверх и надеяться, что все обойдется. А иногда кто-то из них оставался в траншее.

Глаза Билли снова затуманились, и он утер их шейным платком.

— А когда такое случалось, когда мальчишка был парализован от страха, его могли обвинить в трусости. Если потом замечали, что он не вылез из траншеи вместе с товарищами, начальство не задавало много вопросов, так ведь? Нет, беднягу обвиняли в трусости, и все! Так что нам приходилось наблюдать друг за другом.

Утерев шейным платком лоб, молодой человек продолжил:

— Их судил военно-полевой суд. И вы знаете, чем это кончалось для большинства, правда ведь? Расстрелом. Даже если кто-то из них был не совсем уж невиновным, все равно нельзя было так, верно? Чтобы их расстреливали свои. Чертовски дико, разве не так? Молишься-молишься, чтобы тебя не убили ребята кайзера, а потом тебя убивают свои же!

Мейси промолчала и поднесла дымящуюся кружку ко рту. В этой истории не было ничего нового. Новым для нее был только рассказчик бесшабашный Билли Бил.

— Так вот, этот Винсент Уэзершоу был, на взгляд начальства, очень мягок со своими солдатами. Говорил, что расстрелы ни к чему — ребята и без них гибнут от артогня. Очевидно, начальство хотело, чтобы Уэзершоу стал жестче. Всей истории я не знаю, но, как слышал, ему приказали сделать кое-что, а он не захотел. Отказался. Пошли разговоры о разжаловании. Говорят, никто толком не знает, что произошло, но, видимо, когда пошли эти слухи, он потерял голову и начал бесшабашно разгуливать без каски на глазах у противника. Потом, само собой, его ранило — при Випере, под Пашендалем. Неподалеку оттуда ранило и меня, но тогда это казалось за сотню миль.

Мейси улыбнулась, но улыбка была печальной, задумчивой. Она вспомнила, что солдаты вместо «Ипр» говорили «Випера».

— Заметьте, меня ранило не когда я вылезал из траншеи. Нет, под Мессеном мы не знали, где противник — рядом или ниже нас, не знали, где эти сволочи — прошу прощения, мисс, — установили мины. А нам, саперам, требовалось делать проходы для наших.

Билли опустил голову, взболтнул остатки чая, чтобы растворить сахар на дне кружки, и закрыл глаза, переживая нахлынувшие воспоминания.

Оба сидели в молчании. Женщина, как это часто случалось в последние дни, вспомнила Мориса и его наставления: «Мейси, ни в коем случае не задавай вопросов сразу же после рассказанной истории. И не забывай поблагодарить рассказчика, история расстраивает в какой-то мере даже посыльного».

Собеседница подождала еще несколько минут, пока погруженный в воспоминания Билли допивал чай, глядя на крыши за окном.

— Билли, спасибо, что разузнали все это. Наверное, нелегко было добыть все подробности.

Билли поднес кружку к губам.

— Как я сказал, мисс, — если нужно что-то сделать, то Билли Бил ваш должник.

Мейси повременила еще, даже сделала несколько записей в досье на глазах у Билли, чтобы подчеркнуть важность его сообщений.

— Вот что, Билли, — сказала Мейси, закрыв наконец досье и убрав его обратно в стол, — надеюсь, вы позволите мне сменить тему. Есть одно дело, правда, не срочное.

— Скажите какое, мисс.

— Билли, мне нужно окрасить эту комнату или оклеить обоями. Она грязно-коричневая, как вчерашняя кровяная колбаса, нужно сделать ее чуть более праздничной. Я заметила, что на первом этаже вы провели отличную работу в комнате мисс Финч — дверь была открыта, и, проходя мимо, я заглянула. Что скажете?

— Я немедленно примусь за это, мисс. По пути домой обдумаю цвета, а завтра загляну к своему корешу — он маляр и обойщик, — посмотрю, что у него есть.

— Билли, это будет замечательно. Большое вам спасибо.

И очередной рассказчик заснул в ту ночь, думая не о рассказанной истории, а о красках и текстуре. Но у Мейси конец дня был другим. Она сделала запись в своем досье, озаглавив ее просто «Винсент», и принялась чертить схему с именами людей и названиями мест.

Мейси Доббс была совершенно уверена, что интуиция ее не подводит: смерть Винсента всего лишь одна нить в сложной паутине чего-то недоброго. Она знала, что вскоре выяснит, каким образом эта яркая нить — Винсент — связана с другими людьми, погребенными на кладбище в Нетер-Грин только под именами. Мейси намеревалась при очередной встрече с Селией Дейвенхем выяснить, как Винсент жил после войны и где умер.

Более того, Мейси требовалось объяснение, почему он был просто Винсент.

Глава седьмая

Мейси сидела в дубовом кресле, поджав колени к груди, так что пятки упирались в край сиденья. Около часа назад она сняла туфли и надела теплые носки, хранившиеся в ящике стола. Полистала отчет Кристоферу Дейвенхему и стала думать, что лучше всего сказать. В таких случаях ей очень недоставало совета Мориса Бланша. Отношения между учителем и ученицей были непринужденными. Она старалась освоить его профессию, и он передавал ей знания, накопленные за долгое время работы в том, что именовал судебной наукой о личности. Можно было бы обратиться к нему за консультацией, но Морис ушел на покой и Мейси знала: ему хотелось, чтобы она справлялась без его помощи.

В ушах у нее зазвучал голос учителя: «Мейси, дорогая, помни главное. Всякий раз, когда окажешься в тупике, возвращайся к нашим начальным разговорам. И не забывай о связях — связи всегда существуют».

Теперь Мейси предстояло решить, как далеко можно зайти в отчете Кристоферу Дейвенхему. Этот человек хотел только знать, куда уходит его жена и не появился ли у нее другой мужчина. В дополнительных сведениях необходимости не было. Мейси подумала еще немного, положила досье на стол перед собой и поднялась.

— Нет, этого достаточно, — произнесла она, обращаясь к пустой комнате.


— Садитесь, пожалуйста, мистер Дейвенхем.

Теперь на зябнувших ступнях Мейси были элегантные кожаные туфли.

— Мисс Доббс, у вас готов отчет для меня?

— Да, конечно. Но сперва, мистер Дейвенхем, я должна задать вам несколько вопросов.

— Разве их еще не достаточно? Я полагаю, цель моего появления здесь была ясна. Мне нужны сведения, мисс Доббс, и если вы хотя бы наполовину оправдываете свою репутацию, они должны у вас быть.

— Да, они у меня есть. Но мне хотелось бы обсудить открыто, как вы используете их, когда получите.

— Не уверен, что понимаю вас, мисс Доббс.

Мейси открыла досье, вынула из него чистый лист бумаги, заранее положенный поверх подробных записей, затем захлопнула папку и накрыла ее этим листом. Такому приему она научилась у Мориса, и он оказался весьма полезным. Чистый лист представлял собой будущее, пустую страницу, которую можно заполнить по желанию наблюдателя. Исписанные листы, доставаемые во время разговора, отвлекали, поэтому отчет нужно было отдавать только в конце встречи.

— Мистер Дейвенхем, если нет другого мужчины, если нет оснований подозревать, что жена вас обманывает, что вы станете делать?

— Да ничего. Если мои подозрения безосновательны, никакой проблемы не существует.

— Понятно. Мистер Дейвенхем, эта ситуация деликатная. Прежде чем продолжать, я должна попросить вас дать мне обязательство…

— Что вы имеете в виду?

— Обязательство относительно вашего брака. Относительно благополучия вашей жены и вашего будущего.

Кристофер Дейвенхем беспокойно заерзал в кресле и сложил руки на груди.

— Мистер Дейвенхем, — сказала Мейси, глядя в окно, — сегодня такой замечательный день, вы не находите? Давайте прогуляемся по Фицрой-сквер. Можно будет свободно разговаривать и наслаждаться погодой.

Не дожидаясь ответа, Мейси поднялась из кресла, сняла с вешалки жакет и протянула его Кристоферу Дейвенхему. Тот, будучи джентльменом, подавил раздражение и помог ей одеться. Мейси закрепила шляпку заколкой с жемчужиной и улыбнулась мистеру Дейвенхему.

— Прогулка будет замечательной.

Они пошли сначала на Уоррен-стрит, потом свернули налево по Конвей-стрит на Фицрой-сквер. Солнце пробивалось сквозь серые утренние тучи, предвещая наступление более теплой погоды. Эта прогулка была отнюдь не праздным предложением. Мейси почерпнула у Мориса Бланша, что важно поддерживать у клиента готовность ко всему, что она может сообщить или предложить. «Сидение в кресле дает человеку прекрасную возможность замкнуться, — говорил Бланш. — Заставь клиента двигаться, как художник заставляет двигаться краски, когда пишет картину. Не давай им засохнуть; не позволяй клиенту пропускать твои слова мимо ушей».

— Мистер Дейвенхем, я решила предоставить вам отчет и рекомендации. Говорю «рекомендации», так как полагаю, что вы не лишены сочувствия.

Дейвенхем продолжал идти в том же темпе. Отлично, подумала Мейси. Подладилась под его шаг, пристально наблюдая за положением его рук, за тем, как он держит голову — вытянутой вперед и слегка склоненной набок, словно вынюхивая, нет ли хищника. Он испуган, подумала Мейси, ощутив, как в душе у нее поднимается страх, когда стала имитировать его походку и манеру держаться. На несколько секунд закрыла глаза, разбираясь в возникших чувствах, и подумала: «Он боится дать согласие из страха оказаться в проигрыше».

Мейси быстро подавила свой страх.

— Мистер Дейвенхем, жена вас не обманывает. Она верна вам.

Рослый мужчина облегченно вздохнул.

— Но ей нужна ваша помощь.

— В каком смысле, мисс Доббс?

Мейси заговорила, не давая вернуться напряженности, спавшей при ее сообщении.

— Ваша жена, как и многие молодые женщины, потеряла человека, которого любила. На войне. Этот человек был ее первой любовью, детской любовью. Останься он жив, эта привязанность наверняка бы угасла с наступлением зрелости. Однако же…

— Кто он?

— Друг ее брата. Его звали Винсент. Об этом сказано в моем отчете. Мистер Дейвенхем, давайте пойдем чуть помедленней. Видите ли, мои ступни…

— Да, разумеется. Прошу прощения.

Кристофер Дейвенхем сбавил скорость, приноравливаясь к походке Мейси. Таким образом она заставила его задуматься над сказанным.

— Мистер Дейвенхем, говорили ли вы когда-нибудь с женой о войне, о ее брате, ее утратах?

— Нет, никогда. То есть факты я знаю. Но с этим нужно жить. В конце концов, нельзя же сдаваться, так ведь?

— А вы, мистер Дейвенхем?

— Я не служил в армии. У меня типографский бизнес, мисс Доббс. Я был нужен правительству, чтобы держать людей в курсе событий.

— Вы хотели служить?

— Это имеет значение?

— Может быть, да — для вашей жены. Может быть, ей важно иметь возможность обсуждать с вами свое прошлое, чтобы вы знали…

— Мисс Доббс, я узнаю эти факты из вашего отчета.

— Мистер Дейвенхем, вы можете знать факты, но уныние вызывает у вашей жены не перечень фактов, а скопившиеся воспоминания и чувства. Понимаете?

Дейвенхем молчал, Мейси тоже. Она понимала, что вышла за рамки. Но ей это было не внове. Она провела значительную часть жизни за их пределами, говорила и действовала там, куда, по мнению некоторых, ей незачем было соваться.

— Дайте прошлому возможность выйти из тени, — вновь заговорила Мейси. — Потом оно успокоится. Только тогда, мистер Дейвенхем, у вашего брака будет будущее. И вот что, мистер Дейвенхем…

— Да?

— На тот случай, если вы обдумываете этот ход, вашей жене не нужны лекарства, не нужен врач. Ей нужны вы.

Когда у нее будете вы, воспоминания о Винсенте перестанут ее тревожить.

Мужчина молча сделал несколько шагов, потом кивнул.

— Вернемся в контору? — спросила Мейси, склонив голову набок.

Дейвенхем снова кивнул. Мейси оставила его наедине со своими мыслями, дала ему время прочувствовать ее слова. Если бы она продолжила говорить, он мог бы занять оборонительную позицию. А это была дверь, которую требовалось оставить открытой. В общении с Селией Дейвенхем что-то не давало Мейси покоя. Она еще не знала что, но была уверена — это даст о себе знать. Морис Бланш утверждал, что среди обманчивых зеркал неразгаданных тайн жизни прячется правда, ждущая, чтобы кто-то проник в ее убежище и затем покинул его, оставив дверь приоткрытой. Тогда правда может выйти наружу. А Мейси, когда последний раз виделась с Селией Дейвенхем, позаботилась о том, чтобы эта дверь осталась приоткрытой.


Мейси хотела, чтобы при их встрече в четверг выяснилось то, что ей требовалось знать о смерти Винсента, почему на его памятнике только имя, как он жил после войны и где умер.

Мейси считала, что поняла многое во взаимоотношениях Селии и Винсента. Их любовь была скорее юношеским увлечением — Селия сама это признала, — и, выходя замуж за Кристофера Дейвенхема, она пыталась избавиться от своих чувств к Винсенту, в то время когда вся страна была охвачена глубокими переживаниями. Но обычные ритуалы брака с, видимо, нежным Кристофером Дейвенхемом не могли стереть памяти о Винсенте, герое ее воображения, красивом бесстрашном рыцаре, за которого она могла выйти замуж. Мейси считала, что для Винсента Селия оставалась просто младшей сестрой близкого друга. Однако среди друзей своих братьев многие девушки находили подходящих партнеров.

Мейси, как и было условлено, встретилась с Селией в «Ритце» за чаепитием во второй половине дня. Войдя через главный вход с улицы Пиккадилли, Мейси затаила дыхание при виде массивных мраморных колонн по обе стороны зимнего сада. Она позволила себе на минуту забыть о предстоящих расходах. Помещение, спроектированное как французский павильон, было озарено солнцем, лучи которого проникали внутрь через световой люк. Роскошь и великолепие этого зимнего сада просто поражали: безупречно белые камчатые скатерти, сияющее столовое серебро, многослойные драпировки на окнах. Казалось, что такая обстановка не слишком располагает к доверительной беседе, однако зеркала вокруг и умиротворяющее журчание воды в фонтане с золоченой скульптурой русалки создавали атмосферу уюта и спокойствия. И под негромкое позвякивание чашек о блюдца разговор между двумя женщинами был легким, скользящим по поверхности дел, словно муха над спокойным прудом.

Мейси коснулась салфеткой губ и положила ее рядом с тарелкой.

— Миссис Дейвенхем, думаю, нам пора прогуляться. Такой чудесный день, почти летний.

И потянулась за сумочкой и перчатками. Селия Дейвенхем кивнула:

— Да-да, конечно. Давайте погуляем… и, пожалуйста, называйте меня Селией. Мне кажется, мы уже прекрасно знаем друг друга.

— Спасибо, Селия. Я считаю, уже можно оставить формальности, поэтому прошу: зовите меня тоже по имени.

Получив по счету, официанты предупредительно отодвинули стулья женщин и почтительно поклонились в знак прощания. Одновременно это было сигналом, что посетительницы остались всем довольны, а столик можно готовить для очередной пары богатых дам. Выйдя из «Ритца», Мейси и Селия пошли в Грин-парк.

— Здесь очень красиво — нарциссы замечательные, но в этом году они цветут поздно.

— Да, действительно.

— Мейси, ткани в «Либертиз», как всегда, были великолепными, просто потрясающими, и, должна признаться, я купила три ярда замечательного легкого сиреневого шелка.

— Отлично. Как хорошо, что вы умеете шить.

— Я научилась у одной из наших служанок, настоящей чародейки с иглой. Мама настаивала на скучных расцветках и фасонах — только так можно было не походить на безвкусно одетых школьных учительниц. Конечно, во время войны было нелегко достать ткань, но, вспомните, существовало увлечение всем индийским.

Мейси кивнула, вспомнив спрос на все товары из Индии, после того как полки гуркхских стрелков присоединились к британским войскам во Франции. Вспомнила Хана, который со смехом рассказывал, как неожиданно стал получать приглашения из самых лучших домов просто потому, что был в глазах их хозяек, не всегда знавших географию полуострова Индостан, послом легиона маленьких, сильных, бесстрашных непальцев, сражавшихся бок о бок с британскими солдатами.

Мейси и Селия в спокойном молчании дошли по Королевской аллее до Сент-Джеймсского парка. Там они обогнули озеро, заметили, что было хорошей мыслью захватить хлеба и покормить лебедей, и посмеялись, когда встревоженная няня погналась за двумя шаловливыми детьми, ковылявшими на толстых ножках к паре диких уток. Однако, приладившись к шагу спутницы и держа руки и плечи так, как и она, Мейси вновь почувствовала, что Селией овладело уныние. Поняла, что мисс Дейвенхем вскоре разоткровенничается, как во время прошлой встречи, что чувства к Винсенту переполняют ее Душу и, однажды получив волю, снова просятся на язык.

— Винсент вернулся в Англию в семнадцатом году. Его сразу же приняли в госпиталь, раны у него были такими, такими… — Селия коснулась рукой лица, подыскивая слово для описания тех ран. — Совершенно ужасающими. Я едва узнала его, когда приехала навестить. Пришлось просить брата, чтобы взял меня с собой, — Джордж вернулся раньше, и его раны не были столь тяжелыми. Лицо Винсента закрывала полотняная маска, и снял он ее только тогда, когда я заверила, что не отшатнусь.

— Продолжайте, — поощрила ее Мейси.

— Но сдержаться я не смогла. Расплакалась и выбежала из палаты. Брат пришел в ярость. Однако Винсент не злился на меня, но злился на все остальное.

— Селия, многие мужчины были озлоблены, возвратившись с войны. Винсент имел на это право.

Селия остановилась, прикрыла рукой глаза от предвечернего солнца, потом снова взглянула на Мейси.

— Вот тогда он и сказал, что хочет быть просто Винсентом. Заявил, что поскольку для Британии он в любом случае просто-напросто кусок мяса, то может не подчиняться всей этой системе. Что лишился лица, поэтому теперь может быть кем хочет. Только употреблял более сильные выражения.

— Понятно. Вы знаете, что произошло во Франции с Винсентом?

— Знаю — главным образом со слов брата, — там что-то случилось, помимо ранения. По-моему, какой-то… разлад. С начальством.

— Что произошло, когда Винсент выписался из госпиталя?

— Он долечивался. У моря, в Уитстебле. Армия сняла один из больших отелей. Винсент хотел написать о том, что перенес во Франции. Он был очень расстроен. Но всякий раз, когда мы посылали ему бумагу, ее отбирали. Врачи говорили, что письмо беспокоит его. Мой брат вышел из себя. Передал Винсенту пишущую машинку, но ее отобрали и вернули. Винсент утверждал, что ему затыкают рот, но говорил, что полон решимости высказаться, пока война не ушла далеко в прошлое и все не потеряли интерес к ней.

— Бедняга.

— Потом я познакомилась с Кристофером, очень солидным человеком. Разумеется, он не был во Франции. Должна признаться, я так и не узнала почему. Наверное, Кристофера защитил от призыва его бизнес. Казалось, я выхожу замуж в каком-то душевном оцепенении. Но я потеряла одного брата, а Винсент был очень, очень тяжело ранен. Кристофер представлялся мне безопасной гаванью во время бури. И он, разумеется, очень добр ко мне.

— Селия, что было с Винсентом после войны? Кажется, он умер значительно позже.

— Да, всего несколько лет назад. Он вернулся в родительский дом, но, поскольку был ужасно обезображен, стал отшельником. Люди пытались вытаскивать его в общество, но он сидел в гостиной, глядя в окно, читал или писал дневник. Какое-то время работал на дому для небольшого издательства — кажется, оно находится где-то неподалеку.

Селия потерла лоб, словно пытаясь оживить воспоминания.

— Винсент читал рукописи, писал отзывы. Он получил эту работу благодаря деловым связям дяди. Очень редко кто-нибудь возил его в издательство для обсуждения каких-то дел. Он заказал себе маску из очень тонкой жести, окрашенной в цвет кожи. И носил шарф, повязанный вокруг шеи и нижней челюсти. О, бедный, бедный Винсент!

Селия заплакала. Мейси остановилась, но утешать Селию не стала.

«Позволь горю излиться, — учил ее Морис. — Будь благоразумна в утешительных касаниях — ими можно подавить откровенность, с которой человек делится своей печалью».

Она научилась у Мориса Бланша с почтением относиться к личным историям.

Немного помедлив, Мейси взяла Селию под локоть и мягко повела к парковой скамье среди золотистых нарциссов, чьи солнечные головки мягко кивали под предвечерним ветерком.

— Спасибо. Спасибо, что выслушали.

— Селия, я понимаю…

Мейси вообразила жуткую обезображенность Винсента и содрогнулась, припомнив проведенное во Франции время, незабываемые образы мужественно сражавшихся людей. И подумала о тех, кто обманул смерть лишь для того, чтобы бороться с последствиями своих увечий. Тут ей вспомнился Саймон, талантливый врач, тоже солдат, в тяжелой борьбе вырывавший жизни из кровавых когтей смерти.

Готовая продолжать свой рассказ Селия вернула Мейси из глубин воспоминаний.

— Хорошо, что один из пациентов, с которыми Винсент лежал в госпитале, узнал его. Жаль, что не могу вспомнить его фамилию. Вскоре после войны он вернулся во Францию и увидел, что о людях с обезображенными лицами там заботятся по-другому. Их собирают вместе для отдыха, вывозят на природу в лагеря, где они могут пожить, не беспокоясь о том, что от них отворачиваются, — как-никак там у всех раны. И, думаю, еще важнее, что людям не приходится смотреть на них. Ужасно, правда? В общем, этот человек вернулся в Англию и решил устроить то же самое здесь.

Селия Дейвенхем огляделась по сторонам и ненадолго закрыла глаза в тепле заходящего весеннего солнца.

— Этот человек купил ферму, потом связался с людьми, с которыми познакомился, залечивая собственные раны. Господи, как же его звали? В общем, война подействовала на него так сильно, что он захотел сделать что-то для людей, которых обезобразили раны. Винсент горячо поддержал эту мысль. Она придавала ему такую энергию, какой я не видела в нем с довоенного времени. Этому человеку очень понравилось упорное желание Винсента зваться только по имени. И он стал жить в «Укрытии».

— Это место называлось так? «Укрытие»?

— Да. Думаю, название предложил Винсент. Наверное, в связи с сигналом «В укрытие», так как они отошли от общества, ставшего для многих из них врагом. Винсент сказал, «Укрытие» устроено в честь всех, кто погиб во Франции, и всех, кто вернулся с ранениями. Что оно для всех пострадавших, которым нужно место для ухода, тогда таких мест не было.

— Он остался там, в «Укрытии»?

— Да, остался. Винсент стал очень нелюдимым. Мой брат изредка навещал его. Я уже была замужем за Кристофером, так что не ездила туда. Но хотелось. Я даже собиралась съездить туда после смерти Винсента. Просто посмотреть, где…

— Он умер в «Укрытии»?

— Да. Я толком не знаю, что случилось. Родственники Винсента сказали моему брату, что он поскользнулся и упал возле ручья. Ему и так было трудно дышать из-за повреждений, но, может быть, он ударился головой. Родители его уже умерли. Думаю, они толком не наводили справок. Все сочли, что это ужасная случайность, но, возможно, она стала для него избавлением.

— «Укрытие» закрылось?

— Нет. Оно существует до сих пор. Жилой дом на ферме перестроили так, что у каждого постоянного жильца есть своя комната. Наняли мастеров для переделки надворных построек, чтобы их тоже можно было использовать для жилья. Насколько мне известно, туда принимают новых жильцов. Это люди, которые получили на войне травмы и хотят удалиться от общества.

— Как этот человек, основавший «Укрытие», платит за всех?

— О, платят они. Деньги идут в общий фонд. Мой брат счел это странным. Но, понимаете, для него это естественно. Он очень прижимистый. Винсент позволил Адаму — вспомнила, этого человека зовут Адам Дженкинс — Винсент позволил Адаму распоряжаться своими деньгами, когда решил стать постоянным жильцом, а не приезжающим на краткое время. Постоянные жильцы работают на ферме, поэтому она все еще действующее предприятие.

— Так, так, так. Винсент, должно быть, очень уважал этого человека, Адама Дженкинса.

Обе женщины пошли обратно, к северному входу в Сент-Джеймсский парк. Селия взглянула на свои часики.

— О Господи! Мне нужно спешить. Кристофер ведет меня вечером в театр. Знаете, это просто поразительно. Он всегда был таким домоседом, но теперь планирует всевозможные выходы. Я люблю театр. Выйдя замуж за Кристофера, я думала, что больше туда не попаду, но он вдруг стал соглашаться проводить вечера вне дома.

— Замечательно! Селия, мне тоже нужно бежать. Но пока не ушли, не скажете ли, где находится это «Укрытие»? Один мой знакомый может им заинтересоваться.

— Оно в Кенте. Возле Севенокса. Собственно говоря, не очень далеко от Нетер-Грин. До свидания, Мейси, и вот вам моя визитная карточка. Позвоните мне еще насчет чаепития. Все было замечательно. Знаете, я чувствую себя очень легко после нашей встречи. Может, благодаря свежему воздуху в парке.

— Да, может быть. Приятного времени в театре, Селия.

Женщины расстались, но перед тем как идти к станции метро, Мейси вернулась в парк, чтобы обдумать их разговор. С Селией она, видимо, больше не увидится.

Винсент умер, живя в общине для бывших солдат. Изначально у всех ее обитателей были обезображены лица, однако теперь туда принимали людей и с другими ранениями. В мотивах Адама Дженкинса, который, видимо, хотел помочь пострадавшим, не было ничего неприглядного. Организация заботы о постоянных жителях, должно быть, стоила немалых денег, но средства шли в общий фонд, эти люди были независимы и работали на ферме, названной «Укрытие». Мейси подумала, не искали ли эти солдаты, оставляя свой дом, убежища от врага. Потому что для таких людей, пожалуй, врагом теперь была сама жизнь.


Мейси подняла тяжелую телефонную трубку и стала набирать «БЕЛ-4746», номер живших в Белгравии лорда Джулиана Комптона и его жены, леди Роуэн. Небольшая задержка, потом Мейси услышала три телефонных звонка, затем ответил Картер, старый дворецкий Комптонов. Она тут же взглянула на часики.

— Резиденция Комптонов.

— Здравствуйте, мистер Картер. Как у вас дела?

— Мейси, какая радость. Мы все здоровы, спасибо, только не хотим ухода на покой кухарки, хотя по возрасту ей давно пора.

— А сами вы, мистер Картер?

— Знаешь, Мейси, пока я способен подниматься по этим лестницам, буду продолжать службу. Ее светлость очень хотела поговорить с тобой.

— Да, я знаю. Потому и звоню.

— А, хорошо… не стану спрашивать, Мейси, откуда ты это знаешь.

— Мистер Картер, найти меня не трудно, так ведь? Леди Роуэн — сущий терьер в человеческом облике.

Картер засмеялся и соединил Мейси с леди Роуэн, читавшей в библиотеке последние выпуски газет.

— Мейси, дорогая девочка. Где ты была? Я уж думала, ты куда-то уехала.

— Нет, леди Роуэн. Я была занята.

— Прекрасная новость. Но ты не должна быть у нас редкой гостьей. Уверена, что не хочешь перебраться в комнаты наверху? Знаю, я постоянно об этом спрашиваю, но дом стал теперь очень большим. Никогда таким не казался. Может быть, я уменьшаюсь в росте. Говорят, с возрастом это случается.

— Нет, леди Роуэн, с вами этого не случилось. Приехать к вам на этой неделе?

— Да. Непременно. Приезжай завтра. И я требую, чтобы ты поужинала со мной и осталась на ночь. Я не могу отпустить тебя одну с наступлением темноты и знаю, что ты откажешься от предложения отвезти тебя домой.

— Да, леди Роуэн. Я останусь — но только на одну ночь. У вас все хорошо?

Молчание.

— Леди Роуэн, у вас все хорошо?

— Я хочу поговорить с тобой о Джеймсе. Думаю, ты сможешь дать какой-то совет бедной непонятой матери.

— Леди Роуэн…

— Да, я слегка сгустила краски. Но я беспокоюсь о нем. Он хочет уйти жить на какую-то ферму в Кенте. Мне это кажется очень странным. Даже более чем странным. Мейси, признаюсь, мне страшно за Джеймса. После войны он пребывал в глубоком унынии, а теперь еще это!

— Да-да. Я постараюсь помочь чем только смогу.

— Большое спасибо, дорогая моя. В какое время будешь здесь?

— Что, если в шесть часов?

— Превосходно. Я скажу Картеру. Миссис Кроуфорд будет очень рада тебя видеть.

— До завтра.

— Будь осторожна, Мейси. И помни, я хочу знать все о том, что ты делаешь.

— Я все расскажу, леди Роуэн.

Обе женщины засмеялись, простились и положили телефонные трубки. Не медля ни секунды, Мейси взглянула на часики, полезла в верхний ящик стола, достала тетрадь с надписью «Телефон» на обложке и записала в ней, что разговор с леди Роуэн занял четыре минуты. Вернув на место гроссбух и закрыв ящик стола, Мейси подошла кокну.

Конечно, она окажет леди Роуэн всю помощь, какая в ее силах, потому что находится в большом долгу перед ней. Мейси знала, как тяжелы были последствия войны для Джеймса, хотя, видимо, все же полегче, чем для таких, как Винсент. Однако женщина сочувствовала его унынию, вызванному и до сих пор мучительной утратой, и ранами. Она сомневалась, считает ли лорд Джулиан единственного сына способным взять на себя семейные деловые интересы, и знала, что леди Роуэн зачастую мирила их. Высокий, белокурый, голубоглазый Джеймс всегда был любимцем матери. Лорд Джулиан не раз говорил ей: «Роуэн, ты портишь мальчика». А теперь некогда озорной, энергичный Джеймс казался опустошенным, ушедшим в себя. Леди Роуэн втайне была довольна, когда Джеймс, летчик-ас, был ранен не в воздухе, а на земле, при взрыве. Она знала, что его раны заживут и что он будет в безопасности дома, в то время как многие ее сверстницы получали сообщения о гибели сыновей на войне.

Мейси отвернулась от окна и пошла к двери. Взяв с вешалки жакет и шляпку, она осмотрела комнату, выключила свет и вышла. Запирая за собой дверь, подумала о том, как странно, что человек, имевший значительное состояние, время и прекрасный дом в сельской местности, стал искать тишины и покоя, способных развеять его мрачное настроение, в жизни на ферме у чужого человека. Спускаясь по лестнице в тусклом свете мигающей газовой лампы, Мейси ощутила прошедший по телу озноб. И поняла, что вызван он не холодом или сыростью, а угрозой — угрозой семье очень дорогой для нее женщины, той, что помогла ей добиться достижений, которые иначе могли остаться несбывшейся мечтой.

ВЕСНА 1910-го — ВЕСНА 1917 ГОДА

Глава восьмая

Родившаяся в 1863 году и выросшая в средние годы правления королевы Виктории, леди Роуэн восхищала отца, четвертого графа Уэстэйвона, и была причиной немалой досады матери, леди Уэстэйвон, говорившей, что ее дочь леди только по фамилии. Леди Роуэн не желала довольствоваться занятиями, подобающими ее положению и воспитанию, поскольку лучше всего чувствовала себя с лошадьми и с братом Эдвином, когда он приезжал домой из школы на каникулы. С раннего возраста она ставила под сомнение слова отца, спорила с матерью, а с приближением зрелости заставила родителей задаться вопросом, удастся ли найти ей подходящего жениха.

Морис Бланш, школьный друг брата леди Роуэн, был на десять лет старше ее. Сперва Роуэн восхищалась Морисом во время выходных, когда Эдвин приезжал домой вместе с ним.

— Его родные во Франции, и я подумал, что ему понравится смена обстановки, — сказал Эдвин, представляя невысокого коренастого юношу, которому как будто было почти нечего сказать.

Но когда Морис говорил, маленькая Роуэн ловила каждое его слово. У нее возбуждал любопытство его смешанный акцент — результат того, что отец Мориса был французом, а мать — шотландкой. Став постарше, леди Роуэн поняла, что Морис чувствует себя непринужденно среди людей любого происхождения и зачастую слегка меняет акцент, подражая оттенкам и ритму речи собеседника. Слушатель это едва улавливал, но тем не менее подавался поближе, охотнее улыбался и, видимо, разделял уверенность в том, к чему никто больше не был причастен. Его влияние на жизнь леди Роуэн постепенно росло. Морис провоцировал и вдохновлял ее и в ответ всегда мог рассчитывать на ее откровенность.

Для своей работы Морису Бланшу пришлось обзавестись друзьями и коллегами в рядах философов, ученых, врачей, психологов и членов судейского корпуса. В результате он стал бесценен для правительственных министров, следователей и обычных людей, кому нужна была информация.

В 1898 году, когда леди Роуэн отмечала десятую годовщину брака с лордом Джулианом Комптоном, Морису стало ясно, что ей нужно интересоваться не только календарем событий в светской жизни Лондона. Единственного ее сына Джеймса только что отправили в частную школу — этого неизбежного события леди Роуэн ожидала с ужасом. Во время оживленной политической дискуссии Морис побудил очень красноречивую и самоуверенную леди Роуэн подкрепить свои слова делами.

— Ро, говорить, что хочешь равенства, недостаточно. Как ты собираешься его добиться?

Вскоре после этого разговора она превратилась в деятельную суфражистку.

Одиннадцать лет спустя леди Роуэн Комптон потрясла Белгравию участием в марше у здания парламента с требованием избирательного права и равенства для женщин, богатых и бедных. Лорд Джулиан терпеть не мог эту ее деятельность, но так обожал Роуэн, что предпочел бы пройти по раскаленным углям, нежели противоречить ей. Когда его спрашивали об увлечении жены, он отвечал просто: «О, вы знаете Ро: если она закусит удила…» Люди сочувственно кивали и оставляли эту тему, что ему и было нужно. Однако Морис Бланш снова бросил вызов глубине ее убеждений.

— Итак, ты принимаешь участие в марше к зданию парламента, устраиваешь собрания своих сестер-суфражисток, но что, в сущности, делаешь?

— Морис, как это — что я делаю? Три раза в неделю здесь собираются женщины, и мы потихоньку двигаемся вперед, не сомневайся!

Леди Роуэн едва пригубила свой бокал шерри, и тут Морис распорядился:

— Поехали со мной. Я хочу кое-что тебе показать. Иди переоденься. Сойдут простая юбка и жакет. И обуйся в хорошие крепкие туфли.

Бланш встал и пошел к окну, давая понять, что ей нужно поторапливаться.

— Морис, надеюсь, у тебя есть основательная причина…

— Побыстрее, Роуэн, иначе уеду без тебя.

Леди Роуэн тут же отправилась в свою комнату, и когда Нора, ее личная служанка, пришла спросить, не нужно ли ей что-нибудь, отправила ее обратно.

— Нет. Не беспокойся, Нора. Я могу обойтись без помощи, ты же знаешь.

Леди Роуэн оделась быстро и лишь мельком глянула в зеркало. Она обладала красивой фигурой. Была спортсменкой: страстной теннисисткой, превосходной наездницей, лыжницей, известной на склонах Венгена своей бесшабашностью, — пока ей не исполнилось далеко за сорок. Ее некогда ярко-каштановые волосы слегка потускнели, в них появились вкрапления седины, но, к счастью, вес со дня свадьбы почти не изменился. В тот день, когда Морис Бланш потребовал, чтобы она сопровождала его, леди Роуэн Комптон было сорок семь.

Роуэн была возбужденной. Морис расшевеливал ее, когда жизнь отчасти утрачивала остроту юности. Да, она участвовала в движении суфражисток, у нее были лошади в загородном имении и, само собой, лондонский светский календарь: встречи и приемы представляли собой значительную часть ее жизни в городе в месяцы сезона. [2]Джеймс только что закончил обучение в школе. Она с нетерпением ждала его общества, но теперь редко видела: едва он возвращался из города, как тут же исчезал снова. Джеймс уже был мужчиной, хоть еще и очень молодым.

Одеваясь, леди Роуэн трепетала от ожидания: Морис мог устроить ей развлечение, чтобы заполнить пустоту, ощущение которой, казалось, только усиливалось с годами. Она вернулась в гостиную, и они быстро вышли из дома. Двое старых друзей шли по обсаженной деревьями улице, необходимости разговаривать не было, однако леди Роуэн мучительно хотелось узнать, куда они направляются.


— Роуэн, я не говорю, что ты бездельничаешь, — нарушил молчание Морис. — Нет. И дело твое заслуживает уважения. Женщинам, чтобы занять достойное место в этом обществе, необходимо иметь политический голос. И хотя на троне у нас королева, предоставить право голоса она не может. Но ты всегда высказываешься, находясь в безопасном месте, разве не так?

— Морис, тебя не было в том марше к зданию парламента. Он был вовсе не безопасным.

— Уверен, что так. Но мы оба понимаем, что я веду речь не о маршах. Под безопасным местом я подразумеваю тот мир, где мы родились. Вечно плаваем в пределах своего пруда. Социально, интеллектуально…

— Морис…

— Роуэн, поговорим о равенстве потом, так как ты утверждаешь, что хочешь равенства. А теперь нам нужно подождать здесь омнибус.

— Что-что? Я же говорила тебе, — нужно было вызвать такси.

— Нет. Сегодня мы выберемся из твоего пруда. Я устраиваю эту поездку для нас обоих.

В Белгравию они вернулись, когда уже стемнело. Роуэн пребывала в глубокой задумчивости. Она видела много такого, что вызывало у нее беспокойство. Но больше всего ее беспокоили собственные чувства.

— Зайдешь в…

— Нет. Ты устала от плавания в чужом пруду. Этого пруда, хоть он и обсуждался на ваших собраниях и диспутах, ты не могла себе верно представить. Нам кажется, что мы понимаем бедность по описанию. И лишь столкнувшись с ней вплотную, осознаем, что такое неравенство.

— Но что я могу сделать?

— Роуэн, носить власяницу не нужно. Но может быть, возможности представятся сами. Нужно только однажды задать себе вопрос: «Чем я могу быть полезна?» Доброй ночи, моя дорогая.

Морис слегка поклонился и оставил Роуэн в вестибюле ее великолепного дома.

Он ездил с ней в лондонский Ист-Энд. Сперва на шумные рынки, которые вызывали у нее трепет, хотя она отворачивалась от некоторых уличных мальчишек, потом в глубины самых бедных районов Лондона. И его всегда кто-то узнавал.

— Добрый вечер, док, значит, все в порядке?

— Да, отлично. Как малыш?

— Поправляется, док. Спасибо.

Роуэн не спрашивала о взаимоотношениях с людьми, которые так запросто приветствовали его. Разумеется, Морис был врачом, но после окончания медицинского факультета в Кингз-колледже в Лондоне он учился в Эдинбургском университете на отделении судебной медицины. Роуэн казалось, что он больше не занимается врачебной деятельностью. По крайней мере с живыми.

— Отвечаю на вопрос, который написан у тебя на лице: раз или два в неделю я посещаю женщин и детей в маленькой клинике. Бедняки постоянно нуждаются в помощи, во… всем. И, разумеется, прием родов и забота о больных детях для меня живительное разнообразие.

Роуэн позвонила в гостиную. Войдя в дом, она отослала Картера, дворецкого, но теперь ей страстно захотелось согреться изнутри.

Чем я могу быть полезна? Что я могу сделать? Что будет разумно? Что скажет Джулиан? Ну, думать об этом ей не приходилось. Если Морис бросал ей вызов, то Джулиан был твердой опорой.

— Да, ваша светлость?

— Картер, мне хочется горячего супа — какого-нибудь простого, без выдумок. И, пожалуйста, шерри.

— Сейчас, мэм. Кухарка приготовила очень вкусный овощной суп, как только пришла доставка.

— Отлично, Картер. Отлично.

Картер налил шерри в хрустальный бокал и подал его на серебряном подносе.

— Да, Картер, и вот что еще. Пока не забыла. Я хочу поговорить с тобой об ужине на будущей неделе и о наших гостях, деловых партнерах лорда Джулиана. Утром после завтрака приходи ко мне в кабинет вместе с кухаркой. В десять часов.

— Хорошо, ваша светлость.

Леди Роуэн, доев горячий суп, который ей принесли на подносе в гостиную, откинулась на спинку кресла и стала думать о том, что видела в тот день, и о разговоре с Морисом. «Все очень просто, — думала она. — Мне достаточно лишь щелкнуть пальцами, и кто-нибудь прибежит. Равенство. Морис прав: я могу сделать больше».

Той ночью весной 1910 года, когда леди Роуэн готовилась ко сну в своем великолепном доме в Белгравии, тринадцатилетняя девочка в маленькой задней комнате одноквартирного дома, стоящего в сплошном ряду других, устала плакать и уснула. Она расплела косу, завязанную лиловой лентой, и черные волосы разметались по подушке. Синие глаза, так легко выражавшие радость, были окаймлены темными кругами и покраснели от слез. Она плакала о своей утрате и об отце, жуткие, глубокие всхлипы которого доносились из кухни внизу.

Мейси сдерживала слезы несколько дней, считая, что если отец, не видя и не слыша, как она плачет, не будет о ней беспокоиться, то и его бремя будет легче. И каждый день он с разрывающимся сердцем поднимался чуть свет, запрягал лошадь в телегу и ехал на рынок Ковент-Гарден.

Сначала после смерти матери Мейси перед сном три раза щипала себя за правую руку, будучи уверенной, что благодаря этому проснется в три часа: нужно было приготовить отцу чай и толстый ломоть хлеба с топленым говяжьим жиром, чтобы он поел перед отъездом на рынок.

— Дочка, не надо делать этого. Мейси, я могу сам о себе позаботиться. Возвращайся в постель. И непременно запрись после моего ухода.

— Ничего, папа. У нас будет все хорошо, вот увидишь.

Но Фрэнки Доббс был в замешательстве. Вдовец с тринадцатилетней дочерью. «Для девочки нужно найти что-нибудь получше, чем участь маленькой хозяйки дома», — думал Фрэнки.

Им хотелось очень многого для Мейси, их позднего ребенка, молитвы о котором в конце концов были услышаны. Девочка была умной, они поняли это почти сразу. Еще будучи грудной, Мейси могла сосредоточить внимание на человеке и следить за ним взглядом. «Эта девочка видит тебя насквозь», — говорили они.

Доббсы откладывали деньги, чтобы Мейси могла учиться в школе и, возможно, даже потом преподавать. Они очень гордились своей девочкой. Деньги давным-давно разошлись на оплату врачей, лекарств и отдых у моря в надежде, что свежий соленый воздух сотворит чудо, но ничего не помогло. Фрэнки остался один с девочкой, и его мучил страх. Страх, что не сможет о ней как следует позаботиться. Нет, решено. Нужно найти место для Мейси.

Фрэнки казалось, что даже Персефона, его старая кобыла, утратила живость шага. Он всегда старался, чтобы лошадь и телега привлекательно выглядели, — это было важно для дела. Пусть он уличный торговец, оправданий для неряшливости не существует. В брюках, которые отглаживались под матрасом каждую ночь, в чистой белой рубашке без воротничка, со свежим, ярким шейным платком, в лучшем шерстяном жилете, в лихо заломленной набок кепке Фрэнки сам всегда выглядел привлекательно. «Если я зарабатываю на хлеб руками, это не значит, что не могу слегка принарядиться», — не раз слышали от него.

Сидя на кучерском месте, Фрэнки немало гордился лоснящейся лошадью, блестящей кожей и медью сбруи. Персефона, уэльский коб, гордо рысила по улице, высоко поднимая копыта, словно понимала, как хорошо выглядит. Однако после смерти матери Мейси Персефона остро ощущала душевную озабоченность Фрэнки, трусила понуро, словно семейное горе добавило к ее грузу несколько центнеров. [3]

На кухне дома в Белгравии Картер и кухарка леди Роуэн, миссис Кроуфорд, были поглощены обсуждением планов на ужин.

— Миссис Кроуфорд, в какое время мистер Доббс будет здесь? Вам нужно приготовить полный список свежих овощей для миссис Роуэн и меню на неделю.

Кухарка возмущенно закатила глаза. Не хватало только, чтобы ей объясняли, как делать свою работу.

— Мистер Картер, предложения относительно меню составлены. Я попросила мистера Доббса заглянуть сегодня снова, дать мне список лучшего, что на этой неделе есть на рынке. Он изо всех сил старается угодить нам, бедняга.

— Да, верно, миссис Кроуфорд. У мистера Доббса определенно хлопот полон рот. Совершенно согласен.

У заднего входа остановилась телега. Они услышали, как Фрэнки Доббс вешает Персефоне торбу с овсом, говорит, что скоро вернется, потом спускается по лестнице, ведущей к задней двери кухни.

— Вот и он.

Кухарка, вытерев тряпкой руки, пошла открывать дверь.

— Мистер Доббс, — сказала она и посторонилась, пропуская его в большое теплое помещение. Когда он снял кепку, миссис Кроуфорд бросила взгляд на Картера, нахмурилась и покачала головой. Фрэнки Доббс был бледным и осунувшимся.

— Доброе утро, мистер Доббс. Как поживаете?

— У меня все хорошо, мистер Картер. А у вас?

Ответ был неубедительным, кухарка и Картер снова переглянулись. Это был не тот веселый, сильный Фрэнки Доббс, с которым они привыкли иметь дело.

— Я привез список лучших овощей и фруктов на этой неделе. Если получу сегодня заказ, привезу все завтра утром. Брокколи и брюссельская капуста выглядят замечательно, и, само собой, на рынке есть отличная белокочанная. Я знаю, что ее светлость любит капусту.

— Это так, мистер Доббс. — Кухарка взяла у Фрэнки мятый листок бумаги и провела пальцем по списку овощей. — Думаю, на этой неделе нам понадобится всего понемногу. Полный дом, понимаете.

— Вы правы. — Фрэнки неловко теребил кепку. — Мистер Картер, можно поговорить с вами об одном деле? С вами и с миссис Кроуфорд.

— Конечно, мистер Доббс, садитесь к столу. Миссис Кроуфорд, дайте, пожалуйста, мистеру Доббсу чашку чаю. Чем могу быть полезен?

Картер глядел на Фрэнки с другой стороны массивного соснового стола.

— Знаете, я по поводу своей дочери. Она умная девочка, очень умная… — Фрэнки замялся, глядя на свои блестящие сапоги и смятую кепку. — В общем, мы хотели отправить ее в хорошую школу… чтобы она получила образование и все такое… только нужны деньги на одежду и книги, а из-за счетов врача…

Кухарка поставила перед Фрэнки чашку с чаем, подалась к нему и положила ладонь на его руку.

— Вы добрый человек, мистер Доббс. Вы позаботитесь о маленькой Мейси.

Услышав имя дочери, Фрэнки съежился, боясь высказать свою просьбу.

— Я хотел узнать, не найдется ли здесь, у вас, места для нее. В услужении. Она хорошая девочка, трудолюбивая. Очень сообразительная. Ей ничего не нужно будет повторять дважды. Хорошо воспитанная, правильно говорит. Мать — упокой Господь ее душу! — позаботилась об этом. Думаю, что какое-то время спустя она сможет вернуться в вечернюю школу. Начнет с того, на чем остановилась. Учиться Мейси любит.

Картер с кухаркой переглянулись снова, и дворецкий поспешно заговорил:

— Мистер Доббс, похоже, вы обратились в нужное время и вам выпала удача, так ведь, миссис Кроуфорд?

Кухарка взглянула на Картера и согласно кивнула, хотя совершенно не представляла, что он имеет в виду.

— Одна из наших младших служанок недавно уволилась. Прислуга нужна. Пусть ваша дочь приходит сюда в пять часов — возьмет заказ на завтрашнюю доставку. Миссис Кроуфорд, думаю, вам следует указать количество.

Кухарка кивнула и снова посмотрела в список овощей. Они оба знали, что Фрэнки Доббсу не нужно указывать количество: он всегда привозит именно то, что нужно. Картер продолжил:

— Я поговорю с ней: нужно убедиться, что она подходит для этого места.

Фрэнки облегченно вздохнул.

— Спасибо, мистер Картер, миссис Кроуфорд. Я поеду. Мейси будет здесь ровно в пять.

Мучимый горем человек быстро вышел и, перед тем как увести лошадь, прижался лицом к ее мягкому носу и заплакал.

— Это к лучшему, — прошептал он. — К лучшему.

Сообщая Мейси эту весть — что времена трудные, что он думает только о ней, что хочет ее благополучия, что дом Комптонов — превосходное место для работы, — он видел, как глаза ее наполнились слезами, как она стиснула челюсти, силясь не заплакать, и ее изящные руки с тонкими пальцами сжались в кулаки.

— Папа, но ты же знаешь, что я нужна тебе здесь. Я могу помогать. Я помогала, когда мама болела. Я могу найти другую работу, могу даже выполнять эту работу и на ночь возвращаться домой.

— Мейси, дочка, мы будем видеться, ты это знаешь. По воскресеньям сможем ходить в парк, гулять, пить вместе чай. Сможем даже навещать дедушку с бабушкой. Но по крайней мере у тебя будет место, хорошая работа. А потом сможем устроить тебя в вечернюю школу, чтобы ты наверстала упущенное. Дочка, я на мели. Денег нет, а по счетам платить нужно. Я даже не знаю, смогу ли и дальше снимать этот дом. Со смертью твоей матери…

Мейси попятилась, когда он протянул к ней руки, потом отвернулась и стала смотреть в окно. Их никак нельзя было счесть состоятельными, но какие-то деньги всегда были. Теперь не осталось ничего, и требовалось заложить фундамент. Тогда у них все будет хорошо. Она глубоко вздохнула, смиряясь с судьбой.

— Папа, если я буду работать у леди Роуэн и посылать тебе заработанные деньги, мы оплатим счета и я смогу вернуться?

— Ох, дочка! И что ты будешь здесь делать? Я думал, что оттуда ты сможешь пойти дальше. Может быть, уехать из Лондона. Знаешь, у нее есть загородный дом. В Кенте. У такой женщины имеются связи. Ты сможешь заниматься по ночам, сможешь найти место домашней учительницы в одном из больших домов. Тебе незачем возвращаться сюда. Твоя мать и я хотели для тебя этого, дочка.

Ее отец был безмерно усталым. Они оба были безмерно усталыми. Слишком усталыми для этого разговора. Но она отправится в дом леди Роуэн повидаться с этим мистером Картером. «И, помоги мне Господи, я трудом вырвусь оттуда, — думала Мейси. — Самостоятельно. Буду работать так усердно, что смогу заботиться о папе. Ему не придется вставать в три часа ночи». Мейси закусила губу и обратила взгляд к стене, не глядя ни на что конкретное. «Вот увидишь, я докажу, что смогу позаботиться о себе». Мейси вздохнула и обняла отца.

— Папа, я пойду на эту работу. Ты прав. Энни Кларк сейчас работает служанкой. Дорин Уоттс тоже. И многие другие девочки. У меня все будет хорошо. Я увижусь с мистером Картером. Папа, я тебя не подведу.

Фрэнки Доббс крепко обнял дочь, потом мягко оттолкнул.

— Вот, ехать туда нужно так.

Мейси Доббс наблюдала за отцом, который достал из жилетного кармана огрызок карандаша, облизнул графит и стал писать указания на клочке бумаги.

Глава девятая

Через несколько дней после того, как заняла место младшей прислуги, Мейси вернулась к белому четырехэтажному особняку в лондонской Белгравии, в южном конце Ибери-плейс. Перед тем как явиться на работу, она постояла перед зданием и подумала, каково входить в этот дом через парадную дверь. Переложив брезентовую сумку с одеждой, щетками для волос и несколькими книгами из правой руки в левую, Мейси достала из кармана жакета платок и утерла глаза в надежде, что не останется предательских следов слез, пролитых в автобусе из Ламбета. Вздохнула, обошла дом слева, расправила плечи и, держась за кованые перила, спустилась по каменным ступеням, ведущим в кухню.

После знакомства с Картером и миссис Кроуфорд Мейси пошла со своими пожитками на верхний этаж дома, в мансарду, куда вела с кухни черная лестница. Ей предстояло жить в одной комнате с Инид.

Инид, практичная шестнадцатилетняя девушка с румянами на щеках и подкрашенными губами, уже достигла такого высокого положения, что на другой день ей предстояло прислуживать в комнате для завтрака. Худощавая, долговязая, она дружелюбно отнеслась к Мейси, решившей, что обстоятельства никогда не дадут ей повода засмеяться вновь.

— Вот твоя кровать, — приветствовала Инид соседку по комнате. — Чувствуй себя как дома. Утром мы встаем рано, в полпятого, самое позднее — в пять. Надеюсь, ты не храпишь и не будешь мешать мне высыпаться.

Она улыбнулась Мейси, сморщив веснушчатый нос.

— Была ты уже в услужении, или у тебя это первое место? — спросила Инид.

— Это первое. Моя мама умерла, и отец решил, что будет лучше…

Инид кивнула, поскольку не знала, что сказать в такой ситуации.

— Ну что ж, думаю, у тебя все будет хорошо. Ты высокая, не такая, как я, но повыше многих. Считается, что высокие всегда добиваются успеха и быстро получают повышение, потому что мы лучше выглядим в форменной одежде. И здесь не устраивают проверок, чтобы выяснить, честная ли ты, — вроде того что положат под ковер фартинг посмотреть, возьмешь ты его или оставишь на месте. В общем, Доббс, пошли, покажу тебе, где находятся удобства. Идем.

Инид положила руку на плечо Мейси и повела ее по тускло освещенному коридору к «удобствам».

Картер решил представить ее за завтраком. Мейси знала, что в некоторых домах не представляют прислугу, пока она не достигнет более высокого положения, а иногда и вовсе. Это изменилось в доме Комптонов после того, как лорд Джулиан попросил одну из служанок передать леди Роуэн, что будет пить чай с ней в гостиной, на что служанка ответила: «Слушаюсь, сэр. Как мне сказать ей, кто я?» Леди Роуэн пришла в ужас и с тех пор настаивала на знакомстве со всеми, кто оказывался под ее кровом, пусть даже на недолгое время.

— Ваши светлости, позвольте мне представить нашу новую младшую служанку, мисс Мейси Доббс.

Картер повел рукой в сторону Мейси, та шагнула вперед, сделала книксен и вернулась на свое место рядом с Картером.

Лорд и леди Комптон сердечно приветствовали Мейси и выразили полную уверенность, что она будет довольна жизнью в их доме. После этого Мейси вышла из столовой вместе с Картером, спустилась на кухню и получила указания на день.

— Подумать только, Джулиан, какая поразительная девочка!

Лорд Комптон посмотрел на жену поверх кромки газеты «Таймс».

— Поразительная? Да, пожалуй. Очень юная.

— Очень, очень юная. Очень… в ней есть что-то такое, правда?

— Ммм. В ком?

Лорд Джулиан продолжал читать газету.

— В мисс Доббс. В ней есть что-то совершенно необычное, ты не находишь? Джулиан, ты слушаешь?

— Ммм? О, Роуэн. Да. Мисс Доббс, Доббинс… как ее фамилия? Доббс? — Лорд Джулиан посмотрел в окно, припоминая их разговор. — Знаешь, Роуэн, думаю, ты права. Может быть, это глаза. Очень синие. Такие не часто увидишь.

— Джулиан, не думаю, что дело в цвете ее глаз. Ничего определенного сказать по этому поводу не могу.

Леди Роуэн намазала тонкий гренок маслом и мармеладом, а лорд Джулиан перевернул страницу утренней газеты.

— Да, дорогая, пожалуй, ничего определенного.

Через несколько дней большинство людей пришли к выводу, что Мейси Доббс хорошо устроилась в резиденции Комптонов. День ее начинался в половине пятого: она вставала, наливала холодной воды из кувшина на умывальнике в большую фарфоровую миску, умывалась, мочила полотенце и обтиралась им, торопливо одевалась, спускалась на цыпочках в нижнюю часть дома и наполняла ведра углем.

Первой ее задачей было отнести тяжелые ведра в комнату для завтрака, в гостиную, в кабинет его светлости, в утреннюю комнату и в коридор. Становясь на колени у каждого камина, она вытаскивала черную каминную решетку, выметала вчерашнюю золу и складывала в старое пустое ведро. Разводила огонь. Откинувшись назад, девушка несколько секунд смотрела на потрескивающее, вздымающееся пламя. Убедившись, что щепки и уголь горят, сметала с пола щепочки и угольную пыль, кидала в топку еще несколько брикетов и собранный сор.

После того как огонь был разведен во всех комнатах, наступало время снова наполнять ведра и подкладывать брикеты, чтобы в комнатах могли греться те, у кого есть время сидеть у огня, кому нет нужды согреваться тяжелой работой.

Весь день напролет Мейси занималась уборкой, была на побегушках у кухарки и выполняла поручения каждого, кто был выше ее в иерархии прислуги, то есть почти всех. Но работа вносила в ее жизнь покой, которого она не знала с тех пор, как слегла мать. Ей требовалось только следовать указаниям других, и в ритме повседневных дел, будь то чистка дымоходов, подметание лестниц или полировка мебели, находилась возможность думать о том, что могло быть.

Выходной у Мейси был в воскресенье днем. Как только большие часы на полке над кухонной плитой пробивали половину двенадцатого, Мейси ждала, чтобы кухарка взглянула на нее и указала подбородком на дверь.

— Ладно, девочка, можешь идти. И смотри вернись в подобающий час!

Это было притворное предупреждение, так как в неподобающий Мейси негде было находиться.

Сняв фартук, Мейси выбегала из кухни и поднималась по черной лестнице на последний этаж. Ей казалось, что ноги не могут нести ее так быстро, как ей хочется. Переодевалась в длинную черную юбку, принадлежавшую матери, и в чистую хлопчатобумажную блузку. Бросала взгляд на свое отражение в зеркале, надевала шляпку, брала жакет и кошелек и выбегала из спальни. Она шла увидеться с отцом, зная, что в двенадцать часов он вынет часы из жилетного кармана и улыбнется своим мыслям. Фрэнки Доббс не мог дождаться, когда дочь придет домой, чтобы они могли провести вместе несколько часов, устроить драгоценную передышку после трудной недели.

По воскресеньям Фрэнки всегда можно было найти в конюшне, где он держал свою кобылу, под сухими сводами южной оконечности моста Ватерлоо. Воскресенья посвящались тому, чтобы вычистить лошадь с головы до копыт, смазать кожаные постромки, довести до блеска бронзу и подготовить телегу для будущей недели. Это было необременительное утро, более приятным его делало знание, что вскоре шаги Мейси зазвучат по булыжной мостовой, ведущей к конюшням.

— Дочка, до чего я рад тебя видеть. Как ты, моя девочка?

— Хорошо, папа. У меня все хорошо.

— Сейчас я покончу с этой работой, потом домой, выпить по чашке чаю.

Они вместе работали в конюшне, потом оставляли лошадь в покое. После чая Фрэнки надевал по случаю воскресенья лучшую одежду, и отец с дочерью ехали автобусом в парк Брокуэлл, гуляли, потом садились перекусить взятой из дома едой.

— Папа, видел бы ты библиотеку! Я никогда не видела так много книг. Они закрывают все стены. Книги обо всем.

— Ты все о книгах, девочка. Продолжаешь читать?

— Да, папа. Я хожу в публичную библиотеку каждую неделю по средам. Миссис Кроуфорд отправляет меня со списком книг для нее и для мистера Картера, и, кроме того, я беру книги для себя. Знаешь, Инид говорит, что не может спать при свете, так что я не могу читать долго.

— Береги глаза, моя девочка, других у тебя не будет.

— Папа!

— Понимаю, я ворчу. Ну а что скажешь про других из прислуги, какие они?

Отец с дочерью сидели на деревянной скамье перед клумбой.

— Ну, мистера Картера и миссис Кроуфорд ты знаешь.

— Их знаю. Хорошие люди.

— А миссис Кроуфорд зовут то «кухарка», то «миссис Кроуфорд» без всякой… ну, без всякой системы.

— Дочка, как это понять?

— То есть иногда ее зовут «кухарка», иногда «миссис Кроуфорд», и никаких правил не существует — иногда в одной фразе ее называют и так, и так.

Фрэнки откусил от бутерброда и кивнул Мейси, чтобы продолжала.

— Там два лакея, Артур и Седрик, и личная горничная ее светлости Нора — она скучноватая. В большом доме, в Кенте, тоже есть прислуга и домоправительница, миссис Джонсон. Есть несколько кухонных служанок — Досси, Эмили и Сэди, — которые помогают миссис Кроуфорд, и, само собой, Инид.

— А она какая?

— Папа, волосы у нее огненного цвета. Рыжие-рыжие. А когда она причесывает их вечером, они поднимаются вот так.

Мейси показала руками расстояние от висков, и Фрэнки засмеялся. Иногда он не мог понять, как она может выглядеть то ребенком, то взрослой женщиной.

— Дочка, она любезна с тобой?

— Папа, Инид хорошая. Правда, настроение у нее постоянно меняется. То она веселая, то лучше держаться от нее подальше.

— Я мог бы догадаться. Рыжие всегда одинаковы. Имей в виду, дочка, чем больше будешь сама собой, тем больше будет казаться, что на ногах у тебя железные башмаки, — они будут стремиться поставить тебя на место, если у них плохое настроение. Это их суть.

Мейси кивнула, словно принимая этот важный совет, и продолжила:

— Кроме того, Инид, кажется, влюблена в мастера Джеймса.

Фрэнки засмеялся снова.

— О! Вижу, ты быстро разузнала тамошние дела! А что представляет собой этот Джеймс? Он уже не в том возрасте, чтобы называть его мастером, так ведь?

— Видимо, да. Я слышала от кухарки, что его светлость велел называть сына мастером, пока тот себя не проявит. Или что-то в этом роде. Знаешь, Джеймс иногда приходит в кухню после ужина. Я видела его. Приходит к кухарке и, проходя мимо Инид, подмигивает ей. Та вся заливается краской и отворачивается, но я знаю, что он ей нравится. А кухарка делает вид, будто отчитывает его за приход в кухню, словно он все еще маленький, но потом достает большое блюдо с имбирными бисквитами и он их ест стоя! Мистера Картера это выводит из себя.

— Еще бы! Мистер Картер любит порядок. Расскажи теперь о самом доме.

И Мейси улыбнулась, довольная тем, что находится в обществе отца, человека, заявляющего, что его должны принимать таким, каков он есть. Фрэнки Доббс теперь был спокоен. Жизнь стала легче — дочь находилась в хороших руках. Счета оплачивались. «Да, — думал Фрэнки Доббс, — гуляя в парке с дочерью, жить становится легче».


Мейси была очарована библиотекой. Ею часто пользовались: лорд и леди Комптон любили литературу, политику и держались в курсе увлечений интеллектуального Лондона. Но когда Мейси входила туда в пять часов с ведром угля, там никого не было. Роскошные бархатные шторы задерживали сквозняки и позволяли теплу проникать во все углы, пока Мейси растапливала камин для тех, кто придет сюда утром.

Обычно она немного медлила, перед тем как опуститься на колени у камина и до черноты испачкать руки при разведении огня. Ежедневно Мейси погружалась в знания, хранящиеся в библиотеке Комптонов, и ее жажда возрастала с каждым днем. Постепенно она становилась смелее: сперва осторожно касалась кожаных переплетов, читая заглавие на корешке, потом снимала книгу с полки и раскрывала тонкие страницы в начале.

Эта библиотека захватывала воображение Мейси, по сравнению с ней маленькая публичная библиотека казалась очень скудной. Из всех комнат в доме она больше всего любила эту. Однажды утром, когда она ставила книгу на место, перед тем как заняться камином, ей пришла мысль.

После смерти матери она привыкла вставать в три часа ночи, чтобы приготовить отцу чай. Тогда это было не трудно. Собственно говоря, поднимаясь в половине пятого, она считала, что залеживается. Что, если вставать в три часа ночи и спускаться в библиотеку? Никто не узнает. Инид могла бы спать, даже если бы ей на голову обвалилась крыша, к тому же на прошлой неделе она ложилась поздно. Бог весть, где она пропадала, но из дома определенно не уходила, потому что Картер каждый вечер запирал дом так, будто это был Английский банк. Мейси боялась, что Инид проводит время с мастером Джеймсом. Всего две недели назад, когда выходила из гостиной леди Роуэн, куда ее послали забрать поднос, Мейси видела Инид и Джеймса на лестничной площадке второго этажа. Не замеченная ими, она наблюдала, как Джеймс пригладил пальцами свои белокурые волосы и продолжал говорить с Инид, его серые глаза были устремлены на девушку в ожидании ответа на вопрос. Был ли то вопрос? Конечно, потому что Инид покачала головой и опустила взгляд на ковер, по которому водила туда-сюда носком правой туфли.

И теперь Инид не ложилась раньше полуночи — это, к счастью, означало, что в три часа она будет беспробудно спать. В тот вечер, перед тем как укрыться одеялом и погасить маленькую лампу возле кровати, Мейси трижды больно ущипнула себя за руку, чтобы вовремя встать для выполнения своего плана.

Мейси легко проснулась в три часа ночи. Холод в мансардной комнате искушал ее отказаться от своего намерения, но она резко поднялась, преисполненная решимости. Почти беззвучно умылась, оделась, вышла из комнаты на цыпочках, неся в руках туфли и джемпер, и стала ощупью спускаться по лестнице. В отдалении кухонные часы пробили четверть четвертого. До того как придется наполнять ведра углем, оставалось еще почти два часа.

Когда Мейси вошла в библиотеку, там было тихо и совершенно темно. Поспешно затворив за собой дверь, она зажгла свет и пошла к секции с книгами по философии. Начать решила с них. Она не знала, какую книгу брать первой, но думала, что если начнет хотя бы с какой-то, то постепенно появится план. Чувство, испытываемое Мейси при взгляде на книги, было сродни голоду, который она ощущала при виде еды в конце рабочего дня. Стало очевидно, что духовная пища ей нужна не меньше, чем телесная.

Мейси водила пальцами по корешкам книг, пока электрический трепет волнения не стал совершенно невыносимым. Через несколько минут она сидела за столом, раскрыв «Философские труды» Дэвида Юма и придвинув поближе настольную лампу. Из кармана фартука Мейси достала маленький блокнот и карандаш, записала заглавие книги и фамилию автора. И принялась читать. Читала полтора часа. И понимала предмет, о котором едва слышала.

Часы в библиотеке пробили без четверти пять. Мейси взяла блокнот и кратко записала прочитанное: сначала то, что поняла, потом — возникшие вопросы. Часы пробили пять. Мейси положила блокнот с карандашом в карман фартука, закрыла книгу, очень бережно вернула ее на полку, погасила настольную лампу и вышла. Бесшумно закрыла за собой дверь и быстро спустилась вниз, чтобы наполнить ведра углем, чуть позже снова открыла дверь библиотеки. Не глядя на полки, словно взгляд на корешки любимых книг выдаст ее хитрость, она поставила ведро, встала на колени у камина и развела огонь.

Каждое буднее утро Мейси поднималась в три часа, чтобы пойти в библиотеку. Случалось, что, когда в доме собиралась компания, Комптоны не ложились в постель почти до утра, тогда походы в библиотеку представляли собой такой риск, какого она не могла себе позволить. В доме к ней хорошо относились, правда, сами лорд и леди Комптон разговаривали с ней всего один раз, в первый день.


Половина третьего. Мейси тихо вылезла из постели. Обычно она вставала позже, но ей не спалось. Легла она рано, так что вполне можно было сейчас подняться. Инид крепко спала. Мейси это не удивило, так как соседка по комнате легла не так уж давно. Инид становилась поздней пташкой. Такой же поздней, как Мейси ранней. «Когда-нибудь мы столкнемся в дверях, — подумала Мейси. — И придется поговорить».

В доме было тихо; по пути в библиотеку Мейси слышала только тиканье часов. Теперь при входе туда ей казалось, что она падает в объятия старой подруги. Даже холод отступил, когда она включила свет, положила на стол блокнот с карандашом и пошла к полкам, где взяла книгу, которую читала последние три дня, села за стол, нашла то место, где остановилась, и принялась за чтение.

Фрэнки Доббс говорил, что за чтением Мейси ничего не слышит. Мейси как будто чувствовала время, она знала, когда нужно оторваться от книги, чтобы выполнить поручение или закончить работу, однако Фрэнки говорил дочери: «Твои уши глохнут, когда ты утыкаешься носом в книгу!» И за это любил ее еще больше.


Лорд и леди Комптон были увлечены разгаром лондонского сезона. Леди Роуэн любила его за биение жизни, хотя ей приходилось терпеть тех людей, которых она считала несерьезными. К счастью, вечеринки допоздна обычно случались в выходные, но от этого приглашения среди недели отказаться было нельзя: предстоял дружеский, но при этом великолепный ужин у одной из самых словоохотливых лондонских дам.

— Слава Богу, есть кое-кто болтливее меня, — доверительно сказала леди Роуэн мужу.

В числе приглашенных были несколько ведущих литературных светил Европы. Предоставлялась возможность для увлекательного разговора, упускать которую было никак нельзя. Сопровождать их будет Морис Бланш — редкий случай, поскольку он чурался светских сборищ.

Разговор после ужина затянулся далеко за полночь. Мейси Доббс уже потихоньку спустилась в библиотеку, когда лорд и леди Комптон вместе с Морисом Бланшем только попрощались с хозяйкой, изысканно поблагодарив ее за чудесный вечер. Домой они приехали в три часа ночи. Картеру было указано не ждать их, а оставить поднос с ужином на столе в гостиной. Леди Роуэн, шедшая за лордом Джулианом, все еще пребывала в дискуссионном настроении.

— Знаешь, Морис, на сей раз ты ошибаешься. Только на прошлой неделе я читала — что я читала? — ах да, эту новую книгу! Джулиан, знаешь, как она называется? В общем, я читала о новой гипотезе, полностью противоречащей твоей точке зрения.

— Роуэн, нельзя ли… — перебил ее лорд Джулиан.

— Нет, Джулиан, нельзя. Налей Морису виски. Я найду эту книгу, тогда увидите!

— Как хочешь, Роуэн. Мне не терпится увидеть, что ты читала. Я никогда не упускаю возможности что-то узнать, — сказал Морис.

Пока мужчины усаживались возле камина с раскаленными углями, леди Роуэн помчалась наверх, в библиотеку. Мейси Доббс с головой ушла в книгу и не слышала ни шагов на лестнице, ни приближения хозяйки. Не слышала ничего, пока леди Роуэн не заговорила. А перед тем как заговорить, она несколько минут наблюдала за Мейси — девочка посасывала конец толстой черной косы в глубокой сосредоточенности, время от времени перелистывала страницу назад, перечитывала одну из фраз, кивала и продолжала чтение.

— Прошу прощения, мисс Доббс!

Мейси распрямилась и крепко зажмурилась, не совсем веря, что обращение было адресовано ей.

— Мисс Доббс!

Мейси подскочила со стула, повернулась к леди Роуэн и быстро сделала книксен.

— Извините, ваша светлость. Прошу прощения, мэм. Я ничего не повредила.

— Девочка, что ты делаешь? — спросила леди Роуэн.

— Читаю, мэм.

— Вижу, что читаешь. Покажи мне эту книгу.

Мейси повернулась, взяла книгу, которую читала, и отдала леди Роуэн. Девочка отступила назад, держа ноги вместе, руки по бокам. Черт возьми, теперь она попала в беду!

— Латынь? Латынь! С какой стати ты читаешь по-латыни?

Удивление леди Роуэн остановило вопросы, которые другая нанимательница могла бы задать маленькой служанке.

— Мм… ну, мм… мне нужно ее выучить, — ответила Мейси.

— Выучить? Чего ради тебе учить латынь?

— В других книгах есть латынь, поэтому мне нужно ее понимать. Чтобы читать другие книги.

Мейси переступила с ноги на ногу. Теперь ей нужно было выйти по малой нужде. Леди Роуэн же строго смотрела на нее, однако испытывала странное любопытство, желание больше узнать о девочке, которую уже сочла совершенно необычной.

— Какие другие книги? Покажи, — потребовала она.

Мейси стала снимать книги одну за другой, руки ее дрожали, ноги подкашивались, когда она передвигала стремянку от полки к полке. То, что за этим последует, будет скверным. Очень скверным. Она подвела папу. Как она скажет ему, что ее уволили? Что скажет?

Охваченная страхом, Мейси не замечала, что леди Роуэн из-за любопытства забыла об официальности, с которой обычно обращалась к слугам. Она спросила Мейси о выборе книг, и девочка, достав блокнот, перечислила то, что почерпнула из чтения и какие вопросы вели ее к очередной книге.

— Ну и ну, юная леди! Ты немало потрудилась. Из латыни я помню только концовку четверостишия: «Сначала убил он римлян, а теперь убивает меня!»

Мейси взглянула на леди Роуэн и улыбнулась. Она не была уверена, что это шутка, но не смогла сдержать улыбки. Мейси впервые улыбнулась с тех пор, как попала в дом Комптонов. Это выражение лица не укрылось от леди Роуэн, которая в душе разрывалась между расположением к девочке и подобающей в подобном случае реакцией.

— Мейси… мисс Доббс. У тебя еще есть время поспать перед началом работы. Возвращайся к себе в комнату. Позже обсудим этот инцидент. И не ходи в библиотеку, пока мистер Картер не скажет тебе, как мы поступим в этой… ситуации.

Леди Роуэн чувствовала, что обязанности положения давят на нее, как в тот раз, когда Морис повез ее в Ист-Энд. Как она могла поступить правильно, не компрометируя — как это выразился Морис? Да, не ставя под угрозу «безопасность своего пруда»?

— Слушаюсь, ваша светлость.

Мейси сунула блокнот в карман и со слезами на глазах сделала еще один книксен.

Леди Роуэн подождала, когда Мейси выйдет, потом выключила свет. И лишь медленно спускаясь по лестнице, вспомнила, что пришла в библиотеку за книгой.

Глава десятая

После этого случая в библиотеке Мейси почти ни на чем не могла сосредоточиться. Она не сомневалась, что вскоре ее уволят, и удивилась, что неделя прошла без всяких сообщений. Потом Картер вызвал ее в свой «кабинет» — он иногда употреблял это слово, особенно в серьезных ситуациях, когда требовалось определить наказание, по отношению к каморке дворецкого рядом с кухней, где хранил подробные записи относительно ведения дома.

Мейси пребывала в жалком состоянии. Смятение из-за того, что попалась, и мучительное предчувствие, что отец будет ею недоволен, оказались почти невыносимы. И, само собой, доступа в библиотеку Комптонов у нее больше не было. Заламывая уже покрасневшие от работы руки, Мейси постучалась в дверь кабинета мистера Картера. Ногти ее были обкусаны до мяса, и она обдирала кожицу у их оснований, пока пальцы не начали кровоточить. Эта неделя была нервозной.

— Входи, — сказал Картер, тон его не был ни мягким, приветливым, ни откровенно недовольным. Он ничего не выражал.

— Доброе утро, мистер Картер! — Войдя в комнатку, Мейси сделала книксен. — Вы хотели видеть меня, сэр?

— Да, Мейси. Ты знаешь, почему я тебя вызвал. Леди Комптон хочет встретиться с тобой в полдень. Ровно в двенадцать. В библиотеке. Я буду присутствовать по желанию коллеги лорда и леди Комптон.

— Да, мистер Картер.

Мейси больше не могла ждать, и хотя страх сжимал ей грудь и горло, она должна была узнать свою участь.

— Мистер Картер… сэр…

— Да, Мейси?

Картер посмотрел на нее поверх очков с линзами в форме полумесяца.

— Мистер Картер. Не могли бы вы сразу покончить с этим? Увольте меня сейчас, чтобы мне не пришлось…

— Мейси, об увольнении никто ничего не говорил. Мне только поручено проводить тебя на встречу с леди Роуэн и доктором Бланшем. Кроме того, меня попросили принести твои блокноты в библиотеку в половине одиннадцатого. Будь добра, дай их мне, чтобы я мог вручить леди Роуэн.

— Но… — Мейси ничего не понимала, хотя и думала, что Картер тоже не понимает. — Мистер Картер, сэр, что все это значит?

Картер поправил галстук и смахнул воображаемый волосок с накрахмаленной белой манжеты.

— Мейси, это совершенно необычно. Только я не думаю, что твоя работа здесь окончена. Скорее наоборот. Теперь так. Блокноты. Потом, думаю, буфет в столовой нужно навощить, так что иди.

Мейси сделала книксен и повернулась к выходу.

— Еще вот что, Мейси, — сказал Картер, приглаживая зачесанные назад седые на висках волосы. — Хотя нашим нанимателям и их гостям следует всегда выказывать уважение, не нужно все время дергаться вверх-вниз, как игла швейной машинки.

Мейси рассеянно сделала очередной книксен и быстро вышла из кабинета. Через пятнадцать минут девочка вернулась со своими блокнотами. Она боялась встречи, назначенной на полдень, и была уверена, что половину времени до тех пор проведет в туалете.

Без пяти двенадцать Мейси спустилась к Картеру, который ждал ее на первом этаже у подножия лестницы. Он достал из жилетного кармана часы, так как был намерен явиться в библиотеку секунда в секунду.

— А, Мейси, — произнес он, когда девочка приблизилась, сжимая руки поверх белого фартука.

Картер оглядел ее с головы до ног, проверяя, нет ли пятен на фартуке, пыли на туфлях и не выбиваются ли из-под белой шапочки волосы.

— Все в полном порядке. Отлично. Пошли.

Картер снова взглянул на часы, повернулся и пошел первым к библиотеке. У Мейси во рту был отвратительный вкус. Что скажет отец, когда она приедет домой с маленькой брезентовой сумкой, лишившись работы? Что ж, может, оно и к лучшему. Она очень скучает по отцу. Картер громко постучал в дверь. Изнутри послышался голос:

— Войдите.

Мейси на секунду зажмурилась, завела руки за спину и скрестила пальцы.

— А, Картер. Мисс Доббс. Мейси. Входите же.

— Спасибо, мэм, — произнес Картер.

Мейси сделала книксен и искоса взглянула на Картера. Леди Роуэн поманила ее к себе.

— Морис, это та девочка, о которой мы говорили. — Потом, слегка повернув голову к Мейси, сказала: — Хочу представить тебе доктора Мориса Бланша. Он знает о нашей встрече в библиотеке, и я проконсультировалась с ним относительно этой ситуации.

Мейси ничего не понимала. Какой ситуации? И кто этот человек? Что происходит? Кивнула и сделала книксен мужчине, стоявшему рядом с леди Роуэн.

— Сэр, — произнесла она в знак приветствия.

Она не могла разобраться в этом невысоком человеке. Он был пониже леди Роуэн и, хотя выглядел вполне упитанным, оказался при этом жилистым. Крепким, как сказал бы ее отец. Крепким. Она не догадывалась о его возрасте, но подумала, что он старше ее отца, но моложе дедушки. Пятьдесят с лишним, может быть, шестьдесят. Его серо-голубые глаза были до того ясными, что, казалось, плавали в воде. А руки — пальцы у него были длинными, с широкими ногтями. Руки, способные играть на пианино, самые подходящие для точных движений. Мейси увидела это, когда он достал ее блокноты из приставного стола орехового дерева и перелистнул несколько страниц.

Одет он был просто, не разряжен, как франты, которых она здесь порой видела. Нет, это был обычный человек. И видел ее насквозь. А поскольку она думала, что ей нечего терять, и отец говорил ей, чтобы никогда не роняла себя, Мейси распрямила спину, развернула плечи и посмотрела ему прямо в глаза, как и он ей. Тут он улыбнулся.

— Мисс Доббс, Мейси. Леди Роуэн говорила мне о вашей встрече в библиотеке.

«Вот оно», — подумала Мейси и стиснула зубы.

— Так, пошли со мной.

Морис Бланш подошел к библиотечному столу, сел за него и пригласил Мейси сесть рядом; перед ними лежали ее блокноты.

Леди Роуэн кивком пригласила к себе Картера, стоявшего у двери, и подошла к окну. Оттуда они наблюдали, как Бланш разговаривает с Мейси.

Он постепенно сломил застенчивость девочки и официальность, разделяющую служанку и гостя дома. Через четверть часа они оживленно разговаривали. Морис Бланш задавал вопросы, Мейси отвечала, зачастую своими вопросами. Умный, подумал Картер, очень умный этот доктор Бланш. Как он разговорил Мейси — за счет интонаций своего голоса, выражения глаз, того, как постукивал пальцем по странице и, взявшись за подбородок, выслушивал ответы девочки. Леди Роуэн была также увлечена этим разговором, но ее интерес носил более личный характер. Будущее Мейси Доббс входило в ее план испытания своих сил и, кроме того, считалось правильным как для дома такого уровня, так и для женщины ее положения.

Прошел час. За это время Картер был послан за чаем для доктора Бланша. Для Мейси не потребовали ничего. Негоже, чтобы человек его положения прислуживал служанке. Однако Картер понимал, что происходит нечто значительное, что у него на глазах меняется установленный в доме порядок жизни. Он предвидел, что перемены в результате коснутся их всех. Эти времена уже были достаточно странными из-за недавней смерти старого короля Эдуарда и близящейся коронации Георга V.

Наконец Морис Бланш попросил Мейси закрыть и собрать свои блокноты. Она повиновалась, поднялась из-за стола и встала рядом с Картером, а леди Роуэн подсела к Морису Бланшу.

— Роуэн, я вполне удовлетворен, — сказал доктор Бланш. — Можешь раскрыть наш план мисс Доббс и мистеру Картеру. Потом посмотрим, согласится ли мистер Картер.

Взглянув сперва на Картера, потом на Мейси, леди Роуэн заговорила:

— На прошлой неделе, когда я обнаружила мисс Доббс в библиотеке, меня поразила широта ее чтения. Мы знаем, что кто угодно может взять книгу и читать, но, мельком заглянув в ее блокноты, я поняла, что там есть еще и глубина понимания. Ты очень умная девочка, мисс Доббс.

Леди Роуэн бросила взгляд на Мориса Бланша, тот кивнул, предлагая ей продолжать.

— Знаю, это совершенно необычно. Я уже поделилась с Картером, и он согласился с моим решением. Теперь могу говорить более определенно. Мы с лордом Комптоном сторонники образования и прогресса. Однако перспективы прямой выгоды встречаются редко. Мисс Доббс, у нас есть для тебя предложение.

Мейси залилась краской и уставилась на свои туфли. Леди Роуэн продолжила:

— Ты будешь заниматься под руководством доктора Бланша. Доктор Бланш занятой человек, но будет встречаться с тобой раз в две недели в этой библиотеке. Только твои занятия и консультации с доктором Бланшем должны вестись в твое личное время и никоим образом не отражаться на работе по дому. Мейси, что скажешь на это?

Мейси была потрясена, но после краткого раздумья улыбнулась, казалось, улыбка возвращается в ее жизнь.

— Спасибо, мэм. Сэр, доктор Бланш, спасибо.

— Мисс Доббс, — сказал Морис Бланш, — не спеши с благодарностями. Ты можешь невзлюбить меня, когда узнаешь о моих планах твоего обучения.


Той ночью Мейси никак не могла заснуть, радуясь событиям дня. Картер шел ей навстречу. И другие члены штата прислуги, когда узнали об этом — миссис Кроуфорд была невоздержанной на язык, — как будто ничего не имели против, лишь бы она выполняла свою работу по дому. Не было ни ехидных замечаний, ни зависти. Но Инид, когда наконец легла в постель, уже за полночь, тут же высказала мысль, которая таилась у Мейси на периферии сознания:

— Они могли бы отправить тебя в одну из этих шикарных школ, где готовят учителей. Или даже заплатить за форму и все остальное в школе, где ты будешь получать стипендию. Денег у них достаточно, так ведь?

Мейси кивнула.

— Но знаешь, Мейси, что я думаю? Буду с тобой совершенно откровенна. Думаю, они понимают, что тебе там пришлось бы несладко. Из-за всех этих высокородных. Ты бы чувствовала себя приниженной. Думаю, дело в этом.

Не дожидаясь ответа, акцентируя свои слова взмахами щетки для волос, Инид продолжила:

— И заруби на носу: есть те, кто наверху, и те, кто внизу. Середины нет и никогда не было. И таким, как мы с тобой, невозможно слегка подняться, если ты на это надеешься. Нам нужно прыгать, и притом чертовски высоко!

Мейси понимала, что в ее словах немало правды. Но если ее светлости нужен кто-то, чтобы разыгрывать из себя благодетельницу, она не против быть этим «кем-то», раз это означает продолжение образования.

Мейси сменила тему.

— Инид, где ж ты была до сих пор?

— Не твоя забота. Думай своей умной головой о собственных делах и не суйся в мои.

Мейси закрыла глаза и быстро заснула. Ей снились длинные коридоры книг, доктор Бланш за библиотечным столом, Инид. И даже несмотря на радостное возбуждение из-за уроков с доктором Бланшем, это был сон об Инид, который не шел у нее из памяти на другой день и еще несколько дней. И Мейси старалась не думать об Инид и привидевшемся сне, так как всякий раз при этом по спине ее пробегала дрожь.

Глава одиннадцатая

Лорд Джулиан Комптон, узнав о «проекте» жены, дал согласие на обучение Мейси, хотя втайне считал, что это предприятие вскоре зайдет в тупик и честолюбивые устремления юной мисс Доббс угаснут от попыток одновременно быть двумя совершенно разными личностями, тем более что девушка находилась на пороге созревания. Интерес Мориса Бланша к обучению Мейси вызывал у него любопытство, и скорее не филантропические устремления жены, а участие доктора привело лорда Комптона к мысли, что в этом проекте могут быть какие-то достоинства. Он очень уважал Мориса Бланша, даже испытывал некоторое благоговение перед этим человеком.

Мейси же к концу долгого трудового дня не ощущала никакой усталости. Она начинала работу по дому в обычный ранний час. Первым делом затапливала камины, убиралась в комнатах и полировала массивную мебель красного дерева. Чисткой столовых приборов занимался младший лакей, однако Мейси, когда убиралась в столовой, после того как гости переходили в гостиную, брала в руки массивные серебряные приборы и разглядывала гравировку. На каждом предмете был герб Комптонов — большая охотничья собака и рядом с ней олень, — а под ними надпись: «Пусть не будет враждебности». Мейси задумывалась над этим гербом. Тот, кто травит, и тот, кого травят; намек на примирение между ними. Оба стоят горделиво, с достоинством. Собственно, Мейси задумывалась почти надо всем, что происходило в течение дня, и подмечала закономерности окружающей жизни.

Миссис Кроуфорд приписывала поведение Мейси занятиям с Морисом Бланшем.

— Не знаю, когда я была девочкой, нас учили читать, писать, считать. Не было никакой философской чуши.

Миссис Кроуфорд указала белым от муки пальцем на Мейси, которая только что вернулась после еженедельного похода в библиотеку. Как обычно, она бережно клала книги для миссис Кроуфорд и мистера Картера вместе с теми, которые взяла для себя, в кухонный шкаф, чтобы не испачкались. Потом несла свои к себе в комнату для чтения перед сном. Кухарка сразу же обратила внимание на объем книг Мейси и не удержалась от замечания, на которое Картер счел необходимым ответить:

— Кухарка, мистер Бланш наверняка знает про обучение современных молодых людей гораздо больше, чем мы с вами. Но должен сказать, Мейси, эта книга уж очень толстая.

Картер, переливавший из бутылки в графин превосходный портвейн, не прекратил своего занятия в ожидании ответа, но посмотрел на Мейси поверх очков.

— Мейси, ты слушаешь мистера Картера?

Картер переглянулся с миссис Кроуфорд, и оба закатили глаза в согласии, скрывающем их подлинные чувства. Они очень гордились Мейси Доббс и в глубине души претендовали на открытие ее умственной одаренности.

— Извините, мистер Картер. Вы обращались ко мне?

Чтобы заговорить, ей пришлось вынуть изо рта мизинец. Мейси спешила из библиотеки, чтобы иметь возможность погрузиться на несколько минут в одну из своих книг.

— Да, Мейси, мистер Картер обращался к тебе — и, клянусь, если снова увижу у тебя во рту палец, то намажу твои ногти карболкой. Ты так грызешь ногти, что просто удивительно — как это у тебя до сих пор руки целы!

— Извините, миссис Кроуфорд. Прошу прощения, мистер Картер. Сейчас примусь за работу. Я просто хотела наскоро заглянуть в книгу.

Картер бросил взгляд на кухонные часы.

— У тебя есть пять минут. Мы с кухаркой говорили об этой книге. Она очень толстая. Мейси, доктор Бланш не слишком загружает тебя?

— Это Кьеркегор. Мистер Бланш говорит, мне следует прочесть эту книгу, потому что он — Кьеркегор — оказал значительное влияние на современную философию. И не беспокойтесь, я управлюсь со всем.

Кухарка и Картер переглянулись снова, не желая демонстрировать незнание какой-то новомодной штуки, звучавшей для них «как кагор».

А Мейси достала из кармана фартука блокнот и начала записывать вопросы и замечания для Мориса Бланша. Как подозревал Картер, она начала читать по пути из библиотеки и увлеклась чтением. Записав все, она вернула блокнот в карман, взглянула на большие дубовые часы с жемчужно-белым циферблатом и четкими черными цифрами, видимыми из любого угла кухни, и поднялась из-за стола.

— Я только отнесу книги, потом займусь побелкой печи и полировкой мебели.

Мейси быстро вышла из комнаты, памятуя правило, что прислуге запрещается бегать, но когда нужно спешить, допускается быстрая ходьба.

— Не знаю, как она еще ухитряется видеться со своим бедным отцом при работе здесь и чтении стольких книг! Надо сказать, она молодчина, эта девочка.

Миссис Кроуфорд провела рукой по лбу и продолжила готовить пирожные. Картер перелил портвейн и теперь откупорил бренди, чтобы наполнить им изящный графин из резного хрусталя. На замечание миссис Кроуфорд он не ответил, что вызвало у нее немалую досаду, так как она обладала склонностью к твердым мнениям и любила обсуждать и отстаивать их.

— Интересно, мистер Картер, что будет, когда у Мейси появится молодой человек? Интересно, знаете ли, что с ней будет. Рыба ведь не может долго жить без воды.

Миссис Кроуфорд перестала раскатывать тесто и взглянула на хранившего молчание Картера.

— Мистер Картер, я сказала…

— Кухарка — миссис Кроуфорд, — я знаю, что вы сказали. Думаю, обучение мисс Доббс в хороших руках. И думаю, что мисс Доббс очень решительная девочка и добьется больших успехов, чем другие, когда придется выживать за пределами установленных ей границ. А потом, не нам обсуждать решения наших нанимателей. Мы можем делать только то, что от нас требуется в данных обстоятельствах.

Миссис Кроуфорд, украшавшая десерт дольками яблока, добавила туда больше корицы и гвоздики, чем обычно, и повернулась к духовке, ответив с легким раздражением:

— Вы правы, мистер Картер.


Обучение Мейси и в самом деле шло отлично. Морис Бланш поддерживал атмосферу непринужденного товарищества, сохраняя при этом определенную дистанцию, которую диктовали его статус и положение Мейси. Через полтора года обучения по строгому расписанию, установленному Бланшем, Мейси уже была на уровне, которым гордился бы учитель престижной частной школы.

Со своей стороны, Мейси знала только, что эта работа является для нее пробой сил и приятно возбуждает ее. Когда Морис давал ей новую книгу, она испытывала трепетное предвкушение. Будет ли эта книга совершенно новой, с нетронутыми страницами? Если да, Морис потребует от нее краткое содержание книги и ее оценку.

— Пожалуйста, четыре страницы в формате кварто. И небольшой совет. У этого человека есть мнения. Они, как мы уже говорили, не факты. Но, как нам известно, Мейси, они могут быть источником истины. Я поговорю с тобой об истине, содержащейся в этой книге, так что готовься!

Разумеется, книга могла оказаться уже прочитанной, тогда на каждой странице были карандашные заметки, сделанные мелким красивым почерком Мориса с легким наклоном вправо. Лист с вопросами будет вложен между последней страницей и обложкой. Мейси знала, что на каждый вопрос нужно ответить.

— Мейси, я не хочу слышать, что ты не знаешь. Я хочу выяснить, каким, по-твоему, является ответ на этот вопрос. И еще один совет: не расставайся с этим вопросом. Чем больше он беспокоит тебя, тем большему учит. Со временем, Мейси, ты обнаружишь, что самые большие вопросы в жизни требуют такого же отношения.


Со дня смерти матери Мейси прошло почти два года, и Фрэнки Доббс все еще горевал. Он клялся, что его выручает дочь, так как жил ради воскресений, и ритуал неизменно был тем же самым.

Хотя этот день не был рыночным, Фрэнки спозаранку приходил в конюшню к Персефоне. Он ласково говорил с кобылой, чистил ей шкуру, пока она не начинала блестеть, расчесывал гриву и хвост, осматривал копыта, так как ей приходилось ежедневно возить тяжелый груз на значительное расстояние. В теплой конюшне приятно пахло овсом, и здесь Фрэнки, зачастую неловкий на улице или в компании, чувствовал себя совершенно непринужденно. Обычно когда слышались шаги подходившей к конюшне Мейси, Фрэнки уже наполовину заканчивал работу.

— Папа, я здесь, — кричала ему Мейси, перед тем как заглянуть в открытую верхнюю половину двери и помахать рукой. Она всегда приносила отцу что-нибудь от миссис Кроуфорд: пирог с мясом, завернутый в белый муслин и коричневую бумагу; свежеиспеченный, еще теплый хлеб или исходящий паром яблочный пудинг, который, по словам кухарки, нужно только слегка подогреть.

Мейси быстро снимала жакет и закатывала рукава. Отец с дочерью совместно заканчивали утреннюю работу, разговор облегчался их действиями. Работали они уверенно.

— Девочка, значит, твое образование движется?

— Да, папа. Доктор Бланш считает, что в следующем году я буду готова к вступительным экзаменам и стипендии.

— Экзаменам куда? — спросил Фрэнки, идя к насосу за водой, чтобы ополоснуть намыленные вожжи и постромки Персефоны.

— В университет. Доктор Бланш говорит, я справлюсь. Ее сиятельство очень хочет, чтобы я подала заявление в Кембридж, в Гертон-колледж. Говорит, это самое подходящее место для индивидуалистки.

— Вот как? Кембридж. Шикарное место для тебя, моя девочка! — Фрэнки засмеялся, но потом серьезно посмотрел на Мейси. — Дочка, лишь бы ты не доводила себя до крайности. И Кембридж далеко отсюда. Где ты будешь жить? И как будешь сходиться с людьми в таком месте?

— Не знаю. Думаю, жить буду в колледже. Знаешь, для этого существуют всевозможные правила. И буду знакомиться с людьми. Папа, все будет отлично. Как-никак Гертон — женский колледж в деревне.

— Да, но другие девушки богаче тебя, и у них больше связей.

Чистившая Персефону Мейси подняла взгляд. Хотя Фрэнки уже вычистил лошадь с головы до хвоста, Мейси любила ощущать близость теплого животного и знала, что лошадь довольна ее усилиями.

— Папа, я уже не ребенок. Мне пятнадцать. И я видела больше, чем большинство девушек моего возраста. Доктор Бланш знает, что делает.

— Да, конечно, дочка. Человек он умный. Я только беспокоюсь о тебе.

Фрэнки вытер чистую сбрую сухой тряпкой, повесил вожжи и постромки на крюк в низком потолке. Потом, когда Мейси уедет в Белгравию, Фрэнки вернется в конюшню, чтобы накормить Персефону, снимет с крюка сухие вожжи, узду, постромки и вотрет в кожу подогретое костяное масло.

— Папа, не беспокойся. У меня все очень хорошо. Куда пойдем на прогулку? У меня есть отличные бутерброды и две бутылки имбирного пива.

Через три дня после встречи с отцом Мейси ранним вечером оживленно шла к библиотеке на очередной урок. Она виделась с Морисом Бланшем каждую вторую среду, ровно в половине шестого, в библиотеке. Они проводили там три часа, потом доктор Бланш уходил в столовую на неофициальный ужин с Комптонами. Мейси продолжала заниматься одна, пока он и леди Роуэн, закончив ужин, не шли ознакомиться с ее работой. Леди Роуэн была вполне довольна образованием Мейси Доббс, задавала вопросы, предлагала дополнительные сферы для изучения. Но в этот вечер обсуждалась новая возможность.

— Мейси, я думаю, пора заняться работой в поле.

Мейси поглядела сперва на доктора Бланша, потом на леди Роуэн. Должно быть, имелась в виду ботаника.

— Леди Роуэн поговорила с мистером Картером, и на будущей неделе, в среду, мы устроим экскурсию. Собственно говоря, я запланировал несколько экскурсий, так что нам нужно будет встречаться раньше, чем обычно.

— Какие экскурсии? Куда мы будем ездить?

— В разные места, — ответил Бланш, — представляющие исторический, социальный и экономический интерес.

Больше он ничего не прибавил. В последующие недели Бланш возил Мейси знакомиться с разными людьми, и она проводила время, общаясь с ними. Поначалу Морис оставался с ней, но со временем стал тихо уходить из комнаты, оставляя Мейси разговаривать с его другом, так как все, с кем он знакомил ее, считались друзьями Мориса Бланша. Мейси кое-кто из них казался странным, и она не знала, что сказал бы обо всем этом Фрэнки Доббс.

— Сегодня мы встретимся с моим близким другом доктором Бэзилом Ханом, — сообщил Морис Бланш Мейси, когда они приехали на такси в Хэмпстед. — Это выдающийся ученый, родился на Цейлоне в семье высокой касты. Имя ему дали в честь одного из бывших коллег его отца, англичанина. Хан, как он называет себя, совершенно слепой. Он лишился зрения после несчастного случая, но, как часто бывает, это стало основанием дела его жизни.

— Какое у него дело жизни?

— Хан, как ты увидишь, человек огромной мудрости и проницательности. Проницательность нужна ему в работе. Он дает аудиенции политикам, коммерсантам, священникам. В Англию Хан приехал молодым человеком, родители отправили его к видным офтальмологам, но вернуть зрение ему не смогли. Находясь в Англии, Хан получил в Оксфорде степень доктора философии. Потом вернулся на Цейлон, объехал весь полуостров Индостан ради общения с мудрецами. Жизнь, которой он наслаждался в Лондоне и Оксфорде, перестала его привлекать. Теперь он живет в Хэмпстеде.

— Ну и зачем мне нужно его видеть?

— Мейси, мы едем к нему, чтобы он увидел тебя. А ты усвоила, что видеть можно не только глазами.

Визит к Хану стал для Мейси очень поучительным. Его квартира в большом доме выглядела непритязательно: простая деревянная мебель, шторы без рисунка или текстуры, подсвечник и странный запах, от которого она сразу закашлялась.

— Мейси, ты привыкнешь к нему. Хан воскуряет благовония, чтобы создать в доме ароматную атмосферу.

Мейси поначалу оробела, когда Бланш ввел ее в большую комнату, где на полу были только подушки и сидел, скрестив ноги, какой-то старик. Перед ним находилась большая застекленная дверь, словно он разглядывал вид снаружи, и когда Мейси и Морис Бланш шли к нему, Хана обрамляли лучи света. Казалось, его принесли в эту комнату какие-то мистические транспортные средства. Не поворачиваясь, Хан поманил Мейси рукой:

— Иди, дитя, садись рядом. Нам нужно о многом поговорить.

К ее удивлению, Морис Бланш жестом предложил ей идти и сам тоже пошел к Хану. Наклонился, взял костлявые смуглые руки старика в свои и поцеловал его в морщинистый лоб. Хан улыбнулся, кивнул, потом повернулся к Мейси.

— Дитя, скажи мне, что ты знаешь.

— Э…

Хан с Морисом засмеялись, и старик с длинными седыми волосами и почти бесцветными глазами приветливо улыбнулся Мейси.

— Да, хорошее начало. Очень хорошее. Давай поговорим о знании.

И Мейси — дочь уличного торговца из Ламбета, живущего на южном берегу реки, разделяющей лондонских богачей и бедняков, — начала учиться таким образом, как хотел Морис, у накопленных Ханом веков мудрости.

С Ханом она научилась сидеть во вдумчивом молчании, усвоила, что спокойный разум дает проницательность, превосходящую книжное учение и часы инструктирования, и что такая мудрость поддерживает всю прочую эрудицию. Впервые сев на подушку перед Ханом и скрестив ноги, она спросила, что ей делать. Старик поднял лицо к застекленной двери, потом обратил к ней ясные белые глаза и сказал лишь: «Внимай».

Мейси воспринимала сидение с Ханом серьезно и близко к сердцу, интуитивно сознавая, что эти занятия пригодятся ей. Через несколько лет уроки Хана принесут ей спокойствие среди артобстрела, жутких ран и криков раненых. Но теперь Морис Бланш сказал Мейси, что она не случайно часто знает, что скажет человек, до того как он заговорит, и как будто интуитивно предвидит события.

Глава двенадцатая

— Мейси, ты испортишь глаза, если будешь читать при таком тусклом свете. И взгляни на время: тебе подниматься через три часа!

— Тебе тоже, Инид, а у тебя сна ни в одном глазу.

— Не беспокойся обо мне. Я тебе уже говорила.

Мейси вложила листок с записями между страницами, чтобы отметить место, где читала, закрыла книгу, положила на столик и посмотрела в упор на Инид.

— И не смотри на меня такими глазами, юная Мейси Доббс. У меня от этого мурашки по телу.

— Ты осторожна, так ведь, Инид?

— Конечно. Сказала же — не беспокойся!

Хан учил ее многому о человеческой душе, но Мейси не требовалось особого предвидения, чтобы понять — Инид скоро попадет в какую-то беду. Собственно говоря, было удивительно, что старшая девушка до сих пор работает в этом доме в Белгравии. Но Инид, уже почти восемнадцатилетнюю, любили все слуги. Мейси тоже полюбила ее за смех, за непрошеные советы, раздаваемые направо и налево, а больше всего — за бескорыстную поддержку.

Инид надела через голову плотную ночную рубашку, натянула шерстяные носки и аккуратно сложила свою одежду в стоявший у стены комод. Потом стала расчесывать волосы жесткой щеткой, и на скошенном мансардном потолке затрепетали тени от света керосиновой лампы.

— Нужно проводить ею по голове сто раз, чтобы волосы были густыми. Мейс, я говорила тебе это?

— Да, много раз.

Мейси бережно отложила книги с бумагами и улеглась в постель.

— Бррр! Холодно.

Инид взяла старую шелковую косынку, висевшую на железном столбике кровати, обернула ею щетку и стала натирать волосы, чтобы придать им блеск.

— Да, и теплее не становится. Скажу тебе, Мейси, иногда здесь дует холодный ветер, очень холодный.

Мейси повернулась к Инид.

— Скажи, почему тебе здесь не нравится?

Инид положила щетку на колени и стала водить пальцем по косынке. Плечи ее ссутулились, и когда она подняла взгляд на Мейси, в глазах ее стояли слезы.

— Инид, в чем дело? В Джеймсе? Или это Артур?

Мейси догадывалась, что во время своих отсутствий Инид находилась в комнатах на третьем этаже. Хотя она могла проводить время и с Артуром, молодым лакеем, начавшим работать в этом доме за месяц до Мейси. С тех пор его положение повысилось. Ему поручили ухаживать за «ланчестером» Комптонов, чистить его и смазывать. Она думала, что Артуру тоже нравится Инид.

— Нет, не он. Этот Артур просто-напросто хвастун. Нет-нет.

Инид принялась вынимать из щетки длинные волосы и скручивать их пальцами.

— Не будь такой скрытной. Тебя же что-то печалит.

Старшая девушка вздохнула, ее обычная дерзость отступила под ищущим ее доверия взглядом Мейси.

— Знаешь, Мейси, они все очень хорошие, пока не выйдешь за рамки. У тебя-то все будет хорошо: как-никак иметь мозги — все равно что иметь деньги, даже я это понимаю. Но у меня есть только я, и поэтому я недостаточно хороша.

— Как это понять?

— Оставь, Мейси, ты наверняка слышала болтовню — на кухне любят почесать языками, особенно старая миссис Кроуфорд. — Инид положила щетку, откинула одеяло и легла в постель, повернувшись лицом к Мейси. — Не знаю, что у тебя за глаза, Мейс, но ты так на меня смотришь, что мне хочется рассказать тебе все начистоту.

Мейси кивнула, предлагая Инид продолжать.

— Это Джеймс. Мастер Джеймс. Вот почему его светлость поговаривает о том, чтобы отправить его отсюда. В Канаду. Как можно дальше от таких, как я. Удивительно, что не отправляют и меня искать другую работу, но ее светлость, надо сказать, тетка неплохая. По крайней мере здесь она может наблюдать за мной — а иначе как знать? Чего доброго, я и сама отправлюсь в Канаду!

— Инид, ты любишь Джеймса?

Инид повернулась лицом к потолку, и в тусклом свете Мейси увидела, как из уголка ее глаза на подушку скатилась слеза.

— Люблю? Господи, Мейси, с какой стати мне думать об этой ерунде? — Инид умолкла и вытерла глаза уголком простыни. — Любовью сыта не будешь, разве не так? — Посмотрела на скомканный платок, приложила его к глазам и кивнула. — То есть, наверное, люблю. Люблю Джеймса, но…

— Но что? Инид, если ты любишь его, то можешь…

— Что могу, Мейси? Что? Нет, никаких «но» тут не может быть. Он уезжает, а когда уедет, мне нужно будет как-то жить дальше. И уйти отсюда. Нужно добиваться чего-то лучшего, как ты. Только ум у меня не такой, как у тебя.

— Доктор Бланш говорит, что срабатывает мысленное представление. Он как-то сказал — нужно иметь образ того, что может быть в будущем. Говорит, что важно об этом помнить.

— Вот как? Ну что ж, тогда я начну представлять себя разодетой как леди, с отличным мужем, с отличным домом. Что скажешь о таком представлении?

— Инид, я тоже буду представлять тебя такой!

Та засмеялась и повернулась в постели.

— Знаешь, Мейси Доббс, таких, как ты, больше нет. А теперь перестань выдумывать и воображать, давай поспим.

Мейси умолкла, улеглась поудобнее в ночной тишине, но ей было жаль, что разговор прекратился. С Инид всегда было так — стоило лишь коснуться личного, как она тут же замыкалась. Однако Мейси знала, что сейчас Инид думает о Джеймсе Комптоне, надеясь, что если будет представлять себя рядом с ним, то это сбудется. И Мейси тоже думала о них. О том, как видела их на лестничной площадке вскоре после того, как стала работать на Ибери-плейс, 15. Потом однажды, гуляя с отцом, видела их в парке Брокуэлл. Должно быть, они думали, что на южном берегу реки Джеймса никто не узнает — его знакомые редко бывали там. На Инид была ее лучшая воскресная одежда — длинное темно-сиреневое пальто, которое она хранила висевшим в гардеробе под белым чехлом с нафталиновыми шариками. Из-под него спускалась черная шерстяная юбка, почти закрывая начищенные до блеска ботинки. На девушке была белая блузка с высоким воротником и веточкой лаванды на том месте, где могла бы находиться брошка, будь она у Инид. На руках у нее были черные перчатки, на голове — старая черная шляпка. Мейси видела, как Инид держала ее над исходящей паром кастрюлей в кухне, потом руками придала ей нужную форму, и с пурпурной бархатной лентой шляпка стала выглядеть как новая. С рыжими волосами, собранными в нетугой, видневшийся под шляпкой узел, Инид выглядела замечательно. А Джеймс, помнилось ей, весело смеялся, и перед тем как направить отца в другую сторону, чтобы Инид с Джеймсом не заметили ее, Мейси углядела, как он снял перчатку с правой руки Инид, нагнулся и коснулся губами костяшек ее тонких пальцев, потом перевернул руку ладонью вверх и поцеловал снова. А когда распрямился, Инид подняла руку и отбросила спадавшие ему на глаза белокурые волосы.

И теперь, хотя она лежала, закутавшись в одеяло, а в ногах была грелка, Мейси вся дрожала, и ей было страшно. Может, поговорить с доктором Бланшем о странном чувстве, которое у нее иногда появляется: в сознании словно вспышка возникает образ будущего, как если бы на экране кинотеатра показали несколько кадров из фильма.


Всего через неделю после того, как Инид открылась Мейси, Джеймс Комптон отплыл на пароходе в Канаду. Из-за этого Инид стала раздражительной.

— Погаси ты этот чертов свет, чтобы я могла немного поспать. Мне это надоело. Уже за полночь, а я только и слышу, как ты листаешь, листаешь эти проклятые страницы.

Мейси подняла взгляд от книги на холмик, который представляла собой Инид на соседней кровати. Лица Инид не было видно, потому что она легла на бок спиной к ней и укрылась одеялом с головой.

— Извини, Инид, я не представляла…

Внезапно над одеялом поднялась рука, и Инид села, лицо ее было багровым от ярости.

— Да ты и не хочешь представлять, так ведь, мисс Умница? Вечно сидишь, уткнувшись в книгу, когда все остальные работают.

— Инид, но я выполняю свою долю работы. Никому не приходится работать за меня. Я могу справляться со своими обязанностями.

— Вот как? Можешь справляться? Так вот, когда подойдешь к зеркалу причесываться, посмотри на угольные мешки у себя под глазами. Ты выматываешься. А из-за всего прочего, чем тебе приходится заниматься, просто удивительно, что можешь вставать по утрам. Ну все! Я сплю и тебе советую.

Мейси быстро заложила страницу в книге, взятой недавно у Мориса, и погасила лампу на ночном столике. Натянула одеяло до плеч, прижала ладони к слезящимся глазам и задумалась над словами Инид. Ей казалось, что после того доверительною разговора Инид стала неприветливой, неприятной, словно крушение надежд на то, что однажды она станет леди, обозлило ее на весь мир. Мейси стала избегать ее после того, как Инид вышла из себя, услышав просьбу подбросить угля в печку в одной из верхних комнат, и получила от Картера выговор. Но, видимо, Картер кое-что понял, потому что вызвал Мейси в свой кабинет рядом с кухней.

— Мейси, меня беспокоит, будешь ли ты способна справляться с работой по дому и планом учебы, который составил доктор Бланш.

— Мистер Картер, я справляюсь.

— Хочу, чтобы ты знала: я наблюдаю. Я, конечно, должен поддерживать желания ее светлости, но кроме того, если потребуются перемены, должен буду довести это до ее сведения.

— Нет, этого не нужно. Я справлюсь, сэр. Обещаю.

— Правильно, Мейси. Можешь возвращаться к своим обязанностям. Но только смотри, хорошенько смотри, чтобы твоя работа завершалась к концу дня.

— Хорошо, мистер Картер.


В следующее воскресенье Мейси приехала к отцу с тяжелым сердцем. Больше, чем когда-либо с тех пор, как у нее начались занятия с доктором Бланшем, ей не терпелось уйти из этого дома и погрузиться в тепло конюшни и отцовской любви.

— Вот и ты. Поздновато сегодня, а, маленькая Мейси?

— Да, папа. Я поздно поднялась, потом пришлось задержаться, чтобы покончить кое с какими делами, поэтому опоздала на автобус. Пришлось ждать следующего.

— О, так ты не в состоянии вовремя встать в тот единственный день, когда можно навестить бедного старого отца?

— Нет, папа, это не так, — возразила Мейси.

Она сняла шляпку и пальто и положила на корзинку, оставленную за дверью конюшни, подошла к Персефоне и погладила нежное место за ушами.

— Папа, я чуть-чуть опоздала, и только.

— Ты не слишком много читаешь?

— Нет.

— Ну, тогда, дочка, как прошла у тебя неделя? Чем занималась?

— О, на кухне у нас произошел переполох. Миссис Кроуфорд экспериментировала: налила бренди на жарившееся мясо, а потом поднесла к нему огонь. Это какая-то новая французская идея, о которой леди Комптон спрашивала мистера Картера. Так чуть не загорелась вся кухня! Папа, видел бы ты! Это было комично!

Фрэнки Доббс прекратил работу и посмотрел на Мейси.

— Папа, в чем дело?

Улыбка словно бы испарилась с ее лица.

— Комично, значит? Мне это нравится. Комично. Уже не можешь говорить простыми словами. Нужно употреблять книжные, да?

— Но, папа… я думала…

— В том-то и беда с тобой. Слишком много думаешь. Не знаю…

Фрэнки повернулся спиной к дочери; по положению плеч можно было догадаться, что в нем закипает гнев, а это случалось редко.

— Не знаю. Я думал, хорошо, что ты получаешь образование. Теперь не знаю. Скоро небось не захочешь разговаривать с такими, как я.

— Папа, это глупо.

— Я глупый, вот как?

Фрэнки снова посмотрел на дочь, и глаза его засверкали.

— Ты не так меня понял. Я имела в виду…

Мейси устала и опустила руку, Персефона ткнулась в нее носом, чтобы она продолжала гладить за ушами, но тщетно. Отец с дочерью стояли в напряженном молчании.

Как это произошло? Почему то кажется, что все на ее стороне, а через минуту — что все против? Что она сделала не так? Мейси подошла к перевернутому ящику в углу и тяжело села на него. Она думала, как исправить разлад с любимым отцом, и морщины, прорезавшие лоб, составляли контраст с ее юным лицом.

— Папа, мне очень жаль.

— Мне тоже. Прежде всего жаль, что завел разговор об этом с мистером Картером.

— Папа, ты правильно сделал. У меня никогда не было бы такой возможности…

Фрэнки тоже устал. Он устал беспокоиться о Мейси, бояться, что она окажется в кругах выше ее общественного положения и уже не вернется. Устал сознавать себя недостаточно хорошим для дочери.

— Знаю, дочка. Знаю. Давай прекратим эту ссору. Только приезжай по воскресеньям навестить своего старого папу.

Мейси подалась к отцу, севшему на перевернутый ящик рядом с ней, обняла за шею и заплакала.

— Перестань, дочка. Давай забудем об этой ссоре.

— Папа, я по тебе скучаю.

— И я по тебе, дорогая моя.

Они еще посидели так, потом Фрэнки объявил, что нужно идти в парк, если хотят застать лучшее время дня. Вдвоем они закончили работу и, оставив Персефону отдыхать, пошли в парк прогуляться и съесть бутерброды, которые приготовила миссис Кроуфорд.

Возвращаясь вечером в Белгравию, Мейси невольно вспомнила отцову вспышку и задалась вопросом, как ей сочетать свои обязанности. Словно этого было мало, Инид при ее появлении в мансардной комнате принялась злословить:

— Удивительно, что ты можешь заставить себя видеться со своим отцом. Он же уличный торговец, теперь уже низший класс для тебя, так ведь, Мейси?

Слова Инид потрясли и уязвили ее. Пренебрежение к себе она еще сносила, но выпады против отца терпеть не собиралась.

— Мой отец, Инид, один из лучших.

— Хммм. Я думала, он будет недостаточно хорош для любимицы ее светлости.

— Инид, я ничья не любимица и не фаворитка. Я по-прежнему живу в этой комнате и усердно работаю.

Инид лежала вверх лицом на кровати, подложив под голову взбитые подушки, и, разговаривая, листала старый номер журнала «Леди».

— Хммм. Мейси Доббс, все, что ты сделала, это дала ее светлости удобный случай проявить заботливость. Эти высокородные любят такие случаи. Ей кажется, что она делает что-то для низших классов. Такая прям благодетельница! А что касается этого странного типа, Бланша, я бы на твоем месте ему не верила. Ты всерьез думаешь, что сможешь стать леди благодаря всем этим книгам?

— Инид, я уже говорила тебе, что не хочу быть леди.

Мейси сложила выходную одежду в массивный комод, потом взяла щетку для волос и принялась расчесывать блестящие черные волосы.

— Ну и дура!

Мейси повернулась и посмотрела на Инид в упор.

— Что это с тобой? Что я ни сделаю — все не так!

— Я скажу тебе что, маленькая Мейси! Может, я не способна учиться по книгам, как ты, но, помяни мои слова, уйду отсюда раньше, чем ты, несмотря на ее светлость.

— Я же тебе не мешаю…

В досаде Инид соскочила с кровати, откинула одеяло и бросилась в постель. Не пожелав спокойной ночи, она просто повернулась спиной к Мейси, как это вошло у нее в обыкновение.

Мейси больше ничего не сказала, легла на массивную медную кровать, на жесткий, набитый конским волосом матрас, между холодными белыми муслиновыми простынями. Не пытаясь читать или работать над заданием Мориса Бланша, девушка погасила свет.

Зависть. Теперь она начинала понимать зависть. Из-за перемен, случившихся за последние недели, и тяжелого разговора с отцом Мейси стала осознавать, как трудно ей будет воплотить свою мечту в жизнь. И ее не впервые беспокоили слова Инид о леди Роуэн. Неужели она просто временное развлечение для ее светлости, бальзам для ее совести, чтобы леди Роуэн могла считать, будто что-то делает для общества? Мейси не могла в это поверить, она не раз видела на лице своей нанимательницы искренний интерес и заботу.


— Так, Мейси. Покажи мне свою работу. Как успехи с Юнгом?

Мейси вошла в библиотеку для встречи с Морисом Бланшем и встала перед ним.

— Садись-садись! Давай начнем. У нас много работы.

Мейси молча положила перед ним книги.

— Мейси, как это понять?

— Доктор Бланш, видимо, я больше не смогу заниматься с вами.

Морис Бланш молча кивнул, изучая выражение лица Мейси. Повисла пауза, и Морис увидел слезинку, выкатившуюся из правого глаза девочки.

— Ага, думаю, это трудности положения и места.

Мейси шмыгнула носом и встретила взгляд Бланша.

Кивнула.

— Да. Об этом давно следовало подумать. До сих пор у нас получалось, так ведь, Мейси?

Мейси кивнула снова. Она ожидала, что Бланш откажется от нее и ей придется забыть о своих устремлениях и мечте, которые питала с тех давних пор, как у нее возникла мысль прийти в библиотеку Комптонов в три часа ночи.

Вместо этого Морис взял книгу, которую дал ей при последней встрече с ее замечаниями и выполненными уроками по английскому языку, математике и географии.

Просматривая ее работу, Морис то кивал, то поднимал взгляд. Мейси молча смотрела на свои руки и теребила нитку на своем белом фартуке.

— Мейси, прочти, пожалуйста, две последние главы, а я тем временем поговорю с леди Роуэн.

Снова девушке пришлось думать, пусть и недолго, о своей участи и о том, будет ли все в порядке. Когда Морис Бланш вышел из библиотеки, Мейси взяла книгу и обратилась к тем главам, которые он указал, но, как ни старалась, не смогла прочесть даже первый абзац, не говоря уже о том, чтобы запомнить прочитанное. Тогда она поднесла правую руку ко рту и стала кусать заусенец на мизинце. Когда Морис Бланш вернулся с леди Роуэн и Картером, Мейси пришлось сунуть руку в карман фартука, чтобы не было видно крови, сочащейся из кожицы у основания ногтя.

Определенно за прошедшее время было обсуждено многое. Картеру, как главе прислуги, пришлось стоять рядом с леди Роуэн, пока та говорила Мейси о плане, который долго вынашивала и только что приняла к исполнению в связи с насущной необходимостью. Этот план поможет и Мейси. Притом как раз вовремя.

— Мейси, вдовствующая леди Комптон живет в поместье Челстон в Кенте. Моя свекровь не утратила своих способностей, но ей трудно передвигаться и она подолгу спит, так как находится в преклонном возрасте. Ее личная горничная несколько недель назад предупредила, что уходит с работы в связи с предстоящим браком.

Взглянув на Мориса Бланша и Картера, леди Роуэн продолжила:

— Мейси, я хочу предложить это место тебе.

Мейси ничего не ответила, но пристально посмотрела на леди Роуэн, потом на Картера — тот просто кивнул, потом вскинул брови и сосредоточил взгляд на ее руке, опущенной в карман фартука.

Мейси распрямилась, обмотала носовым платком больной палец, вынула руку из кармана и опустила.

— У вдовствующей леди Комптон штат слуг маленький, — продолжила леди Роуэн, — вполне достаточный для нее. Все слуги, помимо сиделки и личной горничной, живут не в доме вдовы, а в поместье. Как ты знаешь, когда мы живем здесь, Картер и миссис Кроуфорд ездят в Челстон и присоединяются к штату. Однако миссис Джонсон, экономка, единолично руководит челстонским хозяйством, когда мы в Лондоне.

Леди Роуэн умолкла, подошла к окну, скрестив руки на груди, посмотрела на сад, потом снова повернулась к остальным и продолжила:

— Работа у моей свекрови даст тебе, скажем так, запас времени, чтобы продолжать занятия с доктором Бланшем. Кроме того, ты перестанешь подвергаться придирчивым взглядам, как в последние недели здесь, однако будешь находиться в подчинении у миссис Джонсон.

Мейси посмотрела на свои ступни, потом на Картера, леди Роуэн и доктора Бланша — все они как будто выросли на несколько дюймов, пока леди Роуэн говорила.

Мейси почувствовала себя очень маленькой. И забеспокоилась об отце.

Поскольку она молчала, Картер поднял брови, показывая, что от нее ждут ответа.

— Есть ли там автобус, чтобы я могла ездить к отцу по воскресеньям?

— От деревни ходит поезд через Тонбридж. Но, возможно, ты захочешь сократить поездки к мистеру Доббсу, поскольку дорога занимает несколько часов, — ответил Морис Бланш.

Потом предложил дать Мейси день на то, чтобы все обдумать.

— Мейси, скажешь о своем решении мистеру Картеру завтра в пять часов вечера.

— Да, сэр. Спасибо вам, сэр, и вам, ваша светлость и мистер Картер.

— Правильно. Доброй тебе ночи.

Картер поклонился леди Роуэн, доктор Бланш тоже, а Мейси сделала книксен и спрятала правую руку в карман, чтобы они не видели окровавленного платка.

— Думаю, мистер Картер, что Мейси этим вечером лучше продолжить заниматься своими обязанностями по дому, чем выполнять мои задания. Это поможет ей принять решение.

— Правильно, сэр. Мейси?

Мейси снова сделала книксен и вышла из библиотеки, возвращаясь к работе.

Бланш подошел к окну и посмотрел на сад. Он предвидел трудности юной Мейси — они появились позже, чем можно было ожидать. Как ему было жаль пропадающего попусту таланта! Он знал, что переезд в Кент пойдет ей на пользу, но решение воспользоваться этой возможностью Мейси должна была принять сама. Выйдя из дома, он направился к знакомым улицам на южном берегу Темзы.


Все слуги удивились, когда Фрэнки Доббс на другое утро явился без вызова к задней двери кухни и сообщил, что из Джерси только что прибыли очень хорошие салат-латук и помидоры. Не нужны ли они миссис Кроуфорд для званого ужина в пятницу?

Обычно Фрэнки не виделся с Мейси, когда еженедельно привозил фрукты и овощи, но тут миссис Кроуфорд немедленно вызвала ее повидаться с отцом, так как понимала, что Фрэнки Доббс пришел не только для того, чтобы срочно сообщить, что есть лучшего на рынке Ковент-Гарден.

— Папа… папа! — воскликнула Мейси, подошла к отцу, обняла за талию и притянула к себе.

— Ну будет, будет. Что это такое? Что скажет мистер Картер?

— О, папа, я так рада, что ты приехал. Какое совпадение!

Мейси пытливо посмотрела на отца, потом поднялась следом за ним по лестнице на улицу, где ждала Персефона, с удовольствием поедая из торбы овес. Девушка сказала отцу о предложении нового места у вдовствующей леди Комптон.

— Хорошо, что я оказался здесь, так ведь, дочка? Похоже, это как раз то, что тебе нужно. Твоя мать и я всегда хотели жить в деревне — думали, что будет лучше, чем в Лондоне. Поезжай. Поезжай, дочка. Все равно будешь со мной видеться.

— Папа, так ты не против?

— Совсем не против. Думаю, деревенская жизнь доставит тебе удовольствие. Конечно, там ждет тебя усердная работа, но и вместе с тем удовольствие.

Мейси в тот же вечер дала ответ Картеру. Леди Роуэн назначила отъезд на конец месяца. Несмотря на желание Фрэнки, чтобы Мейси увидела и узнала все, что следует увидеть и узнать, всякий раз, когда он думал о дочери, ему казалось, что между пальцами сыплется мелкий песок.

Глава тринадцатая

Мейси впервые приехала в поместье Челстон осенью 1913 года. Добралась на поезде до Тонбриджа, там сделала пересадку на маленькую местную ветку. У нее была сумка с одеждой и туалетными принадлежностями и небольшой чемодан, где лежали книги, бумага и пачка заданий, написанных мелким, почти неразборчивым почерком Мориса Бланша. А в душе у нее была мечта. Во время их последнего урока перед отъездом Мейси в Челстон Морис спросил ее, что она собирается делать с этим образованием, с этой благоприятной возможностью.

— Право, не знаю, доктор Бланш. Я всегда думала, что смогла бы преподавать. Мама хотела, чтобы я стала учительницей. Для меня это хорошая работа.

— Но?..

Мейси посмотрела в блестящие глаза Мориса Бланша — казалось, они заглядывают человеку в душу. Неудивительно, что люди признавались ему в том, что он понимал и без слов.

— Доктор Бланш, я хотела бы заниматься чем-то вроде того, что делаете вы.

Морис Бланш сложил ладони и приложил указательные пальцы к верхней губе. До того как он поднял взгляд на Мейси, прошло две минуты.

— Мейси, а что я делаю?

— Вы лечите людей. То есть я думаю, что лечите. Во всех смыслах.

Бланш кивнул, откинулся на спинку стула и посмотрел в окно библиотеки на обнесенный стеной сад.

— Да, Мейси, пожалуй, можно сказать и так.

— И я думаю, что вы узнали правду. Думаю, вы видите и добро, и зло. И думаю, у вас много разных… образований.

— Да, Мейси, все это так. А что ты скажешь о своей мечте?

— Я хочу поступить в Кембридж. В Гертон-колледж. Как вы сказали, это возможно для обычной девушки вроде меня, если я буду трудиться и смогу сдать экзамены.

— Мейси, кажется, я не характеризовал тебя как обычную.

Девушка покраснела, а Морис продолжал задавать вопросы:

— И что, Мейси, ты хочешь изучать?

— Даже не знаю. Меня интересуют гуманитарные науки, сэр. Когда вы говорили мне о разных предметах — психологии, этике, философии, логике, — мне больше всего хотелось изучать их. Я уже выполнила много заданий по этим предметам, так что могу делать выводы. Эти науки не особенно… ну… точные, правда? Иногда они похожи на лабиринт, где нет ответов, только новые вопросы. Знаете, мне это нравится. Нравятся поиски. И вы хотите этого, так ведь, доктор Бланш?

Мейси смотрела на Мориса в ожидании ответа.

— Важно не то, чего я хочу, Мейси, а что тебя влечет. Но я соглашусь, что у тебя есть определенные способности для того, чтобы постичь и по достоинству оценить гуманитарные науки. Однако, Мейси, лет тебе еще мало. У нас достаточно времени для обсуждения этой темы. Пожалуй, сейчас нам следует взглянуть на твои задания — но имей в виду: нужно держать в сознании священные коридоры Гертон-колледжа на первом месте.

Пожилая леди была не особенно требовательной, к тому же большую часть ухода за ней брала на себя сиделка. Мейси заботилась о том, чтобы в комнатах вдовы всегда было тепло, чтобы ее одежда всегда была выстиранной. Она причесывала ее красивые седые волосы и закручивала в пучок, который вдова носила под кружевным чепцом. Читала ей вслух, приносила еду из главного дома. Большую часть времени пожилая леди спала в своих комнатах или сидела с закрытыми глазами у окна. Иногда в ясный день Мейси вывозила ее в кресле-каталке на свежий воздух, поддерживала, когда она стояла в саду, утверждая, что у нее хватает сил позаботиться об увядшей розе или нагнуть ветку яблони и вдохнуть аромат цветов. Устав, женщина опиралась на Мейси, помогавшую ей снова сесть в кресло-каталку.

Разговоры со слугами в поместье случались редко, и Мейси, несмотря ни на что, скучала по Инид и ее язвительному чувству юмора. Другие слуги в Челстоне не горели желанием общаться с ней, не шутили, не относились как к одной из своих. И Мейси, хотя и скучала по людям, к которым привязалась, радовалась возможности уединиться и позаниматься. Каждую субботу она шла в деревню, отправляла бандероль доктору Бланшу и получала конверт с новыми заданиями и замечаниями о прошлой работе. В январе 1914 года Морис решил, что Мейси готова держать вступительные экзамены в Гертон-колледж.


В марте Морис сопроводил Мейси на экзамены: встретил ее чуть свет на вокзале Ливерпуль-стрит для поездки в Кембридж, а затем в деревушку Гертон, где находится знаменитый женский колледж Кембриджского университета. Она смотрела из вагонного окна, как лондонские улицы сменяются полями, идиллическими, как все графство Кент, потом зелеными холмами кентского Уилда с живыми изгородями, разделяющими лоскутное одеяло ферм, лесами и деревушками. Болотистые земли Кембриджшира были плоскими и позволяли смотреть вдаль на много миль.

Величественные здания Кембриджа, замечательные сады Гертон-колледжа, большой лекционный зал, письменный стол, долгие часы вопросов и ответов, край ручки, врезающийся в указательный палец правой руки, когда Мейси быстро заполняла страницу за страницей изящным, отчетливым почерком, — все это было незабываемо. Внезапно в горле у нее пересохло, от недостатка воздуха ее охватила слабость. Когда Мейси выходила из зала, потолок, казалось, опускался на нее. Голова у девушки кружилась, и она прислонилась к ждавшему ее Морису. Он успокоил Мейси и велел глубоко дышать, пока они медленно шли к деревенской чайной.

Пока им наливали горячий чай и ставили свежие булочки, Морис позволил Мейси отдыхать, потом стал расспрашивать о вопросах в экзаменационных заданиях и ее ответах. Он кивал, когда она описывала свои ответы, время от времени отхлебывая чай или смахивая крошку с уголка губ.

— Полагаю, Мейси, ты отвечала очень хорошо.

— Не знаю, доктор Бланш, сэр. Но я старалась изо всех сил.

— Конечно. Конечно.

— Доктор Бланш, вы учились в Оксфорде, так ведь?

— Да, Мейси. И тогда был немного младше тебя. Разумеется, поскольку я мужчина, мне могли присудить ученую степень. Однако надеюсь, вскоре настанет время, когда женщины тоже будут получать степени за научные работы.

Мейси отбросила с плеча длинную черную косу и ощутила ее тяжесть, когда откинулась на спинку стула, приготовившись слушать Мориса.

— И кроме того, я имел счастье учиться в парижской Сорбонне и в Эдинбурге.

— В Шотландии.

— Рад, Мейси, что географию ты усвоила. — Морис посмотрел на нее поверх очков и улыбнулся. — Да, на отделении судебной медицины.

— Чем вы занимались там, доктор Бланш?

— Учился читать историю, которую может поведать мертвое тело. Особенно если смерть вызвана не естественными причинами.

— О… — произнесла Мейси, утратив на время дар речи, отодвинула рассыпчатую булочку и сделала большой глоток успокаивающего чая. К ней медленно возвращались силы после тяжелого испытания в течение нескольких часов, которое она вынесла с другими поступающими. — Доктор Бланш, можно задать вопрос?

— Конечно.

— Почему вы захотели изучать мертвых?

— А! Хороший вопрос, Мейси. Достаточно сказать, что иногда человека находит его призвание. В Оксфорд я поступил, чтобы изучать экономику и политику; потом поступил в Сорбонну, чтобы изучать философию — как видишь, здесь у нас общие интересы, — но когда путешествовал и видел много страданий, меня нашла медицина.

— А судебная медицина? Мертвые тела?

Морис взглянул на часы.

— Это история для другого раза. А сейчас пошли обратно в колледж, где, вне всякого сомнения, ты будешь учиться в этом же году. Сады действительно очень красивые.


Комптоны собрали круг значительных и влиятельных гостей не только ради прелестей июльских выходных в сельской местности, но и для оживленной дискуссии и предположений по поводу разлада, терзавшего Европу с июня, когда в Сербии был убит австрийский эрцгерцог. Предсказывали, что конфликт, начавшийся в 1912 году на Балканах, перерастет в общую войну, и когда армии кайзера, как сообщалось, передвинулись на позиции вдоль бельгийской границы, страх перед войной усилился. Ужас расползался по Европе, проникая из правительственных коридоров в дома обычных людей.

Картер перед наступлением гостей пребывал в воинственном настроении, а миссис Кроуфорд удерживала свою территорию на кухне, выпаливая распоряжения любой служанке или лакею, оказавшимся в пределах досягаемости ее словесного огня. Леди Роуэн клялась, что слышит, как голос кухарки грохочет сквозь все деревянные балки в средневековом помещичьем доме, хотя в такое время даже она отказывалась вмешиваться.

— Роуэн, у нас самая лучшая кухарка в Лондоне и в Кенте, но, пожалуй, и самая громогласная.

— Не беспокойся, Джулиан, ты же знаешь, что она замолчит, когда все будет на своих местах и начнут прибывать гости.

— Конечно, конечно. А пока что я думаю: не сообщить ли о ней заранее в военное министерство? Она может посрамить закаленного генерала — видела ты, как она руководит своим войском? Нужно бы отправить всех молодых субалтернов на месяц в батальон кухарки Кроуфорд. Мы смогли бы победить немцев, стреляя мясными пирогами через Францию по кайзеровскому дворцу!

— Джулиан, не говори глупости и не будь так уверен, что Британия вступит в войну, — сказала леди Роуэн. — Кстати, насколько я понимаю, наша мисс Доббс получила сегодня утром письмо из Гертона.

— Правда? Что ж, дорогая моя, как раз вовремя. Думаю, я больше не смог бы смотреть на эти пальцы с обкусанными ногтями, держащие чайный поднос.

— Джулиан, у нее была трудная жизнь. — Леди Роуэн выглянула в окно на земли, окружающие поместье. — Мы не можем представить, как ей было тяжело. Такая умная девочка.

— И на каждую Мейси Доббс есть, наверное, десяток таких, кого ты не можешь спасти. Имей в виду, Роуэн, мы могли бы не оказывать ей никакой поддержки. Жизнь в Кембридже для людей ее класса может быть очень нелегкой.

— Да, Джулиан, знаю. Но времена меняются. Я довольна, что мы смогли как-то помочь ей.

Она отвернулась от окна и взглянула на мужа.

— Так может, спустимся, узнаем, какую весть принесло письмо из Гертона? Не знаю, заметил ли ты, но в доме стало очень тихо.

Лорд и леди Комптон спустились в большую гостиную, и оттуда лорд Джулиан вызвал звонком Картера. Безупречно одетый и неизменно пунктуальный дворецкий явился через минуту.

— Ваши светлости.

— Картер, какие новости получила мисс Доббс из Кембриджа?

— Очень, очень хорошие, милорд. Мисс Доббс приняли. Мы все очень гордимся ею.

— О, превосходно, превосходно! — Леди Роуэн захлопала в ладоши. — Джулиан, нужно сообщить Морису. Картер, немедленно пришлите мисс Доббс к нам.

Глава четырнадцатая

Мейси не терпелось поделиться с отцом новостью, пока она ехала поездом до вокзала Чаринг-Кросс, а оттуда к маленькому, почерневшему от копоти одноквартирному дому, некогда бывшему ее родным.

— Ну как вам это нравится? Наша маленькая Мейси выросла и уезжает в университет. Твоя мама была бы рада, разрази меня гром!

Фрэнки Доббс взял дочь за плечи и посмотрел ей в лицо; слезы гордости и беспокойства жгли ему глаза.

— Дочка, думаешь, ты готова к этому?

Фрэнки придвинул стул и жестом пригласил Мейси сесть рядом с ним возле угольной печи в маленькой кухне.

— Это большой шаг…

— Папа, у меня все будет хорошо. Я поступила, и у меня есть возможность получить стипендию. Вот это моя цель. Лорд и леди Комптон будут моими спонсорами, по крайней мере в течение первого года, и я сама кое-что откладывала. Леди Роуэн собирается отдать мне дневную одежду, которая ей не нужна, а миссис Кроуфорд обещала помочь мне перешить ее на меня, хотя на то, что нужно носить, существуют строгие правила. Как я поняла, что-то вроде формы служанки, только без фартука.

Мейси потерла руки отца, казавшиеся странно холодными.

— Папа, говорю тебе, у меня будет все хорошо. А на Рождество, Пасху и лето я могу возвращаться в этот дом, чтобы заработать еще денег.

Фрэнки Доббс едва мог смотреть дочери в глаза, прекрасно понимая, что Мейси будет почти невозможно вернуться на работу к Комптонам после увольнения. Он знал порядки в таких домах. Когда общественное положение Мейси повысится, она уже не сможет вернуться. Пока что ей везло, но после того как она уволилась, ее так легко не примут. Дистанция между ней и другими слугами превратится в пропасть. И больше всего беспокоило Фрэнки, что Мейси не сможет соответствовать ни одному общественному положению, что она всегда будет ни то ни се.

— И когда ты уезжаешь?

— Занятия начинаются осенью. Это называется «Михайлов триместр», по лиловым маргариткам, которые цветут в сентябре, тем, которые любила мама. Я должна буду получить специальное разрешение, потому что восемнадцати мне еще не исполнилось.

Фрэнки встал со стула и потер спину. Ему хотелось вернуть разговор к началу, когда он мог высказать свое предложение.

— Давай вернемся к тому, чтобы иметь побольше, о чем мы говорили до маргариток. Дочка, у меня есть кое-что для тебя.

Фрэнки потянулся вверх и достал с полки над печкой большой глиняный горшок для муки.

— Это тебе, дочка. Когда расплатился с долгами, ну, знаешь, после того как мать… я начал откладывать кое-что каждую неделю. Для тебя. Я знал, что ты когда-нибудь будешь заниматься чем-то важным и дополнительные деньги могут пригодиться.

Мейси взяла горшок дрожащими руками, сняла крышку и заглянула в глиняные глубины. Там были фунтовые банкноты, новенькие десятишиллинговые, флорины, полукроны и шиллинги. Горшок был полон сбережений, сделанных Фрэнки Доббсом для Мейси.

— О, папа…

Мейси встала и, держа одной рукой горшок с деньгами, другой обняла отца и прижала к себе.


В августе 1914 года люди по-прежнему занимались своими делами: казалось, война не имеет никакого отношения к повседневной жизни, — но потом один из знакомых Мейси в деревне появился в мундире и достать некоторые продукты стало трудновато. Лакей из дома в Белгравии вступил в армию, челстонские грумы и молодые садовники — тоже. Однажды в выходной день Мейси вызвали в гостиную леди Роуэн в Челстоне.

— Мейси, я вне себя. Все грумы ушли на военную службу, и я ужасно беспокоюсь о своих гунтерах. Послушай, я знаю, это необычно, но твой отец мог бы подумать о поступлении на эту должность?

— Право, не знаю, миледи. У него Персефона и бизнес.

— В саду есть для него коттедж. Ты сможешь видеться с ним, разумеется, когда будешь не в Гертоне, и его кобыла будет содержаться в местной конюшне. Заботиться о них обоих будут хорошо.

На другой день Мейси поехала в Лондон повидаться с отцом. Когда она сказала ему о предложении леди Роуэн, Фрэнки Доббс, к ее удивлению, ответил, что подумает об этом.

— В конце концов, мы с Персефоной моложе не становимся. Свежий деревенский воздух пойдет ей на пользу. И ее светлость была очень добра к тебе, так что, если разобраться, будет правильно, если я ее выручу. К тому же я бывал в Кенте, каждый год собирал там хмель еще мальчишкой.

Фрэнки Доббс с Персефоной выехал из Ламбета в туманное, не по времени холодное утро в конце августа, чтобы обосноваться в коттедже для грума и в конюшне поместья Челстон соответственно. Вместо того чтобы вставать в три часа, запрягать Персефону и ехать на рынок Ковент-Гарден, а потом по своим маршрутам, Фрэнки теперь валялся в постели до пяти часов, потом кормил гунтеров леди Роуэн и Персефону — она как будто была довольна своей новой жизнью. Вскоре леди Роуэн решила, что об уходе за лошадьми, их кормлении и здоровье Фрэнки знает все, что можно знать. Но были у него и кое-какие скрытые познания, которые обеспечат ему признательность леди Роуэн навечно.


До отъезда Мейси в Кембридж оставалось всего несколько дней, поэтому для нее и отца время, проведенное в обществе друг друга, имело первостепенное значение. Они возобновили ритуал совместного ухода за Персефоной, и делали это как можно чаще. Однажды, когда работали и разговаривали о последних военных новостях, к ним неожиданно пришла леди Роуэн.

— Послушайте, есть там кто-нибудь?

Мейси встала и вытянулась, Фрэнки ответил хоть и почтительно, но просто:

— Здесь мы с Персефоной, ваша светлость.

— Мистер Доббс. Слава Богу. Я вне себя.

Мейси немедленно пошла к леди Роуэн — в критическую минуту та неизменно заявляла, что «вне себя», несмотря на поведение, говорящее об обратном.

— Мистер Доббс, они приезжают забрать моих гунтеров — и, может быть, даже вашу кобылу. Лорд Комптон получил сообщение из военного министерства, что на этой неделе наших лошадей будут инспектировать для армейских нужд. Приезжают за ними во вторник. Я не могу их отдать. Не хочу быть непатриотичной, но это мои гунтеры.

— И мою Персефону они тоже не заберут, ваша светлость.

Фрэнки Доббс подошел к верной старой лошади, и та уткнулась носом ему в куртку, ожидая обычного угощения. Он достал из кармана разрезанное сладкое яблоко и протянул Персефоне, ощутив рукой приятное тепло ее бархатистого носа, потом снова повернулся к леди Роуэн.

— Во вторник, да? Предоставьте это мне.

— О, мистер Доббс, все зависит от вас! Что вы сделаете? Уведете их куда-нибудь и спрячете?

Фрэнки засмеялся.

— Нет-нет. Меня могут увидеть сбегающим с ними, ваша светлость. Нет, никуда скрываться не нужно. Но есть одна штука. — Фрэнки Доббс поглядел на Мейси и леди Роуэн. — Пусть никто не заходит в конюшню без моего разрешения. И, ваша светлость, во вторник утром я приду в дом и скажу вам, что говорить. Но главное, что бы вы ни увидели или услышали, говорите только то, что я вам скажу. Вы должны полагаться на меня.

Леди Роуэн распрямилась, взяла себя в руки и посмотрела в упор на Фрэнки Доббса.

— Я полагаюсь на вас безоговорочно.

Отец Мейси кивнул, коснулся пальцами кепки, отдавая честь, а затем улыбнулся дочери. Величественная Дама направилась к выходу из конюшни, но потом вдруг повернулась.

— Мистер Доббс, когда вы только приехали в Челстон, мы вкратце говорили об одном деле. Помнится, вы в детстве работали на ипподроме.

— В Ньюмаркете, ваша светлость. С двенадцати лет до девятнадцати, когда вернулся помогать отцу в его работе. Стал тяжеловат для жокея.

— Полагаю, вы кое-что узнали о лошадях, так ведь?

— Да, ваша светлость. Кое-что узнал. Повидал всякое, хорошее и плохое.

Люди из военного министерства приехали в Челстон в обеденное время во вторник. Леди Роуэн повела их в конюшню, многословно извиняясь и объясняя, как велел Фрэнки Доббс, что, пожалуй, ее лошади не подойдут для армейских нужд, так как заразились болезнью, которую не может вылечить даже ее грум. В конюшне их встретил сам Фрэнки Доббс, который в слезах стоял возле Султана, вороного гунтера.

Некогда превосходная лошадь свесила голову, из открытого рта у нее шла пена. Глаза у гунтера закатились, он с трудом дышал. Леди Роуэн ахнула и посмотрела на Фрэнки, но тот отводил взгляд.

— Господи, что с этим животным? — спросил высокий человек в мундире, державший под мышкой какой-то жезл, и осторожно подошел к Султану, стараясь, чтобы пена не попала на его блестящие сапоги.

— Я такого не видел много лет. Вызывается червями. Микробами, — ответил Фрэнки Доббс и обратился к леди Роуэн: — Мне очень жаль, ваша светлость. Похоже, к завтрашнему дню мы их потеряем. Старую упряжную лошадь первой. Из-за ее возраста.

Пришедшие заглянули в стойло Персефоны — верная лошадь Фрэнки Доббса лежала на земле.

— Леди Комптон, примите наши соболезнования. Стране нужны сто шестьдесят пять тысяч лошадей, но они должны быть здоровыми, сильными, пригодными для использования на фронте.

Слезы у леди Роуэн были подлинными. Фрэнки Доббс объяснил ей, что нужно говорить, но она не была готова к тому, ЧТО увидит.

— Да… да… конечно. Желаю вам удачи, джентльмены.

Люди из министерства вскоре ушли. Проводив их, леди Роуэн сразу же помчалась обратно в конюшню, где Фрэнки Доббс с великим трудом вливал белую жидкость в горло Султану. Мейси в другом стойле отпаивала этой жидкостью Ральфа. Персефона и Гамлет уже были на ногах.

Леди Роуэн молча подошла к Гамлету и коснулась бледной, натянутой кожи вокруг его глаз. Отняв руку, она увидела на перчатке белый порошок и улыбнулась.

— Мистер Доббс, я никогда не спрошу, что вы сегодня сделали, но запомню это навсегда. Знаю, то, о чем попросила вас, было дурно, но я не перенесла бы потери этих лошадей.

— А я не перенес бы потери Персефоны, ваша светлость. Но должен вас предупредить. До конца войны еще далеко. Держите этих лошадей на своей земле, возле дома. Пусть их никто не видит, кроме тех, кто здесь работает. В такие времена люди меняются.

Леди Роуэн кивнула и дала по морковке всем лошадям.

— Да, кстати, ваша светлость. Не может ли миссис Кроуфорд использовать желтки двух с половиной дюжин яиц? Жалко будет, если они пропадут.


Наступил вечер накануне отъезда Мейси в Кембридж. Десять домашних слуг сели ужинать на кухне. Поскольку Комптоны сейчас жили в поместье, сюда же приехали и слуги, работавшие в доме в Белгравии. Мейси привязалась к ним и была рада, что они провожают ее.

Картер сидел во главе стола, в резном кресле, а миссис Кроуфорд — на противоположном конце, рядом с большой чугунной печкой. Мейси устроилась рядом с отцом. Даже Инид, которую вызвали из Лондона для помощи в приеме гостей в конце лета, присутствовала на проводах и выглядела довольной. Она заметно повеселела после того, как мастер Джеймс вернулся из Канады.

— Господи, кажется, мир теперь вращается быстрее. Из-за этой войны мастер Джеймс вернулся домой, Мейси уезжает в Кембридж — в Кембридж, наша Мейси Доббс! А еще все важные люди приезжают завтра для встречи с лордом Комптоном, — сказала кухарка, последний раз взглянув на яблочный пирог и сев.

— Миссис Кроуфорд, все приготовления сделаны. Мы их осмотрим напоследок после нашего маленького праздника. А теперь…

Картер встал, оглядел всех и улыбнулся.

— Прошу всех присоединиться ко мне в этом тосте!

Заскрипели отодвигаемые стулья, люди откашливались, вставая и подталкивая друг друга. Все повернулись к Мейси, и под устремленными на нее взглядами она покраснела.

— За нашу Мейси Доббс! Поздравляем, Мейси. Мы все видели, как усердно ты трудилась, и знаем, что ты сделаешь честь лорду и леди Комптон, своему отцу и всем нам. И приготовили тебе небольшой подарок в знак нашей любви. Он пригодится тебе в университете.

Миссис Кроуфорд полезла под стол и достала большую плоскую коробку, передала ее одной рукой Картеру, а другой, держа в ней большой белый платок, утерла слезы.

— От всех, кто служит в поместье Челстон и в резиденции Комптонов в Лондоне. Мейси, мы гордимся тобой!

Мейси залилась краской и потянулась за картонной коричневой коробкой.

— О Господи. О, надо же. О…

— Мейси, да открой же ее, ради Бога, — сказала Инид, чем заслужила сердитый взгляд миссис Кроуфорд.

Мейси развязала веревочку, сняла крышку и, отбросив тонкую оберточную бумагу, обнаружила мягкую, но прочную папку для бумаг из черной кожи с серебряной застежкой.

— О… о… она… она… красивая! Спасибо, спасибо всем.

Картер, не теряя времени, поднял бокал и продолжил тост:

— За нашу Мейси Доббс…

За столом зазвучали голоса:

— За Мейси Доббс.

— Молодчина, Мейси.

— Мейси, покажи им там!

— Мейси Доббс!

Мейси кивала, шепча:

— Спасибо… спасибо… спасибо.

— И пока мы не сели, — сказал Картер, когда собравшиеся уже почти опустились на стулья, — за нашу страну, за наших ребят, которые отправляются во Францию. Удачи и — Боже, храни короля!

— Боже, храни короля!

На другой день Мейси стояла на железнодорожной платформе с большим чемоданом книг, гораздо более тяжелым, чем сумка с личными вещами. Девушка крепко сжимала черную папку, боясь потерять этот чудесный подарок. Его выбрали Картер и миссис Кроуфорд, сочтя, что Мейси Доббс не должна ехать в университет без изящной папки для бумаг.

Когда Мейси делала пересадку в Тонбридже, ее поразило множество людей в военной форме, растянувшихся на перроне. Недавно развешенные объявления давали объяснение происходящему:

МОБИЛИЗАЦИЯ ВОЙСК

ДО СВЕДЕНИЯ ПАССАЖИРОВ ДОВОДИТСЯ,

ЧТО МОЖЕТ ВОЗНИКНУТЬ НЕОБХОДИМОСТЬ

ОТМЕНИТЬ ИЛИ ЗАДЕРЖАТЬ ПОЕЗДА

БЕЗ ПРЕДВАРИТЕЛЬНОГО ОБЪЯВЛЕНИЯ

Стало ясно, что поездка в Кембридж будет долгой. Влюбленные и молодожены крепко обнимались среди толкотни на перроне. Матери плакали в уже мокрые платки, сыновья утешали их: «Ты опомниться не успеешь, как я вернусь», — отцы стоически молчали.

Мейси миновала отца и сына, стоявших во власти невысказанных чувств. Отец хлопнул сына по плечу, крепко сжимая губы и сдерживая горе, а сын смотрел под ноги. Между ними сидела маленькая шотландская колли, ее держал на поводке сын. Тяжело дышавшая собака смотрела то на отца, то на сына, начавших негромкий разговор.

— Сынок, делай все, что в твоих силах. Мать будет гордиться тобой.

— Я знаю, папа, — ответил сын, глядя на лацканы отцовского пиджака.

— И прячь голову от кайзеровских ребят, парень. Не нужно пачкать форму.

Парень засмеялся, потому что был еще парнем, а не мужчиной.

— Ладно, папа, я буду до блеска чистить сапоги, а ты заботься о Пэтч.

— Со мной и с Пэтч ничего не случится. Мы будем ждать твоего возвращения, сынок.

Мейси наблюдала, как отец сильнее сжал плечо сына.

— Подходит твой поезд. Пора. Смотри, делай все, что в твоих силах.

Сын кивнул, нагнулся и погладил собаку, которая весело завиляла хвостом и подпрыгнула, чтобы лизнуть парня в лицо. На миг парень встретился взглядом с отцом, потом сунул тому в руки поводок и внезапно исчез в море волнующегося хаки. Охранник с мегафоном приказал: «Гражданским отойти от поезда», — и отец встал на цыпочки, пытаясь в последний раз увидеть уезжающего сына.

Мейси отошла, чтобы не мешать солдатам садиться в поезд, и увидела, как этот мужчина нагнулся, поднял собаку и уткнулся лицом в ее густую шерсть. А когда его плечи затряслись от горя, которого до этого он не смел выказывать, собака повернула голову и стала утешающе лизать ему шею.

Глава пятнадцатая

По прибытии в Гертон-колледж Мейси зарегистрировалась в домике привратника, и тот направил ее в комнату, отведенную на академический год. Получив заверение, что чемодан с книгами ей принесут, Мейси с сумкой в руке пошла к выходу, но тут привратник внезапно окликнул ее:

— О, мисс! Вам сегодня пришла бандероль. Срочная доставка, вручить немедленно.

Мейси взяла бандероль в оберточной бумаге и сразу же узнала мелкий наклонный почерк Мориса Бланша.

Девушек было не много, и в коридорах общежития стояла тишина. Мейси ужасно хотелось узнать, что находится в бандероли, поэтому она почти не обратила внимания на обстановку своей комнаты. Поставив вещи у шкафа, Мейси села в маленькое кресло и принялась вскрывать бандероль. Под папиросной бумагой лежали письмо от Мориса и переплетенная в кожу книга с чистыми страницами. Под ее обложкой Морис написал слова Сёрена Кьеркегора, которые по памяти цитировал ей во время последней встречи перед ее отъездом в Кембридж. Казалось, Морис находится в этой же комнате — так громко звучал его голос в сознании Мейси, когда она читала их: «Каждый человек больше всего страшится знания о том, как много способен сделать и чего добиться». Мейси закрыла книгу, но продолжала держать ее, читая письмо, где Морис вел речь о ее способностях:

Стараясь заполнить твой ум, я не проинструктировал тебя относительно противоположного занятия. Эта маленькая книга предназначается для ежедневных записей. Делай их на рассвете, пока не принялась за множество занятий и умственных стычек. Моя инструкция, Мейси, заключается в том, чтобы просто писать ежедневно по странице. Установленных тем нет — фиксируй то, что пробуждающийся разум содержал во сне.

Неожиданно грохот распахнутой двери, а за ним стук двух больших кожаных чемоданов, поставленных на пол один за другим, возвестили о прибытии ее соседки. Мейси услышала усиленный пустотой коридора глубокий вздох, потом звук пинка по одному из чемоданов.

— Чего бы я не отдала за джин с тоником!

Секунду спустя Мейси услышала приближающиеся к ее комнате шаги. Спеша вскрыть бандероль, она оставила дверь приоткрытой, что позволило соседке немедленно войти.

Перед ней появилась модно одетая девушка с темно-каштановыми волосами и протянула изящно наманикюренную руку.

— Присцилла Эвернден. Рада познакомиться. Мейси Доббс, так ведь? Скажи, у тебя, случайно, нет сигареты?


Мейси казалось, что в Кембридже она живет двумя жизнями. Это были дни занятий и учебы, которые начинались в ее комнате до рассвета и кончались после лекций и консультаций продолжением занятий вечером. Субботние дни и воскресные утра она проводила в капелле колледжа за скручиванием бинтов и вязанием носков, перчаток и шарфов для солдат на фронте. Зимой в окопах было холодно, и едва стало известно, что солдатам нужна теплая одежда, казалось, что все женщины разом принялись за вязание.

Во всяком случае, Мейси считала, что делает что-то для фронта, однако занятия у нее всегда были на первом месте. Если на то пошло, бесконечные разговоры о войне мешали ей, не позволяли полностью отдаться своей жизни в Кембридже — и тому, что будет после нее.

Порой Мейси радовалась, что в соседней комнате живет очень яркая личность. Присцилла тянулась к Мейси, и Мейси, к собственному удивлению, радовалась ее обществу.

— Дорогая моя, сколько пар этих чертовых носков требуется связать каждой из нас? Я наверняка уже обеспечила ими целый батальон.

Еще одно острое замечание Присциллы Эвернден. Надо сказать, театральный тон Присциллы нравился Мейси не меньше, чем практичный ум Инид. При всей огромной разнице в воспитании обе девушки обладали уверенностью, которая вызывала у Мейси зависть. Инид, хотя язык аристократии ей и не давался, хорошо знала, кто она и кем хочет быть. Присцилла была так же уверена в себе, и Мейси нравилась ее яркая образная речь, подкрепляемая активной жестикуляцией.

— Но у тебя вроде хорошо получается, — сказала Мейси.

— Какое там! — ответила Присцилла, неуклюже работая спицами. — Кажется, дорогая Мейси, ты происходишь из рода вязальщиков, достаточно только взглянуть на твою косу, свисающую вдоль спины. Господи, девочка, она могла бы сойти за сноп на празднике урожая! Ты явно родилась для вязания.

Мейси покраснела. За прошедшие годы следы лондонского акцента у нее исчезли. За аристократку она сойти не могла, но ее вполне можно было принять за дочь священника, а не за рожденную для вязания.

— Прис, я так не думаю.

— Да, конечно. Достаточно лишь взглянуть на твои успехи, на книги, которые ты читаешь. Каждый, кто способен читать эти толстые тома, может быстро связать носок. Господи, дай мне на каждый день недели крепкую выпивку и хорошую историю о любви и страсти!

Мейси спустила петлю и подняла взгляд на Присциллу.

— Будет тебе, Прис. Зачем ты поступила в Кембридж?

Присцилла была рослой и казалась сильной, хотя лишнего веса у нее не было. Ее каштановые волосы спадали на плечи, на ней были мужские рубашка и брюки, «одолженные» у брата до того, как он отправился во Францию. Она утверждала, что они все равно выйдут из моды к тому времени, как он вернется, и обещала носить их только в помещении.

— Милая девочка, я поступила в Кембридж потому, что могла, и потому, что мои дорогие мамочка и папочка готовы были броситься в огненное озеро, лишь бы не знать, что я снова влезла в окно в два часа ночи. Чего не знаешь, о том не думаешь, дорогая… О Господи, только взгляни на этот носок! Не знаю, что делаю не так, но я словно бы вяжу воронку.

Мейси подняла взгляд от своего вязанья.

— Покажи.

— Урра! Мисс Доббс пришла на помощь!

Присцилла поднялась из старого кресла, в котором сидела боком, свесив ноги через подлокотник.

— Я ухожу, и к черту дежурящую внизу мисс как-ее-там!

— Присцилла, а если попадешься? Уходить в позднее время запрещается. Тебя могут за это исключить, — сказала Мейси, сидевшая на брошенной на пол подушке.

— Дорогая Мейси, я не попадусь, потому что не буду поздно возвращаться. Если кто спросит — не сомневаюсь, ты скажешь, что я сплю.

Через несколько минут Присцилла появилась снова, одетая с ног до головы в вечерний наряд, с маленькой сумочкой.

— Что касается войны, дорогая, нужно признать одно — ничто не сравнится с мужчиной в военной форме. Увидимся за завтраком — и, ради Бога, перестань волноваться!

— Господи Боже, Мейси Доббс, куда ты собираешься с этими книгами?

Присцилла, сидя на подоконнике в комнате Мейси, затянулась сигаретой из длинного мундштука слоновой кости. В Гертоне окончился второй триместр, и Мейси укладывала вещи, чтобы вернуться в Челстон на Пасху.

— Знаешь, При, я не хочу отставать в занятиях и решила, что будет не вредно…

— Мейси, девочка, скажи, ты когда-нибудь развлекаешься?

Мейси покраснела и принялась складывать хлопчатобумажную блузку. Резкость движений, когда она приглаживала складки и расправляла воротник, выдавала ее неловкость.

— Присцилла, мне доставляет удовольствие чтение. Доставляют удовольствие занятия здесь.

— Гммм. Возможно, ты получала бы гораздо больше удовольствия, если бы время от времени выбиралась отсюда. Ты уезжала только на несколько дней на Рождество.

Мейси с болью вспомнила возвращение в унылый дом в конце первого триместра. Вопреки всем предсказаниям, война к Рождеству не кончилась, но ей не сказали ни слова. Мейси понимала, что остальные находят ее учебу неуместной, — ведь многим женщинам пришлось занять рабочие места тех мужчин, которые отправились добровольцами на фронт.

Мейси сложила шерстяной кардиган, убрала его в чемодан и подняла взгляд на Присциллу.

— Видишь ли, не все живут так, как ты! Я не возвращаюсь к своим лошадям, машинам и вечеринкам. Ты это знаешь.

Присцилла подошла к креслу и села, перебросив ноги через подлокотник. Снова затянулась сигаретой, запрокинула голову и выпустила дым к потолку, потом отвела руку с мундштуком в сторону и посмотрела на Мейси в Упор.

— Мейси, несмотря на мою странную, своеобразную, привилегированную жизнь, я проницательна. Иногда ты излишне гордишься своим смирением. Мы обе знаем, что у тебя здесь все будет замечательно. В академическом смысле. Но я вот что скажу тебе, Мейси, — выйдя отсюда, мы будем давно мертвы, если понимаешь, что я имею в виду. Это наша единственная поездка на карусели.

Присцилла снова затянулась сигаретой и продолжила:

— Вот у меня во Франции три брата. Думаешь, я буду сидеть здесь и горевать? Нет, черт возьми! Я буду веселиться за всех нас. И то, что тебе пришлось приложить громадные усилия для поступления сюда, вовсе не значит, что ты не можешь наслаждаться жизнью наряду со всеми этими… этими… занятиями.

Она указала на книги.

Мейси подняла голову от чемодана.

— Ты не понимаешь.

— Что ж, может, и не понимаю. Но я знаю вот что. Тебе не нужно спешить обратно туда, куда спешишь. Во всяком случае, этим вечером. Почему не уехать завтра? Пошли сегодня со мной.

— Что ты имеешь в виду?

— Мейси, посмотри на меня. Я ведь не создана для всего этого. Когда я вернулась из последней отлучки, мне сделали суровый выговор и еще раз напомнили, что, заняв место в колледже, я тем самым лишила возможности учиться другую девушку, которая, несомненно, заслуживает этого гораздо больше меня. Это так, никуда не денешься. Поэтому я ухожу — и, честно говоря, мне надоело сидеть здесь, слушать старых, замшелых преподавателей или вязать носки, когда могу делать что-то гораздо более полезное. И как знать, может, придется даже рискнуть жизнью!

— Что ты задумала?

Мейси подошла к креслу и села на подлокотник рядом с Присциллой.

— Ищи себе новую соседку, Мейси. Я еду во Францию.

Мейси сделала резкий вдох. Она никак не думала, что Присцилла пойдет на военную службу.

— Будешь медсестрой?

— Господи, нет! Ты видела мои скрученные бинты? Уж на что я точно не способна, так это разыгрывать из себя Флоренс Найтингейл [4]в длинном халате, хотя придется получить удостоверение медсестры «Скорой помощи». Нет, у меня в колчане есть другие стрелы.

Мейси засмеялась. Мысль, что дилетантка Присцилла владеет нужной во Франции профессией, ничего, кроме смеха, вызвать не могла.

— Можешь смеяться сколько влезет. Но ты ни разу не видела, как я вожу машину. Я ухожу в КМСП.

— Куда-куда?

— В Корпус медсестер «Скорой помощи». Женский корпус санитарного транспорта. Он еще не во Франции — хотя, насколько я поняла, миссис Макдугал, глава КМСП, собирается просить военное министерство рассмотреть вопрос об использовании женщин-водителей для санитарных машин. Очевидно, для отправки во Францию нужно быть не младше двадцати трех лет, так что я слегка прибавлю себе возраста — только, пожалуйста, не спрашивай как.

— Когда ты научилась водить машину?

— Мейси, у меня три брата! — Присцилла достала из серебряного портсигара новую сигарету и заменила ею окурок в мундштуке. — Когда растешь с тремя братьями, забываешь о порезах, царапинах, синяках, сосредоточиваешься на игре в кегли, на том, чтобы вернуться невредимой с охотничьего поля, на том, чтобы на тебя не лезли пескожилы, когда братья садятся за стол. И если не покажешь, что ни в чем не уступаешь им, обнаруживаешь, что буквально все время бегаешь за ними с пронзительными криками: «И я, и я!»

Присцилла посмотрела через плечо на сад за окном и закусила нижнюю губу, потом повернулась и продолжила рассказ:

— Шофер научил всех нас водить машину. Сперва хотел учить этому только ребят, но я пригрозила рассказать обо всем, если меня оставят в стороне. А теперь, моя дорогая, я просто не могу допустить, чтобы они были без меня во Франции.

Присцилла утерла слезинку, появившуюся в уголке глаза, и улыбнулась.

— Итак, что скажешь о том, чтобы поехать на вечеринку? Несмотря на мою дурную репутацию, у меня есть разрешение уезжать — может быть, потому, что они вскоре увидят мою спину, — к тому же хозяйка дома занимается благотворительностью. Ну как, Мейси? Уехать, куда ты там собираешься, можно и завтра.

Мейси улыбнулась и посмотрела на Присциллу, горящую вызовом тому, что считается хорошим поведением для девушки в Гертоне. Что-то в ней напоминало Мейси леди Роуэн.

— Кто устраивает вечеринку?

Присцилла выпустила очередное кольцо дыма.

— Друзья нашей семьи, Линчи, для своего сына Саймона. Медицинская служба сухопутных войск. Блестящий врач. Когда мы были детьми, неизменно оставался под деревом на тот случай, если кто-то свалится с верхних ветвей. Через день-другой он уезжает во Францию.

— Они не будут против?

— Мейси, я могу заявиться с целым племенем, и никто даже ухом не поведет. Семья Линч такая. Едем-едем. Саймон будет очень доволен. Чем больше людей на его проводах, тем веселее.

Мейси улыбнулась Присцилле. Может, это пойдет ей на пользу. И Присцилла уходит из Гертона.

— А как быть с разрешением?

— Не беспокойся, я позабочусь о нем — и, даю слово, все будет честно. Позвоню Маргарет Линч, чтобы сделала необходимые приготовления.

Мейси медлила всего секунду.

— Хорошо. Я поеду. Только, Прис, мне нечего надеть.

— Не проблема, дорогая Мейси, совершенно не проблема. Пошли со мной!

Присцилла взяла Мейси за руку и повела в свою смежную комнату. Там она достала из шкафа по меньшей мере десяток платьев разных цветов, тканей, стилей и бросила на кровать, преисполненная решимости найти для нее идеальное.

— Думаю, Мейси, вот это темно-синее подойдет для тебя как нельзя лучше. Так, давай затянем пояс — о Господи, ты совсем тощая. Теперь давай заколю здесь…

— Прис, я похожа на кость в витрине мясной лавки.

— Ну вот! В самый раз, — ответила Присцилла. — Теперь отступи назад. Очаровательно. Лучше некуда. Это платье будет твоим. Попроси свою миссис как-там-ее в Челстоне укоротить его по твоему росту.

— Но, Присцилла…

— Ерунда! Оно твое. И носи его вовсю — вчера я видела один плакат и запомнила текст, чтобы не забывать повеселиться, пока можно.

Присцилла приняла стойку «смирно», вскинула руку в пародийном отдании чести и отчеканила:

— «ЭКСТРАВАГАНТНО ОДЕВАТЬСЯ В ВОЕННОЕ ВРЕМЯ — ЭТО ХУЖЕ, ЧЕМ ДУРНОЙ ТОН. ЭТО НЕПАТРИОТИЧНО!»

И рассмеялась, продолжая подгонять синее шелковое платье по стройной фигуре Мейси.

— Во Франции вечерние платья мне будут не нужны, а когда вернусь, они уже выйдут из моды.

Мейси кивнула и опустила взгляд на платье.

— Прис, есть еще одно затруднение.

Присцилла затянулась сигаретой, положила руку на бедро и вскинула брови.

— Какое же, Мейси?

— Присцилла, я не умею танцевать.

— О Господи, девочка!

Присцилла загасила сигарету в переполненной пепельнице, подошла к граммофону, стоявшему у окна, выбрала пластинку из шкафчика внизу, положила ее на диск, завела граммофон и подвела к ней рычаг. Как только игла коснулась спиральной дорожки, Присцилла танцевальным шагом пошла к Мейси.

— Оставайся в этом платье. Нужно практиковаться в том, что будет на тебе вечером. Так. Теперь начинай, глядя на меня.

Присцилла положила руки на воображаемые плечи перед собой, словно ее держал за талию молодой человек, и когда зазвучала музыка, продолжила:

— Ступни вот так, и вперед, вбок, вместе; назад, вбок, вместе. Мейси, наблюдай за мной. И вперед, вбок, вместе…


За Присциллой и Мейси прислали машину, и когда они сели в нее, чтобы ехать в Грантчестер, в большой дом Линчей, Мейси замутило от страха. До сих пор она бывала на вечеринках только на кухне. В Белгравии и в Челстоне на Пасху и Рождество устраивался специальный ужин, и, конечно же, ей организовали замечательные проводы. Но теперь она ехала на настоящую вечеринку.

Как только объявили о приезде Присциллы, Маргарет Линч вышла ее приветствовать.

— Присцилла, дорогая. Как хорошо, что ты приехала. Саймону не терпится узнать о ребятах. Знаешь, он прямо-таки рвется туда.

— Маргарет, мне есть что рассказать. Но позволь представить мою подругу Мейси Доббс.

— Рада познакомиться с тобой, дорогая. Друзья Присциллы здесь желанные гости!

— Спасибо, миссис Линч.

Мейси начала было делать книксен, но получила от подруги болезненный пинок.

— А теперь, девушки, давайте посмотрим, найдется ли пара юных джентльменов, чтобы сопроводить вас в столовую. А, вот Саймон появился. Саймон!

Саймон. Капитан Саймон Линч, МССВ. Он приветствовал Присциллу как сестру, с мальчишескими ухватками, расспросил о братьях, своих друзьях детства. А когда обратился к Мейси, она ощутила дрожь, начавшуюся в лодыжках и кончавшуюся под ложечкой.

— Рад познакомиться с вами, мисс Доббс. И будет британская армия в ваших руках, когда вы сядете за руль грузовика булочника, превращенного в санитарную машину?

Присцилла игриво шлепнула Саймона по руке, когда Мейси встретила взгляд его зеленых глаз. Девушка покраснела и быстро потупилась.

— Нет, капитан Линч, думаю, я была бы ужасным водителем.

— Саймон. Называйте меня Саймон. А теперь хочу, чтобы у меня по обе стороны были гертонские девушки. Как-никак это мой последний вечер перед отъездом.

Когда заиграл струнный квартет, Саймон Линч протянул девушкам руки и повел их в столовую.

Саймон полностью рассеял застенчивость и замешательство Мейси, рассмешив так, что у девушки закололо в боку. И она танцевала. О, как Мейси Доббс танцевала в тот вечер! А когда настало время возвращаться в Гертон, капитан Саймон Линч грациозно поклонился ей и поцеловал руку.

— Мисс Доббс, сегодня вы заставили меня понять, что я плохой танцор. Неудивительно, что Присцилла держала вас взаперти в Гертоне.

— Линч, животное, не упоминай мое имя всуе. И запомни — взаперти нас держит свод правил!

— До встречи, прекрасная дева.

Саймон отступил на шаг и обратился к Присцилле:

— И, держу пари, любой раненый, попав в твою санитарную машину, рванет обратно в окопы, едва осознав, как ты водишь.

Саймон, Присцилла и Мейси рассмеялись. Вечер прошел замечательно.

Глава шестнадцатая

Девушки вернулись в колледж за несколько минут до истечения срока отлучки, разрешенной по просьбе достопочтенной миссис Маргарет Линч. Шесть часов спустя Мейси уже стояла на платформе в ожидании поезда до Лондона, где ей предстояла пересадка на Челстон. Мейси вспоминала события прошедшего вечера. В радостном возбуждении она так и не сомкнула глаз, и теперь это возбуждение делало ее почти нечувствительной к холоду. Она плотно запахнула пальто, но ощущала только прикосновение легкого шелка к коже.

Вспоминая, как они втроем смеялись перед отъездом, Мейси поняла, что в этом смехе была печаль более важного отъезда. В веселье вечеринки у Саймона ощущался затаенный страх. Мейси дважды бросала взгляд на Маргарет Линч и видела, что эта женщина наблюдает за сыном, прижав руку ко рту, словно готовая в любой миг броситься к нему и заключить в защитные объятия.

Страх ее был не беспричинным — люди в Британии только что получили вести о десятках тысяч убитых и раненых во время весеннего наступления 1915 года. Долина Соммы, край мирных ферм на севере Франции, теперь стала местом, название которого писалось в заголовках газет крупными буквами, оно возбуждало гневные, самоуверенные дебаты. Название это неизгладимо запечатлелось в сердцах тех, кто потерял сына, отца, брата или друга. А что до проводов, там было только испуганное ожидание того времени, когда сын, отец, брат или друг вернутся домой.

С Ливерпуль-стрит Мейси поехала на Чаринг-Кросс, чтобы оттуда отправиться в Кент. Станция представляла собой скопление людей в военной форме, санитарных машин, красных крестов и страданий. Поезда привозили раненых для отправки в лондонские госпитали, медсестры суетливо носились туда-сюда, санитары вели ходячих раненых к ждущим машинам, а юные солдаты в новеньком обмундировании, побледнев, смотрели на эту выгрузку.

Взглянув на билет, Мейси направилась к своей платформе, и внимание ее внезапно привлекло пятно ярко-рыжих волос в отдалении. Она знала только одну девушку с такими поразительными волосами — Инид. Мейси остановилась и посмотрела снова.

Это действительно была Инид. Под руку с офицером авиации сухопутных войск. Этим офицером был молодой человек, любивший имбирные бисквиты, — Джеймс Комптон. Мейси видела, как они остановились в толпе и шептались, прижавшись друг к другу. Джеймс, видимо, собирался ехать в Кент, скорее всего тем же поездом, что и Мейси, только в первом классе. Мейси знала, что оттуда он отправится в свою эскадрилью. Он прощался с Инид, уже не работавшей у Комптонов. Миссис Кроуфорд сообщила Мейси в письме, что Инид уволилась. Теперь она работала на заводе боеприпасов, получала такие деньги, о каких, будучи служанкой, и мечтать не могла.

Сознавая, что вторгается в чужую жизнь, Мейси продолжала смотреть, как они прощаются. Она понимала, что Инид и Джеймс действительно любят друг друга, что со стороны Инид это не увлечение и не стремление в высший класс. Опустив голову, Мейси пошла прочь, чтобы никто из них ее не увидел. И все-таки не удержалась, повернулась и снова посмотрела на эту пару, загипнотизированная двумя юными существами, определенно говорящими о любви среди бурлящего вокруг волнения. И пока она смотрела, Инид, словно повинуясь силе ее взгляда, повернула голову и встретилась с ней глазами.

Инид вызывающе вскинула голову, ярко-рыжие волосы казались еще ярче на фоне лица, слегка пожелтевшего от воздействия пороха на заводе боеприпасов. Мейси кивнула, Инид ответила тем же, потом повернулась к Джеймсу и прильнула губами к его губам.

Инид нашла Мейси сидящей за столиком в привокзальной чайной.

— Мейс, ты опоздала на свой поезд.

— Привет, Инид. Да, знаю. Подожду следующего.

Инид села перед ней.

— Итак, ты знаешь.

— Да. Но это не имеет никакого значения.

— Черт возьми, надеюсь, что нет! Я от них ушла, а что делает Джеймс, это его дело.

— Да. Конечно.

— И теперь я зарабатываю хорошие деньги. — Инид отбросила с плеч волосы. — Ну и как ты, очень умная маленькая подружка? Хорошо с тобой обходится Кембриджский университет?

— Инид, прошу тебя, оставь меня в покое.

Мейси поднесла чашку ко рту. Крепкий чай был горьким, но горячим, и это успокаивало. Когда она снова взглянула на Инид, радость от знакомства с Саймоном Линчем показалась очень далекой.

Неожиданно глаза Инид стали страдающими, словно их ело дымом, и она заплакала.

— Извини. Извини, Мейс. Я дурно вела себя с тобой. Со всеми. Я ужасно беспокоюсь. Один раз я уже теряла его. Когда он уехал в Канаду. Когда его отправили туда из-за меня. А теперь он едет во Францию, летать на этих штуках — я слышала, летают они не больше трех недель, а потом их сбивают! И если бы Бог хотел, чтобы мы летали, наверно, у нас из спины выросли бы крылья.

— Будет, будет.

Мейси поднялась, села рядом с Инид и обняла ее. Та достала платок, утерла глаза и высморкалась.

— По крайней мере у меня есть сознание, что я приношу пользу. Делаю снаряды. По крайней мере не сижу на заднице, когда ребята там гибнут. Ой, Джеймс…

— Оставь, Инид. С ним будет все в порядке. Вспомни, что миссис Кроуфорд говорила о Джеймсе, — у него девять жизней.

Инид всхлипнула снова.

— Мейси, я извиняюсь. Право же. Только у меня иногда бурлит здесь. — Инид стукнула себя по груди. — Они свысока на меня смотрят, думают, я недостаточно хороша. А я работаю как солдат.

Мейси сидела с Инид, пока та не успокоилась. Боль разлуки сменилась гневом, слезами и, наконец, спокойствием и усталостью.

— Мейси, я это не всерьез. Поверь. Джеймс вернется, я знаю. А ты заметила, что эта война меняет все? Когда такие, как я, могут хорошо зарабатывать даже в военное время, богатые тоже должны меняться.

— Тут, Инид, возможно, ты права.

— Господи… время-то, время. Пора возвращаться в арсенал. Мне даже нельзя покидать общежитие без разрешения. Я теперь работаю на особом участке с самыми взрывоопасными — они называются так — веществами, и мы зарабатываем хорошие деньги, тем более что работать приходится по две смены. Все девушки устают, так что становится слегка опасно остукивать концы снарядов, проверяя их, и все такое. Но я аккуратна, поэтому меня повысили. Должно быть, потому, что работала у Картера столько лет. Научилась аккуратности.

— Отлично, Инид.

Девушки вышли из чайной и пошли вместе к автобусной остановке, откуда Инид поедет на работу. Когда они прощались, позади них раздался громкий мужской голос:

— С дороги, проходите, пожалуйста, с дороги.

Пришел поезд с ранеными, и санитары старались побыстрее пронести носилки к санитарным машинам. Девушки посторонились, смотря на проносимых мимо раненых, все еще в испачканной грязью и кровью форме. Раненые часто вскрикивали, когда спешащие носильщики случайно встряхивали изувеченные руки и ноги. Мейси ахнула и прижалась к Инид, заглянув в глаза человеку, у которого сползла с лица почти вся повязка.

Когда раненых пронесли, Инид повернулась к Мейси, чтобы попрощаться. Девушки обнялись, Мейси задрожала и еще крепче сжала подругу.

— Будет, будет тебе, Мейс, не становись такой чувствительной.

Инид высвободилась.

— Будь осторожна, Инид, — сказала Мейси.

— Мейси Доббс, как я всегда говорила, не беспокойся обо мне.

— Но я беспокоюсь.

— Тебе нужно о чем-то беспокоиться? Позволь дать тебе небольшой совет. Беспокойся о том, Мейси, что можешь сделать для этих ребят! — Инид указала на санитарные машины у выхода со станции. — О том, что только можешь сделать. Ну, мне пора. Передай привет леди Благодетельнице!

Мейси казалось, что одну секунду она была с Инид и вдруг осталась одна. Она пошла к платформе для предпоследнего этапа поездки домой, к отцовскому коттеджу возле конюшни в Челстоне. Поскольку поезда задерживали и отменяли из-за перевозки войск, снова пройдет много часов, прежде чем она доберется до места.

Поездка в Кент была долгой и изнурительной. Шторы затемнения были опущены по распоряжению правительства из-за возможности налета «цеппелинов», и поезд шел в темноте медленно. Мейси закрыла глаза и вспоминала раненых, которых спешно несли в санитарные машины.

Вновь и вновь она погружалась в глубокий, но краткий сон. Во сне Мейси видела Инид за работой на заводе боеприпасов, от которой кожа ее пожелтела, а волосы искрились, когда она отбрасывала их назад. Вспоминала лицо Инид, обращенное с любовью к Джеймсу Комптону.

Мейси думала о любви, о том, что это за чувство, и вспоминала прошлый вечер, кажущийся теперь таким далеким, и касалась места на правой руке, которую Саймон Линч поцеловал на прощание.

Поздно ночью, когда поезд подошел к станции Челстон, Мейси увидела отца возле телеги с лошадью. Персефона стояла гордо, лоск ее шкуры можно было сравнить только с блеском кожаных постромок, которые Мейси видела даже в полутьме. Она побежала к отцу и бросилась ему в объятия.

— Моя Мейси вернулась домой из университета. Как я рад тебя видеть!

— Папа, как замечательно быть снова с тобой.

— Ладно, давай сюда чемодан и поехали.

По пути домой в темноте тусклые фонари, повешенные на передке телеги, раскачивались из стороны в сторону при каждом грузном шаге Персефоны. Мейси рассказывала отцу свои новости и отвечала на его многочисленные вопросы. Разумеется, упомянула о встрече с Инид, но умолчала о Джеймсе Комптоне.

— Арсенал, вот как? Черт возьми, будем надеяться, что ее не было там в дневные часы.

— Почему, папа?

— Ну, ты знаешь, что его светлость работает в военном министерстве, и все такое. Так вот, он узнает новости раньше газетчиков, там есть специальный курьер. Он вполне…

— Папа, что случилось?

— Его светлость в конце дня получил телеграмму. На особом участке этого завода произошел взрыв, там работали с сильной взрывчаткой. Только-только заступила новая смена. Двадцать две девушки погибли сразу же.

Мейси знала, что Инид мертва. Ей не требовалось подтверждения, поступившего наутро, когда лорд Комптон сказал Картеру, что Инид была среди погибших девушек и что ему нужно сообщить об этом остальным так, как он сочтет нужным. Мейси уже не впервые задумалась о том, как многое в жизни может измениться за столь краткое время. Решение Присциллы поступить на военную службу, тот замечательный вечер, знакомство с Саймоном Линчем — и Инид. Но из всех событий, произошедших всего за три дня, Мейси ярче всего помнила Инид, отбрасывавшую назад длинные рыжие волосы и с вызовом глядевшую на нее. С вызовом, который трудно забыть.

«Беспокойся о том, Мейси, что можешь сделать для этих ребят. О том, что только можешь сделать».

Глава семнадцатая

Мейси, увидев вдали Лондонский госпиталь, не сводила глаз с его строгих построек восемнадцатого века, пока автобус не остановился, резко затормозив, и она не спустилась со второго этажа на улицу. Посмотрела еще раз на здания, потом на посетителей — большинство людей покидали госпиталь в слезах. Ко входу одна за другой подъезжали санитарные машины, и их окровавленный груз переносили в безопасность палат.

Мейси закрыла глаза и сделала глубокий вдох, как будто собиралась прыгнуть с обрыва в неизвестность.

— Прошу прощения, мисс, проходите. Вас затопчут, юная леди, если будете стоять здесь.

Мейси открыла глаза и отошла в сторону, пропуская рабочего с двумя большими коробками.

— Мисс, могу я вам помочь? Вы, похоже, заблудились.

— Да. Где записываются в медсестры?

— Вы просто ангел. Наверняка будете тем самым лекарством, которое нужно кое-кому из этих несчастных парней!

Уперев ступню левой ноги в голень правой и надежно держа коробки на колене одной рукой, другой рабочий стал указывать Мейси направление.

— Войдете вон в ту дверь, свернете налево, пойдете по длинному, выложенному зеленым кафелем коридору, в конце его повернете направо к лестнице. Подниметесь по ней, там направо, и увидите кабинет, где записывают. Только не обращайте особого внимания на тех, кто там, — им доплачивают за вытянутые рожи, как будто от улыбки они растрескаются!

Мейси поблагодарила рабочего, тот быстро приподнял в ответ кепку, потом подхватил готовые упасть коробки и пошел своим путем.

В длинном коридоре было много людей. Одни заблудились в громадном здании, другие размахивали руками, объясняя, как пройти к нужной им палате. Достав из сумочки удостоверение личности и рекомендательные письма, Мейси быстро поднялась по чистой, продезинфицированной лестнице и направилась к кабинету, где записывали в медсестры. Женщина, взявшая бумаги у Мейси, посмотрела на нее поверх очков в тонкой оправе.

— Возраст?

— Двадцать два.

Женщина пристально вгляделась в Мейси.

— Слишком юно выглядите для двадцати двух, а?

— Да, так мне сказали, когда я поступила в университет.

— Что ж, если вы достаточно взрослая для университета, то достаточно взрослая и для этого. И тут вы принесете больше пользы.

Женщина снова полистала ее бумаги, быстро глянула на письмо с гербом Комптонов, удостоверяющее дееспособность и совершеннолетие Мейси. Не было сомнений в подлинности этого документа. Их развеивали как внушительный герб, так и имя человека, хорошо известного в военном министерстве, чьи комментарии по поводу событий во Франции цитировали все газеты.

Мейси взяла листы превосходной линованной бумаги из письменного стола в челстонской библиотеке и написала то, что нужно. Ободренная вызовом Инид, она почти не ощущала вины. Она будет делать что может для тех ребят, которые пролили кровь на полях Франции.


— Что ты сделала? Мейси, ты в своем уме? А как же учеба в университете? После всех трудов, всех…

Фрэнки повернулся спиной к Мейси и покачал головой. Отец смотрел в кухонное окно коттеджа на загон, где паслись три очень здоровые лошади. Мейси знала, что нужно молчать, пока он не выговорится.

— После всех этих волнений и беспокойств…

— Папа, это всего лишь отсрочка. Я могу вернуться. И непременно вернусь. Как только кончится война.

Фрэнки повернулся, в глазах у него были слезы страха и крушения надежд.

— Все это замечательно, но что, если тебя отправят туда, во Францию? Черт возьми, моя девочка, если ты хотела делать что-то полезное, его светлость наверняка нашел бы работу для такой умницы, как ты. Я хочу поехать в этот госпиталь и донести на тебя за твои враки — ты наверняка прибавила себе лет. Вот не думал дожить до такого дня, когда моя дочь будет лгать.

— Папа, пойми, пожалуйста…

— О, я еще как понимаю. Ты совсем как твоя мать. Ее я потерял. Я не могу потерять и тебя, Мейси.

Мейси подошла к отцу и положила руку на плечо.

— Папа, ты не потеряешь меня. Вот увидишь. Ты будешь гордиться мной.

Фрэнки Доббс свесил голову и подался в объятия дочери.

— Мейси, я всегда гордился тобой. Дело не в этом.


Обязанности Мейси как члена добровольческого медицинского отряда, казалось, заключались в том, чтобы каждый день мыть полы, выравнивать койки по одной линии и быть на побегушках у сестер постарше. Она получила отсрочку в Гертоне. Отправляя туда письмо для Присциллы, Мейси временно отодвинула свою мечту на второй план. С той же решимостью, что привела ее в университет, она поклялась создавать уют вернувшимся из Франции солдатам.

Мейси стала медсестрой Лондонского госпиталя в мае, во время бесконечного наплыва раненых при весеннем наступлении 1915 года. Лето было жарким, и Мейси почти не знала отдыха. Девушка проводила всего несколько часов в комнате, которую снимала в Уайтчепеле.

Спрятав выбившуюся прядь под белую шапочку, Мейси погрузила руки в раковину с обжигающе горячей водой и стала мыть пузырьки, чаши и мерные мензурки жесткой щеткой. Руки ее не впервые в жизни были раздраженными, не впервые ныли спина и ноги. Могло быть и хуже, подумала она, слив мыльную воду и принявшись ополаскивать посуду. Когда вода немного остыла, Мейси подержала в ней руки, глядя в окно на крыши в сумерках.

— Доббс, не думаю, что тебе нужно весь день ополаскивать несколько пузырьков, когда тебя до конца работы ждет добрый десяток других дел.

Услышав свою фамилию, Мейси подскочила и начала извиняться за медлительность.

— Не трать попусту время, Доббс. Быстро заканчивай работу. Тебя хочет видеть старшая сестра.

Обращавшаяся к ней медсестра была одной из постоянных, не из добровольческого отряда, и Мейси быстро вернулась к книксенам времен работы прислугой. Старшинство постоянных сестер требовало почтения, немедленного внимания и полного подчинения.

Мейси закончила свое дело, убедилась, что все пузырьки и тряпки на положенных местах, и побежала рысцой к старшей сестре, по дороге поправляя волосы, шапочку и фартук.

— Доббс, медсестры не бегают, а ходят быстрым шагом.

Мейси остановилась, закусила губу и повернулась, сжав руки в кулаки. Старшая сестра, самая пожилая в палате. И самая грозная: ее побаивались даже солдаты — шутили, что ее нужно отправить во Францию, и гунны пустятся наутек.

— Прошу прощения, старшая сестра.

— Ко мне в кабинет, Доббс.

— Иду, старшая сестра.

Старшая сестра вошла в кабинет первой. Комната была облицована зеленым кафелем, а пол и мебель — из темного дерева. Женщина зашла за письменный стол, отведя в сторону длинную синюю юбку и белый фартук, чтобы не зацепиться ими за угол. На ее фартуке сверкал серебряный значок, шапочка была накрахмалена. Из-под нее не выбивалось ни единого волоска.

— Сразу приступлю к делу. Как ты знаешь, мы теряем сотрудников из-за отправки во Францию, поэтому нужно повышать наших медсестер и добровольцев в звании. Разумеется, необходимо оставить здесь многих постоянных медсестер, чтобы поддерживать уровень и руководить заботой о раненых. Твое сегодняшнее повышение до специальной военной стажерки, Доббс, означает больше обязанностей в палате. Наряду с Ригсон, Дорнхилл и Уайт ты должна готовиться к службе, если потребуется, в военных госпиталях за Ла-Маншем. Обучение ваше кончится через год. Дай-ка посмотрю…

Суровая женщина достала бумаги из папки на столе и положила перед собой.

— Да, в конце года, судя по твоим документам, тебе будет двадцать три. Пригодна для службы за границей. Отлично.

Старшая сестра снова подняла взгляд на Мейси, потом взглянула на приколотые к фартуку часики.

— Я уже говорила с другими членами ДМО. Итак, с завтрашнего дня ты будешь, помимо других обязанностей, ежедневно совершать обход вместе с врачами, чтобы наблюдать и помогать. Понятно?

— Да, старшая сестра.

— Тогда можешь идти, Доббс.

Мейси вышла из кабинета и медленно пошла в сторону кухни.

Да, она будет во Франции раньше, чем думала. Возможно, через год. Как мучительно ей хотелось увидеть Мориса, поговорить с ним. Обстоятельства ее жизни снова изменились в один миг. Однако она знала, что Морис спросит, не сама ли она их изменила. Она бесстыдно прибавила себе возраста, чтобы заниматься этой работой, и теперь ее мучили сомнения: сможет ли она делать то, что от нее требуется? Сможет ли быть достойной памяти Инид?

Глава восемнадцатая

Мейси отвалилась от бокового поручня, через который перегибалась. Ей в голову не приходило, что морская болезнь может быть такой мучительной. Голову ее обдувал соленый ветер, сек уши, а она старалась удержать толстую шерстяную накидку, наброшенную на ноющее тело. Ничто на свете не может быть хуже. Ничто не может быть таким невыносимым.

— Мисс, вот вам старое средство торгового флота от этой немочи…

В этот момент Мейси снова бросилась к борту судна. Ощутив между лопатками чью-то сильную руку, она оттолкнулась от поручня и распрямилась. Один из матросов, благоразумно одетый в штормовое обмундирование, протягивал ей жестяную кружку горячего какао и кусок торта «Мадера». Мейси в ужасе прижала ладонь ко рту.

— Когда покажется, что вас снова вывернет наизнанку, съешьте кусочек торта и быстро сделайте глоток какао. И так всякий раз, когда затошнит. Тогда немочь пройдет, вот увидите.

Мейси посмотрела на матроса, покачала головой и перегнулась через поручень. Когда в желудке совершенно ничего не осталось, она выпрямилась снова и протянула руки за тортом и какао. Сделать попытку стоило.

Айрис Ригсон, Дотти Дорнхилл, Бесс Уайт и Мейси Доббс отбыли во Францию 20 июля 1916 года вместе с небольшой группой медсестер. Они плыли на грузовом судне, реквизированном для службы королю и стране. Теперь оно перевозило припасы — и в данном случае медсестер — между Англией и Францией. Айрис, Дотти и Бесс пребывание на борту не доставляло особых страданий, однако Мейси Доббс, внучку матроса с лихтера на Темзе, мучительно укачивало. Что бы ни ждало ее на поле битвы, она считала, что не сможет чувствовать там себя еще хуже, хотя в кармане у нее лежало письмо от Присциллы, отправленной во Францию в январе с первым конвоем КМСП. Цензоры могли вычеркивать слова, но не могли вымарать эмоций, излившихся с кончика пера на бумагу. Присцилла была в изнеможении, если не телесно, то душевно. Ее слова словно бы въедались в мысли и ожидания Мейси. Когда она потрогала письмо в кармане, ей показалось, что за Присциллой во время работы наблюдал какой-то призрак. Присцилла писала:

Мейси, у меня разболелась спина. Санитарный грузовик сегодня утром никак не заводился, пришлось долго работать заводной ручкой. Ночью я спала всего два часа — это после двадцати часов за рулем. Я почти не могу припомнить такого времени, когда спала бы больше нескольких часов. Одежда прирастает к телу, и мне страшно подумать, какой запах, должно быть, идет от меня! Но знаешь, просто невозможно думать о своей больной спине или о жжении в глазах при виде того, как бодрятся эти ребята. А ведь они страдают от боли на месте оторванных конечностей и ужасных воспоминаний о том, как гибли их товарищи. Хотя здесь дождь льет словно из ведра, бывают дни, когда становится очень жарко и влажно, особенно если таскаешь на себе тяжелую, липнущую к телу форму. Многие ребята обрезают шерстяные брюки, чтобы армейская одежда поменьше раздражала кожу. Думаю, врачам от этого проще — на раненых приходится разрезать меньше одежды, — но когда ребят кладут в грузовик, они кажутся школьниками, по ошибке попавшими в ад. Мейси, у меня вчера скончался парень, глаза у него были синими, как платье, в котором ты была на вечеринке у Саймона, и ему не могло быть больше семнадцати лет. Бедняга еще даже не начал бриться, у него был лишь легкий пушок на подбородке. Мне хотелось сесть и заплакать. Но знаешь, там просто необходимо продолжать свое дело. Если б я стояла, оплакивая их, еще один бедняга умер бы из-за отсутствия санитарной машины. Не знаю, что пишут в газетах, но здесь…

Дальше письмо Присциллы было внезапно оборвано черными чернилами цензора.

— Вот сама она идет, наша Мейси-мореход! — объявила Айрис, когда девушка вернулась в каюту.

— Господи, детка, как ты? — Дотти подошла к ней и обняла за плечи. — Иди сядь! Мы почти на месте. — Она поглядела на остальных медсестер, кутавшихся в толстые шерстяные накидки, и усадила Мейси на сиденье. — Бедная малютка Доббс. Ну что делать. Ничего, скоро будем в Гавре. Выпьем по чашке крепкого чая. Если, конечно, французы умеют заваривать чай.

Айрис приложила ладонь ко лбу Мейси и взглянула на свои часики.

— Но тебе как будто немного лучше.

Мейси посмотрела на других девушек и прислонилась к Айрис.

— Какао и торт, — пробормотала она и тут же погрузилась в глубокий сон.


Дорога на поезде из Гавра в Руан прошла без происшествий. Девушки устали, но какое-то время не ложились спать, глядя, как за окном проносится чужая земля. В Руане их встретил офицер медицинской службы и отвез в отель «Святой Георгий». Здесь им предстояло провести два дня в ожидании назначений.

— Давайте умоемся и выпьем по чашке чаю внизу, — предложила Айрис, когда они обосновались все вчетвером в одном номере.

Айрис была высокой и ширококостной, отчего форма на ней казалась слишком маленькой. Девушке это нравилось, потому что ее немодное и непрактичное шерстяное платье получилось короче, чем у остальных. К тому же Айрис было легче ходить, поскольку ее подол не волочился по нескончаемой грязи, отравляющей жизнь медсестрам во Франции.

— Доббс, как себя чувствуешь? — негромко спросила Бесс, обратившись к Мейси по фамилии, как было положено в госпитале.

— Спасибо, гораздо лучше. И чашка чаю будет очень кстати.

Девушки распаковали вещи, вымыли руки и лица в большой белой эмалированной раковине и причесались. Мейси, как обычно, сражалась с непослушной прядью, вылезавшей из-под шапочки. Выходя из номера, они выглядели почти такими же свежими, как тем ранним утром, когда садились в поезд на вокзале Чаринг-Кросс для поездки в Фолкстон, порт их отплытия во Францию.


— Только посмотрите на эти пирожные! Честное слово, никогда не видела таких. Поразительно, что французы готовят их даже в военное время. Да, и такого чая никогда не пробовала.

Айрис скривилась, отхлебнув жиденького чая, и потянулась к фарфоровому блюду в центре стола за пирожным.

Мейси сидела молча, оглядывая несколько устаревшее великолепие обеденного зала отеля «Святой Георгий». На всех стенах были большие зеркала, украшенные сводчатые проходы вели в комнату отдыха по одну сторону и в вестибюль с мраморным полом — по другую. Элегантные официанты — в черных, тщательно отглаженных брюках, белых рубашках, черных галстуках и длинных белых передниках — торопливо носились туда-сюда. Все они были стариками, молодые люди ушли на войну.

Клиентами оказались главным образом военные, отель был заполнен офицерами, уезжавшими в отпуск или возвращавшимися к своим полкам. Одни были с невестами или женами, другие с родителями — близкие этих счастливчиков могли позволить себе путешествие через Ла-Манш, чтобы проститься с ними во Франции.

Мейси отпила чаю, ощутив его тепло, если не вкус, в глубине усталого тела. Девушка слышала разговор за их столом, обычный обмен наблюдениями и мнениями, иногда хихиканье, иногда повышенные голоса. Но большей частью Мейси была погружена в собственные мысли.

— Прошу прощения, это мисс Доббс, так ведь?

Мейси перенеслась из своих мечтаний обратно в обеденный зал. Подскочила и повернулась к заговорившему с ней человеку.

— О Господи! — произнесла Мейси, пролив чай на белую скатерть.

Капитан Саймон Линч поспешил поддержать ее, взяв за локоть, и поприветствовал широкой улыбкой, которую потом обратил к другим девушкам за столом. Те сразу прекратили все разговоры и уставились на мужчину, подошедшего к Мейси.

— Капитан Линч. Вот это неожиданность!

Мейси овладела собой и пожала протянутую руку Саймона. Официант ловко сменил скатерть и предложил принести стул Саймону, но тот отказался и объяснил ее подругам, что уже уходил, когда увидел свою знакомую, мисс Доббс.

Саймон снова повернулся к Мейси, и тут она заметила, что он выглядит старше. Не в смысле возраста, потому что прошло чуть больше года с тех пор, как они познакомились, нет, он стал старше душой. Кожа вокруг глаз посерела, на лице появились морщинки, а на висках проступила седина. Однако ему не могло быть больше двадцати шести лет.

— Я здесь в отпуске, только на два дня. Мало времени, чтобы посетить Англию. Прис сказала мне, что вы поступили в медсестры.

— Как она? Вы ее видели?

— Наши пути пересеклись всего один раз. Она привезла раненых в мой госпиталь, только у нас не было времени стоять и разговаривать. — Саймон посмотрел на свои руки, потом снова на Мейси. — Вы уже знаете, куда вас отправляют?

— Нет, получим назначения завтра утром, а может быть, даже сегодня вечером. Право, это кажется несколько хаотичным.

Саймон засмеялся.

— Хаотичным? Вы не увидите хаотичного, пока не побываете там.

— Прошу прощения. — Мейси потерла руки. — Я имела в виду…

— Нет, прощения прошу я. С моей стороны это было возмутительно. И да, здесь царит хаос. На правом фланге британской армии, кажется, не знают, что делается на левом. Послушайте, сейчас мне нужно спешить, но скажите, не могли бы вы поужинать со мной завтра вечером? Или вам нужны компаньонки?

Саймон улыбнулся и посмотрел Мейси в глаза.

— Ну так как же?..

Мейси посмотрела на товарок — те в молчании пили чай, чтобы слышать весь разговор. Встретилась взглядом с Айрис, та улыбнулась, кивнула и одними губами произнесла: «Иди». Мейси повернулась к Саймону.

— Да, капитан Линч. Ужин — это превосходно. И компаньонки мне нужны, поэтому мои подруги будут ужинать поблизости.

— Ладно. Тогда устроим его пораньше, я встречу вас в вестибюле в шесть часов. Собственно говоря, встречу всех в вестибюле в шесть!

Саймон отвесил общий поклон, попрощался с медсестрами, улыбнулся Мейси и собрался было уходить.

— Да, между прочим, эта форма почти так же великолепна, как синее шелковое платье.

И с этими словами ушел.

Мейси под смешки Айрис, Дотти и Бесс снова села.

— Доббс, а что это за шелковое платье?

— Ты помалкивала о нем.

— Уверена, что тебе нужны компаньонки?

Мейси покраснела от этого поддразнивания, зная, что кончится оно не скоро. Хотела объяснить, что Саймон только друг ее подруги, но тут к их столу подошел офицер медицинской службы сухопутных войск.

— Доббс, Уайт, Дорнхилл и Ригсон? Отлично. Вот направления и проездные документы. К сожалению, вы едете не в одно место. Уайт и Дорнхилл — в базовый госпиталь. Доббс и Ригсон, вы на Четырнадцатую эвакуационную станцию — наслаждайтесь жизнью здесь, пока возможно.

И офицер, держа под мышкой несколько больших конвертов из плотной бумаги, ушел петлять по переполненному обеденному залу в поисках других медсестер из списка.

Четыре девушки несколько минут молча глядели на коричневые конверты.

— Ну и обрадовал он нас, — сказала наконец Айрис, потом взяла со стола нож и вскрыла свой конверт.

— Доббс, девочка моя, мы действительно отправляемся на Четырнадцатую эвакуационную станцию возле Байоля, как сказал этот Веселый Чарли. [5]На ЭС, настолько близкую к передовой, насколько к ней допускаются медсестры.

— А мы остаемся в базовом госпитале здесь, в Руане, поэтому далеко не поедем, так ведь, Бесс?

— Ну что ж, все ясно. Давайте воспользуемся оставшимся временем в полной мере, вот что я скажу. И выспимся.

Айрис вытерла рот салфеткой, и официант поспешил отодвинуть ее стул.

— Да, мысль хорошая. Во всяком случае, одной из нас нужно поспать, раз ей предстоит ужин с офицером!

— Дотти, он просто-напросто…

Мейси принялась оправдываться, когда девушки вышли из-за стола, но ее протесты были не слышны среди шуток и поддразниваний.


Воспоминания о подробностях ужина с Саймоном Линчем поддерживали Мейси в пути. Сперва поездом, потом на санитарной машине по раскисшим, изрытым глубокими колеями дорогам Мейси и Айрис добирались до эвакуационной станции. Там им предстояло провести четыре месяца — вплоть до отпуска.

Поезд ехал медленно. Мейси, хотя было еще светло, казалось, что мрак сгущается. Небо застилали темно-серые тучи, по окнам стекали капли дождя, и когда поезд остановился на какой-то станции, казалось, далекий грохот тяжелой артиллерии раскатывается эхом среди путей. Могучий оркестр боя заставил умолкнуть даже птиц. На фоне зрелищ и звуков войны люди за окном смотрелись особенно выразительно.

Мейси смотрела из вагона на бесконечные вереницы устало тащившихся людей. Целые семьи уходили из прифронтовых районов, ища убежища у родственников в других городах и деревнях. Однако поток эвакуирующихся штатских казался ручейком по сравнению с длинной колонной марширующих солдат — измотанных в боях, в выцветшей форме. Молодые люди с преждевременно постаревшими лицами выказывали усталость, страх и вместе с тем — неуместную, казалось бы, бесшабашность.

Что проку беспокоиться?

Никчемное занятие.

Наплюй на все заботы

И зубы скаль, скаль, скаль.

Громко звучали строевые песни. Айрис и Мейси махали солдатам из окна вагона и подпевали им, а поезд медленно набирал ход.

Путь далек до Типеррери, в край мой родимый;

Путь далек до Типеррери к девушке любимой;

Рукой машу Пиккадилли и всем лондонским мостам,

Путь далек до Типеррери, только сердце мое там.

Махнув последний раз, Айрис и Мейси закрыли окно и снова устроились поудобнее на вагонных сиденьях с колючей шерстью.

— Странно, что твой молодой человек всего в нескольких милях от нас, а, Доббс?

Айрис вопросительно взглянула на Мейси.

— О Господи, он не мой молодой человек. Просто старый друг моей очень хорошей подруги. То, что мы с ним увиделись, чистая случайность.

— Оно, может быть, и так, Доббси, но я видела, как вы смотрели друг на друга, и скажу, что вы любезничали. Прямо-таки голубок и горлица.

— Чепуха. И не повторяй эту глупость, Айрис. Пожалуйста. Я с ним едва знакома — и могла нарваться на неприятности!

— А синее шелковое платье?

Айрис продолжала дразнить Мейси.

Айрис, Дотти и Бесс во время ужина сидели рядом со столиком Мейси и Саймона, чтобы казалось, будто она ужинает безо всяких компаньонок. Но Мейси, к своему удивлению, почти не замечала других людей в обеденном зале. С той минуты как они встретились в вестибюле в шесть часов вечера, Мейси и Саймон Линч видели только друг друга.

Теперь Мейси смежила веки, притворяясь спящей, и Айрис замолчала. Оставленная в покое, Мейси смогла зрительно вспомнить обеденный зал, носившихся туда-сюда официантов, возбуждение людей, веселившихся перед отъездом на фронт или получивших несколько дней отдыха от фронта. И там за столиком с ней сидел Саймон.

Саймон, который смешил ее шутками, подбадривал и успокаивал. Саймон, который спросил ее, почему она стала медсестрой, а когда она рассказала об Инид, подался через стол и взял ее за руку.

— Должно быть, эта подруга значила для тебя очень много.

— Да, много… она заставляла меня думать обо всем. Когда я уходила с головой в книгу, она резко заставляла меня спуститься с облаков на землю. Да… не раз заставляла меня изменить свое мнение.

Саймон не выпускал руки Мейси, взгляды их снова встретились. Смущенная Мейси отняла руку и, взяв вилку, принялась ковыряться в еде.

— Надеюсь, я не смутил тебя. У меня и в мыслях не было…

— Нет-нет. Все в порядке.

Мейси покраснела.

— Странная это штука, война. Мейси, тебе нужно подготовиться к тому, что увидишь. Прошлый год… Сомма… Не могу передать тебе, как бывали изранены люди. Как врач, я обучен делать одну операцию зараз: я оперировал либо ногу, либо грудь, либо руку, — но этих людей привозили со множественными зияющими ранами. Я…

Саймон умолк, потянулся к бокалу кларета, сжал его, но не поднял, уставился в вино, в темно-красную жидкость, потом опустил веки. И Мейси снова увидела морщинки, расходящиеся от его глаз к вискам, борозды на лбу и темные круги над скулами.

— Я приехал сюда с мыслью, что буду в состоянии спасти всех, но в половине случаев…

Саймон умолк, сильно сглотнул и посмотрел прямо на Мейси.

— Я очень рад тебя видеть. Это напоминает мне, как все было до моего отъезда из Англии. Как был доволен тем, что я врач. И как сильно надеялся увидеть тебя снова.

Мейси снова покраснела, но улыбнулась.

— Да, Саймон. Я тоже рада.

Она машинально потянулась к его руке, и Саймон ответил на ее пожатие. Внезапно вспомнив о том, что рядом компаньонки, Мейси разжала пальцы, и они взялись за ножи и вилки.

— А теперь расскажи мне о леди Роуэн. Я, разумеется, слышал о ней. У нее громкая репутация ярой сторонницы суфражисток. И слышал, что лорд Джулиан настоящий святой, хотя сомневаюсь, что у него есть время беспокоиться о том, что у нее на уме, раз сейчас он работает в военном министерстве.

Разговор перешел на обмен историями, мнениями и наблюдениями, и когда ужин окончился, Мейси осознала, что они говорили о своих мечтаниях, о том, что будут делать, когда кончится война.

Мейси вспомнила, как, гуляя с Морисом в саду в Челстоне, сообщила ему, что взяла в Кембридже отсрочку и стала медсестрой в Лондонском госпитале. Она вспомнила, как Морис посмотрел вдаль и заговорил очень тихо, будто думая вслух: «Таковы последствия войны… рухнувшие мечты детей… потери. Трагедия».

Саймон взглянул на часы.

— К сожалению, Мейси, я должен идти. Пока я здесь, мне нужно кое с кем встретиться. И это называется отпуском, а?

— Да, мне тоже нужно идти. Мы уезжаем завтра чуть свет.

Когда Мейси положила свою белую салфетку рядом с тарелкой, Саймон пристально посмотрел на девушку.

— Ты не против, если я буду тебе писать? Это занимает некоторое время, но письма можно отправлять по линии фронта. Я что-нибудь придумаю.

— Да, это будет замечательно. Пожалуйста, пиши.

Саймон встал, чтобы отодвинуть стул Мейси, и тут она увидела, что ее подруги за соседним столом держат у рта кофейные чашки и смотрят на нее поверх краев. Она совсем забыла, что они там.

В вестибюле Саймон снова отвесил общий поклон.

— Хоть ты одета в эту очень практичную форму медсестры, мисс Доббс, в моих глазах ты всегда будешь носить великолепное синее шелковое платье.

Они обменялись рукопожатиями, попрощались, и она присоединилась к медсестрам, которым явно не терпелось снова начать дразнить ее.


Мейси и Айрис увидели вдали палатки, пелену порохового дыма над головой и густой туман, поднимающийся от земли.

— Мне холодно от одного взгляда туда, хотя до зимы еще далеко, — сказала Айрис.

— Понимаю. Вид леденящий, так ведь?

Мейси запахнула накидку, хотя день был не таким уж холодным.

На верху основных палаток были нарисованы громадные красные кресты, в стороне находились круглые палатки, где жили медсестры эвакуационной станции. Санитарная машина медленно ехала по изрытой колеями дороге, и когда она приблизилась к лагерю, стало ясно, что идет прием раненых.

Санитарная машина остановилась у офицерской палатки, где хранились документы и отдавались распоряжения. Вокруг нее быстро двигались люди, некоторые кричали, остальные несли свежие бинты. Едва Айрис и Мейси слезли с машины и взяли свои сумки, к ним подбежала старшая медсестра.

— Не время бездельничать. Вы немедленно нужны — со сдачей документов успеется! Снимайте накидки, надевайте фартуки и быстро в главную палатку! С места в карьер!

Два часа спустя Мейси стояла над молодым человеком и срезала толстую ткань военной формы с частично оторванной осколком руки. Ей вспомнились слова Саймона: «Тебе нужно подготовиться к тому, что увидишь». Поспешно отогнав их и утерев пот со лба тыльной стороной окровавленной ладони, Мейси почувствовала себя будто в «глазу» бури. Молодой солдат был в сознании и неотрывно наблюдал за ней, силясь понять по выражению лица серьезность своих ран. Но старшие сестры Лондонского госпиталя хорошо школили своих подчиненных: «Ни в коем случае не меняй выражения лица при виде раны — они будут смотреть тебе в глаза, чтобы увидеть свое будущее. Отвечай им прямым взглядом».

Пока Мейси быстро работала тампонами с дезинфицирующими средствами, хирург в сопровождении медсестер и санитаров переходил от одного солдата к другому, срезал кожу, кости, мышцы, извлекал шрапнель из тел мальчишек, взявших на себя тяготы мужчин.

Солдат продолжал неотрывно глядеть в глаза Мейси, пока она готовила его раны для ножа хирурга. Видя следы крови, она срезала еще часть его формы, перенесла ножницы к брюкам и стала разрезать штанину. Когда почувствовала, что рука ее коснулась жутких ран на бедре, солдат откашлялся и заговорил:

— Это ноги регбиста.

— Я так и подумала, — ответила Мейси, продолжая свое дело. — Ноги регбистов сразу узнаешь.

— Сестра, сестра, — солдат протянул к ней неповрежденную руку, — можете подержать ее?

Когда Мейси выполнила его просьбу, молодой человек улыбнулся.

— Спасибо, сестра.

Внезапно Мейси осознала, что кто-то разгибает пальцы солдата и вытягивает его руку вдоль тела. Мейси подняла взгляд на старшую медсестру. Армейский капеллан положил ладонь на плечо девушки и через секунду снял, чтобы совершить последние обряды над еще не остывшим телом молодого солдата, а двое санитаров-носильщиков ждали, чтобы снять его и освободить место для других раненых.

— О, извините…

— Нечего извиняться, — сказала старшая сестра. — Он умер меньше минуты назад. Ты сделала все, что могла. А теперь за дело. Не время стоять и думать о случившемся. Нужно просто смириться с этим. Там, снаружи, еще многие ждут твоей помощи.

Снова отбросив непокорную прядь тыльной стороной ладони, Мейси как могла приготовила стол для очередного солдата.

— Привет, сестра. Приведете меня в порядок? — спросил солдат, когда носильщики быстро, но бережно положили его на стол.

Мейси посмотрела в его глаза и увидела жуткую боль, скрываемую за попыткой шутить. Взяв ножницы, тампоны и жгучий чесночный сок, используемый для дезинфекции ран, она сделала глубокий вдох и улыбнулась.

— Да. Приведу тебя в порядок, молодой человек. Теперь лежи неподвижно.

Глава девятнадцатая

Мейси проснулась в палатке, которую занимала вместе с Айрис. Плотно закутавшись в одеяло, она посмотрела на подругу и в полусне раннего утра подумала на миг, что это Инид. Потом до Мейси дошло, что это зад Айрис образует курган в постели, так как та тоже свернулась клубком от утреннего холода.

Мейси сделала глубокий вдох и, несмотря на холод, села, набросив на плечи одеяло. Нужно сделать все возможное, чтобы голова была ясной, чтобы собраться с духом на весь день, чтобы подготовиться к стихиям. Дождь пошел снова. Он превратил землю в жидкую кашу с лужами грязной воды. Подол длинного шерстяного платья пропитывался ею и тяжело лип к ногам, пока Мейси очищала и перевязывала раны. К концу дня грязь поднималась до самых колен, и девушка вновь и вновь твердила себе, что ей на самом деле тепло, что ноги на самом деле сухие. Потом ночью они с Айрис развешивали платья, чтобы дать влаге испариться, и искали на теле друг у друга фронтовых вшей, казалось, не знающих поражения.

— Вставай первая, Мейси, — сказала Айрис, продолжая кутаться в одеяло.

— Тебе просто не хочется разбивать лед.

— Какой лед?

— Айрис, я вчера сказала тебе, что лужи затянуло льдом.

— Не может быть!

Айрис повернулась на койке и посмотрела на Мейси, сидевшую забросив ногу на ногу.

— Не представляю, Доббс, как ты можешь так сидеть. Так что, лужи замерзли? Еще ведь даже не настоящая зима.

— Да. Хотя еще даже не настоящая зима.

Мейси сделала еще один глубокий вдох и выдохнула; из ее рта вырвался пар. Девушка отбросила одеяло и, ежась, побежала к кувшину с водой и тазу на деревянном ящике.

— И вот это сидение по утрам, Айрис, помогает мне не промерзать насквозь весь день. Проясняет голову. Вот попробуй!

— Брррр!

Айрис перевернулась в постели, стараясь не думать о холодных ногах.

Мейси сунула пальцы в кувшин с водой, продавила тонкий лед, словно ощупывая корку пирога, потом взяла кувшин обеими руками и налила в таз ледяной воды. Сняла с края ящика фланелевую тряпку и окунула в воду. Выжав ее, Мейси расстегнула ночную рубашку и вымыла сперва лицо, потом подмышки и шею. О, чего бы она не отдала за ванну! За возможность сидеть в глубокой ванне с обжигающе горячей водой, с поднимающимися к ушам мыльными пузырями.

Она снова окунула тряпку в холодную воду, выжала лишнюю обратно в таз и, на сей раз задрав ночную рубашку, вымыла промежность и ноги до колен. Превосходная горячая ванна. Она бы не вылезала оттуда несколько часов. Вертела бы вентиль крана с горячей водой большим пальцем ноги и не вылезала, пока не смылись бы последние молекулы грязи, крови, пота и слез.

Сняв еще влажное платье с проволоки, которую они с Айрис натянули в палатке, Мейси проверила все швы и подол — нет ли там вшей? Это было неизменным утренним занятием: поискать вшей повсюду, а закончив, поискать еще, потому что вши хитрые мелкие твари. Девушка быстро оделась, натянула белую нарукавную повязку с красным крестом чуть повыше правого локтя и приколола булавкой серебряные часики на левую сторону фартука. Вместе с черной кожаной папкой, в которой теперь хранилась писчая бумага и полученные письма, часики медсестры представляли собой талисман из дома, подарок от леди Роуэн.

Наконец Мейси положила полотенце на койку и наклонилась над ним, чтобы причесаться, внимательно глядя, не будут ли выпадать вши, потом быстро завернула волосы в узел и надела шапочку. Они с Айрис осматривали волосы друг друга каждый вечер или, если работали ночью, когда одновременно находились в палатке и не спали.

— Айрис, я готова.

— Да-да, Доббс. — Айрис дрожала под одеялом. — Бог весть, каково будет настоящей зимой.

— Айрис, по крайней мере мы не в траншеях по пояс в грязи. По крайней мере не складываем трупы один на другой в защитную стену, как ребята.

— Ты, как всегда, права. — Айрис выскочила из постели и принялась за утренний ритуал, который Мейси только что завершила. — Бррр… Ты, наверное, пойдешь посмотреть, нет ли письма от твоего молодого человека.

Мейси выкатила глаза.

— Айрис, я говорила тебе. Он не…

— Да, знаю, знаю. Он не твой молодой человек. Ну тогда иди, получи письмо от особого друга своей подруги и оставь меня сражаться со вшами, если ты не против!

Девушки засмеялись, и Мейси откинула клапан палатки, оставив Айрис совершать омовение. Ступая по доскам, прикрывающим грязь и лужи, Мейси направилась к кухонной палатке за чаем и хлебом к завтраку.

— Вот вам, сестра, поешьте.

Дневальный протянул Мейси большую эмалированную кружку и ломоть хлеба с топленым говяжьим жиром. Солдаты называли всех медсестер независимо от звания сестрами.

— И у меня есть для вас еще кое-что.

Дневальный полез в карман и вынул простой коричневый конверт, в котором, судя по толщине, лежало длинное письмо. Конверт был помят и хранил на себе следы четырех пар грязных рук, через которые прошел по пути к адресату.

Письма Саймона Линча, предназначенные для Мейси Доббс, не подвергались военной цензуре; санитар передавал их водителю санитарной машины, тот вручал санитару-носильщику, а он — повару. Ее письма проделывали тот же путь из рук в руки. И всякий раз добровольные почтальоны обменивались репликами о юной любви или о том, что везет же капитану-романтику!

В первых письмах авторы не писали о любви ничего. Но если двое думают одинаково, то невольно сближаются, словно одни и те же мысли, как магнитом, тянут их головы друг к другу. Постепенно письма Саймона и Мейси становились более частыми, стоило кому-то получить ответ, как он сразу же снова хватался за перо. Борясь с изнеможением, которое давило словно тяжкий груз, по вечерам при неверном свете керосиновой лампы Мейси и Саймон строчили друг другу сообщения о своей жизни среди ужасов войны. Оба понимали, что это страх и отчаяние усиливают их желание быть вместе. Они, не стыдясь, выражали свои чувства в письмах, которые передавались из рук в руки. Оба делились опытом и переживаниями, которые становились все глубже. Потом Саймон написал:

Моя дражайшая Мейси, облаченная в синее шелковое платье.

Я дежурил тридцать часов подряд и за это время не присел и на пять минут. Вчера утром снова начали поступать раненые. Я склонялся над столькими телами и столькими ранами, что потерял им счет. Кажется, помню только глаза, помню потому, что в них один и тот же ужас, одно и то же изумление, одно и то же смирение с судьбой. Сегодня я видел одного за другим отца и сына. Они вместе вступили в армию, подозреваю, что один или оба солгали насчет возраста. И у них были одинаковые глаза. Совершенно одинаковые. Может быть, из-за того, что я вижу в глазах каждого независимо от их возраста (право, кое-кому из них нужно было оставаться в школе), они кажутся очень старыми.

Через три недели я должен получить отпуск. Вскоре выйдет приказ. Я собираюсь вернуться в Руан на два дня. Помню, ты говорила, что вскоре тоже получишь отпуск. Не будет ли чересчур самонадеянным спросить, сможем ли мы встретиться в Руане? Мейси, я так хочу видеть тебя, забыть обо всех страданиях благодаря твоей чудесной улыбке и ободряющему здравому смыслу. Сообщи в письме.

Айрис получила отпуск вместе с Мейси и составила ей компанию. Поездка в Руан казалась долгой, затянувшейся, но наконец они добрались до отеля «Святой Георгий».

— Мейси Доббс, клянусь, мне не терпится забраться в ванну.

— Мне тоже, Айрис. Интересно, можно ли отдать в стирку наши платья. У меня есть еще одно, ненадеванное. А у тебя?

— Да, тоже. Нам не положено быть без формы, но, клянусь, это платье, если я не отнесу его в прачечную, само отправится туда.

Мейси с Айрис немедленно поспешили в отведенный им номер. Комната была маленькой, простой — с двумя односпальными кроватями и умывальником, — краска на стенах и двери потрескалась. Но после нескольких месяцев в полевых условиях убранство номера показалось девушкам просто великолепным, а потолок — необычайно высоким по сравнению с протекающим куполом палатки, нависавшим над самой головой. В коридоре с красной ковровой дорожкой находились две ванные, и вечно бдительная Айрис немедленно отправилась проверить, не заняты ли они.

— Одна уже занята, и там кто-то поет во весь голос.

— Господи, я просто жажду оказаться в горячей ванне, — сказала Мейси.

— Знаешь что? Я надену дневное платье и постараюсь отдать наши форменные в стирку, а ты тем временем наполни ванну. Можно занять ее вдвоем — и поискать этих отвратительных вшей. Тогда не понадобится ждать. Видела офицеров, которые вошли в отель следом за нами? Держу пари, они быстро займут ванные.

— Разве офицеры не получают номера с ванными?

— Ах да. Забыла. Привилегии и все такое прочее.

Девушки быстро сняли форменные платья, Айрис собрала их и пошла к двери.

— Мейси, а может, твой капитан Линч позволит тебе воспользоваться своей ванной?

— Айрис!

— Шучу, Доббс. А теперь иди займи для нас ванную.

Обе девушки легко поместились в ванну и теперь лежали в струящейся воде, которая словно уносила напряжение последних месяцев.

— Мейси, чуть побольше горячей воды. Еще пять минут, и поменяемся местами.

— Самое время!

Мейси открыла горячую воду и вытащила пробку, чтобы выпустить часть более прохладной воды. Понежась пять минут, они поменялись местами, хихикая при этом, и продолжали лежать в умиротворяющем, исходящем паром тепле.

— Мейси, — заговорила Айрис, устраивая поудобнее голову между двумя большими кранами, — как думаешь, капитан Линч сделает тебе предложение?

— Айрис…

— Нет. Сейчас я не шучу. Я всерьез. Война и все такое делают тебя немного серьезнее, так ведь? Возьми Бесс Уайт: получает письмо от своего парня — он пишет, что едет домой в отпуск, — она тоже берет отпуск, и на тебе! Они вступают в брак, и он возвращается на фронт.

Мейси нагнулась, опустила голову в воду и выпрямилась, отбрасывая назад длинные темные волосы.

— Айрис, когда эта война кончится, я вернусь в университет. Кроме того, не знаю, буду ли после войны… в общем, Саймон из хорошей семьи.

Айрис поглядела на Мейси, потом села и взяла ее за руку.

— Я прекрасно знаю, Мейси, что ты собиралась сказать, и позволь сообщить тебе вот что, если ты сама еще не заметила. Мы живем сейчас в ином мире. Эта война изменила все. Я видела письма от твоего отца, от этого Картера и от миссис как-ее-там, которая печет пироги. Эти люди, Мейси, твоя семья, и они ничуть не хуже семьи Саймона. И ты ничем не хуже любой женщины, с какой только может познакомиться капитан Саймон Линч.

Мейси сжала руку Айрис, закусила нижнюю губу и кивнула.

— Вот именно. Я не могу объяснить этого, но чувствую здесь, — она приложила руку к груди, — что все переменится. Знаю, знаю, Айрис, что ты собираешься сказать: «Это война…» Но это чувство меня не обманывает. Все переменится.

— Оставь. Это пар ударяет тебе в голову, Мейси Доббс. Ты отличная медсестра, но иногда я удивляюсь твоим мечтаниям.

Айрис взялась за края ванны и поднялась, вылезла из нее на кафельный пол, взяла одно из грубых белых полотенец и стала вытираться. Пока она одевалась, Мейси сидела в быстро остывающей воде.

— Вылезай, мечтательница. Нам нужно пошевеливаться, если хочешь увидеться с молодым капитаном Саймоном Линчем за ужином. На какое время он назначил встречу?

— На семь часов. Возле конторки, в главном коридоре, когда входишь в отель.

Одетая в простое серое платье, с собранными в пучок волосами, в сопровождении Айрис Мейси спускалась по широкой лестнице. Она старалась не предвосхищать встречу с Саймоном на тот случай, если слишком много навоображала, если ожидание оживленного разговора, соприкосновения рук, выражения чувств столкнется с действительностью.

Айрис сопровождала Мейси, но уже приняла решение уйти рано, хотя делать этого не следовало. На дружеские отношения между мужчинами и женщинами в форме смотрели косо. Но если повезет, молодой человек Мейси приведет какого-нибудь славного друга. «Какая я, к черту, компаньонка! — подумала Айрис. — Не хватало только мне быть третьей лишней».

Мейси и Саймон увидели друг друга одновременно и быстро пошли навстречу через толпу гостей. Стук сердца Мейси, казалось, отдавался в горле и помешал ей высказать тщательно подготовленные слова приветствия. Саймон просто встал перед ней, взял ее за руки и заглянул в глаза.

— Мейси, я думал, что больше никогда тебя не увижу.

Мейси кивнула и опустила взгляд на их сомкнутые руки.

Низкое гортанное «гм!» заставило Саймона и Мейси вновь обратить внимание на происходящее вокруг. Айрис смотрела на свои ступни, когда мужчина, сопровождавший Саймона, говорил:

— Линч, думаю, ты мог бы представить нас друг другу. Не знаю, как у вас, но там, откуда я прибыл, мы стараемся знакомиться.

— О, прошу прощения. Мейси, Айрис, позвольте представить вам капитана Чарлза Хейдена. Сейчас на нем британская форма, но, как вы слышите, он американец. Этот добрый человек приехал сюда в составе Массачусетского центрального госпиталя внести свою лепту. Да благословит их всех Бог! Мы обменивались письмами относительно действий при отравлении газами. Чарлз — мисс Мейси Доббс и мисс Айрис Ригсон.

— Очень рад знакомству. Ради него стоило проделать такой путь. И Линч, можно сказать, становится несколько скучноватым. Ну что, будем ужинать или стоять здесь весь вечер? Лично я за ужин.

— Я тоже, — сказала Айрис.

За ужином Чарлз Хейден обеспечивал компанию необходимой дозой юмора. Со временем общий разговор истощился, и громче прежнего зазвучали голоса Хейдена и Айрис: они смеялись, поддразнивали друг друга и создавали хорошее настроение. Оба интуитивно взяли на себя задачу создавать своим друзьям атмосферу интимности, какую можно устроить даже в переполненном зале, если двоим нужно побыть только друг с другом.

— Мейси, я так хотел тебя видеть, и однако, когда ты здесь, даже не знаю, что сказать.

— Да, понимаю.

Саймон повернулся всем корпусом к Мейси и потянулся к ее руке.

— Мейси, поговори со мной о чем угодно. Я хочу знать о тебе все. Даже если ты уже писала об этом в письме. Я хочу слышать твой голос. Начни с чего-нибудь, только не с войны. Расскажи о Лондоне, Кенте, об отце с матерью — и об этом странном Морисе Бланше. Расскажи, Мейси, обо всем этом.

Мейси улыбнулась и бросила взгляд на смеющуюся Айрис.

— Я расскажу тебе об отце. Его зовут Фрэнсис. Почти все знают его как Фрэнки. У него в жизни три любви: моя мать, умершая, когда я была еще маленькой, я и Персефона, его лошадь.

Мейси и Саймон рассказывали друг другу о своей жизни, и это уносило их от недавних воспоминаний. Когда ужин окончился, они прогулялись по мощенной булыжником улице. В течение двух дней они были почти исключительно друг с другом, вечером Саймон целовал Мейси руку и смотрел, как она поднимается по лестнице к номеру, где обитала вместе с Айрис.

— Ну, Мейси, завтра мы уезжаем. Обратно в восхитительную палатку.

— Айрис, ты повеселилась?

— Спасибо Господу за Чака — он так себя называет — Хейдена. Приятный человек, хороший собеседник. Мы рассказывали друг другу любовные истории, пока вы не сводили друг с друга сияющих глаз.

— Айрис, прости. Даже не знаю, как благодарить тебя.

— О, Мейси, пойми меня правильно. Я замечательно провела время. Серьезно: как я уже говорила, он хороший собеседник. Оставил жену с маленьким сыном и приехал сюда с другими американскими врачами и медсестрами. Очень скучает по своей семье. Я ему все рассказала о моем Сиде. Черт, не знаю, приехала бы я сюда, если б не была обязана.

— Айрис, ты не обязана была ехать сюда.

— Знаю. Но все-таки приехала, потому что моя страна сражается в этой войне. Сражаются наши ребята, а американцы не обязаны были приезжать. Хотя Чарлз, кажется, думает, что они вскоре вступят в войну.

Айрис начала укладывать свою небольшую сумку, собираясь обратно на эвакуационную станцию.

— Форму нашу отлично выстирали в прачечной отеля. И в кратчайшее время. Наслаждайся чистым платьем, моя девочка, — скоро мы будем опять по колено в грязи и сражаться со вшами.

— Айрис, оставь…


Саймон проводил девушек на вокзал, и пока Айрис разгуливала по платформе в ожидании поезда, Саймон и Мейси стояли вдвоем. Мейси дрожала.

— Я буду писать, как обычно.

— Саймон, это будет замечательно. Господи, как холодно!

Саймон посмотрел на нее и не раздумывая обнял обеими руками.

— Пожалуйста, — слабо запротестовала Мейси.

— Не беспокойся. Поблизости нет отвратительных старших сестер, которые донесут, что ты общалась с беспринципным капитаном МССВ.

Мейси, смеясь и вместе с тем дрожа, придвинулась поближе к Саймону. Тот прижал ее к себе, поцеловал сперва в лоб, потом, когда она подняла на него взгляд, наклонился и поцеловал в щеку и, наконец, в губы.

— Саймон, я…

— Дорогая, неужели я причиню тебе жуткие неприятности?

Мейси посмотрела на него, потом на других пассажиров, как будто не замечавших этой пары, и нервно хихикнула.

— Возможно, Саймон, если кто-то видит нас.

Кондуктор дал громкий свисток, напоминая пассажирам, что поезд скоро тронется. Пар из большого паровоза окутал платформу. Саймону и Мейси пришло время расставаться.

— Послушай, Мейси! Через несколько месяцев я снова получу отпуск. В Англию. Когда отпуск у тебя? Может, получим его одновременно?

— Я сообщу тебе, Саймон. Сообщу. Мне надо бежать. Я опоздаю на поезд.

Саймон по-прежнему прижимал Мейси к себе. И только когда поезд подал сигнал «посадка окончена», она с трудом оторвалась от него и побежала по платформе. Айрис высунулась из вагонного окна и помахала ей рукой. Мейси вскочила в вагон, плюхнулась на сиденье, и в этот момент поезд тронулся.

— Доббс, я думала, что уеду без тебя.

— Не беспокойся, Айрис. Я здесь.

— Да. Ты здесь, Доббс. Но, думаю, оставила свое сердце у одного молодого человека.

Восстанавливая дыхание, Мейси закрыла глаза и подумала о Саймоне. Когда мысленным взором увидела его лицо, ей снова стеснило грудь. Поезд, грохоча, проносился мимо полей, и по ходу движения косые струи дождя ползли по стеклу. Мейси смотрела в окно на страну, в которую приехала добровольно. Франция так близко к дому и так далеко от всего, что она любила. Почти от всего. Саймон был близко.

Глава двадцатая

В одно морозное февральское утро 1917 года Мейси набросила на плечи шерстяную накидку и пошла обратно к палатке, где жила вместе с Айрис. Два письма прожигали ей карман. Одно было от Саймона. В другом находились ее отпускные документы. Мейси скрестила пальцы на удачу.

— Ну что, получила? — спросила Айрис, когда Мейси принялась вскрывать маленький желтый конверт.

— Подожди, подожди. Да! Да! Да!

Мейси запрыгала от радости. Она едет в отпуск! Настоящий! На дорогу отводится двое суток, так что она три дня будет дома. Три дня! На целый день больше, чем во время прошлого отпуска, который был… она даже не могла вспомнить когда. Немедленно вскрыла письмо Саймона, пробежала глазами строки мелкого почерка с наклоном вправо и запрыгала снова.

— Да, да! Он тоже получил отпуск!

И сроки — с пятнадцатого по двадцатое апреля — были почти теми же, что у нее. Они проведут два дня вместе. Целых два дня.

Айрис улыбнулась и покачала головой. О, как изменилась эта девушка. Не в работе. Мастерство и сочувствие, которые она вкладывала в свое дело, были, как всегда, бесспорны. Но эта радость, это возбуждение представляли собой нечто новое.

— Доббс, я считаю, что ты становишься нормальной девушкой!

— Чепуха! Я всегда была нормальной, — ответила Мейси, продолжая читать письмо Саймона.

— Нет, не была. Я знаю. Ты воспринимала жизнь слишком уж серьезно.

Айрис потянулась за своей накидкой и содрогнулась.

— А в эти времена, Мейси, нельзя так. К работе — да, нужно относиться серьезно, а ко всему прочему — нет, иначе это сведет тебя с ума.

Айрис старательно надела шапочку, чтобы красный крест находился точно посередине, а угол льняного квадрата сзади — между лопатками.

— Ну, готова?

— Да.

— Отлично. Пошли работать.

Казалось, недели тянулись бесконечно, однако когда Мейси мысленно обратилась ко времени, прошедшему от получения отпускных документов до того, как поднялась на борт судна, чтобы плыть обратно в Фолкстон, ей показалось, что оно пролетело. Мейси поставила сумки и отправилась на поиски горячего какао и торта. Она почти боялась начала отпуска, ведь это означало, что уже на следующей неделе она снова будет во Франции. Отпуск кончится.

Переправа через Ла-Манш оказалась спокойнее, чем в прошлый раз. Да, море не походило на мельничный пруд, но такой сильной качки не было и волны не перехлестывали через борт. Мейси тошнило не так часто, но давление во лбу заставило ее держаться за поручень и отсчитывать одну четверть часа за другой, пока не показалась земля. Мейси начала глубоко дышать, с нетерпением ожидая, когда соленость моря сменится чистым воздухом графства Кент.

О, как ей хотелось увидеть отца, окунуться в теплую, насыщенную паром атмосферу кухни миссис Кроуфорд! Во Франции она мечтала о Кенте, о яблоневых садах в полном цвету, о примулах и колокольчиках, о плавно расстилающейся перед ней сельской местности.

Она очень хотела оказаться дома. И не могла дождаться встречи с Саймоном.

Мейси вышла из каюты, спустилась по сходням и направилась к портовым постройкам. В главном зале ожидания она увидела отца — тот мял в руках кепку и с беспокойством вглядывался в море лиц. Протиснувшись через толпу людей, Мейси взяла отца за руку.

— Папа! Что ты здесь делаешь?

— Дорогая моя девочка! Разве я мог спокойно дожидаться, пока ты доберешься до Чел стона? Поэтому взял выходной и приехал встретить тебя с парохода. Господи, сколько здесь людей! Давай мне свою сумку и пошли отсюда. Всегда терпеть не мог толпу, даже на рынке.

Мейси засмеялась и, по-прежнему крепко держа отца за руку, пошла следом за ним к железнодорожной станции.

Дорога заняла у них два часа езды поездом до Торн-бриджа, потом по местной ветке до Челстона. В поле напротив станции паслась Персефона, телега стояла внутри у самых ворот.

— Одну минутку, дочка. Я быстро. Начальник станции позволил мне оставить здесь Персефону. Конечно, это не шикарный автомобиль, но, думаю, ты будешь довольна поездкой домой на старой телеге.

— Конечно, папа.

Какое-то время они ехали молча, Фрэнки Доббс обнимал дочь за плечи.

— Даже не знаю, что сказать тебе, дочка. Ты наверняка не хочешь говорить об этом со мной, так ведь?

— Нет. Не сейчас, папа. Я приехала ненадолго. Скоро возвращаться обратно.

— И сколько я буду тебя видеть?

Фрэнки искоса посмотрел на Мейси.

— Знаешь, я хочу встретиться с другом, пока нахожусь в отпуске. Но весь завтрашний день наш.

— И только? Черт возьми, этот капитан Линч, должно быть, интересный человек.

Мейси повернулась к отцу.

— Откуда ты знаешь?

— Будет, будет. Не гони коней, юная леди. Ты все равно моя девочка, это факт.

Фрэнки улыбнулся ей.

— Дома тебя ждет письмо. Адресованное мисс Доббс из поместья Челстон. На обороте конверта напечатано его имя. Очень шикарно. Он знает, что твой старый папа — грум, так ведь?

— Да. Он знает, папа. Знает, кто ты и кто я.

— Хорошо. Тогда все в порядке. Ожидаю знакомства с этим человеком.

— Ну, не знаю…

Фрэнки снова обнял Мейси за плечи, и под защитой объятия и любви отца она заснула так крепко, как не спала со дня отправки во Францию.


— Ну и ну! Только посмотри на себя. Одни кожа да кости, Мейси, одни кожа да кости!

Миссис Кроуфорд притянула девушку к себе, потом отодвинула, чтобы осмотреть с головы до ног.

— Хороший обед, вот что тебе нужно, моя девочка. Слава Богу, теперь мы все здесь, с тех пор как ее светлость сказала, что в Лондоне слишком опасно из-за налетов «цеппелинов».

Едва Мейси слезла с отцовской телеги, как начались «с возвращением домой!». Одно приветствие следовало за другим. Ее сразу же пригласили в гостиную для встречи с леди Роуэн. Краткий отпуск уже превращался в сумятицу, но следующий день Мейси провела только с отцом.

Фрэнки Доббс и Мейси вместе чистили лошадей, гуляли по ферме, строили предположения об урожае яблок, который наверняка станет результатом обилия прекрасных белых цветов. А сидя одна в челстонском саду, Мейси думала о войне, о том, какую радость могут доставить душе эти цветы, когда стоит лишь встать на утесе над Ла-Маншем, и услышишь грохот орудий на полях сражений во Франции.

На второй день отпуска Мейси должна была встретиться в Лондоне с Саймоном, о встрече они условились в письмах, курсирующих между их медицинскими пунктами во Франции. Она познакомится с его родителями в семейном лондонском доме. Они оба знали, что Саймон не должен предлагать ей остаться в его доме. Такое предложение последует только после более формальной встречи за обедом, приглашение на который пришло от миссис Линч и вместе с письмом Саймона ждало Мейси в Челстоне. Саймон писал, что не может дождаться встречи с ней.

Фрэнки Доббс проводил Мейси на станцию, и они в неловкости стояли на платформе, дожидаясь местного поезда.

— Смотри не переутомляйся. Миссис Кроуфорд права. У тебя одни кожа да кости. Ты совсем как твоя мать — высокий стакан в платье.

— Папа, я съем все у них в доме.

— И береги себя, Мейси. С этим парнем я не знаком, но раз тебя пригласили его родные, я уверен, что он хороший человек. И врач к тому же! Но береги себя.

— Папа, я вернусь вечерним поездом…

— Мейси. Я думаю вот о чем. — Фрэнки Доббс приложил ладонь к тому месту, где еще не улеглось горе по умершей жене. — Я говорю о твоем сердце, дочка. Береги свое сердце.


Когда поезд пришел на станцию Чаринг-Кросс, ярко светило солнце. Мейси взглянула на свое лицо в зеркале на перегородке между вагонами. Раньше она не особенно беспокоилась о внешности, но это был особый случай. Важный.

Ее снова замутило от страха и снова охватило радостное предвкушение встречи с Саймоном Линчем. Она открыла массивную деревянную дверь и сошла на платформу.

— Мейси!

— Саймон!

Молодой офицер обнял Мейси и, не стесняясь, поцеловал — к восторгу людей, спешащих к поездам или беспокойно ждущих своих любимых на платформе. В военное время железнодорожные станции забиты ранеными, теми, кто едет в эвакуацию или отправляется на фронт. Здесь ненадолго встречаются и снова расстаются — возможно, навсегда. Поводы для радости, подобные этому, редки и потому драгоценны.

— Я так по тебе скучал. Мне едва верится, что мы здесь.

Мейси смеялась, смеялась, пока по щекам не заструились слезы. Как ей будет тяжело прощаться.

Время, проведенное в доме Линчей, не могло быть лучше. Родители Саймона приняли Мейси любовно, словно члена семьи. Миссис Линч сама проводила ее в комнату для гостей, чтобы «восстановить силы после долгого путешествия».

Страхи Мейси, что, возможно, придется отвечать на вопросы о роде занятий отца, оказались необоснованными, ее спрашивали только о времени в Кембридже и о том, сможет ли она вернуться туда после войны. Родители Саймона понимали, что разговоры о «намерениях» в такое время почти бессмысленны, и радость от пребывания дома дорогого сына не стоит омрачать вопросами, которые могут вызвать разлад. Времени было слишком мало.

У Саймона и Мейси впереди был еще один день, потом она чуть свет уедет во Францию. После обеда Саймон проводил ее на станцию Чаринг-Кросс и заговорил о планах на завтра.

— Знаешь, мне удалось найти машину, здорово, правда? Завтра утром я приеду в Челстон, и мы сможем прекрасно провести день вдвоем — может быть, поехать в Даунс.

— Это будет замечательно.

— Мейси, в чем дело?

Мейси взглянула на часики, потом на множество мужчин и женщин в форме на станции.

— Саймон, подъезжай к коттеджу грума. Не к главному дому.

— А, понятно. Беспокоишься о моем приезде в Челстон, да?

Мейси посмотрела на свои руки, потом на Саймона.

— Немного.

— Мейси, для меня это не имеет значения. Мы оба знаем, что для беспокойства есть более важные вещи. К тому же это я должен беспокоиться из-за грозной миссис Кроуфорд, которой не терпится вынести суждение обо мне!

Мейси засмеялась.

— Да, Саймон, возможно, ты прав!

Саймон взял ее за руку и повел на платформу. О прибытии поезда уже объявили.

— Завтра будет наш последний день вместе, — сказал Саймон. — Мейси, я не могу понять времени. Оно словно утекает между пальцами.

Он свел ладони Мейси перед собой и коснулся по очереди кончика каждого пальца.

— По словам Мориса, мы понимаем кое-что об искусстве жить, лишь когда с уважением относимся ко времени.

— А, да, этот мудрый Морис. Возможно, я когда-нибудь познакомлюсь с ним.

Мейси посмотрела в глаза Саймона и вздрогнула.

— Да, возможно. Когда-нибудь.


Саймон приехал в Челстон в половине десятого утра. Мейси была на ногах уже с половины шестого: сперва помогла отцу в уходе за лошадьми, потом прогулялась, мысленно готовясь к приезду Саймона. Прошлась по усыпанному цветами яблоневому саду, потом по огороженному пастбищу за ним.

Половина пастбища теперь представляла собой большой огород, снабжавший свежими овощами не только поместье. В военное время цветы и кусты считались нелепой причудой, даже самые крохотные участки земли требовались теперь для выращивания овощей.

Мейси вернулась в коттедж и стала ждать Саймона. В конце концов потрескивание шин по гравию возвестило о его прибытии. Фрэнки отдернул шторы, чтобы посмотреть в окно маленькой гостиной.

— Похоже, твой молодой человек здесь.

Мейси выбежала из комнаты, а Фрэнки встал перед зеркалом, поправил шейный платок и одернул свой лучший жилет, потер подбородок, убеждаясь, что он гладко выбрит, и снял плоскую кепку, чего не делал почти никогда. Перед тем как встретить капитана Саймона Линча, Фрэнки взял дорогую его сердцу фотографию женщины, очень похожей на ту девушку, которая только что радостно побежала к двери. Женщина была высокой, стройной, одетой в черную юбку и хлопчатобумажную блузку с широкими, сужающимися книзу рукавами. Хотя она старательно причесывалась перед тем, как сфотографироваться с двухлетней дочерью, несколько завитков упрямо спадали на лоб.

Фрэнки провел пальцем по стеклу, обрисовывая лицо женщины. Нежно заговорил с изображением, словно женщина находилась в комнате, — он молился, чтобы сегодня ее дух был рядом с ним.

— Знаю, знаю… быть с ним тактичным. Хотел бы, дорогая, чтобы ты находилась сейчас здесь. Небольшая помощь пришлась бы кстати.

Фрэнки поставил фотографию на место и кинул последний взгляд в зеркало, дабы убедиться, что не подведет Мейси. Потом он вышел из коттеджа, чтобы поприветствовать человека, навстречу которому так радостно побежала его дочь.


Саймон и Мейси проговорили несколько часов — сначала по дороге в Суссекс, потом за обедом в маленькой гостинице. Зато когда они поставили машину у купы деревьев и стали подниматься на холм, оба не проронили ни слова. Над головами у них кричали чайки, пока Саймон и Мейси шли по неровной тропинке вдоль гребня холмов над Ла-Маншем. Руки их были рядом, но не соприкасались.

День был теплым, но Мейси все равно мерзла. Этот холод словно въелся в кости во Франции, и теперь, казалось, никогда не покинет ее. Саймон опустился на траву под деревом и жестом пригласил девушку сесть рядом. Когда Мейси села, он взял ее за руку, скривился, потом игриво развязал шнурки на одной ее туфле и пощупал ступню.

— Господи, женщина, как можно быть такой холодной и не мертвой?

Мейси засмеялась вместе с ним.

— Это все французская грязь — ее холод проникает в кости.

Смех прекратился, и несколько секунд оба молчали.

— Ты точно вернешься в Кембридж после войны?

— Да. А ты, Саймон?

— О, знаешь, меня привлекает спокойная жизнь сельского врача. Принимать роды, лечить корь, эпидемический паротит, последствия несчастных случаев на охоте, недомогания фермеров и все такое. Состарюсь одетым в вельвет и твид, буду курить трубку, шлепать внуков, когда они разбудят меня от послеобеденной дремоты.

Саймон подался вперед, сорвал лепесток травы и стал вертеть его между длинными пальцами.

— Мейси, а что после Кембриджа?

— Не знаю.

Разговор прекратился, молодые люди смотрели на море и старались представить себе будущее. Мейси глубоко вздохнула, Саймон прижал девушку к себе и, словно прочтя ее мысли, заговорил:

— Трудно думать о будущем, когда видела стольких, у кого нет даже завтра.

— Да.

Больше она не могла сказать ничего.

— Мейси, я знаю, это слишком поспешно, может быть, даже бесцеремонно, но когда кончится война, когда все это будет позади, когда мы вернемся в Англию… ты выйдешь за меня замуж?

Мейси резко вдохнула, по коже от беспокойства побежали мурашки. Почему она беспокоилась? Ей хотелось ответить «да», но что-то останавливало.

— Знаю, знаю, не нужно ничего говорить. Это мысль о вельветовых брюках и твиде, да?

— Нет, Саймон. Это просто неожиданность.

— Мейси, я люблю тебя.

Он взял ее за руку и пристально заглянул в глаза.

— Да. И я люблю тебя, Саймон. Я тоже люблю тебя.

Саймон привез Мейси обратно в Челстон и, остановившись в начале подъездной аллеи, взял ее за руку.

— Ты мне так и не ответила.

— Знаю. Дело во мне. И в том, что мы должны делать. Во Франции. Я хочу подождать, пока война не окончится. Пока не будет больше… больше… смертей. Я не могу ответить «да» на что-то очень значительное, пока мы не будем снова дома. Пока не будем в безопасности.

Саймон кивнул, сочувствие к ней боролось в его душе с недовольством.

— Но я люблю тебя. Очень.

Саймон промолчал, но, внезапно обхватив лицо Мейси, крепко поцеловал. Сперва девушка начала вырываться, опасаясь, что кто-нибудь из поместья может их увидеть, но когда Саймон обнял ее, она ответила на поцелуй, потом обхватила его за шею и притянула к себе. Внезапно Мейси ощутила на лице влагу. Отстранившись, она взглянула в глаза возлюбленному и коснулась того места на щеке, где встретились их слезы.

— Господи, как мне хочется конца войны! — Саймон утер глаза тыльной стороной ладони, потом снова взглянул на девушку. — Я люблю тебя, Мейси, и хочу, чтобы ты стала моей женой. Обещаю, что, как только война кончится, пройду несколько миль по траншеям, найду тебя и буду стоять в грязной форме, пока ты не скажешь «да!».

Они снова поцеловались. Потом, взяв свою сумку, Мейси попросила Саймона не провожать ее до дома. Ей не хотелось тяжелого прощания на глазах у отца и тех, кто может находиться в саду. Саймон возражал, говорил, что никакой джентльмен не допустит, чтобы леди шла домой без сопровождения, но Мейси осталась непреклонна, заявив, что уже много раз ходила по этой аллее, причем зачастую с тяжелой корзиной.

Саймон не стал спорить. Они молча обнялись и поцеловались. Мейси быстро вылезла из машины и пошла по аллее, потом издали услышала, как Саймон завел мотор и уехал.


Мейси решила, что поедет обратно в Фолкстон одна. Фрэнки, видя, что в дочери появились зрелость и независимость, согласился позволить новому шоферу леди Роуэн, негодному к военной службе старику, отвезти ее на станцию. Мейси простилась с отцом дома. Прощаний на платформе она больше не могла выносить.

По дороге во Францию Мейси вспоминала события проведенных в отпуске дней. Вспоминала, как легко сошелся Саймон с ее отцом, как улыбнулся, когда она представляла их друг другу, как сразу же начал расспрашивать о лошадях и позволил увести себя в конюшню, чтобы Фрэнки Доббс мог расслабиться в своих владениях.

Мейси снова и снова вспоминала предложение Саймона, и хотя твердо знала, что скоро получит от него письмо, размышляла, как ей удалось не взять на себя обязательства. Она прекрасно понимала источник такой сдержанности.

Когда поезд шел по Кенту в весенней утренней дымке, Мейси глубоко дышала, словно стараясь запомнить этот аромат свободы. Хотя в этой большой войне, начавшейся почти три года назад, еще не обозначился победитель, Морис писал ей, что все они, на той и другой стороне, утратили свободу. Свободу с надеждой думать о будущем.

Позднее, гораздо позднее, больше чем через десять лет после войны, Мейси вспоминала каждую мысль, приходившую ей в голову на пути к госпиталю.

Вспоминала, как молилась о том, чтобы увидеть Саймона хотя бы еще раз.

ЛЕТО 1929 ГОДА

Глава двадцать первая

Мейси доехала на метро от станции «Уоррен-стрит» до «Чаринг-Кросс», там пересела на Районную линию до станции «Виктория». Когда поезд закачался из стороны в сторону, Мейси задумалась о том, что может открыть ей вечерний разговор с леди Роуэн. Она подозревала, что ферма, где собирается жить Джеймс, та самая, о которой говорила за чаем Селия.

Выйдя из поезда на станции «Виктория», Мейси поднялась на поверхность и пошла по Нижней Белграв-стрит к Ибери-плейс. На ходу подумала о Морисе, который много раз говорил ей, что совпадение может быть просто тем, чем выглядит: двумя событиями, связанными друг с другом мыслями и жизненным опытом человека, — но при этом советовал обращать внимание на совпадения.

Совпадение — посланец, отправленный истиной.

Картер взял у Мейси шляпку, жакет и пошел с ней в вестибюль.

— Очень рад видеть тебя. Как дела? Ее светлость ждет в гостиной — и очень хочет видеть тебя.

— У меня все хорошо, спасибо, мистер Картер. Я только сперва забегу вниз, к миссис Кроуфорд. Не хочу получить от нее выговор за то, что не зашла первым делом к ней.

— Очень разумное решение. Дорогу ты знаешь.

Картер повесил верхнюю одежду Мейси в гардероб, и девушка стала спускаться на кухню. Каменная лестница была такой же холодной, как ей помнилось, но едва Мейси вошла в кухню, как ее окутало приятное тепло и смешанные ароматы, напомнившие о прошлом.

Миссис Кроуфорд с годами стала плохо слышать, поэтому продолжала работать, когда Мейси оказалась на пороге ее владений. Девушка не помнила, видела ли когда-нибудь руки старой кухарки не в муке или не мокрыми. Руки были загрубелыми, натруженными, но Мейси знала, что, прежде чем прикоснуться к продуктам, миссис Кроуфорд стояла у большой фаянсовой раковины и мыла их жесткой щеткой и дегтярным мылом. И когда она потом запускала руки в сдобное тесто, ее красные, напоминающие сосиски пальцы чувствовали облегчение в белой муке. Мейси любила яблочные пироги миссис Кроуфорд, и когда приходила, ее ждал пирог к сладкому блюду и пирог, который она возьмет с собой.

— Миссис Кроуфорд, — громко произнесла Мейси, — я здесь!

Кухарка быстро повернулась, ее решительная нахмуренность сменилась сияющей улыбкой.

— Только посмотреть на тебя! Ни к чему обсыпать мукой твою красивую одежду.

Миссис Кроуфорд вытерла руки о фартук и пошла к Мейси, широко раскинув руки. Девушка была рада ощущению ее теплого, крепкого объятия, хотя старуха не касалась ладонями одежды Мейси, а стискивала ее локтями.

— Детка, ты питаешься? Одни кожа да кости! Я всегда говорила, что ветерок может унести тебя в Клэктон!

— Поверьте, питаюсь, миссис Кроуфорд. Собственно, что сегодня на обед?

— Отличный овощной суп и ростбиф с гарниром — хотя сегодня не воскресенье. Потом яблочный пирог и сыр.

— О Господи. Я лопну!

— Не все для тебя, но смотри ешь побольше. Его светлость сегодня опять вернется поздно и будет обедать у себя в кабинете. А если приедет Джеймс с вытянутым лицом, возможно, они будут есть вместе. Или же мастер Джеймс будет обедать у себя в комнатах со своим несчастьем за компанию.

— Я думала, у него есть своя квартира. Не знала, что он вернулся домой.

— Возвращается когда захочет. Знаю, знаю, тебе жаль мальчика, и все такое, и ты знаешь, что мы все любим его, с тех пор как он молнией носился повсюду. Только ведь он уже не мальчик. Многие мужчины повидали во Франции то же, что и он, и они делают то, что мы все должны делать, — живут с этим, а не слоняются, как бездомная охотничья собака, с мокрыми от слез глазами и в промокшей одежде.

Мейси знала, что бессмысленно спорить с миссис Кроуфорд, у которой были твердые убеждения в том, что касалось радостей и горестей жизни.

— В том-то и беда с этими привилегированными мальчишками. Я не осуждаю их, вовсе нет. Те, кто наверху, обращались со мной очень хорошо, очень. Но у Джеймса было чересчур много времени, чтобы думать об этом. Слишком многое происходит там.

Миссис Кроуфорд вернулась к своему тесту, но предварительно постучала себя по виску для выразительности. Осознав, что коснулась волос, она пошла к раковине снова мыть руки, но, не теряя времени, продолжала высказываться:

— Взгляни на ребят, которые вернулись и должны были сразу идти на фермы и на заводы — им нужно заботиться о женах и детях. Их не увидишь бездельничающими. Нет, Джеймсу надо бы помогать отцу, снять с него часть бремени, чтобы его светлость не пропадал в Сити с утра до ночи. Не годится так для мужчины его возраста. Как-никак ему в этом году тридцать восемь.

Миссис Кроуфорд снова вернулась к своему занятию — стала раскатывать тесто, сильно ударяя скалкой по столу.

— Получала ты вести от отца?

Миссис Кроуфорд взглянула на Мейси, не переставая посыпать тесто мукой и подгоняя его под размер блюда для пирогов.

— Да. Знаете, миссис Кроуфорд, это непросто. Писать он никогда не любил. Но по-прежнему занят в доме. Мастер Джеймс часто отправляется туда поездить верхом, так что у него постоянно работа с лошадьми. И ее светлость хочет знать, что ее лошади ухожены, хотя больше не может на них ездить.

— Еще и это. Все время ездит туда «думать», надо же. Как я сказала, у него слишком много денег и слишком много времени.

Внезапно над дверью зазвонил один из колокольчиков.

— Это наверняка ее светлость. Наверное, считает, что я провела с тобой уже достаточно времени. Смотри не забудь утром перед уходом спуститься за пирогом.

Мейси поцеловала миссис Кроуфорд в щеку и поднялась в гостиную.

— Мейси, как я рада тебя видеть. Пришлось позвонить, иначе миссис Кроуфорд продержала бы тебя весь вечер! Садись сюда, к камину. Думаю, ты уже знаешь, что сегодня на обед. Я сказала Джулиану, что ты будешь обедать со мной, а он сказал: «Отлично, значит, будет яблочный пирог». Иди, садись сюда.

Леди Роуэн похлопала по месту рядом с собой на диване. Они заговорили о делах Мейси и новых клиентах. Для Роуэн Комптон Мейси была струей свежего воздуха, и она горячо переживала ее рассказы.

— Знаешь, Морис очень хочет вскоре увидеться с тобой.

— Сказать по правде, я думала, он будет рад отдохнуть от меня.

— Оставь, Мейси. Ты для него как дочь. Ты его протеже. Ты несешь его факел и при этом светишь собственным светом. Но я знаю, он дал себе слово предоставить тебе какой-то простор для того, чтобы сделать карьеру. Морис сказал мне: «Роуэн, давно пора позволить нашей Мейси Доббс летать свободно».

— Готова держать пари, он сказал еще кое-что. Я ведь тоже знаю Мориса, леди Роуэн.

— Ты права. Сказал, что в полете ты всегда будешь смотреть вниз, и если место будет хорошим для приземления, спустишься на него — или что-то в этом роде. Ты же знаешь, Морис говорит притчами. Клянусь, иногда я думаю, что он человек самого глубокого ума из всех, кого я знаю, а иногда меня бесит непонятность его высказываний! — Леди Роуэн покачала головой. — Мейси, посетишь его в скором времени?

— Да, я собиралась. Собственно, мне нужно проконсультироваться с ним.

— Что-нибудь интересное?

Мейси молча улыбнулась леди Роуэн.

— Понимаю, ты не можешь выдавать секреты.

— Расскажите мне о Джеймсе, — попросила Мейси.

Леди Роуэн отвела взгляд, взяла с пристенного стола свой бокал и отхлебнула шерри.

— Джеймс. Ох уж этот Джеймс! Мейси, я в растерянности. Когда этот мальчик был еще ребенком, я знала, что он слишком чувствительный. Обращала ты внимание, что мы всегда называем его мальчиком? Даже теперь. Было бы не так уж плохо, если б он слонялся по городу, кутил и бедокурил. Но это беспокойство… Я хочу, чтобы он поговорил с Морисом. Но он не хочет ехать к Морису, и ты знаешь, что Морис не поедет к нему. Одна из причуд Мориса — это то, что Джеймс должен открыть дверь и прийти к нему сам.

— Леди Роуэн, Морис прав.

— Ну конечно. Ты всегда на его стороне. Кстати, они с твоим отцом там часто общаются с тех пор, как Морис купил дом вдовы.

— Расскажите о Джеймсе, — напомнила Мейси.

Леди Роуэн отпила еще глоток шерри.

— Откровенно говоря, я беспокоюсь. Джулиан тоже беспокоится, но выражает это по-другому. Кажется, он думает, что, если мы будем терпеливы, Джеймс выйдет из этой жуткой депрессии.

Мейси молчала, давая леди Роуэн возможность собраться с мыслями. Сидя неподвижно, позволяя молчанию затягиваться, она ощущала досаду, непонимание, гнев, скопившиеся в этом доме, проникшие во все комнаты, наряду с ожиданием, что Джеймс когда-нибудь снова станет беззаботным молодым человеком, каким был.

Вошел Картер, объявил, что обед будет подан в столовую. Мейси взяла под руку леди Роуэн, опиравшуюся на трость с серебряным набалдашником.

— Замечательно, Картер, замечательно. Как всегда, похвала миссис Кроуфорд.

Пока Картер подавал обед, разговор шел на нейтральные темы, и только лишь когда дворецкий удалился, леди Роуэн снова заговорила о Джеймсе:

— Несколько недель назад Джеймс встретился с фронтовым товарищем, который слышал о некой ферме в Кенте, куда старые солдаты могут уйти жить вместе с теми, кто «понимает». Они употребляли это слово, «понимает». Будто никто другой не способен понять. Похоже, эта ферма прямо-таки революционная идея. Изначально она предназначалась для людей с лицевыми ранами, но теперь открыта — очевидно, когда одна из комнат освобождается — и для перенесших другие ранения.

Леди Роуэн положила на тарелку нож с вилкой, отпила глоток вина и продолжила:

— Разумеется, Джеймс еще страдает от шрапнельных ран в ноге и в руке, но Морис сказал, что его дискомфорт — результат меланхолии. Однако Джеймс очень заинтересовался этой общиной раненых. Он был там, познакомился с ее основателем и решил переехать жить на эту… эту ферму в обозримом будущем!

— Леди Роуэн, вы как будто встревожены его решением. Есть тут еще что-то?

— Да. Многое. Основатель, человек по имени Адам Дженкинс, заявляет, что поскольку на поле боя все должны быть равны, и офицеры, и солдаты, так как сражались с одним врагом, то и на этой ферме ни у кого не должно быть преимуществ. Это вполне справедливо, но Джеймс говорил что-то об отказе от фамилии и титула. Чего ждать дальше?

Леди Роуэн покачала головой.

Мейси тут же вспомнился Винсент Уэзершоу. Винсент.

Леди Роуэн продолжила:

— Я очень хочу, чтобы Джеймс вернулся в Канаду. Он как будто был счастлив там до войны, и, во всяком случае, в Канаде он будет работать, приносить пользу. Его отец был бы очень рад; у него бы камень свалился с души. Я знаю, Джулиан хочет немного помедлить, чтобы Джеймс взял бразды правления. А он переводит туда деньги…

К еде леди Роуэн почти не притронулась. Вместо этого водила пальцами вверх-вниз по ножке винного бокала.

— Как это понять? — спросила Мейси.

— Очевидно, это одно из условий вступления в «Укрытие» или как там оно называется. Чтобы стать членом группы, ты приходишь без всего. И Джеймс перевел свои личные деньги этому Дженкинсу — и не только он, другие сделали то же самое. Слава Богу, его отец еще жив и существуют ограничения тому, чем он может распоряжаться. Джулиан предпринимает шаги, чтобы защитить состояние — и будущее Джеймса, — пока он не откажется от этой ужасной мысли. Разумеется, Джулиан сделал уже многое, чтобы сохранить состояние, когда несколько лет назад понял, что грядет всеобщая стачка. Мейси, я вышла замуж за разумного человека.

— Что делает Дженкинс с деньгами?

— Ферма эта большая, ее содержание наверняка требует значительных средств. Конечно, человек, уходя оттуда, получает оставшиеся деньги и отчет о состоянии счета. Джеймс сказал, что видел образцы этих отчетов, документов о возвращении денег и доволен такими условиями. Заметь, он, кажется, очень хочет обособиться от всего мира на этой ферме. Говорит, что люди там будут понимать его. Будто я не понимаю!

Леди Роуэн сжала руку Мейси. Девушка ни разу не видела обычно стойкую леди Роуэн такой ранимой.

— Где Джеймс сейчас?

— Дома его нет. Возможно, в своем клубе, хотя сейчас он там редко бывает. Честно говоря, не представляю, где он. Может бродить по улицам. Скорее всего проводит время со старыми товарищами. Знаешь, он посещает тех, кто еще находится в специальных лечебных учреждениях. Может быть, попозже вернется. Намного позже. Я сказала ему, что он может оставаться в Чел стоне: в конце концов, это сельская местность, там тихо, спокойно, он может делать там все, что захочет, — и вернуться в Сити, когда будет к этому готов. Видит Бог, Джулиан нуждается в его помощи. Но он твердо настроен уйти на эту ферму. Я никогда не чувствовала себя такой… такой… оторванной от сына.

Мейси возила еду по тарелке. Некогда мать и сын были почти неразделимы, обладали холодным умом и озорным чувством юмора. Она вспомнила свое пребывание в лондонском доме вскоре после того, как получила сообщение, что принята в Гертон-колледж. Джеймс только что вернулся из Канады и собирался поступать в авиацию сухопутных войск. В доме царила атмосфера радости. Спускаясь по наружной лестнице к кухне, Мейси увидела в окно высокого белокурого молодого человека, который подкрался сзади к миссис Кроуфорд и обхватил ее за широкую талию. Миссис Кроуфорд повернулась и со смехом принялась журить:

— Ах ты, маленький Джеймс, не успел вернуться, как пугаешь меня до смерти! Только посмотри на себя. Если ты пришел за имбирными бисквитами, я испекла целое блюдо для тебя специально, только не уверена, что теперь ты их заслуживаешь!

Мейси вошла в кухню через заднюю дверь, как раз когда Джеймс поднес ко рту свежий бисквит.

— И посмотри, кто еще здесь, — сказала миссис Кроуфорд. — Мейси Доббс, по-моему, ты похудела еще больше! Стоит лишь мне отвернуться, как ты мало ешь.

Джеймс с крошками вокруг рта проглотил бисквит и постарался вежливо поприветствовать Мейси.

— А, умная мисс Мейси Доббс, сдавшая экзамены, которые у нас, простых смертных, вызывают кошмары.

Потом, когда миссис Кроуфорд повернулась к плите, Джеймс прошептал Мейси:

— Скажи Инид — я дома.

Позднее, когда Мейси несла чай в кабинет лорда Джулиана, через открытую дверь гостиной она увидела леди Роуэн и Джеймса. Леди Роуэн весело смеялась, сын втянул ее в импровизированный танец под аккомпанемент собственного гулкого голоса:

Летит в воздухе, как футбольный мяч,

На трапеции молодой циркач,

Грациозен он, смел он и горяч,

И похитил он сердце мое.

— Мейси, я не прошу тебя повидаться с Джеймсом, — продолжала леди Роуэн, возвращая ее к настоящему. — Знаю, твое мнение будет таким же, как у Мориса, поэтому просить бессмысленно. Но скажи мне вот что. Разузнаешь кое-что об этой ферме или что оно там такое? Должна сказать, по-моему, Джеймсу лучше будет оставаться в этом мире, чем пытаться уйти от него.

— Непременно разузнаю, леди Роуэн. На будущей неделе я еду в Кент. Мне все равно нужно ехать, я хочу поговорить с Морисом и повидать отца. Заодно наведу справки об этом укрытии.

— Мейси, возьми «эм-джи». Я прекрасно знаю, что водить ты умеешь, так что, пожалуйста, бери машину. С тех пор как Джулиан купил ее мне, я ею почти не пользовалась, а Джордж возит его в Сити на «ланчестере».

— Хорошо, леди Роуэн. Очень любезно, что вы предложили. Мне, возможно, понадобится много передвигаться, поэтому машина будет кстати.

— Она почти новая, так что никаких затруднений с ней не возникнет. И вот что, Мейси, — не забудь отправить мне счет!

Мейси перевела разговор на другие темы, и вскоре леди Роуэн смеялась на свой прежний заразительный манер. Под наблюдением Картера две служанки убрали со стола и принесли восхитительный яблочный пирог, к которому подали густые свежие сливки. После обеда Мейси и леди Роуэн вернулись в гостиную, где и сидели у камина до тех пор, пока хозяйка не сказала, что ей уже пора спать.

Мейси пошла в комнату для гостей, приготовленную к ее визиту. Нора уже распаковала ее небольшую сумку и выложила на кровать ночное белье. Потом, когда придвинулась поближе к согревавшей постель грелке, Мейси вспомнила, как всегда, когда ночевала в резиденции Комптонов, те ночи, которые провела на верхнем этаже — в помещении для слуг.

Ушла Мейси на другое утро до завтрака, забежав наскоро на кухню, чтобы выпить чаю с Картером и миссис Кроуфорд и забрать яблочный пирог. Билли Билу он понравится, подумала Мейси. Пирог может понадобиться, когда она спросит, не возьмется ли он выполнить для нее весьма щекотливую задачу. И когда этот план начал складываться у нее в голове, она подумала, что одного яблочного пирога, пожалуй, будет мало.

Глава двадцать вторая

— Ладно. Смотрите как следует, мисс. Машина заводится вот так.

Молодой шофер подошел к мотору двухместного родстера «эм-джи» 1927 года выпуска и положил руку на капот.

— Требуется сделать пять шагов, чтобы завести этот моторчик, очень простых, когда знаешь, как действовать, поэтому смотрите как следует.

Джордж наслаждался вниманием, которое заслуживал опытностью в вождении превосходных автомобилей Комптонов и в уходе за ними.

— Первым делом поднимаете капот, вот таким образом.

Джордж подождал, чтобы Мейси кивнула, потом продолжил давать указания, и когда он снова повернулся к машине, она усмехнулась его самодовольным поучениям.

— Так. Смотрите сюда — открываете горючее. Понятно?

— Да, Джордж.

Молодой человек закрыл капот и жестом велел Мейси отойти от дверцы машины, чтобы он мог сесть на водительское сиденье.

— Включаете зажигание, открываете дроссель, открываете воздушную заслонку — три движения, понятно?

— Понятно, Джордж.

— Нажимаете педаль стартера — она на полу, мисс, и…

Мотор зарычал агрессивнее обычного из-за увлеченности Джорджа.

— Вот и все.

Джордж слез с водительского сиденья, распахнул дверцу и широким жестом пригласил Мейси сесть за руль.

— Вы все поняли, мисс?

— Да, Джордж. Ты объяснил все очень понятно. Как говоришь, это очень просто. Мотор отличный.

— О, машина замечательная. Говорят, она может развивать скорость шестьдесят пять миль в час — до пятидесяти в первые двадцать пять секунд! Ее светлость выносится отсюда, как снаряд из пушки. Не знает, куда едет, но все равно выносится. Возвращается вся раскрасневшаяся. Правда, меня беспокоят передачи. Скрежещут. Я съеживаюсь, когда это слышу. Слава Богу, леди Роуэн уже почти не ездит на ней. Так, дорогу знаете?

— Знаю, Джордж. Выезжаю на старую Кент-роуд и дальше по ней. Я много раз ездила этим путем.

— Вы, конечно, бывали в Челстоне, правда? Знаете, на вашем месте я бы выехал на Гросвенор-плейс, потом по Виктория-стрит, через Вестминстерский мост, по Сент-Джордж-роуд, через площадь «Слон и замок»…

— Думаю, я смогу запомнить маршрут. Спасибо, Джордж, за совет.

Джордж подошел к багажнику машины и поставил туда сумку Мейси, а она тем временем устраивалась поудобнее на красном кожаном сиденье. Джордж еще раз убедился, что дверца надежно закрыта, потом отступил назад и шутливо отсалютовал Мейси.

Та помахала рукой в ответ и тронула изящную красную машину с места. Лишь миновав площадь «Слон и замок», она почувствовала, что снова способна дышать. На каждом повороте она выпрямлялась и смотрела поверх руля, нет ли каких препятствий. Водить машину Мейси научилась перед возвращением в Кембридж в 1919 году, но сейчас была предельно осторожна, потому что давно не садилась за руль, только не хотела признаваться в этом Джорджу. Собственно говоря, она ехала на первой скорости до тех пор, пока не оказалась далеко за пределами слышимости у Джорджа, опасаясь, что возобновление знакомства с тонкостями переключения передач ознаменуется жутким рычанием машины.

Было начало июня, стоял ясный день, который, казалось, предвещал долгое жаркое лето. Мейси неторопливо ехала на машине — отчасти из опасения повредить «эм-джи», отчасти чтобы насладиться дорогой. Ей казалось, что даже с завязанными глазами она узнала бы по аромату в воздухе, что въехала в Кент. И сколько раз она ни ездила в Челстон, каждая поездка напоминала ей о первых днях и месяцах в этом доме. Мейси расслабилась и пустила мысли на самотек. Нахлынули воспоминания о первой поездке туда из Белгравии. Слишком многое произошло за очень короткий срок. События казались неожиданными, однако при взгляде назад выглядели вполне предсказуемыми. Как сказал бы Морис, мудрость заднего ума!

Мейси затормозила у обочины, чтобы открыть толстый откидной верх. Потом постояла, любуясь разнообразием диких цветов, растущих вдоль дороги. Желтые клинообразные лепестки полевой горчицы красовались рядом с купами белого полевого кистенца, те в свою очередь постепенно смешивались с жимолостью в живой изгороди. Мейси наклонилась, коснулась хрупкого голубого цветка вероники и вспомнила, что полюбила это графство с первого же приезда сюда. Мягкий ландшафт напоминал лоскутное одеяло, она находила в нем утешение от тоски по отцу и дому в Белгравии.

Мейси уже решила, что проведет в Кенте два-три дня. Леди Роуэн разрешила пользоваться машиной сколько понадобится, и Мейси уложила сумку на тот случай, если решит задержаться. Деревушки, живые изгороди и яблони в цвету радовали ее своей красотой. Она ненадолго остановилась у почтового отделения в Севеноксе.

— Я ищу одну ферму, кажется, она называется «Укрытие». Не могли бы вы направить меня туда?

— Могу, конечно, мисс.

Начальник почтового отделения взял лист бумаги и стал писать адрес с указаниями.

— Вам, пожалуй, следует быть осторожной, мисс.

Мейси склонила голову набок, показывая, что готова выслушать дальнейшие советы.

— Да, мисс. Наш почтальон, который обслуживает этот маршрут, говорит, что ферма нечто среднее между монастырем и казармой. Надо полагать, ребята, которые там живут, навидались казарм. Там есть ворота с охранником — нужно сказать ему, по какому вы делу, чтобы он вас пропустил. По общим отзывам, охранники там любезные, но я слышал, они не хотят, чтобы кто угодно разгуливал по ферме, из-за ее обитателей.

— Да-да, конечно, — сказала Мейси, взяв лист. — Спасибо за совет.

Когда Мейси вышла, солнце было уже высоко, и ручка дверцы «эм-джи» оказалась такой горячей, что она вздрогнула. «Обращай внимание, — всегда предупреждал ее Морис. — Обращай внимание на реакции своего тела. Это обращается к тебе мудрость твоей сущности. Отдавай себе отчет в беспокойстве, в предчувствии, во всех чувствах, исходящих из твоей сущности. Они проявляются в теле. Что они тебе советуют?»

Если людей из внешнего мира подвергают на входе расспросам, пусть и в мягкой манере, как могут ходить туда-сюда обитатели, люди, изувеченные войной? Мейси решила ехать в Челстон. «Укрытие» подождет до ее встречи с Морисом.

Фрэнки Доббс поставил «эм-джи» в гараж и помог Мейси нести сумки. Она расположилась в маленькой комнате в коттедже, некогда служившей ей спальней. Комната всегда была готова к ее приезду, хотя теперь приезжала Мейси нечасто.

— Дочка, мы редко видим тебя.

— Знаю, папа. Но я была занята делами. После ухода Мориса на покой работа стала труднее.

— И до того была трудная. Знаешь, похоже, он доволен, что у него есть свободное время. Иногда приходит ко мне на чашку чая, или я иду посмотреть на его розы. Поразительно, сколько он знает о розах. Умный человек этот Морис.

Мейси засмеялась.

— Папа, мне надо повидаться с ним. Это важно.

— Ну и я не глуп. Понимаю, что ты приехала не только ради меня. Однако надеюсь, прежде всего ради меня.

— Конечно, папа.

Фрэнки Доббс заварил чай, поставил перед Мейси старую эмалированную кружку, потом подмигнул ей и пошел к шкафу за своей большой фарфоровой чашкой и блюдцем. Когда Фрэнки принес из кладовой яблочный пирог, Мейси налила себе и отцу чаю.

— Дочка, ты заботишься о себе?

— Да, папа. Я могу о себе позаботиться.

— Так вот, я знаю, что твоя работа иногда бывает, ну, скажем, непростой. А ты теперь одна. И нужно быть осторожной.

— Да, папа.

Фрэнки Доббс сел за стол рядом с дочерью, полез в карман и достал маленький сверток из коричневой бумаги, перевязанный тесемкой.

— В общем, на прошлой неделе я зашел в скобяной магазин поговорить со старым Джо Куком — ты знаешь, как он может молоть языком, — и вот увидел эту штучку. Подумал, что она может пригодиться тебе. Отличная, правда?

Мейси приподняла брови, подумав, не дразнит ли ее отец. Ловкими пальцами развязала тесемку, развернула бумагу и увидела новенький складной нож фирмы «Викторинокс» из нержавеющей стали.

— Старина Джо сказал, что как-то странно покупать такую вещь для дочери, но я ответил: «Джо, знаешь, дочь, когда одна, может лучше использовать все эти маленькие лезвия, чем любой из твоих парней». Во всяком случае, он всегда может пригодиться, особенно если ты ездишь на этой машине.

— Папа, зря ты тратишь на меня деньги. — Мейси открыла поочередно все лезвия, потом посмотрела на закрытый нож, лежащий на ладони. — Буду всегда держать его при себе на всякий случай.

Мейси опустила нож в сумочку, перегнулась через стол, чмокнула отца в щеку и потянулась за чаем.

Отец с дочерью посмеялись, потом в дружеском молчании пили чай с яблочным пирогом под громкое тиканье высоких стоячих часов. Мейси думала об «Укрытии» и о том, как изложить эту историю Морису.

Годы работы с Морисом помогли Мейси заранее подготовить ответы на кое-какие из его вопросов — так шахматист предугадывает ходы в игре, — но она знала, что самые трудные вопросы будут касаться ее прошлого.

Фрэнки Доббс прервал ход мыслей Мейси:

— Отличная машина эта «эм-джи», правда? Как она ведет себя на поворотах?

После чая Мейси пошла через сад к дому вдовы. Морису предложили пользоваться этим черно-белым бревенчатым домом после ее смерти в 1916 году, и три года спустя он его купил. В то время, как многие другие землевладельцы, Комптоны решили продать часть своих владений и были очень рады, когда этот любимый ими дом стал собственностью их друга. Сад пострадал во время войны, потому что работники ушли в армию, а залежную землю реквизировали для выращивания овощей. Одно время боялись, что реквизируют и само поместье Челстон — для раненых офицеров, но поскольку лорд Джулиан работал в военном министерстве и дом с потолками пятнадцатого века и винтовыми лестницами был непригоден для такой цели, поместье не тронули.

Хотя Морис официально стал жильцом дома с 1916 года, во время войны его там редко видели, приезжал он в Челстон ненадолго, обычно только отдыхать. Слуги предположили, что он был за морем, и это породило немало домыслов о том, чем там занимался. Морис Бланш представлял собой загадку. Однако если кто-то, подобно Мейси, увидел бы, как он ухаживает за розами жарким летом 1929 года, то счел бы, что слово «загадка» плохо вяжется с образом этого старика, одетого в белую рубашку, брюки цвета хаки, коричневые сандалии и панаму.

Мейси не издала почти ни звука, однако Морис поднял взгляд и посмотрел прямо на нее, едва она вошла в калитку. С минуту выражение его лица не менялось, потом смягчилось. Он широко улыбнулся, опустил секатор в корзину и пошел ей навстречу, протягивая руки.

— А, Мейси. Много времени прошло, прежде чем ты все-таки приехала ко мне?

— Да, Морис. Мне нужно с вами поговорить.

— Знаю, дорогая моя. Знаю. Прогуляемся? Чаю предлагать не стану — твой дражайший отец наверняка заставил тебя плавать в жидкости.

— Да, давайте погуляем.

Они вышли через вторую калитку — в дальнем конце цветника — и направились в яблоневый сад. Мейси рассказала о Кристофере Дейвенхеме, о его жене Селии, о несчастном покойном Винсенте и о том, как узнала об «Укрытии».

— Значит, Мейси, ты руководствовалась чутьем. И Кристофер Дейвенхем единственный клиент в этом деле?

— Да. Ну и леди Роуэн теперь тоже в некотором роде клиент — из-за Джеймса. Но мы всегда брались за другие дела, когда считали, что истине требуется наша помощь.

— Конечно. Да, конечно. Однако вспомни: Мейси, вспомни, истина приходит к каждому по отдельности, — поэтому нам следует лучше познать себя. Вспомни ту француженку, Мирей. Мы оба знаем: мой интерес в том деле объяснялся тем, что она напоминала мне мою бабушку. Требовалось обнаружить кое-что в себе, а не просто раскрыть дело, которого власти совершенно не понимали. А что, Мейси, здесь есть для тебя? — Морис коснулся пальцем места, где билось ее сердце. — Что в твоем сердце требует света и понимания?

— Морис, я примирилась с войной. Я теперь уже не прежняя, — запротестовала Мейси.

Они шли дальше по яблоневому саду. Мейси была одета по-летнему: в кремовую льняную юбку, длинную льняную блузку с матросским воротником и кремовую шляпку, чтобы защитить нежную кожу от солнца, — и все-таки ей было жарко.

Когда они погуляли больше часа, Морис повел Мейси обратно к дому вдовы, в прохладную гостиную. Комната была обставлена со вкусом, на креслах лежали чехлы из легкой светло-зеленой ткани с цветочным узором. Такие же портьеры, казалось, отражали густой сад с наперстянками, алтеем и дельфиниумом. Когда наступала зима, легкие ткани заменялись толстым зеленым бархатом, и чехлы кресел приносили в комнату желанное тепло. Сейчас комната была светлой, полной воздуха, и в ней слегка пахло сухими духами.

Там были кое-какие свидетельства путешествий Мориса — в форме произведений искусства и украшений. А в кабинете Мориса, смежном с гостиной, на стене висели в рамках два письма — от правительств Франции и Британии с благодарностью доктору Морису Бланшу за его особые услуги во время войны 1914–1918 годов.

— Вечером я жду гостя для воспоминаний за бокалом шерри. Это главный констебль Кента, мой старый друг. Я спрошу его об этом «Укрытии», Мейси. Я доверяю твоей интуиции. Поезжай туда завтра, действуй по плану, который описала мне, и давай поговорим еще завтра после ужина — ты наверняка будешь ужинать с отцом — и снова заглянем в твои записи, посмотрим, что еще обращается к нам с этих страниц.

Мейси согласно кивнула. Когда она осознала, как одиноко было работать без Мориса, ее охватили предвосхищение и радость. Перед уходом Морис немного задержал ее.

— Новая книга. Думаю, она будет тебе интересна. «На западном фронте без перемен». Ты наверняка читала отзывы и рецензии.

Мейси приподняла брови, хотя никогда не пренебрегала рекомендациями Мориса Бланша.

— Имей в виду, Мейси, хотя всегда существуют победитель и побежденный, с обеих сторон есть невинные люди. Настоящее зло несут немногие, и для этого им даже не нужна война — они и так действуют среди нас, — однако война, когда требуется, является для них прекрасной ширмой.

— Да, Морис, наверное, в этом вы правы. Я прочту книгу. Спасибо. И загляну к вам завтра, когда вернусь из «Укрытия».

Когда Мейси повернулась, чтобы идти по дорожке через сад к конюшне и коттеджу, Морис ее остановил.

— И вот что, Мейси: когда будешь в «Укрытии», подумай о природе масок. У всех нас есть свои маски.

Мейси Доббс крепко сжала книгу, кивнула и помахала рукой Морису Бланшу.

Глава двадцать третья

В ясный солнечный день «Укрытие», казалось, вполне оправдывало свое название, поскольку представляло собой место, способное дать человеку приятный отдых от треволнений внешнего мира. Подъехав к кованым готическим воротам со столбами из неотесанного камня, Мейси увидела сквозь проволочную ограду залитую солнцем ферму. Дорога, ведущая от ворот к фасаду дома, была пыльной, легкое марево поднималось над ней к голубому небу с редкими пушистыми облачками.

В отдалении Мейси разглядела большой средневековый фермерский дом, перед которым росли яблони. Дальнейшему осмотру мешала высокая кирпичная стена, однако, разглядывая объект своего расследования и воображения, Мейси увидела перед собой розовые и красные розы, буйно тянувшиеся вверх по другую сторону ограды, словно рвались на свободу. Каждый цветок раскачивался на ветру, и эта волна роз напомнила Мейси людей, которые выкарабкивались из грязного ада окопов и шли в бой. Истекая кровью, миллионы молодых мужчин встретили свой конец на мокрой земле и колючей проволоке ничейной территории.

Мейси закрыла и быстро открыла глаза, чтобы отогнать видения, которые преследовали ее с тех пор, как она рвала бурьян с могилы Дона на кладбище в Нетер-Грин. Она напомнила себе, что не может отвлекаться на воспоминания и поддаваться их воздействию.

Мейси стояла, прислонившись спиной к дверце «эм-джи», и глядела на въездные ворота, когда из калитки для пешеходов вышел какой-то человек.

— Могу я помочь вам, мэм?

— Да, конечно. Это «Укрытие»?

— Оно самое. И что вас привело сюда?

Мейси с улыбкой подошла к нему. Мужчина был высок, худощав, с как будто бы преждевременно поседевшими волосами. Она хотела ответить, но тут увидела у мужчины длинный синевато-серый шрам, спускающийся по лбу через нос к челюсти. Левого глаза не было, даже стеклянного. Глазница была вызывающе голой. И, посмотрев в правый глаз изуродованного человека, Мейси поняла — он хочет заставить ее отвернуться. Но она твердо выдержала взгляд этого мужчины.

— Я написала письмо, но не получила ответа, поэтому решила приехать без назначенного времени. По поводу брата. Насколько я понимаю, он мог бы оставаться здесь, в «Укрытии», пока не исцелится.

Мейси вспомнила, как бережно Селия Дейвенхем касалась своего лица, говоря о ранах Винсента, и поднесла пальцы к левой щеке, отображая скрытую боль стоявшего перед ней раненого человека. Мужчина сделал глубокий вдох и, чуть помолчав, ответил:

— Вы приехали куда нужно, мэм. Подождите здесь, я вернусь через десять минут. Вам нужно встретиться с мистером… э… с майором Дженкинсом, и я должен получить разрешение.

Мейси кивнула, улыбнулась и сказала, что охотно подождет. Мужчина торопливо вошел в калитку, сел на велосипед, приставленный с другой стороны к ограде, и быстро поехал по дороге к дому. Мейси, щурясь, наблюдала, как он, теперь пятнышко вдали, поставил велосипед у двери в боковой стене дома и забежал внутрь. Через пять минут пятнышко выбежало, село на велосипед и стало увеличиваться по мере приближения к воротам.

— Можете въехать и познакомиться с майором Дженкинсом, мэм. Я открою вам ворота. Поезжайте медленно к фасаду дома, машину поставьте возле большого упавшего дерева на посыпанной гравием площадке. Майор Дженкинс ждет вас.

— Спасибо, мистер…

Мейси склонила голову набок, ожидая, что мужчина представится.

— Арчи, мэм.

— Спасибо, мистер Арчи. Спасибо.

— Просто Арчи, мэм. Мы здесь обходимся без фамилий.

— А, понятно. Спасибо, Арчи. Дженкинс — это имя майора?

Лицо мужчины покраснело, шрам на фоне окружающей кожи побледнел.

— Нет. Дженкинс — его фамилия.

— А, — произнесла Мейси. — Понятно.

Мейси завела мотор и, как было ей сказано, поехала к площадке возле упавшего дерева. Когда она ставила машину на ручной тормоз, дверцу открыл человек в бежевых бриджах, белой рубашке и высоких сапогах для верховой езды, с полицейской дубинкой в руке.

— Мисс Доббс, насколько я понимаю. Я майор Дженкинс.

Вылезая из машины, Мейси взялась за протянутую для поддержки руку. Дженкинс был среднего роста и сложения, с темно-каштановыми волосами, карими глазами и бледной кожей, контрастирующей с цветом глаз и волос. Волосы были зачесаны назад так тщательно, что на них остались следы зубцов расчески, и это напомнило Мейси свежевспаханное поле. Она быстро оглядела его лицо, ища боевые шрамы, но их не было.

— Спасибо, майор Дженкинс. Арчи наверняка сказал вам, зачем я здесь. Думаю, вы могли бы рассказать мне побольше об «Укрытии».

— Конечно. Пойдемте ко мне в кабинет, выпьем чаю и поговорим о том, что мы здесь стараемся делать.

Дженкинс сел в кресло эпохи королевы Анны, Мейси опустилась в точно такое же напротив майора. Чай им принес Ричард, которому на вид было не больше тридцати. Осколочное ранение в челюсть лишило его возможности нормально говорить. Огромным усилием совладав с голосом, он поприветствовал Мейси.

Мейси не шарахалась от обитателей «Укрытия», хотя не встречала более ужасающих ран. Она видела такие раны, когда только что разорванная кожа и раздробленная кость все еще держатся на лице, и шрамы были лучшим исходом, на какой можно надеяться.

— Собственно говоря, я прочел об этом, — заговорил Дженкинс, — потом поехал во Францию посмотреть собственными глазами. У французских ребят появилась замечательная мысль — предоставить убежище людям, кому изуродовало лица на войне. Разумеется, это оказалось не самое легкое дело, тем более что сразу же после войны здесь у многих были просто ужасные раны.

— Что с ними сталось?

— Честно говоря, кое-кто не смог этого перенести — такие раны вообще скверная штука, а что делать, если ты молод, а девушки от тебя отворачиваются, и нельзя выйти на улицу, чтобы люди не таращились на тебя и все такое? Сказать по правде, мы потеряли несколько человек — но, по-любому, мы были их последним шансом на сносную жизнь.

Дженкинс подался вперед и предложил Мейси бисквит, от которого она отказалась, махнув рукой. Он кивнул и поставил блюдце обратно на поднос.

— Конечно, большинству наших гостей пребывание здесь помогает. Люди не боятся сидеть на солнышке, наслаждаться жизнью вне четырех стен. Физическая работа для них полезна. Придает им уверенности в себе. Никто здесь не сидит в креслах-каталках, кутаясь в одеяло. Иногда ходим в Севенокс посмотреть фильм — в кинозале темно, никто их не видит.

— И как долго пациент остается здесь?

— Не пациент, мисс Доббс. Гость. Мы называем их гостями.

— Майор Дженкинс, почему здесь у людей только имена?

— Ах да. Это напоминает им лучшие времена — до того как они стали пешками на войне. Миллионы муравьев в хаки ползут через холмы в небытие. Фамильярность употребления одних только имен представляет собой резкий контраст с дисциплиной на поле боя во время этого жуткого опыта. Отказ от фамилий напоминает им, что на самом деле важно. То есть кто они внутри, здесь. — Дженкинс приложил ладонь к месту чуть пониже грудной клетки. — Внутри. Кто они внутри. Война отняла у них очень многое.

Мейси кивнула и отпила чаю. Морис всегда поощрял продуманное использование слов и молчания.

— Так. Ваш брат?

— Да. Билли. Лицо у него не повреждено, майор Дженкинс. Но ходит он с трудом и очень… очень… несчастен. Да, несчастен после войны.

— Звание?

— Звание, майор Дженкинс?

— Да, кто он, капитан, второй лейтенант?

— А! Собственно говоря, Билли был солдатом, капралом, когда получил ранение.

— Где?

— В битве под Мейсеном.

— О Господи! Бедняга.

— Да. Повидал Билли более чем достаточно. Но ведь и все они тоже. Майор Дженкинс, а почему важно звание Билли?

— Оно, в сущности, не важно. Просто дает мне возможность представить, что он мог пережить.

— Майор, почему его переживания могут отличаться, скажем, от ваших?

— Просто мы обнаружили, что люди по-разному переносили излечение.

— Вы врач?

— Нет, мисс Доббс. Просто человек, который хочет принести какую-то пользу тем, кто отдал свое лицо ради блага этой страны и вернулся к людям, которые хотят видеть своих героев ходящими гордо, на худой конец хромая, а не думать о шрамах, следствии непродуманных решений нашего командования.

Мейси сделала еще глоток чаю и кивнула. Замечание было справедливым.

Девушка уехала из «Укрытия» через полчаса, предварительно осмотрев его. Дженкинс, сопроводив ее к машине, наблюдал, как она медленно едет к воротам, гравий под колесами потрескивал, напоминая одиночный артогонь.

Арчи ждал ее, приложил ко лбу руку в прощальном салюте, когда она приблизилась, и наклонился к открытому окошку машины.

— Ну, что скажете, мэм? Поселится ваш брат с нами?

— Думаю, да, Арчи. Полагаю, ему это принесет большую пользу.

— Отлично. В таком случае будем его ждать. Погодите, я открою ворота.

Выехав на дорогу, Мейси помахала на прощание рукой. Арчи махнул в ответ, а розы снова закивали на ветерке.

Хотя Мейси не отводила взгляд при виде ран привратника, они словно причиняли ей физический дискомфорт. Солнце светило в ветровое стекло машины, его тепло и яркость вызывали у Мейси жжение в глазах, острая боль переместилась от левой глазницы к точке на лбу. Тело реагирует на чужую боль, подумала Мейси. Подсознание напоминало ей о страдании Арчи, хотя она успешно делала вид, что не обращает внимания на шрам и пустую глазницу.

Отъехала Мейси недалеко. Остановившись в Уэстерхеме, она села на скамью во дворике старой церкви, достала блокнот из сумочки и начала писать отчет о своем визите.

Прогулка по территории «Укрытия» в сопровождении майора Дженкинса не открыла ей почти ничего сверх уже известного, только теперь она знала величину дома, где были комнаты для «гостей», и то, как ведутся дела на этой ферме.

Гости, двадцать пять человек, жили в главном доме и в старой сушилке. Раньше там сушили хмель, который в Кенте дает превосходный урожай. Хотя ее переоборудовали под жилое помещение несколько лет назад, там все еще держался сильный перечный запах теплого хмеля.

Самому молодому из гостей, которых она видела, было около тридцати — значит, его отправили во Францию в семнадцать лет. Самому старшему было не больше сорока. Расспрашивая Дженкинса, Мейси узнала, что хотя гости могли приходить и уходить по своему желанию, большинство оставалось, потому что здесь, вдалеке от пристальных взглядов, им было уютнее.

Хотя ферма в значительной мере обеспечивала себя сама, каждый гость передавал «Укрытию» личные сбережения — на расходы помимо повседневных нужд и на оплату подсобных рабочих. Если ферма давала хороший доход и производила большую часть продуктов, объединенные сбережения должны были приносить процент и составлять кругленькую сумму на чьем-то банковском счете. Эта мысль не оставляла Мейси в покое.

Запросы гостей казались небольшими. В штате не было врача, чтобы осуществлять медицинский уход за людьми с такими жуткими ранами, не было опытного психолога, который бы решал психологические проблемы травмированных войной людей. Кое-кто до сих пор носил жестяные маски, выданные во время заживления ран. Но тонкое покрытие, соответствующее лицу десятью годами моложе, теперь лишь ненадолго избавляло от отражения в зеркале.

Мейси ставила под вопрос подход Дженкинса. Конечно, сам по себе проект майора преследовал благородную цель. Мейси знала, каким успехом пользовались во Франции «воскресные лагеря» для раненых, стремящихся вернуться к мирной жизни. Но если создание «Укрытия» изначально было продиктовано состраданием, на каком горючем работал теперь этот двигатель? Война окончилась почти одиннадцать лет назад. А те, кто жил памятью о ней, были еще живы.

Что представляет собой Дженкинс? Где и кем служил? Само собой, люди в «Укрытии» были раздраженными из-за своих ран и воспоминаний. Но раздраженность в душе Дженкинса была другой. Мейси подозревала, что раны его таятся глубоко в психике.

Джеймс скоро отправится в «Укрытие», поэтому ей надо действовать быстро. Пора было возвращаться в Лондон. Арчи считал, что «Укрытие» принесет ее «брату» большую пользу. Мейси задумалась, как отнесется Билли Бил к этому братству и будет ли считать через месяц, что пребывание в сельской местности принесло ему большую пользу.

Глава двадцать четвертая

— Стало быть, вы думаете, что Дженкинс затевает что-то недоброе в этом «Укрытии», которое он основал?

Билли Бил сидел напротив Мейси Доббс и мял в руках кепку. Мейси, не теряя времени, рассказала, почему его вызвала и каким образом он может ей помочь.

— Да, Билли, я так думаю. Мне только нужно, чтобы вы провели там неделю… нет, скажем, две недели. Рассказали мне, что там происходит, что видели.

— Что ж, если вам нужен тот, кто согласится, вы обратились по адресу. Только я не уверен, что от меня будет прок. Я ведь не джентльмен, чтобы жить среди них.

— Вам не нужно быть джентльменом. Нужно только иметь кое-какие деньги…

— А это еще нелепее. Деньги — у такого, как я!

— Билли, об этом уже позаботились. Как только вас примут гостем в «Укрытии», с вашего счета в банке переведут определенную сумму на счет майора Адама Дженкинса.

Билли Бил посмотрел на Мейси и подмигнул.

— И держу пари, я знаю, кто открыл банковский счет, которого у меня в жизни не было.

— Да. Сегодня все устроили.

Билли Бил неожиданно успокоился и снова взглянул на свою кепку. Ему явно неудобно было сидеть в слишком маленьком кресле перед письменным столом. В Лондоне шел к концу еще один душный день. Лето 1929 года било рекорды по отсутствию дождей и жаре.

— Мисс, я сделаю для вас что угодно. Я сказал это, когда вы только обустраивались здесь, чтобы вести свои дела. Я видел, что вы сутками работали тут. И видел, как вы помогаете людям.

Билли постукал пальцем по носу в своей обычной заговорщицкой манере.

— То, что вы делаете, обычным не назовешь. Я это вижу. И если это помогает кому-то, я весь в вашем распоряжении. Как уже говорил. Вы помогли мне, мисс, когда были, можно сказать, девочкой. Я помню.

— Билли, это может быть рискованно. По-моему, Дженкинс человек неуравновешенный и, возможно, опасный.

— Ничего, обо мне не волнуйтесь. Вы все очень хорошо объяснили. Я понимаю, мисс, в чем тут дело. И быстро проведу для нас телефонную линию, как только узнаю характер местности. Давайте еще раз взглянем на карту. Знаете…

Билли встал, чтобы посмотреть на карту, которую Мейси разложила на столе.

— Хорошо, что жена увозит детей в Гастингс, к своей сестре. Думаете, нам нужно выехать завтра?

— Чем быстрее, тем лучше. Давайте еще раз повторим план. Завтра мы едем в Челстон. Во второй половине дня встречаемся с Морисом Бланшем. Он раздобудет для нас дополнительные сведения у одного из своих знакомых.

— А кто этот знакомый, если не секрет?

— Главный констебль Кента.

— Черт возьми…

— Вот-вот. Итак, Уильям Доббс, мы ждем, что в пятницу из «Укрытия» в Челстон придет письмо и мы сможем приехать туда в субботу. Другой джентльмен, о котором я вам говорила, не должен увидеть меня или узнать, что я связана с чем-то имеющим отношение к «Укрытию». Он собирается поселиться там через несколько недель. Я надеюсь завершить к тому времени это… это… расследование.

— Есть такое дело, мисс. Тогда мне нужно пойти домой. Снова уложить вещмешок для блага страны.

— Билли, доктор Бланш позаботился о вашей одежде.

— Сестра, я собираюсь укладывать не одежду, — ответил помощник с озорной улыбкой. — Вы не против, если я буду называть вас сестрой, чтобы привыкнуть к этому? Нужно уложить кое-какие вещицы, которые понадобятся Для этой работы.

Мейси подняла взгляд на Билли Била и улыбнулась.

— Спасибо. Вы единственный, кого я могла попросить. Не могу передать, как я вам благодарна. Ваша помощь будет вознаграждена.

— Она уже вознаграждена. Все равно я здесь слегка заскучал. Нужна какая-то перемена.

Мейси немного задержалась в конторе, потом вышла, заперла за собой дверь и направилась по коридору к другой двери — без всяких табличек. Достала из кармана ключ и вошла в комнату. Дом. Она поселилась здесь несколько недель назад, когда стало ясно, что нужно жить поближе к работе. Комната была маленькой, но в ней умещалось все нужное. А когда Мейси требовался отдых от этого спартанского жилища, обычно приходило приглашение пожить в Ибери-плейс или она ехала в Челстон, чтобы провести время в спокойном, утешительном обществе отца.


— Порядок. Кажется, все взял.

Билли Бил положил еще одну сумку в багажник машины леди Роуэн и обратил взгляд на Мейси — она закрепляла синий берет длинной булавкой с жемчужиной. Ее вельветовый жакет, наброшенный на спинку водительского сиденья, создавал впечатление только что севшего за руль полноватого старика. Какой-нибудь наблюдатель мог бы счесть, что эта молодая женщина нестрогих правил, но в тот день на Мейси были бежевые брюки с манжетами, льняная блузка и коричневые туфли на низких каблуках.

Мейси взглянула на часики и села за руль «эм-джи».

— Отлично. Не слишком поздно. Нам пора ехать. К полудню нужно быть в Чел стоне.

Билли Бил замялся.

— Что такое?

— Да ничего, мисс… просто… — Он снял кепку и поднял взгляд к небу. — Просто я впервые выезжаю из Лондона, с тех пор как вернулся с войны. Из-за хромоты торчал дома. Само собой, жена с детьми выезжала: бывала в Кенте у родных, где собирала хмель, и у сестры в Гастингсе, — а я нет.

Мейси ничего не сказала, хорошо понимая силу раздумий, и, как всего несколько недель назад с Селией Дейвенхем, не стала утешать Билли Била, предоставив ему необходимое время, чтобы сесть в машину.

— Но как знать, может, там, в деревне, я смогу хорошо спать по ночам, — сказал он и снова замялся.

— Билли, о чем вы?

Мейси посмотрела на него, прикрыв глаза от утреннего солнца.

Билли глубоко вздохнул, открыл дверцу и устроился на пассажирском сиденье.

— Не могу спать, мисс. По крайней мере долго. С тех пор как вернулся из Франции. Уже столько лет. Только закрою глаза, все это возвращается.

Он смотрел вдаль словно в прошлое.

— Черт, мне даже мерещится запах газа, иногда бывает трудно дышать. Если засну сразу, то просыпаюсь, силясь вдохнуть. И грохот в ушах. Этот грохот снарядов никогда не забудешь. Вы же знаете это, мисс?

Слушая его, Мейси вспоминала свое возвращение домой, вспоминала, как Морис снова повез ее к Хану, казалось, нисколько не постаревшему. Мысленным взором она видела, как сидит рядом с ними и рассказывает свою историю.

Хан сказал, что слушать чьи-то воспоминания о страданиях — ритуал столь же древний, как сама жизнь, потом попросил ее рассказать свою историю еще раз. И еще. И еще. Она рассказывала снова и снова, пока, изнемогшая, не выложила все до конца. И Мейси вспомнила слова Хана, что этот кошмар — дракон, который будет спать и тайно ждать пробуждения, чтобы изрыгнуть огонь, пока она не примет окончательно правду о том, что случилось с Саймоном.

— Мисс, с вами все в порядке?

Билли Бил коснулся плеча Мейси.

— Да-да, Билли, просто я думала о том, что вы сказали. Ну и что вы делаете, когда не можете спать?

Билли опустил взгляд к рукам и снова затеребил кепку.

— Поднимаюсь тихо, чтобы не разбудить жену. Потом выхожу из дома и брожу по улицам. Иногда по нескольку часов. И знаете что, мисс? Это не один я. Я вижу на улицах много мужчин примерно моего возраста. И мы все знаем, мисс, кто мы такие. Старые солдаты, которые все время видят войну. Вот кто мы. Знаете, иногда я думаю, что мы похожи на ходячих мертвецов. Днем ведем обычную жизнь, потом стараемся забыть то, что было много лет назад. Это похоже на кино, только весь фильм у меня в голове.

Мейси кивнула, показывая, что понимает; в ее молчании было уважение к жутким воспоминаниям и откровенности Билли. Она снова перенеслась мысленно в тот год после возвращения из Франции, когда в больничной палате старалась облегчить страдания людей, чье сознание оказалось изувечено войной. Это не всегда было в ее силах. Однако на каждого, кто не мог отвлечься от видений об аде, окутанном дымом, приходились десятки таких, как Билли. Днем они вели жизнь примерных отцов, мужей и сыновей, а по ночам к ним возвращались прежние страхи.

— Готовы, Билли? — спросила Мейси, когда он решительно надел кепку.

— Думаю, что да, мисс. Да, готов. Мне очень приятно быть полезным.

По пути в Кент они говорили мало. Иногда Мейси, ведя машину по петляющим грунтовым дорогам, задавала Билли вопросы. Хотела полностью убедиться, что он понял все, что от него требуется. Сведения. Ей нужно было больше сведений. Нужно было знать атмосферу этого места. Как оно воспринимается, когда ты внутри? Вдруг она что-то поняла не так?

Она говорила ему об интуиции, вкратце повторяя то, что узнала от Хана и Мориса много лет назад.

— Билли, нужно прислушиваться к внутреннему голосу, — сказала Мейси, приложив руку к груди. — Запоминать даже самое легкое ощущение беспокойства, оно вполне может оказаться значительным.

Билли быстро это усваивал, быстро понимал, что его впечатления могут быть важными, такими же существенными, как изложенные на бумаге факты. С момента их первой встречи Мейси знала, что Билли Бил отличался зоркостью, пониманием обстоятельств и людей. Он был именно тем, кто ей нужен, и шел на это добровольно.

Но справедливо ли было втягивать Билли в свою работу? Если она считала, что смерть Винсента была подозрительной, правильно ли было привлекать к расследованию Билли? Правда, в «Укрытии» он пробудет недолго. И они станут ежедневно поддерживать контакт. Она обещала Морису, что, как только соберет достаточно сведений, сообщит их властям — если в том будет необходимость.

Мейси понимала, что ее любопытство втягивает их обоих глубоко в тайну Винсента. И хотя вела машину, ненадолго закрыла глаза и помолилась об уверенности и смелости встретить то, что скрывается во мраке.

Глава двадцать пятая

Мейси поставила машину у дома вдовы и повела Билли в жилище Мориса Бланша, чтобы представить старого учителя своему новому помощнику и пообедать, перед тем как отправиться в «Укрытие».

Они разговаривали об этой ферме, и Билли навел Мейси на прежние размышления о названии места, где раненые, хотя после войны прошло уже десять лет, до сих пор ищут убежища.

— Конечно, может, это не «Укрытие» в смысле «убежище». Существует, например, такой сигнал горна: «В укрытие», который трубят на закате. Наверное, нужно послужить в армии, чтобы это знать. Еще он означает «отход с позиций». Вот что нам следовало бы делать почаще — было бы сохранено немало жизней, это факт.

Мейси положила нож с вилкой и задумчиво кивнула.

«Укрытие» — вполне подходящее наименование места для раненых. Но что происходит, если кто-то захочет уйти из этого «Укрытия»?

— Мейси, пока ты будешь у отца, мы с мистером Билом погуляем по лугу за садом. Точнее, с мистером Доббсом — пусть привыкает к этой фамилии. А потом поедете в «Укрытие».

Мейси поняла, что это не случайное предложение. Она смотрела, как двое мужчин идут по лугу, ведя разговор, младший был готов слегка поддержать старшего, если тот споткнется. Если бы он только знал, подумала она, как старший боится того, что споткнется младший.

Когда они вернулись, Мейси повезла Билли в «Укрытие», но перед тем как въехать туда, обогнула ферму и остановила машину в тени под буком.

— Это действительно укрытие, мисс? Жаль, что сюда не пускают посетителей в течение первого месяца. Интересно, что они скажут, узнав, что я уйду через две недели? Наверно, слегка огорчатся, а, мисс?

Билли осмотрел ландшафт, ограду, дорогу и расстояния между межевыми столбами.

— Послушайте, я вот что думаю. Нет смысла прокладывать телефонную линию для связи. Лучше я буду встречаться с вами в определенное время каждый вечер вон у того места ограды и рассказывать, что узнал.

— Билли, мы как будто составили хороший план, имея в виду вашу безопасность.

— Не беспокойтесь обо мне. Судя по тому, что вы говорили, я не думаю, будто важен для них. Вношу только деньги на свое существование. Не подписываю никаких документов о передаче наследства в их пользу.

Билли улыбнулся Мейси и указал на поля между большим домом вдали и дорогой.

— Сказать по правде, глядя на этот ландшафт, думаю, что лучше не возиться с телефонной линией, дабы не привлекать внимание. Никто не станет спрашивать старого солдата, почему он хочет погулять вечером в одиночестве, но могут допросить старого сапера, который возится с телефонной линией в темноте. И знаете, мисс, может, я и хорошо знаю это дело, но ни разу не говорил, что я невидимый. И не могу из-за хромоты бегать, как прежде. — Билли выразительно похлопал себя по ноге. — Но вот что я могу сделать сейчас. Могу подвести линию к телефонной будке, мимо которой мы только что проехали, на выезде из деревни.

Мейси посмотрела на него с неодобрением, а Билли продолжил:

— Это одна из новых будок, по-моему, четвертый номер. Их ставят там, где нет почтовых отделений, понимаете? Сзади там есть автомат для продажи марок и стоячий ящик для писем. Служит для всех целей — знаете, мой знакомый, который работает на этих штуках, говорит, что в дождь марки намокают и слипаются. В общем — возвращаясь ко мне и телефонной линии, — если мне понадобится срочно связаться с вами или быстро удрать отсюда, я могу перебраться через ограду и позвонить из этой будки по специальной линии. Понимаете, мисс? Потом побегу как сумасшедший, несмотря на поврежденную ногу.

Мейси нервно засмеялась.

— Вы правы, Билли. Кажется, я понимаю. Похоже, это хорошая мысль.

Билли открыл дверцу машины, спустился с низкого сиденья и пошел к багажнику, откуда осторожно вынул Два больших брезентовых вещмешка и поставил их на землю. Достав катушки с проводом, «маленькие, чтобы я мог работать с ними один», Билли подошел к канаве у основания ограды.

Раздвигая траву и дикие цветы, безобидно росшие у обочины дороги, Билли стал, разматывая катушки, укладывать провод в канаву. Постепенно он удалялся от Мейси, которая осталась в машине. Дорога была тихой, поэтому почти не приходилось опасаться проезжающих машин, но все-таки сельские жители могли заинтересоваться двумя чужаками. Особенно если увидят, что один из них разматывает катушку.

Мейси вылезла из машины, подошла к ограде и стала смотреть на принадлежавшую «Укрытию» землю. Шестифутовая ограда с протянутой поверху колючей проволокой переходила в каменную стену примерно в полумиле в противоположной стороне от прокладываемой линии. Главные ворота находились в другой полумиле от начала стены. Наконец Билли вернулся.

— Отлично сделано, притом быстро. Я сберег время, использовал нижний провод этой ограды. — Билли отвел в сторону траву, чтобы показать провод. — Я слышал, что так делают в Америке — используют ограды ферм, чтобы установить связь между ними. — Он сдвинул кепку на затылок и утер лоб тыльной стороной ладони. — Повезло, что здесь есть телефон, — такие можно видеть в городах, правда? Наверно, им пользуются те, кто живет в коттеджах с террасами в этой деревне. Уверяю вас, этой линии не увидит никто.

Билли перевел дыхание, и Мейси впервые услышала хрип, говорящий о поврежденных газом легких.

— Билли, вы напрасно так бегаете.

— Со мной все в порядке, мисс. Теперь об этом конце. — Билли поднял телефонную трубку. — Это «собака и кость», мисс. В окопах мы говорили, что те, кто на конце линии, слышат только половину сказанного, и притом только то, что хотят услышать. Лично я думаю, что скверно, когда приходится узнавать о чьих-то намерениях по голосу в жестяной кружке.

Продолжая говорить, Билли подключил трубку к металлической коробке в канаве, потом наклонился и соединил линии, поднял трубку, набрал номер и стал слушать. Оператор ответил на его просьбу о звонке за счет абонента и соединил с Морисом. Они немного поговорили, потом Билли положил трубку на рычаг.

— Конечно, эта штука не самая лучшая, требует какого-то времени, но кто знает — может, пригодится.

Удостоверившись, что их временный телефон надежно спрятан, Билли разрезал проволоку ограды и сделал «дверь», через которую можно будет бежать, если потребуется. Потом закрыл ее запасной проволокой, чтобы ничего не было заметно.

Покончив с первой частью своей задачи, Мейси и Билли снова сели в машину и медленно поехали к главным воротам «Укрытия». Они почти не разговаривали, только подтвердили время, в которое станут ежевечерне встречаться.

В семь часов Билли отправится погулять в одиночку и в половине восьмого сможет оказаться у ограды возле большого бука. Мейси будет ждать его для краткого разговора, и потом он вернется в главный дом. Во всех других делах с обитателями «Укрытия» он ничем не должен обращать на себя внимания. Но будет наблюдать, прислушиваться и обо всем сообщать Мейси.

— С возвращением в «Укрытие», мисс Доббс, — сказал, открывая ворота, Арчи.

Он подошел к машине, наклонился к окну в пассажирской дверце и обратился к Билли:

— Уильям, так ведь? Майор ждет, чтобы лично принять тебя в «Укрытие».

Билли Бил пожал протянутую руку, как будто не замечая жутких шрамов, навсегда изменивших выражение лица Арчи. Мейси кивнула привратнику и медленно повела машину по дороге.

— Несчастный ублюдок — прошу прощения, мисс, я иногда забываюсь. Во всяком случае, я могу ходить здесь, и никто не обратит внимания на легкую хромоту. Бедняга, ну и лицо у него.

Мейси еще больше замедлила ход.

— Билли, если у вас есть какие-то сомнения…

— Никаких, — ответил мужчина, расправив плечи. — Если здесь творятся темные дела, которые могут причинить новый вред этим парням, я хочу помочь прекратить их. — Он умолк и взглянул на Мейси. — Нельзя же винить этих ребят за желание уйти из общества.

— Да, нельзя. Но теперь для них можно сделать многое.

— Нет, если пройдешь через то, через что прошли они. Наверняка им хочется, чтобы их оставили в покое и не тревожили идеями относительно новых лекарств и прочего.

Машина остановилась у главного здания. Адам Дженкинс, майор, вышел из парадной двери и спустился к ним по ступеням.

— А, Уильям. Добро пожаловать в «Укрытие». Уверен, что тебе здесь будет уютно. Пошли ко мне в кабинет, выпьем чаю, потом поселим тебя.

Адам Дженкинс повел их за собой. На майоре была белая свежевыстиранная рубашка и начищенные сапоги для верховой езды; его волосы были тщательно причесаны. Он предложил Мейси и Билли сесть, встал позади стула Мейси, чтобы придвинуть его, потом небрежным взмахом руки указал Билли на стул у окна.

«Как странно, — подумала Мейси, — что он усадил Билли под лучи послеполуденного солнца, — ему будет жарко, неудобно, придется прикрывать глаза той рукой, в которой нужно держать чашку. Зачем выбивать человека из колеи?»

Билли встретил взгляд Мейси и приподнял брови. «Он понимает, — подумала Мейси. — Понимает, что Дженкинс усадил его возле окна нарочно».

Десять минут между Дженкинсом и Мейси шел как будто бы бесцельный разговор. Билли, как подобало ему по роли — усталый ветеран войны, окончившейся больше десяти лет назад, — молчал. И страдал от жары. Мейси посмотрела на Билли снова. Увидела пот на лбу, обратила внимание на испытываемый им дискомфорт, когда он провел указательным пальцем правой руки по краю воротника рубашки.

Дженкинс внезапно перенес внимание с Мейси на Билли.

— Уважаемый гость. Как невнимательно с моей стороны. Как глупо. Немедленно пересядь оттуда на этот стул, в прохладное место.

Дженкинс поставил чашку на стол и одной рукой поманил Билли от окна, а другой указал на новое место.

«Любопытно, — подумала Мейси. — Жест пустяковый, но хитрый, значительный. Это уловка, чтобы завоевать доверие Билли? Выставить себя в роли спасителя? Или Адам Дженкинс действительно признает свою оплошность? Искреннее ли это беспокойство о том, чтобы новичку было удобнее? Или расчетливый поступок, чтобы втянуть Билли в круг своих приверженцев? Показная заботливость, позволяющая подчинить его своему влиянию».

Мейси пристально наблюдала за Дженкинсом, угощавшим их чаем. За время работы с Морисом она узнала многое об обаянии и притягательности прирожденного лидера, который, дойдя до крайности, может стать властным, жестокосердым. Таков Адам Дженкинс? Или он просвещенный, заботливый?

— Ну что ж, пора заняться официальными делами, не так ли? — сказал Дженкинс, взглянув на свои часы, поднялся и подошел к большому, украшенному резьбой письменному столу. Верх его был обит красивой коричневой кожей, на деревянной панели лежала только простая картонная папка. Дженкинс раскрыл ее, перелистал бумаги, достал из внутреннего кармана легкого льняного пиджака авторучку и повернулся к Мейси.

— Мы получили необходимые документы — спасибо вам, мисс Доббс, — относительно финансовых соглашений. — Повернулся к Билли. — И я знаю, Уильям, что ты полностью понимаешь обязательства, которых мы требуем от человека, если он приходит жить в «Укрытие». Теперь будь добр расписаться здесь.

Он положил бумаги на деревянную панель, чтобы писать на твердом, протянул их Билли и потыкал указательным пальцем в место для подписи.

Старательно написав «Уильям Доббс», Билли подмигнул Мейси, а Дженкинс позвонил в колокольчик, вызывая помощника, чтобы тот проводил нового жильца в его комнату. Однако когда Дженкинс повернулся к посетителям, то увидел только покорность мужчины и обеспокоенность на лице женщины. Причем беспокойство Мейси не было притворным. Она действительно тревожилась за Билли. Ей придется позаботиться, чтобы он не остался в «Укрытии» ни минутой дольше, чем это необходимо.

Глава двадцать шестая

Мейси с волнением ждала в коттедже Мориса Бланша. Билли жил в «Укрытии» уже три дня, и каждый вечер в семь часов она отправлялась в «эм-джи» леди Роуэн по проселочной дороге, источавшей стойкий аромат цветов дикой моркови и бирючины, на встречу с Билли Билом у забора возле старого бука.

Каждый вечер, отмахиваясь от комаров, Мейси наблюдала за приближением Билли. Сперва видела только голову, подскакивающую вверх-вниз вдали, когда он шел по залежным землям с высокой травой. Потом становились заметны его пшеничные волосы, освещенные заходящим солнцем. Мейси постоянно удивлялась, почему никто не замечает, что Билли Бил ежевечерне ходит на прогулку.

— Добрый вечер, мисс, — сказал Билли, когда раздвинул проволоку ограды и пролез наружу.

— Билли, как вы? — При виде его Мейси, как всегда, испытала радость и облегчение. — Вы загорели.

— Похоже на то, мисс. — Билли потер щеки. — Потому что работал на земле.

— И как работается на земле?

— Неплохо, мисс. И кажется, работа идет на пользу этим ребятам. Видели бы вы кое-кого из них. Наверно, они здорово хандрили, когда приехали сюда. Потом мало-помалу работа и то, что никто не бросает взгляд на них дважды, начинает придавать им своего рода уверенность.

— Билли, ничего необычного?

— Как будто бы нет, мисс. Конечно, я не могу ходить и задавать вопросы, но глаза держу открытыми, и вроде все в порядке. Майор странный парень, но свое дело делает. И теперь, когда комнаты освободились из-за того, что кое-кто умер, они принимают других ребят, с другими ранениями, не только лица и головы. Но вы это знаете, иначе бы я, с целым лицом, не был здесь.

Билли улыбнулся Мейси и потер подбородок.

— Конечно, Билли. Значит, там все довольны?

— Довольны. Здесь мало что может не нравиться. Знаете, тут есть один парень с жуткими шрамами на лице, вот здесь.

Билли повернул голову вправо и указательным пальцем левой руки провел линию от уха до челюсти, потом до груди, сделал гримасу и продолжил:

— Похоже, ему надоело здесь — говорит, чувствует себя достаточно хорошо, чтобы вернуться в реальный мир.

— А что говорит на это майор?

— Я не знаю, сказал ли он что-нибудь, мисс. Полагаю, они хотят, чтобы те, кто решил уходить, немного подумали.

— Почему вы так считаете? Что может помешать человеку взять и уйти? В контракте сказано, что вы можете уходить когда захотите.

— Ну, я слышал, что некоторые ребята вновь обретали уверенность и уходили обратно, чтобы встретиться лицом к лицу с миром. А потом оказывалось, что в мире не так уж хорошо, что на них таращатся, и все такое. Видимо, подобное случалось несколько раз. В общем, ребята кончали с собой.

— Билли, вы это слышали?

— Неоднократно. Разговоры ведь слышишь. Ребята думают, что этот парень, который хочет вернуться, как он говорит, «в реальный мир», вызывает у майора беспокойство. Кажется, майор сказал, что он… что же он сказал?

Билли закрыл глаза и поскреб в затылке. При этом Мейси увидела на его шее загар, «воротник» фермерского работника.

— Ага. Майор сказал, что он неприимчивый.

— Может, «восприимчивый», Билли?

Билли Бил улыбнулся снова.

— Да, наверно, мисс.

— Билли, есть еще что-то?

— Нет, мисс. Майор как будто хороший парень. Не знаю, что случилось с теми парнями, о которых вы разузнали. Может быть, они ушли, а потом не смогли жить в этом мире. Знаете, тут есть ребята, которые любят майора. Считают его спасителем. И наверно, если вдуматься, оно так и есть. Он предоставил им некий образ жизни, а ведь они думали, что у них не может быть никакого.

Мейси записала услышанное на архивных карточках, сунула их с карандашом в старую черную папку с серебряной застежкой и посмотрела прямо на Билли.

— Завтра в это же время?

— Да, мисс. Хотя… нельзя ли немного пораньше? Около половины седьмого? Кое-кто из ребят устраивает соревнования по снукеру. Хочу тоже попытать счастья. Немного развлечься.

Помолчав, Мейси ответила:

— Хорошо, Билли. Только держи глаза открытыми, ладно?

— Не беспокойтесь, мисс. Если здесь творится что-то неладное, я разузнаю об этом все.

Билли повернулся и отправился через поле обратно. Мейси, стоя у машины, смотрела вслед, пока мужчина не превратился в пятнышко.

Не совершила ли она ошибки? Не сыграли ли с ней шутку ее дар и интуиция? Была ли смерть Винсента — и других ребят, которых звали только по имени, — самоубийством? Или это просто совпадение? Вздохнув, она снова завела мотор «эм-джи».

Дни Мейси проводила в Чел стоне, возле телефона. Ежедневно заходила на драгоценный час-другой к отцу, но на всякий случай каждый раз спешила вернуться в дом вдовы. Вместе с Морисом они просматривали прежние дела, ища путеводные нити и вдохновляющие идеи, строили догадки о подробностях жизни в «Укрытии».

— Я очень хотел бы видеть заключения о причинах смерти нашего друга Винсента и его товарищей.

— Я нашла протоколы расследования, и все смерти объясняются результатом несчастного случая в той или иной форме.

— Вот-вот, Мейси. Но я хотел бы изучить подробности, взглянуть на дело глазами эксперта, чтобы, возможно, увидеть то, чего не увидел он. Давай вернемся к нашим записям. Кто делал заключение о причине смерти Винсента?

Мейси протянула Морису заключение.

— Хммм. Подписано коронером, а не судебно-медицинским экспертом.

Морис встал и заходил по комнате.

— Если хочешь разрешить проблему, ходи, — сказал он, увидев ее улыбку.

Как часто они работали раньше таким образом: Мейси — сидя на полу, скрестив перед собой ноги, Морис — в своем кожаном кресле. Он вставал, расхаживал по комнате, сложив перед собой руки словно в молитве, а Мейси закрывала глаза и размышляла, глубоко дыша, как много лет назад ее учил Хан.

Неожиданно Морис перестал ходить, и почти в ту же секунду Мейси поднялась на ноги.

— Мейси, что ты нашла в этих заключениях такого интересного?

Она посмотрела на Мориса.

— Интересно не содержание заключений. Интересно отсутствие деталей. Нет никаких нитей, чтобы ухватиться за них. Нет ни малейшей крупицы данных, над которой можно работать.

— Совершенно верно. Заключения слишком бессодержательные. Дай мне подумать… — Морис пролистал назад страницы. — Ага. Я позвоню своему другу, главному инспектору. Наверняка он сможет мне помочь.

Морис взглянул на часы: было половина десятого вечера.

— Конечно, он с радостью мне поможет — его внутренний мир будет согрет второй кружкой пива за вечер.

Мейси снова села на подушку и стала ждать Мориса. Она слышала его приглушенный голос, доносящийся из соседней комнаты, ритм речи был не совсем английским и не совсем французским. Морис вернулся, закончив разговор.

— Любопытно. Крайне любопытно. Кажется, коронера в случае с Винсентом и в других подобных случаях вызывали в ранние утренние часы: дежурство его заканчивалось в половине девятого, — поэтому он мог сразу же выехать в «Укрытие». После беглого осмотра тел возвращался домой и писал краткое заключение. Фамилия его… Дженкинс. Армстронг Дженкинс. Наверное, тут какое-то совпадение. И время смерти указано… дай-ка взглянуть… да, пять часов утра.

— На рассвете, — сказала Мейси и стала листать бумаги, разложенные на столе Мориса. Ее наставник подошел и встал рядом.

— Они умирали на рассвете. Время смерти всех погребенных в Нетер-Грин — рассвет.

— Мейси, не кажется ли тебе, что этот час почти мистический?

Мужчина завел руки за спину и подошел к окну.

— Время, когда свет скорее всего подводит зрение, время между сном и бодрствованием. Время, когда человек слабее всего. Рассвет — это период, когда на реальность наброшены легкие вуали, создающие иллюзию и скрывающие правду. Говорят, что темнее всего перед рассветом.


— Так что пока нечего рассказывать вам, мисс.

Билли Бил стоял, держа руки в карманах легких парусиновых брюк, и ковырял мыском сухую землю. В «Укрытии» он уже пробыл неделю.

— Билли, не расстраивайтесь. Вы не обязательно должны были что-то обнаружить. Да и здесь вы только на короткое время. Я просто думала, что наблюдение изнутри может пригодиться.

Мейси встала рядом с Билли и незаметно для него приняла ту же позу. На ней снова были брюки и легкая хлопчатобумажная блузка, поэтому ей легко было сунуть руки в карманы, полностью копируя его.

Он чего-то стесняется, подумала Мейси. Чего-то не хочет мне говорить. Когда Билли принял неудобную позу, она сделала то же самое и ощутила, что он в затруднительном положении.

— И вы считаете, что Адам Дженкинс хороший человек, — так, Билли?

Билли снова ковырнул ногой землю, и хотя лицо его было загорелым от работы на открытом воздухе, она увидела, что он залился краской от подбородка до щек.

— Да, мисс, думаю так. И поэтому я временами противен сам себе. После того, что он сделал для этих людей, я вынюхиваю что-то плохое.

— Я понимаю, Билли, что для вас это может быть трудно. Вы восхищаетесь Адамом Дженкинсом.

— Да. Я восхищаюсь этим человеком.

— Это хорошо, Билли.

Мейси повернулась лицом к Билли и своим пристальным взглядом вынудила его смотреть ей в глаза.

— Хорошо, что вы восхищаетесь этим человеком. Вам будет легче находиться здесь и легче сделать то, о чем я прошу.

— Как это понять?

— Просто занимайтесь своим делом, Билли. Делайте то, что должны делать здесь. Вам нужно только быть самим собой. Однако у меня две просьбы: первая — продолжать наши вечерние встречи, вторая — сохранять в тайне все, о чем мы говорили, ничего не выдавать. Это понятно?

Выслушав ее, Билли успокоился и кивнул.

— Я только хочу знать, что у вас произошло за день. Вот и все. На будущей неделе я приеду и заберу вас. Собственно, могу приехать завтра, если хотите.

— Нет. Не надо, мисс. Я останусь здесь, как мы условились. Только не ожидайте, что я что-то обнаружу. Эти встречи могут стать слегка скучными.

Мейси кивнула и продолжила копировать движения Билли.

— Еще одно, Билли. Тот человек, который хотел уйти. Помните, вы говорили о нем? Что с ним сталось?

— Кажется, я не видел его день или два. Знаете, тут нет ничего необычного, если кто-то из этих ребят хочет провести какое-то время в одиночестве. Что они и делают.

Билли умолк, ковырнул землю ногой, потом поднял взгляд на Мейси.

— Что такое, Билли?

— Просто пришла одна мысль. Он очень хотел уйти. Сказал, что уйдет в конце месяца. И теперь я подумал, что в данной ситуации он вряд ли захотел бы проводить время наедине с собой.

Мейси не согласилась, но и не возразила.

— Как я сказала, Билли, разнюхивать ничего не нужно. Только приходите сюда каждый вечер на встречу со мной.

— Ладно, мисс. А теперь, пожалуй, пора идти, пока меня не хватились.

Мейси помедлила секунду, потом окликнула Билли, повернувшегося к ограде.

— Да, мисс?

Уже приготовившись пролезть через проделанную дыру, мужчина обернулся и встретил прямой взгляд Мейси.

— Не думаете, что кто-то решит, что вам потребовалось какое-то время побыть одному — если вернетесь чуть позднее?

— Может быть, мисс, — задумчиво ответил Билли и, подмигнув, добавил: — Только не в этот раз: мне нужно через полчаса защищать свое звание чемпиона по снукеру.

Мейси улыбнулась, когда Билли Бил перелез на другую сторону ограды и соединил проволоку. Она стояла и смотрела, как мужчина снова идет через поле, возвращаясь к своей временной жизни в «Укрытии».


— Дорогая моя, пожалуйста, не беспокойся о машине. Господи, я даже не могу сейчас садиться за руль из-за боли в бедре. Кроме того, думаю, тебе она нужна больше, чем мне, и ты работаешь в моих интересах.

Пока леди Роуэн говорила, Мейси держала трубку отведенной от уха, но, чтобы ответить, поднесла поближе.

— Спасибо. Я беспокоилась. Но верну ее вам в середине будущей недели.

— Ладно. Теперь расскажи, что происходит. Джеймс собирается ехать в «Укрытие» через десять дней. И, видит Бог, не хочет ни о чем разговаривать. Даже с отцом. Клянусь, он совершенно изменился, после того как эта девушка…

— Да, леди Роуэн. Я знаю.

— И если бы не ты, я бы совершенно обезумела.

— Леди Роуэн, можно мне поговорить с лордом Джулианом?

— Да-да… понимаю, что становлюсь утомительной. Он у себя в кабинете. Я только забегу туда, чтобы позвать его. Ждать Картера не буду, это займет целый день.

Мейси улыбнулась. Возможно, у леди Роуэн займет немало времени зайти в находящийся рядом кабинет, чтобы позвать лорда Джулиана. Она уже давно не могла никуда «забежать».

Наконец она услышала голос лорда Комптона:

— Мейси, чем могу быть полезен?

— Лорд Джулиан, это секретный разговор.

— Конечно.

— Не могли бы вы сообщить кое-какие сведения, которые, думаю, могли бы получить у своих коллег в военном министерстве.

— Мейси, я сделаю все, что в моих силах. Что тебя интересует?

— Дженкинс. Майор Дженкинс. Мне нужно узнать его послужной список, если это возможно.

— Я уже получил его, моя дорогая. Мне не понравилась эта история с «Укрытием», которую рассказал Джеймс. Послужной список сейчас у меня в кабинете. Правда, я не знал, что он именует себя майором. Джеймс называл его просто «Дженкинс».

— Люди в «Укрытии» называют его майором.

— Интересно. Дженкинс был всего лишь лейтенантом.

— Лорд Джулиан, есть там еще что-то? Еще какие-то отклонения?

— Послужной список, разумеется, ограничен. Правда, его уволили из армии по состоянию здоровья.

— Куда его отправили?

— В Крейглокхарт.

— О!

— Да. Это по твоей части, Мейси. Знаешь, его помешательство было, видимо, легким. Само собой, у меня нет истории его болезни. Только письменное уведомление его командира. Там сказано, что Дженкинс помешался после того, как двое солдат из его команды дезертировали. Кажется, человеком он был безобидным, откровенным. Судя по его послужному списку, звание получил из-за нехватки офицеров, а не за военные заслуги. Офицеры гибли как мухи, если ты помнишь. Ну конечно, помнишь. Знаешь, у этого человека наверняка есть деловые способности, раз он основал «Укрытие».

— Эти люди, кажется, обожают его за то, что предоставил им место, где можно спрятаться.

— Да, нужно отдать ему должное. Теперь он открыл двери для людей с другими ранениями. Таких как Джеймс. На мой взгляд, оно слегка похоже на монастырь. Также требуется, чтобы люди переводили туда свои средства. Знаешь, если идея заключается в том, чтобы создать убежище навсегда…

— Это так и есть.

— Позор, правда? Нам нравится видеть наших героев на улице, когда они выглядят безупречно, когда на них блестящие мундиры, но неприятно видеть их раны, полученные, когда они нас защищали. Нужно еще что-нибудь, Дорогая моя?

— Нет. Думаю, это все. Есть ли у меня возможность увидеть…

— Утром я отправлю послужной список в Челстон.

— Спасибо, лорд Джулиан. Вы мне очень помогли.

Мейси провела почти весь тот день в доме вдовы с Морисом, только ненадолго зашла к отцу. Спать в маленькой комнате коттеджа она отказывалась, оставалась возле телефона Мориса, на тот случай если понадобится Билли. Снова и снова перебирала в уме подробности того вечера и полученные сведения.

Адам Дженкинс солгал относительно своего звания. Но было ли это ложью или кто-то просто прозвал его «майор» и это прозвище пристало к нему? Мейси вспомнила своего дедушку, работавшего на речных судах. Люди называли его «командир», но он не служил на военном флоте и уж тем более никогда ничем не командовал. Это было просто-напросто прозвище, происхождение которого забылось. Но как Дженкинс, безобидный маленький человек, обрел такую власть? Билли стал приверженцем Дженкинса, а те люди как будто обожали его. Играл ли тут роль страх? Существовала ли какая-то связь между Винсентом и Дженкинсом? И кто такой Армстронг Дженкинс? Родственник или однофамилец?

Она что-то упускала. Что-то очень значительное. Перебирая все собранные сведения, приведшие ее сюда, Мейси задумалась над словами Мориса, и ей показалось, что изо дня в день, с утра до вечера, она жила в предрассветную минуту. Ей вспомнился тот прежний рассвет — более десяти лет назад, бывший началом конца.

Глава двадцать седьмая

— Время близится, не так ли, дорогая моя? — спросил ее Морис, посмотрев на напольные часы, тиканьем отсчитывающие секунды.

— Да, Морис. Я хочу забрать Билли из «Укрытия».

— Да. Конечно. От Дженкинса. Интересно, Мейси, как военное время может принести человеку успех. Особенно когда этот успех, эта, так сказать, власть, исходит из квинтэссенции зла.

Морис потянулся из кресла к набору трубок на выступе дымохода. Выбрал трубку, взял оттуда же табак, спички и откинулся на спинку кресла, снова взглянув на часы. Глядя на Мейси, достал из кисета щепоть табака и набил ею чашечку трубки.

— Что думаешь, Мейси?

Морис чиркнул спичкой по кирпичу камина и поднес огонь к табаку. Мейси находила приятный аромат резким, однако этот ритуал зажигания и курения трубки ее успокаивал. Она знала, что Морис позволяет себе курить трубку только в том случае, когда близится решающий момент в деле. И открытие истины, пусть даже жестокой, всегда приносило облегчение.

— Я думал о зле. О войне. Собственно, об утрате невинности. И невинных.

— Да. Конечно. Утрата того, что невинно. Можно утверждать, что если б не было войны, то Дженкинс…

Часы пробили полчаса. Мейси пора было ехать на встречу с Билли. Морис встал и оперся правой рукой о каминную доску.

— Когда ты вернешься?

— В половине девятого.

— Тогда увидимся.

Мейси быстро вышла из коттеджа, а Морис подошел к окну, чтобы видеть ее отъезд. Им не нужно было почти ничего говорить друг другу. Он играл роль ее наставника с тех пор, как Мейси была еще девочкой, и она хорошо училась. Да, он правильно сделал, что ушел на покой. И правильно, что решил оказывать ей поддержку, когда она взяла дело в свои руки.


— Билли. Удачный выбор времени. Как дела?

— Все хорошо, мисс. А у вас?

Не ответив на его вопрос, Мейси продолжала спрашивать:

— Есть какие-то новости?

— Ну, я кое о чем думал и держал глаза открытыми.

— Так.

— И заметил, что парня, который хотел уйти, нигде нет.

— Может, он ушел, уехал домой.

— Нет-нет. В книге не отмечено.

— В какой книге?

— Я обнаружил там книгу. В будке привратника. Там отмечается, кто приехал и уехал, если понимаете, о чем я. Вчера я пошел поговорить со стариной Арчи, и, похоже, все, что было за неделю, это доставка хлеба.

— А Дженкинс?

— Дружелюбный, как всегда.

— Билли, думаю, вам пора уходить.

— Нет-нет, мисс. Я в полной безопасности. Мне даже нравится здесь. И никто не обращает на меня особого внимания.

— Билли, вы не знаете этого.

— Ну тогда проведу здесь еще ночь. Я хочу выяснить, куда делся этот человек. Я, как уже говорил, держу глаза открытыми, а он только что был и потом исчез. Знаете, в лазарете кто-то лежит.

— А кто управляет лазаретом?

— Тут есть один человек, бывший санитар, он делает все простое. А сегодня приехал еще один. На машине, с врачебной сумкой и прочим. Я тогда работал в саду перед фасадом. Очень похожий на Дженкинса. Немного покрупнее. Но это особенно видно вот здесь, — Билли потер челюсть и подбородок, — вокруг губ.

— Да. Я знаю, кто это, — прошептала Мейси, делая запись на карточке.

— Что, мисс?

— Нет, ничего. Билли, послушайте, я знаю, вы считаете Дженкинса очень хорошим человеком, но боюсь, сейчас вы в опасности. Вы невинный человек, вовлеченный в мою работу, потому что мне нужны сведения. Так больше не может продолжаться. Вам пора уходить.

Билли Бил повернулся к Мейси и пристально посмотрел ей в глаза.

— Помните, мисс, как мы впервые встретились и я сказал, что уже видел вас, когда мне разворотило шрапнелью ногу. Вы узнали меня?

Мейси на секунду закрыла глаза, опустила взгляд, чтобы успокоиться, потом посмотрела в упор на Билли.

— Да. Узнала. Кое-кого никогда не забываешь.

— Знаю. Я сказал вам, что никогда не забуду вас и того врача. Он мог бы отрезать мне ногу. Любой другой врач так бы и сделал и убрал бы меня со стола. Но он, тот врач, даже в тех условиях старался сделать все, что можно.

Билли отвернулся и посмотрел на «Укрытие».

— И я знаю, что случилось. Слышал о том, что произошло, после того как меня увезли. Поразительно, что вы уцелели.

Мейси молча стала вынимать заколки, удерживавшие на затылке аккуратно собранные черные волосы. Повернула голову вбок и приподняла волосы. При этом открылся лиловый шрам, неровно идущий от линии волос.

— Длинные волосы, Билли, скрывают много недостатков.

Глаза у нее начало жечь. Билли опять посмотрел на «Укрытие», словно проверяя, все ли там на месте. О шраме он ничего не сказал, но плотно сжал губы и покачал головой.

— Мисс, я останусь здесь до завтра. Я знаю, вам нужно, чтобы я пробыл здесь хотя бы еще день. Завтра встретимся в половине восьмого, я буду с вещмешком. Меня никто не увидит, не волнуйтесь.

Не дожидаясь ответа, Билли перелез обратно. И, как ежевечерне уже больше недели, Мейси смотрела, как он, хромая, идет через поле к «Укрытию».

— Я буду здесь, — прошептала Мейси. — Я буду здесь.

Мейси не ложилась спать, и Морис ей не предлагал.

Она знала, что скоро может настать время расплаты. Да, если Дженкинс собирается сделать свой ход, он сделает его сейчас. Если нет, расследование приостановится, дело останется открытым.

Она сидела на полу, скрестив ноги, и наблюдала, как ночь становится темнее, а потом медленно движется к рассвету. Пробили часы. Половина пятого. Мейси сделала глубокий вдох и закрыла глаза. Неожиданно пронзительный телефонный звонок нарушил тишину ночи. Мейси подскочила. Не успел телефон прозвонить второй раз, как она ответила:

— Билли?

— Да. Мисс, здесь кое-что происходит.

— Прежде всего, Билли, вы в безопасности?

— Никто не видел, как я уходил. Я вышел крадучись, держался близко к стене, прошел через поле и вылез за ограду к «собачьей кости».

— Отлично. Теперь — что происходит?

Билли перевел дух.

— Я не мог спать прошлой ночью, мисс. Все думал про то, о чем вы говорили.

— Продолжайте.

Говоря, Мейси повернулась к двери и кивнула Морису. Тот вошел одетым, как в то время, когда желал ей доброй ночи. Он тоже не спал.

— В общем, примерно полчаса назад я услышал снаружи какой-то шум, будто по земле волочили мешок, и подошел к окну посмотреть, что там такое.

— Билли, будьте начеку.

— Не беспокойтесь, мисс, я держу глаза открытыми. В общем, это его тащили по фунтовой дороге.

— Кого?

— Того человека, что хотел уйти. В свете, падавшем из двери, я видел его ясно, как днем.

— Куда ведет эта фунтовая дорога — к карьеру?

— Да, мисс. Туда.

Мейси сделала глубокий вдох.

— Билли, вам нужно сделать вот что. Идите в деревню. Держитесь поближе к обочине дороги. Прячьтесь. Кто-то может идти оттуда навстречу вам в «Укрытие». Не дайте ему вас увидеть. Встретимся возле дуба на лужайке. Отправляйтесь немедленно.

Мейси повесила трубку. Не было времени позволять Билли Билу задать еще вопрос.

Морис подал Мейси жакет, шляпу и взял свою. Она открыла было рот, чтобы запротестовать, но наставник остановил ее:

— Мейси, я никогда не говорил, что ты слишком молода для многих рисков, на какие идешь. Теперь не говори, чтобы я остался дома, потому что слишком стар!


Билли вылез из канавы и вытянул раненую ногу. Стояние на коленях вызвало боль, и он растирал сведенные судорогой мышцы. Звук треснувшего прутика в тишине раннего утра мгновенно заставил его насторожиться. Он замер.

— Ну вот, начинает что-то мерещиться, — прошептал Билли в рассветный холод, сжимавший грудь и заставлявший сердце биться быстрее — так быстро, что его стук отдавался в ушах. — Будто в ожидании треклятого свистка — команды идти в атаку.

Билли взял вещмешок за лямку и повесил на плечо. Посмотрев в обе стороны, начал переходить дорогу, чтобы укрыться под нависающими ветвями, но тут ногу опять свело судорогой.

— Черт возьми, перестань, нога, перестань! Не подводи меня.

Билли стал выпрямляться, но тут старые раны дали о себе знать, и стоило ему шагнуть, как все тело пронзила боль.

— Боюсь, что ты подвел себя, Уильям, — послышался протяжный мужской голос.

— Кто это? Кто там?

Билли отступил назад и замахал руками, чтобы сохранить равновесие.

Из полутьмы вышел Адам Дженкинс в сопровождении Арчи и еще двух давних обитателей «Укрытия».

— У нас это называется дезертирством. Если уходишь раньше времени.

— Да я просто, ну просто хотел немного прогуляться, сэр, — сказал Билли, нервно проводя пальцами по волосам.

— Что ж, Уильям, прекрасное время для прогулки. Или, может, ты предпочитаешь «Билли»? Прекрасное время, чтобы гулять.

Дженкинс сделал знак Арчи и остальным, те скрутили руки Билли за спиной и туго завязали глаза.

— Дезертирство, Билли, отвратительная вещь. Самая худшая для солдата. Самая худшая.


Мейси остановила машину возле дуба в деревне Хартс Ли.

— Морис, его здесь нет, — сказала Мейси, поворачивая машину в сторону «Укрытия» и нажимая на газ. — Мы должны найти его.

Мейси быстро гнала машину по дороге к «Укрытию», оглядывая на ходу обочину. Сидевший рядом с ней Морис молчал. Она резко свернула к канаве у бука и выскочила из машины, встав на колени, провела пальцами по грубой земле. В тусклом свете раннего утра были видны следы борьбы.

— Да, они взяли Билли.

Морис с трудом вылез из машины и подошел к ней.

— Морис, я должна его найти. Его жизнь в опасности.

— Да, Мейси, поезжай.

Мейси вздохнула.

— Вот здесь, думаю, нам может повезти.

Спустившись в канаву у ограды «Укрытия», Мейси вытащила временный телефон Билли.

— Слава Богу! Они его не нашли — должно быть, появились после того, как он повесил трубку. Право, не знаю, как вы…

— Поезжай, Мейси. Я тут разберусь. Пусть я и старик, но такие вещи не выше моего понимания.

Мейси бросилась к «эм-джи», распахнула дверцу, взяла черный жакет, который Морис дал ей, когда они покидали дом. Девушка хотела захлопнуть дверцу, но спохватилась и полезла за водительское сиденье к своей сумочке за ножом. Коснувшись плеча Мориса, Мейси быстро побежала через поле в сером утреннем свете.

Минуя постройки фермы, девушка старалась не шуметь, но вскоре поняла, что там никого нет, и ее это не удивило. «Видимо, он захочет устроить казнь в назидание обитателям, — сказала она Морису, когда они выходили из дома вдовы. — У него будет аудитория. Безобидный маленький человек должен любить аудиторию».

Мейси бросила взгляд на серебряные часики, приколотые к левому нагрудному карману жакета. До сих пор они были ее талисманом. Время обычно шло с ней в ногу, но теперь убегало вперед. Билли в опасности. Ей нужно спешить.

Через несколько минут показался карьер, и на Мейси обрушились воспоминания. Она должна найти Билли. Саймон спас его, должна спасти и она.

Мейси перешла на шаг и украдкой приблизилась ко входу в карьер, держась вплотную к грубой песчаной стене. Открывшаяся перед глазами сцена заставила ее ахнуть. Множество людей сидели на стульях, глядя на воздвигнутую платформу с деревянным строением на ней. С изуродованными лицами, некогда очень дорогими матерям, отцам, возлюбленным, они были обращены в страшилищ войной, которая для них так и не кончилась. Там были люди без носов, без челюстей, с пустыми глазницами, люди всего с половиной лица, на котором некогда сияла улыбка. Мейси сдержала слезы, ее синие глаза искали Билли Била.

Восходящее солнце разогнало остатки тьмы, и Мейси осознала, что деревянное строение представляет собой грубо сколоченную виселицу. Неожиданно люди оживились. Мейси увидела, что на платформу поднялся Дженкинс, встал в центре и поднял руку. По его сигналу Арчи и еще один человек силой подвели к нему мужчину с завязанными глазами. Это был Билли. На глазах Мейси Билли — веселого бесшабашного Билли, который наверняка отдал бы за нее жизнь, — поставили на колени перед виселицей и надели ему на шею тугую петлю. Достаточно было одного слаженного рывка, чтобы петля сделала свое страшное дело.

Зрители замерли, на их страшных изуродованных лицах читался ужас. И в эту жуткую минуту, когда казалось, что сильные быстрые ноги, принесшие ее сюда, стали парализованными, на Мейси нахлынули прошлое и настоящее, слившиеся воедино. Она понимала, что нужно действовать, но как остановить это безумие? Так, чтобы под властью Дженкинса эти люди не набросились на нее и Билли? «Бей противника его же оружием», — прошептала Мейси, вспомнив один из уроков Мориса. В памяти всплыла картина: они с Айрис смотрят из окна вагона на солдат, с песней идущих в бой. Тайной тропы, по которой она могла бы украдкой пройти к Билли, не было. Существовал только один путь. Мейси на секунду закрыла глаза, развернула плечи и полностью распрямилась, сделав глубокий вдох и откашлявшись, медленно пошла к платформе. Ради Билли она должна стать бесстрашной воительницей. И когда люди заметили ее, она посмотрела на их лица, дружелюбно улыбнулась и запела:

Растет красная роза

На ничейной земле.

Хоть она и в слезах,

Она радует взгляд,

Мой памяти сад —

Пусть она там живет

Еще долгие-долгие

Годы подряд…

Когда Мейси приблизилась к платформе и сосредоточила взгляд на Дженкинсе, кто-то подхватил песню низким, звучным голосом. Потом еще кто-то, еще, и в конце концов ее одинокий голос слился с хором слаженно поющих мужчин, их низкие голоса оглашали карьер:

Эту красную розу

Знает каждый солдат,

Это чудо создать

Только боги могли.

Среди ада войны

Там стоит медсестра,

Вот она и есть роза

Ничейной земли.

Подойдя к Дженкинсу, Мейси отогнала всякий страх. В форме офицера, прошедшего большую войну, он стоял, сверкая глазами. Мейси не смотрела на Билли, смело встречая свирепый взгляд Дженкинса, поднимаясь по ступеням на платформу. За ее спиной люди продолжали негромко петь, находя утешение в спокойном ритме любимой песни. Встав перед Дженкинсом, Мейси продолжала смотреть ему в глаза. Ее поведение лишило Дженкинса Дара речи, но, скопировав его позу, она поняла его душевное смятение, его муку, его боль. И, глядя ему в глаза, поняла, что он безумен.

— Майор Дженкинс…

Она обратилась к стоящему перед ней офицеру, казалось, вновь обретшему чувство места и времени.

— Вам не остановить нас. Этот человек — позор для своей страны. — Он указал полицейской дубинкой на Билли. — Дезертир!

— На каком основании, майор Дженкинс? Где ваши предписания?

Глаза Дженкинса в смятении вспыхнули. Мейси услышала, как захрипел Билли, когда веревка врезалась ему в шею.

— Этот человек был под трибуналом? Под справедливым судом?

За спиной Мейси послышался ропот, аудитория Дженкинса — израненные гости «Укрытия» — начинала выражать несогласие. Мейси требовалось ежесекундно сохранять над собой контроль — окажись неуместным хотя бы одно слово, эти люди вполне могли превратиться в яростную толпу, опасную не только для стоящего перед ней помешанного, но и для них с Билли.

— Под судом? Сейчас нет времени для судебных разбирательств. Нужно действовать. Нужно выполнять работу, не тратя время на таких, как он.

Дженкинс снова указал дубинкой на Билли, потом стал постукивать ею по блестящему голенищу сапога.

— У нас есть время, майор.

Мейси, затаив дыхание, пошла на риск. Билли начал давиться. Нужно было делать самый смелый ход.

Хотя Морис и предостерегал ее относительно использования прикосновений, он также подчеркивал силу, присущую физическому контакту: «Когда касаемся рукой больного колена или ноющей спины, мы тем самым приводим в действие первичные исцеляющие ресурсы. Благоразумное использование энергии касания может вызвать преображение, подобно тому как сила нашей ауры снижает боль в поврежденном месте».

— Майор Дженкинс, — негромко сказала Мейси. — Все позади… война окончена. Теперь можете успокоиться… можете успокоиться…

И, шепча эти слова, она подошла поближе и интуитивно приложила руку к груди Дженкинса — туда, где должно было находиться сердце. Дженкинс закрыл глаза, и они оба замерли. Потом мужчина задрожал, и Мейси кончиками пальцев почувствовала, что он силится вновь обрести контроль над своим телом — и разумом.

Зрители ахнули, когда Дженкинс заплакал. Упав на колени, он вытащил из кобуры служебный револьвер «Уэбли МК-4» и приставил ствол к голове.

— Нет, — сказала Мейси негромко, но твердо, и так осторожно, что Дженкинс едва это ощутил, вынула оружие из его руки.

И тут, когда вся аудитория ошеломленно застыла в молчании, Мейси увидела огни, вдруг осветившие вход в карьер. Люди в мундирах побежали к платформе, крича: «Стоять, полиция!» Она отошла от Дженкинса, который раскачивался взад-вперед, ухватив себя за плечи, и скрипуче, гортанно стонал.

Мейси сунула револьвер в карман и быстро пошла к неподвижному Билли. Арчи и его помощник исчезли. Мейси поспешно достала перочинный нож и, прижав пальцами левой руки шею Билли, подсунула лезвие под веревку и разрезала петлю. Когда Билли повалился на нее, Мейси попыталась его удержать и пошатнулась. Она видела, что по бокам Дженкинса стоят двое полицейских, все вокруг, ранее словно замершее, вдруг ожило и задвигалось.

— Билли, посмотрите на меня, Билли, — сказала Мейси, восстанавливая равновесие.

Она похлопала его по щекам и стала щупать пульс.

Билли задыхался, глаза его закатились. Он инстинктивно потянулся к шее, чтобы освободиться от петли, которую все еще ощущал.

— Успокойтесь, мисс, успокойтесь, ради Бога.

Билли задыхался, его поврежденные газом легкие хрипели, с усилием втягивая воздух. Когда он попытался сесть, Мейси поддержала его, обхватив за плечи.

— Со мной все в порядке, мисс. Я живой. Дайте мне отдышаться. Отдышаться.

— Билли, вы видите меня?

— Теперь, когда вы здесь, со мной все в порядке, хотя рука у вас довольно тяжелая. Знаете… — Он закашлялся, утирая кровь и слюни. — Я думал, вы никогда не перестанете болтать с этим треклятым психом.

Билли указал на Дженкинса, потом опять поднес руку ко рту и глубоко, хрипло закашлялся.


— Мисс Доббс, можно с вами поговорить?

Мужчина, смотревший на нее сверху вниз, жестом подозвал полицейского врача, чтобы тот позаботился о Билли, потом протянул Мейси руку. Ухватив ее, Мейси поднялась и отбросила назад спадавшие на лицо черные волосы. Мужчина снова протянул руку.

— Детектив-инспектор Стрэттон. Отдел расследования убийств. Ваш товарищ в надежных руках. Теперь я хочу поговорить с вами.

Мейси быстро оглядела стоявшего перед ней. Стрэттон оказался ростом больше шести футов, хорошо сложенным, уверенным, без рисовки, которую она видела раньше у высоких чинов. Волосы, почти такие же черные, как у нее, только с сединой на висках, зачесаны назад. На нем были вельветовые брюки и твидовый пиджак с обшитыми кожей локтями. Коричневую шляпу с черной лентой гро-гро он держал в левой руке. Похож на сельского врача, подумала Мейси.

— Да. Да, конечно, детектив-инспектор Стрэттон. Мне…

— …следовало быть осмотрительнее, мисс Доббс? Да, пожалуй, следовало. Однако меня подробно осведомил доктор Бланш, и я понял, что вы в таком положении, когда нельзя терять ни минуты. Но сейчас не время для дискуссии или упреков. Только должен попросить вас быть готовой дать показания по этому делу, может быть, завтра.

— Да, но…

— Мисс Доббс, сейчас мне нужно заниматься подозреваемым, но…

— Что?

Мейси была раскрасневшейся, усталой, гневной.

— Отличная работа, мисс Доббс.

Детектив-инспектор Стрэттон снова обменялся с Мейси рукопожатиями, повернулся, собираясь уходить, и тут она его окликнула:

— Инспектор, минутку… — Мейси протянула ему взятый у Дженкинса револьвер. — Думаю, вам нужно приобщить его к вещественным уликам.

Стрэттон взял револьвер, проверил ствол, вынул патроны и положил оружие в карман. Кивнул Мейси, улыбнулся и пошел к Дженкинсу. Мейси наблюдала за Стрэттоном, когда он делал официальное предупреждение: «Вы не обязаны ничего говорить, если не хотите, но все, что скажете, может быть записано и представлено как показание».

Мейси оглянулась на Билли, дабы убедиться, что с ним все в порядке — он уже встал и разговаривал с врачом, — потом обратила взгляд на сцену перед ней. Она наблюдала, как Морис Бланш ходит среди пораженных ужасом старых солдат, все еще казавшихся очень юными. Его успокаивающее присутствие было заразительным: он то клал руку кому-то на плечо для моральной поддержки, то обнимал плачущего без стеснения человека. Люди, казалось, понимали его силу и теснились вокруг, слушая успокаивающие слова. Увидела, как он пошел к Стрэттону, который велел полицейским уводить обитателей «Укрытия» по одному. Для этих людей ужасы войны вернулись, и их Доверие было обмануто сперва их страной, а теперь одним человеком. Им предстояло вернуться в мир, где никакого укрытия не было. Морис оказался прав, они все были невинными. Возможно, и Дженкинс.

Дженкинса, уже в наручниках, вели к полицейской машине, ждущей у входа в карьер. Его начищенные сапоги и портупея блестели на отглаженной военной форме. Волосы были старательно причесаны. Он все еще был лощеным офицером.

Глава двадцать восьмая

— И я вот что хотел бы знать, — сказал Билли, сидевший в любимом кресле Мориса Бланша у камина в доме вдовы, — как вы раскусили в конце концов Адама Дженкинса? Скажу честно, он совершенно одурачил меня. Я начал считать, что он замечательный человек.

Мейси сидела на большой подушке на полу, потягивая чай, Морис уютно устроился на диване напротив Билли. Она поставила чашку с блюдцем на пол и потерла холодные ступни.

— У меня было ощущение, вот здесь. — Мейси коснулась места под ложечкой. — Во всем этом было что-то неладное с самого начала. Само собой, вы знаете о Винсенте. И об остальных. Со стороны Дженкинса было ошибкой предложить родным Винсента похоронить его на Нетер-Грин, потому что это большое кладбище и солдатских могил там много. Ошибкой, потому что он использовал его несколько раз.

Мейси отпила чаю и продолжила:

— Меня насторожило, что несколько человек похоронены только с именами на памятниках. Потом я узнала, что все они из одного места. Из «Укрытия».

— А еще что? — спросил Билли, отгоняя рукой дым от трубки Мориса.

— Недоверие — с моей стороны — к человеку, забравшему такую власть. Мысль о создании «Укрытия» была замечательной. Во Франции такие места действовали превосходно. Но большей частью они были созданы для солдат с уродующими ранами, чтобы те проводили там выходные, а не жили постоянно. А употребление одних только имен было новшеством Дженкинса. Лишение человека фамилии — весьма существенный метод взять над ним власть. Это делается во всевозможных организациях, таких как армия: к примеру, там называли вас «капрал», не «Билли», и, возможно — изредка, — даже «Бил».

Билли кивнул.

— Ирония судьбы заключается в том, что один из первых обитателей «Укрытия», Винсент Уэзершоу, подал ему мысль обращаться к людям только по именам.

Мейси перевела дыхание и продолжила:

— После того как вы поселились в «Укрытии», появились другие улики. Причины смертей были разными — зарегистрировано даже утопление, — однако все объяснялись удушением того или иного рода. На первый взгляд — несчастный случай. Заключение коронера сомнению не подвергалось. Обращений в полицию не было, причины смертей считались «случайными» или «естественными» — и поскольку люди, приходя в «Укрытие», искали избавления от страданий, у их родных не возникало досадных вопросов. Собственно говоря, зачастую они испытывали облегчение от того, что их любимые больше не будут страдать.

— Действительно. — Морис посмотрел на Мейси, но та отвела взгляд и он продолжил сам: — Потом история самого Дженкинса. Как мог человек, который дал все основания считать его безобидным, обрести такую власть? Мейси позвонила врачу, который наблюдал его в Крейглокхарте — больнице в Шотландии, куда во время войны отправляли офицеров с военным неврозом. Там побывал поэт Зигфрид Сассун.

— Знаете, сэр, я не особенно интересовался поэзией.

Билли снова отмахнул от лица табачный дым.

— Этот врач, который сейчас работает в психиатрической больнице Модели в Лондоне, сообщил мне, что помешательство Дженкинса было не таким серьезным, как у других, — сказала Мейси. — Но причина для беспокойства существовала.

— Еще бы.

Билли потер красную полосу от петли на шее.

— Билли, вы знаете, что происходило с дезертирами?

Билли посмотрел на свои руки, сперва на ладони, потом на тыльные стороны.

— Да. Знаю, мисс.

— Их уводили и расстреливали. На рассвете. Мы об этом уже говорили. Многие из них были ребятами семнадцати-восемнадцати лет — они теряли голову от страха. Ходил слух, что двоих расстреляли из-за того, что случайно заснули на посту. — На глаза Мейси навернулись слезы, и она плотно сжала рот. — Дженкинс возглавлял команду исполнителей приговоров над дезертирами. «Безобидный» Дженкинс. Совершенно против своей воли — и, очевидно, он ставил под сомнение полученные приказы — Дженкинс был обязан руководить расстрелами.

— И…

Билли, сидя в кресле, подался вперед.

— Он выполнял приказы. Иначе его вполне могла бы ждать та же участь. За неповиновение.

Мейси встала с пола и подошла к окну. Морис проводил ее взглядом, затем повернулся к Билли Билу.

— Знаете, психика способна на странные выкрутасы. Как можно привыкнуть к боли, точно так же можно привыкнуть к делу, которым приходится заниматься, и в некоторых случаях неприятное дело становится более приятным, если мы приемлем его.

— Это что-то вроде добавления сахара в касторку.

— Нечто в этом роде. Сахаром Дженкинса была власть, которую он получил. Можно утверждать, что только так он выносил происходящее. Духом Дженкинс был слаб, сам он оказался очень близок к тому, чтобы дезертировать, и это заставляло его ненавидеть тех, кто совершил дезертирство. Совершая это жуткое наказание, он сохранял власть над той частью души, что стремилась убежать. Он стал ревностным исполнителем приговоров над дезертирами. Он даже, как мы понимаем, достиг того уровня успеха, которого не достигал при исполнении других обязанностей.

Морис снова посмотрел на Мейси, повернувшуюся к Билли.

— Идея Дженкинса основать «Укрытие» родилась из лучших побуждений. Но тут снова возникла потребность во власти. Цепь убийств началась, когда один из людей захотел уйти. Для Дженкинса это решение было острым ножом в сердце. Этот человек, в сущности, дезертировал из «Укрытия». Для Дженкинса, душу которого глубоко искорежила война, существовал лишь один способ действий. И после этого убийства другие давались легче.

— Черт возьми, — прошептал Билли.

— Пробудь вы подольше в «Укрытии», то тоже услышали бы, что нелегко отказаться от привычного образа жизни. Очевидно, расстрелять человека он не мог — коронеру было бы трудно скрыть происхождение раны, — поэтому использовал более впечатляющий метод. Виселица в карьере не сломала бы повешенному шею, но лишила бы его воздуха на время, достаточное, чтобы умереть. Смерть от удушья легко было бы объяснить самоубийством или несчастным случаем. С вами это должно было произойти быстро, потому что в других случаях петлю обматывали толстой тканью. След от веревки был не таким багровым, как у вас.

Билли снова потер шею.

— По-моему, расстреливать дезертиров совершенно неправильно. Знаете, половина из нас не знали, что нам, черт возьми, делать. И офицеры, особенно молодые, не знали.

Морис обратил черенок трубки в сторону Билли.

— Это любопытная точка зрения. Думаю, вам будет интересно узнать, что Эрнест Тертл, американец по рождению, теперь член парламента от Уайтчепела, усердно трудился, добиваясь запрета этой практики. Я не удивлюсь, если через год-другой будет принят новый закон.

— Давно пора! И что касается дезертиров, какая тут связь с Винсентом Уэзершоу? Помните, я выяснил, что с ним что-то произошло?

— Да, — ответила Мейси. — Насколько нам известно, Уэзершоу получил дисциплинарное взыскание за то, что осуждал практику расстрелов. Говорил об этом во всеуслышание, вызывая недовольство начальства. Он получил рану до того, как его успели разжаловать и отдать под трибунал за нарушение субординации.

Билли присвистнул.

— Это уже хуже.

— Это сгубило Уэзершоу. Жутко изуродованный, он пришел в «Укрытие» с надеждой. В госпитале он узнал кое-что о Дженкинсе, но в «Укрытии» выяснил, что на фронте тот был исполнителем смертных приговоров. Винсент сообразил, что к чему, и Дженкинс решил, что он должен умереть. Винсент страдал от жуткой депрессии, поэтому в несчастный случай или самоубийство поверить было легко.

— Бедняга. А кто другой Дженкинс?

— Двоюродный брат. Как ни странно, Адам Дженкинс не стремился к деньгам. Его наградой было сознание власти. Король всех поднадзорных с легионом рабов, подчинявшихся каждому его слову. И они, несмотря на то, что слышали, обожали его. И эта часть загадки наиболее интригующа.

— Да, — подтвердил Морис. — Наиболее.

— Что, несмотря на такие слухи, на смерть тех, кто покидал «Укрытие», люди были очень высокого мнения о Дженкинсе.

Билли покраснел.

— Любопытное явление, — сказал Морис. — Такая власть над людьми. Боюсь, мы увидим нечто подобное, особенно в такие времена, как это, когда люди ищут ответов на важные вопросы, когда ищут в своей неуверенности руководства и связи с другими, у кого такой же жизненный опыт. И существует слово для описания группы, собравшейся вокруг всесильного лидера, взятое из практики поиска ответов в оккультизме. То, что создал Дженкинс, можно назвать культом.

— Даже мурашки бегут, — сказал Билли, потирая руки.

Мейси продолжила рассказ:

— Армстронг Дженкинс был одним из тех, кто убедил двоюродного брата требовать от гостей перевода денег на его имя. Для человека, несчастного настолько, что добровольно решил обречь себя на затворничество, это не столь уж серьезный шаг. Деньгами распоряжался Армстронг. Когда открылось «Укрытие», он переехал в эту местность работать врачом. Как и брат, он сочетает в себе власть и зло.

— Конечно. Черт возьми, они два сапога пара.

— Перед нашей последней встречей у ограды я сделала три телефонных звонка, и то, что узнала, открыло мне степень угрожающей вам опасности. Я позвонила в больницу Модели, чтобы поговорить с врачом Адама Дженкинса; коронеру графства, чтобы он подтвердил историю Армстронга Дженкинса, и, наконец, другу Мориса, главному констеблю, чтобы сообщить о своих подозрениях. Он собирался начать расследование в «Укрытии» на другой день, но его опередил ход событий. Билли, я хотела, чтобы вы отказались от своей задачи, как только сказали мне, что еще один человек хотел покинуть «Убежище». Но вы были непреклонны.

Билли встретил взгляд Мейси.

— Я говорил, мисс, что не хотел подводить вас. Я хотел отблагодарить. Вы не работали с тем врачом спустя рукава, потому что устали до смерти. Там было полно раненых, однако вы спасли мне ногу. Когда я вернулся домой, здешний врач сказал, что это самая лучшая операция на ноге, какую он видел.

Слезы начали жечь глаза Мейси. Она думала, что эта боль прекратилась. И ненавидела поток слез, вызванных правдой.

— И я понимаю, это дело другое, но хотел спросить вас, и… не знаю… просто чувствовал, что вы не хотите об этом говорить, и кто может винить вас за это? Но… что сталось с ним? С этим врачом?

В комнате воцарилось напряженное молчание. Оживленное объяснение событий в «Укрытии» сменилось замешательством. Морис вздохнул и наморщил лоб, глядя на Мейси, обхватившую руками голову.

— Послушайте, надеюсь, я не сказал ничего дурного… Извиняюсь, если спросил необдуманно. Это не мое дело. Просто я думал, что вы слегка влюблены друг в друга, вот и все. Я помню, как подумал об этом. И решил, что вы будете знать. Этот человек спас мне ногу, может быть, даже жизнь. Но я прошу прощения. Не следовало мне ничего говорить.

Билли взял свой пиджак, словно собираясь уходить из комнаты.

— Постойте. Да, сказать вам было нужно. О капитане Линче. Вы заслуживаете того, чтобы знать.

Морис подошел к Мейси и взял за руку. Она ответила на вопрос Билли.

Глава двадцать девятая

Мейси казалось, что едва она вернулась на эвакуационную станцию, как привезли множество раненых. Когда день переходил в ночь, те несколько часов, что ей удавалось поспать, представляли собой лишь краткую передышку от войны.

— Мейси, ты не забыла привязать шарф? — спросила Айрис, имея в виду лоскут, прикрепляемый к шесту палатки, который оповещал санитаров, каких медсестер поднимать в первую очередь, если ночью привезут раненых.

— Да, Айрис, привязала. Доброй ночи.

— Доброй ночи, Мейси.

Зачастую Мейси, едва ложилась в койку, тут же проваливалась в глубокий сон. Иногда ей снилось, что она в Чел стоне, идет по саду к отцу. Однако, когда она приближалась, отец уходил, срывал румяные яблоки и шел дальше. Она звала его, отец оборачивался и махал ей рукой, но не останавливался, не ждал ее. Этот Фрэнки Доббс просто срывал ярко-красные яблоки, клал в корзинку и шел по высокой траве позднего лета. Нес он такую тяжесть, что со дна корзинки стекал ярко-красный сок, оставляя след, по которому нужно идти. Она пыталась бежать быстрей, но ее длинное тяжелое шерстяное платье, впитавшее красный сок, липло к ногам, к траве, и когда расстояние между нею и отцом увеличивалось, Мейси кричала ему: «Папа, папа, папа!»

— Черт возьми, что это с тобой?

Айрис села в постели и посмотрела на Мейси, которая, внезапно проснувшись, лежала на спине, обратив лицо к главному шесту палатки. Ее синие глаза провожали взглядом дождевые капли, просочившиеся через парусину и скатывающиеся к земле.

— С тобой все в порядке?

— Да. Да, спасибо. Дурной сон. Это был дурной сон.

— Вставать еще рано. Бррр! Почему здесь не теплеет? Уже третья неделя мая, а я мерзну!

Мейси не ответила, но натянула одеяло до подбородка.

— У нас есть еще полчаса. Потом встанем, пойдем и выпьем по кружке крепкого чая, — сказала Айрис, делая попытку вернуть покой глубокого сна.

— Дамы, похоже, к нам прибудет подкрепление.

Один из офицеров медицинской службы подсел к Мейси и Айрис, готовый поболтать, пока будет хлебать обжигающий чай и заедать толстым ломтем хлеба.

— Господи, как нам оно нужно! Здесь всегда не хватает врачей, тем более медсестер, — сказала Айрис, взяв свою кружку и сев рядом с Мейси.

— Что произошло? — спросила девушка.

— Думаю, они прибывают из госпиталя севернее по линии фронта. К нам ежедневно поступает столько раненых, что кто-то сидящий за письменным столом наконец об этом узнал. Нескольких врачей переводят. Прежде всего сюда.

Девушки переглянулись. Мейси только накануне отправила письмо Саймону. Он ничего не писал ей о переводе. Возможно ли, что он один из врачей, отправленных на эвакуационную станцию?

— Знаете, им может не понравиться здесь, потому что снаряды в последнее время падают несколько ближе, — добавил офицер.

— Я думала, красный крест означает, что артобстрел нам не грозит, — сказала Айрис, обхватив обеими руками кружку.

— Да, должны быть в безопасности. Красные кресты обозначают нейтральную территорию.

— Когда они приедут… из госпиталя? — спросила Мейси, едва скрывая волнение, смешанное с трепетом.

— Говорят, в конце недели.


Под вечер начал появляться новый медперсонал. Мейси, делая обход палаты, где лежали люди в разных стадиях исцеления, ожидающие отправки в военный госпиталь, увидела очень знакомый силуэт на другой стороне парусинового клапана, разделяющего палату с лекарственным отделом. Там медсестры готовили перевязочные средства, отмеряли порошки, делали записи и недолго плакали, когда умирал очередной пациент.

Он здесь. Они теперь вместе.

Не спеша, продолжая осматривать пациентов, Мейси шла к Саймону, пытаясь сдержать сердцебиение. Перед тем как откинуть клапан, она сделала глубокий вдох, зажмурилась и вошла в лекарственный отдел.

Саймон просматривал стопку регистрационных карт и знакомился с запасом лекарств и перевязочных материалов. Когда Мейси вошла, он поднял взгляд. И оба замерли.

Саймон нарушил молчание и взял ее за руки.

— Почему ты не сообщил в письме? — прошептала Мейси, озираясь в страхе, что кто-то может их увидеть.

— Я не знал, что меня отправят. Не знал до вчерашнего дня. — Саймон улыбнулся. — Но теперь мы вместе. Мейси, я просто не верю своему счастью.

Она крепче сжала его руки.

— Я очень рада. Очень рада, что ты здесь. И в безопасности.

— Счастливый знак, правда? То, что мы оба здесь.

Мейси услышала, что ее издали зовет раненый солдат:

— Сестра. Сюда. Быстрее.

Саймон на секунду задержал ее руки, перед тем как она поспешила к пациенту.

— Я люблю тебя, Мейси, — сказал он и поднес ее руки к губам.

Она кивнула, улыбнулась и побежала к раненому.


Работать бок о бок оказалось легче, чем они оба думали. В течение трех дней в госпиталь везли раненых, и Мейси время от времени видела другую сторону того Саймона, которого любила, того Саймона, что похитил ее сердце, когда она танцевала в синем платье. Он был блестящим врачом.

Даже в самое напряженное время Саймон Линч работал не только для того, чтобы спасти солдату жизнь, но и чтобы эта жизнь, когда тот вернется домой, была сносной. Во время операций Мейси стояла рядом, готовая подать ему нужные инструменты еще до того, как он попросит. Вправляя сломанные кости и накладывая швы на жуткие рваные раны, Саймон использовал все крупицы знания, накопленного в больницах Англии и в полевых госпиталях.

— Так, давайте следующего, — сказал Саймон. Одного пациента убрали со стола и принесли другого.

— Что ждет нас в очереди?

— Сэр, у нас около дюжины ног, четыре очень тяжелых головы, три груди, три руки и пять ступней — и это только до угла. Санитарные машины все время подъезжают, сэр.

— Постарайтесь, чтобы сюда доставили тех, кто способен выдержать перевозку, как можно быстрее. Нам нужно место, а им нужно быть в базовом госпитале.

— Слушаюсь, сэр.

Санитары поспешили за очередным солдатом, а Саймон посмотрел на раненого, судьба которого теперь зависела от его знаний и мастерства. Это был молодой человек с волосами цвета пшеницы, залитой солнцем. Шрапнель разворотила ему ноги. Раненый пристально следил за каждым движением врача.

— Сможете спасти мне ногу, сэр? Не хочется ходить на деревяшке.

— Не волнуйся. Я сделаю все, что смогу. Нельзя допустить, чтобы ты не мог бегать за девушками, так ведь, капрал?

Саймон улыбнулся ему, несмотря на то что был совершенно изнурен.

Потом Саймон начал извлекать шрапнелины, а Мейси очищала кровоточащие раны, чтобы ему были ясно видны повреждения. Чтобы поддержать дух солдата — этот человек полностью сознавал, что происходит, — Мейси на секунду поднимала взгляд от работы и улыбалась ему. Саймон рассек кожу и свел вместе разорванные плоть, мышцы и кости, и солдат успокоился. Хотя он не мог видеть улыбки Мейси, потому что белая льняная маска закрывала ей пол-лица, теплые синие глаза сказали ему то, что он хотел услышать. Что все будет хорошо.

— Порядок. Тебе предстоит путь на родину, молодой человек. Я сделал для тебя все, что мог, и, Бог свидетель, ты сделал все, что мог, для родины. Чем скорее вернешься домой, тем скорее поставят тебя на ноги. Не волнуйся, капрал, нога осталась.

— Спасибо, капитан, сэр. Спасибо, сестра. Никогда, никогда вас не забуду.

Солдат, борясь с действием морфия, пристально посмотрел на Саймона и Мейси, чтобы запомнить их лица. Ранение, обеспечивающее отправку на родину, — и у него не отняли ногу. Ему повезло.

— Этот готов для перевозки. Мы готовы для следующего.

Саймон позвал санитаров, и капрала Уильяма Била понесли к санитарной машине для перевозки в базовый госпиталь, находившийся ближе к порту. Уильям Бил будет дома через два дня.


— Жаль мне тех, кого отправили, — сказала Мейси.

Они с Саймоном гуляли между палатками, готовые быстро разойтись, если их увидят вместе. Издали доносились одиночные орудийные выстрелы.

— Мне тоже. Хотя душа у меня болит за тех, у кого жуткие, бросающиеся в глаза раны лица или конечностей. И за тех, чьи раны невозможно увидеть.

— В Лондонском госпитале женщины не раз плакали от облегчения при смерти мужа или сына. У них были такие раны, смириться с которыми родные не могли, — раны, от которых люди на улице в ужасе отворачивались.

Она придвинулась поближе к Саймону, и тот взял ее за руку.

— Война скоро окончится. Должна окончиться, Мейси. Она не может продолжаться без конца. Иногда мне кажется, что я работаю на бойне. Одно окровавленное тело за другим.

Саймон остановился, привлек Мейси к себе и поцеловал.

— Моя Мейси в синем шелковом платье. Я все еще жду ответа.

Мейси отодвинулась и посмотрела ему в глаза.

— Саймон, я сказала — спроси меня снова, когда окончится война. Когда я смогу видеть будущее.

— В том-то и беда, — сказал Саймон, поддразнивая ее. — Иногда мне кажется, что ты можешь видеть будущее, и от этого у меня мороз по коже!

Он снова привлек ее к себе.

— Я вот что скажу, Мейси. Обещаю, что больше не буду тебя спрашивать, пока не кончится война. Мы будем гулять по южному Даунсу, и тогда ты сможешь дать мне ответ. Что на это скажешь?

Мейси улыбнулась и посмотрела ему в глаза, ясные в лунном свете. «Саймон, Саймон, любовь моя, — подумала она, — как я боюсь этого вопроса».

— Да. Да, Саймон. Спроси меня снова в южном Даунсе. Когда окончится война.

Саймон запрокинул голову и засмеялся, не заботясь о том, что его могут услышать.


— Господи…

Губы Саймона дрогнули при взгляде на рану в груди солдата, и он произнес молитву небесам. Мейси тут же принялась очищать пробитое шрапнелью отверстие, а Саймон стал останавливать кровотечение. Повсюду были медсестры, врачи, анестезиологи, санитары, носильщики — все метались, бегали, трудились для спасения жизней.

Мейси утерла пот со лба Саймона и продолжила обрабатывать раны. Саймон осматривал размер повреждения. Огонь в лампах затрепетал, палатка задрожала.

— Господи, я здесь еле вижу.

Внезапно показалось, что поле боя придвинулось к госпиталю. Когда они продолжили спасать жизни солдат, которых привозили десятками, палатка снова содрогнулась от разрыва снаряда поблизости.

— Что это, черт возьми…

— Сэр, сэр, кажется, мы попали под огонь, — крикнул санитар Саймону.

Операционная палатка становилась частью поля боя. Мейси сглотнула кислую жидкость, поднявшуюся из желудка в рот, взглянула на Саймона и, чтобы подавить страх, улыбнулась ему. Он в ответ широко улыбнулся ей и снова повернулся к пациенту. Останавливаться было нельзя.

— Ну что ж! Давай двигаться дальше!

«Давай двигаться дальше!»

Это были последние слова, которые она услышала от Саймона.

«Давай двигаться дальше…»

Глава тридцатая

Теплым днем в конце сентября Мейси вылезла из «эм-джи» и взглянула на фасад впечатляющего георгианского здания в Ричмонде. Две греческие колонны высились по бокам ступеней, ведущих к массивным дубовым дверям главного входа. Когда-то это был величественный особняк с садом, спускавшимся к Темзе в том месте, где река расширялась на своем пути от деревни Тем в Оксфордшире, родившись там из земли маленьким ручейком. От Ричмонда Темза неслась к Лондону, пересекала город и потом впадала в море, где пресная и соленая воды встречались в кружащемся водовороте. Мейси любила смотреть на эту реку. Глядя на воду, можно обрести спокойствие. А Мейси хотела оставаться спокойной. Чтобы овладеть собой, она дошла до реки и вернулась обратно.

Дело «Укрытия» пришло к завершению. Дженкинс находился в Брод муре, под замком, вместе с теми, кто считался психически больным и опасным. Арчи и остальных соучастников преступлений Дженкинса в «Укрытии» тоже поместили в лечебные учреждения, где они находили какую-то меру сочувствия и утешения. Со временем их должны были выпустить. Другие обитатели «Укрытия» вернулись к семьям или к одинокой жизни, кое-кто обрел новое понимание.

Билли Бил нашел, что слава его не радует, что ему достаточно ежедневно заниматься своим делом, хотя если человек нуждался в помощи, обращаться ему следовало к Билли Билу.

— Само собой, жена не против получить немного побольше, когда ходит к этому скряге-мяснику за хорошим куском баранины, и внимание вызывает у нее улыбку. А мне это ни к чему. Я не такой важный человек, чтобы меня узнавали на улице.

Мейси смеялась, выслушивая ежедневные рассказы Билли о последних неожиданных встречах, происходивших в результате того, что он был героем событий в «Укрытий». Он руководил расстановкой мебели в ее новой конторе, переместившейся в просторную комнату на втором этаже большого здания на Фицрой-сквер. Уступив наконец настойчивым требованиям леди Роуэн, Мейси теперь собиралась жить в своих комнатах в доме Комптонов в Белгравии.

— Послушай, дорогая моя, мы с Джулианом решили проводить большую часть времени в Челстоне. Разумеется, будем приезжать на светский сезон, в театр и так далее. Но в Кенте гораздо спокойнее, ты не находишь?

— Видите ли, леди Роуэн…

— О да, думаю, тебе было там не так уж спокойно. — Леди Роуэн засмеялась и продолжила: — В общем, раз Джеймс отправляется в Канаду, чтобы снова заботиться о своих деловых интересах — слава Богу! — дом останется почти пустым. Естественно, здесь будет минимальный штат прислуги. Мейси, я настаиваю, чтобы ты заняла жилые комнаты на третьем этаже. Собственно говоря, мне это нужно.

В конце концов Мейси согласилась. Несмотря на то что ее сыскная контора входила в разряд респектабельных, Билли теперь работал у нее, и деньги, сэкономленные на оплате за квартиру, пойдут ему в качестве зарплаты.

По рекомендации Мориса Мейси посетила все значимые в деле «Укрытия» места. Во время ученичества она поняла важность этого ритуала. Он требовался не только чтобы обеспечить точность записей, которые будут храниться в архиве для справок, но и для того, что Морис называл «отчетом перед собой». Это позволяло с новой энергией начать работу над очередным делом.

Мейси еще раз прошлась по Мекленбург-сквер, хотя встречи с Селией Дейвенхем не искала. После событий в «Укрытии» она получила от Селии письмо, так как эта новость стала сенсационной. Селия не упоминала о том, что Мейси представилась под вымышленной фамилией, но благодарила за то, что помогла успокоить память о Винсенте.

Она выпила чаю в универмаге «Фортнум энд Мейсон», на кладбище Нетер-Грин положила свежие маргаритки на могилы Винсента и его соседа Дональда, остановилась поговорить с кладбищенским рабочим, сын которого лежал в том месте, откуда видны проходящие поезда.

Мейси съездила на машине в Кент в начале сентября, когда острый аромат сухого хмеля еще держится в теплом воздухе бабьего лета. Ей навстречу двигались грузовики и открытые автобусы, везущие обратно в лондонский Ист-Энд семьи после ежегодной вылазки на сбор хмеля, и Мейси улыбалась, слыша разносимые ветерком звуки старых песен. Нет ничего лучше совместного пения, чтобы скоротать долгую дорогу.

Мейси поставила машину у зловещих железных ворот и посмотрела теперь уже не на цветы у обочины, а на кроваво-красные плоды шиповника на стене. «Укрытие» было заперто. На воротах висели толстые цепи, и табличка со значком кентской полиции гласила, что вход воспрещен.


Поскольку расследование дало ее воспоминаниям новую жизнь, они стали частью ее отчета перед собой. Мейси написала Присцилле, живущей теперь с мужем и тремя сыновьями на юге Франции, причем каждый мальчик носил среднее имя одного из дядей, которых никогда не увидит; знаменитому американскому хирургу Чарлзу Хейдену и его семье; Айрис, живущей в Девоне вместе с матерью. Подобно многим молодым женщинам, ставшим совершеннолетними в 1914–1918 годах, Айрис оставалась незамужней — ее возлюбленный погиб на войне. В письмах Мейси не рассказывала историю «Укрытия», только сообщала адресатам, что здорова и часто думает о них.

Теперь, стоя в саду перед величественным домом и глядя на реку, она вспомнила, как много событий произошло за столь короткое время, и поняла, что ради будущего должна встретиться лицом к лицу с прошлым.

Она была готова.

Тот разговор, на котором настоял Билли, развязал в ее прошлом какой-то узел, много лет связывавший с войной во Франции.

Да, было пора. Давно пора.


— Мисс Доббс, так ведь?

Женщина за конторкой улыбнулась Мейси, ее ярко накрашенные губы подчеркивали ширину улыбки, облегчавшей посетителям вход в этот дом, вычеркнула фамилию Мейси из списка ожидаемых посетителей и, подавшись вперед, указала ручкой:

— Идите по коридору, вон там сверните влево, потом идите в кабинет медсестер. Он справа. Его нельзя не заметить. Там вас ждут. Оттуда вас проводит старшая медсестра.

— Спасибо.

Мейси медленно шла, следуя указаниям. Обширные композиции цветов по обе стороны мраморного коридора испускали аромат, который ее успокаивал, как успокоил вид воды до того, как она вошла. Да, она была довольна, что приняла это решение. Почему-то теперь это было не так тяжело. Она стала сильнее. Окончательная стадия исцеления была близко.

Она постучала в приоткрытую дверь кабинета медсестер и заглянула внутрь.

— Я Мейси Доббс, приехала к…

К ней подошла старшая медсестра.

— Да. Доброе утро. Приятно встретить посетительницу. Мы редко видим их.

— Вот как?

— Да. Для родных это нелегко. Но это очень благотворно действует.

— Да. Я была медсестрой.

Старшая медсестра улыбнулась.

— Я знаю. Его мать сказала нам, что вы будете приезжать. Она была очень этим довольна. Рассказала нам все… ладно, оставим. Пойдемте со мной. День сегодня замечательный, правда?

— Где он?

— В оранжерее. Там красиво, тепло. Солнце светит внутрь. Они любят оранжерею.

Старшая медсестра повела Мейси по коридору, свернула влево и открыла дверь в большую стеклянную пристройку, заполненную экзотическими растениями и деревьями. С тех пор как они вышли из кабинета, старшая медсестра не умолкала. Они ведут себя так, чтобы успокоить посетителей, подумала Мейси.

— Сперва это называлось зимним садом — владелец построил его, чтобы родственницы могли прогуляться зимой, не выходя на холод. Здесь можно свободно гулять. Пожалуй, пристройка слишком велика, чтобы называться оранжереей, но мы называем ее так.

Она снова подошла к Мейси.

— Туда, к фонтану. Он любит воду.

Старшая медсестра указала на открытое окно.

— И хотя помещение теплое, оно не должно перегреваться, если вы понимаете, что я имею в виду. Мы открываем окна, чтобы летом здесь был ветерок, и до сих пор кажется, что сейчас лето, правда? Ага, вот он.

Мейси посмотрела в ту сторону, куда указывала рука, на мужчину в кресле-каталке. Он сидел спиной к ним, лицом к фонтану, чуть склонив набок голову. Старшая медсестра подошла к нему, наклонилась и заговорила. При этом легонько похлопывала мужчину по руке. Мейси стояла неподвижно.

— Капитан Линч. К вам посетительница. Пришла вас проведать. Очень красивая дама.

Мужчина не пошевелился. Не отвернулся от фонтана. Старшая медсестра улыбнулась ему, подоткнула одеяло, закрывавшее колени, и подошла к Мейси.

— Хотите, я побуду здесь?

— Нет-нет. Со мной все будет в порядке.

Мейси закусила губу.

— Конечно. Минут двадцать? Потом я за вами приду. Одна вы не найдете выхода из этих джунглей.

— Спасибо, старшая сестра.

Женщина кивнула, посмотрела на приколотые к фартуку часики и пошла к выходу по кирпичной дорожке, над которой нависали ветви. Мейси подошла к Саймону и села перед ним на низкий бортик фонтана, подняла взгляд на человека, которого очень любила, со всей пылкостью первого чувства, выкованного в горячем огне военного времени. Мейси смотрела в лицо, которого не видела с семнадцатого года, в лицо, которое теперь очень изменилось.

— Здравствуй, любовь моя, — сказала Мейси.

Никакой реакции не последовало. Мужчина смотрел куда-то далеко позади Мейси, на место, которое мог видеть только он. Лицо Саймона было покрыто шрамами, седые волосы росли вдоль лиловых шрамов на темени.

Мейси протянула руку к его лицу и провела пальцами по этим негладким линиям, поражаясь тому, что результаты ранений оказались такими разными. Шрамы, так схожие внешне с ее шрамами, скрывали иное, гораздо более глубокое повреждение. По сравнению с ним ее раны от разрыва того же снаряда были поверхностными. Однако повреждение Саймона позволяло ему совершенно не ощущать еще более сильной травмы — разбитого сердца.

Саймон по-прежнему не шевелился. Мейси взяла его руки в свои и заговорила:

— Прости меня, моя любовь. Прости, что не приезжала к тебе. Я очень боялась. Очень боялась не вспомнить тебя таким, как ты был со мной…

Она потерла его руки. Они были теплыми, такими теплыми, что она ощущала холод своих.

— Поначалу люди спрашивали, почему я не приезжаю, и я отвечала, что мне не под силу тебя видеть. Потом с каждым месяцем, с каждым годом казалось, что память о тебе — о нас… о том взрыве — покрывается очень тонкой папиросной бумагой.

Мейси закусила губу, непрерывно поглаживая неподвижные руки Саймона и продолжая свою исповедь:

— Казалось, я смотрела в окно на свое прошлое, и оно не было ясным. Наоборот, становилось все более тусклым, и в конечном счете стало слишком поздно. Слишком поздно для того, чтобы приехать и увидеть тебя.

Глубоко вздохнув, Мейси закрыла глаза, собралась с мыслями и заговорила снова. Напряжение в ее голосе ослабло, когда облегчилось бремя не сказанных ранее слов.

— Отец, леди Роуэн, Присцилла — все они вскоре перестали спрашивать о тебе. Я держала их на расстоянии. Всех, кроме Мориса. Морис все видит насквозь. Он сказал, что если люди и не видят мою броню из папиросной бумаги, то ощущают ее и спрашивать больше не будут. Но он знал, Морис знал, что когда-нибудь я приеду. Сказал, что правда становится еще сильнее, если подавляется, и достаточно лишь крохотной щели в стене, чтобы она вышла наружу. Саймон, так оно и случилось. Стена, которую я возвела, рухнула. И я очень стыдилась того, что не могла взглянуть в лицо правде того, что с тобой случилось.

Саймон неподвижно сидел в кресле-каталке, руки его не шевелились, хотя кровь окрасила кожу.

— Саймон, любовь моя. Я так и не дала тебе ответа. Видишь ли, я знала, что должно случиться что-то ужасное. Я не могла обещать тебе совместную жизнь, будущее, когда никакого будущего не видела. Прости меня, дорогой Саймон, прости.

Мейси обернулась, чтобы взглянуть, на чем сосредоточен его взгляд, и с удивлением увидела, что на окне, где они отражались вдвоем. На ней был синий костюм, синяя шляпка, волосы собраны в узел на затылке. Несколько черных прядей, всегда одни и те же, выбивались из-под шляпки и спадали на лоб и щеки. В отражении она едва могла разглядеть его шрамы. Стекло подшучивало над ней, показывая прежнего Саймона, молодого врача, в которого она так давно влюбилась.

Мейси снова повернулась к мужчине. Из уголка рта у него появилась тонкая струйка слюны и потекла вниз по подбородку. Мейси достала из сумочки свежий носовой платок, вытерла слюну и держала его руку в молчании, пока не вернулась старшая медсестра.

— Ну и как мы тут? — Она наклонилась, взглянула на Саймона, потом с улыбкой повернулась к Мейси. — А как вы?

— Отлично. Да, отлично.

Она сглотнула и улыбнулась в ответ.

— Прекрасно. Вы наверняка доставили ему много радости! — Старшая медсестра снова взглянула на Саймона и похлопала по руке. — Правда, капитан Линч? Много радости!

Саймон никак не отреагировал.

— Мисс Доббс, давайте я выведу вас из этого лабиринта!

Уходя, Мейси остановилась, взглянула на Саймона, потом на его отражение в окне. Он был там. Вечно молодой, привлекательный Саймон Линч, похитивший ее сердце.


— Вы приедете снова?

Они подошли к главному входу. Величественный дом теперь представлял собой приют для людей, для которых время остановила война, людей, безвозвратно замурованных в пещерах помраченного сознания.

— Да. Да, я непременно приеду. Спасибо.

— Правильно. Только предупредите нас. Капитан Линч любит посетителей.


Мейси приехала обратно в Лондон, помахала рукой Джеку Баркеру, когда «эм-джи» сворачивал с визгом колес на Уоррен-стрит, и остановилась перед своей новой конторой на Фицрой-сквер. Сидя в машине, она смотрела, как Билли прикрепляет к двери гвоздиками новую бронзовую табличку, потом отходит назад, чтобы определить ее местоположение, перед тем как закрепить шурупами. Он потер подбородок и переместил табличку Дважды. Наконец кивнул, убедившись, что нашел самое подходящее место для ее фамилии, место, которое будет говорить клиентам, что контора М. Доббс, психолога и детектива, открыта для работы.

Мейси продолжала наблюдать за Билли, начищавшим табличку до блеска. Потом Билли поднял взгляд и увидел Мейси в «эм-джи». Помахал ей рукой и, вытирая руки тряпкой, спустился по ступеням и распахнул дверцу машины.

— Надо приниматься за дело, мисс.

— Что случилось?

— Этот детектив-инспектор Стрэттон из Скотленд-Ярда, из отдела расследования убийств. Уже четыре раза звонил по «собаке и кости». Настойчиво. Ему нужно «посовещаться» с вами о каком-то деле.

— Черт возьми! — сказала Мейси, беря с пассажирского сиденья старую черную папку.

— Понимаю. Ну, что скажете? Надо браться за работу, мисс.

Мейси пошла вместе с Билли к двери, провела пальцами по надписи на бронзовой табличке и повернулась к своему новому помощнику.

Пора было приниматься за работу.

— Ну что ж, Билли, давай двигаться дальше!

Выражение признательности

Прежде всего я в долгу перед Холли Роуз, моей подругой и писательницей, которая прочла первые пробные страницы «Мейси Доббс» и потребовала, чтобы я продолжала писать. Эдер Лара, моя наставница в литературе, первой предложила, чтобы я всерьез задумалась над писательством, потом, после произошедшего со мной «несчастного случая», когда «Мейси Доббс» была едва дописана до середины, сказала, что выздоровление — идеальное время для завершения книги, несмотря на сломанную руку.

Мне повезло общаться с Эмми Реннерт и Рэнди Мюррей из «Агентства Эмми Реннерт», я очень благодарна им за мудрые советы, чудесный юмор, усердную работу и больше всего — за фанатичную веру в «Мейси Доббс». Повезло мне и с редактором, Лорой Хруска, способности которой делают ее одной из лучших редакторов, — в том числе, кажется, способностью заглядывать мне в душу.

Моя крестная мать, Дороти Линдквист, впервые повела меня в Лондонский имперский военный музей, когда я была еще ребенком, и этот поход придал новую реальность рассказам дедушки о Первой мировой войне. Теперь, много лет спустя, я очень благодарна сотрудникам музея за помощь и предоставленные мне для исследования поразительные материалы.

На мои послания по электронной почте и телефонные звонки ответили, сообщив подробности, придавшие яркость и достоверность жизни и переживаниям Мейси Доббс: Кэйт Пери, старший архивист в Гертон-колледже; Сара Мэнсер, директор службы по связям с прессой и общественностью гостиницы «Ритц», Лондон; Барбара Гриффитс из архивной группы компании «Бритиш телеком», Лондон; Джон Дэй, председатель клуба старинных автомобилей «эм-джи»; Элисон Драйвер из отдела по связям с прессой и общественностью универмага «Фортнум энд Мейсон», Лондон. За сухой юмор и высокое детективное мастерство очень благодарю Виктора — он узнает себя.

На личном уровне нужно поблагодарить моих родителей, Альберта и Джойс Уинспир, за их превосходные воспоминания о «Старом Лондоне» и послевоенной жизни дедушки; брата Джона за его ободрения; подругу Касс Салазар, которая постоянно напоминает о моих творческих приоритетах, и, наконец — но, разумеется, не в последнюю очередь, — моего мужа и болельщика Джона Морелла за его неустанную поддержку и за то, что позволял жить в нашем доме женщине по имени Мейси Доббс.

ОДНОГО ПОЛЯ ЯГОДЫ

Кеннету Личу (1919–2002)

В детстве мне посчастливилось учиться у Кена Лича, а в юности и зрелости — считать его своим другом.

Каково тебе будет, сынок, каково

Зимний вечер тот коротать,

Когда у огня старики-ветераны

О войне начнут вспоминать?

Ты тихо уйдешь, головою поникший,

Пытаясь сбежать от стыда?

Иль скажешь: «Я не был в первых рядах,

Но, Боже, я там побывал»?

Из песни Гарольда Бегби «В строй!», [6]1914

Глава первая

Мейси Доббс собрала бумаги на письменном столе в аккуратную стопку и сложила в желто-коричневую папку. Зеленой, в мраморных прожилках, авторучкой фирмы «Смит» написала на обложке имена новых клиентов — мистера и миссис Герберт Джонсон, которые недавно заподозрили невесту сына во лжи.

Рассмотрение подобных дел обычно не требовало особых усилий, клиентам давались полезные рекомендации, и процесс благополучно закрывался, стоило только вовремя предъявить отчет и приложить чек за оказанные услуги.

Но Мейси никогда не прятала бумаги в архив, пока все, кого касалось ее расследование, по возможности не примирялись с добытыми ею сведениями, с самими собой и друг с другом. Пока она писала, на лоб ей упал черный как смоль завиток. Вздохнув, Мейси быстро прикрепила его к пучку на затылке. Но вдруг отложила авторучку на бювар и направилась к большому зеркалу, висевшему над камином. Распустив волосы, Мейси приподняла ворот белой шелковой блузки. Пойдет ли ей короткая стрижка?

— Может, леди Роуэн права? — обратилась она к своему отражению. — Или каре будет смотреться лучше?

Покрутившись перед зеркалом, Мейси чуть приподняла волосы. Короткая стрижка сберегла бы ей пару драгоценных минут по утрам, да и волосы больше не выскальзывали бы из пучка и не падали на глаза. Но ее удерживало одно. Заметен ли шрам? Не обнажит ли стрижка багровый рубец, растянувшийся от шеи до нежной кожи головы? Не случится ли так, что в один прекрасный день она склонится над записями и клиент невольно увидит отметину, оставленную в 1917 году осколком немецкого снаряда, влетевшего во французский эвакуационный пункт?

Разглядывая отраженную в зеркале комнату, Мейси подумала, как далеко в прошлом остался ее угрюмый сумрачный кабинет на Уоррен-стрит — все, что она могла себе позволить чуть больше года назад. Уже в прошлом и первая встреча с Морисом Бланшем, наставником и учителем, в доме лорда Джулиана Комптона и его супруги, леди Роуэн, где Мейси прислуживала. Именно Морис и леди Роуэн отметили ее ум и заверили, что у нее есть необходимые задатки для утоления жажды знаний. Благодаря их содействию бывшая помощница горничной сумела поступить в Гиртон-колледж в Кембридже.

Мейси снова собрала волосы в аккуратный пучок и, прикалывая выбившийся локон, бросила взгляд в огромное, от пола до потолка, окно, выходившее на Фицрой-сквер. На площадь только что свернул ее помощник, Билли Бил. Шагая по влажным, посеревшим от дождя плитам мостовой, он направлялся в контору. Шрам Мейси болезненно запульсировал. Ссутулившись и сунув руки в воображаемые карманы, Мейси двинулась к окну, копируя неуклюжего Билли: его все еще донимали фронтовые ранения. Но потом она остановилась, испугавшись, что недомогания, тревожившие и ее иногда, не оставят Билли в покое до самой смерти.

В окно бывшей гостиной дома, построенного в георгианском стиле, Мейси видела, как Билли протер рукавом пальто медную табличку, на которой значилось: «М. Доббс. Психолог и детектив». Затем ее помощник выпрямился, расправил плечи, вытянулся, пригладил взъерошенную копну пшеничных волос и достал ключ от парадного. Мейси наблюдала за тем, как он выправлял осанку. «Тебе не одурачить меня, Билли Бил», — подумала она. Послышался глухой стук тяжелой двери, и Билли стал подниматься в кабинет по скрипящим ступенькам.

— С добрым утром, мисс. Я забрал документы, как вы просили. — Билли положил на стол Мейси невзрачный конверт. — Да, еще кое-что, мисс. Я тут прикупил «Дейли экспресс» — вам стоит взглянуть. Пишут о женщине, которую неделю назад нашли убитой в своем доме в Суррее — ну, помните, в Кулсдоне? — в общем, там кое-что новенькое: пишут, кто она и в каком виде была найдена.

— Спасибо, Билли, — поблагодарила Мейси, забирая газету.

— Ваша ровесница. Жуть, правда?

— Безусловно.

— Интересно, а наш друг… вернее, ваш друг, инспектор криминальной полиции Стрэттон, тоже в деле?

— Весьма вероятно. Поскольку убийство произошло за пределами Лондона, расследовать его предстоит «отряду смерти».

Билли задумался.

— Смешно получается: вы работаете на «отряд смерти», а, мисс? Не слишком они любезные, правда?

Мейси бегло просмотрела статью.

— О, это прозвище журналисты выдумали, чтобы лучше газеты раскупали. Полагаю, оно вошло в моду после нашумевшего дела Криппена. [7]Раньше их называли резервным отделом, но это звучит не так зловеще. А «отдел криминальных расследований» не каждый выговорит. — Мейси взглянула на помощника: — И кстати, Билли, что ты подразумевал под словом «друг»?

— Ой, да… ничего, мисс. Ну, просто это… — Внезапно зазвонил телефон. Билли, удивленно приподняв брови, потянулся за трубкой.

— Фицрой, пять, шесть, два ноля. Добрый день, инспектор Стрэттон. Да, здесь. Передаю. — Он широко улыбнулся, закрыв трубку ладонью.

Мейси залилась нежным румянцем и протянула руку.

— А теперь, мисс, что там доктор Бланш говорил о совпадениях, которые… как же это? Ах да, откроют истину?

— Довольно, Билли.

Мейси взяла трубку и жестом попросила помощника выйти.

— Инспектор Стрэттон, как мило, что вы позвонили! Полагаю, вы заняты расследованием убийства в Кулсдоне?

— Откуда вы знаете, мисс Доббс? Ладно, не отвечайте. Наверное, мне лучше не знать.

Мейси рассмеялась.

— Чем обязана вашему звонку, инспектор?

— Повод у меня сугубо светский, мисс Доббс. Я тут подумал пригласить вас на ужин.

Помедлив, Мейси легонько постучала ручкой по столу, а потом ответила:

— Благодарю за приглашение, инспектор Стрэттон. Это так любезно с вашей стороны… но не могли бы мы пообедать?

На мгновение воцарилось молчание.

— Да, конечно, мисс Доббс. Вы свободны в пятницу?

— Да, в пятницу было бы великолепно.

— Хорошо. Встретимся в вашей конторе в полдень, а оттуда пойдем в ресторан «Берторелли».

Мейси замешкалась.

— А мы не могли бы встретиться в ресторане? В полдень?

И снова голос в трубке затих. «Ну почему же все так сложно?» — подумала Мейси.

— Ладно. В пятницу. В полдень в «Берторелли».

— Что ж, до встречи. Всего хорошего. — Мейси повесила трубку и задумалась.

— А я тут чайку заварил, мисс. — Билли поставил поднос на стол, налил в большую эмалированную чашку молока и чая и поставил перед Мейси.

— Если не возражаете, мисс, я спрошу, хотя это не мое дело. Почему вы отказались ужинать? В смысле что плохого в том, чтобы лишний раз бесплатно перекусить?

— Обед и ужин — разные вещи. Отобедать с джентльменом — одно, а провести с ним вечер за ужином — совсем другое.

— Начнем с того, что на ужин больше еды…

Рассуждения Билли прервал звонок в дверь. Когда он направился к окну, чтобы посмотреть, кто пришел, Мейси заметила, что ее помощник потер бедро и поморщился. Снова напомнило о себе ранение тринадцатилетней давности, полученное в 1917 году в сражении у Мессинского хребта. Билли пошел открывать, было слышно, с каким трудом он спускался по лестнице.

— Записка для мисс Доббс. Срочная. Распишитесь здесь, пожалуйста.

— Спасибо, дружище.

Расписавшись, Билли достал из кармана несколько монет и вручил посыльному. Закрыв дверь, помощник вздохнул и снова принялся взбираться по лестнице. Войдя в кабинет, он протянул конверт Мейси.

— Нога донимает? — спросила она.

— Чуть больше обычного. Я уже не тот, что прежде.

— А к врачу обращался?

— Давно у него не был. А чем он поможет? Мне и так повезло: нашел приличную работенку, когда кругом молодых навалом, а работать негде. Мне не стоит себя жалеть, правда?

— Нам везет, Билли. Похоже, придется искать не только злодеев и пропавших богачей, промотавших свои состояния. — Мейси повертела в руках конверт. — Так-так…

— Что там, мисс?

— Ты заметил обратный адрес? Это письмо от Джозефа Уэйта.

— Какого Джозефа Уэйта? Толстосума, что ли? Которого прозвали «банковским мясником»?

— Да. Он просит прибыть в его резиденцию — тут сказано «как можно скорее» — для получения указаний относительно расследования.

— Сразу видно, привык командовать и настаивать на своем…

И вновь помощника прервал телефонный звонок.

— Вот черт, мисс, опять трезвонят!

Мейси потянулась за трубкой.

— Фицрой, пять, шесть, два ноля.

— Могу я поговорить с мисс Мейси Доббс?

— Слушаю. Чем могу помочь?

— Говорит мисс Артур, секретарь Джозефа Уэйта. Мистер Уэйт вас ожидает.

— Доброе утро, мисс Артур. Курьер только что принес его письмо.

— Хорошо. Вы сможете прибыть сегодня к трем? Мистер Уэйт намерен уделить вам полчаса.

Женский голос чуть дрогнул. Неужели эта мисс Артур так боится своего работодателя?

— Хорошо, мисс Артур. Мы с ассистентом будем в три. Позвольте узнать адрес?

— Да, адрес такой… Вам знаком район Далидж?

* * *

— Я готов, мисс.

Мейси взглянула на приколотые к жакету, как брошь, серебряные часики. Когда-то такие носили медсестры. А эти ей подарила леди Роуэн, когда Мейси, взяв академический отпуск в Гиртон-колледже, вступила в добровольческий медицинский отряд Лондонского королевского госпиталя. Часики шли безупречно с первого дня, как Мейси прикрепила их к униформе. И верно служили ей во Франции, где она выхаживала раненых в эвакуационном пункте, а потом и в Англии, где помогала лечить контуженых. После окончания Гиртон-колледжа она не раз сверялась с часами Мориса Бланша, ассистенткой которого стала. Старые часики ей еще послужат.

— Надо бы покончить с одним дельцем, Билли, а затем можно отправляться. Началась первая неделя месяца, и мне нужно подвести баланс расходов.

Вынув из сумочки ключ, она отомкнула средний ящик огромного стола и из стопки записных книжек достала небольшую бухгалтерскую книгу. На обложке значилось: «Автомобиль».

Мейси разрешили пользоваться родстером «эм-джи», еще год назад принадлежавшим леди Роуэн. Регулярные боли в бедре, возникшие после несчастного случая на охоте, мешали ей ездить за рулем, и леди Роуэн настояла на том, чтобы девушка брала автомобиль в любое время. После нескольких месяцев непрерывного вождения Мейси предложила выкупить родстер, но леди отшутилась, сказав, что их сделка станет уникальным случаем, когда покупатель был готов заплатить больше, чем просил продавец. И все же Мейси удалось настоять на своем и взять на себя обязательство выплатить хотя бы часть стоимости в рассрочку. Взяв ручку, она вынула из ящика чековую книжку и выписала чек на имя леди Роуэн Комптон. Такую же сумму внесла в соответствующую колонку бухгалтерской книги, а новый баланс подчеркнула красным.

— Уже иду, Билли, почти закончила. Все готово?

— Да, мисс. Карта дела в моем столе, под замком. Картотека тоже под замком. И чай под замком…

— Билли!

— Шучу, мисс.

Билли открыл перед Мейси дверь, и, выйдя из конторы, они проверили, надежно ли закрыта парадная дверь.

Мейси взглянула на свинцово-серое небо:

— Видимо, снова дождь собирается?

— Похоже на то. Лучше нам выдвигаться, авось пронесет.

Машина, припаркованная на краю Фицрой-стрит, поблескивала лаком, бросаясь в глаза бордовым пятном на фоне бледного апрельского полудня.

Билли открыл перед Мейси дверцу машины. Затем, подняв крышку капота, включил топливный насос с таким громким хлопком, что она вздрогнула. Пока Билли стоял, склонившись над двигателем, женщина заметила темные мешки у него под глазами. Он шутил, стараясь отвлечься от боли. Закрыв капот, помощник подал знак, подняв большой палец вверх. Мейси включила зажигание, подачу топлива, открыла воздушный клапан и педалью запустила двигатель — тот мгновенно ожил. Билли занял место пассажира.

— Ну что, в путь? Дорогу знаете?

— Да, я ориентируюсь в Далидже. Наш путь займет не более часа, в зависимости от того, много ли будет машин. — Мейси включила первую передачу и не спеша выехала на Уоррен-стрит.

— Давай вспомним все, что знаем о мистере Уэйте. Кстати, Морис когда-то занес его в картотеку. Одно это уже интригует.

— Ну, как написано в самой первой карточке, доктор Бланш просил у него денег на клинику. С чего вдруг? — Билли посмотрел на Мейси и снова уставился на дорогу. — Сейчас польет.

— Да. Ох уж эта лондонская погода! Настолько непредсказуема: никогда не угадаешь, что случится в следующую минуту, — заметила Мейси. — Морис был врачом, Билли, ты же знаешь. И пока не занялся судебной медициной, лечил людей.

— Хочется верить.

— Как бы то ни было, много лет назад, задолго до моего прихода на работу в Эбери-плейс, Морис расследовал дело, которое привело его в Ист-Энд. Пока он осматривал труп убитого, к нему обратился мужчина с просьбой о помощи. Морис последовал за ним в соседний дом, где обнаружил роженицу, которая никак не могла разрешиться первенцем. Короче говоря, он спас и женщину, и ребенка и ушел полный решимости обустроить медицинское обслуживание бедняков, особенно женщин и детей. И с тех пор пару дней в неделю он подрабатывал врачом, навещая пациентов в Ист-Энде, а затем на другом берегу Темзы, в Ламбете и Бермондси.

— Когда же объявился Уэйт?

— Прочти на карточке и узнаешь. Думаю, перед самым моим появлением в Эбери-плейс, в 1910 году, Морис взял леди Роуэн с собой на один из обходов своих пациентов. Леди пришла в ужас и тоже решила помочь. Она принялась вытрясать деньги из состоятельных друзей, чтобы Морис смог открыть приличную лечебницу.

— Как пить дать, они раскошелились лишь бы отвязаться!

— Она славится бесстрашием и упорством. Полагаю, ее пример воодушевил и Мориса. Наверное, он встретил Уэйта на каком-нибудь светском приеме и просто попросил помочь. Морис умеет мгновенно определять настроение собеседника — думаю, ты бы назвал это смекалкой — и сыграть на нем.

— Прямо как вы, мисс?

Мейси улыбнулась в ответ. Именно за ее поразительную интуицию и острый ум Морис Бланш взял ее сначала в ученики, а потом и в помощники в своем деле, которое называл психологической криминалистикой.

— Смотрю, доктор Бланш выудил у него пять сотен, — продолжил Билли.

— Посмотри еще. Может, узнаешь, что пятью сотнями дело не ограничилось.

Тыльной стороной ладони Мейси стерла скопившуюся на лобовом стекле влагу.

— Ох, только не это, — вдруг произнес Билли, откидываясь назад и закрыв глаза.

— Что такое? — Мейси посмотрела на позеленевшего помощника.

— Не знаю, стоит ли мне читать в машине, мисс. Меня всего выворачивает.

Притормозив у обочины, Мейси велела Билли открыть дверь, опустить ноги на землю и положить голову на колени. Забрав у помощника карточки, она подытожила все, что ей было известно о Джозефе Уэйте: «Состоятельный человек, самостоятельно сделавший карьеру. В двенадцать лет начал работать подмастерьем мясника в Харрогейте, в графстве Йоркшир. Рано проявил деловую хватку. К двадцати годам приобрел собственный магазин. Развивал дело и за два года преуспел. Также занимался продажей овощей, фруктов и сладостей высокого качества и по выгодным ценам. Постепенно открывал один магазин за другим. Сейчас в каждом городе есть несколько магазинов его компании „Международная торговая сеть Уэйта“, а в каждом поселке — лавочка „Деликатесы Уэйта“. И всюду превосходное обслуживание, отлаженная доставка, доступные цены и качественные товары. К тому же Уэйт ежедневно наведывается с проверками в какой-нибудь магазин и может нагрянуть в любое время».

— Сдается мне, им по душе на него вкалывать.

— Хм-м, в самую точку. Утром по телефону мисс Артур говорила так, словно за ней гнались.

Мейси постучала по карточке.

— А вот это уже интересно, — заметила она. — Лет десять назад он обратился к Морису — я точно помню — за консультацией. О Боже…

— Что? Что там, мисс? — спросил Билли, вытирая платком лоб.

— На Мориса это не похоже. Здесь только: «Не мог выполнить просьбу. Отношения разорвал».

— Прекрасно. И что мы имеем?

— Что ж, по крайней мере он, должно быть, высокого мнения о Морисе, если попросил моей помощи. — Мейси повернулась к Билли и осмотрела его бледное лицо: — Господи, у тебя кровь из носа! Давай откинься назад и прижми это к переносице. — Мейси вынула из кармана чистый расшитый платок и положила на нос Билли.

— Вот черт, простите. То вы сказали вперед наклониться, то теперь назад. Не поймешь… Я сегодня — как пятое колесо в телеге, правда?

— Глупости. Ты мне очень помогаешь. Как нос?

Билли взглянул на платок и промокнул нос.

— Вроде получше.

— Тогда поехали.


Мейси припарковалась у парадного въезда. За украшенными витиеватой ковкой железными воротами посреди озелененной территории величественно возвышался георгианский особняк из красного кирпича.

— Как думаете, нам откроют? — спросил Билли.

— Уже идут. — Мейси указала на молодого человека в брюках-гольф, твидовом жокейском пиджаке, шерстяной рубашке со щеголеватым зеленым галстуком.

Подбегая, он торопливо раскрыл зонтик. Кивнув Мейси, молодой человек отодвинул засов и распахнул ворота. Она проехала вперед и остановилась около незнакомца.

— Вы, верно, мисс Доббс? Прибыли на встречу с мистером Уэйтом к трем часам?

— Да, это я.

— А ваш спутник? — Он наклонился к машине, чтобы разглядеть Билли.

— Мой ассистент, мистер Уильям Бил.

Билли все еще вытирал нос платком Мейси.

— Хорошо, мэм. Поставьте автомобиль у парадного, пожалуйста, и постарайтесь развернуться капотом к воротам.

Мейси посмотрела на молодого человека, вздернув бровь, — тот лишь пожал плечами:

— Распоряжение мистера Уэйта, мэм.

— Слишком он въедливый, по-моему, — заметил Билли, пока Мейси подъезжала к дому. — «Капотом к воротам». Видать, так и надо к ним зайти: спиной вперед и носом к выходу. Интересно, кем он себя вообразил?

— Самым состоятельным человеком в Англии, если не во всей Европе, — ответила Мейси, разворачивая машину, как было велено. — Мы знаем, что зачем-то ему понадобились, иначе нас бы здесь не было.

Они быстро прошли к парадному входу. Там их встретила женщина лет пятидесяти пяти, как показалось Мейси, в простом синевато-сером длинном платье с белыми манжетами и плотно прилегающим воротником. Ее украшениями были приколотая к воротнику камея и серебряные наручные часы на черном кожаном ремешке. Седые волосы она туго зачесала назад. Когда Мейси и Билли поднялись к двери, женщина, несмотря на внешнюю строгость, добродушно улыбнулась, а ее серо-голубые глаза приветливо заблестели.

— Входите скорее, пока не простудились! Вот так утречко! Наш дворецкий, мистер Гаррис, сильно простудился и слег. Я миссис Уиллис, экономка. Позвольте ваши пальто.

Взяв макинтош Мейси и плащ Билли, миссис Уиллис передала их служанке:

— Повесь сушиться над камином в прачечной. Гости мистера Уэйта уезжают примерно через… — она взглянула на свои часы, — тридцать минут, так что постарайся успеть высушить все получше.

— Большое спасибо, миссис Уиллис, — поблагодарила Мейси.

— Мистер Уэйт вскоре присоединится к вам в библиотеке.

Мейси ощущала какую-то напряженность, пронизывающую дом. Миссис Уиллис торопливо проводила их к библиотеке. Сверившись с часами, она потянулась к медной дверной ручке, но тут дверь позади отворилась, и к ним подбежала женщина.

— Миссис Уиллис! Миссис Уиллис, я провожу гостей мистера Уэйта, — запыхавшись, проговорила она.

Недовольно нахмурившись, экономка уступила.

— Конечно, мисс Артур. Прошу, — ответила она, повернувшись к Мейси и Билли. — Всего хорошего, — попрощалась миссис Уиллис, отступая в сторону.

На мисс Артур она больше не взглянула. К несчастью, горделиво уйти ей не удалось: дверь позади вновь отворилась, и к ним, поглядывая на часы, подошел полный мужчина.

— Итак, сейчас ровно три. Приступим. — Едва взглянув на гостей, он зашагал в библиотеку.

Наклонившись к Мейси, Билли шепнул:

— Что за балаган тут творится?

Она коротко кивнула в ответ.

— Присаживайтесь, присаживайтесь. — Джозеф Уэйт указал на два стула, стоявших вдоль прямоугольного полированного стола красного дерева. Сам он тут же уселся в широкое кресло во главе. Из-за своей полноты мистер Уэйт казался невысоким, хотя ростом был почти шесть футов и двигался с обманчивой ловкостью. Согласно записям Мориса, Джозеф Уэйт родился в 1865 году, и, следовательно, теперь ему было шестьдесят пять лет. Его темно-синий костюм в тонкую полоску наверняка сшили за кругленькую сумму на Сэвил-роу, в дорогом мужском ателье. Его туалет дополняли белая рубашка, светло-серый шелковый галстук, до блеска начищенные черные туфли и светло-серые шелковые носки. Наряд не из дешевых, это уж точно. Однако от Джозефа Уэйта веяло самоуверенностью нувориша и ароматом огромной гаванской сигары, которую он перекладывал из одной руки в другую, поочередно здороваясь с Мейси и Билли.

— Джозеф Уэйт.

Мейси вдохнула, открыв рот, чтобы ответить, но ее опередили:

— Сразу перейду к делу, мисс Доббс. Моя дочь, Шарлотта, пропала. Я человек занятой, так что скажу прямо: не хочу, чтобы сюда вмешивалась полиция. И не желаю, чтобы они все тут перевернули, теряя время на глупые версии, а у ворот собрались газетные бездельники со всего города.

И вновь, едва Мейси хотела заговорить, Уэйт остановил ее жестом. Она заметила у него на мизинце крупное золотое кольцо. Когда Уэйт опустил руку на стол, на кольце сверкнули бриллианты. Мейси украдкой покосилась на Билли — тот удивленно поднял брови.

— Это не их дело, поскольку Шарлотта исчезает из дома не в первый раз. Вы найдете ее, мисс Доббс, и вернете раньше, чем поползут ненужные слухи. Для человека моего ранга недопустимо, чтобы его дочь шаталась черт знает где, а потом о ней писали в газетах. Разумеется, вы сами знаете, что торговля сейчас переживает не лучшие времена, но компания «Уэйт» пока держится на плаву и неплохо справляется. Так и должно быть. А теперь, — Уэйт вновь сверился с часами, — у вас двадцать минут моего времени — задавайте вопросы. Запираться не стану.

Мейси обратила внимание на то, что, несмотря на немалые усилия, Уэйту так и не удалось избавиться от йоркширского акцента: излишне растянутые гласные и пропадающие согласные, не свойственные лондонскому диалекту, выдавали его.

— Я бы хотела узнать кое-какие подробности о вашей дочери. — Мейси потянулась за стопкой чистых каталожных карточек, которые передал ей Билли. — Для начала — сколько лет Шарлотте?

— Тридцать два года. Примерно как и вам.

— Почти.

— А мозгов вдвое меньше!

— Прошу прощения, мистер Уэйт?

— А я этого не стесняюсь. Шарлотта вся в мать. Увядающая лилия, так я ее называю. Ей не мешало бы засучить рукава и как следует поработать, но, конечно, дочери состоятельного человека это ни к чему. А жаль.

— Действительно. Возможно, вы могли бы что-нибудь рассказать о событиях, произошедших в день исчезновения Шарлотты. Когда ее видели в последний раз?

— Два дня назад. В субботу утром. За завтраком. Я был в столовой, когда вошла Шарлотта, вся цветущая и сияющая. Села напротив. Она была в прекрасном настроении; съела тост, выпила чашку кофе, но через минуту вдруг раскисла, зарыдала и выбежала.

— Вы пошли за ней?

Уэйт вздохнул и, потянувшись к пепельнице, постучал над ней тлеющим концом сигары, оставив на дне горстку ароматного пепла. Он еще раз сильно затянулся и выдохнул.

— Нет. Я доел завтрак. Видите ли, мисс Доббс, Шарлотта вроде Сары Бернар. Актриса — ей бы на сцене выступать, как когда-то ее мать. И вечно ей все не так. Я думал, что наконец-то она подыщет себе достойную партию, но нет. Откровенно говоря — так и запишите, — он махнул сигарой в сторону карточек Мейси, — пару месяцев назад жених ее бросил. Даже при моих деньгах она все никак не выйдет замуж!

— Мистер Уэйт, судя по вашему описанию, Шарлотта была в отчаянии.

— В отчаянии?! Она питалась деликатесами, и нарядов — между прочим, не дешевых — у нее всегда хватало. Я отправил ее в отличную школу, представьте, в Швейцарии! Устроил подобающий выход в свет. На деньги, что истратил на одни только платья, можно целый год семью кормить. Эта девчонка получала все самое лучшее. Так что не говорите мне про отчаяние, мисс Доббс. Она просто не имела на это права.

Мейси выдержала пристальный взгляд Уэйта. «Ну вот, — подумала она, — сейчас он поведает о тяготах своей жизни».

— Отчаяние, мисс Доббс, — это когда ваш отец гибнет в результате несчастного случая на шахте, вам всего десять лет и вы старший из шестерых детей. Вот что такое отчаяние. Отчаяние — это крепкий пинок под зад, заставляющий вас с самого детства кормить семью. — Уэйт не заметил, как заговорил с йоркширским акцентом: — Отчаяние, мисс Доббс, — это когда от чахотки умирает мать и младший из братьев, а вам всего четырнадцать. Вот что такое отчаяние, мисс Доббс! Это когда не знаешь, обо всех ли успел позаботиться, потому что с утра до ночи приходится вкалывать, чтобы хоть чего-то добиться. А потом в той же самой шахте, где погиб отец, гибнет ваш брат, который нанимался на любую работу, лишь бы что-то заработать. Вот что такое отчаяние! Но вы и сами это знаете, не так ли? — Уэйт наклонился и вдавил сигару в пепельницу.

Мейси поняла, что у Джозефа Уэйта хранится досье и на нее, где собрано не меньше сведений, чем ей удалось найти о нем. Если не больше.

— Мистер Уэйт, я прекрасно знаю, какие тяготы в жизни порой приходится переносить. Но, взявшись за это дело — а я пока окончательно не решила, — я несу ответственность за благополучие всех причастных лиц. Если подобные исчезновения вошли у вашей дочери в привычку, а ее строптивость объясняется семейными разногласиями, то, очевидно, нужно каким-то образом ослабить, так сказать, «давление» на вас обоих. Когда же мы найдем Шарлотту, вам придется пообещать, что будете участвовать в последующем обсуждении сложившейся ситуации.

Уэйт сидел, плотно сжав губы. Он не привык, чтобы ему диктовали условия. Но теперь Мейси поняла: именно благодаря их схожему происхождению задание досталось ей. К тому же Уэйт ни за что не отступит. Он был столь же умен, сколь и недружелюбен, и наверняка предпочел бы, чтобы Мейси не теряла ни минуты.

— Мистер Уэйт, даже если Шарлотта ушла по собственной воле, вскоре ваши опасения оправдаются, и слухи об ее исчезновении привлекут внимание прессы. Учитывая ваше финансовое положение и нынешние нелегкие времена, не исключено, что вас попытаются шантажировать. И хотя вы, по-видимому, не сомневаетесь, что Шарлотта в безопасности и просто прячется от вас, мы же будем уверены в этом, только когда ее найдем. Позвольте узнать поподробнее об упоминавшихся вами предыдущих случаях.

Уэйт откинулся в кресле и покачал головой.

— По-моему, Шарлотта убегает всякий раз, когда не исполняются ее капризы. В первый раз она сбежала, когда я не разрешил ей взять машину. — Джозеф Уэйт посмотрел в окно, устремив взгляд вдаль над лужайками, и махнул сигарой в ту сторону, где, видимо, находились гаражи. — Шофер отвезет ее куда угодно. Терпеть не могу женщин за рулем.

Гости переглянулись.

— В общем, она сбежала к матери — поплакаться на злобного папашу, конечно. Я вот что скажу, там, откуда я родом, женщина на все пойдет, лишь бы ее хоть кто-нибудь подвез. Иначе тащиться ей миль пять пешком с Ребенком в коляске да еще с парочкой на руках и с тяжеленными сумками!

— А во второй раз?

— Шарлотта была помолвлена, но захотела на волю. Это было в предыдущий раз. Вскочила и переехала в отель «Ритц», представляете? Здесь прекрасный дом, а ей «Ритц» подавай! Я поехал туда сам и привез ее домой.

— Понятно. — Мейси представила, какое унижение испытала девушка, когда разгневанный отец забирал ее из «Ритца». — То есть, по-вашему, Шарлотта убегает каждый раз, как ей в чем-нибудь отказывают.

— Что-то в этом роде, — ответил Уэйт. — И что же вы собираетесь обсуждать с Шарлоттой, если эта девчонка собственному отцу в глаза смотреть не хочет, а, мисс Доббс?

— Мои условия неизменны, — подтвердила Мейси. — Наша работа состоит не только в том, чтобы вернуть Шарлотту домой, но также выслушать ее и понять.

Уэйт со скрипом отодвинул кресло и, сунув руки в карманы брюк, подошел к окну Коротко взглянув на небо, он достал карманные часы.

— Я принимаю ваши условия. Пришлите контракт завтра к девяти часам утра. Мисс Артур выдаст вам необходимый аванс, оплатит все расходы по предъявлении чеков и рассчитается с вами. Если я понадоблюсь для дальнейших расспросов, мой секретарь назначит встречу. А в остальном — жду ваш отчет о результатах работы в пятницу, в это же время. Прошу представить его лично, если, конечно, вы не отыщете мою дочь раньше. Как уже говорил, мисс Доббс, я человек занятой. — Уэйт направился к выходу.

— Мистер Уэйт?

— Да?

— Вы позволите нам осмотреть комнату Шарлотты?

— Мисс Артур велит миссис Уиллис показать вам комнаты. Всего доброго.


Миссис Уиллис было поручено проводить Мейси и Билли в апартаменты Шарлотты. По широкой лестнице они поднялись на огромную площадку второго этажа и повернули направо. Миссис Уиллис, собираясь было постучаться в дверь, вдруг вспомнила, что в этом нет необходимости, и, вынув из кармана связку ключей, отперла дверь. Перед ними предстала громадная гостиная, боковые двери которой вели, как догадывалась Мейси, в ванную и спальню. За окнами простирался необъятный вид на идеально ухоженные лужайки перед домом: садовники косилками и катком придали безукоризненный вид чередующимся светло- и темно-зеленым полоскам травы.

Гостей пригласили войти в комнаты, обдуваемые легким бризом, который, словно в танце, покачивал шторы, украшенные огромными розами. Несмотря на дорогостоящую мебель и убранство, комнаты показались холодными и аскетичными. Здесь не нашлось ничего, что Мейси ожидала увидеть: ни фотографий в рамках, ни сувениров, ни книг на ночном столике, ни бутылочек с экзотическими духами на туалетном столике. Она заглянула в спальню и тут же вернулась в гостиную. В отличие от традиционных, эпохи королевы Анны, штор с розами и кресел перед камином туалетный столик и гардероб — оба различной геометрической формы из цельного темного дерева — были современными. Трехстворчатое зеркало столика, состоявшее из треугольных острых стекол, горевших ледяным блеском, встревожило Мейси. Она ощутила легкое покалывание, будто в кожу ей вонзались мелкие иголки. Туалетный столик по форме сочетался с гардеробом, чье центральное зеркало также обрамлялось деревом. Мейси показалось, что в такой комнате можно отдохнуть, если только непрестанно смотреть в окно или не отрывать взгляда от штор.

— Превосходные апартаменты, правда? Мы только шторы сменили на прошлой неделе. Зимой здесь висели светло-зеленые, бархатные, обшитые специальным чесаным хлопком, чтобы в комнате сохранялось тепло. А столик и гардероб делали по спецзаказу мисс Уэйт.

Мейси с улыбкой кивнула:

— Благодарю вас, миссис Уиллис. Возможно, вскоре нам потребуется задать вам несколько вопросов. А сейчас мы хотели бы осмотреться.

Миссис Уиллис застыла в нерешительности.

— Ну хорошо. Я вернусь минут через двадцать, но если я понадоблюсь, нажмите здесь, — сказала она, указав на одну из трех медных кнопок на панели у двери.

Смекнув, что Уэйт приказал служанке не оставлять их ни на минуту, Мейси кивнула в ответ. Она догадывалась, что у миссис Уиллис хватало и своих дел, кроме как неотступно следить за частными сыщиками.

Когда дверь закрылась, Билли повернулся к Мейси и спросил:

— С виду кажется, что сюда никто ни разу и не входил, правда?

Промолчав, Мейси поставила портфель на кресло, обивка которого гармонировала не только со шторами, но и со стеганым покрывалом на постели в спальне. Работая с Морисом Бланшем, она научилась тому, что сущность человека раскрывает не только голос, но и вещи, которыми он себя окружает. Известно: фотографии могут рассказать о многом, однако меблировка комнаты сообщает о хозяине ничуть не меньше, равно как и содержимое кладовой, а уровень спиртного в графине наверняка поведает о пьянстве либо сдержанности владельца.

— Что мы ищем, мисс?

— Не знаю, Билли. Узнаем, когда найдем.

Внимательно и методично они обыскали все ящики, заглянули во все укромные уголки комнаты. Мейси попросила помощника тщательно осмотреть все под кроватью и за мебелью, вынуть мягкие сиденья из кресел и переписать то, что найдется в аптечке в облицованной белым кафелем ванной. Сама же принялась изучать содержимое туалетного столика, гардероба и письменного стола.

Хотя внешний вид мебели ее раздражал, еще больше она была заинтригована одеждой Шарлотты. Вместо подобающих такой девушке костюмов и платьев от престижных домов моды «Уорт», «Скиапарелли» и «Молине» в гардеробе оказалось лишь несколько невзрачных юбок и жакетов светлых и кофейных тонов, приобретенных в магазине «Дебенхэм и Фрибоди». Единственным исключением было обернутое в полупрозрачный муслин длинное темное платье, которое Шарлотта, видимо, хранила для торжественных случаев. Там же нашлось черное вечернее платье с низким корсажем, несколько лет как вышедшее из моды. Блузки Шарлотты также не отличались выразительностью, как будто она купила сразу несколько одинаковых. Может быть, наряды поколоритнее она прихватила с собой, устремившись на поиски чего-то захватывающего, оставив позади бесцветное прошлое?

В письменном столе справа от окна Мейси обнаружила записную книжку. Она уже решила, что ей не найти никаких личных бумаг, писем, ничего, что объяснило бы причину расстройства Шарлотты Уэйт. Но, открыв второй ящик, под грудой ручек и канцелярских принадлежностей вдруг увидела молитвенник, экземпляр Устава святого Бенедикта и еще несколько брошюр о жизни какого-то монаха-отшельника. Взяв книги, Мейси вновь подошла к гардеробу и прикоснулась к невзрачным темным нарядам Шарлотты.

— Мисс, смотрите, что я нашел. — Билли подошел к ней с клочком бумаги в руке.

— Что это, Билли?

— Было под сиденьем в одном из кресел. Могли специально засунуть, или случайно выпало из кармана. — Билли передал Мейси записку.

— Похоже, сокращенная запись расписания поездов. Смотри, — сказала Мейси, указывая на буквы. — «Ч.-К. — Ап. пер. Эш.». А вот здесь время отправления. Хм-м, отложу пока что. Вернемся к этому позже. — Мейси сложила записку и, спрятав в молитвенник, обратилась к помощнику: — Билли, я хотела бы на минутку остаться одна.

Он уже привык к ее методам и ничуть не удивился просьбе.

— Правильно, мисс. Мне побеседовать с миссис Уиллис?

— Да, пожалуйста. Вот что нужно выяснить. Прежде всего о Шарлотте: как она вела себя последние два-три месяца, изменилось ли что-нибудь в ее поведении. Расспроси поподробнее, изменилось ли что-то в ее предпочтениях в еде, одежде и манере развлекаться. — Мейси окинула взглядом комнату. — Своего телефона у нее не было, поэтому выясни, кто ей звонил. Прислуга всегда в курсе, если звонят незнакомые. Поговори с мисс Артур о денежном содержании мисс Уэйт: велико ли оно, как и когда выплачивалось, есть ли у нее свой счет в банке. Видит Бог, надеюсь, у бедняжки было хоть что-то свое. И случайно, не мисс Артур хранит ее банковские бумаги?

Мейси ходила по комнате, а Билли, послюнявив карандаш, приготовился записывать дальше.

— Самое главное, выясни все о бывшем женихе Шарлотты: имя, род занятий — если есть — и место работы. Необходимо с ним встретиться. Поговори с шофером и узнай, куда она ездила и с кем встречалась. Ну, ты понимаешь. Ах да, не забудь взять самое последнее фото и уточни у слуг, есть ли сходство. Смотри, может быть, подвернутся какие-нибудь зацепки. Мне необходимо минут пятнадцать, а потом побеседуем с камеристкой мисс Уэйт. Узнай ее имя и попроси заглянуть сюда.

— Все понял, мисс. Будет сделано.

— И еще, Билли, будь поделикатнее. Мы пока не знаем, кому здесь можно доверять. Хотя, признаться, едва речь заходит о Шарлотте, ощущается некоторая напряженность.

— Знаете, мне тоже так показалось.

— Ну, тогда имей это в виду. И постарайся ничего не упустить.

Билли тихо прикрыл за собой дверь. Мейси села в кресло Шарлотты и закрыла глаза. Несколько раз глубоко вдохнула, как много лет назад учил ее Хан, слепой мистик с Цейлона, объяснивший, что видеть можно не только глазами. Их познакомил Морис, и с тех пор, как, сидя подле Хана, овладевала техникой глубокой медитации, она привыкла к опасностям, связанным с использованием подобных методов. Мейси знала, что даже ее сильное сознание уязвимо перед эманациями растревоженной души. Сконцентрировавшись на дыхании, успокаивая тело и разум, постепенно она стала ощущать силу эмоциональной энергии, наполнявшей комнату. Когда Шарлотта жила в доме, комнаты служили ей убежищем, впитавшим все ее мысли, чувства, желания, плоды воображения и душевные порывы. Медитируя, Мейси ощутила, что Шарлотта была крайне встревожена и ее бегство из дома не было связано с расторгнутой помолвкой. Мисс Уэйт сбежала, но от чего? И куда? Что причинило девушке столь нестерпимые страдания, что даже Мейси теперь прониклась ее неизбывной печалью, все еще наполнявшей комнату?

Открыв глаза, она несколько минут посидела в тишине, потом принялась осматривать книги и брошюры Шарлотты. Устав святого Бенедикта сразу раскрылся на странице, заложенной небрежно вскрытым конвертом. Внимательно рассмотрев обрывок веленевой бумаги — он показался тяжелым, — перевернула его. На оборотной стороне было густое пятно красного сургуча диаметром чуть меньше дюйма, придавленное печатью в форме розы с крестом посередине. Мейси прищурилась, пытаясь разобрать надпись вокруг креста. Покачав головой, она извлекла из портфеля предмет, напоминающий пудреницу. Склонившись над печатью с помощью лупы она прочла: «Кэмденское аббатство» — знакомое название.

В дверь постучали. Мейси быстро сложила книги и брошюры в портфель. Убедившись, что вещи спрятаны надежно, она глубоко вздохнула и отворила дверь. Перед ней стояла девушка лет девятнадцати, почтительно присевшая в коротком реверансе. На ней был узкий удлиненный передник, а под ним — черное платье короче того, что носила Мейси в бытность служанкой в доме лорда и леди Комптон. Наряд девушки дополняла тонкая белая ленточка поверх завитых волос.

— Мисс Доббс, мне сказали, что вы хотите меня видеть. Моя фамилия Перкинс. Я камеристка мисс Уэйт.

— О, прошу, входите, мисс Перкинс. — Мейси отошла в сторону, впуская служанку. — Не желаете присесть?

— Нет, мэм, — ответила девушка, покачав головой.

— Что ж, постоим у окна. Какой ненастный день сегодня, но мне так нравится ваш сад. — Мейси знала, что замкнутое пространство усиливает замкнутость человека. Морис учил ее: «Всегда беседуй с людьми на открытой местности или где не слишком тесно. Пространство расширяет разум и придает голосу необходимую силу».

Мейси присела на низкий подоконник, для равновесия упершись носком ступни в пол. Мисс Перкинс встала у противоположного конца подоконника и повернулась к ней.

— Скажите, мисс Перкинс, давно ли вы работаете на мисс Уэйт?

— Мистера Уэйта. Я работаю на мистера Уэйта. Платит мне он, так что работаю я на него. Моя обязанность — заботиться о мисс Уэйт. Я работаю камеристкой уже год.

— Понятно.

Заметив поспешность, с которой служанка ее поправила, Мейси подумала, что одного вопроса оказалось достаточно, чтобы выяснить, на чьей стороне девушка.

— А кто исполнял обязанности камеристки до вас?

— Да многие, мэм. Изабель Райт ушла в прошлом году, а за полгода до нее — Этель Дэй. Я всех помню, потому что работаю на мистера Уэйта с двенадцати лет, мэм.

— И вам здесь нравится, мисс Перкинс?

— Мне нравится работать на мистера Уэйта. Он хорошо к нам относится, мэм.

Мейси кивнула и посмотрела в окно. Она заметила, что служанка наклонилась вперед, пытаясь разглядеть сад.

— Полагаю, вы так заняты, что и посмотреть в окно времени не остается?

— О, конечно, а с мисс Уэйт и на минуту не присесть… Ой, прошу прощения, мэм.

Мейси улыбнулась, стараясь расположить к себе мисс Перкинс.

— Расскажите, каково это, работать на мисс Уэйт? И конечно, все, что вы скажете, останется между нами, — заверила Мейси, наклоняясь вперед.

Она едва заметно изменила произношение, подстраиваясь под говор собеседницы.

— Мне нужно кое-что выяснить, чтобы понять, что же происходило в жизни мисс Уэйт последние два-три месяца, особенно в последние недели.

Девушка, покусывая губу, вновь устремила взгляд вдаль. Потом придвинулась к Мейси и заговорила, сначала осторожно, но затем все увереннее:

— Признаться, ей нельзя было угодить. Я целыми днями по лестнице туда-сюда носилась. То постирай, то погладь, то чаю принеси, и чтоб не ледяного и не кипятка, и лимон не забыть. А потом — нет, мол, передумала, — со сливками. То она уходить собирается, то остается. И только прилягу — звонок! И мне опять вниз бежать, одевать ее к ужину. Ни тебе «спасибо», ни «пожалуйста», ни тебе чаевых. А как она не в духе, так потом мне одной прибираться!

— О Господи.

— Мисс Уэйт — как погода: то дождь, то солнце. То взвинченная вся, то отмалчивается и вечно не знает, чего хочет. То вся сияет от счастья, то через минуту можно подумать, что перед ней звезды попадали и небеса разверзлись. — Мисс Перкинс пожала плечами. — Так повариха наша выражается, мисс Хардинг.

— А что происходило в последние две недели? Мисс Уэйт вела себя так же?

Минуту служанка разглядывала облака, а потом ответила:

— Я бы сказала, она присмирела. Стала… сдержаннее, что ли. В смысле с ней и раньше такое бывало. Мисс Хардинг говорила, что ей бы в гости съездить, развеяться. Но даже это было не так просто. И вроде ничего не менялось. Мисс Уэйт почти никуда не ездила и редко наряжалась. Правда, она избавилась от хорошеньких платьев, ну знаете, из Парижа и с Бонд-стрит. Странно это, когда леди оставляет одно вечернее платье, а сама весь день в обносках расхаживает. Если раньше она ходила смотреть всякие коллекции, где манекенщицы туда-сюда вышагивают, — что хочешь на выбор. Видели бы вы, что тут тогда творилось, когда коробки привозили!

— Как по-вашему, что побудило мисс Уэйт сбежать?

— Да не знаю я. Не мое это дело. Я только рада, что теперь ночами не трезвонят.

— Как думаете, мистер Уэйт заметил изменение в поведении дочери?

— Мистер Уэйт очень много работает. Мы все это знаем. И по-моему, они редко виделись.

— Вы знали, что мисс Уэйт не ладила с отцом?

Девушка уставилась на свои туфли и отступила от окна, что Мейси сразу заметила. «Запирается. Специально», — подумала она.

— Не мое дело — в чужие дела соваться, мэм. Я просто делаю свою работу. Что они там о себе думают, не моего ума дело.

— Хм-м. Так. У вас очень ответственная работа, мисс Перкинс. Вам нет нужды ни за кем подсматривать. Но у меня еще один вопрос: случайно, не знаете, с кем мисс Уэйт встречалась и куда ездила за несколько недель до своего ухода? Вы не заметили ничего необычного?

Служанка вздохнула. Мейси поняла, что сказать девушке больше нечего, но ответить на вопрос она попытается.

— Ну, мисс Уэйт несколько раз ездила в город. Не знаю, куда именно, но чаще всего ездит к Лидии Фишер, так, кажется, ее зовут. Живет она где-то в Челси. И вроде мисс еще куда-то ездила, потому что пару раз брала с собой прогулочные туфли. Но почти все остальное время сидела здесь.

— И чем занималась?

— Не знаю, мисс, как будто мечтала о чем-то, все в окно глядела.

— Понятно.

Служанка принялась суетливо поправлять волосы, прическу, фартук, словно намекая, что больше ничего существенного из нее не вытянуть. Когда они направились к двери, Мейси достала из сумки визитную карточку.

— Мисс Перкинс, по себе знаю, каково обслуживать такой огромный дом. Мне также известно, что прислуга узнает первой, если в доме что-нибудь пропадает. Пожалуйста, не стесняйтесь, звоните, если вдруг вспомните что-нибудь важное. Понимаю, с мисс Уэйт вам приходилось несладко, но как бы то ни было, ее отец — и ваш наниматель — хочет ее вернуть.

— Да, мэм. — Мисс Перкинс взяла карточку, сунула в кармашек передника и, вновь присев в коротком реверансе, вышла.

Мейси видела, как служанка, удаляясь, на мгновение приостановилась поприветствовать Билли, который возвращался в сопровождении миссис Уиллис. Экономка поглядывала на часы. Гостям пора было уходить.

— Билли, у тебя все?

— Да, мисс. Кстати, миссис Уиллис подсказала, где взять свежую фотографию мисс Уэйт. Вот. — Билли протянул фото Мейси.

Шарлотта сидела в белом филигранной работы чугунном кресле перед розарием, находившимся, вероятно, за Домом. Она производила впечатление девушки, которую господа газетчики наверняка окрестили бы сумасбродкой. Обрамлявшие лицо волосы были завиты и собраны в низкий пучок на затылке. Ее платье до колен казалось необычайно легким: бриз приподнял подол за мгновение до того, как ставни захлопнулись. Шарлотта даже не шевельнулась, чтобы прижать край платья, и смеялась в камеру. Мейси приблизила фото, чтобы изучить лицо девушки. Если глаза — зеркало души, то Шарлотту и впрямь что-то тревожило: в ее взгляде не было ни радости и ни веселья, как могло показаться по позе, — только печаль.

Мейси подняла глаза от фотографии:

— Благодарю вас, миссис Уиллис, — и повернулась к Билли: — Если ты закончил, мы сможем обсудить все в конторе. Уверена, миссис Уиллис крайне занята.

Экономка проводила гостей до парадного, где их ждала служанка с макинтошем Мейси и плащом Билли в руках. Перед самым порогом Мейси вдруг остановилась.

— Миссис Уиллис, у меня к вам короткий вопрос. Такое впечатление, что мисс Уэйт здесь не слишком уважали. Интересно почему?

— Понятия не имею, о чем вы, мисс, — ответила экономка, с нетерпением ждавшая, когда же наконец Мейси и Билли сядут в машину и уедут.

— Миссис Уиллис, по секрету. Что вы об этом думаете? — Мейси заговорщически наклонилась к ней.

— Мистера Уэйта уважают все работники. Он дает подчиненным не меньше, а иногда и больше, чем требует. И верность слуг он снискал собственной преданностью. Больше мне сказать нечего.

Мейси и Билли поблагодарили миссис Уиллис и, покинув дом, сели в машину.

— М-да, не слишком-то она разговорчивая, правда? — заметил Билли, помахав привратнику на выезде.

— Отнюдь, она рассказала немало. Я задала бесцеремонный вопрос, и в рамках того, что миссис Уиллис могла себе позволить, она была вполне откровенна.

Билли открыл записную книжку и хотел что-то сказать, но Мейси остановила его, легонько коснувшись руки помощника и прижав палец к своим губам.

— Нет, не сейчас. Пусть информация отлежится. Скажи только имя бывшего жениха Шарлотты и кем он работает.

Глава вторая

На следующий день Мейси прибыла в контору на Фицрой-сквер в восемь утра, однако Билли уже ждал ее на месте. Весенний дождь наконец стих, и в зеркалах луж, налитых вчерашним ливнем, горело утреннее солнце, разбрасывая по площади пятна теней и играя в молодой зелени деревьев.

— Доброе утро, Билли. — Входя в кабинет, Мейси окинула взглядом помощника: — Ты какой-то изможденный. У тебя все в порядке?

— Да, мисс. Хотя не совсем. Каждый день я выглядываю в окно, когда мимо биржи труда проезжает автобус, а очередь короче не становится. Мне очень повезло, что получил у вас работу. Знаете, у меня жена и трое ребятишек, и обо всех надо заботиться. Мой старший уже в школу пошел. Да еще эта нога треклятая…

— Перестань, Билли. Успокойся. Нам повезло не только получить новое дело, но и убедить давних клиентов Мориса, что его бывшей ассистентке можно доверять. Билли, если дело в деньгах…

— Нет-нет, что вы. Мое жалованье куда больше, чем я зарабатывал за углом у старика Шарпи. Просто я…

— Да, Билли?

— Я правда вам нужен?

— Ну конечно, нужен! Твоя помощь не раз оказывалась на вес золота, и будь у меня средства, я бы как следует тебя отблагодарила. Если же у меня появятся нарекания, я все тебе выскажу.

Помощник настороженно усмехнулся.

— Тебя больше ничего не беспокоит, Билли?

— Ничего, мисс.

— Хорошо. Тогда давай посмотрим, как мы продвинулись в деле Уэйта.

Послышался шорох: в почтовый ящик просунули письмо. Билли встал из-за стола.

— Сейчас приду. Лучше проверю — вдруг что-то важное.

Мейси нахмурилась. Она знала, что Билли всегда вел себя как старый добряк, придворный шут с золотым сердцем. Так он выражал свою преданность в память о капитане Саймоне Линче, благодаря которому стал помощником Мейси, и был готов помочь ей в любой момент, до поздней ночи выполняя самые изнурительные поручения.

В 1917 году капрала Уильяма Била доставили в эвакуационный пункт, где Мейси ассистировала капитану Линчу, военному врачу, с которым ее познакомила подруга Присцилла еще в Гиртон-колледже. Саймон признался Присцилле в любви, предложив руку и сердце, и с тех пор они работали вместе. Билли никогда не забывал человека, спасшего ему не только ногу, но и жизнь. Помнил он и медсестру, что ухаживала за его ранами, и спустя годы мгновенно узнал Мейси Доббс, встретив ее в одном здании на Уоррен-стрит, где она снимала кабинет, а он работал сторожем. Мейси и Саймон тоже были ранены — эвакуационный пункт попал под артобстрел. Вот только она выжила, а врач нет.

Мейси села за стол у окна и, открыв папку, жестом пригласила Билли присоединиться. Он присел рядом, взяв простой карандаш из банки для варенья и большой лист бумаги — пора было составить схему, которую они называли «картой дела», состоявшую из мелких наблюдений, замечаний, догадок и предположений.

— Прежде всего, — начала Мейси, — Уэйт получит наш контракт и ознакомится с условиями минут через… — она сверилась с часами, приколотыми к нагрудному карману нового шерстяного костюма бордовых тонов, — пятнадцать.

— А мы-то знаем, что деньжата у него есть! — воскликнул Билли.

— Верно. Предлагаю утром покончить с тремя делами, а потом разделиться. Я хочу записать наши впечатления от поездки: дом, собеседники, а также обстановка в комнате Шарлотты. Кроме того, рассмотрим наши находки.

— И участок вокруг дома, мисс. Как нас заставили развернуться «капотом к воротам», а еще газоны такие, будто их маникюрными ножницами подстригали.

— Да, верно. А какой прием нам устроили! Такое нельзя забывать. В любом случае как только здесь закончим, поработай с записной книжкой Шарлотты: проверь, кто и где живет и все ли сходится.

— Понял, мисс. Выяснить побольше. Пока что нет нужды никого беспокоить. А вы куда, мисс?

— Загляну в один из магазинов Уэйта. Думаю наведаться в тот, что на Оксфорд-стрит, рядом с Тоттнем-Корт-роуд. Там он открыл свой первый магазин, который до сих пор остается главным отделением фирмы, наравне, конечно, с филиалом в курортном городе Харрогейте. Причем контора там расположена прямо над магазином. Если мне хоть чуточку повезет, я застану Уэйта в родной стихии.

— Разве компания называется «Международная торговая сеть Уэйта»?

— Просматривая карточку на самого Мориса Бланша, я обнаружила кое-какие подробности, касающиеся Уэйта. Искала что-нибудь о расторжении их контракта, но напрасно. Так что мне придется побеседовать с Морисом. Во всяком случае, Уэйт назвал компанию «международной», когда вместе с мясом стал торговать заграничными Фруктами, овощами, текстилем и прочими товарами.

— Видать, ему несладко пришлось, а, мисс?

— Весьма вероятно. Ему и дома житья не было, конечно. Ты же слышал его краткий монолог вчера.

— А кто его жена?

— В материалах Мориса сказано, что мать Шарлотты была заурядной актрисой из Брэдфорда, певшей в мюзик-холле. Там же, на церемонии открытия первого магазина Уэйта, они и познакомились. Видимо, открытие каждого магазина было большим событием. Шарлотта родилась всего через… — Мейси удивленно подняла бровь, — семь месяцев после свадьбы.

— Со слов мисс Артур, миссис Уэйт почти безвылазно сидит у себя в доме в Лидсе. И я тут пометил: надо бы уточнить, действительно ли Шарлотта не у матери, хотя мисс Артур уверяла, что сама уже все проверила, — заметил Билли, постукивая карандашом по блокноту.

— Хорошо. У меня такое впечатление, что Шарлотта не была близка с матерью. Как по-твоему, Билли?

Помощник почесал мочку уха, и Мейси отметила, что его прическу неплохо было бы подровнять.

— Ну, я подумал, что она просто нигде не приживалась. Жила с папашей, «господином всемогущим», который все за нее решал, причем, заметьте, до тридцати двух лет. Большинство ее подруг уже наверняка замужем, и у них просто нет времени расхаживать, как раньше, по светским приемам. Она вроде как неприкаянная, верно, мисс? И таких сейчас хватает. Ведь многих мужей на войне убило, а жены одни остались. Что ей целыми днями делать? Папаша с ней не считается, что бы он там ни болтал. Она и впрямь старая дева, нет у нее никого.

От этих слов Мейси поморщилась. Ведь если так рассудить, она тоже была старой девой.

— Верно, да. Точно подмечено, — промолвила Мейси. Минуту подумав, она вынула из портфеля книги и брошюры, найденные в комнате Шарлотты Уэйт, и разложила их на столе.

— И что вы об этом думаете, мисс?

Мейси взяла остатки конверта с печатью и клочок бумаги:

— Что ж, «Ч.-К.» означает Чаринг-Кросс.

— «Эш.», может, Эшфорд, мисс?

Мейси кивнула:

— Теперь все сходится, Билли. Скажем так, записка связана с поездами, идущими от Чаринг-Кросс до Эшфорда, а там нужно пересаживаться на поезд до Ап…

— Черт его знает! Апатия? — усмехнулся Билли.

— Эплдора!

— Эплдора?

— Да, я бывала в той деревне с отцом. Мы ходили рыбачить на каналы неподалеку от Эйденского шлюза. — Мейси потянулась за конвертом: — А вот это все объясняет.

— Что именно?

— Печать на конверте. Вероятно, Шарлотта получила письмо из Кэмденского аббатства, пришедшее вместе с книгами и брошюрами. А потом читала книгу и просто заложила нужную страницу обрывком конверта.

— И что вы думаете, мисс? Судя по этой мелочевке, вы можете сказать, куда она делась?

— Находки говорят о том, что Шарлотта интересовалась духовной жизнью. Мне еще нужно будет кое-что изучить. Кажется, я знаю, кто может нам помочь.

Мейси убрала вещи со стола и посмотрела на часы:

— Нам пора. Одна гипотеза не должна отметать все остальные. Шарлотта вполне могла оставить свои вещи, чтобы сбить с толку отца. Или так спешила, что просто о них забыла. — Мейси встала. — Ну ладно. Шарлотта и раньше убегала из дому, но всегда, так или иначе, сообщала отцу о своем местонахождении. И мистер Уэйт решил, что на этот раз дочь от него прячется. Нужно проверить это предположение и учесть другие варианты. Даже если мы поверим Уэйту на слово, девушку сейчас, возможно, насильно удерживают, или же она могла попасть в беду. И конечно, нельзя исключать возможное самоубийство. Но для начала будем исходить из того, что Шарлотта сбежала, намеренно заметая следы, и скрывается уже несколько дней. Что же заставило ее удрать на этот раз? От кого она сбежала и куда? И к кому? Я хочу, чтобы мы постарались интуитивно почувствовать, что же на самом деле произошло в прошлую субботу и можно ли доверять словам Уэйта. Ничего не меняй на столе. Просто помоги передвинуть его сюда, в центр.

Взявшись за стол с двух сторон, они передвинули его туда, куда указала Мейси.

— Ты изобразишь Уэйта. Сядь здесь. — Мейси показала, где Билли должен поставить стул.

— Нужно поддеть под кардиган пиджак, мисс. У меня же не такое брюхо, как у него.

— Просто включи воображение, Билли. А теперь закрой глаза и представь, что ты Джозеф Уэйт. Я выйду, а через пару минут вернусь и сяду перед тобой, как будто я мисс Уэйт. Ради эксперимента предположим, что я Шарлотта.

— Ладно, — отозвался Билли, нахмурившись. — Попробую.

Мейси кивнула и направилась к двери. Едва коснувшись дверной ручки, она вдруг повернулась к своему письменному столу, вынула из портфеля «Таймс» и бросила на стол Билли:

— Возможно, ты будешь читать газету.

Мейси вышла, а Билли неуверенно заерзал на стуле. Он закрыл глаза, расправил плечи и подогнул ноги, поставив их на мыски, словно они поддерживали воображаемый живот. Каждое движение отдавалось болью в раненой ноге, но Билли не обращал на нее внимания. Он немного посидел, надув щеки, и представил, каково это — создать успешное предприятие и стать влиятельным коммерсантом. Постепенно Билли начал ощущать себя по-иному и понял, что имеет лишь смутное представление о том, как Мейси, благодаря знаниям о природе человека, удается понимать других людей. Он взял газету и рывком раскрыл ее, вдруг осознав, что уже долгие годы не чувствовал себя таким богачом.

Билли с удивлением обнаружил, что в нем шевельнулось чувство, редко овладевавшее им: злость.

— Доброе утро, отец, — произнесла Мейси, входя в кабинет.

— Доброе утро, Шарлотта. — Билли потянулся за карманными часами и, выяснив, который час, опустил газету на стол. — Чем сегодня займешься? — продолжил он, вновь взглянув на часы и отпив из чашки.

— Я собиралась пройтись по магазинам и пообедать с приятелем.

— А поважнее дел не нашлось?

Билли заговорил с такой резкостью, что Мейси чуть не вышла из роли и не уставилась на него, но сдержалась и дерзко ответила:

— И чем же мне заняться, папочка?

Билли промолчал, снова посмотрев на часы, а Мейси — в образе Шарлотты — взяла газету. Открыв передовицу и едва прочитав пару строк, она вдруг сдавленно всхлипнула и зарыдала. Затем метнула газету на пол, со скрежетом отодвинула стул и, закрыв рот ладонью, выбежала из кабинета. Билли вздохнул, отер лоб и вытянул ноги, довольный тем, что избавился от навязанной роли.

Мейси вернулась.

— Любопытный эксперимент, правда?

— Очень странный, мисс. Я вспомнил рассказ Уэйта и пытался за ним повторить.

Мейси кивнула.

— Чудно получилось. Я будто чувствовал себя по-другому, стал кем-то другим.

— Объясни, Билли. Понимаю, что словами передать трудно, но это крайне важно и совершенно необходимо.

— Я так рассердился, что в любой момент вспыхнул бы, как сухое полено. Я подумал об отце Уэйта, погибшем в шахте, его матери, о том, как ей приходилось вкалывать до седьмого пота, и какие тяготы он сам перенес, как горбатился с утра до ночи, ну и все такое. Потом подумал о жене в Йоркшире, которая сидит у него на шее. А когда вы вошли, я испытал, как мне кажется, все, что он сам чувствовал, и, честно говоря, на вас даже не хватило терпения. Ну, то есть на Шарлотту.

— Как считаешь, он сидел в комнате, когда Шарлотта сбежала?

— Думаю, да. Но мне показалось, будто я заставлял себя сидеть на месте, потому что решил: больше не позволю ей меня допекать. У меня просто не осталось сил читать — я так… так разозлился! Потому и отдал газету ей, то есть вам. А вы что думаете, мисс?

— Знаешь, осмотрев комнату Шарлотты и побыв сегодня на ее месте, я ничуть не ощутила себя «цветущей и сияющей». В ее комнате я ничего подобного не испытала. Наоборот, мне стало так тревожно. Но Шарлотту наверняка что-то вынудило сбежать. Признаться, меня охватывали и другие эмоции, но сейчас я зарисую то, чем интуитивно прониклась в ее комнате, пока была там одна.

Мейси взяла со стола карандаш и стала беспорядочно заштриховывать нижнюю часть листа. Она нарисовала глаз, из уголка которого скатывалась одинокая слезинка.

— И чем же вы «прониклись»? — спросил Билли.

— Шарлотта была в замешательстве. Когда я играла ее роль за завтраком, во мне боролись разные чувства. Было тяжело ненавидеть отца, хотя он мне и не нравился, и в то же время я отчаянно пыталась не поддаваться его угрозам. Так хотелось куда-нибудь уехать, куда угодно, лишь бы исчезнуть из этого дома. Но я застряла в нем.

Чуть опустив веки, Мейси выглянула в окно и задумалась о Шарлотте Уэйт.

— В первый раз взяв газету — после чего, по словам Уэйта, Шарлотта тут же разрыдалась и сбежала из дому, — я почувствовала себя непокорной.

Билли кивнул, а Мейси встала со стула и, скрестив руки на груди, подошла к окну.

— Наш эксперимент подсказывает, что рассказ Уэйта о бегстве дочери весьма далек от истины. Проведенный опыт также напоминает нам о том, что услышанная вчера история отражает лишь отцовскую точку зрения. По-видимому, для мистера Уэйта все именно так и происходило, но если спросить Шарлотту или кого угодно, хоть муху на стене, полагаю, мы услышим совсем иное мнение. И еще важно просмотреть субботний номер «Таймс» и выяснить, что могло так расстроить Шарлотту.

Мейси щелчком смахнула соринку со своего бордового жакета. Ей уже стало казаться, что она совершила ошибку, купив этот костюм: похоже, он притягивал к себе все белые пылинки на свете.

— Я достану газету. — Билли вынул свой блокнот в цельнотканевом переплете и что-то записал.

— Давай передвинем стол на место и тщательно разберем все, что мы еще заметили во время визита. До полудня мне нужно поработать с документами, а потом разойдемся. Вернемся часам к пяти и обменяемся сведениями.

— Ладно, мисс.

— Кстати, я не знала, что ты умеешь имитировать северный акцент.

Билли удивился замечанию и сидел, перелистывая записную книжку, с карандашом в руке, готовый составлять карту дела.

— О чем это вы, мисс? Нет у меня никакого северного акцента. Я парень из Ист-Энда. Родился и вырос в Шордиче, серьезно.


Первым из конторы ушел Билли, прихватив с собой записную книжку, найденную в комнате Шарлотты. Имен в ней оказалось не много: все с лондонскими адресами, не считая живших в Йоркшире кузины и матери девушки. Билли уже выяснил, что к ним Шарлотта за помощью не обращалась. Поскольку Джозеф Уэйт оплачивал счета и супруги, и племянницы, едва ли они решились бы обманывать его, рискуя лишиться финансовой поддержки. Теперь Билли нужно было сверить все имена и адреса из книжки и побольше разузнать о бывшем женихе Шарлотты по имени Джеральд Бартрап.

Напоследок окинув взглядом кабинет, Мейси вышла и заперла парадную дверь. Она пересекла Фицрой-сквер и зашагала по Шарлотт-стрит вдоль Тоттнем-Корт-роуд. Приближаясь к намеченной цели — магазину «Международной торговой сети Уэйта» на Оксфорд-стрит, — Мейси перебирала в уме содержание обнаруженной записной книжки, а потом вновь представила себя в комнате Шарлотты. Ей всегда казалось, что первые впечатления напоминают свежий суп: как бы мы ни разбирались в оттенках вкуса, температуре и рецептуре, придающей блюду питательность, оценить его по достоинству, насладиться сочетанием специй и букетом ароматов можно только на следующий день. И теперь, расхаживая по воображаемым апартаментам Шарлотты, Мейси удерживала в памяти ощущение беспощадной строгости, которая пронизывала дом Уэйта и наверняка, словно саван, окутывала Шарлотту.

Воссоздав разговор за завтраком, когда Шарлотта вся в слезах выбежала из комнаты, Мейси использовала одну из методик Мориса, обычно применявшуюся в расследованиях. Она знала, что ее ассистенту Билли нельзя забывать ни единой обнаруженной детали, ни единого выявленного факта. Его чувства должны быть обострены, а сам он обязан уметь мысленно проникать сквозь увиденное, услышанное и прочитанное. Не менее полезные сведения можно было добыть с помощью интуиции. Билли следовало бы научиться ничего не принимать на веру, подумала Мейси. Морис часто цитировал одного своего бывшего коллегу, знаменитого французского профессора судебной медицины Александра Лакассаня, умершего несколько лет назад: «Как говаривал мой друг Лакассань, нужно уметь сомневаться».

Мейси уверенно шагала к магазину, но один важный вопрос не давал ей покоя: куда бы бросилась девушка, отягощенная столь тяжким душевным бременем? Где стала бы искать утешения, поддержки и… саму себя? Обдумывая различные варианты, Мейси решила, что спешить с выводами не стоит.

Миновав Шарлотт-стрит, она пересекла Ретбоун-плейс и вышла на Оксфорд-стрит. Заметный издали продовольственный магазин Уэйта находился на противоположной стороне улицы, между Чаринг-Кросс-роуд и Сохо-стрит. Мейси постояла пару минут, разглядывая магазин. Над входом был натянут навес в синюю полоску, прекрасно сочетавшийся с изразцовым фасадом. На витрине справа от двери демонстрировалось мясо, а слева были расставлены консервированные овощи, фрукты и прочий провиант высшего качества. Сверху, на вкрученных в медную перекладину крюках, висели говяжьи туши, а ниже, в центре витрины, — куриные. На мраморной столешнице скошенного — для удобства покупателей — прилавка было особым образом разложено всевозможное мясо: бараний окорок, свиные отбивные, фарш, бифштексы и прочее, — соблазнительно украшенное пучками петрушки, шалфея и тимьяна.

Мозаичная надпись под навесом гласила: «Международная торговая сеть Уэйта», а чуть ниже — буквами поменьше: «Семейное предприятие. Основано в 1885 г.».

В магазин то и дело входили покупатели, а рядом, протянув к окну сложенные чашечками ладошки в надежде Раздобыть у продавцов монетку-другую, толпились дети. Но мелочь детвора не тратила на сласти и безделушки, зная не понаслышке, как режет от голода живот и как болят надранные уши, когда возвращаешься домой без драгоценных пенни. Мейси догадывалась, что у каждого маленького попрошайки была мама, которой приходится перебиваться с хлеба на воду, чтобы свести концы с концами, и папа, целыми днями снующий из одной очереди на бирже труда в другую. Кем бы ни был Джозеф Уэйт, назвать его бессердечным довольно трудно. Мейси читала в газетах, что каждый вечер все продукты, которые могли испортиться к утру, отправлялись в благотворительные столовые самых бедных кварталов города.

Мейси пересекла улицу и вошла в изящно декорированные двери. Вдоль стен магазина справа и слева располагались прилавки, соединявшиеся у дальней стены. Все они делились на секции, где работали один или два продавца, в зависимости от количества покупателей в очереди. В каждой секции стоял витиевато украшенный медный кассовый аппарат, куда складывали наличность, полученную за взвешенные и проданные товары. Конечно, состоятельные клиенты имели личные счета, которые оплачивались еженедельно и ежемесячно. Их заказы приносила служанка, а затем продукты паковали и на сине-золотом фургоне компании доставляли на дом.

Дубовый пол был начищен до блеска. Мейси заметила, что каждую четверть часа его протирал мальчик. Едва он завершал свой маршрут от одной стены до другой, как уже пора было начинать все сначала, и, равномерно сгребая опилки и мусор в огромный совок, подросток снова принимался водить шваброй туда-сюда, туда-сюда. На белом кафеле стен играли отсветы стеклянных ламп, свисавших с чугунного крепежа на потолке, а разноцветные плитки под самым потолком складывались в мозаику, изображавшую лучшие продукты, какие можно купить за деньги. В центре зала располагался стол с мраморной столешницей, чуть ли не ломившийся от несметного количества разных овощей и консервов. Мейси подумала: поверил бы покупатель, входя в такой магазин, что в Англии еще остались голодающие?

Она обошла прилавки, окинув взглядом сначала сыр, потом фрукты и овощи. Бакалейные товары были выставлены в бочках и деревянных ящиках. Когда покупатель просил взвесить полфунта коринки или фунт риса, продавец в синем хлопковом халате и синей шапочке с желтым кантом отмерял нужное количество на весах, ссыпал в синий бумажный пакет, который затем сверху подворачивал, и с улыбкой передавал клиенту. Получив деньги, продавец нажимал медные кнопки громоздкого кассового аппарата, и на стеклянной панели выскакивал счет. «Да уж, — подумала Мейси под звон кассы и говор услужливых продавцов, советовавших, как лучше приготовить тот или иной продукт, — экономический упадок Уэйт преодолел превосходно».

Она направилась в противоположную часть магазина к прилавку со сладостями. Рядом, указывая на печенье в жестянке со стеклянной крышкой, женщина попросила взвесить ей полфунта «Сладкой Мэри», и тут Мейси ощутила, что атмосфера в магазине изменилась. К входу подкатил темно-синий «роллс-ройс», водитель вышел и, обогнув автомобиль, открыл переднюю пассажирскую дверцу. Мейси заметила, как человек в машине сменил шляпу на плоскую фуражку. «Ага, — подумала она, — это же сам Джозеф Уэйт, рядовой покупатель бакалеи. Человек, столь зависимый от своего происхождения, что даже в собственном лимузине садится рядом с шофером — по крайней мере когда наведывается в свой магазин».

Уэйт велел шоферу спровадить от магазина уличных мальчишек, прежде вручив каждому по монетке за беспокойство. Затем легкой, несмотря на изрядную полноту, походкой он направился в магазин. На пути к первому прилавку Уэйт останавливался поболтать с каждым покупателем, и Мейси ощутила силу его личности, благодаря которой он заработал состояние, прославился и снискал любовь не только богачей, но и рабочего люда. Он был простым человеком и работал на благо тех, кто помог ему добиться нынешнего положения. По крайней мере такое впечатление Уэйт производил, когда, встав за сырный прилавок, осведомился у покупателя, чем может ему помочь в такой прекрасный денек. Получив заказ, Уэйт тщательно вымыл руки над раковиной, висевшей на стене позади, и, развернувшись, взял полголовки чеддера. Положив сыр на мраморную столешницу и разрезав его на части, он взвесил один клиновидный кусок на листе вощеной бумаги, а потом минуту разглядывал на вытянутой руке. Мейси заметила, как, моя руки, Уэйт о чем-то коротко пошептался с продавцом. Когда же он произнес: «Полфунта прекрасного сыра специально для вас, миссис Джонсон», Мейси поняла, что хозяин выяснял у помощника имя покупательницы.

Миссис Джонсон залилась румянцем и, кивнув, смущенно пробормотала «благодарю вас» знаменитому Джозефу Уэйту. Пока он складывал сыр в бумажный пакет, предусмотрительно завернув верхний край, женщина с улыбкой обернулась к другим покупателям, наслаждаясь моментом: ее обслужил сам владелец магазина.

Уэйт поработал во всех секциях, переходя от одной к другой, пока не добрался до мясного прилавка, где явно чувствовал себя в родной стихии. Здесь находилась самая живописная часть магазина. На стене возвышалась голова коровы абердин-ангусской породы с кольцом в носу и остекленелыми глазами, запечатлевшими ужас отправленного на убой животного. С медного стержня под потолком свисали туши, которые опускались с помощью блока, закрепленного на стене слева. Кассовые аппараты ритмично позвякивали, но стоило Уэйту взяться за привычное дело, как звон стал еще оживленнее.

Щелчком пальцев он подозвал к себе помощников. Рядом, с белым свежевыстиранным фартуком мясника в руках, возник подмастерье. Сняв пиджак, Уэйт отдал его другому помощнику, затем развернулся, еще раз вымыл руки и вытер о чистое белое полотенце, поднесенное мальчиком. Хозяин надел фартук и, обернув тесемки вокруг пояса, завязал на животе двойным узлом. Один из продавцов стал с помощью блока медленно опускать мясные изделия, а двое других — тоже в белых фартуках, белых сорочках и сине-золотых бабочках — подняли и водрузили на мраморную столешницу свиную тушу.

Уэйт проворно орудовал тесаком и обвалочным ножом. Сжимая мясо толстыми, как сардельки, пальцами, он отделял ножки, ребрышки и филе. Вокруг собирались посетители, желавшие поглазеть на Джозефа Уэйта за работой, знаменитого помощника мясника, который, преуспев в жизни, не забывал о доле бедняков. Торжественно подняв над головой свиную ногу, он принялся объяснять покупателям, что из кусков даже самого дешевого мяса можно приготовить прекрасный воскресный ужин, а если покрошить остатки вместе с парой морковин и картофелин и еще добавить лука, получится пирог, которого хватит на два, а то и три дня.

Уэйт закончил разделку туши, и ее теперь можно было раскладывать на витрине. Едва он снял фартук, как посетители разразились аплодисментами. Уэйт помахал всем в знак признательности, потом снова вымыл руки и, повернувшись, элегантно проскользнул в пиджак, который держал перед ним помощник. Кивнув работникам магазина и в последний раз помахав клиентам, Уэйт скрылся за боковой дверью, ведущей, как предположила Мейси, в контору наверху. Продавцы переглянулись и, раздув Щеки, облегченно вздохнули, довольные тем, что представление наконец окончилось.

Мейси увидела все, что хотела, но едва она шагнула к выходу, как ее взгляд упал на мозаику над входом — та явно обошлась хозяину в кругленькую сумму. Она онемела, поразившись не столько изяществу мозаики, сколько начертанной на стене горькой правде. По одному на каждой плитке были высечены имена бывших подчиненных Уэйта, погибших в Первой мировой войне. Не меньше сотни имен, и рядом с каждым значился город, где тот когда-то работал. А цветные плитки чуть выше складывались в мемориальную надпись: «Светлой памяти любимых».

На глаза Мейси навернулись слезы. Ею вновь овладела печаль, все еще изредка застигавшая ее врасплох, когда вдруг пробуждались горькие и ужасные воспоминания. Она знала, что другим тоже есть что вспомнить. Нередко Мейси казалось, будто сам воздух наполнялся людской скорбью, словно навеянной легким бризом, в котором едва различимо звучали далекие имена умерших, и становилось ясно: их смех уже не услышать и никого из них не вернуть. Как будто горечь всех мужчин и женщин, когда-то живших в страхе потерять на войне любимого, разверзла бездну, которую теперь приходилось преодолевать ежедневно.

Постепенно овладев собой, Мейси направилась к продавцу сырного прилавка, где в тот момент не было покупателей.

— Извините.

— Да, мадам, чем могу помочь?

— Я лишь хотела спросить, что за имена вон там на стене.

— О да, мэм. Это настоящая трагедия, столько наших полегло. Многие дружили и записались на фронт за компанию. Команда Уэйта, как они себя называли. После гибели первых работников мистер Уэйт распорядился повесить доску. В других магазинах такие же, везде одинаковые.

— Вы все, должно быть, его высоко цените. — Мейси слегка наклонила голову, стараясь вызвать реакцию собеседника.

Продавец улыбнулся.

— Да, мы все высоко его ценим, мэм. И он заботится об их семьях, — сказал он, кивнув в сторону мемориальной доски.

— Вы хотите сказать, материально?

— Да, они ни в чем не нуждаются. Каждое Рождество получают продукты, рождественскую премию — ну вы понимаете — и еще скидку в наших магазинах. Им выдали специальные карточки, по которым потом возвращают деньги. А если кому совсем туго, контора мистера Уэйта всегда помогает.

— Понятно. Он очень щедрый, правда?

— Да. — Продавец повернулся, прерывая разговор — в этот момент подошел покупатель, — но потом добавил: — Просмотрите имена, мэм, и поймете, почему мистер Уэйт так заботится о всех.

Мейси снова взглянула на доску над дверью и прочла: «Годен, Гоф, Гульд, Джексон, Майкле, Ричардс, Хейнс», — на секунду ее взгляд задержался внизу столбца, а затем обратился к следующей колонке: «Уэйт… Джозеф Уэйт-мл. — Лондон». Читать дальше она не смогла.

Глава третья

Во вторник после посещения магазина «Международной торговой сети Уэйта» Мейси позвонила в фирму «Карстерс и Клифтон» и попросила срочно назначить встречу с рекомендованным ей мистером Джеральдом Бартрапом. Она ничуть не сомневалась, что ее просьбу удовлетворят, поскольку в это время новые клиенты, желающие получить консультацию по капиталовложениям, были на вес золота. Мейси не терпелось узнать, какие отношения связывали Бартрапа и Шарлотту. Была ли это любовь, увядшая после близкого знакомства? Или расстаться их вынудил отец Шарлотты, настоявший на том, чтобы дочь подыскала себе партию получше? Их помолвка расторгнута, но, может быть, связь еще не прервалась? Если да, то, сбежав из отцовского дома, Шарлотта вполне могла обратиться за помощью к бывшему жениху.

Мейси вышла из метро на станции «Бэнк» и направилась к зданию из красного кирпича, где находилась контора «Карстерс и Клифтон». Швейцар направил ее к стойке администратора, а тот, убедившись, что встреча назначена заранее, предложил Мейси подняться на верхний этаж, где ее встретил клерк и проводил в кабинет мистера Бартрапа.

Бартрап, лет тридцати восьми, среднего роста, с редеющими волосами и раскрасневшимся лицом, вышел из-за громадного стола красного дерева и, протянув руку, произнес:

— A-а, мисс Доббс! Весьма рад.

— Я тоже, мистер Бартрап.

— Прошу, присаживайтесь. Желаете чего-нибудь? Может быть, чаю?

— Нет, благодарю, мистер Бартрап.

Он сел за стол, сложив руки на кожаном бюваре.

— Итак, полагаю, вы хотели бы обсудить вложение наследства, верно, мисс Доббс?

— Мистер Бартрап, должна сразу признаться, я пришла к вам не за консультацией.

— Но позвольте… — Встревоженный мужчина потянулся к папке на столе.

— Мистер Бартрап, я хотела бы конфиденциально побеседовать с вами об одном весьма срочном деле. Я работаю на Джозефа Уэйта. Он крайне озабочен жизнью своей дочери, которая недавно покинула дом, и до сих пор от нее нет никаких вестей.

Бартрап расхохотался, запрокинув голову.

— Решилась еще раз на волю вырваться, пока старик опять не запер!

— Прошу прощения?

— Не беспокойтесь, мисс Доббс. Это я образно выразился, не всерьез. Как вы могли заметить, мистер Джозеф Уэйт сторонник железной дисциплины и противоположных мнений не терпит. — Бартрап наклонился к Мейси. — Полагаю, я и есть тот самый негодяй, склонивший ее королевское величество сбежать из дому, не так ли?

— Я этого не говорила, мистер Бартрап, хотя надеялась, что вы подскажете, в каком настроении была Шарлотта в последнее время, даже если вам неизвестно ее местонахождение.

— Понятия не имею, где она. На Шарлотту вечно что-нибудь находит, мисс Доббс. Признаться, она и вправду была расстроена, когда расторгла нашу помолвку несколько недель назад.

— Сама расторгла?

— О да. Причем совершенно бесцеремонно и без всяких объяснений. И, судя по ее виду, без малейшего сожаления. Резким деловым тоном сообщила: «Извини, Джеральд, но мы не поженимся. Наша помолвка отменяется». И точка.

— У вас есть какие-нибудь предположения?..

— Почему она так поступила? — Бартрап встал и подошел к окну. Обернувшись к Мейси, он произнес: — Нет, мисс Доббс. Понятия не имею. Но… — Он перевел взгляд на свои туфли, а потом снова на Мейси. — Не скажу, что я удивлен или сожалею. Шарлотта привлекательная девушка и составила бы прекрасную партию кому угодно, но в последнее время наши отношения были несколько натянутыми. Она как будто замыкалась в себе. Шарлотта — несчастный человек, мисс Доббс.

Мейси пристально посмотрела на Бартрапа.

— Вы могли бы что-нибудь рассказать о предыдущих исчезновениях мисс Уэйт?

— Да, в общем, ничего. Могу сказать одно: Шарлотта начала бегать из дому еще до нашего знакомства и, видимо, по словам ее друзей, надолго не исчезала. Честно говоря, она своего не упускала. Мы были помолвлены полгода, но дату свадьбы не назначали. Мы бы, конечно, выкроили время, но всегда находился повод все отменить и начать сначала. То Шарлотта вдруг объявляла о еще одной помолвке, то ее отец. За время моего ухаживания и после помолвки она не сбегала. Хотя меня предупреждали о прошлых ее попытках вырваться из угнетающей золотой клетки папаши!

Бартрап улыбнулся, но Мейси подозревала, что он все еще переживал резкий отказ Шарлотты.

— Заметьте, — добавил он, — наша помолвка была расторгнута около двух месяцев назад, так что убежала она совсем по другой причине. — Бартрап задумчиво взглянул на часы: — О Боже! Мисс Доббс, времени только на один вопрос. Просто у меня сегодня еще посетитель.

Мейси чувствовала, что других посетителей он не ждал, но одного вопроса будет достаточно.

— Благодарю вас, мистер Бартрап. Вопрос простой: как думаете, где сейчас может быть Шарлотта? Куда она могла отправиться?

Бартрап вздохнул и, упершись локтями в стол, опустил подбородок на кулаки.

— Я хотел бы вам помочь, мисс Доббс, но я и вправду не знаю. Она ко мне не приходила, просто не доверилась бы.

— Расторжение помолвки вас наверняка расстроило, мистер Бартрап.

— Признаться, сначала я даже опешил, но ничего не остается, кроме как смириться, правда?

— Я отняла у вас много времени, мистер Бартрап, и должна вас поблагодарить. — Мейси встала и, протянув руку, обменялась с ним рукопожатием.

— Если могу быть чем-то полезен, мисс Доббс, смело звоните, и лучше всего после обеда, поскольку работа в центре города полна неожиданностей.

— Да, конечно. Спасибо.

Мейси попрощалась, и ее проводили до выхода из конторы «Карстерс и Клифтон». Выйдя на яркий свет полуденного солнца, она поспешила к метро, чтобы поскорее вернуться на Фицрой-сквер. Мейси знала, что до пяти Билли не будет, и она успеет еще раз просмотреть записи Мориса и собраться с мыслями. Визит к Бартрапу оказался напрасным. Вспоминая их беседу, Мейси все больше убеждалась, что Шарлотта поступила правильно, расторгнув помолвку. Брак с таким человеком не принес бы ей никакого благополучия, кроме финансового, а в деньгах она не нуждалась. Возможно, интерес Шарлотты к духовной жизни — на что указывали найденные в ее комнате книги и брошюры — пробудился благодаря стремлению к настоящим, глубоким и искренним отношениям, которых не сулил брак с человеком ее круга.

Пересекая Фицрой-сквер, Мейси вдруг почувствовала, что вокруг повеяло какой-то зловещей прохладой. Подняв голову, она увидела нависшие громады серых туч, будто налитые водой воздушные шары, готовые вот-вот лопнуть. Мейси ускорила шаг, вынув заранее ключи от парадного. Едва она вошла в кабинет, как в окно, куда еще утром струился солнечный свет, косо застучали длинные дождевые иглы.

Сняв макинтош, Мейси повесила его на крючок за дверью и вошла в архив, содержавший гораздо больше сведений, чем папка Мориса. Она была обеспокоена тем, что пока ничего не добилась и, вероятно, только впустую потратила время. Судя по обрывкам собранных сведений, Мейси понимала, что сейчас гораздо важнее Шарлотту отыскать, нежели понять, причем, по мнению ее отца, второе было и вовсе излишне. Отомкнув ящик, она вспомнила мемориальную доску в магазине и упрекнула себя: как можно было упустить тот факт, что Джозеф Уэйт имел сына?

Пролистав папки манильского картона, Мейси отыскала нужную и отнесла на свой стол. Она стала вынимать из папки различные бумаги и письма и раскладывать веером перед собой. Зная, что сейчас Морис предостерег бы ее от гнева на саму себя, Мейси откинулась в кресле и закрыла глаза. Чтобы сконцентрироваться, она приложила левую ладонь к солнечному сплетению, а правую — к сердцу, дабы пробудить в себе доброе начало, как учил ее Хан. Мейси несколько раз глубоко вдохнула и, открыв глаза, окинула взглядом бумаги на столе, собираясь самым тщательным образом изучить прошлое Джозефа Уэйта. Некоторое время она читала, бегло помечая отдельные слова и фразы на листе, который потом хотела приложить к карте дела. Ее созерцательное безмолвие нарушил глухой стук закрывшейся двери. Затем послышалась безошибочно узнаваемая ковыляющая поступь Билли Била, поднимавшегося по ступенькам. Дверь распахнулась, и едва помощник вошел, Мейси мгновенно ощутила, как атмосфера в кабинете переменилась. Очевидно, он что-то узнал.

— День добрый, мисс. Хорошо, что дни теперь длиннее, правда? Что-то непохоже, чтобы вы это заметили. — Билли стряхнул плащ и повесил на дверь, а Мейси с ужасом уставилась на усеявшие пол дождевые капли. — Резко он шибанул, а? Утром так просветлело, что я подумал, дождь не скоро пойдет.

— Действительно, Билли. Кхм, ты не мог бы сходить за тряпкой и вытереть пол?

— О, простите, мисс. — Билли вынул из ящика стола ветошь и, щадя больное колено, медленно нагнулся и принялся вытирать дождевую воду. Закончив, он извлек из внутреннего кармана пальто блокнот, записную книжку Шарлотты, газету и сел подле Мейси за стол у окна.

— Не знаю, как у вас, а у меня выдался любопытный денек.

— Рада слышать.

Билли положил перед ней записную книжку и улыбнулся, наклонив голову.

— Ничего необычного не замечаете?

Мейси взяла книжку в черном кожаном переплете, пробежала пальцами по золотому обрезу закрытых страниц и, прижав, перевернула пару листов.

— Продолжай.

— У меня своей книжки никогда не было. И не имел я привычки записывать адреса по алфавиту. Обычно черкану, что надо, на оборотной стороне ежедневника «Дейли скетч», и все.

Мейси кивнула.

— Но сдается мне, у людей со множеством знакомств — вот как вы, к примеру, — кому приходится записывать все имена, адреса и телефоны, книжки совсем не такие. — Билли взял записную книжку, повертел в руках, похлопал по ней для пущей убедительности и положил обратно на стол. — Бьюсь об заклад, если просмотреть вашу, там найдется куча всяких инструкций и заметок и обнаружатся еще какие-нибудь телефонные номера. Некоторые знакомые переезжали столько раз, что старые адреса приходилось вычеркивать и записывать новые. И только новый впишешь, как кто-нибудь или опять переезжает, или умирает, или женится, или фамилию меняет, и старое снова приходится зачеркивать.

— В твоих словах есть доля истины, Билли.

— Ну, я посмотрел на эту книжку и подумал: либо Шарлотта почти ни с кем не зналась, либо самое главное она записывала в другом месте.

— Полагаешь, что Шарлотта намеренно оставила поддельную записную книжку, чтобы замести следы? — Мейси испытующе посмотрела на Билли.

— Нет, вряд ли. Это не в ее характере. Особенно если она очень торопилась. Нет, думаю, дело было так: либо новую книжку ей подарили, либо старая истрепалась, и Шарлотта купила новую. Потом стала переписывать имена знакомых — конечно, это всего лишь предположение, мисс, — и в первую очередь тех, с кем общалась в последнее время, потому что они важнее. Но это не самое увлекательное занятие, и, забросив его, она по привычке пользовалась старой книжкой. От старых привычек, как от старых друзей, непросто избавиться.

— Верно подмечено, Билли.

— Ну да. И это хорошо, потому что самые важные ее знакомые записаны здесь — кстати, одну я сегодня видел, потом расскажу, — и нет давних знакомых, которых Шарлотта не видела лет сто и просто держала их имена в записной книжке, чтобы не забыть послать на Рождество открытку. И куда бы она ни запропастилась, старую записную книжку прихватила с собой.

— Впечатляет, Билли. Ты как следует поработал головой, — заметила Мейси, улыбаясь.

Билли выпрямился и потянулся за блокнотом.

— В общем, стоял я возле дома — сейчас гляну. Ах да, Лидии Фишер. Живет в Чейн-мьюз, место приличное, это уж точно. В общем, стоял я возле дома, разглядывал улицу, когда она подъехала. Признаться, дамочка что надо. Одета с иголочки, красная помада, черная такая штука на глазах, а на плечах одни меха. И конечно, как я мог с ней не поговорить, правда? — Билли красноречиво жестикулировал. — Она так промчалась мимо, что меня чуть к стене не припечатало, и я решил, что зайду к ней снова во время официального расследования. В общем, я представился, сказал, что работаю на вас и что у меня к ней конфиденциальный разговор.

— И ты беседовал с ней на улице?

— Ну, поначалу да. Сказал, что мы работаем на семью Уэйт, и она пригласила меня в дом. В гостиную наверху нам принесли чай. Замечу, дамочка при мне опрокинула пару стаканчиков: у нее на буфете стоял такой узорчатый хрустальный графин. Сдается мне, в ее доме только горничная и повар. И шофера наверняка тоже нет, потому она явно любит водить сама. — Билли откашлялся и продолжил: — И вот я говорю ей, мол, дело деликатное, Шарлотта Уэйт сбежала из дому и нас наняли ее отыскать.

— Хорошо.

— А она глаза закатила и как простонала «Опя-ять!», да с таким недовольством! А потом сказала: «Ничего удивительного, Шарлотта уже столько раз убегала, что ей впору на олимпийских играх выступать!» Я понял, к чему она, вспомнив о характере мисс Уэйт. Потом дамочка добавила: «Волноваться не о чем, полагаю, Шарлотта в конце концов сбежала в монастырь». На что я ей ответил: «Мисс Фишер, вы серьезно?» А она: «Миссис Фишер, с вашего позволения», — вся из себя такая гордая. В общем, похоже, во время последних двух встреч мисс Уэйт рассказала подруге, что расторгла помолвку и никак не может найти настоящую любовь. И еще, что ей, наверно, лучше будет уйти в монастырь — там от нее будет хоть какая-то польза.

— Так решила Фишер?

— Знаете, смешно получается. Сначала ей показалось, что Шарлотта пыталась произвести на нее впечатление, но потом поняла, что подруга, возможно, говорит всерьез, ведь раньше она уже ездила в один монастырь, куда-то в Кент. Такие дела.

— Что ж, любопытно. — Мейси понимала, сколь привлекательным мог показаться пресытившейся и несчастной девушке образ безмятежной монахини. Она вспомнила, как во время войны распространяли фотографии медсестер, выдавая их за образец непорочности и самоотверженности, подобающих членам религиозных орденов. Позже благодаря этим романтическим картинкам еще больше девушек шли записываться добровольцами в полевые госпитали.

— Интересно, что бы на это сказал Уэйт? — заметила Мейси. — Он не похож на верующего, и в записях Мориса не упоминается ни о его религиозной принадлежности, ни о католичестве.

— Думаете, Шарлотта пытается досадить отцу?

— Она, конечно, уже не ребенок, но способна и на такое, — задумчиво произнесла Мейси. — Знаешь, возможно, нам крупно повезло. Утром я промолчала об этом, потому что не хотела спешить с выводами и останавливаться на одном варианте, но в свое время я была знакома с одной монахиней, матушкой Констанцией Шертери. Она была аббатисой в общине бенедиктинцев, жившей неподалеку от Гиртона. Преподавала нескольким студентам религиозную философию. Поскольку орден у них закрытый, с посторонними они общаются через своеобразную ширму. Помню, как странно было поначалу слушать наставника через решетку.

— И в чем же наше везение, мисс?

— Всех подробностей не припомню, но вскоре после того, как я взяла отпуск и записалась медсестрой в добровольческий отряд, монахиням пришлось искать новое место. По-моему, их монастырь в Кембриджшире заняли военные, и могу поклясться, что они отправились в Кент. Мне достаточно сделать пару звонков, чтобы все выяснить, и если все верно, я тут же отправлю матушке Констанции письмо с просьбой о скорейшей встрече.

— А почему нельзя сразу туда поехать и проверить, там ли мисс Уэйт, и покончить с этим делом?

Мейси покачала головой:

— Нет, Билли. Если Шарлотта разыскала матушку Констанцию, аббатиса приложит все усилия, чтобы защитить и девушку, и уклад жизни бенедиктинцев.

— Держу пари, папаша Уэйт запросто ввалился бы к ним и, окажись там Шарлотта, просто выволок бы ее за шкирку.

— По крайней мере он мог бы попытаться. — Мейси улыбнулась помощнику. — Но ставить на него против матушки Констанции я бы не стала. Так что давай строго соблюдать этикет. Это нам еще поможет.

Билли кивнул, и Мейси достала свои записи. Она обрисовала Джозефа Уэйта, рассказала, как магазин буквально наполнился мощными флюидами его харизмы, как дружеская непосредственность влекла к нему покупателей и в то же время пугала подчиненных. Мейси разъяснила Билли, как сильно подобная робость продавцов противоречила их вдруг открывшемуся уважению к хозяину: особенно его почитали за заботу о семьях, потерявших мужчин на войне.

— Знаете, как говаривал мой старик отец? — вступил в разговор Билли. — Уважение подчиненных гораздо важнее их любви. А уважать можно и того, кто тебе не по нраву. Наверное, Уэйту не нужно, чтобы его любили.

— Думаю, это весьма точная оценка, — ответила Мейси, кивнув. — И второе, более важное: Джозеф Уэйт потерял на войне сына, ранее работавшего в том же магазине, и, вероятно, собирался передать ему дело.

Билли изумился.

— Так вот почему он такой, ну… несчастный. В конце концов, каким ему еще быть, если родная дочь, как засохший цветок?

— По-моему, он сказал «увядающая лилия». И да, это могло бы многое прояснить, хотя может и не иметь ни малейшего отношения к исчезновению Шарлотты — на чем мы и обязаны сосредоточиться.

— А что случилось с его сыном?

— Похоже, Уэйт-младший погиб вместе со многими другими работниками его отца. Они все ушли на фронт. Джозеф был ребенком от первого брака. Уэйт женился на соседской девушке. Ему тогда было двадцать четыре, а ей двадцать. К сожалению, через год она умерла при родах. К тому времени Уэйт уже преуспевал, но ее смерть наверняка стала еще одной трагедией в его жизни.

— Не странно ли, что он умолчал об этом? Ну, вчера, когда взялся разглагольствовать про отчаяние?

— И да и нет. Душевные травмы непредсказуемы, Билли. Возможно, гибель сына стала для него чем-то особенным, и Уэйт предпочитает держать боль в себе и ни с кем не обсуждать.

Помолчав минуту, Мейси продолжила:

— Одна из сестер Уэйта, тогда еще незамужняя, переехала к нему, чтобы ухаживать за младенцем. Как ты понимаешь, он старался позаботиться о каждом члене семьи и дал работу всем, кроме упомянутого вчера брата, работавшего на шахте. Когда Уэйт поспешно женился во второй раз, его сыну было лет шесть, и, как ты знаешь, через семь месяцев на свет появилась Шарлотта. Таким образом, Джозефу было семь, когда у него родилась сестра. Кстати, заметь, второе имя Джозефа — Чарльз, а дочь при крещении нарекли Шарлоттой. Отца Джозефа-старшего звали Чарльз. По сути, обоих детей он назвал в честь их покойного дедушки.

Мейси достала цветные карандаши и передала один Билли:

— Итак, давай зафиксируем это на карте и проверим, не упустили ли мы чего.

Они принялись рисовать, а через несколько минут Мейси промолвила:

— Скоро я нанесу визит Лидии Фишер, Билли. Полагаю, уже завтра утром. Поэтому раньше обеда меня не жди. Суетная выдастся неделька. Возможно, придется отказаться от обеда в пятницу с инспектором Стрэттоном.

— Ну как же, мисс… — Билли вдруг положил красный карандаш на стол и забавно хлопнул себя по лбу, словно упрекая себя за забывчивость. — Вспомнил! Как только вы упомянули инспектора. Я тут болтал со старым Джеком Баркером — ну тем парнем, что продает «Экспресс» у метро на Уоррен-стрит, — и он поговорил со своим приятелем, который торгует «Таймс». В общем, у него завалялась пара экземпляров с прошлой недели.

— Какое отношение это имеет к инспектору Стрэттону?

— Помните, мы говорили, что он расследует дело об убийстве девушки в Кулсдоне?

— Да.

— Я сказал, что найду газету, которую читала Шарлотта, прежде чем убежать из столовой?

Мейси резко вздохнула.

— Так или иначе, похоже, в эти выходные новость о женщине, убитой в Кулсдоне, напечатала не только «Таймс», но и все остальные газеты тоже. Женщину звали Филиппа Седжвик. Замужняя, примерно ваша ровесница. Помните, я обратил на это внимание? Она была дочерью викария. «Таймс» поместила новость на первую полосу, а на второй — подробности. Прямо в передовице, среди самых важных новостей про дефицит и безработицу и поход мистера Ганди к морю за солью. История про убийство обошла все газеты, причем в самых ужасных подробностях. Такое кому угодно аппетит испортит.

Мейси постучала карандашом по ладони. Билли молчал, зная, что мысленно мисс была где-то далеко. Она взглянула на вечернее небо в окне. Быть может, Билли не случайно упомянул Ганди. Раньше Хан рассказывал ей об этом человеке и его идее «сатьяграхи», что на санскрите означает «упорство в истине». Мейси вздрогнула, вспомнив, какие чувства пробудили в ней апартаменты Шарлотты Уэйт. И самым мощным из них была тоска, буквально струившаяся из всех уголков комнаты, где жила пропавшая девушка. Возможно, к бегству ее подтолкнула не отцовская деспотичность, а страх.

Глава четвертая

В сентябре прошлого года леди Роуэн настояла на том, чтобы из наемной студии, расположенной неподалеку от конторы на Уоррен-стрит, Мейси переехала на второй этаж особняка в Белгравии — фешенебельный район Лондона недалеко от Гайд-парка. Сначала она отклонила предложение покровительницы, потому что ей уже доводилось жить в этом доме: в тринадцать лет она поселилась в комнате для прислуги. И хотя классовые различия между бывшей служанкой и ее нанимательницей были с годами преодолены — особенно с тех пор, как леди Роуэн взялась оплачивать образование Мейси, — память об их ранних отношениях еще не развеялась. Предложение шло от чистого сердца, однако Мейси опасалась, что занять новое положение в обществе ей будет непросто. Но в конце концов она поддалась на уговоры.

Однажды вечером, вскоре после переезда, Мейси дождалась, когда слуги внизу собрались на кухне пить вечернее какао, а потом бесшумно проскользнула на площадку, ведущую к задней лестнице. Она поднялась в помещение для прислуги, а именно в комнату, которую занимала, впервые поселившись в этом доме № 15 по Эбери-плейс.

Мебель была укрыта простынями: девушки, теперь жившие здесь, еще не вернулись из Челстоуна, загородного поместья Комптонов в графстве Кент. Мейси присела на кровать с чугунной рамой, в которую когда-то устало, с натруженными руками и ломотой в спине, забиралась каждую ночь. Она вспомнила свою подругу Инид, которая ушла от Комптонов в конце 1914 года и устроилась на более прибыльную работу на военном заводе. В последний раз они виделись в апреле 1915 года, за несколько часов до взрыва на заводе, унесшего ее жизнь.

Мейси посмотрела на часы. Надо было поспешить. Она хотела надеть самое лучшее: чтобы добиться встречи с миссис Фишер, вероятно, не расположенной к беседе, нужно было выглядеть не хуже. Недавно Мейси купила несколько новых нарядов, и эта трата не давала ей покоя, поскольку она была не склонна сорить деньгами. Но леди Роуэн заметила: «Невзрачная одежда годится рыскать по Лондону или шлепать по грязи где-нибудь в поле, а твои клиенты — люди солидные и хотят иметь дело с успешным человеком!»

В итоге Мейси приобрела бордовый костюм, почти мгновенно покрывавшийся соринками, черное дневное платье и темно-сливовый костюм, который теперь разложила на кровати. Длинный жакет был со скошенным воротником-шалькой, спускавшимся до единственной пуговицы на поясе. Мейси выбрала кремовую шелковую блузку с вырезом и жемчужное колье и серьги. Обшлага жакета, имевшие по одной пуговице, открывали рукава блузки лишь на полдюйма. Плиссированная юбка в тон жакета опускалась чуть ниже колен. Мейси стала надевать чулки и, вспомнив об их цене, невольно вздрогнула. Прежде чем просунуть руку в каждый чулок, она облизывала пальцы, стараясь ни в коем случае не зацепить заусенцами ткань и не оставить на ней уродливую затяжку.

Мейси считала недопустимым иметь для каждого наряда отдельную пару туфель и потому выбрала обычные черные туфли с ремешком на подъеме, который защелкивался на квадратную черную кнопку. Каблуки были невысокие, длиной всего полтора дюйма.

Она собрала дамскую сумочку с длинным ремешком, взяла портфель, зонтик — на всякий случай — и новую сливового цвета шляпку с черной лентой, завязанной сбоку в узелок-розочку. Шляпка-клош, которую Мейси носила уже некоторое время, хотя и выглядела измятой, но хорошо подходила для обычного рабочего дня и сегодня не годилась. Благодаря стильным широким полям, новая шляпка открывала большую часть ее лица и глаза полуночной синевы. Мейси приколола на затылке локоны, которые, как ей показалось, могли в любой момент выбиться из прически и выскользнуть наружу.

Она отправилась на Чейн-мьюз пешком, наслаждаясь прогулкой: на бледно-голубом утреннем небе сияло солнце, а по дороге женщина встретила пару человек, которые охотно улыбались и желали доброго утра. Постепенно прохожих вокруг становилось меньше, и скоро Мейси осталась единственным человеком на улице. По деревьям, шурша молодой листвой, пронесся легкий бриз. И вдруг она ощутила такой холод, что невольно остановилась, потерла руки и вздрогнула. Холод коснулся ее затылка, словно от уха до уха скользнул чей-то ледяной палец, и в этот момент Мейси показалось, что за спиной кто-то стоит. Резко обернулась, но никого не увидела.

Порядком продрогнув, она добралась наконец до дома № 9 по Чейн-мьюз, типичного особняка, перестроенного из бывшей конюшни и фасадом смотревшего на мощенную кирпичом улицу. Единственным транспортным средством, замеченным Мейси, оказалась блестящая «лагонда», припаркованная около резиденции миссис Фишер. Со слов Джорджа, шофера Комптонов, регулярно развлекавшего ее разговорами о новинках автомобильной промышленности, Мейси знала, что это была эксклюзивная машина, способная разогнаться до девяноста миль в час. Владелец припарковал «лагонду» небрежно, заехав передним колесом на узкий тротуар. В отличие от соседних домов это трехэтажное строение выглядело невзрачно: не было даже цветочных ящиков на окнах. К парадному вела всего одна ступенька. Мейси позвонила и стала ждать, пока прислуга откроет. Когда никто не отозвался, она позвонила еще раз, а потом еще. И дверь наконец отворилась.

— Прошу прощения, что заставила вас ждать. — Юная служанка, раскрасне