Book: Польский крест советской контрразведки



Польский крест советской контрразведки

Александр Зданович

ПОЛЬСКИЙ КРЕСТ СОВЕТСКОЙ КОНТРРАЗВЕДКИ

Польская линия в работе ВЧК-НКВД

1918–1938

Польский крест советской контрразведки

Предисловие

В истории российско-польских отношений особое место займут события 2010 г., прежде всего трагическая гибель в авиакатастрофе под Смоленском президента Республики Польша Л. Качиньского и других высокопоставленных государственных чиновников и военных. Произошедшее было воспринято с состраданием российскими гражданами. В заявлениях высших должностных лиц нашей страны звучала решимость довести до конца расследование факта крушения авиалайнера и передать польским властям всю собранную международным авиационным комитетом и прокуратурой информацию.

Упоминая о трагедии, президент России и глава правительства каждый раз выражали надежду на укрепление межгосударственных отношений, большее взаимопонимание и адекватность восприятия позиции нашей страны в международных и внутриполитических вопросах, отделение (насколько это возможно) исторических напластований от текущих и перспективных проблем. Высказывалось пожелание не руководствоваться при принятии отдельных решений так называемым в политической риторике «катынским синдромом», рассматривать события 70-летней давности как трагедию и поляков, и советских людей.

Буквально через несколько месяцев после авиакатастрофы президент России Д. Медведев в знак доброй воли передал почти половину томов (67) расследуемого прокуратурой уголовного дела по Катыни польской стороне. Затем последовала новая акция. Уже более 120 томов дела перешли в распоряжение польских властей. И, как говорилось, это был не последний транш. В срочном порядке прокуратурой и некоторыми другими правоохранительными структурами решались вопросы рассекречивания документов, собранных в рамках катынского уголовного дела. Кстати говоря, такого подарка (я имею в виду также и сам факт передачи дел) отечественные историки не получили, что подтвердил мне в разговоре, состоявшемся на слушаниях в Общественной палате при президенте России, руководитель архивной службы страны А.Н. Артизов. Кто-то бездумно, как бывало не раз, выполнил указание высшего руководства страны, позабыв, а скорее всего, вообще не зная, о том, что и российские историки не менее своих польских коллег заинтересованы в объективном исследовании случившегося в 1940 г. в Катыни. К сожалению, не услышал я голоса протеста против действий бюрократов-манкуртов со стороны исторических институтов Академии наук, конкретных историков-полонистов. Фрагмент моего выступления в Общественной палате 20 октября 2010 г. с указанием на приведенный выше факт явного ущемления прав моих соотечественников, профессионально занимающихся историей, не появился на сайте палаты, хотя устроителями слушаний это было обещано.

В русле попыток укрепить взаимопонимание с российской стороны можно рассматривать и выход в свет в 2010 г. объемного сборника статей ученых двух стран, название которого говорит само за себя: «Белые пятна. Черные пятна. Сложные вопросы российско-польских отношений»[1].

В краткой аннотации к книге указано, что опубликованные статьи позволяют «сопоставить взгляды российских и польских исследователей по наиболее важным проблемам двусторонних отношений, начиная с 1917 г. до сегодняшних дней». Хотелось бы обратить внимание читателей на то, что абсолютно точно использовано слово «сопоставить». То есть речь не шла о близости позиций или даже о некоем сближении их.

А ведь сборник подписан к печати в сентябре 2010 г., то есть спустя почти полгода после появления признаков улучшения отношений между нашими странами. Я не ратую за обязательный учет политической конъюнктуры при отборе и редактировании статей. Отнюдь. Вызывает уважение позиция, высказанная сопредседателями российско-польской группы по сложным вопросам академиком А. Торкуновым и профессором А.Д. Ротфельдом. Они отметили, что первые варианты текстов авторы представили еще в 2009 г. Но «весна 2010 г. (имеется в виду авиакатастрофа под Смоленском и последовавшие за ней события. — А. З.) дала нам шанс. Воспользоваться им можно только через системное движение навстречу друг к другу»[2].

Выделим последнюю фразу общего текста сопредседателей. С ней нельзя не согласиться. Однако далеко не во всех статьях сборника просматривается заявленный подход. Подчеркну: «черные пятна» в истории двусторонних отношений остаются, а иногда и разрастаются благодаря «зашоренности» отдельных историков как среди польских исследователей, так и отдельных российских. Причем, и это отчетливо прослеживается в текстах, если наши соотечественники пытаются быть «объективистами», то есть показать недружественные действия с обеих сторон, то их коллеги (за очень редким исключением) всю вину за негатив в отношениях сторон сваливают только на царскую империю и Советскую Россию, а затем на СССР. Такую одностороннюю позицию ни понять, ни, тем более, принять нельзя. И достойны уважения такие российские ученые, как Г.Ф. Матвеев, А.Ф. Носкова и некоторые другие, с которыми мне приходилось сталкиваться и обсуждать ряд вопросов. Именно они отстаивали и продолжают отстаивать свои позиции, не поддаются давлению политической конъюнктуры и соблазну получить грантовую поддержку польской стороны.

Последнее — не моя идеологическая придумка, а абсолютно ясный денежный вопрос, который для патриотически настроенных исследователей ой, как трудно разрешим при подготовке и издании своих книг. К сожалению, у нас в стране нет таких структур, как, к примеру, Институт национальной памяти в Польше, заинтересованных в расширении исторических исследований и материально их поддерживающих. Лишь совсем недавно создан фонд, призванный финансово обеспечить работу российских историков. О чем можно говорить, если, насколько мне известно, Институт славяноведения Академии наук РФ и его польское подразделение в частности, призванное изучать прошлое двусторонних отношений и развивать российский взгляд на историю Польши, находится в плачевном состоянии и держится в основном на энтузиазме нескольких сотрудников. Если и дальше развитие полонистики пойдет по пути ожидания грантов от заинтересованных политико-исторических и, не побоюсь этого определения, националистических центров в Варшаве, то можно не рассчитывать на равноправное сотрудничество. Что-либо подобное упомянутому сборнику статей «Белые пятна…» мы в ближайшее время вряд ли увидим.

Заявление польского президента о длительности и сложности процесса улучшения отношений между нашими странами, сделанное во время визита в Польшу главы нашей страны Д. Медведева в конце 2010 г., не явилось чем-то сверхъестественным. Это показатель отсутствия видимых подвижек в историческом сознании польской элиты, включая и большинство ученых-историков. Я почти уверен в том, что и изучение переданных российской прокуратурой материалов уголовного дела по событиям в Катыни в 1940 г. только «подольет масла в огонь». Буду рад, если ошибусь в своем прогнозе.

А теперь возвращусь к сборнику статей «Белые пятна. Черные пятна. Сложные вопросы российско-польских отношений». Само название настраивало читателей на возможность почерпнуть много новых данных, которые ранее по разным причинам слабо освещались в публикациях. И надо отдать должное авторам — они действительно впервые привели много интереснейших фактов, а иным, уже вошедшим в научный оборот, дали свежую трактовку. Вместе с тем после прочтения сборника у меня (смею надеяться, что и у многих других людей, интересующихся межгосударственными отношениями Советской России-СССР и Польши) возник серьезный вопрос. Этот вопрос касался борьбы или, как принято говорить теперь, конфликтного взаимодействия спецслужб. Где-где, а в этой сфере разного цвета пятен и лакун ой, как много. Не зная, что делали сотрудники «двуйки» (2-го отдела польского Генерального штаба) и политической полиции Польши, с одной стороны, а органы ВЧК-НКВД (позднее МГБ) — с другой, вряд ли можно объективно разобраться в происходивших событиях, максимально подробно реконструировать историческую действительность. К сожалению, об операциях спецслужб авторами статей говорится крайне мало, если не сказать — вообще ничего. Я не беру сейчас вопрос репрессий. Как раз о них сказано много.

Вызывает удивление и отсутствие упоминаний о публикациях последних лет, посвященных деятельности тайных служб, даже в разделе «Современная историография российско-польских отношений». В отличие от И. Яжборовской (представителя группы отечественных ученых) ее польский коллега М. Корнат хотя бы вспомнил о монографиях известного историка А. Пеплоньского, исследовавшего организационное развитие польских разведки и контрразведки, их деятельность против СССР, а также монографию X. Чвенка, изучавшего работу советской разведки на границе с Польшей в 1930-е гг.[3] В общем, авторы статей сборника превратили спецслужбы в некие «фигуры умолчания». Возможно, они сделали это вполне сознательно, исходя из тезиса о стремлении к согласию, провозглашенного сопредседателями комиссии по сложным вопросам (А. Торкуновым и А. Ротфельдом). Они прекрасно понимали, что, описывая и оценивая акции спецслужб, к согласию прийти достаточно сложно, если вообще возможно.

Вполне вероятно, что и авторы фундаментальной монографии «Польша в XX веке. Очерки политической истории», увидевшей свет в 2012 г., также руководствовались указанным выше тезисом[4].

К сожалению, в нашей стране практически нет изданных в переводе на русский язык монографий и статей о противоборстве польских и советских спецслужб. Думается, что было бы полезным издать монографии профессора А. Пеплоньского и других польских историков, плодотворно работающих над вопросами противоборства разведок и контрразведок двух стран в XX в. Здесь исключение составляет книга А. Мисюка «Спецслужбы Польши против России и Германии», переведенная и изданная моим добрым знакомым и коллегой В.С. Живодеровым[5]. Несколько статей опубликовал в выходящем в Москве альманахе «Лубянка» польский историк К. Край[6].

Идея написания монографии о борьбе советской контрразведки со спецслужбами Польши возникла у меня, конечно же, ранее появления указанных выше книг и статей. Еще работая над докторской диссертацией, я заострил свое внимание на Польше, поскольку в хронологических рамках моего исследования именно эта страна и ее вооруженные силы являлись потенциальным противником № 1 нашей страны. Что же касается разведки и контрразведки, они были реальными противниками. Бои на тайном фронте не затихали в период 1921–1939 гг. В монографии «Органы государственной безопасности и Красная армия» я тоже уделил много внимания польской линии в работе советской контрразведки[7]. Для реализации идеи пришлось проделать очень много работы, прежде всего по поиску необходимых материалов. Эти поиски проводились в государственных и ведомственных архивах (ГАРФ, РГАСПИ, РГВА, РГВИА, ЦА ФСБ России, архивах УФСБ по Саратовской и Омской областям, архиве УФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области). Без помощи моего коллеги начальника УРАФ ФСБ России генерал-лейтенанта В.С. Христофорова, заведующего РГАСПИ А.К. Сорокина, заместителя заведующего РГВА В.А. Коротаева, заведующей архивохранилищем ГАРФ «Русское зарубежье» Л.И. Петрушевой, архивистов-профессионалов своего дела К.Э. Безродного, Т.М. Голышкиной, К.В. Григорьева, Е.Н. Журавлева, А.Н. Евсеева, Н.А. Иванова, В.Г. Макарова, П.В. Миронова, О.В. Николаевой, С.И. Познахирева, А.И. Шишкина и др. мне не удалось бы не только завершить работу в срок, но и вообще написать эту монографию. Поэтому выражаю им глубокую сердечную признательность и говорю человеческое спасибо.

Много ценных советов я получил от членов «Общества изучения истории отечественных спецслужб» В.С. Измозика, В.А. Лебедева, А.М. Плеханова, В.Н. Хаустова, ныне, к моему глубокому сожалению, покойных В.К. Былинина и И.И. Васильева.

Огромную помощь по переводу на русский язык найденных документов и литературы мне оказала прекрасный знаток польского языка, лингвист и историк Ю.В. Родионова. Особую признательность я выражаю моей супруге — Е.А. Зданович, которая, как историк по образованию, многое сделала для подготовки рукописи к печати и вдохновляла меня на активную работу.

При большом объеме информации за исследуемый период, безусловно, нельзя исключить того, что, возможно, были допущены некоторые неточности в описании событий или написании фамилий (особенно польских). Вполне допускаю, что кому-то могут быть не по душе мои размышления и сделанные выводы. Хочу отметить, что при написании текста я руководствовался принципом объективности и, как я это понимаю, «патриотического реализма». Готов принять обоснованные доводы моих возможных критиков и любые дополнительные материалы. Если этих материалов будет много, то и появится основание для подготовки исправленного и дополненного издания.




Предыстория противостояния

В лице польской спецслужбы отечественные органы госбезопасности столкнулись с серьезной силой, имевшей более продолжительную историю своего существования, чем ВЧК-НКВД. И если отечественные аппараты разведки и контрразведки опирались на идеологический фактор, притягательность идей равенства и справедливости, классовой солидарности, то поляки базировались на националистических настроениях части населения в различных регионах СССР, беря прежде всего в расчет поляков, проживавших в Советском Союзе. Вербовочные устремления сотрудников 2-го отдела Генерального штаба Польши основывались на якобы весьма распространенной в то время ненависти к русским, порожденной политикой царских властей, которую продолжили большевики. Достаточно вспомнить тот факт, что, перейдя в 1920 г. этническую границу Польши, Красная армия столкнулась с мобилизацией сил всего польского общества перед лицом не столько революционной, сколько русской опасности для недавно освободившегося от «русского гнета» молодого государства[8].

Фактически польские спецслужбы создавали те, кто боролся в подпольных условиях с имперскими властями России и занимался шпионажем против нашей страны еще задолго до начала Первой мировой войны, когда Польши как самостоятельного государства не существовало.

Ни один польский историк, изучающий деятельность Ю. Пилсудского, не оспаривает тот факт, что группа польских националистов, включая и самого Ю. Пилсудского, предложила свои услуги японским разведорганам в 1904 г., сразу после начала русско-японской войны. Из числа авторов, книги которых переведены на русский язык, более детально этот эпизод рассмотрел В. Сулея. В своей монографии «Юзеф Пилсудский» он достаточно подробно описал события из биографии своего героя, относящиеся к 1904–1905 гг.[9] Много внимания работе группы Пилсудского по подрыву военной безопасности России уделил японский историк И. Чихару[10].

Да он и не мог обойти этот сюжет, поскольку посвятил монографию деятельности своего соотечественника — полковника разведки Мотодзиро Акаси. При написании книги исследователь пользовался разнообразными документами из нескольких японских архивохранилищ и уже опубликованными в Японии статьями, Однако основу монографии составил достаточно объемный доклад самого полковника, написанный сразу после окончания русско-японской войны и предназначенный только для соответствующего отдела Генерального штаба его страны. Написанное И. Чихару нисколько не противоречит тому, что представили своим читателям польские историки. Таким образом, можно говорить о достаточно объективном изложении историками участия поляков в шпионской деятельности японской разведки.

Детально остановился на рассматриваемых событиях и российский историк-полонист, доктор исторических наук, профессор Г.Ф. Матвеев[11].

Именно на вышеуказанные источники я и сошлюсь, поскольку они наиболее информативны, объективны и, полагаю, достаточны для раскрытия данного важного эпизода — так называемой операции «Вечер». Вернее, это даже не операция в классическом понимании данного термина. Таким криптонимом были зашифрованы контакты верхушки Польской партии социалистичной (ППС) с японскими дипломатами и разведчиками. Итак. Группа польских националистов-подпольщиков — членов руководства ППС, в составе Ю. Пилсудского (тогдашний псевдоним «Мечислав»), В. Йодко-Наркевича и А. Малиновского (возможно, и еще некоторых подпольщиков), оценив начало русско-японской войны как возможность поучаствовать в развале Российской империи, решила вступить в контакт с японской разведкой и предложить ей свои услуги в разведывательно-подрывной деятельности. Одна из целей сотрудничества виделась в возможности пополнить партийную кассу. Первые контакты с японскими дипломатами состоялись в Вене, затем в Париже и, наконец, в Лондоне. В ходе переговоров с сотрудниками японского посольства выяснилось, что бюджет МИД не позволяет производить траты на мероприятия, которые предложили представители ППС, и следовало запрашивать денежные средства у военного ведомства. В результате лондонских переговоров в середине мая 1904 г. было решено направить неких доверенных лиц в Токио для обсуждения всех важных вопросов с высокопоставленными офицерами Генерального штаба японской армии[12]. В конце июня 1904 г. Пилсудский прибыл в столицу воюющего с его страной государства. Сам «товарищ Мечислав» и его ближайшие соратники фактически стали изменниками Родины, поскольку формально являлись подданными Российской империи.

Шпионы-«инициативники» предложили конкретный план своей будущей деятельности, разработанный якобы Разведывательным бюро ППС, хотя в исторической литературе об этом органе никаких сведений нет. Очевидно, Пилсудский просто пытался произвести на японцев более серьезное впечатление, говоря о существовании специализированного подразделения в партийной структуре, которое и будет выполнять задания японского Генштаба. Суммируя сведения разных авторов, можно уверенно говорить о том, что предложенный Пилсудским план состоял из следующих пунктов:

1) сбор разведывательной информации о российской армии: ее численности, вооружении, передислокации и т. д.;

2) проведение акций саботажа и диверсий в тылу российских войск, включая и взрывы мостов на Транссибирской магистрали;

3) издание воззвания к солдатам-полякам, находившимся в русской армии, с призывом добровольно сдаваться в плен, при этом японцам предлагалось сформировать отдельный легион из военнопленных данной категории для участия в боевых действиях;

4) поднять вооруженное восстание на территории Королевства Польского и тем самым отвлечь определенные контингенты русской армии от фронта;

5) организовать срыв мобилизации в этнически польских районах империи[13].

Надо признать, что если бы этот план удалось полностью реализовать, то наших воинов погибло бы значительно больше, чем произошло в реальности. Правда, от формирования польского легиона японцы по политическим соображениям отказались сразу. Да и запрошенные Пилсудским деньги показались японским военным превосходящими разумные пределы. Главное, чем заинтересовались японцы, — это диверсии на Транссибирской магистрали. На это реальное дело финансовые средства и были выделены.

Здесь следует отметить, что не только группа Пилсудского рассчитывала заработать на разведывательно-подрывной деятельности. Чуть раньше Пилсудского в Токио прибыл и глава Лиги народовой Р. Дмовский. 20 июля 1904 г. он направил в МИД Японии свой меморандум с предложениями, во многом совпадавшими с планом Пилсудского. Лишь организацию вооруженного восстания автор меморандума признавал преждевременной[14].

Кроме плана разведывательно-подрывных акций, Пилсудский передал японским военным некий аналитический документ под названием «Слабые стороны России», в котором обосновывал особую роль Польши в борьбе с Российской империей, значительно большую, чем финнов или кавказских народов. «Товарищ Мечислав» считал нужным сделать все возможное для расчленения России, и возглавить эту работу, по его мнению, могли только поляки[15]. Внешне соглашаясь с утверждениями Пилсудского, японцы не видели в нем самом достаточно весомую фигуру и скептически оценили его далеко идущие планы. Достаточно сказать о том, что он не был принят ни одним высокопоставленным чиновником МИД, а в Генеральном штабе разговоры велись на уровне начальника одного из отделов. Однако деньги японцы все же дали, но только на разведывательную работу и проведение диверсий на Транссибирской магистрали.

Своих диверсантов у Р. Дмовского не нашлось, а вот Пилсудский выделил двух молодых подпольщиков, которые и прошли специальную подготовку в Японии. Однако в Сибирь они так и не поехали. Выяснилось, что царские военные власти самым серьезным образом усилили охрану железной дороги, особенно мостов через сибирские реки[16].

На полученные от японцев деньги Пилсудский и его соратники закупили и доставили в Варшаву более 60 пистолетов и револьверов, вооружили ими боевиков и определили их задачи на 13 ноября 1904 г. Именно на этот день была назначена демонстрация против мобилизации. Члены варшавской организации ППС осуществили заранее спланированную провокацию — подняли знамя с надписью «Долой войну и царизм!», а затем обстреляли полицейских, пытавшихся отобрать знамя и антиправительственные плакаты. Стычки с применением оружия продолжились и в других районах города. В итоге около 10 человек были убиты, несколько десятков ранены. Более 600 демонстрантов полиция арестовала. Нельзя не согласиться с утверждением профессора Г.Ф. Матвеева о том, что описанная акция являлась частью плана операции «Вечер» и была осуществлена на японские деньги[17].

В 1905 г. Пилсудский создает в рамках ППС боевой отдел, деятельность которого была засекречена от рядовых партийцев. Однако в связи с нанесенными царской политической полицией ударами по различным организациям ППС боевики не смогли сделать что-либо существенное в плане противодействия властям. Но японские деньги продолжали работать. На них дополнительно закупалось оружие, проводились тренировки боевиков в специально созданных школах. В боевой организации Пилсудский видел инструмент, с помощью которого можно было не только вести борьбу за независимость Польши путем вооруженных восстаний, но и удерживать руководство ППС в своих руках.

Однако революционная волна явно пошла на спад, и решительные действия пришлось отложить. Русско-японская война закончилась, и поддержки из Токио (в том числе и финансовой) ждать уже не приходилось. Но опыт деятельности в качестве наемной разведывательно-подрывной силы, работающей на военного врага России, Пилсудским и его ближайшими соратниками был получен и хорошо усвоен. Вопрос состоял только в одном — на какую внешнюю силу можно будет опираться дальше? Как пишет профессор Г.Ф Матвеев, уже к концу сентября 1906 г. пилсудчики точно просчитали, что Австро-Венгрия и Германия могут через несколько лет вступить в военный конфликт с Российской империей. А до этого времени указанным странам, их генеральным штабам потребуется максимально возможно полная информация о состоянии русской армии, новых образцах оружия и боевой техники, морально-политическом состоянии личного состава. Поэтому были предприняты первые попытки установить контакт с австро-венгерским Генеральным штабом. В этом лично участвовали Пилсудский и Йодко-Наркевич. Вот, что об этом эпизоде пишет бывший начальник разведслужбы австро-венгерской армии М. Ронге: «Пренебрежение разведкой против России казалось не опасным, так как в 1906 г. открылись первые перспективы снова быстро возродить агентуру в случае конфликта. Доктор Витольд Йодко и Иосиф Пилсудский от имени Польской социалистической партии предложили штабу военного командования в Перемышле в качестве эквивалента за поддержку их стремлений использовать свою разведку»[18].

В Перемышле они встретились с начальником штаба 10-го корпуса полковником Ф. Каником и попытались заинтересовать австрийского военного своими возможностями. Во-первых, они заявили, что выступают от имени серьезной политической партии, в рядах которой насчитывается до 70 тыс. боевиков[19]. Но это, как говорится, припасается на период начала боевых операций. А вот разведывательную работу полковнику предлагалось развернуть теперь же. В обмен за свои услуги Пилсудский просил оказывать содействие в закупке, транспортировке и складировании оружия, а также гарантии для членов подпольной боевой организации ППС. Ф. Каник уже готов был к сотрудничеству, однако высшее командование посчитало контакты с революционерами несвоевременными, и разговоры с начальником штаба корпуса остались лишь разговорами. Никакой договоренности тогда достигнуть якобы не удалось[20].

И, тем не менее, Пилсудский не отказался от ориентации на австро-венгерские военные круги. В 1912 г. он становится главным комендантом Союза активной борьбы, которому подчинялись все ранее организованные польские стрелковые общества и союзы, готовившие кадры боевиков ППС. Деятельность подобных структур, находившихся в пределах Австро-Венгрии, не нарушала законы Габсбургской империи, и военные власти страны использовали их связи на российской стороне для сбора разведывательной информации. На основе собранных сведений Пилсудский лично подготовил и издал под псевдонимом З. Мечиславский (скорее всего на австрийские деньги) «Военную географию Королевства Польского» с выводами относительно возможных действий русского командования в начальный период войны и роли польских повстанческих отрядов в противодействии частям царской армии[21]. Таким образом, можно говорить о том, что Пилсудский и его окружение воспринимались командованием австро-венгерской армии как некий стратегический запас, который можно постепенно использовать в плане усиления разведывательной работы в России, не затрачивая при этом больших финансовых средств.

Как известно, одним из наиболее активных и важных агентов русской военной разведки был начальник разведывательной группы Учетного отдела Генерального штаба австро-венгерской армии А. Редль. Однако о контактах с пилсудчиками он не сообщил. По крайней мере, каких-либо документов на сей счет в Российском государственном военно-историческом архиве мне найти не удалось. Поиск в материалах Департамента полиции МВД России, сохранившихся в ГАРФе, также не дал результатов. Ничего по этому вопросу не написал в своей книге и тогдашний руководитель разведки и контрразведки Варшавского военного округа Генерального штаба генерал-майор Н.С. Батюшин, хотя деятельность спецслужб соседнего государства была непосредственным предметом его внимания в течение почти 10 лет[22].

В рамках изучения нашей темы выглядят странными некоторые утверждения уважаемого генерала спецслужб. Он, в частности, упомянул следующий эпизод: из штаба Киевского ВО поступила информация о том, что поляки-сепаратисты «поднимут у нас в Замостском районе восстание в случае объявления нам войны Австро-Венгрией»[23]. Н. Батюшин с иронией отмечает, что при проверке конкретных лиц, указанных в материалах разведывательного отдела штаба Киевского ВО, они оказались давно умершими участниками восстания 1863 г. Выходит, разведчики из штаба Варшавского ВО своим коллегам не поверили, должным образом не оценили реальную угрозу и не задались изучением в более широком плане вопроса о вполне допустимых контактах польских социалистов с разведкой вероятного противника. Конечно же, написанное Н. Батюшиным отражает только его личное видение проблемы и, возможно, нежелание признать собственные ошибки. Более того, утверждения генерала могут свидетельствовать о недостаточной информированности окружного аппарата разведки и контрразведки. Поэтому я не ставлю под сомнение сведения других источников о ситуации в самом западном военном округе Российской империи в период, предшествовавший началу войны.

Казалось бы, российские власти уделяли особое внимание революционному подполью в Польше и вполне вероятным его контактам с некими заграничными центрами. Об этом свидетельствует тот факт, что первые отделения по охранению общественной безопасности (охранные отделения) были учреждены лишь в наиболее значимых городах: в Санкт-Петербурге (как столице империи), в Москве и Варшаве. Однако в начале века основательно окрепло националистическое движение и резко возросла его террористическая активность, в связи с этим деятельности революционного подполья уделялось, на мой взгляд, недостаточно внимания. Вот пример, подтверждающий мое предположение. В своих мемуарах тогдашний командир Отдельного корпуса жандармов и товарищ министра внутренних дел, курировавший с 1913 г. политическую полицию, В.Ф. Джунковский так описал свое единственное на этом посту посещение Варшавы: «В Варшаве я пробыл один день, прямо с вокзала проехал в собор, затем сделал необходимые визиты и успел ознакомиться с работой в охранном отделении, губернском жандармском управлении (выделено мною. — А.З.), съездить по приглашению представителей города осмотреть водопроводные сооружения, осмотрел крепостную жандармскую команду и затем вызвал по тревоге жандармский дивизион на Мокотовском поле, произвел ему смотр в конном строю»[24]. Ну как Вам, читатель, такая повестка дня главы политического розыска?

Однако, чтобы быть объективным, отмечу все же некоторую озабоченность этого должностного лица ситуацией в Польше в начале 1914 г. Оказывается, что он получал информацию по вопросам польского революционного движения от начальников жандармских управлений Юго-Западного края, которые весь предыдущий год направляли лично ему алармистские донесения об активизации действий националистов, о Закопанском съезде в Галиции летом 1912 г., а также последующих съездах в Кракове, Лондоне, Париже и Цюрихе. «Озабоченный этим движением, — писал В.Ф. Джунковский, — я отдал распоряжение по Департаменту полиции о систематизации всех материалов по этому движению за 1913 г. и о докладе мне для принятия тех или иных мер… Я вполне согласился с заключением полковника Шределя (начальника Киевского жандармского управления. — А.З.), но мне хотелось получить еще и от начальника Варшавского управления необходимые документы и тогда уже во всеоружии обнаружить стремления польских организаций. Война, разразившаяся в июле, помешала этому, парализовав действия польских организаций»[25]. Что же получается? Департамент полиции вовсе запустил работу в Польше? Никаких активных действий по вскрытию реальной ситуации в националистическом подполье не предпринималось в преддверии войны? Получается, что так оно и было.



К сожалению, и ранее, и во время визита В.Ф. Джунковского Варшавское охранное отделение Департамента полиции, которое должно было прицельно работать по ППС в целом и по группе Пилсудского особенно, было не на пике профессионализма его сотрудников и их активности. Его агентурные возможности оказались достаточно скромными и не позволили выйти на практическую деятельность партийной разведки ППС. Может быть, именно по этой причине один из самых результативных начальников этого отделения жандармский подполковник П.П. Заварзин в своей автобиографической книге мало что написал о службе в Варшаве вообще и об участии в работе по борьбе с иностранным шпионажем в частности. О попытках выявления контактов польских революционеров с японской, а позднее и австрийской разведками мы не найдем в тексте ни одной строки. Фактически он лишь отметил такой факт, как сложность агентурного проникновения в партии, созданные на национальной, а не на классовой основе[26].

Результаты деятельности другого корифея тогдашнего политического розыска — полковника К.И. Глобачева, проработавшего более года в качестве начальника Варшавского охранного отделения, были отрицательно оценены комиссией ДП МВД России именно за явно недостаточно активную личную работу с агентурой, а также за отсутствие должного внимания к состоянию осведомительной сети у подчиненных[27]. И это происходило как раз в 1910–1911 гг., в то время, когда Пилсудский и его ближайшие сподвижники развивали свои контакты с австрийской разведкой. Да что говорить о Варшавском отделении, когда в Особом отделе Департамента полиции МВД Российской империи в номенклатуре его дел Польская социалистическая партия значилась лишь под номером 13 среди наблюдавшихся (разрабатывавшихся) политических организаций, уступив место в «рейтинге» опасных для царского режима нелегальных структур другим[28]. В заграничной агентуре Особого отдела ДП МВД России из 23 секретных сотрудников на 1913 г. не было ни одного, работавшего по Польской социалистической партии[29].

Жаль, что до начала Первой мировой войны отечественным спецслужбам (как в центре, так и на местах) не удалось выявить и пресечь шпионскую связь польских революционеров с австрийской разведкой. А эта связь постепенно укреплялась. С июля 1908 г. начальником разведывательного центра австрийского Генштаба во Львове был назначен капитан Г. Ишковский — поляк по национальности, немного говоривший по-польски. Капитан установил контакт с близким соратником Пилсудского А. Малиновским, который, кстати говоря, ранее имел прямое отношение к упомянутой выше операции «Вечер», то есть к работе с японской разведкой[30]. А уже в конце ноября — начале декабря 1908 г. лично Пилсудский выехал в Вену, где с ним встретился начальник Учетного бюро Генштаба Австро-Венгрии майор М. Ронге, проинформированный Ишковским о целесообразности развития отношений с польскими революционерами-экстремистами в плане использования их в разведывательно-подрывной работе. В итоге состоявшихся переговоров австро-венгерская разведка получила в свое распоряжение целую агентурную сеть, зашифрованную криптонимом «Конфидент-R», состоявшую из 15 представителей Союза боевых активистов (СБА- ZWC)[31]. Этой разведывательной сетью руководили Пилсудский, Йодко-Наркевич и Малиновский. Замыслы австрийского Генерального штаба шли дальше, строились расчеты на будущее. Там полагали, что новая агентура начнет диверсионные действия на территории Королевства Польского, когда вспыхнет вооруженный конфликт с Россией.

К 1913 г. эта разведсеть разрослась до 250 человек. Ячейки «Конфидент-R» имелись во Львове, Кракове и Перемышле, откуда отдельные агенты командировались Ю. Пилсудским в Петроград, Москву, Одессу, Ригу, Киев и Вильно. Накануне Первой мировой войны сеть «Конфидент-R» имела только в российской столице 38 агентов. Они работали достаточно активно. По подсчетам польского историка профессора А. Пеплоньского, всего за 6 предвоенных месяцев разведсеть Ю. Пилсудского направила своим хозяевам 389 письменных донесений и 119 устных сообщений[32]. Передававшаяся информация касалась прежде всего военной проблематики.

Запросы австрийских кураторов резко возросли после начала Первой мировой войны. Наличной разведывательной сетью обойтись уже было невозможно. В сентябре 1914 г. Пилсудский принял решение о преобразовании ряда подпольных структур в Польскую национальную организацию. Актив ее составили такие соратники Пилсудского, как Йодко-Наркевич, Малиновский и др., поднаторевшие в вопросах разведки. В планы ПНО входило установить связь с союзниками Австро-Венгрии — немецкими военными властями. И это вскоре произошло[33]. Йодко-Наркевич направился в Берлин, где имел встречи в военном и дипломатическом ведомствах. Польских революционеров сориентировали на разведывательный отдел 9-й германской армии, которая вела боевые действия на территории Царства Польского. Со штабом армии было подписано соглашение о тайном сотрудничестве.

В дальнейшем разведывательная деятельность партии Ю. Пилсудского (Польской социалистической партии — ППС) проводилась членами созданной им осенью 1914 г. строго законспирированной структуры — Польской организации войсковой (ПОВ). Она состояла в подавляющем большинстве из молодых, националистически настроенных поляков. Первоначально ПОВ развернула свою деятельность на оккупированной немцами и австро-венгерскими войсками территории. Тайные соглашения против России — это одно, а предстоявшая работа по созданию независимого польского государства — это совсем другое. Здесь никакие контакты с иностранными войсками, по мысли Пилсудского, были недопустимы. Постепенно создавались ячейки ПОВ на Украине, в Белоруссии, Смоленской губернии, а также в Петрограде и Москве. Их задачей было оказание возможного содействия военнопленным из числа польских легионеров. По некоторым данным, уже летом 1916 г., после наступления генерала А.А. Брусилова, в русском плену оказалось более тысячи легионеров. Разведывательная работа в тыловых районах империи также не отошла на второй план, однако ее осложнял вопрос времени передачи сведений в штабы немецких и австро-венгерских войск.

Резко возросла активность организаций ПОВ на российской стороне после Февральской революции, особенно с лета 1917 г. В это время немцы арестовали Пилсудского. Формально поводом к этому послужило то, что в Петрограде на съезде поляков-военнослужащих российской армии он заочно был избран председателем. Кстати говоря, его кандидатуру на эту должность предложил будущий начальник польской разведки И. Матушевский, мотивируя это необходимостью проявления уважения к создателю первых польских вооруженных отрядов[34]. Арест Пилсудского не повлиял на развитие структуры ПОВ. Ее руководителем стал полковник Э. Смиглы-Рыдз из 1-й бригады легионов. Он организовал Главное управление в Кракове и ввел туда наиболее близких подчиненных, имевших опыт нелегальной деятельности.

В самом начале 1918 г. немецкие войска захватили почти всю территорию Украины. Это дало Главному управлению ПОВ возможность организовать оперативный центр в Киеве, влияние которого должно было распространяться на всю Центральную Россию. Польский историк М. Волос утверждает, что начинать в Киеве пришлось не с нуля. Уже в первые месяцы войны подпольные ячейки типа ПОВ были созданы в Петрограде, Вильно и Киеве. На Украине группу возглавлял Ю. Бромирский (псевдоним «Йот»), который свое детство и юность провел в будущей столице Украины, хорошо владел русским языком, имел в городе обширные связи. Он осенью 1914 г. нелегально прибыл на территорию, еще контролировавшуюся русскими войсками, и обосновался в Киеве, где и создал организацию «Днепр». Позднее она стала основой структуры ПОВ. В члены группы привлекались только представители «радикальной» части общества, прежде всего молодежь. Бромирский разъяснял новым соратникам, что им предстоит вести «идейную борьбу с обнаглевшим казачеством, стремящимся к объединению трех частей разделов под эгидой царизма»[35]. Другой задачей были сбор и пересылка за линию фронта материальных средств, предназначенных для поддержки легионов, и направление туда на службу молодых людей. Проводилась большая работа по вызволению легионеров из лагерей военнопленных. Была устроена целая «фабрика» по изготовлению поддельных документов, которыми снабжались бежавшие из лагерей легионеры. Одновременно велся сбор разведывательной информации о частях русской армии.

Киевское охранное отделение и армейская контрразведка в июне 1915 г. сумели частично вскрыть деятельность организации «Днепр» и арестовать некоторых ее членов, но не более того[36]. Выявить иногородние связи и установить общероссийский характер работы польского подполья в Киеве российские спецслужбы тогда не смогли. По крайней мере, собирая материалы для своей монографии об отечественной контрразведке за 1914–1920 гг., я не обнаружил в российских архивах соответствующих документов[37]. О масштабном провале киевского центра не упоминают и польские историки, изучающие деятельность Польской организации войсковой и разведки польской армии. Поэтому можно предположить, что провал в Киеве произошел случайно и почти не затронул основную массу членов подпольной структуры. Бежать пришлось лишь руководителю, обязанности которого в это время исполнял П. Высоцкий[38]. Киевский центр вновь возглавил Бромирский. А вот работа на Украине в целом и в других городах Российской империи перешла в ведение руководящего сотрудника ПОВ Ф. Скомпского. Однако между двумя главными подпольщиками начались разногласия, основанные на некотором различии политических взглядов. Это приводило в конечном итоге к снижению активности по всем направлениям деятельности ПОВ на восточном направлении.

Положение изменилось начиная с февраля 1917 г. Послереволюционный хаос в нашей стране, вызванный в том числе и лавинообразным, тотальным разрушением всех без исключения структур военной контрразведки и органов политической безопасности Российской империи, способствовал развитию деятельности ПОВ. Как известно, уже 4 марта на третьем своем заседании Временное правительство приняло значимое для всей страны решение. Были ликвидированы Отдельный корпус жандармов и Департамент полиции МВД России[39]. Все жандармские офицеры, включая и проходивших службу в отделениях по охранению общественной безопасности, зачислялись в воинские части в соответствии с их военным образованием. А наиболее известные по успехам в борьбе с революционным движением в царской России арестовывались и привлекались к уголовной ответственности либо просто физически уничтожались «разгневанной» толпой. При этом следует иметь в виду, что подавляющее большинство начальников отделов контрразведки фронтов и армий царской России являлись офицерами Отдельного корпуса жандармов, прикомандированными к военному ведомству. Таковыми были и практически все сотрудники службы наружного наблюдения.

О тех, кто занимался перлюстрацией корреспонденции или просто работал в военной цензуре, и говорить не приходится — «черные кабинеты» и их обитатели были «красной тряпкой» для новой власти. Крупнейший в нашей стране исследователь становления и развития «черных кабинетов», член «Общества изучения истории отечественных спецслужб», доктор исторических наук, профессор В.С. Измозик в своей фундаментальной монографии привел конкретные факты подтверждающие указанное выше. «10 июля 1917 года, — пишет он, — последовал приказ по Министерству почт и телеграфов, которым с 16 марта того же года увольнялись от должности тридцать восемь сотрудников цензуры иностранных газет и журналов, в том числе: шестнадцать чиновников петроградской цензуры, девять — московской, шесть — варшавской, три чиновника — киевской и четыре — одесской цензуры. Из тридцати восьми уволенных перлюстрацией занимались тридцать два человека»[40]. А это был костяк профессионалов своего дела, обеспечивавших тайным, достаточно тяжелым трудом один из значимых методов работы контрразведки и политического розыска.

А пилсудчики в 1917 г., особенно в начале 1918 г., направляли на Украину и в Россию свои лучшие кадры, укрепляя структуры ПОВ. Многие из посланных заняли позднее в Возрожденной Польше достаточно высокие посты в государственном аппарате, в армии и спецслужбах. Первым эмиссаром после Октябрьской революции явился Т. Холувко. Его миссия как человека, хорошо разбиравшегося в российских и украинских реалиях, была весьма важной для дальнейшей работы ПОВ[41]. «Я заявил самым решительным образом, — писал Холувко, — что ППС находится в состоянии открытой борьбы с центральными государствами и готовится совместно с ПВО (имеется в виду ПОВ) в соответствующий момент вызвать вооруженное восстание против оккупантов. В таких условиях формирование в России демократической польской армии, которая могла бы в момент начала этой борьбы вступить на территорию Польши, имеет огромное, быть может, даже решающее значение»[42]. Пусть нас не удивляет упоминание Холувко только центральных держав, то есть Германии и Австро-Венгрии, поскольку польские националисты во главе с Пилсудским исходили из того, что оккупированные войсками этих государств Украина и некоторые другие районы бывшей Российской империи — это «восточные крессы» Польши.

Создание военных структур с непреложностью вело к организации необходимых любой армии органов разведки и контрразведки. Организационное строительство структур ПОВ, шпионские подразделения которых и выполняли в основном задания военных штабов, продолжилось ускоренными темпами. Об этом процессе имеются многочисленные свидетельства, известные из уже введенных в научный оборот документов. Поскольку содержащаяся в них информация повторяется, то можно предположить, что основой большинства исторических исследований явились одни и те же архивные материалы и воспоминания разного уровня руководителей, а также рядовых членов ПОВ. Поэтому я воспроизведу ход укрепления структур этой организации и активизации ее шпионской деятельности по опубликованной еще в 1923 г. книге «ЧК на Украине» достаточно известного в то время на Украине чекиста — С.С. Дукельского[43]. Он с 1920 г. служил заместителем начальника секретно-оперативной части Особого отдела Юго-Западного фронта, затем начальником Особого отдела Центрального управления чрезвычайных комиссий Украины и далее заместителем начальника ОО ВУЧК. Как известно сейчас, это были именно те подразделения органов госбезопасности, которые в основном и боролись с ПОВ на Украине.

Предваряя обращение к тексту книги, нельзя не отметить интересные факты.

1) Она предназначалась для широкого распространения в целях поднятия бдительности населения, однако весь тираж ее был изъят по неизвестным до сего времени причинам. Лишь отдельные экземпляры достались некоторым руководящим партийным и чекистским работникам. Практически впервые в советский период информацию из книги Дукельского использовали украинские историки, прежде всего Л. Маймескулов, А. Рогожин и В. Сташис[44], а полный текст первой части книги, хранящейся в архиве Гуверовского института, был опубликован американским историком Ю. Фельштинским в книге «ВЧК-ГПУ. Документы и материалы»[45].

2) Дукельский, работая на должности сотрудника для особых поручений при наркоме внутренних дел Н. Ежове, имел непосредственное отношение к составлению текста оперативного приказа № 00485 от 11 августа 1937 г. о проведении массовой операции «по полякам», а также рассылавшегося при нем закрытого письма «О фашистско-повстанческой, шпионской, диверсионной, пораженческой и террористической деятельности польской разведки в СССР»[46]. Ряд фрагментов указанного письма, относящихся к деятельности ПОВ, практически дословно совпадает с текстом его книги об органах ЧК-ГПУ на Украине. Авторство Дукельского подтверждается и тем, что он в 1938 г. подготовил для чекистских учебных заведений монографию о борьбе с польской разведкой, в которой значительное внимание уделил ПОВ.

3) Все, что сказано о ПОВ Дукельским в книге «ЧК-ГПУ», почерпнуто им из протоколов допросов некоторых членов организации, арестованных в 1920–1921 гг., и из изъятых у них при обысках документов.

Дукельский указывает, что ПОВ в 1918 г. имела несколько главных командований (КН — Коменд начельней), и под номером три значилась организация в Киеве (КН-3). Все три организации входили в состав разведывательного отдела Главного командования польской армии. К середине 1919 г. организация была расширена, и изменилась ее структура. КН-3 стала именоваться КН-У (Коменда начельна Украина). Создавались подчиненные киевской организации местные комендатуры, такие как: КУП — Правобережная Украина, КУЛ — Левобережная, КУЧ — черноморская и КУК — кубано-кавказская команды. Подпольщикам удалось укрепить, а в некоторых местах и восстановить прочные контакты. Так, существовала курьерская связь с Харьковом, Одессой, Винницей, Житомиром, Москвой и Петроградом. На всей территории Украины и России руководство деятельностью ПОВ осуществлялось из Варшавы[47]. Дополняя Дукельского, польский историк М. Волос отмечает наличие у ПОВ 12 баз на Правобережной Украине, 6 — на Левобережной, 6 — в черноморской полосе и в Крыму. Еще 5 баз имелось на так называемых «казачьих землях» и на Кавказе. Члены ПОВ добрались даже до Азербайджана и Грузии. В подпольной деятельности на территории КН-3 в 1918 г. участвовали почти 500 человек[48].

К сожалению, ввиду быстро менявшейся обстановки в России и особенно на Украине, наличия большого числа поляков в советских республиках, из числа которых и вербовались члены ПОВ, слабости вновь созданных органов госбезопасности и ряда других факторов вскрыть подпольные структуры тогда на удалось. Чекисты реально ощутили разведывательно-подрывную работу ПОВ лишь в 1919 г.


Чекистские операции по польской линии в 1918 году

Можно с большой долей уверенности говорить о том, что с польской проблематикой ВЧК впервые столкнулась в самом начале 1918 г., когда против советской власти восстал 1-й корпус польских легионов. Напомню, что польский корпус был создан в составе русской армии еще до Октябрьской революции. Первоначально в 1915 г. польские части формировались как легион, который позднее преобразовали в бригаду и далее — в дивизию. Белорусский историк Н. Сташкевич утверждает, что легионы в боевых действиях не участвовали, поскольку командование Западного фронта считало их ненадежными и отвело с линии фронта в г. Борисов[49]. Уже при Временном правительстве командиром корпуса был назначен бывший командир 38-го армейского корпуса 10-й армии генерал-лейтенант Ю.Р. Довбор-Мусницкий. После Октябрьской революции командование корпуса отказалось выполнять постановления советского правительства о демократизации армии, развернуло националистическую пропаганду, установило контакт с польскими политиками за границей, стремившимися к созданию независимого государства. 12 (25) января 1918 г. Довбор-Мусницкий поднял мятеж против советской власти, и легионеры стали угрожать Ставке Верховного Главнокомандующего в Могилеве. Тогда генерала объявили вне закона, а корпус, согласно приказу командующего Западным фронтом, подлежал разоружению и расформированию. Для этого пришлось применить военную силу, и легионеры понесли серьезные потери. От полного разгрома корпус спасло наступление немецких войск, начавшееся 18 февраля 1918 г.[50]

В связи со сказанным необходимо напомнить о том, что 21 февраля 1918 г. Совнарком РСФСР принял воззвание к трудящемуся населению всей России по поводу наступления Германии. В нем, в частности, отмечалось, что немецкие власти, дождавшись демобилизации старой русской армии, нарушили перемирие и двинули свои войска в наступление против революционной России. В связи с этим СНК призвал ускоренными темпами создать Красную армию для отпора врагу и укреплять «железной рукой» внутреннюю безопасность во всех городах[51]. На это воззвание незамедлительно отреагировала Всероссийская ЧК. В плане рассмотрения польской темы небезынтересно отметить следующее: в объявлении ВЧК, опубликованном в «Известиях ВЦИК» от 23 (10) февраля 1918 г., среди разных категорий лиц, подлежавших расстрелу на месте ввиду создавшейся обстановки, указаны и те, кто планировал ехать на пополнение «польских контрреволюционных легионов». Они однозначно рассматривались как политические преступники и шпионы[52].

Большевики арестовали несколько членов правлений союзов военных поляков. В Минске, к примеру, были захвачены члены Верховного польского военного комитета (ВПВК). Оставшиеся на свободе члены ВПВК выехали в Киев, где заключили соглашение с отделением некоего Польского совета Междупартийного объединения. Представители ВПВК передали свои полномочия вновь образованному совету польских вооруженных сил.

Часть польских офицеров и солдат осталась на территории, контролировавшейся немецкими оккупационными войсками. Другие двинулись в центральную часть России и осели в крупных городах, включая Москву и Петроград, сохраняя во многих случаях даже структуру воинских формирований (взвод, рота и т. д.), а также уставную дисциплину. Только в Москве и ее окрестностях весной 1918 г. насчитывалось более 4500 военнослужащих из состава польских частей, созданных еще при царском режиме и в период Временного правительства. В своем большинстве эти поляки были настроены националистически, негативно относились к советской власти и конкретно — к ее представителям из военного ведомства. Добавлю при этом, что солдаты и офицеры (многие из которых вообще не владели русским языком) слабо поддавались большевистской агитации и пропаганде, поскольку практически не общались с местным населением, не участвовали в разного рода массовых мероприятиях, организовывавшихся советскими и партийными органами, не читали коммунистических листовок, воззваний и газет. Усилия военного отдела Польского комиссариата Наркомата по делам национальностей приносили некоторые результаты в плане обработки своих соотечественников в революционном духе, но не в том масштабе, какой тогда требовался. А как отметил в своем отчете начальник военного отдела Р.В. Лонгва, весной 1918 г. пропагандистская работа почти сошла на нет после переезда всего правительства в Москву и ввиду демобилизации старой армии, а также заключения мира с Германией[53].

Как это ни покажется странным, но многие польские подразделения стояли на всех видах довольствия в Московском военном округе, руководство которого не придавало, вероятно, большого значения их политической надежности. Реальной обстановки в национальных частях никто не знал. Военная контрразведка округа, которой, казалось бы, и надлежало заняться данным вопросом, только становилась на ноги, своих информаторов среди поляков не имела. Не установила она и прочной связи с пробольшевистски настроенными польскими организациями, включая группы Социал-демократической партии Королевства Польского и Литвы (СДКПиЛ). А ведь через них открывалась реальная возможность проникнуть в польские воинские части с целью оперативного вскрытия негативных тенденций, связи с военными миссиями союзников и подготовки с помощью последних конкретных подрывных акций. Опереться можно было на таких членов Центрального исполнительного комитета СДКПиЛ, как председатель ВЧК Ф.Э. Дзержинский и комиссар по польским делам Московского военного округа (с декабря 1917 г.) Э.А. Прухняк.

Возможно, контрразведчики МВО надеялись, что если такие высокопоставленные должностные лица держат под контролем польские части, то и не стоит разворачивать работу на данном направлении. Однако, как показали дальнейшие события, чекисты и комиссары тоже многого не знали. К примеру, они не имели точной информации о существовавшей в то время Комендатуре польских войск в Москве, тесно связанной тогда с патронировавшимся немецким посольством представительством польского Регентского совета (ПРС). Пост коменданта занимал член Союза военнослужащих-поляков В. Дыбчиньский. Он ориентировался на главу представительства ПРС в России А. Ледницкого, которому регулярно представлял доклады о своей конспиративной работе[54].

Вот, что записали в июне 1918 г. следователи ВЧК и Ревтрибунала в протоколе допроса свидетеля по одному из уголовных дел комиссара польских отрядов Московского военного округа, а затем и члена польского Комиссариата большевика Станислава Бабинского: «О польской комендатуре во главе с капитаном Подгурским знает, что она была организована по постановлению Главного Комитета Союза военных поляков для организации национальной польской армии… Руководила действиями ГКСВ-поляков Народно-Демократическая партия. Польские общественные организации, руководимые Нар. Дем. Партией, вели ожесточенную борьбу с образованным по постановлению Совета Народных Комиссаров Польским Комиссариатом… В особенности ожесточенную травлю и борьбу вела Нац. Демократия идейно против контроля над польскими военными организациями… Польский Комиссариат совершенно не знал об издаваемых бюллетенях ЦИК Междупартийного Объединения в целях информации иностранных миссий о польских делах. О Лиге Боевой Готовности ничего не слышал и не знаю…»[55].Прямо скажу — не многое знал комиссар польских военных отрядов в МВО. Фактически он лишь пассивно наблюдал за агитационно-пропагандистской деятельностью польских националистов, и поэтому от него чекистам ждать какой-либо помощи не приходилось. Добавлю, что в этом вопросе никак не проявилась довольно высокая общеобразовательная и политическая подготовка Бабинского. Ведь в этом плане он был «на голову» выше большинства сотрудников ВЧК и следователей Ревтрибунала: окончил философский факультет Ягеллонского университета и Лесную академию, являлся доктором философии. Уже в 1913 г. был избран членом Варшавского комитета Социал-демократии Королевства Польши и Литвы, с мая 1917 г. представлял СДКПиЛ в Московском комитете РСДРП(б), входил в состав советской делегации на мирных переговорах в Бресте, работал в военной среде именно в Москве.

Союз военнослужащих-поляков практически не контролировался и Комиссариатом по польским делам Наркомнаца, хотя его существование, по большому счету, было «секретом Полишинеля» для советских властей как в Петрограде, так и в столице. Деньги для лиц, входивших в Союз военнослужащих, выделял, а следовательно, и имел на них серьезное влияние, функционировавший в Москве (но нигде не зарегистрированный) Польский совет Междупартийного объединения (ПСМО). Руководство и военный отдел ПСМО поддерживали тесную связь с французской военной миссией (ФВМ). И об этом следует сказать подробнее.

Решая свои национальные военно-политические задачи, французские дипломаты и офицеры из миссии не сразу определились по отношению к военнослужащим-полякам: отправить их в Мурманск или Архангельск и далее — в Париж либо использовать в России против большевиков. Они учитывали то обстоятельство, что руководство Союза военнослужащих-поляков еще летом 1917 г. изучало вопрос о реальной поддержке готовившегося генералом Л. Корниловым переворота и склонялось скорее к положительному ответу на обращенный к Союзу запрос заговорщиков[56]. Ф. Дзержинскому, члену созданного ВЦИКом Комитета народной борьбы с контрреволюцией, пришлось 2 сентября 1917 г. даже выступить в польской газете «Трибуна» со специально подготовленной статьей «Польские союзники Корнилова». Он писал: «Польская контрреволюция — это не измышление, это действительность, с которой должна считаться не только польская, но и русская революционная демократия»[57]. Ф. Дзержинский имел в виду конкретно деятельность Верховного польского военного комитета в Петрограде. В новых условиях, при власти большевиков, этот факт мог указывать разведчикам из ФВМ на некоторую возможность привлечения польских частей к закреплению предполагаемого успеха антисоветского восстания, подготовленного к концу мая 1918 г. Главным исполнителем в этом деле выступал спонсировавшийся французским дипломатическим представительством и ФВМ подпольный «Народный союз защиты родины и свободы»[58] — контрреволюционная организация Б. Савинкова. Замечу, что этот политический деятель родился в семье русского чиновника в Польше, окончил в Варшаве гимназию, приобрел многочисленные связи в среде польских борцов с царизмом, с юности был знаком с будущим главой польского государства Ю. Пилсудским[59]. В период Временного правительства, занимая пост военного министра, имел отношение к формированию польских воинских частей. Сразу после взятия власти большевиками вместе с группой военных и политиков, среди которых был и близкий друг Пилсудского бывший офицер царской армии К. Вендзягольский, пытался организовать сопротивление новой власти. Уже будучи в Москве, весной 1918 г. поддерживал с последним контакт как с руководителем одной из польских подпольных организаций в Киеве[60]. Так что связь с Союзом поляков-военнослужащих Савинков мог без труда установить, выполняя указания ФВМ.

Следует подчеркнуть, что разведчики из французской военной миссии в феврале — апреле 1918 г. окончательно еще не решили главный вопрос: стоит ли вообще свергать советскую власть вооруженным путем и привлекать для этого поляков в частности. По крайней мере, мне не удалось найти соответствующие материалы о принятии итогового решения о плане действий в фондах французского военного министерства, хранящихся в Российском государственном военном архиве.

Какое-то время французские военные и дипломатические представители в России выступали лишь в качестве арбитров в спорах поляков-конспираторов о судьбе подчиненных им воинских формирований. Прибывший летом 1918 г. в Париж из Москвы один из членов ПСМО докладывал там, что речь идет о двух проектах: «1) организация людей и содержание их в состоянии боевой готовности для использования на Восточном фронте, 2) концентрация людей и пересылка их различными путями во Францию»[61]. Один из ведущих членов Совета Междупартийного объединения и одновременно деятельный сотрудник еще одной польской организации — Гражданского комитета в Москве — ксендз Казимеж Лютославский настойчиво добивался от французов отправки поляков-военнослужащих из российской столицы и других городов через Мурманск и Архангельск во Францию для вступления их в создававшийся там польский корпус[62].

ПСМО заключил соглашение с находившимся некоторое время в Москве бывшим командиром 2-го польского корпуса генералом Ю. Галлером. В соответствии с данным документом был создан мобилизационный подотдел, начавший функционировать 15 июня 1918 г. Замещать уехавшего Галлера остался нелегально проживавший в Москве генерал Л. Желиговский. Он приступил к организации польских войск под единым началом. Предполагалось, что концентрация и передислокация воинских частей будут осуществляться в тайне от советских властей. В это же время по поручению военного отдела ПСМО и при посредничестве ФВМ К. Лютославский связался с командованием чехословацких войск в России и направил в Сибирь группу офицеров с целью создания там воинских частей из военнопленных поляков. Таким образом, военнослужащие польской национальности весной и летом 1918 г. постепенно пополняли ряды контрреволюционных формирований на севере и востоке нашей страны. А в это время в Париже на заседаниях Польского национального комитета, претендовавшего на роль правительства будущей независимой страны, обсуждался вопрос о том, как побудить Францию и Англию к активной интервенции в Россию с целью свержения советской власти[63].

Как видно из приведенных фактов, в Петрограде и в новой советской столице в начале весны 1918 г. обосновались не только некоторые польские воинские части, но и конспирировавшие свою деятельность политические структуры, преследовавшие националистические цели и враждебно настроенные по отношению к власти большевиков. Однако, как я уже сказал, Московская ЧК и отдел контрразведки Московского ВО были слишком слабы, чтобы выявить конкретные факты тайной работы поляков. Лишь после переезда в новую столицу Всероссийской ЧК на них обратили внимание. Так, уже 23 марта на заседании Президиума ВЧК был рассмотрен вопрос о внедрении секретного осведомителя в среду военнослужащих польских легионов. Конкретный пункт решения изложен следующим образом: «П. 8. О Похопине. Утверждается по предложению Дзержинского негласным сотрудником по собиранию сведений среди польских легионов»[64].

Здесь необходимо сделать небольшое пояснение. При подготовке одного из тематических сборников документов по истории отечественных спецслужб, в котором предполагалась публикация данного протокола заседания руководящего органа ВЧК, я и другие члены коллектива авторов-составителей не смогли найти в архиве ФСБ России никаких данных, дававших бы возможность прокомментировать приведенный выше пункт решения. В частности, не удалось разыскать конкретную информацию, на основе которой председатель ВЧК поставил вопрос о необходимости агентурного наблюдения за легионами. Сведений о самом Похопине также не сохранилось. Можно лишь предположить, что он имел некоторое отношение к легионам и каким-то образом вышел на контакт с Дзержинским, предложив свои услуги. Видимо, возможности Похопина были достаточно серьезные, поскольку наряду с этим человеком нам известно еще лишь об одном секретном сотруднике, которого непосредственно рекомендовал на тайную службу в ВЧК ее председатель, — А.Ф. Филиппове[65].

В одном из дел ВЧК за ранний период ее деятельности удалось найти справку по обследованию польских воинских частей в Москве, датированную 31 марта 1918 г. Подписи под текстом нет. Но, скорее всего, первичную информацию дал делопроизводитель польского полка А. Контримович, а далее работали сотрудники наружного наблюдения Всероссийской ЧК. Судя по тексту справки, польские части дислоцировались в разных районах Москвы, но совсем недалеко от центра. Так, 1-й польский легион располагался на Большой Садовой в доме № 104, по Новинскому бульвару в доме № 101 находился уланский полк, правда, состоявший из 16 офицеров, но настроенных резко против большевиков. При поступлении в полк Контримовича капитан Боулинский заявил ему, что он будет принят на службу только с тем условием, чтобы не признавать советскую власть[66]. Польское воинское подразделение располагалось и на Остоженке в доме № 20. Там, по данным ВЧК, имелся запас оружия и продовольствия. То же и на Пречистенке, в Дурновом переулке.

В Москве действовала так называемая Комендатура Верховного польского военного комитета (ВПВК) — органа, на который Ф. Дзержинский указывал в процитированной выше статье в сентябре 1917 г. В подчинении Комендатуры находились некоторые польские части, а также и запасной батальон, сформированный ВПВК. После Октябрьской революции этот батальон стал называться польским стрелковым полком имени Бартоша Гловацкого. Полк насчитывал около 1500 человек. Дальнейшая судьба полка подробно описана в статье слушателя (на февраль 1920 г.) Академии Генерального штаба В.Т. Дашкевича. Судя по тексту статьи, изобилующей интересными деталями, Дашкевич либо сам служил в полку, либо занимался им по поручению штаба МВО. «В начале марта 1918 г., - писал Дашкевич, — согласно решению штаба Московского военного округа, (полк) должен был переименоваться в интернациональную красноармейскую часть, причем в случае неисполнения этого требования лишался всех видов довольствия, получаемых им из московского интендантства. Требование штаба исполнено не было. Благодаря суммам, полученным от Совета Междупартийного Объединения (в марте мес. 10.000 рублей), часть просуществовала до апреля месяца, когда по распоряжению ВЧК несколько чинов командного состава с командиром полка, полковником Маевским, во главе были арестованы, а полк расформирован»[67].

Сделаем лишь небольшое уточнение. Согласно тексту отчета заведующего военным отделом Комиссариата по польским делам Р. Лонгвы, именно он и его подчиненные, а не ВЧК, инициировали ликвидацию польского стрелкового полка им. Б. Гловацкого, а также еще двух польских полков «советских войск южного направления»[68]. Безусловно, в данном конкретном случае Комиссариат по польским делам действовал в контакте с чекистами.

К свидетельствам Дашкевича добавлю еще несколько фактов, почерпнутых из уголовного дела на командира польской воинской части. Полковник Казимир Болеславович Маевский долгое время служил в царской армии, участвовал в боях в период Первой мировой войны, был ранен и прибыл в Москву в конце 1917 г. для долечивания в госпитале. Здесь на него вышли представители Польской комендатуры (ПК) и предложили стать командиром запасного полка и далее сформировать польскую бригаду. ПК находилась в связи с военным отделом Польского совета Междупартийного объединения и через него с французской военной миссией. По указанию ПК и ПМПО полковник Маевский пошел официальным путем к достижению поставленной цели — он готовил и направлял докладные записки военному руководителю Высшего Военного Совета генералу М.Б. Бонч-Бруевичу и наркому по военным делам Л. Троцкому. Полковнику удалось даже добиться нескольких личных докладов указанным советским военным деятелям, в ходе которых Маевский настаивал на практической реализации представленных им проектов. Не дожидаясь официального утверждения командующим МВО Н.И. Мураловым создания полка им. Бартоша Гловацкого, его командир сумел договориться о снабжении воинской части всеми видами довольствия и праве подписывать отпускные билеты и командировочные удостоверения. Это нужно было ПМПО и ПК для направления эмиссаров в места содержания военнопленных польской национальности австро-венгерской и немецкой армий и вербовки их в новые формирования. Причем Маевский официально заявлял, что комплектует будущую советскую стрелковую дивизию. Именно советскую, следовательно, подчиненную нашему военному командованию[69]. И в это же самое время он несколько раз посещал главу французской военной миссии генерала Ж. Лаверня и получил от него (через ПМПО) более 20 тысяч рублей на содержание полка и поездки эмиссаров.

Конспиративная деятельность и реальные планы полковника выяснятся позднее, когда 6 апреля 1918 г. он будет арестован ВЧК и допрошен, а при обыске изъяты все документы, подтверждавшие его противосоветскую деятельность. Есть основания предполагать, что Маевский в определенной степени сотрудничал со следствием, возможно, под давлением добытых ВЧК улик и угрозы расстрела. Как бы там ни было, остается неопровержимым тот факт, что другие арестованные по его делу лица были осуждены, а некоторые и расстреляны. Однако в отношении Маевского председатель ВЧК Ф. Дзержинский и комиссар польских советских частей С. Бабинский вышли с ходатайством в Президиум ВЦИК о прекращении уголовного дела и освобождении полковника из-под стражи. Президиум ВЦИК с этим согласился и принял 14 сентября 1918 г. соответствующее решение[70]. Замечу, что в это время уже действовал декрет СНК о «красном терроре». На этом фоне вердикт по делу Маевского представляется чем-то экстраординарным. Правда, исполнять решение Президиума ВЦИК чекисты не торопились. 3 октября Маевский все еще числился в Бутырской тюрьме. При этом он уже неделю находился на допросах в ВЧК[71]. О дальнейшей судьбе полковника пока ничего не известно. Можно только предполагать, что по делу вскрылись новые обстоятельства, потребовавшие отложить освобождение Маевского.

Совсем недавно я вновь получил возможность, но теперь уже детально, изучить дело братьев Лютославских, хранящее в Центральном архиве ФСБ России. Просмотрев его еще в конце 1990-х гг. и не имея перед собой специальной задачи изучить чекистские операции в 1918 г. именно по польской линии, я, к сожалению, тогда упустил много важной, на мой взгляд, информации по некоторым описанным раньше эпизодам. Она осталась невостребованной и при написании мной монографии о советской контрразведке в ранний советский период. Поэтому воспользуюсь сейчас материалами дела и уточню то, что осталось «за кадром». Прежде всего это касается тех конспиративных польских военных структур, которые действовали в Москве в 1918 г.

Из уголовного дела братьев Лютославских следует, что в Москве действовало несколько строго конспиративных организаций, связанных с ПМПО и Польской комендатурой, прежде всего это «Лига Боевой Готовности» (ЛБГ) и «Революционный Союз зарубежных поляков для борьбы за независимость» (СЗП).

Что стало известно чекистам от допрошенных лиц о первой? Она была создана в ноябре — декабре 1917 г. в Киеве, и якобы руководил ею некий офицер польских легионов А. Езерский. По крайней мере, при обыске у Иосифа Лютославского обнаружили письмо к нему от главного коменданта Езерского с предложением создать и возглавить в качестве коменданта московское отделение ЛБР[72]. Цель данной структуры определялась следующим образом: агитация среди гражданского населения и военнопленных поляков в пользу образования польской вооруженной силы для борьбы с немцами и за независимость Польши. Причем, судя по тексту письма, Езерский был вполне осведомлен об избрании И. Лютославского членом Исполкома ПМПО и его связях с военнослужащими-поляками в Москве. Этот факт свидетельствует об информированности подпольщиков в Киеве о состоянии дел в будущей столице Советской России. Далее, во исполнение предложения главного коменданта, на организационное собрание московского отделения ЛБГ Лютославскому удалось собрать около 400 человек[73]. Был создан штаб новой организации, но назвать чекистам его членов Лютославский категорически отказался. И еще одно, на мой взгляд, очень важное обстоятельство: при ЛБГ существовали военные курсы, которые функционировали в помещении спортивного общества «Сокол», патронировавшегося Польским советом Междупартийного объединения. Под прикрытием проведения тренировок члены ЛБГ получали начальные военные знания. И все это происходило без ведома местных властей.

Цели ЛБГ, нелегальный характер ее деятельности и направленность подготовки ее членов позволяют сделать вывод о том, что под названием ЛБГ действовала Комендатура Польской организации войсковой, созданной Пилсудским еще в 1914 г. В данном случае мы имеем дело с филиалом Коменды начельной № 3 ПОВ (КН-3) в Киеве — центральной для всех советских республик в 1918 г.

Подтверждают мой вывод материалы исследователя истории польских спецслужб профессора А. Пеплоньского, незнакомого, кстати говоря, с документами из уголовного дела на братьев Лютославских. Польский историк в одной из своих монографий указывает на то, что именно эти польские политические деятели руководили в Москве Комендатурой ПОВ[74]. Уточню только, что этой работой непосредственно занимался лишь один из братьев — Иосиф Лютославский.

О «Союзе зарубежных поляков» (СЗП) из материалов уголовного дела известно меньше, чем о ЛБГ. В протоколах допросов Иосифа Лютославского и члена СЗП Станислава Липковского содержится следующая информация: организация создана в начале 1918 г. в Воронеже польскими военнопленными. Некие ее организаторы обратились за финансовой помощью в военный отдел ПМПО, конкретно — к И. Лютославскому. Они же предложили создать отделение СЗП в Москве. Заняться этим делом было поручено некоему Мариану Гржегорчику. О нем известно лишь то, что он «был человек очень энергичный, он был душой Московской организации»[75]. Через него шло финансирование и ЛБГ, и СЗП, а также полка им. Бартоша Гловацкого. Гржегорчик был, по мнению чекистов, посвящен практически во все дела нелегальных польских организаций. Поэтому 29 апреля 1918 г., когда следователи получили некоторые сведения о его роли от Лютославских, председатель ВЧК Ф. Дзержинский подписал ордер на его арест. К сожалению, время было упущено, и подозреваемый в контрреволюционных действиях Гржегорчик, узнав об аресте братьев Лютославских, успел скрыться. Приведенными сведениями исчерпываются мои знания об ЛБГ и СЗП. Возможно, что отечественные и польские историки найдут новую информацию по данному вопросу и смогут дополнить сказанное.

При всей скудости данных о работе по польской проблематике Всероссийской ЧК и военной контрразведки в первой половине 1918 г. можно, тем не менее, утверждать, что офицеры польских частей и некоторые польские политики, находившиеся в тот период в Петрограде, а также в Москве, проводили враждебную советской власти деятельность. Кроме того, что они наладили переправку военнослужащих-поляков в неконтролировавшиеся большевистским правительством регионы, они еще и противодействовали полякам — сторонникам большевиков в реализации их шагов по привлечению соотечественников из числа солдат и офицеров в ряды Красной армии. Существовала и гипотетическая возможность участия поляков в контрреволюционном заговоре под руководством Б. Савинкова. По крайней мере, известно, что среди участников восстаний, организованных «Народным союзом защиты родины и свободы», в частности в Ярославле, были и польские офицеры[76].

Все это не могло не тревожить чекистов. Так, решение о задействовании Похопина в качестве секретного сотрудника для проникновения в среду военнослужащих-поляков состоялось 23 марта, то есть всего через 10 дней после переезда ВЧК в новую столицу. Среди большого числа организационных вопросов, стоявших на повестке дня, у руководства ВЧК находилось время только для наиболее важных и неотложных в оперативном и следственном плане дел. Среди них оказалось и «Объединенное дело польских белогвардейских легионеров»[77].

На основании ли данных, полученных от Похопина, или без его участия, но Отдел по борьбе с контрреволюцией ВЧК провел обыски у легионеров, а также арестовал нескольких членов Польской комендатуры, однако ничего компрометирующего тогда обнаружить не удалось. Допросы легионеров результатов не дали. Поэтому уже 9 апреля 1918 г. на заседании ВЧК по предложению члена Коллегии и одновременно заведующего Отделом по борьбе с контрреволюцией И.Н. Полукарова было принято решение «о выдаче польским легионерам жалованья из отобранных у них 6 720 рублей ввиду крайне бедственного их состояния и отобрания с них подписки о срочном выезде из Москвы»[78]. Этим самым чекисты, пусть и с опозданием, но пытались пресечь создание в столице объединенного польского военно-политического центра. Однако процесс переброски поляков на север и в Сибирь не прекращался. Через Москву на Мурманск и далее во Францию ехали легионеры не только из Белоруссии, но и с Украины, из оперировавших там 2-го и 3-го польских корпусов. Историкам известно, к примеру, о передвижении по этому маршруту командира 2-го польского корпуса генерала Ю. Галлера в мае 1918 г.[79] Находившийся в корпусе адьютант и доверенное лицо Ю. Пилсудского Б. Венява-Длугошовский намеревался последовать в Париж вслед за комкором и прибыл из Киева в Москву. Ему повезло меньше. В российской столице он был арестован ВЧК, содержался некоторое время на Лубянке и в Бутырках, но затем по каким-то соображениям был освобожден. В сентябре он беспрепятственно отправился в Варшаву. А вот к другим легионерам относились более строго. Даже рядовых солдат освобождали порой только после рассмотрения их дел на заседаниях руководства ВЧК или ее местных органов[80].

Некоторые авторы утверждают, что Венява-Длугошовский прибыл в Москву в составе некой дипломатической миссии, стремясь тем самым указать на «беззаконную» деятельность чекистов, нарушивших его неприкосновенность[81]. Действительно, летом и осенью 1918 г. бывали и задержания иностранных дипломатических сотрудников, и обыски в посольствах и консульствах. Однако здесь совсем иной случай, поскольку самостоятельного польского государства тогда еще не существовало, а следовательно, никаких его дипмиссий не могло и быть. Более того, есть свидетельства о заключении Венявы-Длугошовского в тюрьму вместе с группой польских солдат и офицеров, тайно направлявшихся на Мурман. Вот, к примеру, что вспоминал о времени своего ареста в Москве в июле 1918 г. В. Клементьев — один из ближайших соратников активного борца с советской властью Б. Савинкова: «Во главе у них (арестованных. — А.З.) Венява-Длугошовский. Поляки здесь временно. Их везут „на казенный счет в Польшу“»[82]. В делопроизводственных документах ВЧК за 1918 г. нет упоминания о том, на каком основании был освобожден из тюрьмы Венява-Длугошовский. Польские историки, в частности М. Волос, выдвигают версию о личном указании на этот счет главы ВЧК Дзержинского. Его якобы просил об этом известный адвокат Л. Берензон, защищавший Феликса Эдмундовича и брата Венявы-Длугошовского на судебных процессах в царское время[83]. Возможно, так оно и было. Но для нас более важно определить другое — откуда Клементьев знал Веняву-Длугошовского? Ведь он не жил и не служил до революции в Польше. Поэтому возникает вопрос: не находился ли адъютант Пилсудского со своими соратниками в контакте с подпольной организацией Савинкова при посредничестве ФВМ?

Стоит обратить внимание и на то, что упомянутый выше генерал Галлер, в конечном итоге, добрался северным маршрутом (через Мурманск) до Парижа именно при помощи ФВМ. Нет сомнений в том, что «туристам» и во многих других случаях помогала ФВМ. И помогала не из сострадания к полякам, а преследуя интересы своего государства. Именно французы стали основным «спонсором» при создании армии и специальных служб Польши, готовили и подталкивали их руководящий состав к борьбе против РСФСР и других советских республик.

Что касается чекистов, то они уже в 1918 г. поняли, кто стоит за спиной легионеров. Приведем в подтверждение этого лишь два примера. 2 июля 1918 г. газета «Известия ВЦИК» опубликовала статью с обзором одной успешной операции ВЧК. Сообщалось, что чекисты получили сведения о неизвестной им ранее подпольной организации, занимающейся вербовкой среди чехословаков и поляков добровольцев в контрреволюционные отряды. «При этом, — отмечал корреспондент, — имелись точные указания об активном участии в этой организации одной из миссий союзного дипломатического корпуса… Филиальные отделения этой конспиративной организации имелись почти во всех крупных городах Советской республики. По-видимому, вербовка контрреволюционных отрядов происходила по определенному плану и указаниям из центра. Вчера ВЧК по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией стало определенно известно, что в 9 часов вечера на Ярославском вокзале приготовлено два вагона для посадки навербованных добровольцев — чехословацких и польских офицеров. ВЧК при проверке сведений на месте обнаружила два вагона в составе поезда, отправляющегося на Вологду, специально предназначенных для добровольцев, которые официально назывались солдатами французской армии… Когда погрузка людей кончилась, ВЧК… отцепила вагоны и арестовала всех находящихся там лиц. При них были найдены бумаги, выданные французской миссией… Когда сотрудники ВЧК начали допрашивать арестованных о направлении и цели их пути, то эти мнимые французы оказались почти ни слова не понимающими по-французски. Арестовано 45 человек, главным образом офицеров. Из дальнейших допросов выяснилось, что вербовкой непосредственно занималась французская миссия, причем все дело было сосредоточено в руках секретаря этой миссии поляка Юльского. Во главе отряда стоял капитан Поппельский»[84]. Второй случай привел в своем выступлении на конференции чрезвычайных комиссий Северной Коммуны делегат от комиссии Мурманской железной дороги Ярославцев. Он рассказал о том, что удалось раскрыть несколько крупных (по меркам местной ЧК) заговоров. Среди них и заговор польских легионеров. По данному делу было арестовано 200 человек[85].

Следствие по польским легионерам чекисты продолжали до конца 1918 г. Итоговым можно считать одно из сообщений, подготовленное сотрудниками ВЧК для прессы. В газете «Известия ВЦИК» от 4 декабря, в разделе, посвященном деятельности чрезвычайных комиссий, появилась заметка под заголовком «Дело бывших польских легионеров». В ней кратко излагался ход начатого еще в июне следствия, указывались фамилии организаторов переправки военнослужащих на север и в Сибирь — видных членов польской партии национальных демократов профессора В. Грабского, ксендза К. Лютославского, а также генерала Галлера. В конце заметки приведено следующее решение руководства советской спецслужбы: «ВЧК, рассмотрев все данные и принимая во внимание, что бывшие легионеры были обмануты своими вождями, постановила всех задержанных из-под стражи освободить, предоставив им возможность возвращения на родину»[86]. Скорее всего, такой вердикт был продиктован необходимостью оказать поддержку Народному комиссариату по иностранным делам РСФСР, предпринимавшему в тот период попытки снять напряженность в советско-польских отношениях.

Через полтора года о делах на польских легионеров посчитал необходимым вновь упомянуть заместитель председателя ВЧК М. Лацис. В своей небольшой книге, увидевшей свет в 1920 г. и предназначавшейся для лекторов и агитаторов, он воспроизвел упомянутые выше сообщения и газетные статьи. При этом для усиления читательского внимания автор снабдил свой материал характерными заголовками типа: «Вербовка польских легионеров на Мурмане», «Польская военная организация»[87] и т. д. Раздел книги, посвященный операциям, проведенным по полякам, сопоставим по объему с описанными в этом же издании делом британского дипломата Р. Локкарта и операцией по раскрытию подпольной организации Б. Савинкова. Это придает работе по полякам в 1918 г. весомость, подчеркивает одинаковую угрозу данных враждебных проявлений для безопасности страны. Понятно, что книга готовилась уже в 1920 г., возможно, даже после начала советско-польской войны, и была призвана подчеркнуть враждебное отношение к Советской России со стороны Англии, Франции и, конечно же, Польши. Но приведенные в книге факты не являлись вымыслом, они полностью подтверждаются документами, сохранившимися в российских и иностранных архивах.

К 1918 г, относятся и оперативно-следственные мероприятия в отношении двух братьев Лютославских. Они происходили из известной в Польше семьи, проживали в Варшаве и в 1915 г. эвакуировались в Москву ввиду наступления немцев. Как я уже упомянул, один из братьев — Казимеж Францевич Лютославский — являлся членом военного отдела Польского совета Междупартийного объединения и по поручению данного органа занимался отправкой польских военнослужащих во Францию при посредничестве ФВМ и под ее контролем. Второй брат — инженер Марьан (в некоторых документах указано имя Мариан) — состоял в должности уполномоченного Центрального обывательского комитета Царства Польского, но с начала 1918 г. занялся подпольной работой против новой советской власти по указаниям французской военной миссии. Он, так же как Казимеж и Иосиф, занимался нелегальной переправкой бывших польских легионеров на север и на территорию, контролировавшуюся Чехословацким корпусом в Сибири.

Кстати говоря, в Сибири уже летом 1918 г. неким Польским военным комитетом формировалась 5-я польская стрелковая дивизия. Активное участие в ее создании принимали тайно выехавшие из Москвы по поручению ПСМО и при помощи братьев Лютославских бывшие легионеры: капитан Р. Воликовский, майор В. Чума и поручик Э. Доян-Мишевский. Польские воинские части создавались при Чехословацком корпусе по договору с Чехословацким национальным советом, к чему опять же приложил усилия К. Лютославский[88]. Поездка в Сибирь была осуществлена в полном взаимодействии ПСМО с легально действовавшим в Москве еще с начала ноября 1917 г. Верховным польским военным комитетом (ВПВК), конкретно — с его мобилизационным отделом, о деятельности которого ВЧК не имела никакой информации. В середине февраля 1918 г. чекисты арестовали некоторых руководителей ВПВК во главе с подполковником Подгурским, однако не добились от них показаний о тайно проводимых мероприятиях. Удалось лишь выяснить, что ВПВК, скрывая свои истинные цели, участвовал в формировании в Москве Польского резервного полка, впоследствии переименованного в Батальон обороны казначейства польского народа, а затем — в полк имени героя польского восстания под руководством Костюшко Бартоша Гловацкого[89]. Только после ареста Марьяна и Иосифа Лютославских, а также командира полка полковника К.Б. Маевского в ходе следствия по ним чекисты выяснили, что они принимали деятельное участие в формировании контрреволюционных отрядов на основе вышеупомянутого полка им. Бартоша Гловацкого. Как было установлено, Иосиф Лютославский провел 24 марта 1918 г. совещание с главой ФВМ генералом Ж. Лавернем и обсудил план организации и пересылки польских отрядов во Францию и в Сибирь.

Об этих контактах и существе переговоров чекисты не имели сведений от своих негласных источников. Ведь в первой половине 1918 г. по представительствам союзных войск ВЧК практически не действовала. Да и использование агентуры как системы работы чекисты, включая и самого руководителя ВЧК Ф. Дзержинского, тогда не признавали. Только в мае, после операции по савинковскому «Народному союзу защиты родины и свободы», они смогли констатировать реальную разведывательно-подрывную активность со стороны дипломатических и военных работников Англии и Франции в Советской России.

Иностранные представители не ограничивались только сбором военной, политической и экономической информации. Они поддерживали, а иногда и сами организовывали акции, направленные на низвержение большевистской власти. Кроме заговоров, террористических покушений на известных деятелей РКП(б) и правительства, операций в экономической сфере, они разрабатывали и проводили мероприятия по подрыву авторитета большевиков в народных массах. Наиболее известной операцией является распространение фальшивых документов о сотрудничестве некоторых советских руководителей с немецкой разведкой в деле разрушения российской армии и государственности. Некоторые публицисты и даже историки, как у нас в стране, так и за границей, до сих пор отказываются признать подделками, запущенные в 1917–1918 гг. в оборот «документы». Такие авторы намеренно игнорируют убедительные исследования широко известного американского дипломата и историка Дж. Кеннана[90] и российского ученого — доктора исторических наук, профессора В.И. Старцева[91]. Не вдаваясь в детальное обсуждение их работ, отмечу только то, что имеет отношение к рассматриваемым мною вопросам, а именно к действиям польских подпольщиков в Петрограде и в Москве в 1918 г.

Итак. Историк Старцев однозначно утверждал (и я с ним полностью согласен), что автором фальшивок является писатель и журналист, поляк по национальности Фердинанд Оссендовский[92]. Мне этот персонаж впервые встретился еще в 1990-е гг., когда я готовил монографию по истории отечественной контрразведки[93]. Оказалось, что Оссендовский, будучи журналистом (пишущим под псевдонимом «Мзура») и помощником редактора газеты «Вечернее время», начиная с 1916 г. не раз обращался в военные и военно-морские органы царской контрразведки с предложениями передать якобы имевшиеся у него материалы о немецком шпионаже в Российской империи[94]. Однако в контрразведывательных учреждениях не спешили брать сведения журналиста за основу расследований, поскольку они не указывали на первоисточник. Скорее это были некие размышления Оссендовского, основанные на открытой и всем доступной информации, а также и на разного рода слухах.

После падения царского режима «Мзура» вновь и вновь бомбардирует своими предложениями теперь уже контрразведку Временного правительства. В итоге он добился приема в отделе генерал-квартирмейстера Генштаба у полковника М.Ф. Раевского, отвечавшего за организацию курсов контрразведки. С Оссендовским заключили контракт, и он стал читать курс лекций под общим названием «Противодействие торговому шпионажу»[95]. Чтобы поднять свою значимость, лектор неоднократно упоминал о том, что немецкая разведка вынесла ему смертный приговор за вскрытие ее агентурной работы в России[96]. В общем, приврать он был мастер и делал это вдохновенно, умело превращая ложь в подобие правды.

После Октябрьской революции Оссендовский, являясь откровенным противником новой власти, установил контакт с французской разведкой, а конкретно с резидентом 2-го Бюро Генштаба Франции капитаном П. Лораном, через своего коллегу по работе в газете «Вечернее время» Е.П. Семенова-Когана. Французский разведчик специализировался на фальсификации документов, якобы доказывающих связь большевиков с немецкими разведслужбами[97]. Именно ему и продал Оссендовский несколько изготовленных фальсификатов, которые стали известны в исторической литературе как «документы Сиссона». В одном из своих писем друзьям Е. Семенов указывает следующее: «Я представил г. N некоторым союзным посольствам, которым он передал списки нескольких тысяч названий фирм и имен агентов, работавших на Германский Главный штаб в России, Финляндии, Польше (выделено мной. — А.З.)и за границей. Я эти списки передал в феврале 1918 г. Сиссону для правительства Сев. Ам. Соед. Штатов»[98].

Далее вполне уместно процитировать исследователя деятельности Оссендовского как фальсификатора — историка Виталия Ивановича Старцева. Вот, что он пишет относительно польской темы в «разоблачительных документах»: «Сложными были взаимоотношения с поляками. Временное правительство торжественно пообещало, что после победы над Германией будет воссоздано сильное независимое польское государство из всех его трех частей. Было разрешено формирование польских частей, возникли десятки польских общественных организаций разных направлений, продолжал действовать созданный еще царским правительством Ликвидационный комитет по делам Царства Польского. Большевики постепенно стали закрывать все эти организации, сосредоточив управление польскими делами в своем специальном комиссариате. Это вызвало недовольство большинства несоциалистической польской общественности в Петрограде и по всей стране. Как тогда понимали поляки, Советская Россия, ищущая мира с фактическим победителем в войне, не будет бороться за интересы возрождения Польши и намерена уступить ее Германии. Поэтому количество врагов большевиков среди поляков резко увеличилось. Русские поляки посчитали, что их надежды теперь связаны только с союзниками. Если они выиграют войну, Польша будет независимой, если нет — стонать полякам под германским и австрийским сапогом. Если же удалось бы подтолкнуть союзников к свержению большевистского правительства или оказанию эффективного давления на него, то Россия еще смогла бы сыграть какую-то роль в достижении польской независимости. Так, кроме многолетней ненависти к немцам и только что родившейся ненависти к большевикам, А.М. Оссендовского толкал к изобретению новых „документов“ для союзников и священный польский национальный эгоизм»[99]. Таким образом стала появляться в фальсификатах, посвященных брест-литовским переговорам, польская проблематика.

Теперь подошло время возвратиться к аресту чекистами 23 апреля 1918 г. братьев Лютославских. Статья (а не краткое сообщение) об этом была напечатана в центральной правительственной газете «Известия ВЦИК» 4 мая, когда сотрудники ВЧК посчитали возможным довести до сведения общественности некоторые результаты следствия. Заголовок статьи указывал на сущность обвинения, предъявленного братьям, — «Фабрикация провокационных документов»[100]. Корреспондент писал, что при обыске на квартире у Марьяна Лютославского были найдены документы, предназначавшиеся для передачи иностранным миссиям. «Содержание их таково, — указывает автор статьи, — чтобы скомпрометировать власть Рабоче-Крестьянского правительства в глазах народов». Братья отказались сообщить следователям, откуда они взяли эти документы, но признали своими записи, поясняющие изъятые материалы, а также то, что они изготовили несколько копий фальшивки с целью распространения в кругах польской общественности. В одном из «документов» говорилось, что представители русского и германского командований еще до заключения мира подписали 22 декабря 1917 г. тайное соглашение по польскому вопросу, согласно которому польский народ отдается во власть немцев. И за это якобы большевистские лидеры получили огромные деньги. В тексте «соглашения» предусматривалось лишение поляков-военнопленных продовольственных пайков и перевозка их тайным способом на работы в Германию. Последнее как нельзя лучше подходило для соответствующей обработки легионеров.

Подготовленная Оссендовским фальшивка сохранилась в Национальном архиве США, где с ее текстом ознакомился российский историк Старцев. В «документе» говорилось о том, что совещание представителей Германии и большевистской России пришло к следующему заключению: «Польская политика направляется германским правительством. Русское правительство не вмешивается в польские внутренние дела и поэтому не имеет права защищать или выступать против: 1) отделения нефтяного и металлургического бассейна в Домброве, который аннексируется Германией; 2) ограничения права лиц польского происхождения заниматься нефтяной промышленностью в Галиции; 3) против отделения и административного устройства Холмской губернии; 4) согласованной внутренней политики Германии, Австро-Венгрии, Украины, Курляндии, Эстляндии и Лифляндии, касающейся Польши; 5) против экономической политики Германии и Австро-Венгрии в Познанской губернии и Галиции и в польских районах, аннексируемых Германией от России»[101]. Как представлялось автору фальшивки, союзники просто обязаны были возмутиться действиями советских руководителей, предпринять против них жесткие меры и одновременно сделать все для возбуждения поляков против новой власти в России, подталкивая их к борьбе за свои «ущемленные» права.

В пояснительной записке к фальшивке, подготовленной неизвестным автором, говорилось: «Нужно добавить, что по крайней мере два местных поляка были арестованы по случаю этих документов и обвинены, среди прочего, в их подделке»[102]. Нет сомнения, что этими людьми были братья Лютославские — Марьян и Иосиф. Они, по всей видимости, путем распространения фальшивых документов намеревались побудить сомневавшихся военнослужащих-поляков к вступлению в формировавшиеся части и выезду на север либо в Сибирь для участия в борьбе с большевиками.

Материалы уголовного дела позволяют подтвердить мой вывод относительно намерения Лютославских распространить именно фальшивки Оссендовского. Обнаруженные профессором Старцевым в американских архивах «документы» этого фальсификатора, касающиеся польской проблематики, текстуально совпадают с теми, что сохранились в деле братьев Лютославских[103]. Как выяснилось в ходе следствия, эти «документы» Марьян Лютославский привез ориентировочно 19–20 апреля 1918 г. из Петрограда, что совпадает по времени и месту нахождения Оссендовского перед бегством в Сибирь.

Судебный процесс над Лютославскими должен был состояться в Москве в начале осени 1918 г. По непонятным до сего времени причинам ВЧК передала все материалы дела в Ревтрибунал, где расследование взяла в свои руки заведующая следственной частью Е. Розмирович. В собственноручно написанной биографии она не указывает на получение какого-либо образования кроме женской гимназии. Впрочем, в первые годы советской власти для занятия должности в судебных органах, таких как трибуналы, не требовалась юридическая подготовка. Однако отсутствие такой квалификации напрямую влияло на качество расследований. Вот и в случае с братьями Лютославскими мы видим поверхностность в доказывании деяний, ими совершенных. Защищавший братьев в ходе трибунальского следствия адвокат С. Кобяков в воспоминаниях подробно описывает, используя, конечно же, лишь свою аргументацию, успешное опровержение участия подсудимых в распространении фальшивок Оссендовского. Это же касается и связей с командованием польского полка. Защитник опроверг наличие каких-либо антиправительственных мотивов у Лютославских в деле формирования данной воинской части и частичном финансировании ее офицеров. Сам факт пополнения личного состава полка вновь прибывавшими в Москву военнослужащими, включая и бывших военнопленных, он объяснил личным одобрением этих действий со стороны наркома по военным делам Л. Троцкого. Вызвать же на заседание трибунала «вождя» Красной армии для дачи пояснений Розмирович не решилась[104]. Так могло дойти и до оправдания подсудимых или, в худшем случае, до приговора к содержанию в концлагере до конца Гражданской войны, как это часто применялось при формулировании окончательного решения трибунала. Однако 5 сентября 1918 г. в связи с покушением на В.И. Ленина был объявлен декрет Совнаркома о «красном терроре», и на его основании в этот же день Лютославские вместе с несколькими царскими министрами были расстреляны[105].

Подытоживая сказанное выше, можно утверждать следующее.

1) Впервые с польской проблематикой ВЧК столкнулась уже в самом начале 1918 г., когда 1-й польский корпус во главе с генералом Довбор-Мусницким выступил против новой власти. Некоторые политики и общественные деятели польской национальности, проживавшие в Советской России, пытались организовать пополнение корпуса. Происходило это путем направления в район его оперирования соплеменников из числа бывших военнослужащих разваливавшейся русской армии, а также военнопленных.

2) ВЧК и военная контрразведка не располагали в это время какими-либо оперативными возможностями в польских кругах. Метод агентурного проникновения в интересующую среду еще не стал основным в работе советских спецслужб.

3) В этих условиях польские политики могли беспрепятственно создавать на территории РСФСР неподконтрольные властям организации для решения некоторых задач по подготовке к образованию независимого польского государства. Несмотря на разницу в подходах к достижению цели у ряда политических и общественных деятелей, все они сходились в одном — необходимости создания воинских частей как некоего ядра будущей армии. Эта деятельность маскировалась под формирование сил для отпора германским войскам.

4) Реализации тайных планов помогала французская военная миссия. От нее шли финансовые средства, а также указания и конкретная помощь в организации переправки поляков-военнослужащих и бывших военнопленных на север и в Сибирь. Там предполагалось создать антибольшевистские силы, подконтрольные союзникам — будущим интервентам.

5) Одним из эффективных способов убедить польских солдат и офицеров в необходимости сопротивления советской власти считалось распространение фальшивых документов, содержавших информацию о состоявшихся тайных договоренностях между большевистскими лидерами и германским командованием, Предмет этих договоренностей — недопущение полной независимости Польши, взятие под контроль ее экономики и финансов, ущемление прав польского народа. Изготовителем фальсификатов являлся журналист польского происхождения Оссендовский, а размножением и распространением их занялись видные политики-конспираторы братья Лютославские.

6) Предпринятые органами ВЧК в апреле — июле 1918 г. мероприятия, включая и арест Лютославских, позволили сорвать планы французской военной миссии и польских националистов.


Борьба спецслужб в условиях советско-польской войны

1. Оперативная обстановка на границе Польши и советских республик

Возникновение советско-польского фронта относится к началу 1919 г. За несколько месяцев до этого (в конце 1918 г.) фактически закончилась Первая мировая война, хотя заключение Версальского мирного договора было еще впереди. Центральные державы потерпели поражение, начался процесс крушения двух европейских империй — Германской и Австро-Венгерской. Согласно условиям перемирия, германские власти отказывались от всех положений Брестского договора, что делало его юридически ничтожным. Советское правительство также аннулировало договор, навязанный ему в марте 1918 г. Складывалась принципиально иная геополитическая обстановка. Этим не замедлили воспользоваться польские политические и военные деятели, много лет мечтавшие о создании независимого польского государства. Их чаяния поддержали участники конференции премьер-министров Франции, Великобритании и Италии, состоявшейся 3 июня 1918 г. в Версале. Они решили, что «создание объединенной и независимой Польши с доступом к морю является одним из условий прочного и справедливого мира в Европе»[106]. 12 ноября Регентский совет передал Ю. Пилсудскому военную власть и верховное командование польскими вооруженными силами. Кроме того, ему поручалось сформировать общенациональное правительство. Через два дня совет самоликвидировался, передав Пилсудскому всю полноту власти в стране. Два дня потребовалось новому главе страны, чтобы его подчиненные подготовили и, после подписи, разослали дипломатическую ноту, извещавшую мировое сообщество о существовании новой европейской республики — независимого Польского государства[107].

Границы Польши определились далеко не сразу. В первую очередь Пилсудского, его политических сторонников и даже противников волновал вопрос о восточной границе. Влиятельные политические круги, в основном левой социально-политической ориентации, рассчитывали восстановить страну в границах 1772 г., присоединив к этнической Польше территории Белоруссии, Украины и Литвы и создав федеративную буржуазную республику. Естественно, что такая постановка вопроса не устраивала советское правительство. Идея мировой революции владела тогда умами многих высокопоставленных партийных, военных и государственных деятелей в Советской России. Нарастание революционного движения в польских землях способствовало ускорению процесса сближения левых партий бывшего Царства Польского СДКПиЛ и ППС-левицы и созданию на их основе во второй половине 1918 г. Коммунистической рабочей партии Польши[108]. Для польских властей не было секретом намерение большевиков советизировать Белоруссию, Украину и Литву и построить с ними прочный военно-политический союз. Знали они и о нескрываемых планах части польских коммунистов, находившихся в РСФСР, по установлению «на штыках Красной армии» пролетарской власти в самой Польше. Продвижение частей Красной армии на Запад вслед за уходившими германскими войсками как бы подтверждало начало реализации этого сценария. На этом фоне правительство Польши 12 декабря 1918 г. приняло решение об оккупации территории Литвы, и вскоре его воинские контингенты заняли Вильно[109]. Однако 5 января подразделения Красной армии освободили город. Виленский конфликт явился первым крупным столкновением советских войск с польскими легионерами.

Как в Москве, так и в Варшаве отдавали себе отчет в том, что обстановка имеет тенденцию к обострению, но продолжали действовать, исходя из своих геополитических интересов. В конце 1918 — начале 1919 г. ведомства иностранных дел противостоявших государств регулярно направляли дипломатические ноты с обвинениями друг друга в вероломстве и призывами урегулировать отношения на неприемлемых для противоположной стороны условиях[110]. Одновременно с этим и Советская Россия, и Польша неоднократно обращали внимание правительств крупных европейских государств на неправомерные действия соседа. Однако ни ноты НКИД РСФСР и МИД Польши, ни апелляции к европейским арбитрам результатов не приносили. Все указывало на предстоявшее в недалеком будущем масштабное военное столкновение, путь к которому открывали принятые на международном уровне половинчатые решения по итогам Первой мировой войны, в первую очередь относительно установления новых границ в Европе.

При самой активной поддержке Москвы 1 января 1919 г. была провозглашена Белорусская ССР, а через несколько дней съезд Советов БССР высказался за федерацию с РСФСР. В конце февраля на политической карте появилось новое государственное образование — Литовско-Белорусская ССР со столицей в Вильно[111]. Таким образом, Советская Россия опередила западного соседа в реализации своих стратегических планов.

Согласно указанию главкома Красной армии и соответствующему приказу от 12 февраля создавался Западный фронт, в состав которого вошли 7-я армия, армия Латвии и Западная армия[112]. Здесь следует обратить внимание на немаловажный с точки зрения обострения обстановки факт — еще в августе 1918 г. (то есть за несколько месяцев до образования независимой Польши) первоначально в Москве, а позднее в Смоленске и Минске началось формирование Западной пехотной дивизии[113]. Интересно то, что, согласно постановлению Реввоенсовета Республики от 21 октября, этой дивизии не присваивался очередной номер, как всем другим вновь создававшимся дивизиям. Объяснений этому не давалось, но особенность Западной дивизии видна из текста 2-го пункта указанного решения РВСР: «Западную дивизию формировать исключительно из контингента желающих польских, литовских и белорусских уроженцев-беженцев»[114]. Сверх того, в дивизию разрешался перевод военнослужащих данных национальностей из других частей Красной армии[115]. В конце декабря 1918 г. РВСР принял меры к усилению дивизии. В частности, в ее состав полностью передавался в срочном порядке Люблинский полк с воюющего (скорее всего Южного) фронта. В отличие от других дивизий для руководства Западной был создан Реввоенсовет, что указывало на ее значимость. Таким образом, мы видим первый в Советской России пример создания соединения на национальной основе. Как основная ударная сила именно эта дивизия постепенно продвигалась в Белоруссии и Литве «на хвосте» уходивших немецких войск, что вызывало протесты с польской стороны.

В середине января 1919 г. Центральный исполнительный комитет групп Коммунистической рабочей партии Польши (КРПП) в России предписал всем местным группам создавать польские бюро по набору в Красную армию. Такие бюро стали функционировать в городах, где проживало много поляков — Астрахани, Брянске, Вильно, Воронеже, Кременчуге, Лиде, Минске, Москве, Нижнем Новгороде, Орле, Петрограде, Саратове, Смоленске, Туле и даже в некоторых районных центрах[116]. Примерно в это же время ЦИК КРПП направил докладную записку в Реввоенсовет Республики с предложением создания на базе Западной стрелковой дивизии польской армейской группы, личный состав которой предлагалось укомплектовать по преимуществу военнослужащими-поляками[117].

Из сказанного выше вполне понятно, что этой армейской группе членами РВС (коммунистами-леваками польской национальности) отводилась основная роль в предстоявших столкновениях с армией II Речи Посполитой. Но коль скоро это могло случиться в недалекой перспективе, наряду с укреплением и численным увеличением войск должны были создаваться и структуры, отвечающие за безопасность частей и соединений, за надежность прифронтовой тыловой зоны. Ведь на территории Белоруссии и Литвы, где предстояло разворачиваться и действовать армейской группе, да и по всему Западному фронту (не говоря уже об этнической Польше, куда мечтали двинуться коммунисты-леваки, а также некоторые политические и военные деятели в Москве), существовали готовые к подпольной борьбе структуры.

2. Польская разведка и ее агентурная сеть на восточном направлении

Об этих структурах необходимо сказать отдельно, поскольку данный вопрос крайне фрагментарно и поверхностно отражен в отечественной исторической литературе, посвященной советско-польской войне и вообще отношениям двух государств в этот период.

Здесь под подпольными структурами понимаются прежде всего региональные отделы (коменды начельны — КН) и отдельные ячейки Польской организации войсковой (ПОВ), созданной Пилсудским еще в 1914 г. О ней достаточно много написано в Польше, включая и опубликованные воспоминания ее бывших членов. По понятным причинам в этих публикациях не обошлось без предвзятости, преувеличения эффективности деятельности ПОВ и усиления жесткости, с которой ее подавляли чекисты. В СССР основой для схематичного описания работы ПОВ на территории Украины и частично Советской России стали соответствующий фрагмент брошюры М. Лациса «Два года борьбы на внутреннем фронте»[118], и книга известного сотрудника ВЧК-НКВД С.С. Дукельского «ЧК- ГПУ», изданная еще в 1923 г.[119] Начальному периоду создания аппаратов ПОВ посвятил свою статью (опубликованную несколько лет назад) польский историк М. Волос. Он использовал архивные и уже опубликованные документы, что позволяет надеяться на его объективность. Именно поэтому я и решил опереться на исследование данного автора как на последнее в историографии вопроса, проверяя приводимую им информацию по книге Дукельского и архивным материалам.

Итак, Волос пишет о том, что полякам не пришлось начинать «с нуля», создавая структуры ПОВ в 1918 г., ибо еще до революции ее ячейки имелись в крупных городах Российской империи. Их деятельность то активизировалась, то затухала. Так продолжалось до весны 1919 г. 19 марта в Киеве на основе существовавшей группы пеовяков эмиссаром из краковского центра ПОВ Марианом Бартелем де Вейденталем (псевдоним «Барта») было создано Главное управление № 3 (Komenda Naczelnana № З)[120]. Это управление имело в своем составе несколько отделов, включая и отдел разведки. Первым его начальником стал Игнаций Земяньский (псевдоним «Топор»). Далее начальники отдела менялись, но выдающуюся роль в становлении разведывательного аппарата не только в Киеве, но и вообще на Востоке, сыграл бывший офицер российской армии Игнаций Матушевский. О нем еще не раз будет сказано, поскольку в годы советско-польской войны он возглавлял 2-й отдел польского Генерального штаба. При посредничестве капитана легионов Болеслава Венявы-Длугошовского он установил связь с резидентом французской разведки в Киеве поручиком Генрихом Вилаймом и в дальнейшем координировал с ним свою разведывательную работу[121].

Главное управление № 3 имело в своем подчинении округа в Виннице, Житомире, Москве, Одессе, Харькове и некоторых других городах. Главным комендантом КН-3 с января 1919 г. являлся капитан Виктор Черноцкий (псевдоним «Вильк»), На основании директивы Пилсудского он издал приказ по КН-3 за № 10, распускавший всю организация ПОВ на Украине и в России как выполнившую свои задачи. Однако в этот же день «Вильк» подписал секретный приказ № 11, согласно которому ПОВ продолжала свою работу, строившуюся теперь на новых принципах. Главным было то, что теперь ПОВ подчинялась непосредственно Главному командованию польской армии и сосредотачивала свои усилия на разведывательно-подрывной деятельности[122]. Работа в ПОВ приравнивалась к службе в действующей армии. Черноцкий в целях конспирации сменил свой псевдоним и теперь именовался «Высоцким». Чтобы обезопасить подполье, члены ПОВ установили наблюдение за домом, в котором располагалась Киевская ЧК, устанавливали адреса проживания чекистов и собирали на них характеризующие сведения. Наряду с этим разведка КН-3 предпринимала попытки получить документы из советских штабов. Здесь преуспел Игнаций Земяньский («Топор»)[123]. Благодаря своим связям в управлении Киевской железной дороги ему удалось добыть карты с указанием дислокации некоторых частей и соединений Красной армии, а также планы воинских перевозок.

Одним из организаторов разведки КН-3 был Ежи Ковалевский (псевдоним «Щвида»). Он еще до большевистской революции принимал участие в политической деятельности и даже избирался делегатом на Съезд Советов. В октябре 1917 г. он работал в штабе Западного фронта, где и установил контакт с ПОВ. По поручению организации Ковалевский уехал в Ростов и занял там пост коменданта. Через несколько месяцев прибыл для работы на Украину, сумел поступить в комиссию по снабжению Красной армии, и Разведывательное бюро Главного командования Войска Польского поставило перед ним задачу по добыванию важных секретных документов[124].

Особых результатов на поприще разведки добился бывший морской офицер поручик Виктор Войнич (псевдонимы «Компас», «Щенсны», «Рея»)[125]. С февраля 1919 г. он работал в составе КН-3 и по поручению организации проник в морской штаб в Киеве, где имел отношение к шифрованной переписке и приказам. Изменяя некоторую часть текста шифровок, он мог даже влиять на ход некоторых военных операций. Когда чекисты заинтересовались им и угроза провала резко возросла, Войнич, выкрав действующие шифры, скрылся. За шпионаж он был заочно приговорен к расстрелу. Благополучно перейдя границу, он доставил собранные КН-3 материалы в Разведывательное бюро польского Генштаба[126].

В 1918 г. в Москве группой ПОВ руководил офицер и будущий генерал М. Токажевский-Карашевич, который работал в контакте с главой французской военной миссии генералом Ж. Лавернем. Его помощником являлся подпоручик Влодзимеж Секунда, с которым чекисты столкнутся позднее — в 1920-х гг. — при проведении операций «Трест» и «Синдикат-2». Адъютант Пилсудского и активный деятель ПОВ, Венява-Длугошовский, находясь в Киеве, контактировал с резидентом французской разведки, а прибыв в Москву, установил связь с «разбирающимся в польских делах» сотрудником миссии и одновременно резидентом 2-го бюро Генштаба Франции капитаном П. Лораном[127].

Об этом офицере — специалисте в польском вопросе, активно использовавшим проживавших в Петрограде и Москве поляков в своей разведывательной работе, я уже упоминал выше в связи с описанием дела братьев Лютославских и деятельностью известного фальсификатора Оссендовского. Это относилось к середине 1918 г. А через несколько месяцев, в январе 1919 г., ВЧК вскрыла шпионскую деятельность сотрудника информационного отдела Народного комиссариата по делам национальностей Сигизмунда Клячкина и его сестры Дины Махлиной, завербованных Лораном. Фактически они выступали как двойные агенты — польские и французские. Как показал на допросе Клячкин, его сестра Бронислава Берензон представляла в Москве некий польско-французский центр. Она якобы даже устраивала у себя на квартире встречи представителей французской миссии с наркомом иностранных дел РСФСР Г.В. Чичериным, где обсуждались варианты снижения давления на советские власти со стороны немецкого посольства в Москве.

Махлина еще до революции сблизилась с соратниками Пилсудского и, в частности, с членом ПОВ Венявой-Длугошовским, который, по выражению Клячкина, «был у нас в семье как родной»[128]. Клячкин предположил, что именно сестра свела Веняву-Длугошовского с капитаном Лораном. Да и сама Махлина имела вполне хорошие разведывательные возможности, ведь она тоже работала в информационном отделе Наркомнаца и была достаточно близка к заместителю главы этого ведомства, одновременно и руководителю Польского комиссариата, видному польскому революционеру С. Пестковскому. По крайней мере, все выданные ей мандаты, отложившиеся в уголовном деле, подписаны именно этим должностным лицом[129].

Исходя из служебного положения «семейной резидентуры», можно обоснованно предположить, что Махлина и Клячкин были особо ценными агентами, которые наряду с прочим являлись источниками информации МИД Польши об арестах членов делегации польского Регентского совета в Москве. Не случайно в середине 1919 г. в НКИД от польской стороны последовало предложение обменять арестованного представителя Российского Красного Креста Ауэрбаха именно на Клячкина. Советское дипломатическое ведомство решительно отвергло такой вариант, заявив, что задержание в Вильно сотрудника РОКК незаконно и он должен быть незамедлительно освобожден. А что касается Клячкина, то он в судебном порядке осужден за шпионаж и не может быть освобожден[130]. Надо полагать, приговор ему вынесли крайне суровый, и, скорее всего, Клячкина уже не было в живых к этому времени. А вот его сестра сумела избежать ареста и успела переправиться в Польшу.

С французами контактировала и графиня М. Гуттен-Чапская, перебравшаяся после начала Первой мировой войны в Москву. Она была достаточно известна в польской общине — ее дядя К. Чапский много лет был городским головой в Минске. Имея родственные связи не только в Польше, но и в Германии, М. Гуттен-Чапская особо не скрывала свои германофильские симпатии в первый период войны и поэтому попала в поле зрения Контрразведывательного отделения штаба Московского военного округа. Ее подозревали в шпионаже в пользу Германии, однако веских доказательств реальной преступной деятельности графини добыто тогда не было. И вот спустя почти три года на нее обратила внимание уже советская спецслужба — Особый отдел ВЧК. Поводом для установления наблюдения за польской активисткой стали ее стремление расширить свои связи в центральных советских учреждениях и попытки выяснить важные политические сведения. Она пыталась найти выход даже на руководителя ВЧК — Ф. Дзержинского. Семью главного чекиста она знала с детства, поскольку имение Гуттен-Чапских — Станьково — находилось всего в нескольких километрах от имения Дзержинских недалеко от городка Койданово (ныне город Дзержинск Минской обл.) и старшие члены семьи могли общаться между собой[131]. Особисты задержали М. Гуттен-Чапскую в начале 1919 г. Она находилась под следствием несколько недель, но так же, как и царские контрразведчики, доказать ее преступные намерения чекисты не смогли. Пришлось ограничиться запретом выезда в Польшу и организацией периодического наблюдения за графиней. Задействовав все свои связи, Гуттен-Чапская организовала несколько обращений в ВЧК от Польского комиссариата Наркомнаца и отдела стран Запада НКИД РСФСР о разрешении ей выезда в Польщу, однако чекисты стояли на своем. Лишь в конце 1919 г., объявив графиню заложницей, в числе других поляков ее обменяли на группу польских революционеров, ранее арестованных в Польше.

А теперь, после такого важного (на мой взгляд) разъяснения о связях некоторых поляков с французской разведкой, вернемся к исследованию польского историка М. Волоса. По его утверждению, нелегальная сеть ПОВ на Украине была организована лучше, чем где-либо в России, и действовала там до 1922 г.[132] Но это не означает, что в других регионах, особенно в Белоруссии и Литве, организации ПОВ не проявляли своей активности. Просто М. Волос по каким-то причинам сконцентрировался только на Центральной России и Украине, лишь кратко упомянув о наличии связей КН-3 в Киеве с Минском и Вильно. Но по его же сведениям, подтверждаемым оперативно-следственными материалами ВЧК, нелегальные структуры ПОВ были созданы в местах расквартирования и непосредственно в воинских частях 1-го польского корпуса генерала Довбор-Мусницкого еще в начале 1918 г. Кстати говоря, одним из их создателей был будущий начальник разведотдела КН-3, а позднее руководитель всей польской военной разведки И. Матушевский.

При создании ячеек ПОВ организаторы опирались, как правило, только на этнических поляков. Согласно данным переписи 1897 г., удельный вес польского населения в Белоруссии был достаточно велик — 8,2 % от всех жителей. В Минской губернии, занимавшей почти треть территории современной Белоруссии, поляки составляли 10,1 %[133]. А в Вильно поляков проживало еще больше — 30,1 %. В период 1914–1915 гг., когда боевые действия разворачивались на территории Польши, часть населения была выселена военными властями из прифронтовой зоны или сама выехала на восток, осев в Белоруссии. Здесь подданные польской национальности создавали разного рода общественные, а под их прикрытием — и политические организации. Возникли и структуры ПОВ. В Вильно в первой декаде сентября 1918 г. по инициативе польского капитана С. Бобятынского был учрежден «Союз военнослужащих-поляков города Вильно». В октябре того же года группа лиц учредила организацию «Самооборона Минской земли» с филиалами в уездных городах[134]. Подобного рода структур появилось достаточно много, кадров для этого хватало. Польская организация войсковая была не просто одной из них, а наиболее активной и сплоченной единицей, работавшей подпольно. Фактически это была разведывательно-диверсионная сеть, готовая к реализации заданий польского командования.

Ведущий исследователь деятельности польских спецслужб профессор А. Пеплоньский в своей обстоятельной монографии, посвященной периоду советско-польской войны, отметил, что КН № 3 ПОВ в Киеве имела связь с организацией ПОВ в Вильно, которая фактически являлась филиалом киевской Коменды начельной[135]. Материалы Центрального архива ФСБ свидетельствуют о том, что к концу 1918 г. в Минске уже функционировала организация Коменда начельна № 1 ПОВ под руководством польского офицера Стефановского. Член этой организации, выполнявший роль связника, В. Табартовский в ходе следствия в 1920 г. сообщил чекистам, что ПОВ в Минске активно работала в сфере разведки и ее агентами были: начальник военной школы капитан Тригер, его заместитель подполковник царской армии Костка, работник военного комиссариата Шимкевич[136].

Все подпольные структуры ПОВ на Украине, в Белоруссии, Литве и Центральной России находились в контакте с государственными военными информационными службами Польши. Последние стали создаваться в октябре 1918 г. В составе Генерального штаба Войска Польского был учрежден Информационный (разведывательный) отдел[137]. В конце ноября его преобразовали в 6-й отдел, в котором секция «2-В» ведала разведкой на Востоке. Среди офицерского состава отдела доминировали сторонники Пилсудского. Еще больше это стало заметно, когда в структуре отдела учредили реферат по вопросам Польской организации войсковой. Исследователь истории польской разведки А. Мисюк утверждает, что задачами этого реферата были разведка и диверсионная деятельность на Украине, в Белоруссии, Литве и Советской России[138]. В мае 1919 г. произошла очередная реорганизация органов польской военной разведки, но в ее структуру значительных изменений внесено тогда не было. С этого времени разведслужба получила лишь другое обозначение. По примеру французской разведки аналогичное подразделение Верховного командования Войска Польского (а затем Генерального штаба Польши) обозначалось как 2-й отдел (в обиходе называемый «двуйка»)[139]. Вторые отделы функционировали в составе каждого из штабов фронтов: Волынского, Подольского и Литовско-Белорусского (позднее, с 1920 г., соответственно 2-й, 6-й и 4-й армий). Каждый из отделов имел в подчинении отделения в штабах дивизий и в отдельных населенных пунктах. Основу негласного аппарата разведки составляли подпольные организации ПОВ и отдельные ее члены.

Для полноты картины следует сказать о кадровом составе польской разведки. Практически все руководители центрального аппарата и периферийных органов пришли на военную службу из ПОВ и подобных ей структур. К началу боевых действий они имели неплохой опыт в конспиративной, разведывательной, диверсионной и повстанческой работе. Этот опыт был достаточно свежим, да и немецкая контрразведка (в качестве главного противника в 1917–1918 гг.) преподала неплохие уроки выживания в подполье. Как правило, руководящий состав польских информационных служб набирался не просто из националистически настроенных членов ПОВ, а тех, кто имел гимназическое и даже высшее образование, прошел обучение в школах комсостава, служил на офицерских должностях в легионах и, желательно, участвовал в боевых действиях в составе царской либо австро-венгерской армии.

К примеру, поручик И. Добржинский — главный резидент польской разведки в Советской России в 1920 г., в юности вступил в члены ПОВ, а затем руководил разведкой одной из групп ПОВ в Белоруссии и в этом качестве участвовал в подготовке и проведении восстания против немецких войск. Он закончил классическую гимназию, три курса историко-философского факультета Московского университета, офицерские курсы, говорил практически без акцента на русском и знал еще несколько иностранных языков[140].

Его непосредственный начальник — глава 2-го отдела Генерального штаба Войска Польского И. Матушевский — был назначен на этот пост в 29 лет, имея «за плечами» оконченную с отличием гимназию с гуманитарным уклоном, обучение на филологическом факультете Варшавского университета (по другим данным — в Высшей сельскохозяйственной школе)[141]. Перед Первой мировой войной он служил в Санкт-Петербурге в гвардейском полку, с которым и отправился на фронт в качестве командира взвода разведки. Был тяжело ранен, но после излечения в госпитале вернулся в строй. В августе 1917 г. на первом съезде поляков-военнослужащих был избран в исполком созданной организации, стал членом ПОВ и выехал на Западный фронт. В 1-м польском корпусе возглавил разведку, а после разоружения корпуса уехал в Киев и организовал разведслужбу КН-3 ПОВ. 28 июля 1920 г. Матушевский возглавил 2-й отдел ПГШ[142].

Подполковник Ян Ковалевский — математик и лингвист, окончил Льежский университет (Бельгия), успешно занимался расшифровкой советских шифров в период советско-польской войны. Известной фигурой в разведке являлся Тамир Виктор Дриммер, он же Зигмунт Ойжановский, работавший под псевдонимами «Виталис», «Радецкий», «Биндыга» и «Жондецкий». Он окончил гимназию, являлся членом ПОВ с момента ее образования, в 1915 г. стал инструктором школы подофицеров, за отличие в подготовке кадров и участие в боях был награжден крестом «За военную службу».

Можно перечислить многих других сотрудников польской разведки, образовательный уровень которых, опыт подпольной и боевой деятельности были практически аналогичными. К сожалению, в моем распоряжении нет необходимых статистических данных и обобщенных сведений о состоянии кадрового состава спецслужб нашего тогдашнего военного врага. Но рассмотрение биографий многих польских разведчиков и контрразведчиков позволяет с большой уверенностью утверждать, что в целом их военная подготовка и общие знания были достаточно высокими. Вот с таким противником пришлось столкнуться советской контрразведке в 1919–1920 гг. и в последующие годы.

3. Структуры и люди советской контрразведки

В Советской России и на Украине в конце 1918 — начале 1919 г. контрразведывательные службы только становились на ноги. Следует отметить, что существовавшие органы Всероссийской ЧК не имели функции борьбы со шпионажем. Аппараты же военной контрразведки переживали трудный период реформ, впрочем, как все центральные и фронтовые учреждения руководства армией. Один из ведущих исследователей истории отечественной контрразведки И.И. Васильев совершенно справедливо отмечал: «После заключения Брестского мирного договора Наркомвоен приступил к ликвидации штабов фронтов и армий. Вместе с ними в марте — апреле 1918 года прекратили свое существование все контрразведывательные учреждения старой армии. Право на дальнейшее существование Наркомвоен сохранил лишь за центральным органом — контрразведкой Генерального штаба»[143]. Исполнявший обязанности главковерха А.Ф. Мясников еще 15 декабря 1918 г. издал фатальный для контрразведывательных отделений приказ № 986. В нем конкретно отмечалось следующее: «Военная контрразведка в действующей армии существенно необходима в период боевых действий… В наступивший период перемирия и ведения мирных переговоров органы контрразведки, имея меньшую напряженность работы, могут быть значительно сокращены и упрощены без существенного вреда для дела»[144]. Данное требование приказа никак нельзя отнести к разряду взвешенных, вытекающих из обстановки выводов. Налицо абсолютно волюнтаристское решение человека, не сведущего в деле борьбы со шпионажем и другими видами подрывной деятельности противника. От начала переговоров до подписания Брест-Литовского мирного договора пройдет еще более трех месяцев, что в революционных условиях достаточно большой срок. Тогда никто не мог гарантировать того, что у немцев не появится желание осуществить наступательные операции. Существования потенциальной опасности со стороны поляков, ввиду отсутствия их самостоятельного государства, никто не предполагал.

Вновь организуемые советскими военными властями управленческие структуры постоянно видоизменялись. Вместо Западного фронта старой армии были образованы Западный участок отрядов завесы (ЗУОЗ) и его штаб. Все участки Завесы подчинялись Высшему военному совету (ВВС) во главе с бывшим царским генералом М.Д. Бонч-Бруевичем. Этот военачальник, уделявший с начала Первой мировой войны особое внимание деятельности спецслужб, лично разработавший еще в 1915 г. «Наставление по контрразведке в военное время», в начале мая 1918 г. направил в войска Завесы директиву с требованием незамедлительно приступить к формированию «отделений по борьбе со шпионством» (ОБШ). Но этого оказалось явно недостаточно. Не имелось, к примеру, принципиального решения об источниках финансирования организационных и кадровых мероприятий для начала работы ОБШ, и это удалось сделать только в начале июня[145]. Не успел процесс создания ОБШ набрать силу, как большая часть войск ЗУОЗ в августе 1918 г. была переброшена на Восточный фронт, который на тот период времени являлся главным. Аппарат управления ЗУОЗ резко сократился, в том числе и ОБШ. Протокольным решением Реввоенсовета Республики (РВСР) от 16 ноября западная часть Московского военного округа была выделена, и ввиду необходимости создания военного аппарата в районах, очищавшихся от немецких войск, организовывалась особая Западная армия, а также окружной военный комиссариат на территории Могилевской, Минской, Витебской и Смоленской губерний[146]. Несколькими месяцами ранее по указанию из Москвы на базе ОБШ было создано отделение Военного контроля штаба ЗУОЗ, но оно работало только против германской разведки. Отдел Военного контроля Западной армии продолжал действовать в этом же направлении. Как свидетельствуют документы, изученные в соответствующих фондах РГВА, о польской опасности в тот период контрразведчики еще не задумывались.

Преобразования военного аппарата управления продолжались. В середине декабря 1918 г. состоялось решение РВСР о создании Западного военного округа (ЗВО). Однако документов, подтверждающих учреждение отдела Военного контроля округа, обнаружить пока не удалось[147]. Можно только предположить, что борьба в Москве между руководством военного и чекистского ведомств за создание у себя единого аппарата контрразведки (путем слияния центральных аппаратов отдела Военного контроля и Военного отдела ВЧК, а также подчиненных им органов) помешала быстрому налаживанию соответствующей структуры в ЗВО. Только 4 января 1919 г. председатель Особого отдела М.С. Кедров подписал и направил во все органы Военного контроля, губернские, фронтовые и армейские ЧК приказ № 1, которым предписывалось немедленно приступить к слиянию и образованию объединенных особых отделов[148]. Специальным постановлением Президиума ВЦИК от 6 февраля 1919 г. было утверждено «Положение об особых отделах». В нем был дан перечень новых органов, но особых отделов военных округов в нем не оказалось. Однако исследователь истории военной контрразведки Беларуси В. Надтачаев обнаружил документы, свидетельствующие о существовании в январе 1919 г. Могилевского губернского Особого отдела Западного военного округа и даже указание на адрес ОО ЗВО — г. Смоленск, ул. Полицейская, 16[149]. Но последний просуществовал очень недолго — до начала февраля, когда на его базе был образован Смоленский губернский Особый отдел. Понятно, что столь скоропалительные реорганизации не способствовали разворачиванию оперативной и следственной работы контрразведки против спецслужб Польши и подпольных ячеек ПОВ.

Немногим стабильнее были губернские чекистские структуры Западной области. Они зависели в основном от территориальных изменений — увеличения числа районов, где устанавливалась советская власть в ходе продвижения Красной армии. Чекисты достаточно активно боролись с контрреволюционными элементами. В частности, в июне 1918 г. они разоблачили подпольную организацию генерала М. Дормана, которая являлась филиалом монархического союза «Наша Родина»[150]. Сам генерал возглавлял штаб Западного участка завесы и привлекал в ряды подпольщиков бывших офицеров, поступивших на службу в Красную армию. На основании постановления Западной областной ЧК генерал был расстрелян 17 сентября 1918 г. Как видим, ЧК распространяла свою деятельность не только на гражданское население, но также на армию и ее штабы. Однако непосредственно борьбой с иностранным шпионажем она не занималась, оставляя данное направление работы достаточно слабым органам военной контрразведки. И это при том, что Западная областная ЧК имела в немецкой зоне оккупации несколько десятков своих агентов. Вероятно, усилия этих агентов были сконцентрированы на выявлении контрабандных операций, которые в это время приобрели невиданный размах. Небольшой приграничный город Орша стал главным центром контрабандистов.

Среди арестованных за контрабанду нередко встречались поляки, включая, видимо, и тех, кто участвовал в националистических подпольных организациях. Но задача вскрыть их разведывательно-диверсионную работу перед чекистами не стояла.

Во второй половине февраля 1-й Всебелорусский съезд Советов, а за ним и 1-й съезд Советов Литвы постановили образовать Литовско-Белорусскую Республику (ЛитБел). В числе вновь создававшихся государственных структур были и органы безопасности в виде губернских ЧК. Но на деятельности чекистских органов сказывались некоторые сепаратистские тенденции местных советских властей. Дело дошло до того, что Ф. Дзержинский был вынужден поставить на заседании Оргбюро ЦК РКП(б) 18 апреля 1919 г. (то есть спустя немногим более месяца после образования ЛитБела) вопрос о несанкционированной ликвидации губчека в пределах Литовско-Белоруской Республики. Было выработано решение об указании местным партийным и советским структурам на их ошибочные действия, на необходимость восстановления губернских ЧК и постановки их в зависимость от ВЧК[151]. Однако заметных шагов в данном направлении сделано не было. Поэтому глава ВЧК 3 мая вновь обратился за помощью к Оргбюро. Члены этого партийного органа постановили: «…предложить ВЧК, чтобы представитель ВЧК был отправлен в Белоруссию для организации губернских ЧК»[152].

Советские и партийные власти Литовско-Белорусской Республики предприняли попытку создать зависимый только от них орган безопасности и контрразведки, не придерживаясь при этом основополагающих организационных указаний ВЧК. Так, из акта комиссии, расследовавшей обстоятельства сдачи Вильно, видно, что правительство ЛитБела не считалось с Реввоенсоветом белорусско-литовской армии, создало свой РВС и Особый отдел при нем. Этот орган состоял из лиц, которые вообще не имели опыта чекистской работы. Никакими инструкциями из Москвы по организационным и оперативно-следственным вопросам они не руководствовались. Конспирация в работе данного Особого отдела отсутствовала вообще, а все секретные сотрудники оказались контрреволюционно настроенными бывшими офицерами. При взятии города они сразу перешли на сторону польских легионеров[153]. Начальник Особого отдела Бурцев поспешно бежал из Вильно 19 апреля вместе с 12 подчиненными и скрылся в неизвестном направлении. Оправдываясь перед следственной комиссией и соглашаясь с ее выводами, заместитель наркома внутренних дел Литовско-Белорусской Республики Долецкий заверил, что в будущем поставит на должную высоту работу по борьбе с контрреволюцией и шпионажем[154]. Оправдывался и бывший заместитель наркома по национальным делам РСФСР С. Пестковский, которому еще в феврале 1919 г. было поручено лично заняться организацией Особого отдела для борьбы с контрреволюцией и спекуляцией при Комиссариате юстиции Литовско-Белорусской Республики. Заметим, что Долецкий вообще не говорит о борьбе со шпионажем. Этот факт еще раз подтверждает полное игнорирование местными властями нормативных документов ВЧК и даже постановления ВЦИК от 6 февраля об особых отделах и их задачах.

Справедливости ради следует сказать об активной работе Пестковского по раскрытию ячеек ПОВ в Вильно. Процитируем соответствующий фрагмент его доклада следственной комиссии. «В середине марта, — писал Пестковский, — с помощью агента в ПОВ (бывшего польского легионера. — А.З.) приступили к ликвидации польской военной организации. В ночь с 13 на 14 марта арестовали около 20 человек из числа интеллигенции и буржуазии, а также офицеров Красной армии, состоящих в связи с легионерами». Сотрудникам[155] Особого отдела удалось обнаружить много удостоверений личности, контрреволюционные воззвания, военные документы. Среди арестованных оказались: назначенный польскими военными властями комендантом Вильно Пан-Помарницкий, делопроизводитель штаба 1-й бригады Западной дивизии Маевский (агент ПОВ), содержательница главной конспиративной квартиры Шиманская, командир корейской роты Западной дивизии Трачик и др. После завершения удачной операции Пестковский уехал в Москву с отчетом, а работа Особого отдела практически остановилась.

На заседаниях правительства шли дебаты по поводу подчиненности Особого отдела ЛитБела. Отсутствие четко определенной схемы негативно сказывалось на комплектовании его кадрами, финансировании и постановке задач. Победили те, кто стоял за передачу отдела из Наркомата юстиции в НКВД. Это было перед самым захватом города поляками, и вновь развернуть свою деятельность Особый отдел не успел. Только что назначенный начальником коммунист Ф.М. Сенюта успел лишь захватить с собой кассу отдела и спешно эвакуировался[156]. Сохраненные финансовые средства член Совета обороны И. Уншлихт использовал на воссоздание Особого отдела в мае 1919 г. На заседании Совета обороны Литовско-Белорусской Республики 30 апреля 1919 г. было принято решение организовать Особый отдел в преддверии взятия Вильно[157]. Учтя организационную неразбериху начала апреля, решили создавать его при Наркомате по военным делам и в обязательном порядке включить в его состав тех, кто уже имел опыт работы в ЧК. Кроме того, члены Совета обороны обратились в ЦК польской Компартии с просьбой выделить для Особого отдела не менее 40 человек, обучающихся в военной инструкторской школе. По настоянию Ф. Дзержинского ЦК РКП(б) 3 мая 1919 г. одобрил образование Чрезвычайной комиссии Литвы и Белоруссии. Первым председателем ее стал В.А. Богуцкий, однако вскоре (не позднее 27 мая) его сменил И.В. Тарашкевич. К 14 мая в составе ЧК Литвы и Белоруссии уже функционировал Особый отдел[158]. В число его задач входила и борьба с польской агентурой. Одним из первых дел в этом направлении явились успешная разработка и следствие по факту взрыва моста через реку Плисса. Были арестованы и изобличены польские диверсанты Мочанин и Станкевич. При обыске у них нашли еще несколько подготовленных бомб. Коллегия ЧК приговорила их к расстрелу, и приговор был приведен в исполнение[159]. Удалось выявить и захватить склад с оружием, приготовленным для восстания. Во всех этих операциях участвовал инструктор ВЧК Зинде. Одновременно он принимал меры по внедрению в практику работы ЧК Литвы и Белоруссии организационных и оперативных директив ВЧК[160]. Специально для получения инструкций и практических указаний в Москву, в ОО при ВЧК, был направлен заведующий местным Особым отделом. Для работы в ЧК ЛитБела из ВЧК командировали опытных сотрудников и их назначили руководить наиболее важными подразделениями: Юридическим, Секретно-оперативным и Особым отделами.

Кроме Минска, особые отделы были созданы в Бобруйске и при Мозырском исполкоме. Этот город был прифронтовым, и там активно работала польская агентура, которая практически свободно переходила демаркационную линию[161]. Чтобы воспрепятствовать этому, Коллегия ЧК решила провести регистрацию на территории республики всех, у кого имелись родственники на польской стороне. Эта трудновыполнимая задача на практике была решена лишь частично, но удалось выйти на некоторых интересных в оперативном плане лиц и организовать их разработку[162]. Эту работу возглавил новый начальник Особого отдела О.В. Эйдукевич, который позднее станет первым начальником 13-го спецотделения ОО ВЧК в Москве. Это подразделение отвечало за работу против разведок Финляндии, Литвы, Латвии, Эстонии, Румынии и Польши[163].

Приведя эти немногочисленные положительные примеры оперативно-следственной работы чекистов Литовско-Белорусской Республики, приходится констатировать отсутствие значимых результатов ввиду воздействия, как минимум, трех факторов: сепаратистских тенденций, организационной неразберихи и явного недостатка сколько-нибудь опытных кадров.

Деятельность руководства ЛитБела в целом, включая и решение задач по обеспечению государственной безопасности, вызывала много вопросов у представителей ЦК РКП(б) и военных структур управления. Так, 13 июля 1919 г. член Реввоенсовета Западного фронта И. Сталин направил в Москву (для В. Ленина и ЦК большевистской партии) телеграмму, фрагмент которой здесь стоит процитировать. «Констатирую, — писал он, — полную ненужность правительства и Минского Совета Обороны, необходимость их самораспущения и вхождения их членов в органы фронта. Члены Литовского и Белорусского правительства выразили полное согласие, требуют лишь согласие Цека партии»[164]. Оргбюро ЦК, а затем и Политбюро поддержали предложение Сталина, о чем и было сообщено в Минск 15 июля.

Чтобы подвести некий итог работы спецслужб Литовско-Белорусской Республики за период до взятия поляками Вильно, приведем мнение первого председателя Минской губчека В.И. Яркина. При подготовке материалов по истории КП(б) Белоруссии в 1925 г. он писал: «Я полагаю, этот эксперимент стоил жизни Литовской (Литовско-Белорусской. — А.З.) Республике, ибо после руководства Мясникова Мицкявич-Капсукас не смог справиться с задачей укрепления Советской власти в Литве и организацией борьбы с белогвардейщиной»[165]. От себя добавим, что не только с белогвардейщиной, но и с польской разведкой и подпольными ячейками ПОВ на территории ЛитБела.

А теперь рассмотрим, как в 1919 г. развивались органы военной контрразведки в противостоявших Польше войсках Западного фронта. На основании директивы главкома Красной армии от 12 февраля 1919 г. с целью объединения действий советских войск на западном и северо-западном стратегических направлениях на базе Северного фронта был образован Западный фронт (ЗФ)[166]. В состав нового фронта вошли 7-я и Западная армии, а также армия Советской Латвии. Считается, что Реввоенсовет фронта действовал более энергично, чем гражданские власти, в деле создания органов контрразведки — особых отделов. Ему якобы не пришлось начинать «с нуля». Как полагает белорусский военный историк М.А. Анисяев, специально исследовавший этот вопрос, костяк кадров Особого отдела Западного фронта составили сотрудники контрразведки Северного фронта[167]. По утверждению Анисяева, первым начальником ОО ЗФ стал Ф.Д. Медведь[168]. Однако оба утверждения ошибочны. Мне удалось найти материалы, свидетельствующие о том, что в начале 1919 г. отдел Военного контроля Северного фронта был практически разогнан ввиду наличия среди его сотрудников агентуры белогвардейских организаций[169]. По этой причине Особый отдел фронта формировался не на базе ОВК, как было на других фронтах, а заново, что называется «на голом месте».

В неоднократно публиковавшейся биографии известного чекиста Ф. Медведя нет указания на то, что он являлся первым руководителем ОО ЗФ. Скорее всего, таковым был политработник Штернфельд. Его сменил бывший комиссар Административного управления штаба фронта Горбачевский, а после освобождения последнего от должности исполнял обязанности начальника фронтового Особого отдела некий Александров[170]. По крайней мере, именно он, как исполняющий обязанности, был освобожден от занимаемой должности в начале мая 1919 г., практически через месяц с начала функционирования Особого отдела ЗФ[171]. Затем на данный пост был утвержден Реввоенсоветом фронта следователь Ревтрибунала, политкаторжанин, член большевистской партии с 1904 г. Б.Я. Фрейдсон[172]. Таким образом, мы наблюдаем кадровую чехарду — четыре руководителя военной контрразведки Западного фронта за неполных 4 месяца существования этого органа. Добавим, что с июня по декабрь 1919 г. на указанной должности работали еще четыре человека. Одним из них и был Ф. Медведь.

Многие кадровые изменения произошли, надо полагать, из-за склок среди членов Реввоенсовета фронта по поводу курирования органов военной контрразведки. И этому имеются подтверждения в показаниях Н.Н. Доможирова, бывшего в тот период начальником штаба Западного фронта[173]. Особую активность проявлял член РВС ЗФ, прапорщик военного времени, член РСДРП с 1907 г. А.Я. Семашко. Здесь уместно заметить, что он был поляком по национальности, и не исключено его излишне критическое отношение к работе военных контрразведчиков по польской линии, сказавшееся на результативности мероприятий подчиненного ему Особого отдела фронта. Биограф этого партийца В.Л. Генес отмечал и отрицательный настрой своего героя к чекистам вообще[174].

Кроме того, на кадровые решения, несомненно, повлияли и события середины марта 1919 г. Согласно протоколу заседания Реввоенсовета Республики от 15 марта, члены высшего органа управления Красной армией направили срочную телеграмму в РВС ЗФ, в которой указали следующее: «Ввиду предательского поведения некоторых польских частей, входящих в состав Западной дивизии, предлагается Реввоенсовету Литовско-Белорусской армии под личную ответственность входящих в его состав лиц немедленно расследовать причины такого поведения, и в случае, если Реввоенсовет не может дать гарантии боеспособности в дальнейшем польской бригады означенной дивизии, немедленно отвести ее в тыл для переформирования»[175]. Члены РВСР подчеркнули, что «развал и предательство отдельных частей продолжается в течение ряда недель. Никаких серьезных симптомов улучшения не замечается». В ряде документов главкома Красной армии также отмечено, что в Западной армии некоторые полки ведут себя недостойным образом, разложились и без боя отходили в тыл. Речь шла в основном о полках, укомплектованных поляками. Л. Троцкий потребовал самым строгим образом проверить командный состав, комиссаров бригад и дивизий, принять самые жесткие меры в отношении лиц, не справляющихся со своими обязанностями. «Приказываю, — писал Л. Троцкий, — представить список всех арестованных и преданных суду командиров и комиссаров тех частей, которые при попустительстве командиров и комиссаров запятнали себя постыдным отступлением»[176].

Складывается впечатление, что Особый отдел фронта и Западной армии практически не вел оперативную работу в польских частях, не знал обстановку в них. Что уж говорить о вскрытии разведывательно-подрывной деятельности польской разведки и связанных с нею ячеек Польской организации войсковой. Реввоенсовет ЗФ 5 мая 1919 г. заслушал доклад исполняющего обязанности начальника фронтового Особого отдела Александрова и в итоге пришел к следующим выводам: «Деятельность Особого отдела совершенно не соответствует идее его существования, и в вопросе обнаружения шпионажа, предательства отделом ничего решительно не сделано… В районе армий Западного фронта никакой борьбы с неприятельским шпионажем нет, местонахождение резидентов противника ничем не устанавливается, почему обращение деятельности особых отделов именно в эту сторону является крайне необходимым…»[177] С текстом этой телеграммы был ознакомлен начальник Особого отдела ВЧК М.С. Кедров, который доложил ее содержание Ф.Э. Дзержинскому. Реакция главы ВЧК была незамедлительной. Он потребовал от Кедрова обратить особое внимание на Западный фронт и, в частности, на состояние дел в литовско-белорусской армии, организовать Особый отдел в штабе в Смоленске, а также в Западной и Литовской дивизиях. «Там полная расхлябанность и признаки измены», — констатировал председатель ВЧК[178].

Исполняющий обязанности начальника Особого отдела ЗФ Александров был снят с должности. Фрейдсон задержался тоже не долго. Из-за отсутствия какого-либо опыта чекистской работы и низкого уровня общего образования он не смог обеспечить повышение эффективности деятельности Особого отдела. Предстояло в срочном порядке подобрать ему замену, но, как сейчас говорят, «скамейка запасных» у руководства чекистских органов была крайне короткой. В этих условиях возникла кандидатура члена ВЦИК Генриха Бруно. Немец по национальности, вступивший в РСДРП(б) в 1906 г., он неоднократно арестовывался царскими властями, поэтому отличался непримиримостью к врагам революции. Будучи председателем Пензенской ЧК, он решительно боролся с контрреволюционерами, что привело к покушению на него террористом-подпольщиком. Бруно был тяжело ранен, но выжил. А вот его супруга — сотрудница иногороднего отдела ВЧК, а затем прифронтовой ЧК — П. Путилова стала жертвой группы белогвардейцев[179]. После излечения в госпитале Бруно был назначен председателем ЧК Южного фронта, затем начальником фронтового отдела Военного контроля, преобразованного в январе 1919 г. в Особый отдел. Одновременно он являлся заместителем председателя Реввоентрибунала ЮФ. Решением Реввоенсовета фронта Бруно был снят со всех должностей за вынесение излишне жестоких приговоров подследственным[180]. Спасло его от сурового наказания только то, что он являлся членом ВЦИК и без согласия председателя ВЦИК Я.М. Свердлова не мог быть осужден. Бруно отбыл в Москву, участвовал в разного рода инспекциях, но и здесь не смог удержаться от нарушений установленного порядка, вмешиваясь в деятельность не подчиненных ему органов[181]. Вот такой человек был предложен М. Кедровым для исправления дел в Особом отделе Западного фронта.

На заседании Оргбюро ЦК РКП(б) 15 июня вопрос о назначении Бруно был решен положительно[182]. Ф. Дзержинский поддержал его назначение. Более того, решением Президиума ВЧК от 17 июня 1919 г. ему был выписан мандат следующего содержания: «Дан члену ВЦИК товарищу Г.И. Бруно в том, что в районе Западного фронта, находящиеся там чрезвычайные комиссии должны подчиняться указаниям товарища Бруно, а также исполнять задания, данные им, представлять в случае надобности имеющуюся у ЧК активную силу»[183]. В этот же день Бруно получил еще один мандат с указанием на подчинение ему всех особых отделов (включая и губернские) в пределах ЗФ[184].Такого рода мандаты выдавались крайне редко, поскольку давали их обладателям очень большие права. В данном случае руководство чекистского ведомства было вынуждено наделить своего посланца такими полномочиями. Отсутствие координации между различными структурами советских спецслужб в районе Западного фронта, где нарастала активность польской разведки, тревожило и заставляло в этой сфере идти на неординарные шаги. Следует отметить, что Ф. Дзержинский и председатель Особого отдела ВЧК Кедров знали (по опыту работы нового назначенца на Южном фронте) о решительности Бруно в организационно-кадровых вопросах. Они давались будущему начальнику ОО ЗФ легче, чем иные проблемы. Более того, он мог воспользоваться положением члена высшего законодательного, распорядительного и контролирующего органа РСФСР — ВЦИК. Принятие решения о проведении скоропалительных репрессий тоже не вызывало у него затруднений, как, впрочем, и у Кедрова. А вот к проведению сложных агентурно-оперативных мероприятий Бруно был явно не подготовлен, почему впоследствии перепоручал их планирование и реализацию своим подчиненным.

Точно не известны причины ухода Бруно в самом начале сентября 1919 г. с поста председателя Особого отдела Западного фронта. Скорее всего, он вступил в конфликт с членом РВС фронта Семашко, поскольку не терпел вмешательства в дела подчиненного ему органа со стороны кого бы то ни было. Кроме того, Семашко поддерживал многих командиров в штабе и войсках Западного фронта, ранее служивших на офицерских должностях в царской армии. А Бруно, напротив, был категорическим противником использования их в Красной армии[185]. К сожалению, дела он передал похожему по менталитету, складу характера и опыту работы человеку. Это был старый партиец, заместитель председателя Реввоентрибунала фронта — Н.Ф. Бушуев[186]. Его не знали в ВЧК и ее Особом отделе, а следовательно, он не имел необходимой поддержки. Не лишним будет отметить, что составители списка руководителей особых отделов, прибывших на 1-й съезд этих чекистских структур, не смогли даже указать, с какого времени он является начальником ОО ЗФ. Это говорит о том, что решение о назначении Бушуева было принято непосредственно Реввоенсоветом фронта без предварительного согласования с Москвой. Предложения выступить на съезде, где решались кардинальные вопросы дальнейшего организационного строительства и методов работы военной контрразведки, ему не последовало. За короткий период своего руководства Особым отделом ЗФ он ничем особенным (в плане вскрытия шпионских и контрреволюционных организаций) себя не проявил. Практически сразу после возвращения в Смоленск (где дислоцировался ОО ЗФ) Бушуев был заменен Ф.Д. Медведем, уже доказавшим свою эффективность как чекистский руководитель и решительный оперативник.

Ф. Медведь родился в Гродненской губернии, был белорусом по национальности, но хорошо владел польским языком. Шесть лет проучившись в железнодорожной школе, достаточно развитой юноша поступил в механико-техническое училище, однако проучился там недолго и был исключен за участие в забастовке. Он уезжает в Варшаву и ведет там революционную работу. В сентябре 1918 г. Медведь становится чекистом. Он занял должность начальника Особого отдела ЗФ, уже будучи членом Коллегии ВЧК, поработав до этого руководителем Тульской и Петроградской ЧК. Здесь небезынтересно отметить, что начальником ОО ЗФ он будет назначаться еще дважды и, кроме этого, два раза полномочным представителем по Западному краю. И все это за период с середины 1919 по конец 1925 г.[187]

Обстановка в зоне ответственности фронта накалялась. Агрессивные действия поляков на Украине, захват ими обширной территории, включая и Киев, не оставляли сомнений в скором масштабном вооруженном столкновении с соседним государством, несмотря на предпринимавшиеся советским правительством дипломатические попытки оттянуть эти события. Казалось бы, разоблачение чекистами «Национального центра» и подпольной «Добровольческой армии Московского района», планировавших выступление при подходе войск А. Деникина к Москве, подтверждало непреложное правило — подготовленным наступательным действиям любой армии в обязательном порядке предшествует активизация разведывательно-подрывной работы, — однако резкого усиления работы ЧК ЛитБела и военных контрразведчиков Западного фронта не наблюдалось.

Одной из причин такого состояния дел являлась слабость кадрового состава указанных органов. Наиболее подготовленные сотрудники и руководители из системы ВЧК были мобилизованы на деникинский фронт, реально являвшийся наиболее опасным летом и в начале осени 1919 г. Кроме того, на западном направлении более, чем где-либо еще, проявлялось отсутствие координации в работе чекистских аппаратов. Добавим сюда тот факт, что положение усугублялось их перманентной реорганизацией. Подтверждением сказанному является доклад начальника ОО 16-й армии Западного фронта Я.К. Ольского (Куликовского) на 1-м съезде особых отделов в декабре 1919 г. Он, в частности, отмечал следующее: «…наш особый отдел пережил фазис смены начальников, а поэтому каждый начальник переменял систему работы, не было никакой системы и никакой продуктивности»[188]. Далее он заявил о том, что особые отделы дивизий занимались только борьбой со спекуляцией. Начальник армейского Особотдела (предшественник Ольского) был в конце ноября предан суду военного трибунала за разного рода нарушения. Главным дефектом работы Ольский считал отсутствие опытных сотрудников.

Последнее было решающим аргументом в демарше начальника следственной части ОО Западного фронта В.И. Музыканта в вопросе очередного навязывавшегося из Москвы непродуманного изменения организационно-штатной структуры. Предлагалось, в частности, ликвидировать должности заведующих следственными отделениями. «Следователь, — писал в одном из докладов Музыкант, — мол, должен работать по чистой своей коммунистической совести и не должен быть подвергнут в своей работе какому бы то ни было давлению со стороны… я пытался доказать, что честная совесть коммуниста это в большинстве случаев фикция… и еще больше, честные коммунисты — истинные борцы, происходят из низов населения и в подавляющем большинстве еле водят пером, а следователь должен быть по крайней мере человек настолько грамотный, чтобы он мог зафиксировать высказанные подследственным слова на бумаге»[189]. Это был, что называется, крик души болеющего за общее дело человека. Но, к сожалению, услышан он не был. В цитируемом документе выделим еще одну исключительно важную для рассматриваемой темы фразу, которой доклад и завершается: «На Особый отдел Западного фронта центр смотрит как на лишний отдел, которому в данный момент особой работы нет и он существует как резервный аппарат»[190]. Заметим при этом, что доклад датирован 14 октября. Сие означает отсутствие в Центральном аппарате — Особом отделе ВЧК — адекватной оценки обстановки на западном направлении, в частности, польской угрозы в середине осени 1919 г.

Даже спустя месяц, в ходе работы 1-го съезда особых отделов, в частности в его решениях, не нашли своего отражения угрозы со стороны польской разведки и подпольных структур ПОВ. И это при том, что Красная армия успешно наступала против войск Деникина в ноябре — начале декабря 1919 г., освобождала все новые и новые территории. Уже обозначился крах белогвардейцев на южном направлении. В это время Реввоенсовет Западного фронта представил доклад председателю СНК В. Ленину, а 29 января 1920 г. и председателю РВСР Л. Троцкому, в котором высказал опасение за ситуацию во фронтовой зоне ответственности. Одной из причин озабоченности было то, что «в последнее время фронтовым Особым отделам ВЧК приходится отмечать чрезвычайное увеличение шпионажа в районе Западного фронта со стороны белых. Дело борьбы со шпионажем является для Западного фронта первостепенным»[191]. Маловероятно, но возможно, что копии этих докладов не присылались в ОО ВЧК. В любом случае кажется странным отсутствие аналогичной обеспокоенности руководства чекистского ведомства. В политической части своего выступления на 1-м съезде особых отделов Дзержинский, давая оценку сложившейся ситуации на фронтах, вообще не упомянул Западный фронт и конкретно Польшу[192].

4. Борьба с польской разведкой до начала масштабных боевых действий

Аналитики из 2-го отдела польского Генштаба точно подметили некую успокоенность советских руководителей относительно возможной активизации боевых действий между двумя странами. Они считали, что, предложив мир Финляндии, Эстонии, Латвии и Литве, большевики сконцентрируются на добивании деникинских войск и не предпримут наступление на занятые поляками территории[193]. Однако в документах польской разведки нет указания на ослабление разведывательно-подрывной деятельности против Советской России и Украины. Наоборот, составители доклада — сотрудники спецслужб и МИД — предложили своему правительству и военному командованию проводить энергичную разведку, которая должна была стать «гарантией от всех неожиданностей со стороны большевиков»[194].

Обращая внимание на недооценку военными и чекистами польской угрозы, нельзя, тем не менее, говорить о неком «замирании» борьбы с польской разведкой и контрреволюционными подпольными организациями в зоне ответственности Южного (с 10 января 1920 г. Юго-Западного) и Западного фронтов во второй половине 1919 — начале 1920 г.

После захвата поляками Вильно советские власти решили незамедлительно отреагировать на это вероломное нападение. К сожалению, у чекистов не имелось на то время готовых к реализации оперативных материалов по нелегальным ячейкам ПОВ и разведсетям польской разведки. Поэтому пришлось прибегнуть к уже неоднократно испытанному методу — взятию заложников. По радио распространили следующее сообщение: «…в ответ на произведенные ими (польскими военными. -А. З.)массовые расстрелы в Москве арестованы в качестве заложников 250 польских граждан, представителей буржуазии, среди которых находятся архиепископ барон Ропп и барон Денталь. Кроме того, арестован весь персонал представительства бывшего Регентского Совета в Москве и Петрограде, а также все представители бывшего Регентского Совета в провинции: в Воронеже, Туле, Брянске, Владимире, Смоленске, Иваново-Вознесенске и других городах»[195]. Добавим к этому и открытое послание председателя СНК Украины X. Раковского руководителю польского правительства И. Падеревскому от 22 июля 1919 г. В нем говорилось, что в ответ на наступление поляков на Украине «украинским красноармейским частям отдан приказ о передаче революционным трибуналам захваченных польских офицеров, Всеукраинской Чрезвычайной Комиссии объявить заложниками всех польских аристократов и польских буржуа, находящихся на территории Украины»[196].

Нужно иметь в виду, что взятие заложников — это была не только превентивная мера для сохранения жизней коммунистов, работавших в Польше, но, как показал опыт того времени, и реальная попытка парализовать активность польской разведки на советской территории. Насколько это удалось, судить трудно. Однако последовавшие после этой операции разоблачения разведывательно-диверсионных групп и отдельных агентов противника в некоторой степени базировались на информации, полученной и от взятых в заложники лиц.

В июне — июле 1919 г. работа по проживавшим на советской территории полякам была активизирована. К примеру, издававшаяся на Украине газета «Большевик» 17 июля поместила сообщение о ликвидации Подольской губЧК польского контрреволюционного заговора в Виннице. Эта подпольная организация занималась в основном разведкой, собирала сведения о Красной армии, политическом положении и настроениях населения. Разведывательные интересы ее распространялись на территорию Подолии и Галиции. Как выяснилось при допросах участников организации, они имели связь с польским Главным штабом посредством посылки курьеров. По этому каналу поступали денежные средства для разведывательно-подрывной работы, включая создание боевых групп, складов с оружием и, в конечном итоге, поднятия восстания. В состав организации входили местные буржуазные элементы, бывшие легионеры, студенты и ксендзы. При проведении оперативно-следственных мероприятий чекисты установили, что главой организации был офицер легионов С. Гнатковский. Он руководил разведывательной работой и замкнул на себя связь с Главным штабом польских войск. Ближайшие его соратники сумели пробраться на службу в советские учреждения: губернский совнархоз, окружные оружейные мастерские и продовольственный комитет. Интересен тот факт, что основная явка заговорщиков находилась в нидерландском консульстве, представлявшем польские интересы[197]. В связи с этим чекисты организовали разработку польской секции этого консульства и буквально через две недели выяснили, что консульский агент Польской республики в Виннице Я. Остоменский и некоторые его подчиненные занимаются легализацией подпольщиков ПОВ, выдавая им паспорта на другие фамилии. В сообщении для прессы сотрудники Всеукраинской ЧК указали следующее: «Коллегия ВУЧК, принимая во внимание, что эти лица являются польскоподданными и даже представителями польского правительства, которое ведет по отношению к УССР враждебные действия и держит в своих тюрьмах рабочих и крестьян УССР, постановила: гр. Остроменского, Кумановского, Пельковского, Бигальке и Длуголенского заключить в концентрационный лагерь на все время гражданской войны в качестве заложников от польской буржуазии»[198].

Отложившиеся в фондах РГВА сводки Особого отдела ВЧК показывают, что и контрразведчики Западного фронта имели некоторые успехи в борьбе с польской разведкой. Поскольку сохранились лишь сводки за период с середины августа по середину октября 1919 г., то уместно говорить только о данном времени. Заметим при этом, что изложенная в сводках информация имеет отношение к работе Особого отдела 16-й армии ЗФ. Другие органы контрразведки вообще не представлены какими-либо сведениями в плане борьбы с польской разведкой. Итак, в начале августа чекисты выявили реальные признаки шпионской деятельности в пользу Польши секретаря начальника снабжения объединения Л. Гордона. Можно себе представить, какими разведывательными возможностями он обладал относительно выяснения состояния боеготовности армии и планов командования. К сожалению, в последующих сводках отсутствует информация о результатах следствия по делу Гордона, но это я отношу лишь к неполноте комплекта информационных документов.

В последних числах июля Особый отдел раскрыл шпионскую организацию в Гомеле, «работающую под именем ПОВ»[199]. При обыске у разведчиц — сестер Белявских — и некоего Тарновского контрразведчики обнаружили массу конспиративной переписки и членские билеты еще нескольких членов ПОВ. Кроме того, изъяли карту с нанесенной подробной дислокацией частей Красной армии и, что было, наверное, важнее всего, шифры. В ходе расследования вскрылось, что документы на передвижение по городам Белоруссии польским разведчикам выдает заведующий гомельским отделением Красного Креста. Тарновский также сообщил следователям о связи организации ПОВ с работником Ревтрибунала армии, скрывавшимся под псевдонимом «Гапиза». К удивлению сотрудников Особого отдела, Тарновский рассказал об обрыве связи местной организации ПОВ с Петроградом, где была раскрыта группа членов ПОВ. Об этом контрразведчики 16-й армии своими коллегами из северной столицы и Центрального аппарата в Москве проинформированы не были. Подтвердить факт разгрома польской шпионской организации в Петрограде мне пока не удалось. Исследователь истории польской разведки профессор Пеплоньский также не приводит в своей монографии, посвященной советско-польской войне, данного случая провала ячейки ПОВ. В сводке о раскрытии польской организации в Гомеле приводится, сверх того, и информация Витебского Особого отдела о том, что им разрабатываются 5 человек по подозрению в связи с разведкой противника.

По всей видимости, чекисты специально не арестовали некоторых членов гомельской группы ПОВ, в частности Моцарского — содержателя явочного пункта. За его домом установили наблюдение. Вскоре информацию о провале получили в штабе польских войск в Пинске и предприняли меры к восстановлению в Гомеле разведывательной работы. На явочный пункт прибыл польский разведчик унтер-офицер легионов Тарагонский. Усиленный контроль за прифронтовой зоной позволил выявить и задержать еще пятерых шпионов во главе с «начальником зафронтовой контрразведки» Марковским. При нем имелись новые шифры, адреса явочных квартир в Гомеле, Мозыре и Речице, а также и список других адресов, где можно организовать таковые[200]. Марковский дал чекистам подробную информацию о разведывательных устремлениях разведки противника на этом участке фронта, а также и важные сведения о состоянии польской армии.

В следующей сводке ОО ВЧК от 3 сентября 1919 г. имеется дополнение информации по гомельской организации ПОВ. Контрразведчики 16-й армии установили, что часть ее членов после провала перебралась в Мозырь, и об этом была предупреждена местная ЧК. Кроме того, удалось дополнительно установить факт проникновения разведчицы ПОВ, действовавшей под псевдонимом «Криниц- кая», в Гомельскую ЧК, вернее, имело место завязывание близкого знакомства с ее руководящими работниками. В расставленные контрразведчиками сети попался и некий Антон Карпинский — бывший офицер польских легионов, прибывший в Гомель с разведывательным заданием от Информационного отдела Волынского фронта[201]. Он утверждал, что не собирался выполнять поручение штаба генерала Листовского и вместе с напарником — Станиславом Борухом — готов был добровольно явиться в Особый отдел. Последний, будучи вскоре арестованным, подтвердил слова Карпинского. Ранее они работали в организации ПОВ в Бобруйске и выразили готовность раскрыть ее и вывести чекистов на остатки гомельской группы[202]. В Бобруйск выехала специальная группа из Минска и там вскрыла контрреволюционную группу поляков в 17-м инженерном полку. Арестованный Глуховский рассказал, что, как и он, членом ПОВ состоит красноармеец полка Федорович. Его арестовали, и выяснилось, что он является руководителем ячейки ПОВ в городе. Полученные от арестованных лиц сведения позволили задержать назначенного поляками комендантом Минска члена ПОВ Стефановского, известного членам организации под псевдонимом «Живый»[203].

Кроме указанных фактов ликвидации подпольной сети ПОВ и польской фронтовой разведки, было проведено еще несколько успешных операций. Так, в архиве ФСБ России мной найдена справка ЧК ЛитБела от 8 августа 1919 г. о раскрытии в конце июня группы ПОВ в Минске и аресте ее участников. Одним из них был Евгений Базаревский, выполнявший шпионскую работу. Базаревский сумел бежать. Однако, будучи вновь арестован в 1920 г., он подробно рассказал о своей прошлой разведывательной работе и подтвердил реальность собранных год назад оперативных материалов. Как явствует из текста справки, у ЧК ЛитБела имелось в производстве объединенное дело на организацию ПОВ, которое (ввиду сложившихся военных обстоятельств) было передано в Особый отдел Западного фронта[204].

В отчете Центрального управления чрезвычайных комиссий при Совнаркоме Украины за 1920 г. имеется указание на проведенную в марте операцию по вскрытию и ликвидации организации ПОВ в Киеве. Еще в конце 1919 г. чекисты получили от своей агентуры сведения о существовании в городе подпольной структуры, связанной с польской разведкой. Однако тогда выявить ее не удалось. И вот в марте 1920 г. при переходе через фронтовую линию в Подольской губернии был арестован неизвестный, у которого при обыске обнаружили зашитое в воротник пальто удостоверение члена ПОВ и зашифрованное письмо. При допросе он назвался Покотянским и сообщил, что связан с подпольной группой из 8 человек. Более тщательная проработка показаний задержанного указывала на связь этой группы с Киевом, и поэтому Покотянского, а также оперативные материалы отправили в Киев. После дополнительной разработки были установлены многие члены ПОВ в городе. В итоге чекисты арестовали почти 200 человек, из которых на 30 имелись достаточно серьезные материалы[205]. Большая часть арестованных созналась в проведении подпольной работы по линии ПОВ. В результате перед чекистами раскрылась организационная структура КН-3 и стали известны ее конкретные участники начиная с 1918 г. В частности, было установлено, что осенью 1919 г. представители киевского центра создали так называемый 4-й округ ПОВ на Кубани и на Кавказе. Контрразведчики вскрыли организации ПОВ в Одессе, Харькове и Житомире. В Харькове (тогдашней столице Украины) сотрудники Особого отдела Юго-Западного фронта предотвратили подготовленное членами ПОВ покушение на председателя Совнаркома X. Раковского[206]. В Волынской губернии в организацию ПОВ входили 60 человек. Кроме оружия и боеприпасов, у них были найдены сведения о работе большевистской партии в общероссийском масштабе.

Польской разведке удалось создать резидентуру в столице Советской России — Москве. Профессор Пеплоньский утверждает, что с января по май 1919 г. здесь действовала группа бывшего офицера царской армии Казимежа Заблоцкого. При мобилизации он получил назначение в штаб Всевобуча, действовавшего под руководством Наркомата по военным делам. Одновременно Заблоцкий рекомендовал на работу в центральные учреждения в Москве нескольких своих соратников — поляков по национальности. Для расширения своих разведывательных возможностей он вступил в большевистскую партию и добился перевода по службе в Центробронь — Центральный совет по управлению всеми броневыми частями РСФСР[207]. К разведывательной работе Заблоцкий привлек своего брата Виктора и помог ему получить должность в Полевом штабе Реввоенсовета Республики. В августе 1919 г. Особый отдел ВЧК получил некоторую информацию о деятельности последнего и провел обыск в его квартире, являвшейся явочной для входящих в резидентуру лиц. К сожалению, к этому времени К. Заблоцкому удалось расшифровать интерес чекистов к нему, уничтожить все улики, предупредить об опасности соратников и благополучно выехать из Москвы в Варшаву[208].

То, что пишет Пеплоньский, в основном подтверждается показаниями, данными в Особом отделе ВЧК Юлианом Завадским, арестованным за шпионаж в пользу польской разведки. Он сообщил следователям о том, что с Заблоцким познакомился в июне 1919 г. по работе в Центроброни. Воспользовавшись практически нищенским положением своего сослуживца, Заблоцкий завербовал его и дал задание копировать важные военные документы[209]. В отличие от данных Пеплоньского Завадский утверждал, что резидент польской разведки Заблоцкий не покинул Москву в августе, а продолжал шпионскую работу до 1 октября 1919 г. Из 2-го отдела Генерального штаба Польши к Заблоцкому приезжал курьер. Он привез деньги и забрал с собой подготовленные отчеты о проделанной разведывательной работе. Согласно показаниям Завадского, кроме него в резидентуру также входили: брат Заблоцкого, некто Змиев, курьер Ковальский и неизвестный сотрудник технического бюро Центроброни[210]. Виктор Заблоцкий и Змиев были арестованы чекистами, но доказать их причастность к шпионажу не удалось, и их освободили.

5. Польская разведка и борьба с ней в условиях масштабной войны

Практически весь 1919-й и в первые месяцы 1920 г. Советская Россия и Польша с переменным успехом вели вооруженную борьбу за белорусские, литовские и украинские земли. Каждая из сторон прилагала максимум усилий для вскрытия планов и конкретных замыслов противника на ближайшую и среднесрочную перспективу. В этой связи следует, видимо, согласиться с утверждениями польских историков о некоторых преимуществах польской военной разведки перед нашими спецслужбами, что позволило ей лучше справляться с поставленной задачей. Речь прежде всего идет о наличии у поляков разветвленной системы радиоразведки и практически полном отсутствии таковой у штабов Красной армии и ВЧК. В 2003 г. в архивах были найдены документы польского бюро шифров, на основе которых мои польские коллеги подготовили ряд обстоятельных публикаций. Одним из ведущих специалистов здесь, безусловно, является профессор Института политических исследований Польской Академии наук Гжегож Новик. Он подготовил в 2004 г. монографию на сей счет, а через 6 лет переиздал ее дополненный вариант[211]. На основе своих монографий Г. Новик опубликовал статью, которая в переводе на русский язык была помещена в сборнике, посвященном Рижскому мирному договору. Так как состояние радиоразведки не является непосредственно предметом моего исследования, то ограничусь лишь некоторыми сведениями из статьи польского историка для пояснения обстановки, сложившейся в сфере борьбы спецслужб в 1920 г.

Итак, с самого начала функционирования 2-го отдела ПГШ в его составе было организовано подразделение радиоразведки. Его возглавлял подполковник Кароль Болдескул, в Первую мировую войну руководивший радиоразведкой государств Антанты на Восточном фронте. Он лучше других знал, как работают радиосети Красной армии. Болдескул понимал, что в этой сфере остались работать старые кадры из числа офицеров царской армии и заменить их большевистскому командованию было некем. Следовательно, и метод их деятельности остался прежним, хорошо знакомым ему. Поэтому уже в конце 1918 г. польская радиоразведка достаточно успешно контролировала радиопереговоры между разного уровня штабами советских войск от Архангельска до Крыма, от Смоленска до Кубани и даже Сибири. Как утверждает Новик, Пилсудский располагал постоянной службой расшифровок агентурных и дипломатических телеграмм[212]. В начале 1920 г. ячейки радиоразведки были созданы во всех штабах польской армии на Восточном фронте. К расшифровке перехваченных текстов привлекались выдающиеся представители польской математической школы. Руководил этой работой поручик Ян Ковалевский. Здесь добавим, что позднее именно он как высококлассный специалист был приглашен военным командованием Японии для создания в штабах этой страны подразделений радиоразведки.

Исходя из информации, имевшейся в распоряжении Новика, польское командование получило от радиоразведки в январе 1920 г. исключительно важное сообщение о перегруппировке большевистских войск у польской границы, что якобы свидетельствовало о планировавшемся наступлении[213]. Однако из давно опубликованных директив командования Красной армии доподлинно известно, что ни о каком наступлении в это время вообще не шло речи ввиду очевидной слабости Западного фронта и в количественном отношении, и в плане снабжения всеми видами довольствия. Перегруппировку наших войск поляки, конечно же, вскрыли, в том числе и с помощью радиоразведки, однако интерпретировали ее неверно. Этот факт говорит о том, что польский историк несколько (если не во многом) переоценил роль этого вида разведки. Без зафронтовой агентурной работы ни польская, ни советская сторона обойтись не могли. Только сочетание всех видов разведки могло принести желаемый эффект в событиях, надвигавшихся по неумолимой логике достаточно длительного вооруженного противостояния.

В Варшаве 17–18 апреля 1920 г. состоялось объединенное совещание представителей разведывательных и контрразведывательных органов военного министерства Польши по вопросу о текущей политической ситуации, а фактически — о работе в условиях войны с Советской Россией и Украиной. Приближенный к Пилсудскому офицер легионов, член ПОВ со времени ее основания, а в это время один из руководящих работников 2-го отдела Генерального штаба капитан Б. Медзиньский попытался доступно объяснить предстоявшие события. «Мирное предложение, сделанное Польше со стороны России, — сказал он, — было несвоевременным. Ибо мир может быть заключен только тогда, когда одна сторона считает себя победителем, а другая признает себя побежденной… А так как иностранные государства и даже наша общественность не сознавала того, что фактически мы являемся победителями, то надо было перед началом мирных переговоров одержать победу над большевиками уже после их побед над Деникиным и Колчаком. Это соображение и было причиной того, что мы не спешили с установлением мира с большевистской Россией, несмотря на ее предложения… мы должны заранее иметь в виду, что мирный договор с Россией до тех пор будет существовать только на бумаге, пока будет сохранена русская армия. К ликвидации этой армии ведут только два пути: или демобилизация, или поражение на поле боя… мы должны стремиться к военному разгрому советской армии»[214]. Из этих слов сотрудникам спецслужб стало абсолютно понятно, что проделанная ими предварительная работа по созданию агентурных сетей в Советской России и на Украине рассматривается как исключительно важная для будущих побед. Надо полагать, что участники совещания транслировали идеи руководства своим подчиненным и во фронтовые структуры разведслужбы, призывая их максимально активизировать работу.

Многие советские политические руководители тоже осознавали неизбежность военного столкновения с Польшей. В. Ленин, выступая 25 февраля 1920 г. перед достаточно далекими от военной сферы людьми на Всероссийском совещании заведующих внешкольными подотделами губернских отделов народного образования, заявил следующее: «…у нас есть точные сведения, что Польша совершает перегруппировки войск, рассчитанные на наступление»[215]. В телеграмме члену Реввоенсовета Западного фронта И.С. Уншлихту, датированной 11 марта, председатель Совнаркома и вождь большевистской партии подчеркнул необходимость и своевременность «дать лозунг подготовиться к войне с Польшей»[216]. Лозунги, конечно же, были нужны. Однако реального укрепления войск Западного фронта пока не происходило. Об этом свидетельствует докладная записка командования фронта главкому Красной армии от 2 марта 1920 г. «Считаю себя обязанным, — писал командующий, — констатировать факт, что при известной слабости Запфронта, в связи с тем значением, которое в данный момент ему придается, и возможным переходом в наступление значительно превосходящих нас численно польских войск, Запфронту предстоит еще новая задача — удерживать приданный ему участок 12 армии без наличия реальных для сего местных сил»[217]. Нельзя сказать, что московские военные власти ничего не предпринимали для усиления Западного фронта, но это касалось в основном улучшения продовольственного и иного снабжения войск. По крайней мере, именно такая реакция из Москвы прослеживается по протоколам заседаний Реввоенсовета Республики за январь — апрель 1920 г.

В этой обстановке исключительную роль в плане обеспечения надежности наших войск, активной борьбы с разведкой неприятеля на фронте и в его собственном тылу должны были сыграть советские органы безопасности. В связи с этим представляется неверной позиция председателя ВЧК Ф. Дзержинского на тот момент. Так, в своем докладе на 4-й конференции губернских ЧК в начале февраля 1920 г. он воспротивился решению, предложенному его заместителем по Особому отделу В.Р. Менжинским, о прямом подчинении особых отделов местных ЧК Центральному аппарату. И это при том, что особые отделы на основании инструкции, подписанной самим же Ф. Дзержинским месяц назад, были признаны единственным органом контрразведки в системе ВЧК. Кроме того, как это ни покажется странным, но председатель ВЧК заявил о необходимости сконцентрировать внимание губернских ЧК не на подготовке к возможной работе в условиях войны с другим государством, а на чисто экономических вопросах. А особистов призвал усилить контроль за трудовыми армиями. Ни слова о реально надвигавшейся опасности войны с Польшей участники конференции от него не услышали.

Более того, 22 марта, менее чем за месяц до начала широкомасштабных боевых действий по отражению наступления поляков, Ф. Дзержинский подписал приказ «О текущем моменте и задачах органов ЧК». Казалось бы, именно в таком приказе должны быть поставлены задачи по борьбе с польской разведкой. Но ничего подобного в его тексте не содержалось. Об опасности со стороны западного соседа вообще не упомянуто[218]. Заметим при этом, что Дзержинский на данное время — не только председатель ВЧК, но и председатель Особого отдела, на который возлагалась борьба с иностранной агентурой. Таким образом, можно говорить, что обозначилось некоторое расхождение позиций Дзержинского и Менжинского по организационным и тактическим вопросам. А могли ли их подчиненные в тех условиях объединить усилия для эффективного решения контрразведывательных задач в целом и по польской линии в частности? Я уже говорил, каковым было отношение в ВЧК к Особому отделу ЗФ на конец 1919 г. Он рассматривался лишь как резервный аппарат со всеми вытекающими отсюда последствиями. Это отношение мало в чем изменилось к весне 1920 г.

Далеко не в самом лучшем состоянии находились и чекистские структуры на Украине, хотя им Дзержинский уделял особое внимание. После восстановления там советской власти при Всеукраинском ревкоме было организовано Управление чрезвычайных комиссий и особых отделов[219]. Даже при активной помощи ВЧК к началу 1920 г. удалось лишь вновь организовать несколько губернских ЧК, в том числе Харьковскую, Киевскую и Одесскую. В декабре 1919 г. из Москвы в Курск специально командировали и путем принятия специального постановления Всеукраинским ревкомом назначили руководителем всех органов безопасности на Украине опытного чекиста, близкого к Ф. Дзержинскому человека — Василия Николаевича Манцева. Через несколько дней к нему прибыл в качестве заместителя бывший до этого начальником Особого отдела Московской ЧК Ефим Георгиевич Евдокимов. Оба они приобрели хороший опыт агентурно-оперативной и следственной работы в ходе выявления и ликвидации так называемой «Добровольческой армии Московского района» — военной составляющей крупнейшей за весь период Гражданской войны подпольной организации — «Национального центра». А вот с польской агентурой им сталкиваться пока не приходилось. Да и не с нее пришлось начинать.

На Правобережье чекистские органы были поглощены борьбой со свирепствовавшим петлюровским бандитизмом и атаманщиной, оказанием помощи в установлении твердой власти на местах. Что касается Левобережной Украины, то здесь приходилось уделять основное внимание выявлению агентуры, оставленной деникинскими разведорганами. И, тем не менее, чекистским органам на Украине весной 1920 г. удалось вскрыть и ликвидировать разведывательно-диверсионную сеть ПОВ в ряде городов. Однако нельзя и преувеличивать значение этого факта. Ведь успеху во многом способствовал случай, а не профессионально организованная разработка. Тотального разгрома структур ПОВ, этой шпионско-диверсионной сети польской разведки, не произошло. Реальная картина проведенной операции возникает при изучении найденных мной архивных документов. Так, активная работница ПОВ в Киеве Мария Недзвяловская (псевдоним «Навроцкая») была арестована только в августе 1920 г. и не на Украине, а в Пскове после перехода границы. На допросе в Особом отделе ВЧК она показала, что при взятии Киева польскими войсками 6 мая того же года в городе сохранялась достаточно крупная группа ПОВ, связанная с разведкой нашего противника[220]. Сама Недзвяловская до этого служила по заданию ПОВ в киевском военкомате, где добывала разведывательную информацию. С приходом в Киев поляков она и еще несколько членов ПОВ, не раскрытые и не подвергшиеся аресту чекистами в марте, легализовались, привели в порядок архивы организации и переправили их в Варшаву. А сами они вскоре были зачислены в штаты 2-го отдела ПГШ или подчиненных ему армейских органов. Некоторые члены ПОВ остались в Киеве для продолжения подпольной работы после отступления войск противника.

С началом активных боевых действий на Украине в столицу республики прибыл (5 мая 1920 г.) председатель ВЧК Ф. Дзержинский. Приказом Реввоенсовета Юго-Западного фронта от 29 мая он назначается начальником тыла фронта. Эта должность предполагала не выполнение снабженческих функций, а руководство обеспечением безопасности тыла Красной армии, организацию борьбы с политическим бандитизмом, заговорами, восстаниями и подавлением активности польской агентуры. Удивительно, но в своем интервью сотруднику «Укрроста» 9 мая Дзержинский ничего не сказал о борьбе с польской разведкой и конкретно с ПОВ как ее нелегальным аппаратом. Он отметил лишь необходимость усиления борьбы против кулацко-петлюровских и махновских элементов. Вместе с тем ему представилось важным остановиться и однозначно подчеркнуть, что репрессии к гражданам Польши на Украине не будут применяться, «если только они не окажут солидарности и поддержки тому польскому правительству, которое ведет теперь наступление на наши республики…»[221]. По большому счету, данное заявление, с одной стороны, создавало некую почву для облегчения работы по приобретению агентуры среди поляков, а с другой — способствовало удержанию лиц этой национальности от участия в противосоветской деятельности.

Несмотря на огромное количество проблем по линии ВЧК и других учреждений в Москве, Дзержинский несколько раз продлевал пребывание на Украине, понимая важность своей работы в данном регионе. В письме к председателю СНК В. Ленину от 26 июня 1920 г. руководитель ВЧК писал: «Мое пребывание здесь усиливает темп работы ЧК, и мне кажется, что дальнейшее пребывание необходимо… Я думаю побыть здесь еще недели две, потом на неделю вернуться в Москву, чтобы затем приехать сюда обратно. Буду ждать решения ЦК»[222]. Работу чекистов по всем направлениям тормозило отсутствие поддержки украинских большевиков. Это очень беспокоило Дзержинского. В связи с этим нельзя обойти вниманием некоторые его соображения, высказанные в письме к своему заместителю И.К. Ксенофонтову 14 мая. «Нашим ЧК, — писал он, — приходится в общем работать здесь как в чужой стране. Местные заскорузлые коммунисты стараются выжить приезжих, наблюдают за каждым их шагом и стараются выжить»[223]. Здесь следует добавить, что местные партийцы были не только украинской, но и польской национальности. Поэтому Дзержинский требует от Ксенофонтова мобилизовать и прислать к нему на Украину «всех (выделено мной. — А.З.) поляков-чекистов»[224]. Такое указание диктовалось обстановкой, однако уместно задать и вопрос: а какими кадрами тогда следовало укомплектовывать Особый отдел Западного фронта и прифронтовые органы территориальных ЧК? Где было взять людей другой национальности, но со знанием польского языка? Это была колоссальная проблема для аппаратов контрразведки, нерешенность которой напрямую сказывалась на эффективности борьбы с агентурой спецслужб противника. А вот у поляков было достаточно людей, хорошо владевших русским языком, имевших связи в городах Советской России и Украины. Это необходимо учитывать при оценке работы чекистских аппаратов.

Развитие военной и оперативной ситуации подтолкнуло Ф. Дзержинского к выработке указаний по тактике оперативных и репрессивных действий в условиях продолжавшейся войны с Польшей. В частности, 26 июня 1920 г. он написал в Москву своему заместителю по ВЧК о необходимости не брать в концентрационные лагеря поляков в качестве заложников, а только как заподозренных в проведении шпионажа, саботажа и диверсий. Понятие «заложник», по мнению председателя ВЧК, несло в себе элемент наказания невиновных за преступления сородичей[225]. А это давало повод для агитации против советской власти. В начале июля Дзержинский потребовал подготовить и разослать в заинтересованные органы циркуляр об усилении оперативной работы в отношении ксендзов. По данным, имевшимся тогда в распоряжении руководителя ВЧК, они играли важную роль в организации шпионажа и заговоров[226]. В циркуляре предлагалось указать на необходимость взятия всех ксендзов на учет и под наблюдение. Следовало, по мысли Дзержинского, вербовать женщин-католичек и посылать их в костелы с целью проникновения в ксендзовскую конспирацию. Данную работу должны были непосредственно проводить особые отделы.

В связи с такой постановкой вопроса стоит напомнить внимательному читателю литературы по истории ВЧК о позиции руководителя органов безопасности на 1-м съезде особых отделов всего полгода назад — в декабре 1919 г. Тогда он не просто не поддержал начальника Особого отдела 12-й армии И. Апетера и других особистов, отстаивавших необходимость применения агентурного метода в работе как системы, а фактически обвинил их в отходе от моральных принципов революционеров. Однако обстановка изменилась, и пришло осознание того, что иначе как с применением именно такого метода с вражеской подрывной деятельностью, прежде всего с разведывательно-диверсионной активностью иностранных спецслужб, бороться невозможно.

В связи с поездкой Дзержинского на Украину может возникнуть еще один вопрос: почему он избрал именно данный регион? Ведь боевые действия практически одновременно развернулись и в Белоруссии, на Западном фронте, куда незамедлительно выехал председатель РВСР Л. Троцкий. Некоторые историки у нас в стране и в Польше даже утверждают, что на западном направлении уже весной 1920 г., еще до начала активных боевых действий, планировался и готовился поход на Варшаву для советизации Польши при помощи «красных штыков». Казалось бы, вполне логичным и реально необходимым было нахождение именно здесь председателя ВЧК, члена ЦИК Коммунистической рабочей партии Польши и (с июля 1919 г.) Временного революционного комитета Польши. Да и помогать местным чекистам нужно было не меньше, чем украинским. Объяснение, на мой взгляд, следует искать в сложившейся на Украине ситуации: 1) разгул политического и уголовного бандитизма; 2) белогвардейская угроза с юга, со стороны войск генерала Врангеля; 3) малоэффективная работа местных кадров, включая и партийные; 4) исключительное значение Украины в целом и Донбасса в частности для экономики и продовольственного снабжения страны. Надежность некоторых воинских частей была сомнительной. Известен факт, что 23 апреля две галицийские бригады, занимавшие оборону на участке 14-й армии, подняли антисоветский мятеж[227]. Для его ликвидации командованию Юго-Западного фронта пришлось использовать резервы этой и часть резервов 12-й армии.

А какова была обстановка и в каком состоянии к началу активных боевых действий находились чекистские органы и органы военной контрразведки на западном направлении? Как известно, польские войска 5 марта 1920 г. нанесли удар на стыке Западного и Юго-Западного фронтов. Они сумели в короткий срок захватить Мозырь, Калинковичи, а затем и Речицу. Это была ограниченная конкретным районом операция. Основное наступление началось 25 апреля. Однако поляки не застали части Красной армии врасплох. Еще 9 апреля командование Западного фронта издало директиву о приведении войск в полную боевую готовность и о необходимости быстрейшей разработки плана действий на случай наступления поляков. Командующим армиями вменялось в обязанность усилить разведку и поднять бдительность всех военнослужащих[228]. С этой директивой были ознакомлены начальники соответствующих армейских особых отделов и приступили к реализации необходимых мер. Что же касается особых отделов губернских ЧК, то далеко не везде просматривались отмобилизованность и резкая активизация работы. И это при том, что на основании инструкции Особого отдела ВЧК от 3 февраля 1920 г. все особые отделы местных ЧК должны были в оперативном плане подчиняться армейским или фронтовому органу военной контрразведки и действовать по их приказам. На деле положение было не так однозначно. Особый отдел ВЧК сохранял за собой право напрямую давать указания губернским особым отделам. Однако многие председатели губернских ЧК одномоментно не избавились от претензий, однозначно высказанных в начале февраля 1920 г. (на 4-й конференции чекистских органов), на руководство всеми своими отделами, включая и особый. Здесь не трудно увидеть предпосылки для некоторого параллелизма в работе контрразведчиков и даже противодействия армейских и территориальных особистских аппаратов друг другу. Даже в мирных условиях такое положение негативно сказывалось на проведении оперативных мероприятий, а в условиях войны отрицательный эффект значительно усиливался. В отличие от Западного фронта на Украине этого удавалось по большей части избегать. Манцев являлся там начальником Управления ЧК и особых отделов, то есть был единоначальником по чекистской линии. Более того, еще в декабре 1919 г. его назначили одновременно и начальником Особого отдела Юго-Западного фронта[229].

Несмотря на имевшиеся трудности организационного плана, руководство Особого отдела ВЧК в лице Менжинского приняло решение (в преддверии возможного наступления войск восточного соседа) осуществить масштабную превентивную операцию по полякам. В особые отделы Западного, Кавказского фронтов, 12-й, 13-й, 15-й, 16-й армий, Харьковской, Казанской, Саратовской, Нижегородской, Омской, Ростовской, Гомельской, Полоцкой, Могилевской и Витебской губчека 22 марта 1920 г. поступило циркулярное письмо, предписывавшее провести массовые обыски в польских организациях, подозревавшихся в шпионской и иной враждебной деятельности. Одновременно должны были быть предприняты меры по нейтрализации возможных публикаций негативного свойства в прессе[230]. Операция была реализована в короткие сроки. В Петрограде, к примеру, чекисты задержали более 180 человек[231]. Но в северной столице шума вокруг операции избежать не удалось. Верующие-католики организовали бурный митинг из-за ареста архиепископа всех католических приходов в России Иоана Цепляка[232]. Задержаниями воспользовались и польские подпольщики. В некоторых людных местах появились рукописные листовки за подписью и печатью некоего «Коменданта ПОВ» с угрозами в адрес центральных и местных советских властей. «Мы более чем уверены, — заявлялось в тексте листовки, — что наше Правительство сумеет должным образом оценить этот факт (арест Цепляка и других поляков. — А. З.) и даст достойный ответ»[233]. Эти листовки подтолкнули чекистов к организации розыска «коменданта» и его подчиненных, поскольку к началу апреля у них не имелось информации о наличии в городе ячеек ПОВ, а фактически разведывательно-диверсионной сети польской разведки. Лишь через несколько месяцев будет арестован резидент 2-го отдела ПГШ, выдавший всю свою агентуру. Об этой удачной операции будет сказано ниже, пока лишь добавим, что тогда чекистов уже не интересовала возможная причастность его к распространению листовок.

Вероятно, именно в ходе предписанной Особым отделом ВЧК массовой операции контрразведчики Западного фронта натолкнулись на агентурную сеть польской разведки в Витебске. В ее состав был внедрен агент Особого отдела, и с его помощью выявили многих участников подпольной организации, а также конкретные факты шпионажа, подготовки диверсий и террористических актов. Арестовано было около 30 человек, которые предстали перед судом военно-революционного трибунала[234]. Практически одновременно удалось раскрыть польскую подпольную организацию в Гомельской губернии. Здесь арестовали 50 ее участников. Понятно, что не все арестованные вели активную подрывную деятельность. Но нет сомнения в том, что вербовочная база польской разведки была в определенной степени подорвана. Таким образом, можно определенно говорить об успешных упреждающих действиях советских военных контрразведчиков и чекистов из территориальных органов госбезопасности до начала масштабных боевых действий.

Достаточно тяжелое положение на Юго-Западном фронте вынудило советское руководство сконцентрировать свое внимание на польской угрозе. Ряд важных вопросов в этом плане был поставлен и разрешен на заседании Политбюро ЦК РКП(б) 28 апреля 1920 г. В начале мая Политбюро еще несколько раз заседало по вопросам военной проблематики. Было решено усилить состав военных и партийных работников на Западном фронте. В обращении ВЦИК и ЦК РКП(б) от 6 мая говорилось следующее: «„Все для фронта“ — вновь должно стать нашим лозунгом и остаться им до того момента, покуда польская шляхта не откажется от кровавой попытки установить свою власть над русскими и украинскими крестьянами и рабочими»[235].

Советское руководство принимало беспрецедентные меры для отпора врагу. Пришлось пойти даже на создание при главкоме Вооруженных сил Республики Особого совещания для обсуждения мер борьбы с наступавшими польскими войсками. Этот орган возглавил выдающийся военачальник периода Первой мировой войны генерал А.А. Брусилов. Он привлек к работе совещания еще нескольких известных генералов. Безусловно, это была «головная боль» для сотрудников Особого отдела ВЧК, поскольку приходилось только надеяться на чувство патриотизма генералов царской армии — членов совещания. Военным контрразведчикам лишь несколько месяцев назад удалось раскрыть подпольную организацию «Национальный центр» и ее военную составляющую — «Добровольческую армию Московского района», в которой состояли и руководили подготовительной к восстанию работой несколько бывших генералов. Понятно, что принимались усилия по внедрению в окружение членов совещания осведомителей. Но это были, как правило, военнослужащие низкого ранга, а некоторые даже состояли членами Компартии. Работать по генералам им было сложно, поэтому чекистам приходилось довольствоваться лишь поверхностной информацией. Можно только предположить, что именно в это время был установлен контакт Особого отдела ВЧК с членом Особого совещания генералом от инфантерии А.М. Зайончковским. По имеющимся сведениям[236], он реально стал секретным сотрудником органов госбезопасности в 1921 г. Однако чекисты могли обратить на него внимание годом ранее в связи с тем, что генерал являлся поляком по национальности и к нему, что вполне возможно, были вербовочные подходы польской разведки. А члены Особого совещания были полностью осведомлены о замыслах и конкретных планах командования Красной армии.

Скрытой до времени угрозой большевистские руководители считали и привлечение на Западный фронт бывших царских и белых офицеров, хотя обойтись без них было нельзя. Тогда Политбюро ЦК РКП(б) на своем заседании 4 мая 1920 г. приняло специальное решение: поручить ВЧК наблюдать за работой офицерских кругов, которые будут втягиваться в борьбу с поляками, исходя из своих мотивов[237]. Ясно, что это относилось и к генералам — членам Особого совещания.

Четкая работа тыла тоже была очень важной составляющей. ВЦИК и Совета Труда и Обороны (СТО) приняли 11 мая декрет «О проведении необходимых мер в связи с наступлением белополяков». В тексте декрета указывалось на введение военного положения в 24 губерниях европейской части страны, включая Московскую и Петроградскую[238]. Революционным трибуналам предоставлялись права революционных военных трибуналов в плане применения репрессий вплоть до высшей меры наказания. За два дня до принятия указанного декрета произошел мощный взрыв артиллерийских снарядов, хранившихся на складах, предназначенных для Западного фронта. Судя по официальным сообщениям газет, безотлагательно была создана специальная комиссия по расследованию произошедшего. По ее распоряжению Особый отдел ВЧК произвел аресты лиц из числа ответственных служащих складов. Всего тогда задержали около 150 человек. Некоторые из них имели польские корни[239]. Безусловно, главной версией взрыва был диверсионный акт польских агентов. Насколько мне известно, подтвердить это не удалось. Вскрылись факты преступно-халатного отношения работников Главного артиллерийского и Главного военно-инженерного управлений, а также администрации складов к их охране и противопожарной безопасности. По крайней мере, именно этим объясняет взрывы автор книги «Военные чекисты» генерал-майор КГБ СССР С. Остряков, имевший доступ к архивным материалам по этому вопросу[240]. Иной точки зрения придерживался один из первых историков, изучавших деятельность ВЧК, — П.Г. Софинов. Он утверждал, что именно польские диверсанты устроили взрыв. К их активности он отнес и произошедший через месяц поджог склада военного имущества в Зареченском районе Тулы. Софинов подвел и некий итог подрывной (в прямом смысле этого слова) работы польской агентуры за май 1920 г. — около 20 уничтоженных диверсантами военных объектов[241].

Так или иначе, но высшие советские власти приняли еще ряд решений, направленных на обеспечение охраны тыла действующей армии. В частности, 28 мая ВЦИК и Совет Труда и Обороны «ввиду усилившейся работы агентов польской шляхты в тылу Красной армии и в центре страны, ввиду ряда поджогов, взрывов, а также всех видов саботажа» постановили усилить режим военного положения и предоставить органам ВЧК права военных ревтрибуналов в отношении всех преступлений, направленных против военной безопасности нашего государства. Теперь чекистские органы могли самостоятельно выносить приговоры в отношении лиц, устроивших взрывы, поджоги, занимавшихся шпионажем, совершивших факт измены, а также допустивших нерадение в организации охраны складов и других военных объектов[242]. ВЧК опубликовала в газетах следующее предупреждение: «Польская шляхта и белогвардейцы поднимают голову, хотят нанести в тылу удар нашей военной мощи, подорвать нашу боеспособность. Наша задача — уничтожить всех негодяев. ВЧК объявляет всем предателям, поджигателям и шептунам из подворотни беспощадную войну…»[243]. Важный для чекистов приказ был подписан 10 июня 1920 г. Он развивал общие указания упомянутого выше декрета об объявлении некоторых губерний на военном положении. В нем губернским ЧК предписывалось «арестовывать опасных и вредных лиц польской национальности и объявлять их заложниками, представив списки в ВЧК»[244]. Кроме того, надлежало отстранить от ответственных должностей поляков, за исключением лиц, о которых будут представлены серьезные гарантии президиумом Губернского комитета РКП(б). Через неделю последовал еще один приказ, требовавший усилить работу по борьбе с подрывными элементами, включая и польскую агентуру[245]. Кстати говоря, оба приказа подписал заместитель председателя ВЧК И.К. Ксенофонтов. Что называется — проснулся.

Более оперативно действовало командование Западного фронта. Разрабатывая планы активной обороны и наступления, оно решило провести генеральную «чистку» тыла от дезертиров и вообще «вредного элемента», включая и высылку за тыловую линию лиц польской национальности. Думается, что это решение созрело не без рекомендации фронтового Особого отдела. В итоге на основании приказа Реввоенсовета были созданы специальные комиссии, в состав которых входили представители военной контрразведки. Как выяснил белорусский историк М. Анисяев, не только у военных, но и среди чекистов не было единого мнения о категориях выселяемых. К примеру, в Витебске комиссия в составе заместителя начальника Особого отдела 15-й армии — начальника его активной части С.С. Турло, представителя губернской ЧК и начальника гарнизона предложила учесть всех лиц польской национальности в возрасте от 16 до 60 лет. Однако присутствовавший на заседании, но не входивший в состав комиссии работник Центрального аппарата ОО ВЧК Ю. Маковский категорически настаивал на регистрации, а следовательно, и высылке такого же возраста литовцев. Пришлось вмешиваться Особому отделу ВЧК, разъяснившему ошибочность предложения Маковского[246]. На следующий день в витебских газетах был опубликован приказ об обязательной регистрации поляков указанного возраста. Неисполнившие приказ считались белогвардейскими шпионами и карались по законам военного времени. Не подлежали высылке только поляки — члены РКП(б).

Еще до начала активных боевых действий Особый отдел фронта начал пополняться новыми кадрами. Начальником Особого отдела ЗФ был назначен И.А. Апетер, руководивший до этого ОО 12-й армии[247]. Он начал свой путь в военной контрразведке еще в 1918 г., называвшейся тогда Военным контролем. Там работали консультанты из числа офицеров царской армии, и Апетер воспринял от них многие основы деятельности секретной службы. Поэтому, в частности, он являлся горячим сторонником внедрения в практику агентурного метода работы, призывал своих коллег, да и руководство ОО ВЧК, развивать такое направление, как зафронтовые мероприятия по внедрению в спецслужбы врага. Для 1920 г. это были прорывные идеи, реализация которых гарантировала подъем эффективности в борьбе с разведывательно-подрывной деятельностью противника. На новом посту Апетер стал активно внедрять в оперативную практику свои соображения. В этом его всячески поддерживал член Реввоенсовета фронта, куратор Особого отдела и военной разведки И. Уншлихт. Именно ему в конце июня начальник Особого отдела направил докладную записку о причинах невыполнения некоторых заданий. Как писал Апетер, в период короткого затишья на линии фронта замерла и работа аппарата военной контрразведки. Однако произошло это не из-за отсутствия разного рода враждебных проявлений, а вследствие перевода отдельных чекистов в другие органы фронтового и армейского управления. «Количество сотрудников, — писал Апетер, — было сведено до минимума, самый подбор сотрудников весьма неудовлетворительный»[248]. Но летом 1919 г. приток свежих работников стал ощутимым — личный состав увеличился впятеро, однако и работы прибавилось во много раз в связи с боевыми действиями.

Еще один вопрос поднимал Апетер из разряда вроде бы и не главных — об отсутствии помещения для нормальной работы и жилья личного состава. К примеру, сотрудники жили в смоленской тюрьме, в камерах, спали рядом с арестованными по двое на арестантских нарах. А от них требовали максимальной отдачи на работе, рабочий день был не нормирован, продолжался порой по 10–15 часов. И это при том, что в городе трудились, не особо напрягаясь и не перерабатывая, представители других органов фронтового управления, не говоря уже о гражданском персонале. Апетер просил Реввоенсовет приравнять сотрудников Особого отдела к военнослужащим для получения продовольственного пайка, поскольку чекисты практически голодали. Все это не могло не влиять на работоспособность аппарата Особого отдела.

Теперь обратимся к развитию ситуации на фронтах. Войска Западного фронта должны были 14 мая начать наступление для оказания помощи Юго-Западному фронту, отходившему под натиском превосходивших сил противника. Это решение командования начали реализовывать. Однако не все складывалось удачно после нескольких первых дней наступления. Польское командование подготовило превентивный контрудар 17 мая, чтобы сорвать наступление советских частей. Дальнейшее развитие военных действий подробно и многократно описано в исторической литературе. Заметим лишь, что отсутствие необходимых резервов затормозило движение вперед 15-й армии. А 16-я армия, встреченная мощным контрударом противника, была отброшена назад за Березину. Авторы труда «Советская Россия и Польша. 1918–1920 гг.», выпущенного несколько лет назад Институтом военной истории, кратко и четко описали случившееся: «Причины неудачи майской операции Западного фронта, несмотря на предпринятые экстренные меры по его укреплению, коренились в недостатке сил и средств, особенно фронтовых резервов, отсутствии устойчивого управления войсками и слабой работе тыла»[249]. В то же время в данной монографии указано, что поляки имели надежную развединформацию о планах советского командования, хотя подтверждающих этот тезис сведений авторы не приводят[250]. Фактически, пусть и не явно, они указывают на недоработку отечественной контрразведки в лице особых отделов фронта, армий и губернских ЧК. Возможно, имелись в виду успешные действия польской радиоразведывательной службы, перехватившей и расшифровавшей многие депеши советских штабов, о чем я упомянул ранее. А что касается подавления активности польской агентурной разведки, то полностью ее парализовать было невозможно, принимая во внимание разветвленность нелегальных сетей ПОВ, связанных со 2-м отделом польского Генштаба, и соответствующих структур фронтов и армий противника. К сожалению, советская военная разведка не могла по многим причинам сравниться с польской в массовости и оперативных возможностях своей агентуры.

Неудачи Красной армии казались временными, о чем свидетельствуют подготовленные Л. Троцким и опубликованные 23 мая от имени ЦК РКП(б) тезисы «Польский фронт и наши задачи». Следует обратить внимание на прогнозную часть документа. В частности, в тезисах говорилось, что Польша «загнала себя в ловушку. Ибо исход предстоящей борьбы не может оставить места сомнениям. Шляхта и буржуазия Польши будут разгромлены. Польский пролетариат превратит свою страну в социалистическую республику»[251]. Для польских властей это недвусмысленно указывало на намерение соседнего государства «принести революцию на штыках». Основа для мобилизующей атаки польской прессы и всего пропагандистского аппарата на население страны и войска была более чем прочная. Троцкий, его сторонники в военном ведомстве и леваки в Компартии Польши не хотели осознавать реальности — националистические чувства возобладают над классовыми интересами при продвижении Красной армии в глубь этнической территории Польши. Это и произошло. В рамках моего исследования данный факт приходится выделить особо, поскольку всплеск националистических настроений затронул, да и не мог не затронуть, польские разведывательные службы и значительную часть агентуры — членов ПОВ.

В последнем пункте тезисов от народных комиссариатов, а следовательно и ВЧК, требовалось созвать совещания для подготовки планов содействия Западному фронту. Понятно, что все сказанное относилось и к Юго-Западному фронту, противостоявшему польским войскам на Украине. Пока в архивах не удалось разыскать разработанного плана по линии ВЧК, впрочем, также как и планов особых отделов фронтов. Скорее всего, чекисты, в отличие от военных, вообще в тот период времени не увлекались построением масштабных планов. Да и основы для их создания в виде подготовленных к реализации агентурных разработок, информации от проникших в польские спецслужбы разведчиков и даже полной картины дееспособности (включая и достаточность кадрового состава) своих органов на фронтах и в прифронтовых губерниях не имелось. Действовать приходилось ситуативно при получении иногда даже случайно поступивших данных.

6. Ликвидация центральной резидентуры польской разведки в Москве и Петрограде

Итак, еще в начале февраля 1920 г. красноармейцами 151-го полка после перехода линии фронта были задержаны две полячки — Ядвига Тайшерская (по документам «Кучинская») и Эльжбота Лотак. Как выяснилось, документы у них оказались поддельными, и на первом же допросе у комиссара они вынуждены были сознаться в том, что посланы разведкой противника с заданием по выяснению дислокации наших воинских частей. Уже в Особом отделе 17-й стрелковой дивизии они изменили свои показания и заявили, что направлялись в Москву. Тогда задержанных направили в Особый отдел 16-й армии. Там допрашивали их до 2 марта и только потом доложили о результатах допросов в Москву. Особый отдел ВЧК, естественно, заинтересовали якобы простые фронтовые разведчицы с явками в столицу. Там оказались более квалифицированные следователи, которые сумели добиться от Тайшерской и Лотак следующей информации: они направлены в Москву 2-м отделом польского Литовско-Белорусского фронта с явкой к резиденту. Однако назвать адрес явки и фамилию резидента женщины категорически отказались[252].

Из материалов допросов арестованных ранее польских шпионов Особому отделу ВЧК в начале 1920 г. стало известно о намерении 2-го отдела Генштаба Польши воссоздать главную резидентуру в Москве, так как еще в октябре 1919 г. она была практически ликвидирована Особым отделом ВЧК. Однако тогда особистам не удалось выявить и арестовать всех входивших в резидентуру лиц, и оставшиеся на свободе агенты, потерявшие связь с Варшавой, временно прекратили разведывательную работу[253]. Именно для связи с ними и должен был прибыть новый резидент. Показания Тайшерской давали основание считать, что резидентура уже какое-то время действует.

Как нельзя кстати в Особый отдел ВЧК от коллег с Западного фронта поступила информация о серьезных подозрениях в шпионаже в отношении Марии Пиотух — жительницы одного из крупных железнодорожных узлов на западном направлении — г. Орши. Ее разработку по заданию чекистов вел один из лучших агентов ОО ЗФ врач «Шатловский». Он же помог сотрудникам Особого отдела раскрыть несколько контрреволюционных групп в Смоленске и зарекомендовал себя только с лучшей стороны. Ко времени командировки в Оршу «Шатловский» уже фактически являлся секретным уполномоченным ОО ЗФ, поэтому Апетер выдал ему соответствующий мандат, дававший право вести разработку подозрительных лиц и даже решать вопрос об их аресте. В Орше агент под благовидным предлогом вошел в контакт с М. Пиотух, сумел расположить ее к себе и даже стал квартировать в ее доме. В итоге «Шатловский» выяснил, что она является содержательницей явочной квартиры польской разведки и занимается шпионажем. В конце апреля 1920 г. в квартире Пиотух наш агент встретился с капитаном польской разведки С.И. Левандовским, который, как оказалось, недавно перешел линию фронта и должен был далее ехать в Москву на связь с резидентом. К сожалению, он смог это сделать, уйдя от наружного наблюдения оршанских чекистов. Но в отчете «Шатловского» уже фигурировала услышанная от Левандовского фамилия московского резидента[254]. Правда, произнесена она была невнятно, что усложнило его поиск в столице. Из-за ошибки агента произошла его расконспирация перед Пиотух.

Резидент польской разведки в Смоленске, которому подчинялась и организация в Орше, узнав, что стоит на грани провала, дал указание Пиотух и другим разведчикам скрыться. Некоторых выявленных «Шатловским» лиц все же удалось арестовать, но они знали очень мало. По указанию особоуполномоченного ОО ВЧК А.Х. Артузова начальник контрразведки Западного фронта 4 июня направил своего агента в Москву со всеми собранными материалами. Как выяснилось позднее, Пиотух к этому времени уже приехала в столицу и связалась с резидентом. Он тоже решил перейти на нелегальное положение, чтобы избежать ареста[255]. Для розыска резидента польской разведки была создана специальная оперативная группа. Возглавил ее Артузов. Кроме него в группу вошли Р.А. Пиляр, Л.Н. Захаров-Мейер, Ф.Я. Карин Я.Ф. Родованский и некоторые другие сотрудники Особого отдела ВЧК. К ним подключили и «Шатловского». Именно он после многих встреч со своими знакомыми поляками в Москве выяснил, что в семье доктора Плиевского бывает поручик Добржинский, проходящий службу в одной из расквартированных в городе частей Красной армии. Эта фамилия практически совпала с той, которую услышал «Шатловский» от Левандовского в Орше. Поиски резидента вошли в завершающую стадию.

В середине июня сотрудники Особого отдела ВЧК получили от других источников информацию о местонахождении Левандовского и 21-го числа арестовали его. На допросе у Артузова подследственный полностью признался в принадлежности к ПОВ и работе на польскую разведку. Он назвал и главного резидента — поручика Игнатия Игнатьевича Добржинского.

Прервав на время изложение операции по вскрытию и ликвидации главной польской резидентуры в Советской России, уместно привести некоторую информацию об этом человеке. Первую статью о нем я подготовил еще в начале 1990-х гг. и назвал ее «Свой или чужой?». Именно так ставился вопрос при обсуждении роли Игнатия Сосновского (псевдоним Добржинского после поступления на службу в ВЧК) некоторыми исследователями истории органов госбезопасности на соответствующей кафедре Академии ФСБ России. Уже тогда я высказал свое убеждение (которого придерживаюсь и сейчас) в том, что было серьезной ошибкой Ф.Э. Дзержинского и А.Х. Артузова принять его на штатную работу в Особый отдел ВЧК. В истории спецслужб нет другого примера, когда главного резидента разведки враждебного государства, разоблаченного и перевербованного, зачисляют официальным сотрудником контрразведки, представляют к награждению орденом и далее обеспечивают продвижение по служебной лестнице. Более того, согласившись раскрыть некоторых еще не задержанных своих помощников и агентов, Добржинский выдвинул условие председателю ВЧК — не применять в их отношении репрессий и обеспечить им возможность возвращения в Польшу. Как ни странно, но Дзержинский согласился и исполнил свое обещание. И это происходило в разгар советско-польской войны! В последующем Артузов объяснял такое отношение к Добржинскому тем, что он был идейным социалистом и руководил восстанием рабочих против немецких оккупантов в Польше в 1918 г. Якобы в ходе длительных бесед с Дзержинским и видным польским коммунистом Мархлевским удалось убедить подследственного в правоте большевистских идей и необходимости бороться за их реализацию на практике. Получается, что всего за несколько дней Добржинского из идейного пилсудчика перековали в адепта РКП(б).

В плане прославления Дзержинского и отстаивания абсолютной безошибочности всех его поступков и решений это утверждение, видимо, имело важное значение при написании в значительной степени идеологизированной истории нашей страны в советский период. Никто из ведомственных историков не решался использовать при описании событий периода советско-польской войны и противостояния спецслужб двух государств письмо к Дзержинскому Ф. Медведя, близкого к председателю ВЧК человека, в то время руководителя Особого отдела Западного фронта. Последний откровенно высказался по поводу привлечения Добржинского и некоторых других бывших польских агентов на службу в чекистский аппарат. Приведу фрагмент из этого письма, полный текст которого публикуется в приложении к данной монографии. «Во время моей поездки в Москву, — писал Ф. Медведь, — 28/X-1/XI с,г. я увидел в ОО ВЧК, что Добржинский и Витковский (Марчевский) у т. Артузова являются самыми близкими людьми, для которых нет ничего секретного, теперь же от тов., приезжающих из Москвы, узнаю, что непосредственным помощником т. Артузова является Добржинский, хотя и не официально, из телеграммы же, что Витковский — нач. 3-го специального отделения. Я знаю, что т. Артузов им безгранично верит… но… когда они работают в самом центре ОО ВЧК, то это может иметь плохие последствия для нас. Это я пишу потому, что никогда не доверил бы им подобной руководящей работы… они молоды, вели ответственную работу у белополяков и слишком скоро перешли на нашу сторону… Во всяком случае ставить их чуть ли не во главе Особотдела — это рискованно… они становятся руководителями нашей работы благодаря тому, что к ним привыкли, сжились с ними и им доверяет т. Артузов»[256].

В одной из записок руководству НКВД в 1937 г. Артузов упомянул о реакции на зачисление Добржинского в штат ВЧК со стороны еще одного известного чекиста — Р.А. Пиляра, занимавшего в 1920 г. должность помощника Артузова. Оказывается, после бурного разговора с Дзержинским по этому поводу Роман Александрович в знак протеста добился фактически ухода из ВЧК и направления на подпольную работу по линии Коминтерна в Польшу (Верхнюю Силезию), что и произошло на деле[257].

А теперь вернемся к событиям лета 1920 г. После установления адреса, где мог находиться Добржинский, оперативная группа Особого отдела ВЧК выехала туда для задержания польского резидента. Это произошло 25 июня. На первых допросах у Пиляра он пытался запутать чекистов, желая дать возможность скрыться своим агентам. Тогда допросы продолжились в кабинете заместителя председателя Особого отдела В.Р. Менжинского в присутствии Артузова и Пиляра. Однако эффект принесло только ознакомление Добржинского с откровенными показаниями Левандовского, а затем и очная ставка с ним, а также длительные допросы Артузовым, выступавшим в роли «доброго следователя». Резидент наконец решился на разрыв с польской разведкой и переход на сторону воюющей с его родной страной Советской России. За несколько дней все его помощники и агенты в Москве были арестованы. Оставалось задержать подрезидента в Петрограде и членов его агентурной сети. Для проведения этой операции в северную столицу выехала оперативная группа, в составе которой был и Добржинский. Зная сомнения своего подчиненного относительно перспектив дальнейшего сотрудничества с польской разведкой, Добржинский сообщил подрезиденту Виктору Стецкевичу (псевдоним «Вик»), что добровольно стал работать на чекистов и предложил своему подчиненному сделать то же самое. Одним из аргументов для принятия серьезного решения Стецкевичем было то, что его родной брат был добровольцем в Красной армии, сражался за советскую власть и погиб в бою с белогвардейцами. 30 июня Стецкевич прибыл в гостиницу, где остановилась опергруппа, и заявил Артузову, что согласен сотрудничать с органами ВЧК. Вот текст его заявления в Особый отдел: «Считаю для себя невозможным, по существу моих политических убеждений, окончательно сложившихся к настоящему моменту, продолжать свою деятельность как агента польской разведки, передаю себя в распоряжение Особого отдела ВЧК. При сем прилагаю мое удостоверение, выданное Московским отделением польской разведки»[258]. Однако Стецкевич заявил, что предателем быть не желает, а посему никого из своих агентов в Петрограде не выдаст.

Ну как здесь вновь не возвратиться к письму Медведя Дзержинскому с резко негативной оценкой факта привлечения на штатную работу в органы ВЧК Добржинского и Стецкевича. У меня нет сомнений в том, что не погибни Стецкевич в ходе одной из операций в Монголии, он был бы арестован в 1937 г. и расстрелян как польский шпион. Ведь только один факт отказа от выдачи своей агентуры означал бы для следователей того времени намерение продолжить шпионскую работу в интересах польской разведки.

После операции в Петрограде Добржинский доставил к особистам скрывавшуюся им вне Москвы М. Пиотух. Оформлено это было как явка с повинной[259]. На допросах в ВЧК она подробно рассказала о своей работе на польскую разведку в Орше, а также об известных ей лицах, причастных к шпионажу. Ее информация легла в основу действий оперативной группы ОО ВЧК на Западном фронте. В июле — сентябре 1920 г. судьбу Пиотух решала Коллегия ОО ЗФ в присутствии Артузова. Явно не без влияния последнего Коллегия приняла следующее решение: «Гражданку Пиотух Марию Александровну, 17 лет, признать виновной в принадлежности к Оршанской белопольской шпионской организации и приговорить ее к высшей мере наказания — расстрелу, но, принимая во внимание добровольную явку и несовершеннолетие, чистосердечное признание, выдачу соучастников, а также ее заявление о том, что ее прежняя деятельность не соответствует ее истинным убеждениям как сочувствующей советской власти и что ее деятельность является лишь следствием влияния на нее польских офицеров Квятковского и Борейко, освободить с представлением права искупить свою вину в работе»[260].

В начале июля 1920 г. с помощью Добржинского был арестован подпоручик В. Мартыновский[261]. Он специализировался в резидентуре на сборе информации по экономическим и аграрным вопросам. Следует отметить, что Мартыновский сообщал на допросах только о своей деятельности, не назвал ни одного агента, с которыми работал. Он заявил о себе как об идейном стороннике Пилсудского и польском националисте. Никаких просьб о смягчении предстоявшего наказания Мартыновский не высказал, хотя и не знал об обещании Дзержинского отпустить всех польских офицеров — сотрудников резидентуры на родину. Следователь Ю. Маковский, сам разделявший в юности идеи Пилсудского, но перешедший затем на большевистские позиции, считал необходимым заключить Мартыновского в концентрационный лагерь до конца войны с Польшей, о чем и написал в постановлении по уголовному делу последнего[262]. Однако Дзержинский настоял на отправке Мартыновского в Польшу на основании заключения комиссии по амнистиям от 7 сентября 1920 г. Правда, реально он смог отправиться домой только в июне 1922 г., после излечения от тяжелой болезни.

В конце июля чекисты арестовали еще одного агента польской резидентуры в Москве — Ю. Завадского, служившего в автоброневой бригаде. Он сразу признался в проведении шпионской деятельности и подтвердил это при очной ставке с Добржинским. Поскольку он не был офицером польской армии, то на него не распространялось обещание, данное Дзержинским Добржинскому. В заключении по его делу был вынесен окончательный вердикт: «Шпионаж в пользу белых Польши доказан, а потому полагаем применить к гражданину Завадскому высшую меру наказания»[263].

Подводя итоги операции Особого отдела ВЧК по разгрому главной польской разведывательной резидентуры в Советской России под руководством И.И. Добржинского (псевдоним «Сверщ»), можно констатировать ее успешность и своевременность. На июнь 1920 г., когда начались первые аресты шпионов, советское командование запланировало крупные наступательные операции против польских войск. Всего в Москве и Петрограде было арестовано 8 человек, один агент застрелен при попытке бежать. Из состава резидентуры не удалось задержать только двоих — помощника резидента И. Квятковского и связную Г. Войцеховскую, которые уехали в Польшу с донесениями еще до ареста Добржинского. А содержательница явочной квартиры в Орше М. Пиотух, прибывшая к резиденту в Москву для оповещения о грозившем ему аресте, была доставлена в ОО ВЧК самим Добржинским, а затем передана в Особый отдел Западного фронта.

7. Борьба с польской агентурой на Западном фронте летом и осенью 1920 года

С разгромом войск 1-й польской армии и овладением Минском и Вильно фактически завершился первый этап наступления советских войск в Белоруссии и Литве. В июле 1920 г. командованию Красной армии полный разгром противника казался делом совсем недалекого будущего. Это понимали и в Польше. Руководство этой страны уже готово было отказаться от идеи восстановления Польши в границах 1772 г. Возможность быстрого продвижения советских армий на Запад очень беспокоила и страны Антанты — Великобританию и Францию. От имени Верховного совета Антанты английский министр иностранных дел лорд Дж. Керзон направил советскому руководству известную ноту. Он предложил прекратить военные действия против польской армии и назвал города, по линии которых следовало установить новую границу между двумя странами. Возможно, что московские власти и согласились бы рассмотреть такой вариант, однако в ноте содержалось и абсолютно неприемлемое требование: позволить армии генерала Врангеля без боев уйти в Крым и закрепиться там, а Крымский перешеек объявить нейтральной зоной. Многие советские политические и военные деятели отдавали себе отчет в том, что, не победив Врангеля, нельзя обеспечить безопасность страны. И. Сталин, к примеру, прямо писал в своей статье в газете «Правда»: «Смешно поэтому говорить о „марше на Варшаву“ и вообще о прочности наших успехов, пока врангелевская опасность не ликвидирована»[264]. Через несколько дней после получения ноты Керзона командование Красной армии по указанию В. Ленина разработало доклад о стратегических планах для Западного, Юго-Западного и Южного фронтов, которые имели якобы полную возможность разгромить Врангеля и Польшу[265].

Предполагая реальность принятия такого решения, руководство ВЧК считало необходимым разработать дополнительные меры по контрразведывательному обеспечению подготовки и проведения наступательных операций советских войск. Планировалось нанести решительный удар по польским агентурным сетям в западных районах, прежде всего в Смоленской губернии, Белоруссии и Литве. Кроме того, Дзержинский (после совета с Лениным) поддержал инициативу бывшего резидента Добржинского о проведении, говоря сегодняшним языком, активного мероприятия, направленного на членов ПОВ, составлявших ядро всех агентурных групп польской разведки. Суть его заключалась в подготовке Добржинским открытого письма к своим бывшим соратникам и распространении его текста в виде листовок за линией фронта с использованием авиации. Письмо было подготовлено в сжатые сроки, и его текст утвердили в ВЧК 18 июля 1920 г. Однако по оперативным соображениям было решено повременить с его распространением. Поскольку полный текст письма публикуется в приложении, не буду здесь цитировать его. Забегая несколько вперед, лишь замечу, что, согласно воспоминаниям А. Артузова (тогдашнего руководителя всех операций по полякам и будущего начальника КРО ГПУ), после распространения письма «поляки вопили об измене польской центральной разведки в Москве…»[266]. Арестованные позднее польские агенты, описывая в своих показаниях влияние на них указанного письма, заявляли об отказе многих членов ПОВ от выполнения заданий разведки. Факт некоторого снижения активности подрывной работы 2-го отдела польского Генштаба налицо. Психологический эффект был достигнут. Требовалось закрепить успех путем выявления и ареста агентуры противника в прифронтовой зоне. Для проведения новых операций на Западный фронт выехала оперативная группа под руководством Артузова. В ее состав вошли участник ареста Добржинского чекист Ф. Карин и ставший к этому времени сотрудником для поручений при Артузове (особоуполномоченным ОО ВЧК) Игнатий Сосновский (Добржинский под этой фамилией стал работать в органах госбезопасности, поэтому далее я и буду его так именовать).

В первую короткую поездку опергруппе никого арестовать не удалось. Зато ее состав пополнился еще одним человеком. Это был бывший капитан польской армии Виктор Марчевский. Его Сосновский нашел в тюрьме в Смоленске. Из дела арестованного выяснилось, что он в 1915 г. командовал ротой, а в 1918 г. работал в подпольной организации КН-3 ПОВ в Киеве под руководством майора И. Матушевского. Теперь, к июлю 1920 г., последний стал начальником 2-го отдела польского Генштаба. За растрату казенных денег Марчевский был приговорен военным судом к длительному тюремному заключению, но сумел бежать через линию фронта. Его арестовали сотрудники Особого отдела ЗФ, но пока не было понятно, что делать дальше с этим польским офицером. По докладу Сосновского Артузов принял решение забрать арестованного в Москву в распоряжение ОО ВЧК. Там его поместили в одну камеру с бывшим подрезидентом польской разведки в Петрограде Стецкевичем, выступавшим теперь под псевдонимом «Кияковский». После проведения дополнительных проверочных мероприятий и Кияковский, и Марчевский (принявший фамилию Витковский) стали так же, как и Сосновский, сотрудниками для поручений при заведующем оперативным отделом Особого отдела ВЧК Артузове. Таким образом, создавалась нештатная оперативная группа по польским шпионским делам.

19 июля 1920 г. Оргбюро ЦК РКП(б) постановило создать специальный орган на Западном фронте для руководства политической работой в армии и среди населения на освобожденных Красной армией территориях, работой среди польских военнопленных, формированием польской Красной армии, пропагандой среди войск противника. Председателем Польбюро стал Дзержинский. 23 июля он и другие члены Польбюро выехали на Западный фронт. Там уже был создан Польревком как временный орган власти[267]. В одном поезде в Смоленск отправилась оперативная группа ОО ВЧК в составе Артузова, Пиляра, Витковского, Кияковского, Сосновского и многих других чекистов. Основной целью группы являлось внедрение в разведывательно-диверсионные ячейки польских спецслужб и разложение структур ПОВ. Работу начали с Вильно, занятого частями Красной армии 14 июля. В городе достаточно быстро удалось завербовать несколько секретных сотрудников, в том числе из членов ПОВ. С их помощью выявили и задержали некую Залесскую — агента капитана 2-го отдела ПГШ Костялковского, успевшего уехать в глубь Литвы. Кроме того, была вскрыта и ликвидирована явочная квартира 2-го отдела штаба Восточного фронта и арестованы трое связных[268]. В местной тюрьме чекисты выделили из числа задержанных войсками члена ПОВ Ирану Заторскую, служившую ранее в Виленском женском батальоне, и командира этого батальона Юнону Пшепилинскую. Сосновский и Кияковский сумели убедить девушек перейти на сторону большевиков и присоединиться к опергруппе.

В конце августа пришел черед реализовать «активку» — «Открытое письмо к товарищам по работе в ПОВ — офицерам и солдатам польской армии, а также студентам — товарищам по университету от Игнатия Добржинского». На мой взгляд, наиболее подходящее время для распространения письма было упущено. Решающее сражение на Висле развернулось 13 августа 1920 г. После ожесточенных боев на подступах к Варшаве поляки начали свое наступление. Части Красной армии были вынуждены отходить, оставляя город за городом. В плену оказались несколько десятков тысяч наших солдат и командиров. Локальные наступательные операции и контрудары советских войск не приносили должного результата. В этих условиях огромное значение приобретала работа по обеспечению безопасности тыла, предотвращению диверсий на коммуникациях, защите высшего комсостава от террористических актов. И в это дело заметную лепту внесли члены опергруппы ОО ВЧК. Артузов и его подчиненные вынуждены были перебраться из Вильно в Минск, где располагалось командование фронта во главе с М.Н. Тухачевским. К этому времени в группу вошел и успешно действовал еще один бывший польский военнослужащий — Карл Роллер (Чиллок). Будучи военнопленным, он содержался до революции в одном из лагерей в Сибири. Как унтер-офицер польского легиона он сражался на стороне адмирала А. Колчака, но в январе 1920 г. сдался в плен Красной армии, а затем попытался пробраться в Польшу. В Смоленске его арестовали, и в тюрьме Роллер оказался в одной камере с Марчевским-Витковским. После освобождения Марчевского решилась и судьба Роллера — он стал сначала агентом оперативной группы Артузова, а затем штатным сотрудником ВЧК-НКВД.

На завершающем этапе пребывания Артузова и его агентов на Западном фронте удалось провести еще одну важную операцию. Было установлено, что недалеко от Минска в лесном массиве действует группа польских диверсантов, готовящих взрыв поезда командующего фронтом[269]. Через ранее выявленных членов ПОВ Сосновский сумел внедриться в эту диверсионную группу и предотвратить террористический акт. Вот, что говорится об этих событиях в приказе Реввоенсовета Республики по личному составу № 163 от 15 мая 1921 г.: «…Добржинский, учитывая опасность повстанческих организаций ПОВ в тылу наших войск в период их отступления, стал во главе повстанцев в районе Минска и с необычайным искусством удерживал их от активных действий против наших войск, в результате чего предотвратил подготовленный повстанцами взрыв железнодорожного моста на перегоне Минск-Борисов. В связи с изложенным, т. Добржинский содействовал успешной без всяких задержек эвакуации из Минска штаба Западного фронта»[270]. На основании данного приказа РВСР Добржинский-Сосновский был награжден орденом Красного Знамени.

Группа членов ПОВ, в которую он сумел внедриться, а затем и возглавить, уже совершила ряд диверсионных актов совместно с польскими партизанами под командованием поручика Я. Соболевского. Были, в частности, взорваны железнодорожные мосты около Докшицы, станций Бусла и Борисова, устроено крушение поезда на подъезде к станции Радошковичи, где были большие человеческие жертвы. Именно этот отряд, насчитывавший около 220 человек, и готовил покушение на Тухачевского. Сосновский, выступавший под именем начальника 2-го отделения штаба Восточного фронта, установил личный контакт с Соболевским, выяснил его планы — о чем и доложил Артузову. На оперативном совещании у Тухачевского начальник Особого отдела Западного фронта И. Апетер предложил провести войсковую операцию по уничтожению отряда польских партизан, что и было осуществлено.

Одновременно предлагалось силами Особого отдела фронта ликвидировать ячейки ПОВ в Минске. Разработка их была практически закончена, и арестовать подпольщиков не составляло большого труда. Операцию провели в самом конце сентября 1920 г. Всего арестовали около 50 человек, включая и двух разведчиков 2-го отдела штаба 4-й польской армии — Е. Базаревского и В. Табартовского (псевдоним «Млот»). Оба они вступили в минскую организацию ПОВ (КН-1) еще в конце 1918 г., а с 1919 г. уже работали на польскую разведку. В июне 1919 г. чекисты арестовали коменданта ПОВ в Минске Стефановского (псевдоним «Живый»), члена штаба Шимкевича, служившего по заданию разведки в минском военном комиссариате, и еще несколько членов ПОВ. Тогда был арестован и Базаревский. Его препроводили в концентрационный лагерь в Смоленске, однако подследственный сумел бежать. И вот теперь Базаревского снова арестовали. В ходе допросов выяснилось, что по заданию начальника 2-го отдела штаба 4-й армии Польши капитана С. Майера Табартовский и Базаревский должны были собрать информацию о частях Красной армии в Минске и его окрестностях и передать ее разведке противника для учета при наступлении на город. Поскольку польские войска уже приближались к городу, провести полноценное следствие не удалось, и было принято решение всех арестованных особо активных членов ПОВ и шпионов расстрелять, что и было реализовано 3 октября 1920 г.[271] Однако расстреляли не всех, а лишь 17 человек. В интересах дальнейшей оперативной работы троих (Е. Базаревского, содержательницу явочной квартиры А. Витковскую и В. Табартовского) эвакуировали в Смоленск и далее в Москву в распоряжение Особого отдела ВЧК.

Табартовский, несмотря на то, что при допросах все отрицал и не дал развернутых показаний, вскоре был завербован Артузовым по рекомендации Сосновского под псевдонимом «Гурский» и принимал участие в раскрытии организации ПОВ на Украине. Далее Артузов (опять же по рекомендации Сосновского) принял его на штатную работу в КРО ОГПУ.

Что касается Базаревского, то он был достаточно откровенен с чекистами, смог внушить к себе доверие и был завербован под псевдонимом «Жарский». В начале ноября он был направлен в Смоленск в сопровождении сотрудника Особого отдела ВЧК В. Высоцкого. Последний, используя возможности ОО ЗФ, должен был организовать переход агента на польскую сторону для внедрения в разведку противника по легенде, разработанной в Особом отделе ВЧК. В легенде наряду с вымыслом присутствовали и реальные факты, как-то: арест в Минске, доставка в Москву, встреча со «Сверщем»-Добржинским. А далее шла именно легенда: якобы вывезли Базаревского по неизвестным ему соображениям в Смоленск, откуда и удалось бежать. Перейдя линию фронта, «Жарский» через польских дивизионных разведчиков связался с начальником 2-го отдела штаба 4-й армии капитаном Стефаном Майером, который и посылал его вместе с Табартовским в Минск. «Жарскому» казалось, что польские разведчики поверили ему. Второй отдел штаба армии даже пригласил его прочитать лекции на курсах разведчиков.

Затем Базаревский убыл в отпуск в Варшаву. И пребывание его там до сих пор вызывает сомнение. Дело в том, что до переброски через линию фронта чекисты вручили ему 26 конвертов с вложенными в них экземплярами нового письма бывших членов ПОВ, перешедших на сторону большевиков. Предполагалось, что агент разошлет конверты по заранее определенным адресам: главе Польского государства Пилсудскому, маршалу Сейма Тромчинскому, во 2-й отдел Генерального штаба, в английскую и французскую военные миссии и в редакции ряда центральных газет. Можно согласиться с тем, что в Особом отделе ВЧК задумали новую «активную» операцию, направленную на внесение сомнения в руководство спецслужб по поводу массового привлечения членов ПОВ к разведывательной работе. Но тогда о каком внедрении в разведку противника агента «Жарского» можно вести речь? Ведь такой объемный багаж надо было не только перенести через линию фронта, но и сохранить его в поездках по Польше. Поэтому, на мой взгляд, ни о каком внедрении в польскую разведку не могло быть и речи. Скорее всего, проведение «активки» и было целью сотрудников ОО ВЧК. Подтверждением этого может служить и тот факт, что, не надеясь на Базаревского, чекисты организовали распространение в Польше текста первого письма Добржинского и коллективного письма бывших членов ПОВ в виде отдельной брошюры[272]. Текст этой брошюры читатель найдет в приложении к данной монографии.

Что касается дальнейшей судьбы агента «Жарского», то она незавидна. В начале 1921 г. он прибыл в Москву на конспиративную квартиру ОО ВЧК вместе с сопровождавшим его агентом 2-го отдела штаба 4-й польской армии. 10 января Базаревский подготовил свой отчет о пребывании в Польше и передал его теперь уже помощнику начальника 12-го спецотделения Особого отдела Витковскому. Поддерживавший с «Жарским» контакт Табартовский неожиданно для чекистов сообщил, что его товарищ предложил вместе бежать на польскую сторону, предварительно совершив террористический акт в отношении Сосновского, предавшего интересы родины[273]. Были проведены дополнительные проверочные мероприятия, и, хотя однозначного результата они не дали, 26 марта 1921 г. дело Базаревского и прибывшего с ним из Польши Мощинского рассмотрели на заседании Президиума ВЧК и постановили обоих расстрелять[274].

В связи с рассмотренной операцией в Минске, проведенной в конце сентября — начале октября 1920 г., интересна и ситуация вокруг одной из негласных сотрудниц оперативной группы Артузова — Ядвиги Тайшерской (псевдоним у поляков «Кучинская»), Она была арестована еще в феврале 1920 г. после перехода линии фронта с заданием штаба польского Литовско-Белорусского фронта. Как тогда сумели выяснить чекисты, Тайшерская должна была подобрать явочную квартиру в Москве для резидентуры «Сверща», то есть Добржинского. До начала советско-польской войны она содержалась под стражей в тюрьме Особого отдела ВЧК. Никаких адресов и фамилий польских агентов в Советской России она на многочисленных допросах не назвала. И, тем не менее, Артузов решил включить ее в состав оперативной группы, выезжавшей на Западный фронт в августе 1920 г. Против этого резко возражал Сосновский, вполне справедливо полагая, что изменчивость показаний на допросах отражает стремление Тайшерской ввести чекистов в заблуждение. Можно лишь сделать предположение о скрывавшемся от других членов группы намерении Артузова использовать в перспективе факт довольно близкой родственной связи Тайшерской с Пилсудским в разведывательных целях. В Минске Тайшерская повела себя подозрительно, уходила от выставленного за ней наружного наблюдения, пыталась установить связь с подпольщиками ПОВ. Пришлось ее арестовать, а при наступлении поляков на Минск расстрелять[275].

Подводя итог работы агентурно-оперативной группы во главе с Артузовым на Западном фронте летом и осенью 1920 г., нельзя однозначно утверждать о ее высокой эффективности. Можно, на мой взгляд, только говорить о соотношении ее успехов и провалов. Здесь нельзя не привести еще один фрагмент ранее уже цитированного письма полномочного представителя ВЧК на Западном фронте Ф. Медведя к Ф. Дзержинскому с оценкой проделанного тогда еще агентами Особого отдела Витковским, Кияковским и Сосновским. «Мое недоверие к ним, — писал опытный чекист, — основано на следующем… в Вильне они не дали ни одного дела (за исключением расстрела двух простых пленных), не позволили даже трогать тех из ПОВ, кто там находился (после отъезда Артузова из Вильно они увезли все материалы в Минск). То же и в Минске — операция, которая была там проведена, была начата ОО Запфронта, и только после арестов Особотделом они начали говорить об этом деле Артузову, что было в высшей степени подозрительным, об этом можно узнать у т. Апетера, свои сомнения я высказывал т. Артузову в Минске. Часть лиц и квартир по этому делу, независимо от Особотдела, была под наблюдением Минчека. Дело взял в свои руки т. Артузов, а значит, и они. Результаты были незначительны.

Если говорить, что они дали, то, по моему мнению, очень мало, расстрелянный Блох (племянник Г.Е. Зиновьева, агент подрезидента польской разведки в Петрограде Стецкевича. — А.З.) — почти без материала, а с Тайшерской тоже не очень ясная история для меня. Пойман Борейко — насколько я знаю, совершенно без их помощи и случайно»[276].

Конечно, нельзя абсолютизировать информацию Медведя, но и не доверять ей, зная о достаточно близких отношениях автора письма и адресата, тоже не стоит. Следует учитывать и тот факт, что наши знания о деятельности группы Артузова на Западном фронте базируются в основном на текстах протоколов допросов Сосновского и других сотрудников НКВД 1937–1938 гг. Понятно, что в тех условиях они старались (хотя бы первоначально) довести до следователей информацию только о своей успешной работе во благо СССР. Это была их защитная реакция. К сожалению, многие авторы, пишущие о деятельности органов госбезопасности в период советско-польской войны, пытаются, надеюсь не намеренно, отлакировать некоторые события и роль в них конкретных чекистов, в частности Артузова[277]. А это приводит к искажению реальной картины событий тайного противоборства спецслужб.

Во время отступления советских войск от Варшавы из-под Львова стала отводиться и 1-я Конная армия. Стратегическая обстановка резко менялась. Подвергаясь постоянным атакам со стороны поляков, части Красной армии постепенно с боями откатывались на Восток. Это обстоятельство ослабляло позицию советской делегации в Минске на конференции по заключению перемирия, которая началась 17 августа 1920 г. Длившиеся до конца месяца переговоры не привели к позитивным результатам. Польская делегация отвергала не устраивавшие ее предложения советской стороны, поскольку перелом в военных действиях уже произошел и не в нашу пользу. Польские войска наносили удар за ударом, и было ясно, что они могут перейти «линию Керзона». И при таком положении дел на переговорах руководству советской делегации поступали из Москвы противоречивые указания. Вот, к примеру, что телеграфировал в НКИД К.Х. Данишевский: «Сегодня из Москвы были получены две инструкции относительно режима польской делегации. Одна инструкция от Чичерина, с которой я вполне соглашаюсь, и она проводится в жизнь… Но только что Смилгой (Ивар Тенисович Смилга являлся членом РВС ЗФ. — А.З.) получена инструкция от политбюро, подписанная т. Троцким, которая заключает указания, проведение в жизнь которых, по моему глубокому убеждению, означает срыв переговоров…»[278]. Неизвестно, на чем основано утверждение историка И.В. Михутиной, что за Троцким стояла военная контрразведка в лице Особого отдела ВЧК и якобы именно этот орган настаивал на ужесточении отношения к польской делегации[279]. Исключить это, конечно, нельзя, но подтверждающих данных пока не найдено. Исходя из этого, считаю некорректным использование вывода указанного историка в монографии, изданной под грифом Института военной истории МО РФ[280].

В архиве ФСБ России удалось обнаружить несколько документов, имеющих отношение к рассматриваемой ситуации. Еще при подготовке к штурму Варшавы начальник Особого отдела Западного фронта И. Апетер проинформировал свое руководство в Москве о том, что польская делегация, включая представителей редакций крупных газет, общим количеством более 50 человек, должна прибыть в Минск предположительно 11 августа. В ответ он получил указание принять исчерпывающие меры по изоляции польских журналистов от местного населения[281]. Чекисты имели из Варшавы точную информацию о том, что среди них, а также и в числе других польских представителей, будут сотрудники и агенты разведки. Не пустить журналистов через линию фронта было нельзя, поскольку на их беспрепятственном приезде в Минск настаивал нарком по иностранным делам Г. Чичерин. Начальник ОО ЗФ был лично ответственен за организацию наблюдения за журналистами[282]. Минуя чекистское ведомство, Л. Троцкий 15 августа направил за № 755 шифровку членам РВС Западного и Юго-Западного фронтов, содержавшую следующий текст: «По имеющимся сведениям, в районе действий наших армий на польском фронте имеются иностранные корреспонденты, соглядатаи, военные шпионы, проникающие разными путями и широко использующие откровенность и болтливость многих местных военных и гражданских властей. Необходима более строгая проверка всех посторонних лиц и действительное ограждение военных тайн»[283]. Похоже, что-то подобное председатель РВСР написал и в телеграмме, о которой сообщил К. Данишевский наркому по иностранным делам.

Но причем здесь чекисты? Другое дело, что Особый отдел Западного фронта реально выявил среди членов польской делегации лиц (таких как М. Бирнбаум и майор К. Стамировский), обоснованно подозревавшихся в принадлежности к разведорганам противника и предпринимавших попытки сбора военной информации. Но сомнительно, чтобы чекисты предложили обнести колючей проволокой место проживания поляков. А вот демонстративное наружное наблюдение, сковывавшее бы возможность контактов с военнослужащими Красной армии и жителями города, могло быть вполне уместной в той обстановке мерой. Кстати говоря, похожие действия предлагал предпринять Г. Чичерин. «Основываясь на озлоблении населения против поляков, — писал он В. Ленину, — можно окружить их, в их же интересах, почетными телохранителями… Обстановка будет для них почетная, незаметная золотая клетка»[284]. Особый отдел фронта именно так и поступил. Согласно указанию своего начальника, особисты организовали передвижение польских делегатов по городу только по определенным улицам и в сопровождении телохранителей. Здание, где размещались поляки, охранялось специально назначенным караулом снаружи, а внутри расставлялись караульные посты. Проезд на заседания осуществлялся только на автомашинах. Делегатам и сотрудникам их аппаратов воспрещались контакты с местными жителями[285].

Начальник Особого отдела ЗФ Апетер, учитывая его отрицательное отношение к польским представителям, скорее всего, поддержал решение командования фронта об издании и расклейке по городу приказа № 1847 от 20 августа за подписями командующего Тухачевского, члена РВС Смилги и начальника штаба Шварца. Накануне он получил срочную телеграмму от начальника ОО ВЧК В. Менжинского, который потребовал (в отмену прежних указаний) довести режим контроля за членами польской делегации «до степени тюремного»[286]. Это не было прихотью военных контрразведчиков. Телеграмма почти дословно повторяла текст шифровки члена РВС фронта И. Смилги в адрес заместителя председателя РВСР Э. Склянского от 19 августа 1920 г. Поскольку в шифровке речь шла о том, что польская делегация «насквозь шпионская», Склянский посчитал необходимым направить копию телеграммы в Особый отдел ВЧК для принятия соответствующих мер. Надо полагать, что и текст вышеуказанного приказа, в котором утверждалось, что все члены польской делегации являются не кем иными, как шпионами, и вести с ними переговоры о мире бесполезно и даже позорно, составил все тот же Смилга[287]. По указанию из Москвы советской делегации пришлось извиняться перед поляками за «бестактный» приказ командования Западного фронта.

Надо полагать, что этот инцидент, как и некоторые другие обстоятельства, повлиял на польскую делегацию, и советской стороне было предложено продолжать диалог, но уже в Риге. Для военных контрразведчиков такой поворот событий означал лишь одно: развернутая работа по членам делегации еще не принесла нужных результатов, а ее придется заканчивать. Особый отдел фронта сумел в короткое время внедрить нескольких агентов и нештатных сотрудников в окружение поляков. В частности, у главы военной части делегации генерала А. Листовского работала в качестве прислуги жена контрразведчика Глинского, как и супруг, прекрасно говорившая на польском языке.

Безусловно, польские разведчики из состава делегации улавливали признаки наблюдения со стороны советской военной контрразведки. Они понимали, что это некий ответ на работу в конце 1919 — начале 1920 г. польской политической полиции в отношении нашей делегации по вопросу о беженцах во главе с Ю. Мархлевским и на убийство членов делегации Российского Красного Креста. Здесь стоит напомнить об отказе польского правительства принять условия возможного пребывания в Варшаве советских представителей в начале апреля 1920 г. В соответствующей ноте, подписанной наркомом по иностранным делам Г. Чичериным, в частности, говорилось, что приезд возможен, если «Польское Правительство гарантирует русской делегации и вспомогательному персоналу полную неприкосновенность и безопасность наравне с возможностью постоянно и беспрерывно, без каких бы то ни было нарушений, сноситься со своим правительством путем радио-телеграфа и телеграфа и через посредство курьеров, шифрованными сообщениями и в запечатанных чемоданах, тайна которых оставалась бы нерушимой»[288]. Заметим, что отказ от этих предложений имел место еще до начала широкомасштабных боевых действий. И вот теперь, когда шли ожесточенные сражения, польские делегаты, как докладывал в Москву начальник ОО ЗФ, проявляли недовольство окружением их «со всех сторон шпионами»[289].

21 сентября начались новые переговоры в столице Латвии. А через день открылась 9-я партийная конференция, и в ходе обсуждения политического отчета В. Ленин признал, что приходится засвидетельствовать и в дальнейшем учитывать «то глубокое поражение, катастрофическое поражение, которое мы потерпели в результате всего развития операции»[290].

Польша прислала в Ригу значительную по количеству членов делегацию — до 80 человек. 5 октября удалось договориться по ряду вопросов, согласовать условия договора о перемирии и прелиминарном мире. Но 8 октября, как это было оговорено, подписать договор не удалось. Здесь интересно отметить поразительный для дипломатических встреч факт — секретарь польской делегации А. Ладощ практически открыто заявил, что отложить подписание документов его просил начальник 2-го отдела Генерального штаба Польши подполковник И. Матушевский. Якобы это было необходимо для того, чтобы польские части успели вступить в Минск хотя бы на несколько часов и изъять оставшиеся там важные документы польской разведки[291]. Скорее всего, поляки беспокоились об архиве ПОВ, на основании документов которого можно было выйти на некоторых членов этой организации, задействованных в создании новых резидентур в Москве и Петрограде. В этом случае речь идет о деле, которое в чекистском делопроизводстве значилось как «С-219».

Это дело развивалось следующим образом. К начальнику активной части Особого отдела Охраны западных границ Республики 15 сентября 1920 г. прибыл на внеочередную встречу агент из числа контрабандистов и сообщил о прибытии в приграничный населенный пункт нескольких польских шпионов, которые намеревались нелегально перейти границу и направиться в Петроград. Чекисты поручили агенту предложить свои услуги эстонским пограничникам по сопровождению поляков через границу и до Пскова. Это удалось, и 16 сентября на конспиративной квартире «контрабандистов» в Пскове всю группу, состоявшую из 5 человек, арестовали[292]. Можно говорить о крупной удаче чекистов, поскольку речь реально шла о попытке 2-го отдела польского Генштаба организовать резидентуры в Петрограде и Москве. Арестованные оказались членами ПОВ, перешедшими на службу в польскую разведку: Пухальский Владислав (Ольгерд; псевдоним «Вольский»), Святский Никодим (псевдоним «Светский»), Недзвяловская Мария (псевдоним «Навроцкая»), Дыбчинская Галина (псевдоним «Калина»), Борейко Леон (псевдоним «Суслин»).

Начнем с Борейко. Он родился в Смоленске в польской дворянской семье. Там же в 1915 г., будучи еще гимназистом, вступил в ПОВ, а в 1919 г. уехал в Варшаву и поступил во 2-й отдел ПГШ. Несколько раз нелегально ездил в Москву как курьер к главному резиденту И. Добржинскому и доставлял собранные им сведения. Далее состоял (под псевдонимом «Дрозд») резидентом польской разведки в Смоленске, где сумел устроиться на военную службу в военно-транспортный отдел штаба Западного фронта. Здесь же служил делопроизводителем по секретной переписке и агент «Дрозда» — А. Гольц. Вскрыть резидентуру Борейко тогда чекистам не удалось, несмотря на наличие в городе нескольких структур по борьбе с контрреволюцией и шпионажем. И вот теперь, будучи арестованным в сентябре 1920 г., он раскрыл многие секреты польской разведки. В частности, Борейко признался, что в августе во 2-м отделе ПГШ его инструктировал уже известный Особому отделу капитан Эмиссарский и дал следующие задания: а) выяснить дело Добржинского, и если подтвердится его добровольный переход на сторону большевиков, то организовать его ликвидацию; б) развить агентурную работу в Москве, Смоленске и Минске; в) организовать связь резидентуры в Москве с петроградской резидентурой; г) собрать сведения о состоянии Красной армии в целом и трудовых армиях в частности[293].

Еще одной интересной для чекистов фигурой оказалась Недзвяловская. Она являлась членом киевской ПОВ, до взятия города поляками работала по заданию организации в окружном военкомате и добывала ценные сведения. Вместе с отступавшими польскими частями покинула Киев и перебралась в Варшаву, где и стала работать во 2-м отделе ПГШ.

В этом отделе уже работал и Святский. Он непосредственно подчинялся начальнику разведки И. Матушевскому и майору Шетцелю. Задание Святского заключалось в объезде некоторых крупных городов Советской России и выявлении возможного начала новой мобилизации для польского фронта.

Наиболее развернутые показания дал О. Пухальский-«Вольский». Он раскрыл замысел руководства польской разведки по воссозданию резидентур, дал сведения о многих сотрудниках 2-го отдела, контактах польских спецслужб с коллегами из Эстонии, а также рассказал об организации и деятельности КН-3 ПОВ в Киеве. Кроме того, Пухальский сообщил, что вопросом переброски всей группы на советскую территорию руководил не кто иной, как брат и агент первого резидента польской разведки в Москве К. Заблоцкого — Виктор Заблоцкий, действовавший под псевдонимом «Виттег»[294]. Для сотрудников Особого отдела были интересны и данные Пухальского о том, что вместе с их группой или несколько позднее в Советскую Россию должны были нелегально прибыть из Эстонии еще несколько агентов польской разведки, а именно В. Штурм-де-Штрем, И. Квятковский и В. Михнев. Однако данные об их возможной деятельности на нашей территории в 1920 г. подтверждения не нашли, хотя с этими разведчиками чекисты столкнутся позднее еще не раз как с организаторами многих шпионских акций.

Труднее всего пришлось с Г. Дыбчинской-«Калиной». На допросах она только подтверждала то, что уже ранее раскрыли другие члены группы, а в остальном пыталась запутать сотрудников контрразведки. Производство агентурного и уголовного дела «С-219» было закончено 18 октября 1920 г. Согласно постановлению, подписанному начальником оперативного отдела ОО ВЧК Артузовым и начальником польского отделения Витковским, всех членов шпионской группы надлежало содержать в концентрационном лагере до конца войны[295]. На сегодняшний день известна дальнейшая судьба только троих: Борейко покончил жизнь самоубийством, а Дыбчинская в 1922 г. была включена в список поляков, находившихся в заключении, для обмена на арестованных в Польше коммунистов. Как утверждает польский историк А. Пеплоньский, по возвращении в Варшаву она вышла замуж за одного из руководителей разведки и сама некоторое время работала во 2-м отделе ПГШ. Недзвяловская была перевербована Сосновским и некоторое время работала по его указаниям, До 1937 г. она служила на штатных должностях в ГПУ-НКВД. Была арестована и 13 августа расстреляна.

Говоря о деле «С-219», нельзя обойти некоторые, до сего дня не выясненные, обстоятельства. Во-первых, кто первым сообщил о прибытии на эстонскую границу группы польских разведчиков? Как я выше отметил, дело началось с информации агента Особого отдела по Охране западных границ РСФСР. Такое сообщение действительно было. Но в фондах польских спецслужб, хранящихся в Российском государственном военном архиве, удалось найти достаточно интересный документ. Это сообщение начальнику Регистрационного (разведывательного) управления Реввоенсовета Республики от РОЭГ. Под этой аббревиатурой понимается Разведывательный отдел эстонской группы — специальное подразделение эстонской Компартии, работавшее под руководством центрального аппарата советской военной разведки и в контакте с разведотделом штаба Петроградского военного округа. Данный документ не датирован, однако, исходя из текста, можно указать на 15–20 сентября 1920 г. Процитируем небольшой фрагмент из него: «При последней встрече нами получены от Демблица сведения, которые хотя и не относятся непосредственно к нашей работе, но могут быть весьма полезны ОО ВЧК… Сведения эти заключаются в следующем: в ночь с 13 на 14 сентября в Россию направились 3 польских агента, лично известных Демблицу: Пухальский Владислав — бывший работник КН-3 на Украине, Борейко Леон — бывший работник ПОВ в Минске в 1919 г., а потом деятельный курьер между Варшавой и Москвой (его должен знать бывший шеф польской разведки в России, ныне работающий с нами) и третий, сравнительный новичок, Светский»[296]. Далее следуют многие подробности их заданий, названы связи в Петрограде и даже пароли. Кроме того, указано, что отдельно от этой группы границу перейдут Недзвяловская и Дыбчинская, а также Штурм-де-Штрем и Михневич. Начальник РОЭГ отметил, что посчитал необходимым сразу же поставить в известность о полученных сведениях Петроградскую ЧК и начальника Особого отдела по охране Эстонской границы т. Паэгле.

Кроме этого документа сохранилась и копия записки Артузова начальнику Разведупра с пометкой «лично». Из ее текста следует, что независимо от данных источника РОЭГ у Особого отдела имелась и своя информация о подготовке группы польских шпионов к переходу границы. Но Артузов, направляя копии показаний арестованных, просит перепроверить их содержание через агента Разведупра. Анализ текстов приведенных документов дает почву для некоторых выводов.

1) В Эстонии у военной разведки имелся агент «Демблиц», обладавший хорошими возможностями не только по эстонской пограничной службе, но и по разведке этой страны. Он, в частности, имел отношение к организации взаимодействия эстонцев и поляков в разведывательной сфере. Но возможно, что он был поляком и даже работал в резидентуре «Виттег». Демблиц (вероятно, что это совсем и не псевдоним, а реальная фамилия советского агента) упоминается и в сообщениях польских агентов, датированных концом 1922 — началом 1923 г. Он, вероятно, имел отношение к ПОВ в Киеве или Минске, поэтому и знал некоторые эпизоды из биографий польских разведчиков.

2) Копии этих совершенно секретных документов оказались в делах 2-го отдела польского Генштаба. Здесь налицо факт: либо агент поляков работал в советских спецслужбах того времени (в Разведупре или ОО ВЧК), либо нашелся предатель из числа штатных сотрудников этих учреждений.

Только ко времени заключения перемирия у советской контрразведки сложилась вполне ясная картина относительно структуры и методов работы польской «двуйки». Об этом свидетельствует тот факт, что только 4 сентября 1920 г. Особый отдел ВЧК распространил во все подчиненные органы специальную ориентировку «О фронтовой и тыловой разведке польской армии»[297]. Первое, что отметило московское руководство, это произошедшую эволюцию разведывательных служб Польши от соответствующих отделов в структурах ПОВ до государственных органов в виде 2-го отдела ПГШ и аналогичных подразделений во фронтовых и армейских штабах. Вместе с тем следовало помнить о переходе основных кадров ПОВ на государственную военную службу. Подготовка любых наступательных действий войск предварялась интенсивным задействованием всех ячеек ПОВ с целью ведения разведывательно-подрывной деятельности в прифронтовой полосе и более глубоком тылу противника. В ориентировке указывалось на продолжение работы округов ПОВ во всех регионах, которые поляки считали «Большой Польшей». Эта военно-политическая организация является массовой базой разведки, и поэтому лишь в некоторых крупных городах 2-й отдел ПГШ создавал самостоятельные резидентуры, что называется классического типа, в составе нескольких человек с задачей проникновения в руководящие военные и политические центры управления. Что касается политических отделов организаций ПОВ, то они проводят обработку польских общественных кругов в духе национализма, изучают деятельность партий и настроение населения, стараясь определить степень поддержки действий большевиков. Подобного рода информация активно используется польским командованием в пропаганде, нацеленной на противника и своих граждан.

Более того, организации ПОВ, координируя свою работу со штабами армий и фронтов, подготавливали повстанческие действия и реализовывали свои планы при подходе польских войск. Так, в ориентировке утверждалось, что Виленская операция, «безумная» (такая оценка дана в ориентировке) с военно-политической точки зрения, была осуществлена на основе информации подпольной организации ПОВ и при ее непосредственной поддержке. Это утверждение опирается на захваченный в ходе боев доклад начальника штаба наступавшей группировки майора Пискора. Схожая ситуация наблюдалась при занятии Минска, Луцка, Сувалк и, по всей вероятности, Киева. Вместе с тем, по мнению ОО ВЧК, руководство разведки пытается унять пыл национал-патриотов, отзывая многих из них на родину для устройства на работу в разведывательных подразделениях. В Польше стали создавать курсы и школы разведки, в которых слушатели обучались по немецким и французским основополагающим документам. На отвоеванных территориях создаются территориальные органы разведки и контрразведки, которые совместно со 2-ми отделами фронтов и армий ведут так называемую «неглубокую разведку». Во всех отдаленных от линии фронта областях 2-й отдел Генерального штаба организует разведку. В ориентировке отмечено, что польская разведка активно использует метод дезинформации о планах и замыслах своего командования. Это следовало иметь в виду при вербовке новых агентов или использовании ранее разоблаченных шпионов. Касаясь обстановки на Украине, руководство ОО ВЧК подчеркивало активную работу организаций ПОВ по инспирации повстанчества и политического бандитизма.

Если сравнить текст ориентировки со сведениями, которые приводит в своей монографии ведущий исследователь истории польской разведки профессор А. Пеплоньский, то мы увидим абсолютное отсутствие противоречий. Следовательно, на осень 1920 г. Особый отдел ВЧК правильно оценивал созданную структуру польских спецслужб, методы их работы в военной обстановке, военно-политические организации ПОВ как опору и кадровый резерв, а также и как вербовочную базу. А знание противника является основой для успешной борьбы с ним.

В середине сентября Одесская губернская ЧК сообщила о ликвидации крупной белопольской шпионской организации. Было арестовано около 200 человек. Их обвиняли в повреждении железных дорог, уничтожении паровозов, подготовке террористических актов[298]. На основании добытых сведений было организовано наблюдение за вновь прибывавшими в Одессу поляками. Удалось выяснить, что в городе находится польский беженец некий Юрий Новосельский, а на самом деле — эмиссар польской разведки, проходящий по оперативным учетам как Островский. За ним установили наружное наблюдение, но он сумел скрыться. Вновь он появился в Одессе как поручик Маевский и вышел на связь с местной организацией ПОВ, среди членов которой чекисты уже приобрели агентуру. На этот раз Новосельского-Островского-Маевского удалось арестовать. На допросах он сознался, что направлен в Одессу польским Генштабом с заданием инспирировать восстание, установить слежку за польскими коммунистами, особенно за членами польской секции местной большевистской организации, и т. д. По постановлению Коллегии губЧК были расстреляны 32 наиболее активных члена ПОВ, 17 заключены в концентрационный лагерь на 5 лет, еще 16 подследственных — на 3 года и 8 человек оставлены как заложники. Остальных, учитывая их пролетарское происхождение, вообще освободили[299].

В конце декабря 1920 г. в ВЧК была образована специальная комиссия для проведения крупной операции против агентуры польской разведки и подчиненных ей структур ПОВ на территории Киевского военного округа. В состав комиссии вошли И. Сосновский и особоуполномоченный Президиума ВЧК И.А. Визнер. Последний как чекист с 1918 г. и поляк по национальности был мобилизован на Западный фронт, где получил хороший опыт работы по польским шпионским делам. Судя по сохранившимся документам, руководить комиссией назначили некоего Маковского. Выяснить что-либо об этой личности оказалось далеко не простым делом. После изучения разного рода исторических источников руководителя операции на Украине хочется отождествить с упоминаемым в литературе и архивных документах поляком по национальности Юрием Игнатьевичем Маковским, который в 1922 г. возглавлял 12-е специальное отделение (польское) Особого отдела ВЧК[300]. Однако из краткой биографии последнего становится ясно, что он не мог занимать должность руководителя комиссии, поскольку до начала 1920 г. был на подпольной работе в Польше, был там арестован и осужден на 20 лет каторги и только 16 мая 1921 г. прибыл в Советскую Россию по обмену на нескольких поляков. Но ведь в это время комиссия ВЧК уже закончила свою работу на Украине, а следовательно, он не мог иметь к ней отношения.

Первоначально я, честно говоря, усомнился в точности даты возвращения Маковского, которую первыми привели известные историки из Службы внешней разведки России В. Антонов и В. Карпов[301]. Предположил, что произошла ошибка при подготовке текста к печати. Затем черед настал усомниться в информации о Маковском, приведенной профессором Академии ФСБ России А.М. Плехановым. В подготовленном им сборнике документов о деятельности Ф. Дзержинского на посту председателя ВЧК-ОГПУ указано, что Маковский (без указания инициалов) — это сотрудник Киевской ЧК[302]. Но если обратиться к тексту одной из записок председателя ВЧК, помещенной в сборнике, то мы увидим, что речь идет о «Киевской комиссии Маковского», которой обязаны подчиняться все органы ЧК и особые отделы на территории Киевского и Одесского военных округов. И даже глава украинских чекистов В. Манцев получал лишь копии сводок комиссии о ходе борьбы с польским шпионажем[303]. Из этого совершенно ясно, что речь идет о некой комиссии из Москвы, которую никак не мог возглавлять сотрудник, подчиненный председателю Центрального управления ЧК Украины. Странным мне показалось и то, что профессор А. Плеханов в «Энциклопедии ВЧК», изданной через 6 лет после выхода в свет упомянутого выше сборника документов, к краткой биографии Ю. Маковского добавил и якобы его вторую фамилию или псевдоним — «Рожен». Такое уточнение больше не сделал ни один автор трудов по истории органов госбезопасности. Однако уже в ходе написания этого раздела в материалах РГАСПИ мне удалось найти документы, склонявшие к поддержке данных А. Плеханова. Так, в протоколе заседания Оргбюро ЦК РКП(б), состоявшегося 26 июля 1920 г., указано о необходимости освободить от мобилизации на польский фронт «т. Рожена (Маковского), особоуполномоченного по польским делам при ОО ВЧК». Данное решение было основано на обращении в высшие партийные инстанции начальника ОО ВЧК В. Менжинского, в котором сказано следующее: «По уговору с т. Дзержинским, в Особом отделе должна быть организована небольшая сильная группа поляков для ведения дел с Польшей, причем, т. Дзержинский в бытность свою в Москве, взял всех ответственных работников-поляков с собою. Т. Рожен (Маковский) и является особоуполномоченным по польским делам, оставленным Дзержинским в Центре»[304]. Смущало только одно — фамилия Рожен в тексте была основной, а вторая фамилия (либо псевдоним) — Маковский — давалась в скобках. Вероятно, именно приведенный документ и склонил профессора А. Плеханова к объединению биографических данных разных сотрудников органов госбезопасности.

Коллеги из Архива УФСБ по Омской области на мой запрос ответили, что у них на хранении не имеется личного дела особоуполномоченного Особого отдела ВЧК по фамилии Рожен. В то же время за 1920–1922 гг. в архиве сохранились дела на сотрудников ВЧК, занимавших куда менее значимые должности. А в личном деле Ю.И. Маковского ни в одном документе, включая и собственноручно написанную им автобиографию, не упоминается о том, что он пользовался псевдонимом «Рожен».

Как ни странно, но поставить точку в вопросе выяснения личности Рожена помогли сведения базы данных о репрессированных в СССР гражданах, составленной международным правозащитным обществом «Мемориал». В списке оказался научный сотрудник Государственной библиотеки им. Ленина Эмерик Витольдович Рожен (Андреев). Материалы его архивного уголовного дела позволили расставить почти все точки над «i». Так и остался невыясненным вопрос: почему он пользовался псевдонимом «Маковский», а позднее и «Андреев», работая в ВЧК-ГПУ. Не объяснил он это и в ходе допросов. Зато можно уверенно утверждать то, что именно Э. Ро- жен в период советско-польской войны неоднократно выезжал на Западный фронт для организации борьбы с польской разведкой, а позднее возглавлял комиссию ВЧК на Украине. Как видно из материалов следствия, Рожен не оправдал надежд Ф. Дзержинского, оказался слабым руководителем, да еще и злоупотреблявшим спиртными напитками. Кроме того, он затеял склоку со своими украинскими коллегами. В конце февраля 1921 г. Ф. Дзержинский писал начальнику Особого отдела ВЧК В. Менжинскому: «Маковский не ориентируется в дошедших до него обвинениях против Киевской губчека и не прекратил их в корне, наоборот, придает им значение. На основании присланного мне Маковским материала опроса приехавших из Киева товарищей для меня ясна вся вздорность обвинений, основанных на бывшем между Особым отделом Киевского военного округа и губчека антагонизме. Всякие сплетни, смещения лиц и т. п. могли на такой почве разрастаться в дела»[305].

Предвзятость и неподобающее поведение Рожена привели к тому, что сразу после своего назначения на пост заместителя председателя ВЧК И. Уншлихт уволил его с занимаемой должности и вообще из органов госбезопасности[306], несмотря на принадлежность Рожена к революционному движению с 1898 г. и факт соученичества с Уншлихтом по гимназии. Можно только предположить, что далее Рожен (теперь уже под фамилией Андреев) мог использоваться ВЧК-ОГПУ для организации вербовочного подхода к мужу своей родной сестры — Станиславу Грабскому, входившему в состав польской делегации при подписании мирного Рижского договора, а позднее занимавшему пост министра образования и религии в Варшаве.

Я сознательно уделил столь много внимания Э. Рожену. И вот почему: удалось установить, что именно он был в ВЧК первым руководителем пусть и внештатной группы Особого отдела, но созданной конкретно для работы по польской линии. Кроме того, пришлось разбираться с путаницей в биографиях двух разных сотрудников чекистского аппарата и исправить невольную ошибку профессора А. Плеханова.

Теперь вернемся к работе комиссии ВЧК. Управленческие аппараты Киевского военного округа по указанию командования Красной армии были слиты со штабом Юго-Западного фронта и дислоцировались в Харькове. В этом городе комиссия и начала свою работу.

За основу были взяты материалы Особого отдела Юго-Западного фронта, которому еще в начале ноября удалось выявить и ликвидировать организацию ПОВ и агентурную сеть польской разведки. Новая разработка продолжалась до первых чисел марта 1921 г., когда было принято решение о ее реализации. Арестовали 17 человек, о которых имелись точные данные об их участии в разведывательно-подрывной деятельности. Удалось также обнаружить место хранения архива подпольной организации и захватить его. В это время из Киева прибыл в Харьков Лев Корженевский (под псевдонимом «Козерожец», имевший также псевдонимы «Морской», «Турский» и «Ласский») — инструктор-организатор КН-3 ПОВ. Его задержали и нашли мандат за подписью главы ПОВ на Украине майора Станислава Рытеля (псевдоним «Старый») с указанием конкретных лиц в Харькове, которые назначались руководителями отделов городской структуры ПОВ. Как оказалось, все они уже работали в различных советских учреждениях, включая и военные. Отдельные подпольщики даже успели вступить в большевистскую партию.

В ходе допросов и из захваченных документов стала ясна общая картина структуры и деятельности ПОВ в Харькове[307]. Оказалось, что здесь работала не просто городская ячейка ПОВ, а региональная — Левобережной Украины под шифром КУЛ-1. В ее составе имелось несколько отделов, как-то: военный, включавший группы разведки и контрразведки, политический и агитационно-организационный. Согласно найденному чекистами приказу по подпольной организации, в ее члены подбирались только националистически мыслящие люди, готовые идейно работать на пользу своего отечества, то есть Польши. Эта польза заключалась в том числе и в обработке украинского населения в плане «искренней» любви поляков к местным жителям и стремлении польского государства к самому тесному контакту во всех областях с новым украинским государством во главе с Семеном Петлюрой. Про работу каждого из отделов подробно рассказал следователям комендант КУЛ-1 Казимир Выбрановский (псевдоним «Кавский»). Он же сообщил важные для комиссии ВЧК сведения об организации в Киеве и лицах, которые ее возглавляют[308]. Материалы по Киеву были выделены в отдельную разработку, и для работы по ней туда выехала основная группа из комиссии под руководством Ю. Маковского. Вместе с ними проследовали и несколько агентов ОО ВЧК из числа ранее разоблаченных польских разведчиков — В. Гурский (Табартовский), М. Недзвяловская и др.

Недзвяловская была очень полезна именно в Киеве, поскольку она работала в ПОВ в этом городе в первой половине 1920 г., и некоторым членам организации было известно об ее отъезде в Варшаву во 2-й отдел ПГШ[309]. Более того, она лично знала одного из членов польской военной делегации от 6-й армии — сотрудника разведки подпоручика Ванке, связь которого с КН-3 была выявлена. Делегация польских офицеров во главе с капитаном Я. Ковальским прибыла в Киев еще в октябре 1920 г. для наблюдения за ходом выполнения условий перемирия и была аккредитована при штабе 12-й армии. Согласно данным, имевшимся у Особого отдела Юго-Западного фронта, практически все члены делегации являлись сотрудниками разведки. Однако первое время никто из них активности по установлению связи с подпольем не проявлял. Руководитель подпольной организации ПОВ майор Рытель предпринял попытку восстановить утраченную связь с Варшавой через кого-нибудь из членов делегации. Он сумел передать записку секретарю делегации Одрованжу и не ошибся. Под прикрытием этой должности в Киеве работал разведчик 2-го отдела ПГШ поручик С. Ланевский (псевдоним «Ведель»), После установления связи с делегацией Рытель несколько раз встречался в костеле с Ланевским. Как показал при допросе Л. Корженевский, Рытель получил от польских разведчиков 2 млн рублей и передал им большое количество собранной информации.

О проведенной чекистами в это время работе сохранилось достаточно мало сведений. Возможно, многие документы отложились в архиве СБУ Украины. Однако получить их при подготовке данной монографии мне не представилось возможным. Поэтому приходится опираться на данные, сообщенные В. Гурским в ходе допроса в 1937 г. Он, в частности, вспоминал, что чекисты знали о наличии архива организации, но место его хранения оставалось неизвестным. Тогда по инициативе И. Сосновского В. Гурский был направлен к одному из основных руководителей ПОВ — адьютанту коменданта КН-3 Марии Пшедромирской (псевдоним «Загорская») — под видом связника польской разведки и арестован вместе с ней. Полагая, что на связника у чекистов нет никаких компрометирующих данных и его вскоре выпустят из тюрьмы, она просила Турского изъять архив и спрятать его в безопасном месте. По указанному Пшедромирской адресу незамедлительно выехала оперативная группа и захватила весь архив КН-3 ПОВ[310].

Описание еще одного эпизода киевской операции содержится в показаниях 1937 г. И. Сосновского. Он припомнил, что не удалось, к сожалению, арестовать посланца польской разведки подпоручика Ванке (псевдоним «Римша»), который тоже многое мог рассказать. Но главным было то, что по имевшимся агентурным данным о деятельности Ванке удалось выйти на организацию ПОВ в Житомире и конкретно на главу боевой группы — несовершеннолетнего Яна Медынского. Последнего быстро разыскали и арестовали. Юноша выдал всю житомирскую организацию. Задержанных членов ПОВ оказалось даже больше, чем в Киеве[311]. Итог проделанной комиссией ВЧК работы подведен в заключении по делу ПОВ в Киеве и Житомире, составленном 8 апреля 1921 г. Удалось найти копию этого документа, которая была направлена Особым отделом ВЧК для информации председателя Реввоенсовета Республики Л. Троцкого[312]. Как явствует из текста этого документа, были не только разоблачены подпольные организации ПОВ в Киеве, Житомире и некоторых других городах Украины, но и пресечена шпионская деятельность в Киеве делегации от 6-й польской армии во главе с подпоручиком 2-го отдела Ванке. Связь с прибывшими в город польскими офицерами установил окружной комендант ПОВ майор Рытель («Старый»), а далее поддерживал его преемник Л. Корженевский. При обыске у последнего обнаружили письменные задания члена польской делегации поручика Ванке.

Рассмотрев материалы дела, члены комиссии ВЧК постановили: за активное участие в шпионской деятельности в пользу Польши и укрывательство шпионов подвергнуть 27 арестованных расстрелу, еще троих заключению в концлагерь, а оставшихся 5 человек освободить за недоказанностью обвинения[313]. Революционная «тройка», созданная по приказу из ВЧК, утвердила приговор, однако с некоторыми изменениями. Отдельные члены подпольной организации ПОВ не были расстреляны, а направлены в распоряжение Ф. Дзержинского. В отношении нескольких человек, польское гражданство которых не подлежало сомнению, приведение приговора в исполнение приостанавливалось до решения вопроса о репатриации или обмена.

После такой достаточно эффективной операции на Украине практически перестали существовать крупные подпольные организации ПОВ, но борьба с отдельными ее ячейками еще продолжалась. В начале операции работники Особого отдела Юго-Западного фронта перехватили переписку киевской и харьковской ПОВ с разведотделом 6-й польской армии, где говорилось о необходимости на случай провала создать параллельную агентурную сеть[314]. Выявить и парализовать новую шпионскую сеть еще предстояло. Вполне возможно, что некоторые арестованные позднее шпионы и были представителями этой сети.

Вероятно, что подполье ПОВ и агентурную сеть вражеских спецслужб удалось бы разгромить и ранее, но, к сожалению, в ряды чекистов сумели проникнуть польские разведчики. Разработку польской делегации с самого начала ее нахождения в Киеве вела специально выделенная группа уполномоченных Особого отдела 12-й армии: Т. Городецкий и В. Пыжевский. Никаких результатов длительное время не имелось. Сотрудники наружного наблюдения отмечали факты, когда польские офицеры словно бы знали, что за ними ведется наблюдение, и им удавалось скрываться. По указанию начальника ОО 12-й армии Г.А. Трушина весь личный состав наружного наблюдения заменили. Однако результат оставался тем же.

Тем временем председатель ВЧК Ф. Дзержинский подписал приказ о создании на базе Особого отдела армии Киевского окружного ОО, в составе которого было предусмотрено создание «польской группы» из 4 человек. Новые сотрудники провели анализ результатов предыдущей работы и пришли к неутешительным выводам[315]. Тогда взяли в активную разработку Пыжевского. Было установлено, что настоящая его фамилия Новаковский. Проходя службу в одной из частей Красной армии, он попал в плен и как поляк по национальности был отпущен и зачислен в армию Польши. Окончил в Варшаве разведывательные курсы и далее состоял в группе связи при С. Петлюре, а затем в разведотделе 4-й армии. На допросах он объяснял, что якобы не хотел продолжать службу у поляков, перешел линию фронта, предложил свои услуги особому отделению одной из советских дивизий и без всякой проверки был зачислен туда на работу. Вскоре как знающего польский язык его затребовали в ОО 12-й армии и назначили в агентурную группу по польским делам. Когда все это вскрылось, то арестовали и его непосредственного начальника Городецкого. Он тоже работал под чужой фамилией, а настоящая была Билинский. В период Первой мировой войны он служил в австрийской армии, попал в плен и до революции находился в лагере для военнопленных. В мае 1818 г. сумел вступить в большевистскую партию и устроился на работу в Рабоче-крестьянскую инспекцию. По партийной мобилизации его направили на фронт и вскоре назначили в ОО 12-й армии. В перехваченной записке одного из агентов польской делегации содержалось подтверждение того, что Городецкий и Лыжевский работали на польскую разведку.

С прекращением активных боевых действий в места дислокаций армейских штабов Красной армии начали пребывать польские военные миссии связи, Таковые появились не только на Украине, но и в Белоруссии, в частности при управлении 16-й армии. Следует отметить, что армейский Особый отдел этой армии являлся одним из самых работоспособных и эффективных контрразведывательных органов и не только на Западном фронте. Именно ему пришлось первым столкнуться с попытками разведывательной деятельности так называемых «военных дипломатов» противостоявших польских войск. В октябре 1920 г. в Могилев, где располагался штаб армии, прибыла группа «офицеров связи». Наиболее яркими фигурами являлись майор Равич-Мысловский, его адьютант подхорунжий Езерский и вахмистр Завадский. У сотрудников Особого отдела имелась некоторая информация об их принадлежности ко 2-му отделу ПГШ или армейскому подразделению военной разведки. Из этого чекисты и исходили при организации своих оперативных мероприятий. Было понятно, что польские офицеры начнут искать связь с оставшимися членами подпольной организации ПОВ в Могилеве, чтобы через них начать сбор необходимой информации. Поэтому были предприняты усилия по укреплению агентурных позиций среди лиц, ранее соприкасавшихся с членами ПОВ, для возможной подставы их членам делегации. При развитии этой оперативной комбинации предусматривалась и возможная вербовка кого-то из польских офицеров. Агент Особого отдела армии «Белинский» как нельзя лучше подходил для этой роли. Его и подставили Равич-Мысловскому[316]. Однако майор разгадал реальную цель «Белинского», а возможно, и имел сведения о его связи с чекистами. К сожалению, среди сотрудников ОО 16-й армии оказался предатель, что выяснилось позднее.

Временно пришлось отказаться от внедрения агентуры в окружение польских офицеров, а основную роль поручить офицеру связи от штаба армии, а на самом деле помощнику начальника агентурного отделения армейской контрразведки Станиславу Глинскому. Поляк по национальности, уроженец Варшавы, член большевистской партии с 1911 г., подвергавшийся арестам царскими властями, он дослужился в Красной армии до должности начальника штаба дивизии, а с конца 1918 г. стал работать в военной контрразведке. Глинский прибыл на Западный фронт по партийной мобилизации только в сентябре 1920 г., и о его службе в органах госбезопасности никто в Могилеве, кроме командующего, начальника штаба 16-й армии и небольшого числа сотрудников Особого отдела, не знал[317].

Тесное общение с польскими офицерами позволило выделить среди них вахмистра Завадского. Было установлено, что он, белорус по происхождению, не одобряет реакционную политику Пилсудского в отношении «восточных крессов», резко осуждает имевшие место факты насилия польских солдат над белорусами. С. Глинский устроил конспиративную встречу Завадского с начальником Особого отдела армии Яном Ольским, в ходе которой удалось достигнуть договоренности о сотрудничестве польского офицера с чекистами.

От Завадского стали поступать сведения о действиях польской агентуры в зоне ответственности 16-й армии[318]. В частности, он дал чекистам информацию о резиденте М. Плихта, который занимался разведывательной работой с 1918 г. Кстати говоря, подтвердились предположения Особого отдела, что польские офицеры постараются выйти на связь с членами ПОВ. Плихта являлся таковым с лета 1918 г. При помощи вновь завербованного агента были установлены лица, которых Равич-Мысловский и Езерский привлекли к сбору шпионской информации. Они работали в ряде военных, железнодорожных и городских организаций. В конце декабря Завадский сообщил, что его начальник — майор Равич-Мысловский — подготовил отчет для 2-го отдела ПГШ о проделанной работе и направляет его с курьером. Это была наилучшая возможность не только установить всю агентуру польской делегации, но и скомпрометировать самих разведчиков. В итоге проведения острой оперативной комбинации пакет с отчетом оказался в руках чекистов.

После ознакомления с текстом доклада командующий армией А. Кук и член Военного совета В. Мулин рекомендовали начальнику Особого отдела Я. Ольскому получить разрешение ОО фронта на обнародование некоторых данных о шпионской деятельности польских офицеров связи и придании суду военного трибунала их разоблаченной агентуры. И такой приказ за № 223 появился 24 февраля 1921 г.[319] Среди арестованных агентов противника, в частности, оказались: С. Петрашевский — бывший офицер деникинской армии, служивший в тыловых органах 16-й армии; М. Ефимов — военнослужащий 145-го полка ВНУС; Н. Афанасьев — работник канцелярии 12-го этапа; М. Плихта — резидент польской разведки; М. Азанович — железнодорожная служащая станции Могилев, и Др.

Чтобы не раскрыть работавшую по польской делегации агентуру, было решено рассмотреть уголовное дело не на открытом заседании военного трибунала, а «тройки» ОО 16-й армии, имевшей право выносить приговоры по контрреволюционным проявлениям и шпионажу. Всего перед «тройкой» предстали 39 человек. Приговорили к расстрелу 12 подследственных, многих остальных — к заключению в концентрационный лагерь от 2 до 5 лет. 18 человек были освобождены ввиду их полного раскаяния и оказания помощи следствию[320].

Не посчитали чекисты зазорным для себя указать в обнародованном приказе, что среди приговоренных к расстрелу были и два сотрудника Особого отдела. Как удалось установить в ходе следствия, Казимир Бораковский тайно обратился к главе польской делегации с письмом о содействии ему в возвращении в Польшу, обещая за это оказывать, как сотрудник советской военной контрразведки, любые услуги. А работник особого отделения 1-й дивизии Стефан Маркосик-Высоцкий успел даже передать польским разведчикам шифр и секретные документы своего подразделения. Кроме того, он снабдил их важными сведениями по 16-й армии. Вполне естественно, что эти сотрудники Особого отдела, кстати говоря, поляки по национальности, направленные в органы госбезопасности по партийной мобилизации, понесли за предательство заслуженную кару.

Упомянутый выше приказ командующего армией заканчивался следующими словами: «Доводя об этом (приведении приговора в исполнение. — А.З.) до всеобщего сведения, Особый отдел предупреждает, что в дальнейшем всякого рода подобные попытки, направленные к предательскому удару в спину Рабоче-Крестьянской Красной армии и подорванию мирного строительства рабочих и крестьян будут беспощадно караться железной рукой»[321].

Заканчивая рассмотрение вышеизложенного эпизода не могу не привести один из документов, отложившихся в личном деле С. Глинского. Вот, что писал в Москву в мае 1921 г. о своем подчиненном начальник ОО 16-й армии Ольский: «Помощник начальника агентуры т. Глинский самоотверженной работой на почетном посту стража Рабоче-Крестьянской революции своей преданностью и знанием дела обращает на себя выдающееся внимание. Кроме постоянной, неутомимой, полной инициативы и любви к делу работы Глинского в органах ВЧК, я должен отметить здесь 3 особенно ярких факта, характеризующих без лишних пояснений т. Глинского: 1) При самом близком непосредственном и деятельном участии т. Глинского раскрыта в январе мес. с. г. в Могилеве белопольская шпионская организация, существовавшая с 1918 г.; 2) В апреле с. г., получив задание выявить главарей, численность и связи бандитских организаций Савинкова, оперировавших в пределах армии, Глинский явился в штаб одной из организаций и в точности выполнил данное ему задание; 3) После того, как в апреле мес., получив новое задание, с неимоверными трудностями и явной опасностью для жизни разыскал штаб другой савинковской организации, явился туда, установил связи, главарей и планы. Эти три подвига Глинского дали нам возможность заблаговременно принять меры и отразить готовившийся удар в спину Красной армии… Считая подвиги т. Глинского особо выдающимися и равными подвигам героев Красной армии, награжденных орденом Красного Знамени, я ходатайствую о представлении Глинского к награждению этим почетным пролетарским орденом»[322]. И такое решение ВЦИК состоялось в августе 1921 г. Стоит добавить, что с 1923 г. Глинский работал в качестве помощника начальника польского отделения КРО ОГПУ, а с 1925 г. перешел в Иностранный отдел и был несколько лет резидентом в Данциге, а затем в Варшаве, где доставил много хлопот польской контрразведке.

В январе — феврале 1921 г. разгром польских агентурных сетей, базировавшихся в основном на членах подпольных организаций ПОВ, на Украине и в Белоруссии завершил противостояние советской контрразведки и польских спецслужб в период войны. Историк отечественных спецслужб В.Н. Сафонов в одной из своих статей привел некоторые статистические данные о выявленных и ликвидированных ячейках ПОВ. По неполным (по мнению Сафонова) сведениям, по делам польского шпионажа и ПОВ привлекались к ответственности 1385 человек. Из них к расстрелу приговорили 171 человека, к заключению в концлагерь на разные сроки — 127, к заключению в концлагерь до обмена с Польшей — 123, к высылке в Вятскую и Пермскую губернии, на Урал и в другие регионы — 89 человек. Умерли в процессе следствия 9 человек, были оправданы, освобождены за недоказанностью преступной деятельности, под поручительство, под подписку, для направления в Красную армию и так далее — 852 человека[323].

После заключения перемирия, а затем и подписания Рижского мирного договора чекисты, впрочем, так же как и польские разведчики, не прекращали тайный поединок. Только вести его приходилось уже в совершенно других условиях.

Подводя некоторые итоги работы нашей контрразведки в период советско-польской войны, можно выделить следующее.

1) Пришлось начинать работу, имея достаточно аморфную структуру особых отделов фронтов и армий, а также и особых отделов губернских чрезвычайных комиссий. Более того, только к концу лета 1919 г. удалось выстроить вертикаль подчинения: от ОО ВЧК к соответствующим органам фронтов и армий. Сложнее было с особыми отделами местных ЧК, но существовавший параллелизм в работе с военной контрразведкой действующей армии был минимизирован.

2) Кадры контрразведки, особенно руководящие, приобрели необходимый опыт организации агентурно-оперативных мероприятий против спецслужб иностранного противника. Это было исключительно важно, поскольку свою роль играли не только, а иногда и не столько идеологические основы противоборства, а преобладали национальные, даже националистические воззрения, не исключая и русофобство. Партийные мобилизации сотрудников чекистских аппаратов на Западный и Юго-Западный фронты приносили свои плоды. Однако имели место и изменнические проявления среди поляков — сотрудников особых отделов и местных ЧК. В то же время работники, вышедшие из пролетарских и крестьянских слоев и даже из интеллигенции, еще до революции вступившие в социал-демократическую, а позднее в большевистскую партию, честно исполняли свой служебный долг. Многие из них остались в органах госбезопасности и в последующем зарекомендовали себя высокопрофессиональными разведчиками и контрразведчиками.

3) Именно в период советско-польской войны контрразведка полностью перешла на использование агентуры как единственно правильного метода работы. В прошлом остались надежды на постоянную и всеобъемлющую помощь коммунистических ячеек и отдельных коммунистов в контрразведывательной работе. Конечно, во время войны и далее поступало много сигналов от простых граждан, не связанных с чекистами какими-либо обязательствами. Но не на это приходилось рассчитывать в борьбе с хорошо организованной разведывательной системой иностранного государства.

4) Именно во время войны оперативная практика подтолкнула к организации работы по линии внешней контрразведки (в то время по преимуществу зафронтовой) и созданию иностранных отделений сначала в Центральном аппарате — Особом отделе ВЧК, а затем и в некоторых подчиненных органах. Самостоятельный, но крепко связанный с Особым отделом Иностранный отдел ВЧК был образован 20 декабря 1920 г., то есть еще до заключения Рижского мирного договора. Во второй половине года стали появляться специализированные подразделения контрразведки в виде польских групп в особых отделах некоторых армий Западного и Юго-Западного фронтов, а также и в ОО ВЧК.

Все вышесказанное указывает на прогресс в организационном оформлении советской контрразведки и ее кадровом наполнении. Это вкупе с применением новых для чекистских структур, но давно уже использовавшихся иностранными спецслужбами, методов работы позволило если не полностью переиграть польскую разведку, то в большой степени парализовать ее возможности по сбору военной, экономической и политической информации.


Межвоенный период противостояния

1. II Речь Посполита и СССР: как создавался образ врага в соседних государствах

Познание возможностей реально существующего или потенциального врага является неотъемлемым компонентом при рассмотрении вопроса об обеспечении безопасности страны и ее армии. При наличии нескольких враждебных государств среди них обязательно выделяется главное, на борьбе с которым концентрируются основные силы, средства и ресурсы.

Главный противник определяется на тот или иной промежуток времени в зависимости от развития международной обстановки в целом, а также взаимоотношений с отдельными странами, наличия идеологических расхождений с ними, территориальных претензий одного государства к другому, амбиций правящих элит, субъективных устремлений их лидеров и иных обстоятельств.

С этими и некоторыми другими факторами непосредственно связаны интенсивность и масштабность деятельности разведок и контрразведок, определение ими объектов для агентурного проникновения и сбора информации с легальных позиций. Безусловно, к таким объектам как в Польше, так и СССР в рассматриваемый период относились в первую очередь военно-политические структуры, вооруженные силы, оборонная промышленность и транспорт. Интерес к решениям высших руководящих органов, к планам и замыслам командования, к новинкам военной техники и вооружения всегда стоял на одном из первых мест, что подтверждается результатами анализа содержания заданий, полученных разоблаченными агентами разведывательных органов противника.

Изучение архивных документов и уже опубликованных материалов, результаты их анализа дают возможность сделать однозначный вывод: главным противником после окончания Гражданской и советско-польской войн вплоть до начала 1935 г. для чекистов и военных являлась не Германия или Япония, а Польша, за которой, по устоявшемуся тогда мнению, стояли капиталистические «титаны» — Франция и Англия[324]. Как известно, только в июле 1932 г. в Москве удалось подписать польско-советский договор о ненападении и тем самым несколько снизить накал враждебности между нашими странами[325]. Однако так называемый «синдром войны 1920 г.», несомненно, оказывал влияние на умы тех, кто руководил процессом выстраивания взаимоотношений двух соседних государств. Так было весь предшествовавший заключению договора период, да и в последующие годы тоже. Снижалась лишь степень воздействия данного фактора. В этом отношении характерно изменение оценки ситуации, которую давал в середине 1920-х гг. непосредственный участник советско-польской войны, кандидат в члены Политбюро ЦК РКП(б), председатель ОГПУ и ВСНХ Ф.Э. Дзержинский.

Прежде чем перейти к оценкам и выводам руководителя советских органов госбезопасности, представлю некоторые статистические данные. В наиболее полном сборнике документов Ф. Дзержинского, составителями которого являются известные исследователи его деятельности А.М. и А.А. Плехановы, я отобрал те, которые имеют прямое касательство к взаимоотношениям с Польшей и противодействию ее разведке[326]. Так вот, с января по декабрь 1921 г. таких документов было 6, причем половина из них приходится на период до заключения Рижского мирного договора. В 1922 г. Ф. Дзержинский написал лишь одну записку, да и та касалась второстепенного вопроса — разрешения представительнице Польского Красного Креста Е.П. Пешковой посещать арестованных поляков. За 1923 г. составителями сборника не найдено ни одного документа по польской проблематике. В 1924 г. Ф. Дзержинский заинтересовался лишь реакцией польской печати на арест и судебный процесс над Б.В. Савинковым. Совсем другая картина видится в 1925 г. — 11 документов. Правда, основная их часть относится к вопросу о так называемой «активной разведке» РУ РККА, действия диверсионно-террористических групп которого на сопредельной польской территории вызывали многочисленные демарши со стороны соседнего государства. Ф. Дзержинский ушел из жизни 20 июля 1926 г., однако за несколько месяцев 1926 г. в сборнике содержатся пять документов касательно Польши, и это не короткие записки по частным вопросам, а развернутые указания в связи с возможной войной на Западном фронте.

А теперь коснемся существа некоторых наиболее важных документов председателя ОГПУ, причем не только написанных им лично, но и тех, что были подготовлены по его указанию иными лицами. Из этих материалов выясняется вполне очевидная позиция Ф. Дзержинского по вопросу советско-польских отношений и ближайшим перспективам их развития. В 1924–1925 гг. он исходил из наличия некоторых положительных подвижек в отношениях двух стран. Стремился, к примеру, минимизировать негативные последствия разного рода инцидентов на границе, которых было достаточно много. Характерна в этом отношении его записка Л. Мехлису, отвечавшему в аппарате ЦК ВКП(б) за агитацию и пропаганду. «В связи с появлением в печати сообщений о налете со стороны поляков на нашу погранохрану, — писал Ф. Дзержинский, — по всему СССР проводится кампания митингов протеста… Выступления (особенно на Украине) отличаются крайней воинственностью по отношению к Польше. Такой характер кампании может породить чрезвычайно серьезные затруднения при практическом осуществлении принятой партией линии на деловое сближение с Польшей… Ввиду всего вышеизложенного представляется целесообразным изменить характер выступлений по поводу налетов на поляков (так в тексте. — А.З.) на нашей границе в направлении подчеркивания, что известные круги Польши, против интересов своей страны являются агентами Британской политики, направленной к срыву сближения Польши и СССР…»[327].

Одновременно он принимал все возможные в тех финансовых условиях меры для укрепления советской пограничной охраны на западном направлении, рассматривая это как превентивную меру, могущую сдерживать разного рода банды на польской территории от вылазок на нашу сторону. Эти усилия председателя ОГПУ подтверждаются целым рядом документов. Будучи одновременно и председателем ВСНХ, Ф. Дзержинский предпринимал попытки развивать торгово-экономические связи с Польшей. В сохранившейся в Архиве внешней политики РФ его записке от 4 июля 1925 г., адресованной в Политбюро ЦК РКП(б), высказывались соображения о поддержке наметившихся положительных тенденций. На основании упомянутой записки была даже создана специальная комиссия из представителей НКИД, НКВТ, ВСНХ, ОГПУ и ВОКС под председательством Г.В. Чичерина. Эта комиссия просуществовала до мая 1926 г.[328]

Однако ситуация начала серьезно меняться к концу 1925 г. По информации политической и военной разведслужб СССР, наблюдалось усиление противостояния польских национал-демократов и близких к ним политических сил с пилсудчиками. Сам Ю. Пилсудский начал выходить из тени, явно желая укрепить свое влияние на ситуацию как внутри страны, так и в международной сфере. Уже в ноябре 1925 г. Ф. Дзержинский высказывает свои опасения относительно возможного отрицательного влияния польских политических реалий на состояние отношений с соседней страной. Пока, правда, дает своим подчиненным по ОГПУ лишь указание собрать и обобщить все сведения по Польше, представив ему не только фактические данные, но и конкретные предложения чекистского руководства для выступления на заседании Политбюро ЦК ВКП(б). Председатель ОГПУ 18 ноября 1925 г. пишет В. Менжинскому записку, в которой приводит свои соображения по польской проблематике. Суть их заключалась в том, что ведущую роль в нагнетании обстановки играет Англия, намеренно ведущая дело к сближению Польши с Германией и одновременно к осложнению отношений польского государства с СССР. Польша якобы поддается нажиму и поэтому усиливает работу своей разведки на советском направлении[329]. В конце ноября Ф. Дзержинский написал начальнику КРО ОГПУ А. Артузову записку с требованием усилить борьбу со шпионажем. Вскоре председатель ОГПУ предложил Политбюро незамедлительно решить вопрос с назначением начальника Иностранного отдела М.А. Трилиссера своим помощником ввиду перегруженности работой В. Менжинского и Г. Ягоды[330]. Такое обоснование организационного шага указывает, по моему мнению, на недостаточное внимание его заместителей к вопросам деятельности внешней разведки и увязки ее работы с контрразведывательными подразделениями, что требовалось в складывавшейся обстановке. Замечу при этом, что В. Менжинский часто болел и иногда месяцами отсутствовал на рабочем месте, а Г. Ягода никогда не считался авторитетом в оперативных делах.

Ю. Пилсудский в мае 1926 г. осуществил вооруженный переворот. Советскому руководству, включая, конечно же, и Ф. Дзержинского, небезосновательно тогда казалось, что перемены в Варшаве неизбежно в скором времени приведут к обострению в отношениях двух стран. В этот период мнение чекиста-политика решительно изменяется. Еще за месяц до переворота, когда некоторые признаки его подготовки уже зафиксировала советская разведка, он дает поручение начальнику КРО ОГПУ А. Артузову составить проект циркуляра от имени председателя ВСНХ для рассылки руководителям крупнейших трестов и совнархозов союзных республик с описанием тактики и организации польским штабом диверсионной работы с использованием перебежчиков. От адресатов циркуляра следовало потребовать отказа от приема поляков на работу на важные участки и вообще повысить бдительность[331]. Даже находясь в конце апреля на лечении на юге, председатель ОГПУ отдал приказание о присылке ему всей новой информации из Иностранного отдела по Польше, предполагая, что придется выступать на заседании Политбюро по вопросу о международной обстановке.

Обеспокоенность Ф. Дзержинского подтолкнула заместителя председателя ОГПУ Г. Ягоду 14 апреля 1926 г. направить И. Сталину спецсообщение об усилении работы польской разведки. В нем, в частности, отмечалось: «На основании имеющихся в нашем распоряжении материалов с несомненностью устанавливается, что польские и лимитрофные штабы по заданию англичан приступили к проведению широкой диверсионной работы в отношении нашего Союза и значительно расширили свою разведывательную сеть на нашей территории»[332]. Далее говорилось об отданных распоряжениях всем полномочным представительствам ОГПУ произвести операции по высылке в отдаленные районы всех лиц, квартиры которых посещались шпионами, для разрушения линий связи разведки противника, которые могут быть использованы для организации диверсий. Кроме того, должен был быть выслан весь подозрительный элемент, включая и перебежчиков, из районов расположения важных промышленных предприятий. Сопоставив текст данного спецсообщения с приведенной выше запиской начальнику КРО ОГПУ А. Артузову, совершенно не трудно понять, что Ф. Дзержинский настойчиво развивал мысль о возможных масштабных диверсиях как предшествии агрессии с польской стороны.

Летом 1926 г. он подталкивает своих подчиненных к более активным действиям. И не к точечным ударам, а к массовым операциям. В конце июня председатель ОГПУ пишет Г. Ягоде и требует учесть, что объектами захвата поляками будут Белоруссия и Украина, их столицы. В связи с этим в записке ставятся конкретные задачи для органов госбезопасности, сформулированные в 12 пунктах. Речь идет о следующем: усилить информационную работу разведки и контрразведки в Западной Белоруссии и Западной Украине; постоянно следить за настроениями белорусов и украинцев, усилив соответствующее подразделение КРО численно и укрепив его грамотными в этом вопросе работниками; энергично повести борьбу с польской агентурой, петлюровцами и белогвардейскими бандами; усилить наблюдение за Красной армией — ее настроениями и боеготовностью; контролировать подготовку плана возможной эвакуации пограничных местностей; активизировать наблюдение за военной промышленностью, особенно авиационной; укрепить пограничные части[333].

Мысль Ф. Дзержинского ясна: все силы следует направить на подготовку к обороне от весьма вероятного и скорого по времени нападения поляков на СССР. За 10 дней до своей смерти руководитель чекистского ведомства обратился к И. Сталину с письмом, в котором прямо говорил о подготовке Польши к войне с СССР и указывал на атмосферу благодушия, царившую, по его мнению, в партийных и государственных кругах[334]. Следует заметить, что Ф. Дзержинский еще в 1925 г. потребовал от Особого отдела ОГПУ предоставлять ему доклады о состоянии Красной армии. В его персональном фонде в РГАСПИ хранится папка с представленными материалами по 16 конкретным вопросам — от политико-морального состояния рядового и командного состава до продовольственного снабжения. Это почти 100 машинописных страниц с оборотами[335]. Надо полагать, что эти материалы были использованы Ф. Дзержинским в докладе на заседании членов и кандидатов в члены Политбюро ЦК ВКП(б) 26 марта 1925 г. По итогам совещания было принято решение о создании комиссии из представителей НКИД, ОГПУ и военного ведомства «для детальной проработки и систематизации имеющихся сведений о подготовительных действиях соседних стран, в частности о совещании генштабов и о роли Англии в этом совещании»[336].

Для доклада на июльском (1926 г.) пленуме ЦК ВКП(б) в связи с нависшей военной опасностью председатель ОГПУ затребовал, кроме уже поступивших, последние материалы по польской проблематике от всех подчиненных ему ведомств. Однако сосредоточиться в своей речи Ф. Дзержинскому пришлось в основном на противодействии партийным оппозиционерам по хозяйственным вопросам. Они хотя и касались некоторым образом состояния обороноспособности страны, но напрямую не вели к обсуждению подготовленных председателем ОГПУ документов[337].

Из указанных шагов Ф. Дзержинского и приведенных выше достаточно полно фрагментов записок и иных документов ясно видна его позиция. Мнение председателя ОГПУ базировалось как на собственных его представлениях о личности и политике Пилсудского, так и на материалах чекистских разведки и контрразведки, которые он регулярно запрашивал по тому или иному поводу. На этом основании, кстати говоря, можно несколько скорректировать утверждение уважаемого мной историка-полониста Ю. Иванова, который в одной из своих монографий написал, что «какой-то зафиксированной в документах прямой реакции Объединенного государственного политического управления (ОГПУ) на переворот Пилсудского в просмотренных архивных делах нет»[338]. Уточним, что в Архиве внешней политики РФ, с фондами которого автор в основном и работал, готовя свой труд, возможно, и нет. Но они отложились в РГАСПИ и Архиве ФСБ РФ.

В фонде Ф. Дзержинского сохранились и направленные ему отчеты Информационного отдела ОГПУ, в которых содержатся выдержки из поступавшей из Польши и перлюстрированной органами госбезопасности корреспонденции с реакцией граждан этой страны на переворот Ю. Пилсудского. В отчетах делалась разбивка писем по категориям корреспондентов: рабочие, крестьяне, интеллигенция, торговцы и т. д. В каждом разделе выделялись письма в поддержку переворота, положительной его оценки, либо указывалось на несогласие с действиями переворотчиков, боязнь обострения отношений с СССР и даже войны с ним[339]. Эти материалы стали поступать Ф. Дзержинскому уже с 10 мая, то есть еще за несколько дней до переворота.

По требованию руководителя чекистских органов 8 июля в Москве было собрано совещание полномочных представителей ОГПУ в регионах страны, на повестку дня заседаний которого выносились только вопросы, связанные с изменением обстановки в Польше. Полный текст данного протокола совещания я поместил в приложении, ознакомившись с ним, читатель может убедиться в решимости высших руководителей органов госбезопасности адекватно ответить на возможные агрессивные действия поляков. Здесь же приведу лишь некоторые пункты принятых решений. Надлежало проверить готовность к работе в предвоенных условиях аппаратов ОГПУ в Харькове, Киеве, Одессе, Минске, Смоленске и некоторых других городах. Выдвигалось требование усилить агентурную разработку пограничных пунктов польской разведки, а также украинских и белорусских закордонных организаций, связанных с поляками. Следовало ускорить проведение в жизнь положений приказов ОГПУ по очистке пограничной полосы и районов расположения оборонных заводов, осуществлять проверки состояния системы противодиверсионной защиты оборонных предприятий и складов боеприпасов. Транспортный отдел обязывался еще раз тщательно проверить личный состав Белорусско-Балтийской, Юго-Западной и Северо-Западной железных дорог, организовать в транспортных органах на местах ячейки КРО и Секретного отдела для усиления работы по их проблематике.

Согласно решениям совещания предстояло также совместно с Разведупром РККА незамедлительно провести в жизнь постановление комиссии Политбюро от марта 1925 г. о программе специальных мероприятий, отложенное ввиду нехватки денежных средств[340]. Поясню, о чем идет речь. В январе 1925 г. Политбюро утвердило решение специально созданной комиссии (с участием Ф. Дзержинского) о ликвидации так называемой «активной разведки» Разве- дупра. Но руководство страны отдавало себе отчет в том, что в условиях нахождения СССР на положении «осажденной крепости» нельзя не готовиться к возможной войне. Военные специалисты докладывали, что мы можем осуществить развертывание войск за 30 суток, тогда как Польша — за 13–15 дней. Поэтому предлагалось заранее создавать партизанские отряды и диверсионные группы на приграничной территории, которую временно может оккупировать противник, а также и на сопредельной стороне. На заседании Политбюро ЦК ВКП(б) 26 марта 1925 г. был принят документ под названием «Положение о подготовке диверсионных действий в тылу противника»[341].

Отдельный раздел решений совещания составили мероприятия по Красной армии, призванные не только проверить ее боеготовность, добиться улучшения снабжения личного состава, оснащения частей оружием и военной техникой, но и ужесточить репрессивные меры за политические преступления, совершенные военнослужащими. Особое внимание предстояло уделить территориальным и национальным соединениям РККА.

В оставшиеся дни жизни Ф. Дзержинский не останавливается в своих алармистских действиях. В записке от 11 июля 1926 г. в адрес И. Сталина председатель ОГПУ снова высказывает свою крайнюю озабоченность приходом Пилсудского к власти. Исходя из имевшейся информации, Ф. Дзержинский обращает внимание на пренебрежительное отношение польского лидера к боеготовности советских территориальных дивизий, которых к этому времени было достаточно много в Красной армии. Он выдвигает предложение о незамедлительном обсуждении ситуации в комиссии А. Рыкова (комиссии обороны)[342]. Через четыре дня председатель ОГПУ указывает своему заместителю Г. Ягоде даже на необходимость вывезти чекистские архивы из городов, лежащих вблизи польской и румынской границ. Спустя еще три дня (18 июля) Ф. Дзержинский фактически отчитал Г. Ягоду за непринятие должных мер по организации боевых групп на нашей территории на случай занятия некоторых районов поляками. В этот же день он потребовал усилить польское отделение Контрразведывательного отдела ОГПУ и вообще работу в отношении Польши, Белоруссии, Украины и Румынии[343].

Но не только Ф. Дзержинский бил тревогу. Своими собственными источниками информации располагали также НКИД, военная разведка и Коминтерн. Советское дипломатическое ведомство, как утверждает профессор Ю. Иванов, еще до переворота прогнозировало негативный его эффект и уже имело заранее выработанную позицию. Дело в том, что предварительный зондаж позиции советской стороны на возможные изменения проводился близкими к Ю. Пилсудскому лицами через некоторых советских дипломатических работников, в том числе и через заведующего отделом стран Прибалтики и Польши НКИД М.А. Логановского. Этот зондаж поляков был воспринят с большим недоверием[344]. При этом не стоит забывать о том, что М. Логановский всего лишь три года назад возглавлял резидентуру ИНО ОГПУ в Варшаве и рассматривался тогда польскими властями не только как разведчик, но и как один из организаторов коммунистической пропаганды в стране и даже диверсионных акций. Поэтому странным казался выход именно на него. В итоге, с учетом всех обстоятельств, Коллегия НКИД СССР решила, что приход к власти Пилсудского был бы большой опасностью для нашей страны[345].

Отрицательно к перевороту Пилсудского отнеслась военная разведка. Ее агентурные источники информации и аналитики фактически предсказали переворот. В докладе о Польше, датированном началом апреля 1926 г. и подписанном начальником Разведупра РККА Я.К. Берзиным, указывалось следующее: «4. Характернейшим моментом нынешнего политического положения в Польше является подготовка к фашистскому (выделено мной. -А.З.) перевороту. Возможность объявления диктатуры как со стороны правого лагеря, так и со стороны Пилсудского является вполне реальной и быстро назревающей. Не исключена также возможность некоторого соглашения обеих лагерей… 5… Что касается СССР, то приход к власти Пилсудского нам представляется наиболее опасным, так как это повлекло бы за собой, по всей вероятности, обострение советско-польских отношений и ускорение перехода Польши на английскую ориентацию»[346]. Прогноз РУ РККА был подтвержден в очередном докладе от 21 июля 1926 г., в котором говорилось об антисоветской политике Пилсудского как непреложном факте[347]. В многостраничном исследовании под названием «Будущая война», появившемся весной 1928 г., аналитики из Разведупра отмечали, что именно Польша в коалиции с Румынией и при поддержке Франции представляет и будет представлять в ближайшие годы основную угрозу[348]. Для такого вывода разведчиков имелись серьезные документальные основания.

Говоря о позиции РУ РККА, нельзя не возвратиться к событиям первой половины 1920-х гг. и не коснуться темы о «Нелегальной военной организации» (НВО). Деятельность этой структуры напрямую влияла на состояние советско-польских отношений и формирование у польских политиков и военных образа главного врага в лице СССР[349]. Итак, согласно докладу председателю Реввоенсовета Республики Л. Троцкому от тогдашнего члена РВС Западного фронта И. Уншлихта, который, замечу, одновременно являлся и членом Временного ревкома Польши, НВО была создана в конце 1919 г.[350] Уншлихт и близкие к нему сотрудники фронтовой военной разведки отдавали себе отчет в том, что достигнутое перемирие и даже подписание в дальнейшем мирного договора не гарантируют от возможных новых военных столкновений, пусть и локальных. Как удачно выразился и обосновал свой тезис доктор исторических наук С. Полторак, обе стороны закончили войну «победоносным поражением», то есть не достигли намеченных целей[351]. А сложившаяся ситуация несла в себе угрозу возобновления вооруженного конфликта. Коль скоро такая оценка обстановки присутствовала как у советских, так и у польских политических и военных деятелей, то принимались и практически зеркальные меры с обеих сторон. Поэтому нельзя согласиться с утверждениями некоторых польских и отечественных историков о том, что именно создание и деятельность НВО являются первопричиной усиления напряженности в приграничных районах после подписания мирного договора в Риге и в последующие несколько лет. В связи с этим напомню, что в первые месяцы 1920 г. НВО еще находилась в организационной стадии, а в это время антисоветские воинские формирования Б. Савинкова и генерала С. Булак-Балаховича на территории Польши фактически уже существовали. Они приняли участие в войне, а затем превратились (с согласия и при всесторонней поддержке польского Генерального штаба) в разведывательно-диверсионно-террористические отряды. По разным данным, к осени 1920 г. эти отряды насчитывали от 9 до 11 тысяч человек[352]. Такого количества боевиков-партизан НВО никогда не имела. Нелегальная военная организация при РВС ЗФ скорее копировала структуру и методы работы Польской организации войсковой. Нельзя не заметить, что даже название у них были схожи. Поэтому будет справедливо говорить о первенстве поляков в создании подпольных разведывательно-боевых организаций в тылу у своего противника.

После окончания боевых действий НВО не только продолжала существовать, но и активно действовала на польской территории. К сожалению, постепенно снижался уровень управления ею. Организаторы НВО отбыли на другие участки работы. В апреле 1921 г. И. Уншлихта назначили заместителем председателя ВЧК, начальник Разведывательного управления ЗФ А. Сташевский возглавил объединенную резидентуру ВЧК и Разведупра в Берлине. Туда же были направлены Б. Бортновский — бывший заместитель начальника РУ ЗФ и его ближайший помощник С. Фирин. Лучшего «плановика» НВО — А. Славатинского — забрал с собой в Москву И. Уншлихт, где и назначил на ответственную должность в Секретном отделе ВЧК. Новые назначения получили и другие опытные сотрудники НВО. С прекращением военных действий не уделялось должного внимания деятельности НВО со стороны Разведупра РККА и разведотдела Западного фронта. Менялись командиры отрядов и личный состав боевиков. В целом ряде случаев командиры отрядов и групп не выполняли директивы руководящих центров, стали проявляться признаки самостийности. Целый ряд акций уже приносил вред усилиям советских дипломатов и в определенной степени затруднял работу национальных коммунистических партий. Особым отделом Западного фронта не было организовано контрразведывательное обеспечение аппарата и кадров НВО. По крайней мере, никаких сигналов о неблагополучном положении в этой организации от чекистов в Москву не поступало.

Авторы монографии о разведке Коминтерна И. Ландер и С. Чуркин утверждают, что операции «активной разведки» (НВО) в Польше были законспирированы даже от пограничников и местных органов ГПУ-ОГПУ[353]. В данном случае вряд ли можно полностью согласиться с указанными авторами. Скорее всего, чекисты, что называется, «закрывали глаза» на действия боевиков НВО, расценивая их как полезные для нашей страны в текущей оперативной обстановке. Ведь отряды «активной разведки» добывали информацию не только о дислокации бандформирований на территории Польши, но иногда и об их подготовке к рейдам на советскую сторону. Эти сведения поступали в разведотдел Западного фронта, а также в ГПУ Белоруссии и использовались в борьбе с данным опасным явлением. Более того, в необходимых случаях сотрудники госбезопасности использовали группы НВО для проведения специальных акций в приграничной польской полосе. К примеру, в августе 1924 г. заместитель начальника Особого отдела Минского ГПУ С. Глинский организовал и с помощью боевого отряда НВО осуществил налет на помещение польской службы безопасности в городе Столбцы, где содержались арестованные политической полицией два делегата V конгресса Коминтерна: секретари ЦК КПЗБ С. Скульский (Мартенс) и П. Корчик (Логинович). Коммунисты-подпольщики были освобождены и доставлены в Минск[354].

Высшие партийные и чекистские инстанции обратили внимание на НВО лишь в начале 1925 г. Поводом к этому послужил так называемый Ямпольский инцидент. В ночь с 7 на 8 января отряд «активной разведки», прижатый польскими войсками к границе, с боем прорывался на нашу территорию. «Активисты» были одеты в польскую военную форму, поэтому наши пограничники, не уведомленные заранее о переходе партизан, вступили с ними в перестрелку. Не разобравшись в обстановке, боевики НВО разгромили советскую погранзаставу, приняв ее за вражеский кордон[355]. А вот, что докладывал в Москву начальник погранохраны ГПУ УССР Н. Быстрых: «По донесению Волынской губернской пограничной охраны 5 января… отрядом польских войск в составе 40 пеших и трех конных было совершено нападение на управление 2 комендатуры Ямпольского отряда и расположенную при ней заставу № 5…»[356]. Получается, что даже такой высокопоставленный начальник не имел реальной информации.

Надо полагать, что вскоре в ОГПУ поступили уточняющие данные, указывавшие на причастность к нападению отряда «активной разведки». Реакция Ф. Дзержинского была быстрой и жесткой. Процитируем фрагмент его записки председателю ГПУ Украины В. Балицкому, составленной по «горячим следам». «Безответственным действиям Разведупра, втягивающим нас в конфликты с соседними государствами, — писал руководитель чекистского ведомства, — надо положить властно предел. Случай в Ямполе доказал, что на нашей территории существуют банды (выделено мной. -А.З.) против поляков, как равно и при содействии с нашей стороны работают банды за кордоном. Прошу Вас прислать мне срочно весь имеющийся у Вас материал…»[357]. После ознакомления с присланными документами Ф. Дзержинский подготовил проект постановления инициированной им комиссии Политбюро ЦК ВКП(б) по вопросу об «активной разведке»[358]. Эта записка легла в основу соответствующего постановления высшей исполнительной инстанции Компартии. В этом решении прямо говорилось о том, что с установлением более или менее нормальных дипломатических отношений с соседними странами из Разведупра неоднократно давались директивы о прекращении активных действий, но эти директивы не выполнялись в силу ряда обстоятельств. Исходя из этого, члены Политбюро посчитали необходимым: «а) активную разведку в настоящем ее виде (организация связи, снабжения и руководства диверсионными отрядами на территории Польской Республики) — ликвидировать; б) ни в одной стране не должно быть наших активных боевых групп, производящих боевые акты и получающих от нас непосредственно средства, указания и руководство»[359]. Одновременно в пункте № 12 постановления Политбюро отмечалось, что польские власти не имеют прямых доказательств действий на их территории руководимых из Москвы отрядов «активной разведки», а посему «всяким нападкам с польской стороны должен быть дан решительный отпор»[360]. Ф. Дзержинскому было предложено наложить взыскание в виде строгого выговора на полномочного представителя ОГПУ по Западному краю председателя ГПУ БССР Ф. Медведя за отдание без разрешения из Москвы приказа на проведение описанной выше операции в польском городе Столбцы.

После необходимого рассмотрения вопроса об «активной разведке» в плане его влияния на формирование польским руководством образа врага в лице СССР в середине 1920-х гг. возвратимся к оценкам Польши со стороны Коминтерна. Сразу отмечу, что от взглядов ОГПУ и Разведупра они практически не отличались. Однако здесь нельзя не упомянуть о том, что многие руководители польской Компартии заняли опрометчивую (если не сказать предательскую) позицию и высказались за поддержку переворота Пилсудского в мае 1926 г. Их, конечно же, «поправили» в Исполкоме Коминтерна, но политическое доверие они безвозвратно утратили, В протоколе заседания Политбюро ЦК РКП(б) от 29 мая 1926 г. прямо указано, что необходимо незамедлительно направить в ЦК польской Компартии телеграмму следующего содержания: «Голосование за Пилсудского считаем преступлением (выделено мной. — А.З.). Категорически требуем голосования против при всех условиях… Наше мнение абсолютно категорично и абсолютно единодушно. Ваше заявление, будто ошибки Польского ЦК являются ошибками только терминологического или стилистического характера, встречает наш самый решительный протест. На деле эта ошибка — грубейшая политическая ошибка оппортунистического характера. Если не поймете и не признаете этого, можете привести партию к катастрофе»[361]. В связи с процитированной выдержкой, несколько забегая вперед, отмечу, что в 1930-х гг. крупные польские политэмигранты в СССР дорого заплатили за свои и соратников по партии ошибки — были подвергнуты самым жестким репрессиям, вплоть до расстрела.

Польша определялась как главный противник не только в секретных документах Штаба РККА, аппарата ВЧК-ОГПУ и Коминтерна, но и в средствах массовой информации. Здесь видна позиция высших партийных инстанций, поскольку вся тогдашняя пресса работала под жестким контролем ЦК РКП(б), а публикации на внешнеполитические темы редко появлялись без конкретного указания Политбюро. На страницах газет и журналов культивировался образ «хищной», «белопанской», «буржуазно-помещичьей» Польши. Она стала символом «агрессивного капиталистического окружения» страны Советов, воплощением «образа главного врага». В журнале «Военное дело» была, к примеру, напечатана статья бывшего в то время начальником Оперативного управления Полевого штаба РВСР, будущего Маршала Советского Союза Бориса Шапошникова, «проникнутая насквозь духом грубого шовинизма». В этой статье «природное иезуитство ляхов противопоставлялось честному и открытому духу великорусского племени»[362]. Правда, в данном случае Реввоенсовет одернул Б. Шапошникова и даже приостановил издание журнала до полной замены редакции[363].

Кто является главным врагом, обозначало и непосредственно военно-политическое руководство Советской России, а затем и СССР. Ничем иным нельзя объяснить решение Политбюро ЦК РКП(б) о возвращении М. Тухачевского на должность командующего Западным фронтом в 1922 г. Это можно рассматривать как открыто выраженную советской стороной угрозу начать боевые действия против Польши в случае начала десантных операций врангелевских войск на юге России[364]. Через три года, выступая на 7-м Всебелорусском съезде Советов в Минске, М. Тухачевский, явно с позволения высшего руководства, призвал правительство Белоруссии «поставить в повестку дня вопрос о войне с Польшей»[365].

Специальная «польская» комиссия Политбюро ЦК ВКП(б), рассмотрев вопрос о совещании в Риге представителей генеральных штабов Польши, Латвии и Эстонии, пришла к выводу о том, что именно Польша, руководимая Францией, проявила наибольшую активность на этом совещании в деле сколачивания «единого антисоветского блока граничащих с СССР на Западе государств…»[366]Исходя из такой оценки, Политбюро на своем заседании 9 апреля 1925 г. признало необходимым «максимальное усиление боевой и мобилизационной готовности Красной Армии, а также принятие мер по усилению охраны границ»[367].

Завершая рассмотрение позиций военного и дипломатического ведомств, а также ОГПУ и Коминтерна по польскому вопросу, нельзя не привести фрагменты еще двух небольших по объему, но важных, на мой взгляд, документов — записки наркома по иностранным делам Г. Чичерина Ф. Дзержинскому от 14 июля 1926 г. и постановления совещания ОГПУ, НКИД и РВСР от 12 июля. Г, Чичерин известил председателя ОГПУ об окончательном варианте постановления о польской опасности и послал запись беседы с польским посланником. Из состоявшегося разговора однозначно вытекало, что Польша не готова подписывать какое-либо соглашение с СССР о ненападении без подписания нашей страной аналогичного с прибалтийскими странами. Нарком оценил такое утверждение как усиливающее для СССР польскую опасность[368].

Теперь представлю читателю и текст постановления, разработанный на совещании. Предварительно же посмотрим на состав участников: председатель ОГПУ и ВСНХ Ф. Дзержинский, С. Аралов — член Коллегии НКИД, нарком по иностранным делам Г. Чичерин, заместитель председателя ОГПУ В. Менжинский, начальник Иностранного отдела ОГПУ М. Трилиссер, заместитель наркома по иностранным делам Б. Стомоняков, заместитель председателя РВСР И. Уншлихт, начальник Разведупра РККА Я. Берзин, помощник начальника РУ РККА Б. Бортновский и член Коллегии НКИД, заведующий отделом прибалтийских стран и Польши М. Логановский. Из 10 участников совещания 5 человек являлись поляками по национальности. Понятно, что это были наиболее компетентные в СССР люди в вопросе советско-польских отношений. Вот, что они в итоге совещания решили: «В связи с приходом к власти Пилсудского и его политикой угроза новой войны с сопредельными нам государствами на Западе (Польша и Румыния) значительно усилилась. Совещание постановляет обратить внимание советского правительства на необходимость принятия соответствующих мер по линии дипломатически-экономической, линии военной и линии безопасности. Постановляется поставить этот вопрос в Комиссии т. Рыкова об обороне. Отдельным ведомствам поручается разработать в кратчайший срок относящиеся к этому предложения»[369]. Судя по тексту записки Ф. Дзержинского от 14 июля, он намеревался продолжить разъяснять тему о военной опасности со стороны Польши более широкому кругу партийцев — участников очередного пленума ЦК ВКП(б)[370].

Следующий, 1927-й, год вошел в историческую литературу под знаковым определением «года военной опасности». Как известно, именно в этом году Великобритания разорвала дипломатические отношения с СССР, были совершены налеты на некоторые наши дипломатические и торговые представительства, резко осложнилась ситуация в Китае, где генерал Ц. Чан Кайши совершил государственный переворот и установил в стране диктаторский режим[371]. По позициям СССР в Китае был нанесен серьезный удар. На фоне этих резонансных международных событий внутри страны обстановка также накалилась — развернулась ожесточенная борьба в ВКП(б) с Л. Троцким и его сторонниками. Среди последних было немало разного уровня командиров Красной армии, что не могло не сказываться на надежности войск и их готовности защищать страну, которой руководила группа приверженцев политики, проводившейся И. Сталиным. Не лишним будет упомянуть и о выступлении 26 декабря 1926 г. на заседании Политбюро ЦК ВКП(б) начальника Штаба РККА М.Н. Тухачевского. Вот цитата из его речи: «Ни Красная Армия, ни страна к войне не готовы»[372]. С учетом изложенного я склоняюсь к точке зрения тех историков, которые считают, что военная угроза существовала. Наверное, не было другого периода в истории нашей страны в 1920-1930-х гг., когда противники СССР не задумались бы о нападении.

Нельзя полностью согласиться с утверждениями специалиста по истории международных отношений Л. Нежинского, который отрицает существование военной опасности в 1927 г. и в последующие два-три года. В обоснование своей позиции он заявляет об отсутствии планов нападения на нашу страну Германии, Великобритании, Франции, Италии, США, Японии и стран Прибалтики. Мол, до сего времени никто из отечественных и зарубежных историков и разведчиков не обнаружил наличие таких планов[373]. Думается, что Л. Нежинский не делает различия между такими понятиями, как «опасность» и «угроза» и между «угроза реальная» и «угроза потенциальная». В теории безопасности все это уже давно разработано. Конечно, нельзя ставить знак равенства между складывавшейся тогда обстановкой и ее интерпретацией в целях агитации и пропаганды (как внутри страны, так и за ее пределами). Вероятно, последнее и кладет автор в основу своих утверждений. А что касается отсутствия планов агрессии против СССР, то могу в этом усомниться, поскольку интересующимся известна архивная политика, к примеру, британских властей. Из личного общения с известным историком английских спецслужб Эндрю Куком мне известно, что ему не дали возможность ознакомиться со всеми материалами дела агента СИС Сиднея Рейли за 1917–1924 гг. Или напомню о закрытости архивных материалов о перелете в Англию Р. Гесса. Варианты планов действий британского Генерального штаба или имеющие отношение к этому документы МИД мы вряд ли увидим в ближайшие годы.

Но вернемся к 1927-му и нескольким последующим годам. Кроме тех событий, о которых я уже упомянул, прямую связь с исследуемой темой имеет целая череда террористических актов против наших дипломатов за рубежом, иностранных дипломатов в Москве и другие подобные акции. Начнем, естественно, с убийства советского полпреда в Польше П. Войкова 7 июня 1927 г, С самого начала расследования произошедшего до советской стороны было доведено, что польские власти не имеют к этому теракту никакого отношения. Совершил его сын белогвардейца Б. Коверда, мстя за участие нашего посла в 1918 г. в убийстве царской семьи. Внешне версия выглядела правдоподобно. Однако резидентура ИНО ОГПУ в Польше через свою агентуру добыла важную (по крайней мере для дальнейших дипломатических шагов) информацию. Отбирая документы для сборника о русской военной эмиграции, я и другие составители 6-го тома обратили внимание на некоторые материалы, представленные архивом СВР России. Они относились к лету 1927 г. и содержали сведения, связанные с убийством П. Войкова.

В сводках ИНО ОГПУ отмечалось, что террорист прибыл в Варшаву из Вильно, где существовало несколько устойчивых групп бывших белогвардейцев. Польские власти относились к ним достаточно лояльно, якобы не вникая в суть их деятельности. Источники берлинской резидентуры советской разведки подтвердили эту информацию и уточнили принадлежность Коверды к одной из групп — Патриотическому (русскому) национальному союзу. Оказалось, что этим союзом руководит объект разработки резидентуры ИНО бывший есаул М. Яковлев, зарекомендовавший себя в «белых» кругах многочисленными жестокими убийствами красноармейцев и коммунистов в годы Гражданской и советско-польской войн. Мало того, он, как было точно установлено, являлся агентом польской разведки задолго до 1927 г.[374] Варшавская резидентура уточнила, что возглавляемая Яковлевым организация финансируется из Парижа и издает газету «Новая Россия». Средства для газеты дает и 2-й отдел польского Генерального штаба. В разговорах Яковлев говорил о наступлении нового этапа борьбы с большевиками, а именно этапа индивидуального террора. Была выяснена и связь организации Яковлева с делом некоего П. Трайковича, пытавшегося 2 сентября завладеть почтой советского посольства, но убитого при нападении советским дипломатическим курьером. Все это наводило на мысль о некой причастности польской разведки к террористическим актам.

Однако по политическим соображениям информацию ИНО ОГПУ использовать не стали. По предложению наркома по иностранным делам Г. Чичерина члены Политбюро постановили разрешить ему «выдать Патеку (послу Польши в СССР. — А.З.) письменное заявление о ликвидации дела Коверды под условием сохранения этого заявления втайне впредь до проведения польским правительством мероприятий против белогвардейцев»[375]. Но, как явствует из сводки ИНО ОГПУ, перехватившего письмо генерала В. Горлова к бывшему послу России М. Гирсу, обыски у русских белогвардейцев были сделаны поверхностные и только для создания у публики видимости реакции на совершенные преступные акты[376]. Такое поведение польских властей некоторым образом вдохновляло других русских эмигрантов-монархистов на продолжение серии террористических актов. Уже 4 мая 1928 г. сын бывшего «белого» офицера Ю. Войцеховский — глава Объединения русской молодежи в Варшаве — совершил покушение на советского торгового представителя А. Лизарева и сумел ранить его. Террориста арестовали, и суд назначил ему наказание 10 лет тюрьмы. Руководство советского дипломатического ведомства выразило удовлетворение таким решением, и далее вопрос о русских эмигрантах в Польше уже не ставился с такой остротой, как ранее.

Но политическое руководство СССР в закрытом порядке приняло некоторые ответные на совершенные теракты меры. Так, еще на заседании Политбюро 27 октября 1927 г. были рассмотрены вопросы комиссии по политическим делам, и принято решение о необходимости быстрейшего рассмотрения в судебном порядке дела Квятковского и срочной подготовке процесса над Т. Скальским. О первом мне, к сожалению, не удалось найти данных, а Скальский обвинялся в шпионаже в пользу Польши[377]. Можно предположить, что и Квятковский — тоже, поскольку комиссия по политическим делам рассматривала только следственные материалы о шпионаже и контрреволюции.

ОГПУ активизировало работу по польским делам на Украине и в Белоруссии. Центральный аппарат тоже не остался в стороне. И некоторые результаты его работы можно проследить по двум судебным процессам, о которых с разрешения высших партийных инстанций было сообщено в прессе. Первый — дело Л. Любарского и др. Предыстория его такова. Иностранный и Контрразведывательный отделы ОГПУ после убийства П. Войкова завели несколько разработок на членов русской молодежной монархической организации в Польше и на их связи в нашей стране. Было известно, что руководители зарубежных организаций пропагандировали метод индивидуального террора в борьбе с большевистской властью в обстановке, когда Англия разорвала дипломатические и торговые отношения с СССР и обстановка резко накалилась. Но Польша, как сообщалось в польской и советской прессе, находилась на этапе длительных переговоров о заключении пакта о ненападении со своим восточным соседом, и договор мог быть подписан в ближайшие годы. Понятно, что на переговорный процесс оказывал влияние и фактор открытой работы в стране враждебных советскому государству организаций, связанных с эмигрантскими центрами в Париже и Берлине. Улучшение отношений между СССР и Польшей не могло бы не сказаться на обстановке вокруг русских в Варшаве и других городах. Поэтому, чтобы затормозить переговоры, а лучше и сорвать их, руководители организаций нацеливали отдельных своих членов на совершение громких акций как в Польше, так и непосредственно в СССР. В моем распоряжении нет данных, прямо указывающих на поддержку польской разведкой этих действий. Однако надо иметь в виду, что тогда польскому руководству скорее был выгоден лишь процесс ведения переговоров, а не достижение их результатов. Возможно, именно такую информацию предоставлял Иностранный отдел ОГПУ высшим советским инстанциям. По крайней мере, 12 августа 1928 г. внешняя разведка направила И. Сталину, А. Рыкову, Г. Чичерину, К. Ворошилову и руководителям ОГПУ специальную сводку «Подготовка Польши к войне»[378]. На этом фоне чекисты и действовали.

Считаю, что здесь вполне уместно изложить мою версию событий в рамках одного дела ОГПУ, основанную на анализе опубликованных материалов следствия по антисоветской организации «Демократический союз»[379].

Одна из разработок эмигрантских группировок в Польше (мне известно, что она называлась «Пилсудчик») велась в отношении члена молодежной террористической организации в Варшаве Всеволода Любарского. Об этом персонаже чекистам было известно следующее: бывший работник органов снабжения Красной армии, дезертировал, бежал в Польшу. В 1920–1921 гг. активно действовал в бандах Булак-Балаховича, после окончания войны участвовал в разного рода антисоветских организациях в Варшаве. Женился на дочери давнего сподвижника «начальника польского государства» Ю. Пилсудского — директора одного из департаментов Министерства финансов Войтовича. Любарский, будучи сам ярым сторонником Ю. Пилсудского, вступил в Польскую социалистическую партию (ППС). Скорее всего, при посредничестве бывшего сотрудника польских спецслужб С. Павловского (соученика и близкого друга родного брата Любарского — Бориса) согласился работать на разведку Польши.

Подразделение ОГПУ, занимавшееся перлюстрацией корреспонденции, отследило переписку В. Любарского с рядом его друзей и родственников в Москве, и этих лиц чекисты, вне всякого сомнения, стали проверять. Вскрылись интересные в оперативном плане факты. Оказалось, к примеру, что родной брат В. Любарского — Борис являлся бывшим офицером, служившим в годы Первой мировой войны в царской контрразведке, а затем и Временного правительства. Несколько месяцев в 1918 г. он даже проработал в военной контрразведке Всероссийского Главного штаба Советской России и по заданию этого органа выехал на Украину для сбора информации. Фактически же сформировал в Киеве (с разрешения гетмана П. Скоропадского) охранную дружину, а с приходом в город частей Красной армии «перекрасился» и поступил на службу в органы снабжения советских войск. В 1923 г. был осужден на 5 лет лишения свободы за контрабандные операции с поляками. Добавлю, что его близкий друг С. Павловский в начале 1920-х гг. служил в польской разведке и постоянно общался в Варшаве с В. Любарским — объектом разработки ОГПУ.

Первая жена Б. Любарского — Анна — в этот период времени работала в аппарате ВЦИК СССР, в приемной М.И. Калинина. Она происходила из семьи атамана казачьего войска на Урале, два ее родных брата воевали на стороне адмирала А. Колчака и были в 1920 г. расстреляны как контрреволюционеры. На ее адрес шла вся переписка В. Любарского с друзьями и родственниками в Москве. Сестра братьев Любарских — Ольга — была замужем за упомянутым выше Павловским. Все указанные лица придерживались антибольшевистских взглядов, да другое вряд ли могло и быть. Фактически в Москве сформировалась группа противников советской власти, готовых оказывать содействие своему родственнику в Варшаве, обоснованно подозревавшемуся в терроризме.

По оперативным данным ОГПУ, В. Любарский вскоре должен был прибыть в нашу столицу для изучения возможности совершения террористических актов в отношении членов советского правительства. Ранее для перехвата устремлений польской разведки и эмигрантских организаций, а также контроля за поведением «Пилсудчика» в Москве, была организована связь последнего с одним из его приятелей еще по гимназическим временам — секретным сотрудником КРО ОГПУ. Чекисты не сомневались в том, что объект разработки, как и его хозяева из польской разведки, «клюнут» на нашего агента. Ведь он не только был поляком по национальности, но и в 1917–1918 гг. возглавлял польскую скаутскую организацию в Москве, связанную с Польской организацией войсковой. Тогда он зарекомендовал себя польским националистом, да и в последующие годы внешне оставался таковым. Павловский, дважды приезжавший в 1923–1924 гг. в Москву, тоже знал агента и мог ориентировать о нем польских разведчиков. И вот 4 августа 1928 г. под видом сопровождающего дипломатического курьера (с дипломатическим паспортом для страховки от возможного ареста чекистами) В. Любарский прибыл в нашу столицу. Он посетил всех родственников и установил контакт с агентом, подставленным ему органами ОГПУ.

Не имея доступа к материалам разработки, трудно определить, почему в поле зрения агента не попал двоюродный брат В. Любарского — Лев. А ведь последний проходил по оперативному делу контрразведывательного отделения Черниговского отдела ГПУ Украины «Демократический союз». Некоторые члены этой молодежной антисоветской организации высказывали террористические намерения, имели на руках огнестрельное оружие. Противобольшевистские настроения родственников укрепили в сознании молодого человека решимость совершить террористический акт. Свою лепту внес и «Пилсудчик», подсказавший Льву один из вариантов и нацеливший его на Н. Бухарина и М. Калинина. Считалось, что эти советские деятели охраняются менее других высокопоставленных правительственных чиновников. В итоге Л. Любарский, не выследивший указанных лиц, застрелил крупного военного работника, участвовавшего в это время в работе съезда Коминтерна — старшего инспектора Политического управления Красной армии Р.С. Шапошникова. Террористический акт произошел 16 августа 1928 г., через пять дней после отъезда «Пилсудчика» в Варшаву[380]. Чекистам ничего не оставалось, как закончить успешно развивавшуюся оперативную игру с польской разведкой и эмигрантской организацией. Все члены «Демократического союза» и близкие родственники Л. Любарского были арестованы и в 1929 г. осуждены.

С рассмотренным делом имело связь и другое, раскрытое ОГПУ уже в 1932 г. Напомню, что в это время шли интенсивные переговоры между советскими и польскими дипломатами по поводу подготовки к подписанию пакта о ненападении. На этом фоне 6 марта неизвестный произвел несколько выстрелов из револьвера в проезжавшую машину германского посольства. Как оказалось, в ней находился советник посольства фон Твардовский. Он получил ранение в шею и кисть руки. Практически на месте совершения преступления террорист был задержан и установлена его личность. Им оказался нигде не работавший житель Москвы Иуда Штерн. При допросе в ОГПУ он рассказал, что убедил его совершить убийство германского посла некий Сергей Васильев. Его вскоре тоже задержали. Судя по показаниям этих двух лиц, они готовили террористический акт в отношении посла Германии фон Дирксена с целью добиться резкого ухудшения политических и экономических связей этой страны с СССР и даже возможного разрыва дипломатических отношений. В ходе короткого, но тщательного расследования было установлено, что Васильев был близко знаком с А. Любарской, осужденной по делу «Демократический союз».

Вырисовывалось следующее: имевшая связь с агентом польской разведки В. Любарским, она обрабатывала в антисоветском духе своего родственника Льва Любарского, который намеревался совершить убийство М. Калинина или Н. Бухарина в политических целях. Для следствия это означало одно — часть террористической группы, созданной польской разведкой, не была раскрыта и поэтому уцелела в 1928 г. Теперь Васильев и Штерн решили продолжить свою преступную деятельность в интересах Польши и совершить теракт в отношении немецкого посла. Только из-за ошибки исполнителя пострадал советник посольства.

Уже 11 марта 1932 г. газета «Правда» опубликовала сообщение ТАСС о том, что предварительное следствие закончено и уголовное дело передается в прокуратуру. Отмечалось, что слушание этого резонансного дела будет проходить в Военной коллегии Верховного суда СССР[381]. Связь с польской разведкой была зафиксирована уже в тексте проекта приговора. Но в первых газетных отчетах о процессе отмечалось лишь то, что Васильев действовал в интересах третьих лиц. Однако 7 апреля в газетах уже прямо указывалось на связь террористов с группой, созданной должностным лицом Польской республики В. Любарским. Надо полагать, такая установка судьям и прессе была дана на основании решения комиссии по политическим делам Политбюро ЦК ВКП(б). Эта комиссия также решила и опубликовать приговор в центральных газетах[382]. Более того, созданию у иностранцев и наших граждан ощущения открытости и непредвзятости расследования способствовало удовлетворение советскими властями прошения польских дипломатов о присутствии на судебных заседаниях при рассмотрении дела. Некоторые исследователи утверждают, что все равно не удалось избежать неблагоприятных комментариев зарубежной прессы по поводу процесса[383]. Однако нужный эффект в преддверии заключения договора с Польшей был достигнут. По крайней мере, никаких протестных записок в Политбюро ЦК ВКП(б) относительно действий чекистов советское ведомство иностранных дел в этот раз не направляло в отличие от некоторых других судебных процессов, затрагивавших международную проблематику.

Несмотря на то, что Наркомат по иностранным делам и советская пресса создавали все условия для скорейшего заключения договора с Польшей, органы госбезопасности не прерывали свои мероприятия по подавлению разведывательно-подрывной активности польских спецслужб. Ведь сохраняли свою силу многие решения высших партийных и государственных структур по этому вопросу, такие как постановление Политбюро ЦК ВКП(б) от 15 марта 1930 г. «Об Украине и Белоруссии»[384].

Как на реального врага указывали на Польшу и чекистские руководители. Это подчеркивалось во многих секретных приказах и циркулярах, предназначенных для неукоснительного исполнения на местах. К примеру, в ноябре 1932 г., то есть через несколько месяцев после подписания договора о ненападении, Особый отдел ОГПУ разослал в территориальные органы и аппараты военной контрразведки указание «Об усилении борьбы со шпионско-диверсионной деятельностью 2-го отдела Польского главштаба»[385]. В данном документе отмечалось, что резко активизировалась работа польской разведки, проведена ее реорганизация. Этот факт расценивался в разрезе реальной подготовки к вооруженным действиям. Подобного рода указания давались и в последующие несколько лет.

Рижский мирный договор между РСФСР и УССР с одной стороны и буржуазно-помещичьей Польшей — с другой о прекращении войны был подписан 18 марта 1921 г.[386] Новые, во многом случайные границы между советскими республиками (РСФСР, Украиной, Белоруссией) и Польшей почти нигде не совпадали с этническим размежеванием. В результате войны к Польше отошли половина Белоруссии и четверть Украины. Линия границы прошла всего в нескольких десятках километров от столицы одной из советских республик — Минска — и значительно приблизилась к другому центру — Киеву. «Начальник польского государства» Ю. Пилсудский открыто выступал за дальнейшее расширение границ на Востоке, подразумевая при этом возможное использование как политических, так и военных мер. Это обстоятельство порождало у советской стороны ощущение постоянной нестабильности и напряженности на западных рубежах, угрозы конфликтов с соседней страной. Польша же, получив территории, населенные в основном украинцами и белорусами, не воспринимавшими доминирование поляков над собой, боялась организованных СССР повстанческих действий с опорой на национальные меньшинства. А далее, по мнению польских элит, могли начаться и агрессивные действия Красной армии.

В результате подобного рода прогнозов по обе стороны границы в умах очень многих людей вскоре утвердились соответствующие стереотипы, больше свойственные состоянию войны, чем мирной обстановке. Польский историк 3. Залуский в своей книге «Пути к достоверности», опубликованной в Варшаве в 1986 г., отмечал: «Реальные обстоятельства польско-советских отношений в межвоенном двадцатилетии сформировали события 1920 г… Люди, которые разрабатывали и реализовывали политику на протяжении всего межвоенного периода и в Варшаве, и в Москве, — это были люди, сформированные в 1920 г.»[387] Нельзя не отметить, что за 1919–1920 гг. около 1,5 млн граждан России, Украины и Белоруссии прошли через бои с польскими войсками на Западном и Юго-Западном фронтах, лично столкнулись с «панами» и имели определенные негативные психологические и политические представления о них. После окончания войны происходил процесс репатриации, массы людей перемещались из Советской России и наоборот. В отчете Центроэвака указано, что «центр тяжести репатриации падает на Польшу»[388]. Общее количество репатриантов, согласно приведенным в отчете данным, только за период с 1 января по 1 декабря 1921 г. составило около 600 тыс. человек. И это без учета Украины и Белоруссии. Многие из отбывавших в Польшу, особенно военнопленные, не испытывали никаких симпатий к советскому строю и вообще к нашей стране. Те, кто возвращался в Россию, Украину и Белоруссию из польского плена, а также бывшие политические заключенные польских тюрем, относились к властям Польши ничем не лучше. Как сейчас ясно, несколько десятков тысяч советских военнопленных были убиты или умерли в результате нечеловеческих условий содержания в концлагерях. Среди советских фронтовиков, а также военных и партийцев, которые работали в ближайших тылах, настрой был тоже соответствующий. К этой категории лиц относились и чекисты.

Еще со времени боевых действий борьбой с польской разведкой активно занимались, к примеру, заместитель председателя ВЧК-ГПУ И.С. Уншлихт, будущие руководители Особого и Контрразведывательного отделов ОГПУ А.Х. Артузов и Я.К. Ольский, начальник Секретно-оперативного управления Е.Г. Евдокимов, начальник Административно-организационного управления И.А. Апетер и некоторые другие высокопоставленные сотрудники органов госбезопасности. В мероприятиях по польской линии в период войны было задействовано большое количество чекистских руководителей среднего звена и рядовых сотрудников. До свой смерти в июле 1926 г. их действия направлял и контролировал глава ВЧК-ОГПУ Ф.Э. Дзержинский. Указанные выше ответственные работники органов госбезопасности на протяжении 1920-х, а некоторые и до середины 1930-х гг., определяли стратегию противодействия шпионажу и другим видам подрывной деятельности иностранных спецслужб и были абсолютно уверены в том, что главные удары по безопасности нашего государства в этой сфере наносят именно польские спецслужбы при всесторонней поддержке со стороны разведок Англии и Франции.

Аналогичная «личностная» ситуация сложилась и в сопредельной стране. С июля 1920 г., на протяжении советско-польской войны и нескольких последующих лет (до 1923 г.) начальником 2-го отдела Генштаба Польши (в функции которого входили разведка и контрразведка) оставался И. Матушевский[389]. В Первую мировую войну он служил в одном из гвардейских полков царской армии, отличился в боях, а с 1918 г. перешел на разведывательную работу в Войско Польское. Под псевдонимом «Кушелевский» возглавлял крупную шпионскую организацию в тылу красных войск в районе Минска. Позднее (в начале 1920 г.) он создал и руководил нелегальной резидентурой на территории Украины. Ближайшие соратники И. Матушевского прошли похожий путь, что называется, «закалились» в борьбе с чекистами и советской военной разведкой.

Под руководством его предшественника на посту начальника 2-го отдела ПГШ М. Мацкевича разрабатывались основополагающие инструкции по разведывательной службе, направленные в основном против Советской России. В этой связи важно иметь в виду, что кадровый костяк руководящих и оперативных работников польской разведки, действовавших на основе этих инструкций, многие годы составляли члены Польской организации войсковой (ПОВ). Официально данная организация прекратила свою работу на территории этнической Польши примерно к середине 1919 г. Но на Украине и в Белоруссии она только нарастила свои усилия и вербовала новых сотрудников в интересах расширения разведывательно-подрывной деятельности против Советской России и союзных ей республик. В середине января 1919 г., когда Информационный (разведывательный) отдел Верховного командования Войска Польского (ВКВП) был реорганизован, в его состав вошел реферат по вопросам ПОВ. Как указывает польский историк А. Мисюк, этот реферат использовал членов организации для ведения разведывательной и диверсионной работы[390]. Большинство офицеров и агентов разведывательного подотдела 2-го отдела польского Генштаба (как ранее и Информационного отдела ВКВП), направлявшихся на советскую территорию в 1919–1920 гг., имели явки только к членам ПОВ и реализовывали свои задания не от имени 2-го отдела, а маскируя их под поручения руководства ПОВ в Варшаве.

В ноябре 1920 г. в Риге прошла секретная встреча И. Матушевского с польскими военными атташе в Латвии и Эстонии. На совещании планировалось наметить на послевоенный период главные направления разведывательных акций в Советской России. После выступления начальника 2-го отдела ПГШ участники тайной мини-конференции единогласно приняли тезис, что соседство с большевистским режимом несет в себе угрозу для независимости вновь созданного польского государства[391].

И. Матушевский еще в 1922 г., находясь на посту руководителя польских спецслужб, разработал, а затем всячески внедрял в политическую практику концепцию «двух врагов». Он утверждал, что с востока и запада Польша граничит с враждебными государствами. И польский историк и политолог профессор А. Скшипек, разъясняя взгляды И. Матушевского, совершенно справедливо пишет, что последний обнародовал свой меморандум в то время, когда память о советско-польской войне была еще свежа и подавляющее число граждан полагало вполне возможным скорое возобновление активных боевых действий с СССР[392]. Формирование оценки СССР как главного врага основывалось не только на добывавшихся польской разведкой материалах. Большую роль играл фактор русофобии, а также широко распространенное мнение о том, что СССР — это Российская империя в новом обличье со всеми вытекающими из этого последствиями для нового польского государства.

На основе приведенных фактов можно констатировать, что у двух соседних стран имелись как объективные, так и субъективные предпосылки к определению друг друга в качестве врага № 1. И это предопределяло масштаб, интенсивность и степень жесткости противоборства их национальных спецслужб. Руководство двух государств на протяжении всего межвоенного периода нацеливало аппараты разведок и контрразведок на бескомпромиссную борьбу с противником, используя при этом все имевшиеся возможности.

С другой стороны, новейшая историография, материалы доступных ныне архивных фондов как у нас в стране, так и за рубежом свидетельствуют о том, что ни Польша, ни СССР не имели достаточных материальных и иных ресурсов для агрессии, хотя и готовили свои войска к возможной вооруженной схватке. Польша на международной арене целенаправленно пыталась сколотить антисоветскую коалицию с Латвией, Литвой, Финляндией и Румынией. Предпринимались попытки объединить под своей эгидой военное планирование и его разведывательное обеспечение на случай весьма вероятных, по мнению польских политиков и военных, наступательных действий со стороны Советского Союза. Опасаясь удара с советской стороны и вероятной поддержки его действиями германских войск, Польша настойчиво совершенствовала свои вооруженные силы и специальные службы, тратила огромные финансовые средства на оснащение войск новыми видами техники и вооружения, обращала серьезное внимание на разведывательно-подрывную деятельность в СССР, оценивая его как своего главного вероятного противника.

Польская пресса целенаправленно работала над демонизацией руководства СССР, настойчиво вбивала в умы поляков мысль о подготовке Красной армии к броску на Запад. Практически ежедневно в центральных и местных газетах появлялись публикации о подрывных действиях со стороны советского государства и Коминтерна.

Польское руководство стремилось проводить политику «равного удаления» от Москвы и Берлина, поэтому маневрировало, несколько приближаясь то к одной, то к другой стороне в зависимости от обострения обстановки на восточной или западной границе. А отсюда в руководящих кругах СССР рождались обоснованные подозрения относительно возможного плана Польши развязать военные действия против нашей страны. Дипломатические маневры оценивались лишь как прикрытие реальных замыслов.

Чтобы вовремя определить «критическую точку» напряжения во взаимоотношениях с СССР и Германией, польское правительство стремилось иметь как можно больше реальной политической, военной и экономической информации, направляя острие своих спецслужб на Красную армию и флот, на советскую оборонную промышленность и транспорт.

Сказанное здесь с полным основанием можно отнести и к СССР. К примеру, чего только стоила добытая советскими спецслужбами информация о действиях польской разведки по созданию и руководству так называемым «прометейским» движением, нацеленным на развитие сепаратистских организаций в СССР с целью развала нашего государства. В «прометейских» структурах, действовавших под контролем и при финансовой подпитке со стороны польской разведки, большинство составляли националистически настроенные эмигранты из Украины, Белоруссии, Северного Кавказа и Закавказья[393]. Обо всем этом читатель подробно узнает из прилагаемой к монографии специальной статьи.

Несмотря на возможные возражения некоторых историков спецслужб, нацеленных только на прославление своих структур, рискнем предположить, что именно недостаточно эффективная работа разведывательных служб по добыванию необходимой принимающим решения инстанциям информации и вполне успешная деятельность контрразведок порождали взаимные страхи. Это относится и к Польше, и к Советскому Союзу. В 1920-1930-е гг. провалов в агентурно-оперативной работе было немало у нас, и у поляков.

Таким образом, можно уверенно говорить о настойчивом формировании на протяжении всего межвоенного периода образа врага с обеих сторон — как в Польше, так и в СССР. Взаимные страхи перед очевидной, казалось бы, подготовкой агрессии с неизбежностью приводили к усилению разведывательно-подрывной и контрразведывательной деятельности двух соседних государств.

2. Структуры и люди спецслужб в период «условного мира». Польская сторона. 1921–1939 годы

После заключения перемирия с советскими республиками и начала вслед за этим (в сентябре 1920 г.) процесса мирных переговоров в Риге руководство польских вооруженных сил продумывало варианты реорганизации своих спецслужб: разведки, контрразведки и политической полиции. Было понятно, что границы — это не фронтовая линия, которая менялась в зависимости от военных успехов одной или другой стороны и зачастую прерывалась на разных участках, создавая бреши, позволяя противнику проникать в тыл своих войск. Что уж говорить в этой ситуации о неприятельских шпионах и диверсантах. В новых условиях возникала необходимость создавать пограничную охрану и организовывать агентурную сеть в прикордонье с целью выявления попыток нелегального проникновения разведчиков и контрабандистов с сопредельной стороны в пограничную зону и далее — в глубь страны. Высшему государственному руководству Польши предстояло принимать решения об организации дипломатических, консульских и торговых представительств в столице РСФСР и некоторых крупных городах Белоруссии и Украины. Остро стоял вопрос репатриации польских граждан, реэвакуации культурных ценностей и некоторых промышленных объектов. Для этих целей требовалось направлять соответствующие комиссии на территорию бывшего военного противника, устанавливать связи со многими государственными и общественными организациями, вовлекать в процесс взаимодействия многих советских граждан. Приходилось учитывать и факт заключения в 1920 г. мирных договоров РСФСР с Финляндией, Эстонией, Латвией и Литвой. Практически все эти обстоятельства влияли также и на дальнейшие действия с нашей стороны.

Как известно, 12 октября 1920 г. в Риге был подписан «Договор о перемирии и прелиминарных условиях мира между РСФСР и УССР, с одной стороны, и Польшей — с другой». После достаточно трудных переговоров 18 марта 1921 г. там же, в Риге, состоялось подписание уже мирного договора, положившего конец войне между Польшей и советскими республиками (Россией, Белоруссией и Украиной). Российский историк Г.Ф. Матвеев вполне справедливо заметил, что на восточном проекте Пилсудского был поставлен жирный крест. Польша получила общую границу не с союзными ей Литовско-Белорусской и Украинской республиками, а с БССР, УССР и Литвой с их территориальными претензиями к соседу. Кроме того, в составе Польши оказались территории, населенные миллионами украинцев и белорусов, не желавших быть ассимилированными[394].

В связи с переговорами в Риге отмечу один небезынтересный факт. Делегация советских республик состояла из 44 человек, в то время как польская насчитывала первоначально 57, а затем 80 членов и разного рода консультантов[395]. Как следует из отчета руководителя латвийской политической полиции В. Алпса от 18 января 1921 г., вместе с польской делегацией приехала большая группа жандармов. «Изначально они пытались, — писал он, — получить информацию через латвийскую политическую полицию, которой было сложно отказать полякам, учитывая дружеские взаимоотношения. Однако вскоре стало ясно, что сотрудники польской жандармерии на этом не остановятся. Они начали работать самостоятельно, пользуясь услугами находившегося в тот момент в отпуске сотрудника политической полиции Вацвагарса… Деятельность польской жандармерии в Латвии начала приносить вред государственным интересам, поскольку поляки начали устанавливать прямые контакты с представителями большевистской России, не ставя при этом в известность политическую полицию Латвии… они провоцировали различные события, нацеленные на ухудшение латвийско-российских и даже латвийско-эстонских отношений…»[396].

Процитированный выше документ привел в своей статье латвийский историк Э. Екабсонс, который задался вопросом: что делали польские контрразведчики и разведчики в Риге во время переговоров? Частично он сам и отвечает — работали в контакте со своими латышскими коллегами, не ставя об этом в известность политическую полицию Латвии. Ведь известно, что еще с осени 1919 г. штаб главнокомандующего латвийской армии регулярно передавал разведывательную информацию о большевистских войсках польскому военному представителю в Риге майору А. Мышковскому. Летом 1920 г. последний создал в Латвии собственную разведывательную сеть (резидентура «Дор»), которая в начале августа сумела добыть важные сведения о направлении ударов Красной армии на польском фронте[397]. Польский военный представитель добился разрешения латвийского Генерального штаба и отправил в Москву своего агента в качестве сотрудника дипломатической миссии Латвии, а добытые материалы этот агент мог пересылать дипломатической почтой. Латвийский историк утверждает, что польской стороне латыши передавали копии депеш, получавшихся и высылавшихся советской делегацией посредством телеграфа. Э. Екабсонс нашел подтверждение этому в Государственном архиве Латвии. Там сохранились полностью или частично расшифрованная переписка руководства и членов делегации с Москвой, инструкции наркома иностранных дел РСФСР Г. Чичерина и даже личная переписка членов советской делегации[398]. Так начиналось сотрудничество разведок соседних с нашей страной государств. Это направление работы получило значительное развитие в последующие годы.

В июне 1921 г. польское руководство осуществило крупную реорганизацию своих спецслужб с учетом наступления мирного времени. Верховное главнокомандование было переименовано в Генеральный штаб (ПГШ). В его составе создали разведывательную службу как основное подразделение 2-го отдела[399]. Начальник ПГШ 10 августа 1921 г. утвердил «Инструкцию по организации разведки в России». В ней были заложены организационные принципы функционирования спецслужбы. Согласно инструкции, вся территория нашей страны делилась на районы, которые покрывали резидентуры двух типов: под литерой «А» (создавались в приграничных с РСФСР, Белоруссией и Украиной государствах и собственно на польской территории) и под литерой «Б» (непосредственно на советской территории). На 1921 г. уже имелись разведывательные аппараты первого типа в следующих городах: 1) в Гельсингфорсе (отвечал за работу по Петроградскому военному округу, частично по Балтийскому флоту и по центральным учреждениям в Москве); 2) в Ревеле (проводил разведку на территории Петроградского ВО, работал по Пскову и Великим Лукам и, по мере возможностей, в Москве); 3) в Риге (собирал сведения по Петроградскому ВО, Западному фронту и в Москве); 4) при штабе 2-й армии, позднее в Вильно (экспозитура № 1, объект разведывательных интересов — Западный фронт); 5) во Львове (экспозитура № 5, нацеленная на Киевский ВО); 6) в Кишиневе (интересовалась Киевским ВО); 7) в Константинополе (вела разведку в южной части Украины и на Кавказе). В иностранных государствах разведывательные резидентуры функционировали, как правило, при аппаратах военных атташе и возглавлялись последними.

К середине 1930-х гг. польская разведка создала свои резидентуры еще в нескольких странах. В РГВА сохранился перечень и краткий обзор деятельности экспозитур в Багдаде, Бухаресте, Вене, Каире, Лионе, Париже, Праге, Риме, Стамбуле, Тегеране и Харбине[400]. Основной их задачей была работа против СССР. В польской столице функционировала экспозитура № 2. Она занималась изучением и контролем за конспиративной деятельностью русских эмигрантских организаций, находившихся в Польше, и тех, которые работали в других странах, но свои операции осуществляли через польскую границу, Одно направление работы экспозитуры № 2 выделю особо — это организация так называемого «прометейского» движения — она курировала эмигрантские группы украинцев, грузин, выходцев с Северного Кавказа и Средней Азии, направляя их сепаратистскую активность внутрь СССР.

Как пример приведу сведения из докладной записки Особого отдела ОГПУ от 10 октября 1931 г. В этом документе отмечалось, в частности, что партия «Мусават» (тюркская демократическая партия федералистов, ставившая своей задачей создание независимого Азербайджана) играла значительную роль в организации повстанческих проявлений в Закавказье, участвовала в проведении разведывательной работы в пользу Турции и Польши. Это выяснилось из перехваченной Иностранным отделом ОГПУ переписки одного из лидеров Заграничного бюро ЦК партии «Мусават» — М. Расул-Заде с советником польского посольства в Турции[401]. На основе имевшихся материалов аналитики чекистского ведомства докладывали руководству следующее: «Продолжающееся в течение нескольких лет сближение мусаватистов с поляками привело в настоящее время к такому положению, когда фактически нет мусаватской контрреволюционной работы без разведывательной работы в пользу Польши, нет ни одного мусаватиста, который бы, приезжая из-за границы для связи с мусаватистским подпольем, не осуществлял бы одновременно шпионажа в пользу польского правительства… Поляки в своей политике, направленной к раздроблению СССР, вообще ориентируются на тюрков»[402]. Близкий соратник Пилсудского по Польской организации войсковой, главный идеолог и вдохновитель работы польской разведки по линии «прометеизма» Т. Голувко, отстаивая необходимость увеличения ее финансирования, говорил следующее: «Эти расходы сравниваются по важности с расходами на увеличение вооружения польской армии, ибо в нужный момент вооруженное выступление кавказских и украинских народов… против России отвлечет часть сил последней, тем самым усилив мощь Польши»[403]. Именно к разведывательно-подрывной работе, включая организацию восстаний, и готовила «прометеистов» 2-я экспозитура ПГШ на протяжении 1920-1930-х гг.

За исследуемый период центральный аппарат военной разведки Польши серьезно реформировался несколько раз. Не буду вдаваться в подробности происходивших изменений, так как все это подробно описано польскими историками А. Пеплоньским, А. Мисюком, К. Краем[404]. Причем двое последних опубликовали свои исследования и в переводе на русский язык, поэтому с ними могут свободно ознакомиться все интересующиеся читатели. В связи с этим отметим лишь наиболее существенные из организационных мероприятий.

Итак, в 1921 г. после окончания советско-польской войны в реферате центральной агентуры были созданы географические подрефераты «Б-1» «Восток» и «Б-2» «Запад». На обязанности первого лежала организация разведки в РСФСР, Белоруссии и на Украине, а также в Литве. Понятно, что советские республики являлись главным врагом Польши, и поэтому на ведение разведывательно-подрывной деятельности против них выделялось наибольшее количество финансовых средств и кадровых ресурсов. Так, начальник разведки 2-го отдела ПГШ майор И. Матушевский ассигновал в 1921 г. на работу на востоке 120 тыс. польских крон, а на все западное направление — лишь 57 тыс. крон[405]. Кроме подреферата «Б-1», разведывательную работу на восточном направлении вели подрефераты «Б-3» и «Б-4». Для этого они использовали территорию балтийских государств и юга Европы. По утверждению профессора А. Пеплоньского, эти подразделения разведки имели свои резидентуры в Риге, Ревеле, Гельсингфорсе и Белграде[406].

Реалии разведывательной работы показали, что необходимо сконцентрировать усилия по советской линии. Поэтому подрефераты «Б-3» и «Б-4» вскоре ликвидировали, и все их резидентуры подчинили подреферату «Б-1» «Восток». Кроме данного подразделения, в основном на советские республики был нацелен 2-й реферат разведывательного отделения 2-го отдела ПГШ (реферат «А»). Небезынтересно отметить и то, что его структурная единица — подреферат «А-1» — отвечал за проведение диверсионных акций на военных, промышленных объектах и транспорте, осуществлял подготовительные мероприятия на случай новой войны с нашей страной[407]. Для этих целей польские разведчики создали особую лабораторию по изучению и применению ядов, бактериологических препаратов, проводили эксперименты в области боевых отравляющих веществ[408].

Деятельности польской разведки в СССР способствовал ряд обстоятельств. Во-первых, наличие по обе стороны границы большого количества поляков, знавших русский, украинский и белорусский языки. Во-вторых, наличие разведывательной базы в лице поляков, проживавших в СССР, сплоченных на религиозной, националистической и культурной основе. Исследователи истории советско-польских отношений подсчитали, что после Октябрьской революции на территории нашей страны оставались проживать от 2,5 до 4 млн поляков[409]. В-третьих, большое количество поляков имелось среди командного и политического состава РККА, работников партийных органов, в военной промышленности и даже в органах государственной безопасности СССР. Многие из них были допущены к сведениям, составляющим военную и государственную тайну. К примеру, на 1923 г. 17 % представителей высшего комсостава являлись поляками по национальности[410]. И этот процент лишь ненамного изменился к середине 1930-х гг.

Несмотря на предпринимавшиеся по линии советской контрразведки меры, поляки добывали большой объем военной информации, особенно о дислокации воинских частей в приграничных округах, передвижениях войск, оснащении их новой военной техникой. Одной из причин безнаказанности польской агентуры в 1921–1922 г. являлась слабость войсковой охраны и оперативного прикрытия наших западных границ. Ошибочным, на наш взгляд, было решение о закреплении за приграничными губернскими чрезвычайными комиссиями соответствующих участков границы. Дело в том, что в 1920-м и первой половине 1921 г. вся ответственность за политическую охрану границы лежала на едином чекистском органе — Особом отделе окружного уровня, который был обязан своевременно обобщать и анализировать всю необходимую информацию, вырабатывать единую тактическую линию работы на границе и в прилегающих районах[411].

Следующая реорганизация 2-го отдела ПГШ произошла в октябре 1923 г. Ее предложил подполковник М. Байер, который руководил этим аппаратом уже более года и за этот период смог определить имеющиеся организационные слабости[412]. В основном это касалось системы связи с резидентурами, ускорения процесса получения Варшавой добытого разведывательного материала. По договоренности с МИД эти материалы стали пересылать дипломатической почтой. Каждый вторник в польскую столицу приезжал курьер МИД, и уже в четверг он возвращался в Москву. Он забирал почту из Москвы, Петрограда и Новониколаевска. По дороге он заезжал в Минск. Независимо от этого курьера корреспонденцию стали возить и посланцы Репатрационной комиссии, а также ее отделений в Харькове, Одессе и Киеве[413]. Изменения коснулись и контроля за деятельностью резидентур, который стал осуществляться путем выезда на места опытных сотрудников центрального аппарата разведки.

После переворота, осуществленного Пилсудским в мае 1926 г., произошла не планировавшаяся ранее и более масштабная, чем предыдущая, реорганизация 2-го отдела ПГШ. Прежде всего отмечу, что были заменены практически все руководящие кадры. Вместо «умеренного» противника СССР подполковника М. Байера и сменившего его на короткий период времени абсолютно бесцветного и ничем не зарекомендовавшего себя в разведке подполковника Е. Блешиньского-Ферек на должность начальника 2-го отдела в ноябре назначили Тадеуша Шетцеля. Он начал работу в спецслужбах еще в 1918 г., когда возглавил 2-й отдел командования Генерального округа в Люблине. Затем руководил разведкой на Украине, а с 1920 г. уже работал в центральном аппарате 2-го отдела ПГШ. В характеристике на Шетцеля его начальник в начале 1920-х гг. отмечал: «Очень хороший офицер-разведчик. В работе неутомим и систематичен. Исключительно вдумчиво и грамотно решает порученные ему задачи. Из числа известных мне офицеров разведки майор Шетцель отличается наиболее глубокой мудростью и идейностью…»[414]

Работая военным атташе в Турции, будущий начальник 2-го отдела ПГШ многое сделал для объединения эмигрантов из Закавказья и с Северного Кавказа, консолидировав их сепаратистскую и разведывательную деятельность против СССР[415]. Высокопоставленный сотрудник польского МИД Т. Голувко, ознакомившись в июле 1926 г. с проделанной в Турции «прометейской» работой, оценил ее очень высоко, указав в своем отчете на особую роль военного атташе. «Поставленная передо мной задача, — писал Голувко, — была выполнена. Однако в самом начале я должен отметить и подчеркнуть, что во всем этом заслуга принадлежит почти исключительно полк. Шетцелю, который в течение последнего года сосредоточил в своих руках все связи с кавказской эмиграцией, находящейся в Константинополе, и завоевал в ее среде всеобщее доверие и симпатию. Полковник Шетцель так сильно продвинулся в этой кропотливой работе, что мне оставалось только помочь ему ее завершить»[416]. Нисколько не сомневаясь в оценках реально проделанной польским военным атташе подрывной работы, отмечу при этом отрадный для нашей страны факт — советская разведка и контрразведка обладали возможностями тщательно отслеживать действия Шетцеля и его последователей и не допустили проведения каких-либо серьезных сепаратистских акций на территории СССР[417].

Находясь на посту начальника 2-го отдела ПГШ, Шетцель настойчиво внедрял в сознание подчиненных мысль о том, что разведчики принадлежат к определенной политической и военной элите страны, укрепляя тем самым мотивацию к более эффективной работе на благо Польши. Заменив многих руководителей подразделений, он практически не тронул кадры среднего звена и рядового состава. С целью повышения качества актуальной информации для правительственных инстанций из рефератов «Б-1» и «Б-2» были выделены и усилены аналитические подразделения, получившие соответственно и названия: «Россия» и «Германия». Проведенные организационные и кадровые изменения в определенной степени способствовали устранению параллелизма в работе некоторых подразделений. Амбиции отдельных руководящих офицеров удалось пригасить и направить их деятельность на решение общих задач.

Одним из главных достижений Шетцеля явилось то, что ему удалось реализовать на практике намерения Пилсудского взять в свои руки непосредственное руководство деятельностью спецслужб. Как отмечает польский историк А. Мисюк, «постепенно, в соответствии с пониманием Пилсудским существа и роли разведывательной деятельности, принадлежность 2-го отдела к Генеральному штабу становилась номинальной. Главный инспектор Вооруженных сил (Пилсудский. — А.З.) стал все больше влиять на решение вопросов, касающихся разведки»[418].

Результатом конкретных шагов Шетцеля в организационно-кадровых вопросах должно было стать повышение эффективности разведдеятельности. И признаки этого, как казалось, уже начали появляться. Однако в 1927 г. случилось событие, которое похоронило многие надежды. И произошло оно не в Польше, а, как это ни покажется странным, в стане «главного врага» — в СССР. Одна из крупнейших операций ОГПУ, известная под названием «Трест», потерпела провал. Некоторые направления этой разработки советской контрразведки имели отношение к Польше, Генеральный штаб которой длительное время снабжался специально подготовленной дезинформацией о нашей промышленности, транспорте и Красной армии. Далее я подробнее остановлюсь на этой операции, а пока лишь приведу фрагмент найденной мною в архиве ФСБ России докладной записки от 18 апреля 1927 г. начальника КРО ОГПУ А. Артузова руководству органов госбезопасности о целях легенды «Трест». В документе, в частности, отмечалось следующее: «Посредством проработанных материалов о Красной армии (специально организованным для этой цели при Разведупре РВС отделением) удалось дезориентировать разведку противника в желательном для Рев. Воен. Совета направлении… К настоящему моменту, как видно из сводок ген. штабов Польши, Франции, Германии, Эстонии и Японии, — сведения этих штабов о Красной армии составлены почти исключительно на основании дезориентировочных материалов Разведупра»[419]. Многое из того, что делалось против Польши в рамках операции ОГПУ, рассказал бежавший весной 1927 г. в Финляндию основной агент в деле «Трест» — Оперпут.

Компрометация многих разведывательных резидентур привела к ревизии их деятельности за несколько лет. Проверка проводилась очень тщательно и фактически закончилась только к концу 1928 г. Результат проверки был ожидаемо отрицательным. Такой удар по репутации и дееспособности польской разведки подорвал до того казавшиеся незыблемыми позиции начальника 2-го отдела ПГШ полковника Шетцеля и побудил военно-политическое руководство Польши приступить к новой реорганизации основной спецслужбы. Причем на этот раз перестройка коснулась не только и не столько центрального аппарата польской разведки, сколько территориальных экспозитур и агентурных сетей, работавших против СССР. На это потребовалось достаточно много времени и финансовых средств.

В начале января 1929 г. полковник Шетцель покинул свой пост. В это же время был заменен и капитан М. Таликовский, руководивший в течение нескольких лет рефератом «Б-1», то есть всей разведкой против нашей страны. В ходе реорганизации 2-го отдела реферат «Б-1» как его структурное подразделение также подвергся реформированию, и в конечном итоге в апреле 1929 г. создали реферат «Восток»[420]. Первым начальником этого реферата стал ротмистр А. Недзинский, которого вскоре сменил майор С. Ганно, имевший устойчивые связи с отдельными «активистами» из числа русских эмигрантов. После некоторого перерыва в контактах польской разведки с русскими эмигрантскими организациями, вызванного прежде всего раскрытием «Треста», именно майор Ганно установил «договорные» отношения с начальником VI отдела «Русского общевоинского союза» (РОВС) генералом В. Харжевским. Однако начальник реферата «Восток» выдвинул жесткие условия: помощь польской разведки заключалась теперь только в организации переброски агентов РОВС через границу и то только тех, чьи задания будут полностью известны 2-му отделу ПГШ. Вполне естественным был и сбор агентами РОВС разведывательной информации в интересах Польши[421].

Кадровым перестановкам предшествовало существенное увеличение финансирования разведывательной деятельности в СССР.

На восточном направлении были сконцентрированы значительные средства. В 1928 г. около 40 % всех бюджетных расходов 2-го отдела ПГШ приходилось на реферат «Б-1» и подчиненные ему экспозитуры (№ 1 в Вильно и № 5 во Львове)[422].

Майор Ганно оставался на своей должности до 1932 г., когда был заменен поручиком (позднее капитаном) Е. Незбжицким. Последний руководил работой на восточном направлении до начала Второй мировой войны в 1939 г. Он имел незаконченное высшее юридическое образование, с сентября 1918 г. состоял в Польской организации войсковой, руководил диверсионными отрядами в Виннице и Проскурове. В 1920–1921 гг. возглавлял разведывательную работу на территории Советской Украины. Окончив в 1922 г. центральную пехотную школу, проходил службу в войсках, а затем в аппарате Бюро Военного совета. На территории Советской Украины Незбжицкий вновь появился в августе 1928 г. Как владеющего русским языком и знающего местные условия его через МИД Польши назначили секретарем консульства в Киеве. Это была должность прикрытия. А на самом деле он являлся руководителем резидентуры польской разведки с криптонимом «Днепр» (позднее «О-2»), Резидентура подчинялась непосредственно 2-му отделу ПГШ, а основным объектом ее изучения являлись Киевский военный округ и его командные кадры. В отличие от других резидентов на территории СССР, Незбжицкий получал дополнительные финансовые средства на разведку и оплату агентуры, что указывало на особую важность его деятельности и личную значимость в системе спецслужб.

Можно предположить, что к моменту прибытия резидента в Киев ОГПУ уже имело о нем необходимую информацию от агентов Контрразведывательного и Иностранного отделов в польских спецслужбах. Такие агенты реально были. Достаточно ознакомиться с донесением агента резидентуры ИНО ОГПУ в Варшаве (источник «№ 68») с обзором деятельности 2-го отдела Генерального штаба польской армии, чтобы убедиться в разведывательных возможностях нашего секретного сотрудника[423]. В середине 1920-х гг. на связи у руководителей КРО ОГПУ имелись два особо ценных агента — «№ 5» и «№ 6», которые могли давать и давали сведения о шпионской работе поляков на территории СССР.

Исходя из вышесказанного становится понятным, почему Незбжицкий фактически с самого начала работы в Киеве был взят в разработку украинскими чекистами. В конце декабря 1930 г. польского разведчика задержали на конспиративной квартире при получении «секретных» материалов от подставленного ему нашего агента. Провалившегося резидента объявили персоной «нон грата» и выслали из СССР[424]. Высланы были и все его подчиненные — оперативные сотрудники 2-го отдела ПГШ. А их реальные агенты из числа советских граждан подверглись аресту, предстали перед судом и понесли заслуженное наказание. О шпионской деятельности польских «дипломатов» появились статьи в украинских газетах. Однако все это не только не помешало карьерному росту Незбжицкого, но даже способствовало назначению его начальником реферата «Восток». Еще до занятия этой должности Незбжицкий (от имени руководства польской разведки) установил, а с новой должностной позиции развивал контакт с разведкой Великобритании[425]. Причем основным объектом совместного интереса спецслужб, конечно же, стал СССР.

Являясь польским националистом, Незбжицкий ненавидел нашу страну и вообще русских. Свое русофобство и антисоветские убеждения он сохранил до последних дней жизни. При всем при этом начальник реферата «Восток» был умным, профессионально подготовленным противником советской контрразведки. Нельзя не отметить, что в ряде случаев он добивался успехов в плане добывания текущей информации по некоторым вопросам состояния Красной армии, военной промышленности, транспорта и развития внутриполитической обстановки. В то же время Незбжицкий реально оценивал возможности чекистов по противодействию польской разведке и призывал своих подчиненных, а также и коллег, не обольщаться отдельными удачными операциями. О таком подходе к оперативной деятельности на восточном направлении свидетельствует его выступление на совещании начальников разведподразделений Корпуса пограничной охраны (КОП) в марте 1934 г.

Стенограмма этого совещания имеется в моем распоряжении, и вот некоторые тезисы, озвученные Незбжицким: 1) по сравнению с 1932 г. в экспозитурах № 1 и № 5 (в Вильно и Львове) отмечено общее снижение результатов агентурной работы; 2) нельзя говорить о наращивании наших возможностей по добыванию необходимой информации, превалируют случайные донесения агентов; 3) проведенная в СССР паспортизация резко ограничила передвижение агентуры по разведываемой территории, закрепление ее в промышленных центрах и в местах дислокации крупных военных гарнизонов; 4) высылка советскими властями некоторых категорий граждан («лишенцев» по терминологии польских разведчиков) из приграничных районов резко сузила информационные возможности и сократила вербовочную базу для реферата «Восток» и разведки КОП; 5) усиливаются меры по защите секретов в военной и промышленной областях; 6) стало невыгодным использовать, казалось бы, реальные разведывательно-подрывные возможности русской белогвардейской эмиграции. Как выяснилось, большинство ее представителей инфильтровано агентурой ОГПУ или даже создано им как некие ловушки для иностранных спецслужб. В качестве примера Незбжицкий привел «Братство русской правды» (БРП) и «Молодую Россию»[426]. Надо сказать, что начальник реферата «Восток» был недалек от истины. Перечисленные им сложности в работе против СССР действительно явились результатом проведения ряда мероприятий в общегосударственном масштабе и непосредственно в оперативной сфере по линии советской разведки и контрразведки. И замечу, что преодолеть изложенное Незбжицким не удалось до конца его работы на посту начальника реферата «Восток», то есть до конца существования самой Польской Республики.

Практически сразу после окончания советско-польской войны наряду с созданием резидентур в сопредельных с Советской Россией, Украиной и Белоруссией государствах польская разведка начала разворачивать работу с позиций дипломатических и иных представительств в таких городах, как Киев, Минск, Москва, Одесса, Петроград, Тбилиси и Харьков. Уже в апреле 1921 г. в составе польской Репатрационной комиссии в нашу столицу прибыли сотрудники 2-го отдела ПГШ капитаны М. Котвич-Добжаньский и С. Беганьский. Официально они руководили отделом военнопленных, а реально занялись созданием резидентуры, которая получила криптоним «U-6» (с бюджетом 150 тыс. польских марок). Область ее деятельности охватывала территорию Московского, Кавказского и Западного военных округов. При выезде в Новониколаевск (Новосибирск) Котвич-Добжаньский организовал там резидентуру «Бурский», однако она просуществовала недолго — лишь до конца 1921 г.[427]

Большие надежды по развитию разведывательной работы 2-й отдел возлагал на прибывшего в Москву в качестве военного атташе подполковника Р. Воликовского. Интересно отметить, что порождало эти ожидания. Воликовский с детства связал свою судьбу с русской армией — он поступил и успешно завершил учебу в Ярославском кадетском корпусе. Затем продолжил военное образование в Алексеевском военном училище, которое окончил по первому разряду. Достойной службой в войсках и храбростью, проявленной в боях во время Первой мировой войны, он заслужил в 1916 г. право поступления на ускоренные курсы Академии Генерального штаба. К этому времени штабс-капитан Воликовский уже получил несколько орденов и был удостоен высшей награды дореволюционной России — ордена Святого Георгия[428]. Осенью 1917 г. по настоянию офицера его переводят по службе в формирующиеся польские воинские части, а конкретно — в штаб 1-го польского стрелкового корпуса генерала Довбор-Мусницкого. В апреле — мае 1918 г. Воликовский продолжает службу уже в рядах Красной армии в Петрограде и Москве и участвует в подпольной деятельности польской националистической организации. По указанию последней он выезжает в Сибирь, чтобы возглавить формирование 5-й польской дивизии из контингента бывших военнопленных австро-венгерской армии. В ставшую уже независимой Польшу Воликовский возвратился в середине 1919 г. В качестве начальника штаба 5-й армии он участвовал в советско-польской войне. Все сказанное выше, особенно наличие связей среди бывших царских офицеров, оказавшихся в Красной армии, и предопределило назначение в 1921 г. подполковника Воликовского на должность первого военного атташе в Советской России.

На посту руководителя военного представительства он оставался два года, хотя уже через несколько месяцев пребывания Воликовского в Москве чекисты выявили ряд подозрительных контактов самого подполковника и некоторых его подчиненных. Так, в сентябре 1921 г. Особый отдел ВЧК задержал при встрече с информатором работника канцелярии военного атташе Ю. Стжелецкого. Только после настойчивых обращений польского дипломатического представительства в Наркомат иностранных дел провалившийся разведчик был освобожден и выслан из страны[429].

В конце 1923 г. после необходимой оперативной разработки КРО ОГПУ был арестован личный агент польского военного атташе — помощник главного редактора редакционной коллегии Главного управления учебных заведений Красной армии С. Дзюбенко. В ходе расследования его преступной деятельности выяснилось следующее: будучи бывшим полковником колчаковской армии и лицом, настроенным резко против советской власти, он весной 1922 г. познакомился с Воликовским. Целью знакомства являлось получение разрешения на выезд в Польшу по каналу оптации. Для этого Дзюбенко готов был секретно сотрудничать с польской разведкой, добывать для нее военные сведения и выполнять другие задания. Как указано в газетной публикации по делу Дзюбенко, он в декабре 1922 г. по подложным документам выезжал в Харьков и сумел добыть там секретные документы Украинского военного округа — комплект приказов за 2 месяца. По возвращении он передал материалы военному атташе Воликовскому. Чтобы не подставлять последнего под возможный чекистский удар, помощник польского ВАТ капитан Котвич-Добжаньский взял Дзюбенко к себе на связь и направил агента в Ростов-на-Дону. Там, используя старых знакомых, Дзюбенко достал приказы по 1-й Конной армии. Убедившись в надежности агента, Добжаньский дал ему задание — открыть в Москве книжный магазин под названием «Военно-техническое образование». Магазин должен был служить явочной квартирой польской разведки и давать возможности Дзюбенко заводить новые связи с командирами Красной армии для получения в последующем от них разведывательной информации. В феврале 1924 г. Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила Дзюбенко к высшей мере наказания по части 1-й статьи 66-й Уголовного кодекса РСФСР[430].

В сентябре 1923 г. контрразведчики ОГПУ реализовали разработку на бывшего генерала А. Яндоловского. До ареста он состоял в должности для поручений при начальнике артиллерии Московского военного округа. Кандидатуру будущего агента подобрал капитан Котвич-Добжаньский — он был знаком с ним еще до Первой мировой войны по совместной службе в Польше. Теперь капитан являлся помощником польского военного атташе. С согласия Воликовского вербовка состоялась весной 1922 г. Яндоловский стал подписывать свои достаточно подробные сообщения псевдонимом «Краузе» и получал за это в месяц 75 золотых рублей[431]. Затем польский агент заявил своему оперативному руководителю, что приобрел еще несколько источников информации, и просил увеличить жалованье, поскольку стал фактически выполнять роль резидента. Приказы Реввоенсовета Республики, штаба МВО, сводки о состоянии артиллерии округа и иные секретные документы потоком пошли в аппарат военного атташе, а оттуда — во 2-й отдел ПГШ. Активной шпионской деятельностью Яндоловский надеялся обеспечить себе безбедное существование в Польше, куда намеревался уехать с помощью Воликовского и Добжаньского. Насколько ценным был агент «Краузе», можно судить по переписке, сохранившейся в архиве польской разведки. Из этих документов следует, что 2-й отдел ПГШ прилагал все усилия для освобождения Яндоловского, вплоть до давления на польский МИД, подвигая последний к включению провалившегося агента в списки на персональный обмен[432]. Но все оказалось тщетным. В газете «Правда» от 31 января 1924 г. было опубликовано решение военного трибунала о расстреле предателя[433].

Кроме резидентуры, организованной на базе аппарата военного атташе, поляки создали разведывательную ячейку и в польском консульстве. Первым резидентом здесь стал офицер реферата «Б-1» (позднее реферат «Восток») капитан В. Михневич, работавший под псевдонимом «Владислав Михаловский». Вспоминая о том времени, он писал, что с самого начала сосредоточился только на разведывательной работе, поскольку польским консулом был известный правовед и знаток России М. Самсон-Химмельштейн, взявший на себя всю повседневную работу[434]. Судя по его воспоминаниям и исходя из того, что мне не удалось найти в архиве ФСБ России каких-либо данных о шпионской деятельности «Михаловского», он действовал достаточно профессионально. Подставить ему наших агентов, видимо, не удалось, а от организованного плотного наружного наблюдения польский разведчик зачастую уходил, не давая контрразведке выйти на его связи.

Вполне успешно начал свою работу в Петрограде резидент Ю. Ляховицкий-Чехович. Так же как и в отношении многих других сотрудников польской разведки, направленных в нашу страну в начале 1920-х гг., расчет в случае с Чеховичем делался на его широкие знакомства среди бывших офицеров царской армии, оставшихся продолжать службу в Красной армии и во флоте. Сам он еще в 1916 г. поступил в Отдельные гардемаринские классы — морское училище для подготовки строевых офицеров флота. В марте следующего года окончил их с присвоением воинского звания мичман. Как установили контрразведчики, Чехович в 1918 г. арестовывался Петроградской ЧК за контрреволюционную деятельность, но каким-то образом избежал суда и скрылся[435]. По некоторым данным, он успел поработать в организации английского военно-морского атташе капитана 1-го ранга Ф. Кроми, а потом в морской разведывательной организации под названием «ОК». Эта подпольная структура также работала на англичан. В 1919 г. Чехович некоторое время служил в советской речной флотилии в Киеве, а затем перебрался в Польшу. По данным польского историка А. Мисюка, в 1921 — начале 1922 г. Чехович возглавлял резидентуру 2-го отдела ПГШ в Кишиневе[436].

Имея такой опыт разведывательной деятельности, он прибыл в Петроград в начале лета 1922 г. и приступил к работе под прикрытием должности сотрудника польской делегации по делам оптации и репатриации. Чекисты сразу обратили внимание на сотрудника делегации, который вообще не принимал участия в ее делах, зато активно восстанавливал многочисленные старые связи, устраивал вечеринки, делал дорогие подарки. Конкретный сигнал о проведении Чеховичем шпионской деятельности пришел из Штаба морских сил — от комиссара этого штаба В.И. Зофа. Последний сообщил, что сотрудник штаба Альфред Бекман случайно встретился со своим соучеником по Отдельным гардемаринским классам Чеховичем, и тот через некоторое время предложил ему давать для поляков сведения о советском флоте. Скорее всего, именно Бекман помог контрразведчикам на начальном этапе разработки Чеховича и установил круг других лиц из числа командного состава морских сил. К сожалению, разработку пришлось свернуть после того, как в июне 1923 г. были арестованы два осведомителя Чеховича. Чекисты арестовывали их конспиративно, однако не смогли (в силу совершенной оперативной ошибки) обеспечить полную тайну. Узнав об их задержании и опасаясь негативного для него развития событий, Чехович в начале октября 1923 г. спешно покинул Петроград и больше вообще не попадал в поле зрения советских органов госбезопасности.

Скорее всего его уволили из разведки за допущенный массовый провал, так как вся агентурная сеть Чеховича была выявлена контрразведчиками, и 8 октября 1923 г. шпионов арестовали. В газете «Ленинградская правда» в нескольких номерах достаточно подробно освещался судебный процесс над начальником административной части штаба стрелковой дивизии И. Миодушевским, слушателем Высшей кавалерийской школы Г. Зелинским, бывшим гардемарином В. Максимовым, бывшим ротмистром царской армии С. Оссовским, старшим артиллеристом линкора «Марат» А. Вердеревским и некоторыми другими агентами Чеховича. Все они были приговорены за содеянное к высшей мере наказания[437]. Поскольку Зелинский и Оссовский к моменту вынесения приговора уже находились в списке на персональный обмен, то Наркомат иностранных дел предложил в отношении них не приводить приговор в исполнение, что и было сделано. Вскоре их отправили в Польшу.

Ленинградские чекисты, руководствуясь указаниями из КРО ОГПУ, провели в августе 1924 г. операцию по разоблачению шпионской деятельности двух сотрудников 2-го отдела ПГШ. Один из них — Л. Станиславский — прикрывался должностью эксперта Реэвакуационной комиссии в Москве, а второй — К. Сухоневич — исполнял такую же роль в Ленинграде[438]. В ходе разработанной контрразведчиками комбинации Станиславского побудили выехать в Ленинград для встречи с «важным» агентом, а на самом деле — с подставленным полякам секретным сотрудником ОГПУ. Оба разведчика были задержаны при получении от «агента» секретных материалов о Красной армии. Польский историк А. Мисюк, основываясь на материалах польских архивов, подтверждает провал польской разведки. Он привел дополнительные сведения о данном факте. В частности, уточнил, что «агент» работал в составе резидентуры 2-го отдела ПГШ под криптонимом «Р-7/1». Описывая данный эпизод, историк не знал, но обоснованно предположил, что «Ленинградское дело» имело для поляков серьезное значение. «В результате указанных арестов, — пишет А. Мисюк, — много разведывательных резидентур оказалось под угрозой разоблачения»[439].

К выводу моего коллеги добавлю следующее: резидентура «Р-7/1» полностью находилась под контролем КРО ОГПУ, но чекистам пришлось «пожертвовать» одним из секретных сотрудников ради компрометации польских разведчиков. После задержания Станиславского и Сухоневича, имевших дипломатические привилегии, Наркомат иностранных дел СССР несколько месяцев вел переговоры с польским МИД по улаживанию «Ленинградского дела». В итоге поляки пошли на уступки по делу арестованных в Польше агентов резидентуры Иностранного отдела ОГПУ. Скорее всего, речь шла о поручике Багинском и подпоручике Вечоркевиче, для спасения жизни которых чекисты позднее нанесли еще и оперативный удар по руководителю ленинградского представительства комиссии Польской Республики по возвращению культурных ценностей ксендзу Б. Уссасу. Согласно материалам польской разведки, относящимся к резидентуре «Р-7/1» и выявленным мной в РГВА, Станиславский не являлся штатным сотрудником польской разведки, а только ее агентом, и подчинялся по оперативной линии резиденту Яну Закжевскому. Последний работал под прикрытием должности сотрудника консульства в Москве[440].

Помимо крупнейших городов Советской России, польская разведка организовала свои резидентуры в Белоруссии и на Украине. Как видно из документов финансовой отчетности 2-го отдела ПГШ, резидентура в тогдашней столице Украины — Харькове — была создана в 1923 г. Ее криптоним — «А-9». Резидентом до своего перевода в Москву в 1928 г. являлся ротмистр А. Квятковский[441]. К сожалению, чекисты не смогли установить его истинную роль, а полагали, что резидентом являлся сотрудник консульства некий Курч. Как тогда чекистам представлялось, после отъезда Курча в Польшу его заменил Т. Лешнер. А вот заместителя резидента и наиболее активного сотрудника КРО ГПУ УССР определило точно — Мария Коссовская[442]. Это находит свое подтверждение в архивных материалах польской разведки. Варшавское руководство оценивало присылаемые резидентурой сведения как полезные и ценные. О важности работы «А-9» свидетельствует тот факт, что ее корреспонденция направлялась лично начальнику реферата «Б-1». Отдел контрразведки ГПУ Украины приложил немало усилий, чтобы сковать деятельность сотрудников польской спецслужбы, работавших под прикрытием консульства. Выявление шпионской работы резидентуры осложнил переезд консульства с улицы Чернышевского на Максимильяновскую, где вести наружное наблюдение за его сотрудниками было сильно затруднено, и польским разведчикам часто удавалось уходить от чекистов. В домах напротив консульства проживали видные советские и партийные работники, включая председателя украинского Совнаркома В.Я. Чубаря и секретаря ЦК КП(б)У Л.М. Кагановича, и поэтому нанять квартиру для наблюдения не представлялось возможным. Но зато чекистам удалось подставить польским разведчикам свою агентуру и тем самым отвлекать их от поисков и приобретения реальных агентов из числа советских граждан.

Относительно первой резидентуры в Киеве в РГВА (в фондах польской разведки) сохранились только отрывочные сведения, разбросанные по разным делам. Более подробная информация имеется лишь о резидентуре «0–2», которая действовала с 1928 по 1930 г. Однако некоторые данные мне все же удалось разыскать. Можно обоснованно утверждать, что до открытия консульства в Киеве в конце 1926 г. разведывательную работу в городе и вообще на Правобережной Украине вела харьковская резидентура «А-9», поэтому киевские чекисты действовали в тесном контакте со своими харьковскими коллегами и даже добивались более значимых результатов. Так, в апреле 1924 г. был арестован польский агент — некий Венглиньский. По этому поводу резидентура «А-9» завязала интенсивную переписку со 2-м отделом ПГШ и внешнеполитическим ведомством в Варшаве с целью организовать обмен арестованного агента в персональном порядке[443]. В одном из документов говорилось следующее: «Помимо того, что арест произошел на месте, существуют предположения, что пан Венглиньский мог иметь при себе компрометирующие материалы. При обыске у него на квартире ничего подозрительного обнаружено не было. Пан Венглиньский — человек очень стойкий, обладает крепкими нервами и характером, а так как он был схвачен без „улик“, то я уверен, что он вел себя достойно и никого не выдал»[444]. Однако на всякий случай руководитель резидентуры «А-9» просил свое начальство обеспечить бегство за границу двум другим агентам, видимо, связанным с Венглиньским. Но хлопоты резидента были напрасны — контрразведчики уже арестовали нескольких шпионов из киевской агентурной сети. Их имена, упомянутые в переписке польской разведки, совпадают с именами фигурантов уголовного дела, а значит, чекисты не ошиблись, а ударили прицельно.

Поскольку это уголовное дело находится в архиве СБУ Украины и ознакомиться с ним российским исследователям практически невозможно, то приведем фрагмент из книги военного прокурора Б.А. Викторова. Он в 1950-е гг. занимался этими материалами в плане определения возможности реабилитации осужденных. Первоначально Викторов предполагал, что чекисты сфальсифицировали это дело и пострадали невинные люди. Но к какому выводу пришел прокурорский работник? «В июне 1924 года, — пишет он, — контрразведывательным отделом Киевского отдела ГПУ за шпионскую деятельность в пользу польской разведки были арестованы: Белавин Виктор Платонович, бывший генерал-майор царской армии, служивший в Красной армии, до ареста нигде не работавший; Иванов Александр Петрович, бывший поручик царской армии, с 1918 года служил в Красной армии, до ареста — начальник оперативно-строевой части штаба 45-го стрелкового корпуса КВО; Кржечковская Янина Эдмундовна, слушательница Археологического института. Расследованием и судебным рассмотрением установлено, что в конце 1923 года в Киеве резидентом 2-го отдела польского Генерального штаба Павловским, работавшим под прикрытием секретаря польского консульства на Украине, была создана шпионская организация, занимавшаяся сбором секретных сведений для польской разведки, главным образом военного характера. Руководитель этой организации Белавин лично и через завербованных им лиц собирал и передавал Павловскому интересующие польскую разведку сведения, за что получал денежное вознаграждение. По заключению экспертизы переданные сведения являлись секретными и совершенно секретными и представляли большую ценность для польского Генерального штаба. Военным трибуналом Белавин, Иванов и Кржечковская осуждены к расстрелу»[445]. Викторов подтверждает, что дело рассматривалось с участием государственного обвинителя и защиты, допрашивалось много свидетелей. В допросах последних участвовали не только члены суда, но и сами подсудимые и их защитники-адвокаты. Приговор был опубликован в печати.

Я специально привел достаточно подробный фрагмент из книги Викторова, потому что молодой украинский историк Я. Тинченко, ничтоже сумняшеся, не прибегая к скрупулезной проверке фактов, утверждает, что дело Белавина и других сфальцифицировано. В духе «непримиримой борьбы со сталинизмом» он однозначно заявляет, что это дело является началом процесса ударов «по недобитому офицерскому корпусу»[446]. И чтобы у читателя не осталось сомнений, приведу некоторые сведения из архива польской разведки в дополнение к тем, что уже указал выше. Так, в докладной записке (под грифом «Совершенно секретно») руководителя реферата «Восток» 2-го отдела ПГШ от 18 декабря 1924 г. прямо указано, что генерал Белавин состоит на связи у резидентуры «А-9» и консул в Киеве срочно выехал в посольство в Москву для того, чтобы добиться включения провалившегося агента в списки на персональный обмен[447]. 2 апреля 1924 г. резидент «А-9» направляет шифровку начальнику реферата «Восток» капитану Таликовскому о необходимости принять меры к спасению двух агентов, находящихся на грани провала: Виктора Белавина (псевдоним «Богомилов») и Янины Кржечковской (псевдоним «Красовская»)[448]. В одном только можно согласиться с Тинченко — действительно, некоторых арестованных за шпионаж лиц лично знал и протежировал им начальник штаба Киевского военного округа И.Х. Паука.

Кстати говоря, Паука пригласил на службу в штаб имевшего польские корни бывшего генерала М.В. Фастыковского, бежавшего затем (в августе 1921 г.) в Польшу. Тогда чекисты организовали специальное расследование, но, как отмечает доктор исторических наук, профессор В.И. Голдин, заслуги Пауки перед советской властью не позволили предъявить ему какие-либо обвинения. Дело пришлось замять[449]. Отмечу еще один интересный, на мой взгляд, факт: генерал Фастыковский, состоя в должности для поручений при начальнике штаба КВО, занимался по указанию начштаба Пауки обследованием советско-польской границы. А Белавин после бегства Фастыковского был назначен тем же Паукой ответственным сотрудником именно пограничного отдела штаба КВО. Зря чекисты остановились в своем расследовании и не решились повнимательнее приглядеться к начальнику штаба КВО. Бездоказательно нельзя было обвинять его в пособничестве шпионажу, но и нельзя было упускать из виду то, что командующий военным округом М.В. Фрунзе на заседании Ревввоенсовета Республики в апреле 1923 г. заявил о том, что иногда сведения о приказах РВСР он узнавал раньше из Польши, чем из Москвы[450]. Письмо, посвященное шпионажу в штабе Западного фронта, еще в 1921 г. направил начальнику Особого отдела фронта Ф. Медведю его московский коллега — начальник 12-го спецотделения ОО ВЧК А. Артузов[451].

Как я уже отметил, польское консульство в Киеве было создано в конце 1926 г. На сегодняшний день нет информации о существовании в городе с этого же времени и резидентуры польской разведки. Вполне возможно, что крупный провал 1923 г. заставил 2-й отдел ПГШ пока обходиться без самостоятельной ячейки в местном консульстве, тем более, что Киев не являлся столицей Украины до 1934 г. Согласно материалам архива польской разведки, с 1929 г. под прикрытием консульства начала работу резидентура «0–2», непосредственно подчинявшаяся начальнику реферата «Восток». Чекисты неплохо подготовились к прибытию польских разведчиков и уже в декабре 1930 г. нанесли сокрушительный оперативный удар, закончившийся объявлением персонами «нон грата» почти всего состава резидентуры во главе с секретарем консульства и будущим начальником реферата «Восток» Е. Незбжицким. Его самого и секретаря консульства Э. Недзвецкого чекисты захватили на квартире одного из информаторов резидентуры. В данном случае хорошо сработали секретные сотрудники органов госбезопасности, в частности опытнейший агент «Профессор», и служба наружного наблюдения. Более детально об этом я уже упомянул выше. Добавлю лишь оценку произошедшего во 2-отделе ПГШ: «Незбжицкий, будучи руководителем резидентуры „0–2“ не соблюдал конспирации и недооценивал органы ГПУ, в результате чего почти вся агентурная сеть была арестована, а Незбжицкий был расконспирирован и вынужден был покинуть Киев»[452].

Воссоздать резидентуру в Киеве полякам удалось только в 1931 г. Это была резидентура «КГ», которая проработала пять лет, вплоть до декабря 1936 г. Первым руководителем ее стал сам консул — Г. Янковский[453]. Однако уже в 1932 г. 2-й отдел ПГШ прислал своего штатного сотрудника капитана В. Михневича. Особо отметился на посту резидента консул Каршо-Седлецкий, лично замешанный в так называемой «Афере Рана». Но не он был главным виновником произошедшего провала, а руководитель второй консульской резидентуры («Б-12») В. Михневич (псевдоним «Миткевич»). Он был отозван в Варшаву и наказан начальником 2-го отдела ПГШ. Так о чем же идет речь?

В докладной записке на имя И. Сталина от 29 мая 1936 г. заместитель наркома внутренних дел СССР Г.Е. Прокофьев сообщил о задержании в Москве при получении от агента секретных документов сотрудника киевского польского консульства Альберта Рана[454]. Далее заместитель наркома несколько приоткрыл существо дела. Оказывается, это была чекистская операция. Еще в январе один из секретных сотрудников Особого отдела ГУГБ НКВД (германский подданный), находясь в отпуске, был завербован в Праге польской разведкой. После вербовки новому агенту было указано, что в Москве с ним свяжется нелегальный представитель 2-го отдела польского Генерального штаба. И вот, 28 мая неизвестный связался по телефону с нашим агентом и назначил ему встречу. При этом польский разведчик просил принести на встречу материалы, которые тому уже удалось собрать. Далее в докладной записке перечисляются документы и фотографии по новым образцам оружия и боевой технике, изъятые при личном обыске у А. Рана.

Сведения о некоторых деталях чекистской операции удалось найти в архивном уголовном деле на тогдашнего помощника начальника ОО ГУГБ НКВД СССР старшего майора госбезопасности С.Г. Гендина. Отвечая на вопросы следователя о ряде чекистских оперативных комбинаций, подследственный, в частности, показал, что операцию готовили и проводили совместно два отделения Особого отдела — польское и немецкое (их начальники в тот период соответственно В.И. Осмоловский и С.Г. Волынский). На первом же допросе Ран сознался в том, что он является сотрудником 2-го отдела ПГШ, а настоящие его имя и фамилия Стефан Касперский и звание — поручик. Несмотря на небольшой опыт агентурной работы, он был послан резидентом выполнять важное разведывательное задание в Москву. Касперский ехал вместо сломавшего ногу после падения из окна консульства в пьяном виде заместителя резидента ротмистра А. Стпичиньского[455].

Многое еще мог бы рассказать провалившийся разведчик[456]. Однако чекисты не знали, что резидент «КГ» Каршо-Седлецкий дал из Киева в Варшаву шифрованную телеграмму с требованием реализовать разработку на одного из советских разведчиков в польской столице, чтобы поставить вопрос о персональном обмене. Так и произошло. Польские контрразведчики подвели к заместителю резидента ИНО ГУГБ НКВД (работавшему под фамилией «Соколин») своего агента и при встрече с ним задержали советского разведчика, при этом не имея на руках никаких улик. «Соколин» никаких показаний не дал, но это и не было нужно полякам[457]. В итоге обмен «Соколина» на «Рана» был согласован по линии внешнеполитических ведомств и вскоре состоялся. Операция против польского разведчика «Рана» в определенной степени скомпрометировала метод проникновения в СССР путем вербовки чешских инженерно-технических работников, которые трудились на важных промышленных объектах нашей страны и даже в оборонных научно-исследовательских учреждениях. Кроме того, из Киева был отозван и больше не «активничал» на советском направлении старый член ПОВ, служивший в разведке с 1918 г., опытный руководитель ряда резидентур 2-го отдела ПГШ (в Таллине, Москве и Киеве) капитан В. Михневич.

Насколько мне известно, операции против «консульских» резидентур польской разведки проводились и в Минске. Можно лишь отметить, что, согласно архивным материалам, хранящимся в РГВА, там действовали в 1920-1930-х гг. следующие резидентуры: «У-6», «Б-17», «Л-19», «М-2» и некоторые другие.

По подсчетам польского историка А. Пеплоньского, всего за период 1927–1939 гг. на территории нашей страны работало 48 резидентур польской разведки, сотрудники которых прикрывались должностями в дипломатических, консульских, торговых и иных представительствах Республики Польша. Продолжительность функционирования их была различной — от нескольких месяцев до нескольких лет, как, к примеру, резидентура «Kjd» в Москве (1931–1938), возглавлявшаяся поручиком запаса Юзефом (Иосифом) Едынаком. Он был достаточно опытным сотрудником разведки: проработал непосредственно во 2-м отделе ПГШ с 1919 по 1926 г. В Москву прибыл в качестве гражданского помощника военного атташе с задачей не только руководить своей резидентурой, но и обеспечивать связь других резидентур с рефератом «Восток» 2-го отдела ПГШ в Варшаве[458]. Наверное, поэтому справка, составленная по материалам архива польской разведки о работе резидентуры Едынака, по объему самая большая и достаточно информативная. Однако могу сказать и, возможно, огорчить историков польских спецслужб тем, что сам Едынак, некоторые его агенты и подчиненная ему резидентура «Р-82» (во главе с советником посольства С. Лагодой) почти весь указанный период находились под контролем ОГПУ-НКВД и на них советской контрразведкой велись дела оперативной разработки «Арбат» и «Ландыш». Объективности ради следует отметить, что главную резидентуру («Х-37», «Московский центр»), переведенную из Харькова в Москву в связи с ликвидацией польского консульства в декабре 1937 г., в отличие от других разведывательных ячеек, разрабатывать уже было практически некому. К этому времени почти все сотрудники польского отделения 3-го отдела (КРО) ГУГБ НКВД СССР были арестованы по ложному обвинению в работе на противника и по большей части расстреляны. Нашим контрразведчикам ничего не оставалось, как сковывать активность поляков путем демонстративного наружного наблюдения и даже задержания по малозначительным поводам тех из них, кто подозревался в проведении разведывательной работы. Яркий пример тому — случай с руководителем резидентуры «А-7» майором Е. Дмоховским и его заместителем Паржевским, имевший место в августе 1938 г.[459]

Кроме резидентур, действовавших под прикрытием разного рода польских представительств в нашей стране, значительную по объему разведывательную работу вели экспозитуры 2-го отдела ПГШ: № 1 — в Вильно и № 5 — во Львове. Весьма непродолжительное время существовала и экспозитура № 6 в Бресте. Наиболее эффективной считалась экспозитура № 1. Отложившиеся в архиве документы этого территориального подразделения относятся к периоду с 1921 по 1938 г. Около 75 % всех материалов падает на 1921–1929 гг. Вероятно, именно в это время экспозитура действовала особенно успешно и поставляла значительный объем информации по Советской России-СССР во 2-й отдел ПГШ.

Экспозитура № 1 была создана в июне 1921 г. на базе упраздненных разведывательных отделов 3-й и 4-й польских армий и считалась периферийным органом Разведывательного бюро 2-го отдела Верховного командования Войска Польского. Первоначально в задачу экспозитуры входило ведение разведывательной работы в северо-западных районах СССР, а также в Латвии, Литве и Восточной Пруссии. Но с 1923 г. она сконцентрировала свои усилия только на нашей стране и Литве. В отличие от других экспозитур Виленская вела и так называемую «глубокую разведку», то есть охватывала территорию полосой более 250 км от границы, дотягиваясь до Ленинграда и Москвы. Но основное внимание она все же уделяла Белорусскому ВО. Экспозитура № 1 была единственной, имевшей в своей структуре некую «лабораторию специальной работы», которая, скорее всего, занималась подготовкой средств диверсионной борьбы: взрывных устройств и контейнеров с отравляющими веществами. Эта же лаборатория обеспечивала агентуру поддельными документами. Организационное отделение экспозитуры занималось созданием разведывательной сети для мирного и военного времени. Имела она и контрразведывательное отделение, а также несколько разведывательных офицерских постов, количество которых определялось 2-м отделом ПГШ[460]. Практически весь период существования экспозитуры активно работали посты в Гродно, Глубоком и Молодечно. В зону ответственности в Глубоком входили Ленинградский ВО и его гарнизоны в Великих Луках, Бологом, Полоцке, Пскове и Смоленске[461]. А разведывательный пост в Молодечно охватывал территорию Западного (позднее Белорусского) ВО с гарнизонами в Витебске, Вязьме, Минске, Орше, Полоцке, Смоленске и даже предпринимал меры к проникновению в Москву[462].

Экспозитура № 1 преуспела в деле создания белорусских эмигрантских националистических организаций. К примеру, при посредничестве своих агентов из числа эмигрантов (В. Прокулевича, П. Жавриды и Тарашкевича) ей удалось сформировать «Белорусский повстанческий комитет освобождения Родины». Предполагалось, что это будет вспомогательный орган по проведению диверсий и террористических актов на советской территории. К разочарованию руководителей экспозитуры, оказалось, что в низах повстанческого комитета были сильны антипольские настроения и даже развивалась антипольская деятельность. Поэтому от такой структуры пришлось отказаться и произвести аресты некоторых лиц якобы за незаконное хранение оружия. Однако это не означало, что отдельные ячейки Комитета и конкретных эмигрантов не использовали в дальнейшем для разведывательной и иной подрывной работы.

Кроме белорусских эмигрантов, Виленская экспозитура плотно работала и с русскими, особенно савинковскими группами. В начале 1920-х гг. основной здесь была резидентура «Вильк», другое ее название — «Агентство Вильк». По моим подсчетам, основанным на списке агентуры экспозитуры № 1, общее число сотрудников резидентуры «Вильк» составляло 254 человека[463]. Это были в основном бывшие офицеры, придерживавшиеся эсеровских взглядов. Руководил резидентурой некий Анатолий Орлянинов (Орлянников-Балавенский). В задачу резидентуры «Вильк» входила глубокая разведка на территории СССР с опорой на бывших офицеров и генералов царской армии, продолжавших службу уже в РККА. Ориентировочно резидентура просуществовала до 1923 г., затем была расформирована. Конкретных ее агентов взяла на связь непосредственно Виленская экспозитура[464]. С помощью этой резидентуры полякам удалось приобрести источников информации в телеграфной роте 1-го стрелкового корпуса Красной армии в Петрограде, в губернском военкомате в Пскове, в канцелярии одного из военных штабов в Смоленске[465].

Более точных данных об этом разведывательном «агентстве» в архиве не сохранилось. Но я уверен, что многое можно узнать из личных дел агентов советской разведки и контрразведки Н.Н. Крошко («Кента» — «А/3») и Н.С. Ирманова, М.Н. Зекунова («Михайловского») и Л.Н. Шешеня («Искры»), о которых уже достаточно много написано историками. Ведь они начинали свою деятельность в эмиграции именно в качестве сотрудников резидентуры «Вильк».

Помимо агентства «Вильк», экспозитура № 1 создала на советской территории связанные непосредственно с ней разведывательные резидентуры. Так, например, судя по архивным материалам польской разведки, в 1922 г. в Москве приступила к работе резидентура «Мосбюро» во главе с бывшим офицером Леоном Шуркиным, имевшим агента в Смоленске — бывшего сотрудника штаба Западного фронта Сергея Штилля, и несколько курьеров[466]. В Смоленске функционировали резидентуры «Веро» и «Примус». Результаты анализа информации о «Мосбюро», почерпнутой из трофейных польских материалов, и сопоставление ее с документами из архива ФСБ России позволяют утверждать, что эта резидентура являлась мифом, поскольку практически полностью состояла из агентов советских органов госбезопасности. А «резидентом» ее был бывший офицер-кавалерист, а затем командир Красной армии Л.Н. Струков, плененный в бою в 1920 г., завербованный польской разведкой и направленный в Москву для ведения шпионской работы. Он добровольно явился в ГПУ и ответил согласием на предложение чекистов действовать против польских спецслужб. Эта операция советских контрразведчиков явилась, по сути, прологом известной теперь оперативной разработки «Синдикат-2» («С-2»), итогом которой была поимка Б. Савинкова.

Помимо резидентур на нашей территории, экспозитура № 1 имела в своем распоряжении на 1924 г. около 30 агентов-маршрутников. С их помощью собирались разного рода сведения военного и экономического характера. Но глубоко проникнуть на интересующие разведку объекты они не имели возможности.

Оперативные офицеры, в начале 1950-х гг. изучавшие трофейные материалы польских спецслужб по заданию МГБ СССР, сделали следующий вывод о работе экспозитуры № 1: «Из имеющихся документов видно, что разведывательная сеть непрерывно сокращалась, агентура была деморализована и во многих случаях перевербована советской разведкой. Деятельность разведывательных резидентур на территории СССР была очень непродолжительной. Если какая-либо резидентура и существовала в течение 2-х лет, то в конце концов первая экспозитура приходила к выводу, что эта резидентура работала с ведома советской разведки. Отсюда вытекала большая недоверчивость ко всей агентуре»[467].

В связи с созданием в Польше в ноябре 1924 г. Корпуса пограничной охраны (КОП) и организацией его разведывательных подразделений (в 1925 г.) в работе экспозитуры произошли существенные изменения. Постепенно были ликвидированы информационные посты в Глубоком и Молодечно, а вместо них учреждались аналогичные структуры КОП. С ними предстояло наладить взаимодействие. На практике это давалось непросто, и передача разведывательных сетей и даже части личного состава экспозитуры заняла определенное время. Однако уже в 1929 г. разведка КОП располагала 9 резидентурами на участке ответственности экспозитуры. Но представительство 2-го отдела ПГШ не упустило инициативу из своих рук, тем более, что начальник разведки КОП по оперативной линии стал подчиняться руководителю экспозитуры[468]. Объектом разведки на советском направлении для всех разведорганов, находившихся в Вильно, стал исключительно Белорусский ВО. Такая организация польской разведки в Вильно сохранилась до 1939 г.

Наиболее активной экспозитура № 1 была в 1920-х гг., когда ее возглавлял майор Стефан Майер, а основным офицером по разведке в СССР был капитан Владимир Секунда. Правда, именно в этот период через экспозитуру в Вильно шли многие нити чекистской операции «Трест», о которой речь пойдет ниже. После расконспирации дела «Трест» капитана Секунду сняли с занимаемой должности. Кроме того, в 1925–1926 гг. поляки потеряли две резидентуры в Смоленске — «Веро» и «Примус», — которые уже долгое время полностью находились под контролем ГПУ БССР, а затем все агенты были арестованы.

Для полноты картины организационной структуры польской разведки, которая была нацелена на нашу страну, нельзя не сказать об экспозитуре № 5. Она дислоцировалась во Львове и функционировала с 1921 г. Наиболее полные данные о ней изложены Главным управлением информации Министерства национальной обороны Польши в справке от 1954 г. Ее подготовку и перевод на русский язык инициировало 2-е Главное (контрразведывательное) управление МГБ СССР, на ее основе проводились необходимые розыскные мероприятия в западных районах Украины, Крыму и на юге России. Это была зона ответственности экспозитуры № 5 до 1939 г., поэтому здесь могли проживать некоторые ее бывшие агенты, прежде всего из числа украинских националистов.

Согласно сохранившимся материалам разведки Речи Посполитой, экспозитура № 5 была создана на базе 2-го (разведывательного) отдела 6-й армии, которая в период советско-польской войны оперировала на Украине. Как и другие территориальные органы разведки, она вела в первой половине 1920-х гг. «ближнюю» (до 250 км), а в ряде случаев и «глубокую» разведку, вплоть до Киева, Харькова, Одессы и Ростова-на-Дону. Предпринимались попытки создать резидентуру даже в Тифлисе (ныне Тбилиси). Причем агенты экспозитуры действовали независимо от резидентур, созданных в консульствах и иных представительствах. На первом этапе основную базу для развертывания подрывной и шпионской работы составляли кадры структур Польской организации войсковой в указанных и других городах, уцелевшие от оперативных ударов органов ВЧК-ГПУ.

Так же как и экспозитура № 1, львовский разведорган имел тесную связь с националистическими эмигрантскими организациями, в данном случае в основном украинскими. Разведка Украинской народной республики (УНР) полностью контролировалась поляками вплоть до начала Второй мировой войны. Факты шпионажа, вскрытые в 1920-х гг. чекистами Украины, показывают, что практически во всех случаях агенты украинских эмигрантских организаций являлись одновременно и агентами польской разведки. О чем говорить, если занимавший несколько лет должность начальника петлюровских спецслужб Чеботарев сам состоял на связи во 2-м отделе ПГШ.

В значительно большем масштабе, чем коллеги из Вильно, экспозитура № 5 занималась подготовкой на польской территории украинских вооруженных формирований и делала все для перенесения их деятельности на советскую сторону с целью развития повстанческого движения. Наиболее ярким примером тому служит создание при поддержке поляков так называемого Партизанско-повстанческого штаба (ППШ) при Главном командовании войск УНР в эмиграции. Во главе штаба стал генерал-хоружий Юрий Тютюнник. Штаб размещался сначала в Тарнове, а затем во Львове, где и находилась экспозитура № 5. По ее прямому указанию разведывательный отдел штаба развернул свои пункты на польско-советской границе. Только в 1921 г. ППШ перебросил на Украину более 900 разведчиков, диверсантов, организаторов партизанско-подпольной борьбы и десятки вооруженных групп[469].

Экспозитура имела и свои разведывательные посты в Тарнополе, Ровно и Кременце. В первой половине 1920-х гг. они действовали достаточно успешно и имели хорошие агентурные позиции на нашей стороне. К примеру, агентом Тарнопольского поста был секретарь военкомата в Каменец-Подольске П. Хоменко (псевдоним «Данилевский Павел»). После того как он почувствовал интерес к своей персоне со стороны чекистов, в середине 1923 г. бежал в Польшу. За оказанные польской разведке ценные услуги был принят на службу и назначен начальником разведывательно-пограничного пункта в г. Скала[470]. Польский шпион сумел еще до своего бегства завербовать бывшего офицера царской армии, а на 1923 г. инструктора Всеобуча Мездрикова и присвоил ему псевдоним «Аркадий Леонтьев». Этот агент был ценен тем, что ранее служил в штабе 45-й дивизии и имел хорошие связи со своими бывшими сослуживцами, через которых добывал важную для поляков информацию. Ошибки, допущенные чекистами в ходе его разработки, позволили Мездрикову перейти через границу и продолжить работу на противника. Согласно сведениям из архива польской разведки, он оставил на Украине несколько своих агентов, которых советским контрразведчикам тогда найти не удалось. Агенты экспозитуры действовали также в Виннице и Проскурове.

Скорее всего, на экспозитуру № 5 работала и шпионская группа в Одессе. Она состояла из 15 человек, и руководителем ее была Горошкина Галина. В польской разведке она фигурировала под псевдонимом «Зелинская Янина»[471]. В отчете ГПУ Украины за 1924 г. эта шпионская группа фигурировала как «Дело Найденовой», поскольку в Одессе польская разведчица жила под этой фамилией. Разработку дела вело Особое отделение ГПУ 6-го корпуса. Одесские чекисты установили, что из польской миссии передавались Найденовой крупные денежные суммы на вербовку агентуры в штабах и воинских частях корпуса. Контрразведчики выявили следующих наиболее важных шпионов, связанных с Найденовой: начальник артиллерии корпуса, бывший генерал царской армии Комаров; Малинарий — дивинженер 51-й дивизии и Топчий — ответственный сотрудник Штаба частей особого назначения (ЧОН). Вскоре удалось раскрыть и арестовать всех 15 человек. Военный трибунал приговорил пятерых к высшей мере наказания — расстрелу, а остальные получили разные тюремные сроки[472].

Экспозитура № 5 активно использовала и перебежчиков как источник информации. Особый интерес представляли, конечно же, дезертиры из Красной армии. По имеющимся в моем распоряжении данным, с 1921 по 1933 г. в Польшу бежало 159 советских военнослужащих. Наиболее «урожайными» для польской разведки были 1922, 1930, 1931, 1932 и 1933 гг. (соответственно 41, 23, 13, 12 и 14 перебежчиков). И если в первые два-три года дезертиры бежали в Польшу по бытовым причинам, то в начале 1930-х гг. это были в основном выходцы из кулацких семей, родственники которых подверглись репрессиям. Перебежчики, представившие наиболее интересную информацию, после дополнительной проверки вербовались польской разведкой для работы как на территории Польши, так и для выполнения заданий в СССР. Из списка перебежчиков, составленного экспозитурой № 5, следует, что завербовано было за 1922–1933 гг. (как самим разведорганом, так и соответствующими подразделениями Корпуса пограничной охраны) 44 человека, а из них 9 бывших советских военнослужащих позднее работали в нашей стране в качестве агентов[473].

Приведу пример с летчиком Р. Пржевлоцким, бежавшим в Польшу в 1929 г. После того как он выдал всю известную ему информацию по авиации Киевского военного округа, Пржевлоцкого завербовали и в ноябре того же года забросили в СССР со шпионским заданием. Он, в частности, должен был доставить в Польшу спрятанные одним из военнослужащих тетради с секретными записями, касавшимися советских военно-воздушных сил, и подобрать среди бывших сослуживцев лиц для последующей их вербовки польской разведкой. Сотрудники ОГПУ ждали появления агента поляков, хотя и не знали, что им будет именно Пржевлоцкий.

До этого уже удалось арестовать ранее перешедшего границу и завербованного экспозитурой № 5 В. Кривомаза. До своего бегства из СССР он окончил в Ленинграде Военно-техническую школу ВВС, затем Севастопольскую школу военно-морских летчиков и далее проходил службу в 17-м авиаотряде в качестве механика. За аморальное поведение его исключили из комсомола, судили за дезертирство, но он сумел бежать и перейти границу. Поляки завербовали Кривомаза и готовили к переброске на советскую сторону с целью встречи с братом — авиатехником Новочеркасского авиаотряда с тем, чтобы убедить того работать в интересах польской разведки. А для начала Кривомазу следовало забрать у родственника незаконно хранившиеся у него тетради с секретными записями курсов лекций и иными важными сведениями. При выполнении этого задания советская контрразведка арестовала шпиона и получила от него исчерпывающие показания. По своим каналам чекисты довели до сведения руководства экспозитуры, что Кривомаз якобы был убит еще при попытке перейти границу. Расчет делался на то, что поляки пойдут на переброску другого агента для реализации задания, данного ранее Кривомазу. Так и произошло. В итоге чекисты арестовали Пржевлоцкого и на этом прекратили данную оперативную комбинацию против экспозитуры № 5[474], но одновременно завели другую разработку под названием «Летчики». Во время допросов Пржевлоцкий рассказал чекистам о другом агенте экспозитуры — тоже ранее бежавшем в Польшу бывшем летчике по фамилии Вуйтек. Сотрудники КРО ОГПУ и их украинские коллеги предполагали в рамках нового дела провести дезинформационные акции, направленные на сковывание разведывательной активности польской разведки[475]. Однако найти сведения о реализации этой операции пока не удалось.

Работа польских спецслужб была еще более усилена после неудавшейся по ряду причин попытки СССР и Польши снизить степень напряжения в двусторонних отношениях, предпринятой в конце 1930 — начале 1931 г. В циркуляре ОГПУ от 28 ноября 1932 г. отмечалось значительное укрепление польских разведывательных аппаратов в Турции, Румынии и Латвии. Они активизировали заброску агентуры в СССР, Увеличилось количество агентов, направлявшихся на нашу территорию непосредственно центральным аппаратом 2-го отдела ПГШ. Только за полгода, отмечалось в циркуляре, были разоблачены[476] 187 агентов Виленской и Львовской экспозитур. Контрразведке ОГПУ удалось вскрыть резидентские звенья поляков, имевших выходы на военнослужащих РККА, конкретных лиц из комсостава. Безусловно, исходя из нашего сегодняшнего знания политических и юридических реалий обстановки начала 1930-х гг., мы можем и должны поставить под сомнение указанные цифры. Однако если мы на порядок сократим их, то и тогда остается внушительная цифра, подтверждающая вывод чекистов об активизации польской разведки, особенно оперативно-тактической, в приграничной зоне. К сожалению, увлекшись масштабными операциями, чекисты не выявляли отдельных действительно опасных агентов. К примеру, так и не удалось раскрыть польского агента «АГЕ» из окружения секретаря ЦК ВКП(б) В.М. Молотова, который давал информацию об обстановке на некоторых заседаниях Политбюро, включая то, на котором обсуждался вопрос о введении маршальских званий и давались оценки некоторым военачальникам[477]. Агентом 2-го отдела оказался бывший секретарь И.В. Сталина Б. Бажанов[478]. Можно предположить, что его бегство за границу было способом уйти от разоблачения.

Подытоживая сказанное в этом параграфе, подчеркну некоторые важные, на мой взгляд, особенности развития польской разведывательной службы на восточном направлении в межвоенный период. Я использую такое определение, как «условный мир», которое вполне соответствует тому, что происходило в сфере деятельности специальных служб. Да, открытых боевых действий с 1921 г. не велось, но тайная война только набирала обороты. Система разведывательных органов развивалась и совершенствовалась. Однако практически с первого мирного года четко обозначились три направления.

1) Создавались резидентуры под прикрытием дипломатических и иных польских представительств на нашей территории. Причем этих представительств было значительно больше, чем советских в Польской Республике. Только консульства были открыты в Москве, Петрограде, Минске, Харькове, Тифлисе, позднее и в Киеве. Разного рода комиссии и делегации работали, кроме указанных городов, еще в Новониколаевске и Одессе. Сравним с нашей стороной — консульство в Варшаве, позднее в Кракове и Львове. На большее поляки не соглашались. Комиссия по репатриации функционировала только в польской столице. И это все.

2) Разведывательные резидентуры были созданы в столицах государств, имевших общую границу с СССР, причем со спецслужбами таких стран, как Латвия, Румыния, Финляндия и Эстония, полякам удалось наладить обмен добытой по нашей стране информацией. Кроме указанных «соседей», резидентуры имелись в Турции, Китае, Чехословакии, Австрии, Италии, вольном городе Данциге и некоторых других местах. С разведкой Франции и Японии, а позднее и Англии существовали рабочие контакты именно по вопросам работы против СССР.

3) На базе разведывательных отделов армий после окончания советско-польской войны были организованы территориальные органы в виде экспозитур. В основном на советском направлении действовали экспозитуры № 1 (Вильно), № 5 (во Львове) и № 6 (в Бресте).

Активно работала экспозитура № 2 в Варшаве, которая сосредотачивала свои усилия на так называемом «прометейском движении» — всемерной поддержке сепаратистских эмигрантских организаций (украинских, белорусских, кавказских и среднеазиатских), а также создавала оперативные возможности для подрывной и шпионской работы в СССР русским белогвардейским эмигрантским структурам.

Кадровый потенциал польской разведки был достаточно высок с точки зрения общей подготовки сотрудников и их профессионального мастерства. Многие руководящие должности занимали бывшие офицеры австро-германской и русской армий, и, что было крайне важно лично для Ю. Пилсудского, они являлись многолетними членами созданной им Польской организации войсковой, имели опыт нелегальной работы и однозначно были не просто патриотами Польши, а польскими националистами. Те же, кто работал на восточном направлении, в добавок были русофобами и активными противниками коммунистических идей.

Операции, проведенные польской разведкой в межвоенный период против СССР, в ряде случаев являлись успешными. Вербовочная база для 2-го отдела ПГШ и его подчиненных структур имелась обширная: большое число поляков проживало в нашей стране, и многие из них предпринимали попытки репатриироваться в Польшу, выражая готовность помогать разведчикам до своего отъезда. В первой половине 1920-х гг. сотрудники резидентур использовали свои старые связи с бывшими офицерами царской армии, поступившими после 1917 г. в РККА, и пытались (надо сказать, далеко не безуспешно) использовать их как источники информации.

Поляки пошли на создание специальных разведшкол. Чекисты установили, что в тактическом плане поляки отреагировали на высылку кулачества из районов сплошной коллективизации, прежде всего в УССР и БССР. Они приступили к вербовкам агентуры в местах ссылки кулаков с последующей переброской завербованных лиц в Польшу для обучения в разведшколах. В дальнейшем предполагалось их использование в подготовке и совершении диверсий на военных и иных объектах[479].

Анализ документов 2-го отдела ПГШ, его филиалов — экспозитур и резидентур — показывает, что они интересовались широким кругом вопросов, имевших отношение к советским армии и флоту: дислокацией воинских частей, развитием технических родов войск (бронетанковых и авиационных), ходом военной реформы и ее результатами и т. д. Для советских контрразведчиков особенно важным показателем являлось настойчивое стремление польских спецслужб добыть персональные данные и детальные характеристики на конкретных военачальников и лиц из их близкого окружения. Это однозначно свидетельствовало о поиске противником агентурных подходов к наиболее осведомленным секретоносителям — таким как нарком по военным делам, члены Реввоенсовета СССР, крупные штабные работники, командующие военными округами, комкоры и комдивы.

Таким образом, можно утверждать, что польская разведка реально была противником № 1 для советских спецслужб в период с 1921 по 1939 г.

3. Структура, кадры и операции спецслужб в период «условного мира». Советская сторона

Контрразведывательная работа вообще и против польских разведывательных органов в частности концентрировалась до начала мая 1922 г. в Особом отделе ВЧК-ГПУ. Еще в период советско-польской войны в этой структуре советских органов госбезопасности по личному указанию Ф. Дзержинского была образована нештатная польская группа под руководством заведующего оперативным отделением ОО ВЧК А. Артузова. При этом на выданных во второй половине 1920 г. мандатах, подтверждающих полномочия работы на местах, должность Артузова именовалась как особоуполномоченный по польским делам[480]. Эта группа работала не только в Москве, но и выезжала в другие города для проведения оперативных мероприятий. Безусловно, зоной ее особого внимания являлись районы, прилегавшие к полосе боевых действий Западного и Юго-Западного фронтов. Соответствующих специализированных подразделений в особых отделах фронтов и армий не имелось, но понятно, что практически вся их работа по борьбе со шпионажем, диверсиями и иными подрывными действиями велась из расчета на связь этих проявлений с тайными операциями польской разведки.

Еще в период советско-польской войны в некоторых армейских чекистских аппаратах создавались (по примеру ОО ВЧК в Москве) нештатные оперативные подразделения по борьбе с польской разведкой. В частности, в Особом отделе 12-й армии Юго-Западного фронта, оперировавшей в основном на Украине, имелась «специальная агентурная группа», укомплектованная оперативными работниками польской национальности либо владеющими польским языком[481]. На основании приказа РВСР в октябре 1920 г. началось формирование на Западном фронте 1-й польской армии[482]. Для оперативно-чекистского обслуживания воинских частей армии учреждался Особый отдел. Начальником этого органа должен был стать польский коммунист Ян Каликстович Ольский (Куликовский). Начиная с 1991 г. я написал несколько исторических очерков об этом выдающемся чекисте и практически вывел его из тени полного забвения после трагической гибели в период массовых репрессий[483]. И этим горжусь. А здесь лишь упомяну о том, что Ольский начал свою работу в органах госбезопасности в 1919 г., в период советско-польской войны возглавлял Особый отдел 16-й армии и провел несколько крупных операций против разведки врага. Далее руководил ЧК Белоруссии. С 1923 г. трудился в Центральном аппарате и несколько лет возглавлял всю контрразведку ОГПУ.

Центральный аппарат ВЧК оперативно отреагировал на стабилизацию советско-польского фронта и прекращение боевых действий необходимыми организационными изменениями. В частности, согласно приказу ВЧК № 182 от 27 декабря 1920 г., Особый отдел Западного фронта был переименован в Особый отдел Охраны польской границы, и теперь в зону его ответственности входила территория от озера Освея до города Гусятин. А северный участок границы предстояло обеспечивать Особому отделу 16-й армии[484]. Неделей ранее состоялся приказ № 169, объявивший о создании самостоятельного Иностранного отдела ВЧК. Поскольку он создавался на базе Иностранного отделения ОО ВЧК и, согласно 3-му параграфу приказа, подчинялся начальнику ОО ВЧК В. Менжинскому, то есть руководителю контрразведки, то и основной задачей нового органа оставалась закордонная контрразведывательная работа — проникновение в спецслужбы враждебных государств. Польша стояла здесь на первой позиции.

Военная разведка начала работать в Польше еще во время войны. Как отмечают авторы «Энциклопедии военной разведки России», агентурную сеть начал создавать во второй половине 1919 г. штаб Западного фронта. Непосредственно занимались этой работой начальник агентурного отделения Ф. Маркус и член Военного совета И. Уншлихт. Последний якобы имел обособленные и лично ему подчиненные разведывательные ячейки-резидентуры в захваченных поляками Минске и Вильно, а также в Варшаве[485]. Подтверждение этой информации мне пока найти не удалось, зато сохранились свидетельства того, что в Управлении особых отделов Всеукраинской ЧК имелось отделение иностранной агентуры. Этим отделением в июле 1919 г. был направлен в Польшу секретный сотрудник И. Пржебылтский с заданием проникновения в польскую разведку. Он выполнил поручение и сумел поступить на специальные курсы по подготовке шпионов. К сожалению, нашего агента опознал один из белогвардейцев, и Пржебылтскому пришлось бежать[486]. Некий аппарат закордонной разведки для работы в Польше имелся и в Особом отделе 4-й армии Западного фронта[487].

Но эти аппараты функционировали в период советско-польской войны. А в 1921 г. предстояло организовать резидентуру под прикрытием советских дипломатических и иных миссий в Варшаве. Скорее всего, первым сотрудником нашей разведки являлся член советской делегации по репатриации, а затем врач полномочного представительства в Варшаве Ефроим Гольденштейн. Он с 1918 г. находился на подпольной работе в Западной Украине, весной 1920 г. был арестован польской политической полицией, но сумел бежать из лагеря под Краковом и прибыл в польскую столицу. В разведку его привлек будущий начальник Иностранного отдела ВЧК М.А. Трилиссер. Они были знакомы давно по партийной подпольной работе. О деятельности Гольденштейна на поприще разведки в Польше сведений в доступной литературе, в том числе и в «Очерках истории Российской внешней разведки», нет[488]. Однако известно, что он с начала 1920-х гг. числился сотрудником ИНО ВЧК, а с 1923 г. уже был резидентом органов госбезопасности в Австрии, Турции и Германии.

Официально считается, что первая резидентура советской разведки в Варшаве была создана в апреле 1921 г., и руководил ею уполномоченный ИНО ВЧК Мечислав Логановский, действовавший под прикрытием должности 1-го секретаря советского полномочного представительства. Следует отметить, что до 1923 г. резидентура являлась объединенной, то есть представляла интересы как Разведупра Красной армии, так и ИНО ВЧК. За проведение контрразведывательной работы отвечал заместитель резидента, сотрудник ИНО ВЧК с марта 1921 г. Казимир Баранский (оперативный псевдоним «Кобецкий»), В ракурсе моего исследования на его фигуре необходимо остановиться подробнее. Буду отталкиваться, прежде всего, от информации, изложенной в справке по его личному делу, запрошенной мной в архиве ФСБ России.

Родился Баранский в Польше в 1894 г. По национальности — поляк. Окончил коммерческое училище и служил в Варшаве в почтовой конторе. С 1916 г. проживал в Москве, где и вступил в большевистскую партию. В 1919 г. успешно закончил командные курсы по артиллерийскому направлению и участвовал в боевых действиях на Западном фронте. Весь период войны с поляками работал в разведке штаба 3-й армии. По предложению Ф. Дзержинского перешел в начале апреля 1921 г. на службу в органы госбезопасности и был назначен особоуполномоченным недавно созданного Иностранного отдела ВЧК. Уже в ноябре выехал в долгосрочную командировку в Варшаву, где занял должность заместителя резидента и ведал вопросами проникновения в эмигрантские организации, а также в польские спецслужбы[489]. Работа Баранского в Польше высоко оценивалась начальником КРО ГПУ-ОГПУ А. Артузовым и высшим руководством органов госбезопасности. Да и как могло быть иначе, если Баранский в основном и работал в интересах КРО ОГПУ. Ему удалось завербовать агентов во 2-м (разведывательном) отделе ПГШ, политической полиции и контрразведке Польши, в среде русской белогвардейской и украинской эмиграции. На основании добытых им и переданных в Москву данных было ликвидировано несколько подпольных организаций. Баранский непосредственно участвовал в проведении работы по агентурным делам «Д-39» и «С-2», в ходе реализации которых удалось вывести на нашу территорию и арестовать таких врагов нашей страны, как Ю. Тютюнник и Б. Савинков[490]. На мой взгляд, работа Баранского — это классический пример плодотворного сочетания усилий внешней контрразведки и аппарата борьбы со шпионажем внутри страны. Подчеркну, что такое явление мы наблюдаем именно на польском направлении деятельности органов государственной безопасности. Далее я остановлюсь, конечно же, на роли внешней разведки ГПУ-ОГПУ в операциях «Трест», «Синдикат-4» и некоторых других, которые так или иначе имели отношение к польской проблематике, но то, что сделал Казимир Баранский, не имеет аналогов.

Так сложилось, к моему сожалению, что о работе и людях из внешней разведки, действовавших в Польше, написано в открытой литературе больше, чем о делах и кадрах советской контрразведки. Чтобы дать даже простой перечень соответствующих подразделений и фамилий тех, кто возглавлял борьбу с разведывательно-подрывной деятельностью польской разведки в аппарате Особого, а затем Контрразведывательного отделов ВЧК-НКВД-НКГБ, пришлось провести отдельное исследование.

Окончание войны привело к серьезным изменениям в сфере обеспечения безопасности страны и ее армии. Установление постоянной границы, появление разного рода польских миссий, включая и дипломатические, с неизбежностью требовали перестройки аппарата советской контрразведки. Еще в декабре 1920 г. в структуре Особого отдела ВЧК были образованы специальные отделения. До настоящего времени мне не удалось установить точную дату их создания и номер соответствующего приказа. Однако уже в протоколе заседания Оперативного совета ВЧК от 24 декабря 1920 г. после рассмотрения вопроса о приезде польской делегации записано следующее: «Признать необходимым усиление 3-го специального отделения…»[491]. Исходя из этого, можно утверждать, что польское отделение уже существовало и речь шла именно о нем. Другой вопрос — занималось ли оно только польской проблематикой? Ведь, согласно приказу ВЧК от 14 января 1921 г. о создании Секретно-оперативного управления (с объявлением его внутренней структуры), в составе Особого отдела учреждалось пять спецотделений. Их нумерация начиналась с 13-го, отвечавшего за противодействие спецслужбам Финляндии, Эстонии, Латвии, Литвы, Польши и Румынии, а проще говоря — разведкам и политической полиции стран так называемого «санитарного кордона»[492]. Его руководителем назначили О.В. Эйдукевича.

Об этом человеке известно очень немного. Точно можно утверждать лишь то, что он на 20 июля 1919 г. являлся членом Коллегии ЧК Литовско-Белоруской Республики и заведовал секретно-оперативным отделом[493]. Через месяц он становится членом Коллегии Минской губернской ЧК, но сама губЧК вскоре была слита с аппаратом Особого отдела Западного фронта. Однако в списках личного состава ОО ЗФ на конец 1919 г. я не нашел Эйдукевича[494]. Вероятно, он не занимал в военной контрразведке достаточно высокую должность в этот промежуток времени, поскольку не присутствовал на 1-м съезде особых отделов. Неизвестно, где он находился в период советско-польской войны. Но появление Эйдукевича в Центральном аппарате ОО ВЧК дает основание предполагать, что он имел отношение к работе оперативных групп, которыми на Западном фронте руководил А. Артузов. Последний, являясь главным специалистом по польским делам, не допустил бы назначения неопытного сотрудника начальником именно польского отделения ОО СОУ ВЧК. Странно то, что Эйдукевич пробыл на должности всего две недели. Составители справочника о кадрах НКВД (Н. Петров и К. Скоркин) пользовались в основном партийными анкетами чекистов, которые они заполняли собственноручно. Так вот, в анкете А. Артузова указано, что он с 1 февраля и до 15 октября 1921 г. являлся начальником 12-го спецотделения ОО ВЧК[495]. Спрашивается: куда же исчезли 13-е спецотделение и его начальник? Документально проследить мне это не удалось. Вероятнее всего, причиной столь скоротечных изменений штатной структуры явилось предстоявшее заключение Рижского мирного договора и официальное прекращение войны с соседней страной. Поэтому задачи нового подразделения были сужены, и оно теперь отвечало только за борьбу со спецслужбами Польши.

Большой объем работы не позволил А. Артузову эффективно совмещать должность помощника начальника Особого отдела ВЧК с непосредственным руководством польским спецотделением. По крайней мере, в различных документах того времени неоднократно встречается упоминание о неком В.Э. Марчевском (Витковском) как начальнике указанного подразделения. Биография этого чекиста достаточно интересна и отражает все изъяны кадровой политики периода советско-польской войны и первого послевоенного времени. Новый руководитель польской линии сам был поляком по национальности. Но если другие поляки-чекисты до назначения в органы госбезопасности прошли революционную школу, их знали в большевистской среде, то Марчевский имел «за плечами» совсем иной жизненный опыт. Отметим лишь важное для рассматриваемой темы. Во-первых, он еще до Первой мировой войны вступил в созданную Ю. Пилсудским Польскую организацию войсковую, вел по ее заданиям разведывательную работу на Украине. Во-вторых, в составе польской армии воевал против нашей страны в 1919–1920 гг. В-третьих, совершил растрату крупной суммы полковых средств, за это был судим и приговорен к тюремному сроку. В-четвертых, бежал через линию фронта, был арестован советскими военными властями и содержался в тюрьме в Смоленске. Подыскивая активных секретных сотрудников, руководитель оперативной группы ОО ВЧК А. Артузов отобрал несколько пленных поляков, в числе которых оказался и Марчевский. Его увезли в Москву и после соответствующей обработки завербовали под псевдонимом «Витковский». Далее произошло малообъяснимое — Артузов настолько проникся к нему доверием, что вскоре зачислил на штатную службу в военную контрразведку. В конце 1920 г. Витковский (псевдоним стал его новой фамилией) уже является помощником начальника 13-го, а потом 12-го спецотделения ОО ВЧК. В январе 1921 г. его командируют в Ригу, где в то время велись переговоры по заключению мира. На одном из допросов в 1937 г. Витковский рассказал, что в Риге встречался с начальником 2-го отдела ПГШ Матушевским, под началом которого работал на Украине чуть больше года назад[496].

Трудно верить показаниям арестованных в период массовых репрессий, однако точно известно, что Матушевский действительно был в Риге именно в этот период. Начальник польской разведки как «военный эксперт» делегации и прибывшие в Ригу его подчиненные плотно работали по членам советской делегации[497]. Здесь добавлю, что Марчевского сам Матушевский и некоторые другие польские разведчики хорошо знали в лицо. Кроме того, по всем техническим сотрудникам и военным экспертам советской делегации активно работала полиция Латвии и обменивалась с польскими коллегами добытой информацией[498].

Я не пытаюсь посеять сомнения в правильности прокурорского постановления о реабилитации Марчевского. В конце концов, прокуроры и судьи — не оперативные работники спецслужб и не обязаны были знать все тонкости работы сотрудников органов госбезопасности. Но в рамках моего исследования хочу обратить внимание на сомнительную обоснованность решения, принятого А. Артузовым и его руководством, о направлении данного сотрудника ОО ВЧК в заграничную командировку. Надо было быть слишком самонадеянным, чтобы рассчитывать на возможную вербовку Марчевским начальника польской разведки или других польских офицеров в условиях, когда они были в состоянии эйфории от победы над Красной армией. После возвращения из командировки Марчевский недолго проработал в ВЧК — в конце 1921 г. его уволили за грубое нарушение морально-этических норм поведения чекиста. Однако контакты с ним сотрудники польского отделения окончательно не прервали и эпизодически привлекали его для участия в некоторых операциях практически до момента ареста в 1937 г.

Непростая судьба была и у Юрия Маковского (Рожена), сменившего Марчевского на посту руководителя польской линии советской контрразведки. Он возглавлял 12-е спецотделение ОО ВЧК, а затем и 3-е отделение КРО ГПУ до октября 1922 г. Так же как и Марчевский, новый начальник был поляком по национальности и до революции состоял членом боевой организации ПОВ, лично знал Ю. Пилсудского. Окончил подпольные курсы военных инструкторов. Несколько раз арестовывался царскими властями, содержался в орловской и московской тюрьмах. В начале 1918 г. он вступил в РКП(б) и служил в Красной армии на различных должностях, вплоть до исполняющего обязанности командира Западной (52-й стрелковой) дивизии[499]. В апреле 1919 г. Маковский был направлен на нелегальную работу в Польшу по партийной, а возможно, и по разведывательной линии. Еще до начала советско-польской войны произошел провал, многие члены военного отдела Компартии Польши были арестованы. Среди них и Маковский. По опубликованным данным, только 16 мая 1921 г. ему по обмену удалось возвратиться в Советскую Россию. Такая информация содержится в книге «Расстрелянная разведка», написанной научным сотрудником музея Службы внешней разведки России В. Антоновым[500]. Я лично и давно знаком с автором и могу полагаться на точность излагаемых им фактов. Думаю, что Антонов взял сведения о Ю. Маковском из его личного дела и не мог ошибиться.

Как я писал выше, в 1920 г. в ОО ВЧК работал особоуполномоченным Эмерик Витольдович Рожен (он же Андреев и Маковский), поляк по национальности, член Польской партии социалистичной с 1903 г., а в РКП(б) — с 1917 г.[501] Он прослужил в ВЧК как минимум до апреля 1921 г., когда возглавлял специальную комиссию ВЧК по раскрытию польских шпионских организаций в Киевском военном округе[502]. Возможно, Ю. Маковский и Э. Рожен были дальними родственниками, поскольку у обоих фамилия Рожен, а псевдоним — Маковский.

Юрий Маковский после прибытия в Москву по рекомендации заместителя председателя ВЧК И. Уншлихта был назначен в августе 1921 г. в 12-е спецотделение Особого отдела, вероятно, на должность помощника начальника, то есть А. Артузова. Через несколько месяцев он был уже руководителем польского подразделения советской контрразведки.

12-е спецотделение просуществовало до начала мая 1922 г., когда было принято решение реформировать Особый отдел и создать на базе некоторых его отделений новую структуру — Контрразведывательный отдел (КРО) ГПУ[503]. С этого времени вся работа по полякам, а также по спецслужбам государств «санитарного кордона» концентрировалась в 3-м отделении КРО. На практике реализовывал создание новой структуры Ю. Маковский. Но сам он не долго задержался на своей должности. Поспособствовал заместитель председателя ВЧК И. Уншлихт, и сбылась давняя мечта Маковского — получить высшее военное образование. В октябре 1922 г. он становится слушателем Военной академии РККА, но не порывает полностью с работой в органах госбезопасности. Фактически он выступает в роли негласного резидента ГПУ в Академии и подбирает из числа слушателей, преподавателей и технического персонала людей, которых можно было бы подставлять польским разведчикам в рамках проводившихся ГПУ-ОГПУ оперативных комбинаций. К дальнейшей карьере Маковского в органах госбезопасности я еще вернусь, а пока остановлюсь на фигуре и деятельности нового начальника 3-го (польского) отделения КРО ГПУ Казимире Иосифовиче Науиокайтисе.

Этот контрразведчик прослужил в данной должности почти восемь лет (с 1922 по 1930 г.), то есть дольше, чем кто-либо другой. Но даже историкам советских спецслужб эта фамилия мало что говорит. Не найдем мы упоминания о нем, к примеру, в «Энциклопедии ВЧК», подготовленной (совершенно недавно — в 2013 г.) научными сотрудниками кафедры истории Отечества и органов безопасности Академии ФСБ России М.А. и А.А. Плехановыми[504]. Лишь единожды, и то в связи с публикацией организационно-кадрового приказа ОГПУ, приведена фамилия Науиокайтиса в справочнике по ВЧК-КГБ[505]. Вообще не упомянут он в сборнике документов под названием «Лубянка. Сталин и ВЧК-НКВД»[506], а также в другом достаточно полном сборнике документов — «Ф.Э. Дзержинский — председатель ВЧК-ОГПУ»[507]. Фактически впервые о Науиокайтисе можно было прочитать в краткой биографической справке, помещенной авторами-составителями в именном комментарии при публикации сборника информационных документов ОГПУ[508]. Конечно же, в этой справке ничего не говорится о его работе по польской линии. И это понятно, поскольку и справка-то была составлена лишь в связи с упоминанием Науиокайтиса, как подписавшего один из отчетов полномочного представительства ОГПУ по Белорусской ССР, где он служил в 1931 г. начальником Особого отдела.

Сухие биографические данные дают, конечно же, некоторое представление о жизненном пути человека. Однако этого явно недостаточно для понимания сделанного им во благо интересов своей страны. Ясно, что оперативные документы, отражающие его роль в деле борьбы с польской разведкой, еще долго останутся на закрытом хранении. Поэтому позволю себе воспользоваться некоторыми сведениями из воспоминаний жены Науиокайтиса — Клавдии Александровны Казеновой и работавшего в польском отделении под его началом Евсея Григорьевича Каца. Их я разыскал еще в конце 1980-х гг., когда собирал информацию о чекистах, погибших в годы массовых репрессий. Оба мои собеседника сошлись в том, что Науиокайтиса рекомендовал в РКП(б) и настоял на зачислении в органы госбезопасности Р.А. Пиляр — один из руководителей подполья в Вильно и будущий заместитель начальника Особого и Контрразведывательного отделов ВЧК-ОГПУ. Этот чекист непосредственно участвовал в раскрытии и ликвидации польской резидентуры в Москве в 1920 г., вел ряд уголовных дел на польских шпионов, а в последующем курировал всю работу против польской разведки в 3-м отделении КРО ОГПУ. Пиляр знал, что Науиокайтис, будучи еще заведующим эвакуационным бюро при советском представительстве в Литве и занимаясь возвращением на родину оказавшихся в Германии красноармейцев и командиров 3-го конного корпуса Г. Гая, проявил себя на чекистском поприще. Он организовал проверку эвакуируемых с целью выявления лиц, которые, возможно, были завербованы литовцами, поляками или немецкой разведкой. Эта работа Науиокайтиса привлекла внимание литовской политической полиции, и его арестовали на основании данных провокатора. Представительство РСФСР предприняло необходимые меры, арестованный оказался на свободе, но вынужден был покинуть Литву.

Назначение Науиокайтиса в польское отделение практически совпало по времени с созданием и разворачиванием деятельности резидентур 2-го отдела ПГШ в СССР под прикрытием дипломатических и иных представительств. А период с 1922 по 1925 г. можно назвать самым результативным этапом работы советских контрразведчиков по польской линии. И в этом большая заслуга Науиокайтиса. Много внимания он уделял и парализации деятельности польских спецслужб, ведшейся с использованием возможностей католического духовенства. К. Казенова, инициировавшая процедуру реабилитации мужа, передала мне копию отзыва о нем супруги первого председателя ВЧК С.С. Дзержинской (Мушкат). «Он, работая тогда в ОГПУ в Москве, — писала Софья Сигизмундовна, — вместе со своим начальником Ольским или один от поры до времени навещал меня, как ответственного секретаря Польского Бюро Агитпропа ЦК ВКП(б), информируя меня о политике римского папы и контрреволюционной работе католического духовенства в СССР, его методах и приемах, получая от меня имевшуюся у меня информацию о контрреволюционной работе среди польского населения в СССР… Науиокайтис производил на меня впечатление честного члена партии и преданного своему делу работника ОГПУ»[509].

Как вспоминали Е. Кац и К. Казенова (кстати говоря, тоже работавшая в КРО ОГПУ в 1920-е гг.), штат 3-го отделения по настойчивым требованиям Науиокайтиса был увеличен к 1930 г. примерно до 20 человек. Конечно, не все сотрудники занимались польской линией, поскольку отделение работало еще по литовскому и румынскому направлениям, а также руководило борьбой с петлюровскими организациями на Украине. Но все это было связано с противодействием именно польским спецслужбам, поскольку петлюровцы, к примеру, были полностью под контролем 2-го отдела ПГШ, а с разведкой Румынии у поляков сложилось и многие годы поддерживалось самое тесное взаимодействие в проведении разведывательно-подрывных операций в СССР. Последнее обстоятельство, отмеченное ветеранами контрразведки, подтверждается и документально. Так, среди архивных материалов польской разведки имеются справки о польских резидентурах «Шперач», «Н-6» и других, которые действовали против СССР с территории Румынии[510]. Работу многих из них удалось практически парализовать усилиями украинских чекистов, руководившихся и направлявшихся в данном вопросе 3-м отделением КРО ОГПУ. К примеру, резидентура «Шперач» прекратила функционирование по приказу 2-го отдела польского Генерального штаба, поскольку за четыре года своего существования (с 1925 по 1929 г.) не давала нужных результатов. И это при месячном бюджете в 1000 долларов и несмотря на усиление агентурой; уцелевшей после разгрома чекистами в Харькове резидентуры «А-9».

Вместе с начальниками 4-го и 6-го отделений КРО, занимавшимися проведением операций «Трест» и «Синдикат-2» соответственно, Науиокайтис участвовал в работе по дезинформации польской разведки и поддерживал по этому вопросу тесный контакт с ответственными работниками Разведывательного управления и Штаба РККА. В связи со сказанным обращу внимание читателей на тот факт, что практически во всех крупных разработках контрразведчиков 1920-х гг. так или иначе вычленялась польская линия: либо агентура 2-го отдела ПГШ и его офицеры были одним из объектов воздействия чекистов, либо именно для польской разведки предназначались дезинформационные материалы, либо разведорганы других государств и эмигрантских центров использовали договоренности с поляками об оперировании в этой стране и переброске агентуры в СССР. Недаром Науиокайтис был награжден орденом Красного Знамени за участие в операции «Трест», хотя ее вело не 3-е, а 4-е отделение КРО ОГПУ. Здесь добавлю, что возглавлявшееся им польское отделение принимало, кроме того, участие в таких операциях, как «Синдикат-1», «Синдикат-2», «К-5», «РДО». Однако роль указанного подразделения в них считали, видимо, второстепенной.

В открытой литературе многие эпизоды разработки «Республиканско-демократическое объединение» (РДО) описаны М.В. Соколовым в его книге «Соблазн активизма»[511]. Отвергая многие предвзятые, а поэтому необъективные и негативные оценки автором чекистских мероприятий, отмечу, тем не менее, следующее обстоятельство: он собрал достаточно много информации о деле РДО, включая и сведения из уголовных дел на некоторых фигурантов, хранящихся в архивах ФСБ России и ее территориальных органов. Однако если некоторые детали работы польской разведки с фигурантами дела и представительством РДО в Польше в целом раскрыты, то фамилий начальника 3-го отделения Науиокайтиса и его подчиненных я в данной книге найти не смог — их там просто нет! Зато есть указание на сотрудников 6-го отделения КРО ОГПУ, которое ведало борьбой с зарубежными антисоветскими центрами, а также Секретно-политического отдела, занимавшегося внутриполитическими проблемами.

Из сказанного можно сделать следующий вывод: приведенные факты еще раз доказывают, и на мой взгляд, убедительно, что структура советской контрразведки как на местах, так и в центре была в 1920-е гг. далека от совершенства, не в полной мере отвечала реалиям оперативной обстановки. Как это ни покажется странным, но польское отделение КРО оказалось оттесненным с первых ролей. Объективных причин тому пока не найдено. Согласно установкам руководящих военно-политических инстанций, Польша и ее спецслужбы были главным противником для чекистов, поэтому следовало ставить во главу угла именно польское отделение. А раз это сделано не было, то, значит, свою роль сыграли, скорее всего, субъективные факторы. Еще раз обращусь к воспоминаниям сотрудника КРО ОГПУ Е. Каца, хранящимся в моем личном архиве. Он однозначно говорил о предвзятом отношении Г. Ягоды лично к Науиокайтису и всему его отделению. Заместитель председателя ГПУ-ОГПУ и одновременно главный кадровик ведомства несколько раз инициировал проверки этого подразделения и однажды даже довел до нервного срыва одного из сотрудников своими мелочными придирками. Но пока оппоненты Г. Ягоды по оперативным вопросам — заместитель начальника КРО ОГПУ Р. Пиляр и сменивший его Я. Ольский — курировали польское отделение, Науиокайтис оставался на своем посту, хотя был обойден поощрениями и наградами. Повысить статус отделения внутри Контрразведывательного отдела им, видимо, было не по силам.

К вышесказанному следует добавить несколько слов о позиции начальника КРО ОГПУ А. Артузова. Явным его фаворитом являлся, конечно же, И. Сосновский, который руководил 6-м отделением. Именно его А. Артузов особо выделял из всех подчиненных. Сосновский был поляком по национальности, бывшим резидентом польской разведки, достаточно успешным оперативным сотрудником ВЧК-ОГПУ. Доверяя ему разработку савинковцев по делу «С-2», начальник советской контрразведки не мог не понимать того, что многое в этом деле будет связано с польской разведкой. Ведь сам Савинков и его организация «Народный союз защиты родины и свободы» (НСЗРС) действовали с территории Польши, были тесно связаны со 2-м отделом ПГШ и находились под полным его контролем. Оперативные работники и агентура, работавшие по «С-2», неоднократно направлялись в Польшу, вступали там в контакт не только с савинковцами, но и с ответственными офицерами разведки этой страны. В Москве связь легендированной чекистами организации с Савинковым осуществлялась при помощи специально созданной поляками резидентуры «Р-7/1» 2-го отдела ПГШ. Дезинформационные материалы передавались в основном именно польской разведке. Казалось бы, в силу указанных обстоятельств однозначно напрашивалось необходимое решение, а именно создание объединенной оперативной группы из сотрудников 3-го (польского) и 6-го отделений КРО ОГПУ. Начальнику польского отделения (сначала Витковскому, позднее Маковскому, а затем и Науиокайтису) надлежало бы быть, как минимум, заместителем руководителя этой группы. Однако такого решения принято так и не было. Ничем иным как субъективными причинами объяснить данный факт нельзя. Вероятно, Артузов стремился вновь и вновь доказать своему заместителю Пиляру (крайне отрицательно относившемуся к Сосновскому), что не напрасно добился зачисления бывшего польского резидента на штатную работу в аппарат советской контрразведки, а далее и назначения начальником наиболее значимого отделения. Артузов постоянно демонстрировал, что Сосновскому можно доверять, что последний — самый толковый и удачливый контрразведчик, способнейший агентурист. Отчасти так оно и было.

После разгрома в начале 1921 г. подпольных структур ПОВ на Украине Артузов (по личному указанию Ф. Дзержинского) должен был отстранить Сосновского от всех дел, имевших отношение к Польше. К сожалению, этого не произошло. Формально Сосновскому поручались только мероприятия по борьбе с контрреволюционными элементами, связанными с эмигрантскими организациями. Сосновский организовывал работу по репатриации из Турции группы бывших врангелевских офицеров и генералов во главе с Я. Слащевым. Часть из них была завербована (включая и самого Слащева), и Сосновский предложил создать на их базе легендированную монархическую группу для последующего выхода на белогвардейцев во Франции. Новой разработке присвоили экзотическое название «Корсиканцы»[512]. Предполагалось, что связь с эмигрантами пойдет через Польшу. По каким-то причинам данное дело развития не получило. Зато успешно продвигалась другая разработка — «С-2», нацеленная на Савинкова и его подручных в Польше. И в первом, и во втором случае польское отделение КРО ОГПУ к работе почти не привлекалось.

В литературе, посвященной советским органам госбезопасности и их контрразведывательной работе в 1920-х гг., имеются сведения о вербовке польского разведчика поручика Ковальского — руководителя резидентуры «0–5/1» в Москве[513]. В 1924 г. этот резидент явился к члену польской секции Коминтерна Гельтману (по другим данным, к ответственному секретарю Польского бюро Агитпропот — дела ЦК РКП(б) С. Дзержинской) и попросил организовать встречу с И. Сосновским, которого знал еще по работе во 2-м отделе ПГШ. Получив об этом информацию, заместитель начальника КРО ОГПУ и куратор польского отделения Р. Пиляр вынужден был в силу сложившихся обстоятельств подключить к неожиданно возникшей вербовочной ситуации не Науиокайтиса, а именно Сосновского. Успех вербовки сулил очень многое. Уже на первой встрече Ковальский сообщил, что более года возглавляет разведывательное отделение французской миссии в Москве, а после провала одного из польских разведчиков стал руководителем резидентуры «0–5/1» и получил на связь всех ее агентов[514]. Надо полагать, что Науиокайтису было сообщено о состоявшейся вербовке, однако нового агента ему на связь не передали. С ним встречались Артузов и помощник начальника КРО Ольский и Сосновский[515].

Еще более странным является тот факт, что разрабатывавшему ВАТ при польском представительстве 3-му отделению и персонально Науиокайтису не передали на связь польского военного атташе майора Тадеуша Кобылянского, завербованного при помощи Ковальского[516]. Можно лишь предположить, что получавшаяся от столь ценного агента оперативная информация о действовавших в Москве шпионах своевременно поступала в польское отделение для реализации. Скорее всего, Кобылянский давал и наводки на сотрудников польской разведки, работавших как в советской столице, так и в других городах нашей страны. Это давало возможность 3-му отделению КРО ОГПУ сковывать их активность, подставлять своих агентов и продвигать через них дезинформационные материалы о состоянии Красной армии, промышленности, транспорта и политической ситуации в СССР. Но все это было как бы вторичным от вербовочных успехов начальника 6-го отделения Сосновского.

В обслуживание 6-му отделению КРО передали военную школу красных коммунаров, где обучались в основном поляки, в том числе и бывшие военнопленные армии соседнего государства. В 1922 г. там была разоблачена подпольная националистическая организация, которой руководил бывший капитан польской армии Грудняк[517]. Ее члены намеревались бежать в Польшу, захватив с собой секретные документы. Операцию проводило 6-е отделение КРО ОГПУ без участия коллег из польского отделения.

Проведение операции «Трест» было поручено 4-му (англо-саксонскому) отделению КРО. На первой стадии операцией руководил начальник этого отделения Кияковский. Как мы помним, он всего лишь год назад (в 1920 г.) был разоблачен и арестован Особым отделом ВЧК как заместитель главного резидента польской разведки Сосновского по Петрограду, перевербован, а позднее (так же как и Сосновский) по личному предложению Артузова стал штатным сотрудником советской контрразведки и вскоре назначен даже начальником отделения. Складывается впечатление, что 4-е и 6-е отделения КРО и созданы то были конкретно под этих людей. Учреждение специального отделения по работе в Великобритании и во Франции в структуре Иностранного отдела ВЧК-ОГПУ являлось логичным, поскольку эти державы считались вдохновителями всех антисоветских авантюр и стояли за спиной разведок Румынии и Польши, а также и спецслужб прибалтийских государств. Организация аналогичного отделения при создании КРО абсолютно не вызывалась необходимостью — ведь до 1924 г. дипломатических отношений между СССР и Великобританией и Францией не было, а следовательно, не было и соответствующих представительств, а также разведывательных резидентур на их базе. Лишь небольшой аппарат английской торговой миссии работал у нас в стране с 1921 г., и работа по нему не требовала больших кадровых ресурсов. Более того, сменивший Кияковского на посту начальника 6-го отделения В.А. Стырне в обзоре по материалам разработки «Трест» указал, что Ф. Дзержинский категорически запретил оперативную игру с английской разведкой в рамках операции, оценивая эту спецслужбу как более сильную на тот период времени, чем контрразведка ОГПУ. К этому стоит добавить, что Кияковский провалил вербовку крупного английского агента А. Житкова в Ревеле, а позднее вместе с ответственным сотрудником НКИД Логановским и известную историкам спецслужб операцию против эстонского посла в Москве А. Бирка[518]. Эти факты красноречиво свидетельствуют о том, что Кияковский хоть и являлся начальником отделения КРО ОГПУ, но не представлял собой крупную оперативную величину в советской контрразведке.

Здесь еще раз возвращусь к мысли о том, что в 1920-е гг. структура КРО ОГПУ не в полной мере отвечала требованиям реальной оперативной обстановки и, к сожалению, во многом формировалась под воздействием субъективных факторов. Приведенные выше данные, как представляется, подкрепляют мой вывод.

Возвращаясь к работе польского отделения КРО ОГПУ, напомню о том, что наибольших успехов оно добилось в 1922–1924 гг. и именно в работе по подавлению активности резидентур, действовавших под прикрытием дипломатических и иных представительств. Далее центр тяжести работы 3-го отделения переместился на польскую диаспору, католическое духовенство и кураторство органов госбезопасности Белоруссии и Украины. Конкретно в УССР контролировалась работа не только по консульским и иным представительствам Польши, но и по петлюровскому подполью, тесно связанному с польской разведкой. Что касается работы в Москве, то весь личный состав отделения (за исключением периферийной группы) был задействован в так называемых «альбомных делах». Название это пошло ориентировочно с 1926 г. от постоянно подготавливавшихся альбомов фотографий польских дипломатических документов, которые попадали в руки чекистов в результате проведения специальных оперативно-технических мероприятий. К сожалению, это в основном были политические и экономические отчеты, а не переписка резидентур польской разведки. Такое положение дел приводило к распылению сил и средств советской контрразведки, не давало возможности сконцентрироваться на вскрытии агентурных акций 2-го отдела ПГШ. Особенно ощутимым это стало после отбытия из Москвы двух особо важных агентов ОГПУ — сотрудника посольства Ковалевского и военного атташе Кобылянского. Они получили назначения в другие страны в 1926 и 1927 гг. соответственно. Никакой информации (кроме факта задержания в 1936 г. сотрудника 2-го отдела ПГШ «Альберта Рана») о реальных шпионских делах по польской линии с указанного периода и до начала массовых репрессий мне отыскать не удалось. Отсутствие новых оперативных данных после провала операции «Трест», с одной стороны, и возможность получать политико-экономические сведения по «альбомным делам» — с другой, вносили некоторую успокоенность в умы сотрудников польского отделения и некоторых их начальников.

В этом плане интересны показания чекиста Виктора Осмоловского, долгое время работавшего по польским делам, а с 1936 г. возглавлявшего польское отделение. Он отмечал, что в конце 1920-х гг. неоднократно беседовал с Науиокайтисом и уловил основные идеи последнего. Суть их сводилась примерно к следующему: о Польше и польской разведке сложилось превратное мнение у руководства страны и органов госбезопасности. Необоснованно считалось, что поляки вынашивают агрессивные планы против СССР и ведут тотальную разведку. Само указание на национальность (поляк) становилось синонимом слова шпион. А реальность во многом другая[519]. Такие настроения начальника польского отделения, видимо, стали достоянием не одного Осмоловского. В августе 1930 г. Науиокайтис был освобожден от занимаемой должности и переведен в Минск, где возглавил Контрразведывательный, а затем Особый отдел Полномочного представительства ОГПУ по БССР. В 1933 г. Науиокайтиса вообще перевели на работу в органы милиции, где он и трудился до 1937 г., до своего ареста по подозрению в шпионаже в пользу Польши.

Новым начальником польского отделения стал Семен Фирин. До прихода в органы госбезопасности он длительное время работал за границей по линии военной разведки, в 1924 г. возглавлял резидентуру в Польше[520]. Но никакого опыта контрразведывательной деятельности он не имел. На должности начальника 3-го отделения ОО ОГПУ Фирин долго не задержался — в конце 1930 г. произошел крупный провал по «альбомным делам», и одной из причин его, как выяснилось, стали неграмотные решения самого Фирина. Однако ему удалось переложить вину на подчиненных сотрудников. Как это ни странно, но заместитель председателя ОГПУ Ягода принял решение повысить Фирина и назначить заместителем начальника Особого отдела. Расчет Ягоды был прост: ограничить влияние начальника ОО ОГПУ Ольского — своего оппонента в оперативных вопросах, ориентированного на главу Секретно-оперативного управления ОГПУ Е. Евдокимова. Ничем, кроме бездеятельности и аппаратных склок, Фирин себя не проявил и уже в 1932 г. был назначен начальником Беломорско-Балтийского исправительно-трудового лагеря.

После Фирина начальником польского отделения стал С. Гендин, однако реально польскими делами ведал Сосновский. По настоянию Ягоды, видевшего в Сосновском послушного исполнителя и грамотного руководителя, последнего назначили заместителем начальника Особого отдела ОГПУ. Своим оперативным авторитетом он подавил Гендина, которому оставалось лишь передавать подчиненным указания «свыше». Таким образом, Ягода также, как и ранее Артузов, нарушил категорическое указание Ф. Дзержинского держать Сосновского подальше от польских дел, чтобы не провоцировать слухи как среди оперативных работников ОГПУ-НКВД, так и в кругах польских коммунистов, включая и политэмигрантов. Ведь многие чекисты и руководящие функционеры Компартии Польши и соответствующей секции в ИККИ знали биографию Сосновского, по крайней мере тот факт, что он работал в польской разведке против советской страны и состоял в партии Пилсудского. Аресты отдельных политэмигрантов по подозрению в шпионаже или провокаторской деятельности постепенно усиливали подозрения у некоторых коммунистов-поляков в том, что это — плод фабрикации материалов Сосновским. Дальнейшее развитие событий только подогревало такого рода мнения.

4. Польская линия в крупнейших «легендарных» делах ВЧК-ОГПУ

4.1. Крах «Центра Действия демократии»: разработка «С-1»

В постсоветский период значительно увеличилось количество статей, монографий, кандидатских и докторских диссертаций, посвященных различным вопросам жизни и деятельности эмигрантов «первой волны». Зримо расширился спектр исследуемых тем — изучаются стратегии адаптации их в незнакомых странах, сохранение и развитие культуры, воспитание и образование детей в непривычных условиях, участие в общественной деятельности и многое другое. Однако особое внимание по-прежнему обращается на политическую, а также военную (диверсионно-террористическую) активность различных эмигрантских групп, объединений и союзов. И это понятно. Ведь в подавляющем большинстве случаев эта активность была направлена на ослабление, подрыв и, в конечном итоге, свержение большевистской власти в Советской России-СССР. Результаты усилий эмигрантов в той или иной степени сказывались на внутренней и внешней политике нашей страны, на репрессивных действиях в отношении «бывших людей» и политических противников существовавшей тогда власти.

Задача не допустить осуществления разного рода планов эмигрантов по дестабилизации обстановки в нашей стране и ослаблению роли главенствующей, а затем и единственной партии — РКП(б) — ВКП(б), возлагалась на органы государственной безопасности. Основными подразделениями, реализовывавшими на практике эту задачу, являлись внешняя разведка и контрразведка ВЧК-ОГПУ. Именно поэтому изучение в неразрывной связи деятельности эмиграции и противодействия ей со стороны чекистов стало одной из основных линий исследований для целой группы историков. Обобщенно темы их работ можно обозначить следующим образом: «ВЧК-НКВД против…»[521]. Среди авторов подобного рода публикаций имеются не только те, кто ранее служил в органах безопасности, но и гражданские историки. Последних как раз становится больше. Некоторые из них довольно критически оценивают деятельность чекистов вообще, а в 1920-1930-е гг. особенно. Однако несмотря на данное обстоятельство ряд исследователей данной группы проделали свою работу достаточно добросовестно, внеся свой ощутимый вклад в изучение эмиграции, а в определенной степени также и органов ВЧК-НКВД. Это надо признать и соответствующим образом оценивать.

Может возникнуть вопрос: а откуда они черпали сведения для раскрытия самостоятельной темы или сюжета, связанного с оперативной деятельностью чекистских органов? Ответ, на мой взгляд, достаточно прост — к сожалению, не все операции чекистов прошли «без сучка и задоринки», без ошибок рядового и даже руководящего состава, без вмешательства высших партийных инстанций. Случались, к сожалению, и провалы разработок из-за предательства отдельных сотрудников ВЧК-ОГПУ, а также и их агентов, которые в меморандумах для спецслужб или в открытых публикациях описали дела, в которых участвовали. Поэтому в некоторых отечественных и зарубежных архивохранилищах отложились разного рода документы, составленные участниками происходивших событий, включая и представителей эмигрантских спецслужб. Ручаться за точность написанного ими, конечно же, не приходится, поскольку далеко не все авторы воспоминаний, записок, докладов, показаний следственным органам и т. п. были в достаточной степени осведомлены о тех или иных мероприятиях чекистов либо не смогли разгадать и верно интерпретировать действия советских разведки и контрразведки. Верификацию использованных исторических документов и конкретных фактов из них можно провести, лишь сличив их с архивными материалами органов безопасности. Однако это крайне затруднительно в силу известных причин. По запросам авторов часть материалов для проведения исследований все же предоставили в Центральном архиве ФСБ России и в территориальных управлениях службы. В частности, речь идет о процессуальных документах из уголовных дел на фигурантов тех или иных операций чекистов, арестованных после их завершения либо репрессированных в конце 1930-х гг.

Что касается историков из системы спецслужб, получивших доступ к закрытым еще фондам и работающих над исследованиями для внутренних нужд, то они не могут игнорировать уже введенные в научный оборот факты, пусть и не соглашаясь при этом с оценками и выводами своих коллег по историческому цеху, сделанными на основе доступных материалов.

Инициированные сотрудниками российской разведки и контрразведки публикации сборников документов по истории органов ВЧК-НКВД и о событиях, связанных с их деятельностью в иных сферах государственной и общественной жизни, дают хорошую базу для новых исследований, Опыт показывает, что такого рода публикации вполне востребованы в научном сообществе, а также отдельными публицистами, обращающимися к исторической проблематике. Практически ни одна работа о политической и военной активности эмиграции не обходится без ссылок на упомянутые документальные издания. И это не может не радовать, поскольку только опора на документы позволяет избежать бесплодных фантазий и домыслов, искажения исторических событий. К сожалению, еще встречаются авторы, не утруждающие себя не только работой в архивохранилищах, но даже игнорирующие подробное изучение написанного предшественниками. Одной из типичных линий, чуть ли не на уровне доктринальной установки, развиваемой в их работах, является отрицание связи эмигрантов с зарубежными спецслужбами. Как правило, эти авторы представляют указание на плотные контакты эмигрантских центров с разведками иностранных государств как заданное коммунистической пропагандой историческое мифотворчество. Поэтому, приступая к рассмотрению событий, связанных с созданием и деятельностью эмигрантской организации «Центр Действия» (ЦД) (в некоторых документах именуемого «Центром Действия демократии»), совершенно необходимо оценить уже имеющиеся публикации на сей счет.

Впервые о «Центре Действия» читатели узнали из центральных и украинских республиканских газет весной 1924 г., когда начался судебный процесс над участниками ячейки ЦД в Киеве. Интерес к заседаниям суда вызывался прежде всего тем, что среди подсудимых были известные в научных кругах профессора и преподаватели высших учебных заведений. Их лично знали многие горожане, пережившие бурные события периода революции и Гражданской войны на Украине. Редакторов и корреспондентов газет интересовала скорее не сама организация ЦД, а тот факт, что часть научной интеллигенции идеологически не приняла новую власть. Опираясь на политических противников большевиков за границей, она пыталась нанести ущерб в политической сфере существующему строю в угоду эмигрантам и иностранным правительствам. После окончания процесса и решений Всеукраинского ЦИК об изменении меры наказания осужденным в сторону смягчения об организации ЦД практически забыли.

Политический заказ на новое воспроизведение информации о деятельности «Киевского Центра Действия» (КЦД) появился в 1927 г., когда решался вопрос о дальнейшей судьбе нэпа в СССР. Разгром КЦД необходимо было представить как пример краха надежд «бывших людей» на идеологический нэп, которого власти не допустили бы никогда. Кроме того, в 1927 г. страна вступила в период так называемой «военной опасности». Разрыв дипломатических отношений с Англией, нападения на советские дипломатические и консульские учреждения в Китае, общее осложнение международной обстановки с неизбежностью вели к организации мероприятий, нацеленных на консолидацию общества и подавление любой антисоветской активности внутри страны. С точки зрения обработки общественного мнения требовалось напомнить гражданам о ранее пресеченных подрывных акциях иностранных разведок и зарубежных антисоветских центров, провести для этого ряд показательных процессов над шпионами и идеологическими диверсантами. Именно тогда юридическим издательством Народного комиссариата юстиции УССР в Харькове был выпущен без малого 1000-страничный фолиант со стенограммами судебного процесса по делу КЦД. Он издавался под редакцией старого большевика Николая Скрыпника. Предисловие написал тоже он, выступив в данном случае как нарком юстиции и Генеральный прокурор республики[522].

В третий раз вспомнили о «Центре Действия» уже в 1940 г., когда увидела свет одна из первых публицистических работ молодого писателя В. Минаева «Подрывная работа иностранных разведок в СССР»[523]. Ясно, что в то время без специального указания НКВД СССР подобная публикация не могла появиться и материалы для ее написания, несомненно, предоставили чекисты. Это был политический заказ власти — в условиях уже развязанной мировой войны требовалось постоянно повышать политическую бдительность населения нашей страны. Книга представляла собой некий обзор деятельности органов государственной безопасности по борьбе с разведками противников Советского Союза. Две страницы текста автор уделил описанию подрывной работы «Киевского Центра Действия» по заданиям эмигрантов и польской разведки.

Вновь информация о ЦД появилась спустя более чем 30 лет. Давид Голинков — юрист, в прошлом следователь по особо важным делам прокуратуры РСФСР и СССР, в 1971 г. издал документальную книгу «Крах вражеского подполья», в которой содержалась информация об упомянутой выше подпольной организации. Поскольку монография была выпущена «Политиздатом», то ее, вне всякого сомнения, считали отрецензированной не только в идеологических органах Коммунистической партии, но и в КГБ СССР. Это придавало интересующему нас историческому сюжету статус официальной версии описываемых событий[524].

В 1975 и 1985 гг. книга переиздавалась с дополнениями (теперь уже под названием «Крушение антисоветского подполья в СССР»), однако раздел, посвященный «Центру Действия», оставался в неизменном виде. К сожалению, как и в первом издании, автор не использовал содержательную часть опубликованных в 1927 г. протоколов допросов обвиняемых на судебном процессе КЦД, а взял лишь текст обвинительного заключения. Данное обстоятельство, на мой взгляд, не позволило ему более детально рассмотреть уголовное дело, выделив в нем роль польской разведки.

Все книги Д. Голинкова, собственно говоря, не были каким-либо исследовательским проектом, а писались скорее для пропагандистских целей, что подтверждается несколькими многотиражными переизданиями. А поскольку указанная цель являлась основной, то следовало лишь собрать под одной обложкой уже известные сведения о борьбе с контрреволюцией и шпионажем в СССР, придав их изложению научный вид, поместив ссылки на фонды Центрального Государственного архива Октябрьской революции (ныне ГАРФ), где хранятся материалы некоторых судебных процессов. Несмотря на это книга «Крушение антисоветского подполья в СССР» стала заметным явлением, и ссылки на нее появились во многих работах ученых в части, касающейся деятельности «Центра Действия».

На работу Д. Голинкова сослался и историк Ю. Мухачев, выпустивший в 1982 г. монографию «Идейно-политическое банкротство планов буржуазного реставраторства в СССР»[525]. Он также посчитал необходимым использовать стенограммы судебного процесса в Киеве в 1924 г. Однако Ю. Мухачев, как и его предшественник, взял лишь некоторые фрагменты обвинительного заключения, что предопределило отсутствие новых элементов в описании структуры организации, ее сотрудников и практических мероприятий «Центра Действия».

Д. Голинкова процитировал и историк Л.К. Шкаренков в своей монографии «Агония белой эмиграции»[526]. При этом он не ограничился только повторением, а впервые привел новую информацию из справки, составленной одним из организаторов ЦД. Ее он обнаружил в том же ГАРФ, где работал и Д. Голинков. По существовавшим в 1980-е гг. правилам, Л. Шкаренков употребил ничего не говорящее читателям указание на некую «коллекцию ЦГАОР СССР» вместо точной адресации читателей к изученному фонду. Естественно, это затрудняло работу последователям по верификации приведенных автором сведений и поиску новых данных. Однако «хитроумный» прием, примененный Л. Шкаренковым (а ранее и Ю. Мухачевым), — не прихоть историка, а обязательное требование для всех, кто в советское время допускался к материалам эмигрантских организаций.

После издания монографии Л. Шкаренкова о «Центре Действия» в исторической литературе практически не упоминалось. Лишь в биографиях некоторых деятелей эмиграции можно найти сведения об участии их в этой антибольшевистской организации[527].

Составители сборника документов «Борис Савинков на Лубянке» (среди которых был и я) поместили в нем несколько протоколов допросов подследственного, в которых следователями задавались вопросы о его причастности к работе ЦД. О связи Б. Савинкова с «Центром Действия» указано и в обвинительном заключении, также помещенном в сборнике[528]. Мой коллега (один из составителей сборника) — тогда сотрудник Центрального архива ФСБ России В.Н. Сафонов — подготовил для читателей небольшой комментарий, разъясняющий, что из себя представлял ЦД. Он указал и на связь организации с польской разведкой, но не развил данную тему[529].

Не обошлись без упоминания об этой эмигрантской структуре и составители сборника документов и материалов «Тюремная одиссея Василия Шульгина», изданного в Москве в 2010 г.[530] О том, какое отношение имел В. Шульгин к «Центру Действия», пойдет речь дальше, а здесь лишь отметим, что он лично был знаком с некоторыми его организаторами и сотрудниками.

К теме о ЦД в последние годы возвратился только автор монографии «Соблазн активизма» М. Соколов. Основным объектом его исследования являлись организация и деятельность республиканско-демократической эмиграции 1920-1930-х гг. и, в частности, Трудовой крестьянской партии, а также борьба с ней органов ОГПУ СССР. Однако автор не мог не указать (пусть и достаточно кратко, всего на полуторах страницах своей монографии) на самые ранние формы объединения этого крыла эмигрантских деятелей, к каковым, несомненно, относился и «Центр Действия». М. Соколов попытался представить объективистскую точку зрения на противосоветскую работу эмиграции, что, в частности, выразилось в упоминании о ее связи с польской разведкой[531]. М. Соколов имел возможность осуществлять поиск в зарубежных архивах (США, Англии и Чехии), где отложилось значительное количество документов об организации и работе ЦД. Это прежде всего переписка членов парижской группы, таких как Н.В. Чайковский, Н.П. Вакар, Б.А. Евреинов и др. Работа в ГАРФ убедила меня в том, что М. Соколов вполне подробно ознакомился и с фондом «Центра Действия», сделал необходимые ему выписки и использовал их при подготовке текста своей монографии. Тщательность и масштабность поисков необходимой информации, умелый ее анализ и достаточно интересное изложение — отличительные черты этого историка. Вместе с тем нельзя не отметить, что автор буквально навязывает читателю свою мысль о некой «провокационности» агентурно-оперативных мероприятий органов государственной безопасности нашей страны. С этим соглашаться, конечно же, не следует, если иметь желание оставаться на твердой исторической почве, вне политической конъюнктуры. Смею утверждать, что ничего не получилось бы в изучаемый М. Соколовым период, а также не получится и ныне в деле выявления и минимизации внешних угроз государству без применения негласных методов работы его спецслужбами. Это объективно и применимо к любой стране мира, а не только к Советской России-СССР-Российской Федерации.

Продолжу обзор публикаций о «Центре Действия». О нем имеется информация в статье докторанта-соискателя Института российской истории РАН А. Кубасова, опубликованной в «Вестнике Северного (Арктического) федерального университета». Автор статьи сосредоточился на рассмотрении поисков новой тактики борьбы с большевиками главы ЦД Н.В. Чайковским и именно в связи с этим раскрывает некоторые аспекты деятельности самой организации, концентрируясь на северном отделении «Центра Действия» в Гельсингфорсе. А. Кубасов использовал некоторые ранее изданные исторические работы, а также материалы фонда ЦД в ГАРФ, что повышает ценность его статьи для других исследователей[532]. Но связи ЦД с польской разведкой автор не раскрывает.

Довольно странно, на мой взгляд, что очень мало интересуются деятельностью ЦД историки на Украине, поскольку основное отделение его на советской территории находилось именно в Киеве, где и состоялся открытый судебный процесс. В архиве Службы безопасности Украины хранится многотомное уголовное дело, по которому проходили в качестве обвиняемых известные украинские ученые. Только этот факт привлек внимание историка-архивиста Л. Сухих. Она подготовила статью «Киевский областной Центр Действия и причастность к нему Н.П. Василенко и В.А. Романовского» и опубликовала ее в одном из украинских научных журналов[533]. К сожалению, ничего нового по избранной мной теме в этой статье не содержится, поскольку она написана на уже известных и упомянутых мною выше материалах (стенограммах судебного процесса, книге Д. Голинкова и т. д.) без привлечения архивных документов СБУ. Связь КЦД с польской разведкой автора вообще не интересовала.

Так обстоит дело с изучением истории самого «Центра Действия». Что же касается подавления его активности в СССР в рамках чекистской операции «Синдикат-1», то об этом почти ничего не известно даже специалистам в области истории специальных служб. Все описания деятельности ВЧК-ОГПУ начинаются с разоблачения «заговора послов», «Народного союза защиты родины и свободы», «Национального центра» и «Тактического центра» в период Гражданской войны. За послевоенный период описаны лишь операции «Д-39», «Синдикат-2», «Трест» и «Синдикат-4». О разработке «С-1» в открытых изданиях вообще ничего нет. Как это ни странно, но некоторые сведения удалось найти в Интернете, где, к моему удивлению, выставлен учебник по истории органов госбезопасности, изданный Высшей школой КГБ СССР еще в 1977 г. В отличие от операции «Синдикат-2», в начальной своей фазе совпавшей по времени с «Синдикатом-1», о последней в тексте говорится всего лишь на двух страницах, да и то в самых общих чертах. Причем ссылок на материалы архива не дается, а имеется лишь указание на книгу И.А. Дорошенко и А.В. Прокопенко «Славные чекистские традиции», изданную в более ранние годы (видимо, в закрытом порядке) ВКШ КГБ СССР. Приходится лишь надеяться на добросовестность этих авторов, учитывая при этом, что И.А. Дорошенко преподавал историю органов государственной безопасности. Его лекции в свое время слушал и я, а посему могу засвидетельствовать высокий уровень знаний моего педагога.

Что же касается А.В. Прокопенко, то он многие годы (с 1960 по 1973) возглавлял учетно-архивный, а затем 10-й отдел КГБ СССР — подразделение, в которое входил и архив Комитета госбезопасности[534]. Эти два офицера совместно с сотрудником Пресс-бюро КГБ при СМ СССР полковником И.В. Кононенко выполняли поручение Ю.В. Андропова по оказанию помощи известному писателю В. Ардаматскому в работе над романом «Возмездие»[535]. В этой книге рассказывается об операции «Синдикат-2», которая на начальном этапе некоторым образом переплеталась с разработкой «Синдикат-1». До перехода в Пресс-бюро И. Кононенко работал руководителем группы использования материалов в архиве КГБ СССР и по роду своей деятельности хорошо знал основные фонды. Поэтому не приходится удивляться тому, что писатель В. Ардаматский в своем романе дал несколько документально точных эпизодов из дела «С-1», хотя «Центр Действия» как таковой и не упоминался[536].

Поиски материалов, отражающих деятельность ЦД и операцию «Синдикат-1», пришлось продолжить в других архивах. Прежде всего в ГАРФ. Именно там сконцентрированы материалы бывшего Русского заграничного исторического архива. Эмигранты «первой волны» приложили немало усилий, чтобы собрать уникальные коллекции. Отдельный фонд образуют документы «Центра Действия». Согласно надписи на пакетах, в которых они находились, это секретная часть архива ЦД и вскрывать их дозволялось только по личному письменному разрешению трех человек: Н.В. Чайковского, И.П. Демидова и Н.П. Вакара, то есть создателей и основных руководителей этой организации[537]. Судя по записям в листах ознакомления, начиная с 1977 г. с делами фонда работали не более 5–7 человек. Одним из первых (если не самым первым) был доцент (в то время) исторического факультета МГУ Ю.А. Щетинов. Он практически фронтально изучал материалы, делая при этом многочисленные выписки. Однако, к моему сожалению, ничего о создании и деятельности ЦД, скорее всего, он не написал, а вернее — не опубликовал. По крайней мере, его статей мне найти не удалось. Почти все дела просмотрел в 2006–2008 гг. и упомянутый мною ранее кандидат исторических наук М.В. Соколов, поэтому написанный им фрагмент, касающийся «Центра Действия», можно считать документально обоснованным[538].

Документы о связи ЦД с польской разведкой, что меня и интересовало прежде всего, сохранились в РГВА, где имеется фонд 2-го (разведывательного) отдела Генштаба Польши и его экспозитуры во Львове[539]. В этом же фонде имеются списки польской агентуры. Среди перечисленных в списке лиц обнаружились и члены организации «Центр Действия», включая и киевское отделение.

В РГАСПИ, в фонде Ф.Э. Дзержинского, отложились материалы Иностранного и Контрразведывательного отделов ВЧК-ОГПУ, отражающие некоторые оперативные мероприятия органов государственной безопасности в первой половине 1920-х гг.[540] Архивные уголовные дела на некоторых участников организации ЦД имеются в Центральном архиве ФСБ России. Многотомное уголовное дело на фигурантов «Киевского областного Центра Действия» хранится, как я уже упоминал, в Отраслевом Государственном архиве Службы безопасности Украины[541].

После такого краткого историографического обзора приступим к изложению и анализу вновь найденной информации. Для начала отмечу важный факт, а именно то, что как полную катастрофу оценивали эвакуацию из Крыма остатков армии генерала П.Н. Врангеля в ноябре 1920 г. политические деятели и военные из антибольшевистского лагеря. Отношения с союзниками становились все более и более прохладными, помощь с их стороны ослабевала изо дня в день. Однако многие из участников борьбы с установившимся в России режимом не считали свое дело окончательно проигранным. Сложившаяся обстановка указывала на необходимость лишь сменить тактику, отказавшись от привлечения интервенционистских сил и от возложения надежд на возрождение русской армии как орудия реванша на территории иностранных государств.

Одним из первых предложил изменить тактику опытный русский разведчик, известный военный деятель генерал-лейтенант Н.А. Монкевиц, который с середины 1918 г. находился в эмиграции в Париже. В следующем году его назначили представителем генерала А.И. Деникина во Франции. Он издал книгу о развале русской армии и, видимо, размышляя над ее текстом, пришел к выводу о бесперспективности вооруженной борьбы на белых фронтах, а также и иностранной интервенции. Среди материалов фонда «Центра Действия» в ГАРФ сохранилась записка генерала, датированная 16 ноября 1920 г. На пяти машинописных страницах Монкевиц изложил свои взгляды, отталкиваясь от факта крушения Крымского фронта. «Сложить оружие и отказаться от дальнейшей борьбы с большевиками, — писал генерал, — будет величайшим преступлением перед Родиной и многомиллионными жертвами большевистского режима. Борьба должна и будет продолжаться; и силы и средства для этой борьбы найдутся; необходимо лишь, в соответствии с создавшейся обстановкой, выяснить и определенно установить, в какой форме борьба должна продолжаться»[542]. Автор записки в своем анализе опирается на статистические данные о количестве погибших и раненых офицеров царской кадровой армии. А офицеры военного времени, по его мнению, являются менее доброкачественными и не способны взять на себя создание новой вооруженной силы для борьбы с большевиками. Нет в достаточном количестве ни материальных, ни финансовых средств, без которых никакой боеспособной армии создать невозможно.

Итогом проведенного анализа стало утверждение Монкевица о необходимости усиленно развивать борьбу в политической форме. Он утверждал следующее: «Политическая борьба была во все времена одним из самых действительных средств для ниспровержения существующей власти и всегда рано или поздно давала положительный результат. В применении к большевистскому режиму этот вид борьбы тем более должен обещать полный успех, что почва в России для этой борьбы является совершенно подготовленной, и необходимо лишь создать руководящий центр»[543]. Этот центр генерал рассматривал как готовый правительственный аппарат будущей России, а его исполнительный орган (в условиях эмиграции), по мысли генерала, должен незамедлительно приступить к пропагандистской и иной политической деятельности внутри Советской России. Как специалист в области разведки и контрразведки Монкевиц предлагал широко поставить сбор информации, включая и военную, организовать связь с подпольными антибольшевистскими организациями и готовить восстания. Одновременно, по его мнению, требовалось развернуть борьбу в культурной и экономической сферах. Первоначально генерал предлагал опираться на уже существовавший Национальный русский совет, который признает Франция[544]. Среди членов Совета автор записки назвал и Н.В. Чайковского, которому, очевидно, и направил свой текст.

Еще в первой половине 1920 г. парижская группа кадетских лидеров во главе с П.Н. Милюковым начала поиск более гибких форм борьбы с большевиками, все более расходясь с теми, кто продолжал делать ставку на белогвардейских генералов. А в начале декабря этого же года Милюков заявил следующее: «На прошлое я смотрю как на ошибку, но, как и на опыт. Повторение и продолжение его невозможно. Цикл закончился сам по себе. Борьба с большевизмом отныне не укладывается в нашу прежнюю схему. Мы знаем, что старое не годится, но каково должно быть новое, мы не знаем. Здесь у нас пустое место»[545].

Новую тактику борьбы искали и эмигранты из республиканско-демократического лагеря. Активные обсуждения далеко не всегда приводили к приемлемым для всех выводам. В рамках одной и той же политической группы порой высказывались противоположные мнения, звучали призывы к трудно совместимым практическим действиям. Случалось, однако, что люди разной партийной принадлежности приходили к схожим выводам и готовы были работать совместно не как представители своих политических структур, а на персональной основе. Именно на такой платформе возникла организация «Центр Действия»[546]. Об этом говорится в краткой записке — памятке о «Центре Действия», составленной еще в 1926 г. в Париже. Ее автор неизвестен, однако, по результатам анализа текста документа, можно с определенной долей уверенности говорить, что это был Николай Платонович Вакар — один из основных организаторов практической работы ЦД. «В результате обмена мнений, происходившего по этому вопросу (выработки новой тактики. — А.З.) еще с начала осени 1920 года между Н.В. Чайковским, И.П. Демидовым и Н.П. Вакаром, — указывал автор записки, — в ноябре было созвано на квартире Н.В. Чайковского частное совещание. Собрались: Н.П. Вакар, Н.К. Волков, И.П. Демидов, A. В. Карташев, Н.Н. Параделов, А.А. Титов и Н.В. Чайковский. На этом совещании было решено приступить к организации „Центра Действия“, и была заложена его первая основа»[547].

Отцы-основатели решили не ставить свои политические группы в известность о достигнутых договоренностях. Новых членов предполагалось избирать только при единогласном голосовании и только исходя из личных качеств кандидатов, а не ввиду их принадлежности к какой-либо партии или объединению. Именно на такой основе до весны следующего года в состав ЦД вошли генерал Н.Н. Головин, известные в ту пору политики В.Ф. Зеелер, П.Ю. Зубов, М.А. Ландау-Алданов, Д.М. Одинец, А.Ф. Ступницкий и B.А. Харламов. Других фамилий в записке-памятке не приводится, а значит список этот исчерпывающий. Таким образом, среди членов ЦД оказались три беспартийных (на тот период), шесть конституционных демократов и пять народных социалистов. Как видим, ни монархистов каких-либо оттенков, ни эсеров, ни меньшевиков, а также и анархистов в составе ЦД не имелось. Это важно подчеркнуть, поскольку с крайними флангами эмиграции не предполагалось взаимодействовать при выработке программы и в любых видах практической деятельности как за границами России, так и внутри советской страны. Однако, как будет видно при рассмотрении основополагающих документов новой организации, мало что оригинального было придумано в проведении подрывной работы, направленной на свержение большевистского режима.

При обсуждении вопросов, стоявших на повестке дня, все члены ЦД целиком сходились друг с другом в одном — следует декларативно провозглашать полную независимость ЦД от иностранных разведок. При этом, будучи реальными политиками, они прекрасно понимали, что без связей со спецслужбами не обойтись. Прежде всего это касалось польской разведки. Во-первых, граница Польши с советскими республиками была наиболее протяженной, что позволяло организовать достаточное количество пунктов для переправы агентов ЦД и переброски антисоветской литературы. Во-вторых, сделать это без согласия польских властей и контроля с их стороны не представлялось возможным. В-третьих, было ясно, что за оказанные услуги поляки потребуют от ЦД делиться собранной в нашей стране информацией, а скорее всего и заставят целенаправленно собирать сведения по заданиям 2-го отдела своего Генштаба. Члены ЦД по умолчанию соглашались с такой перспективой, хотя в переписке между собой приходили к пониманию того, что постепенно скатываются к банальному шпионажу. Готовя в 1926 г. «Краткую записку-памятку о Центре Действия», ее составитель — Н.П. Вакар — подчеркивал «независимость» организации, рассчитывая, вероятно, на прочтение документа благодарными потомками. Поэтому он и пытался представить дело таким образом, что за все три года своей деятельности ЦД не был связан ни с одним иностранным правительством и в его кассу не поступало «ни одного гроша из какой-либо иностранной казны»[548].

Не буду детально рассматривать процесс создания ЦД — ведь не сама эта структура является предметом моего исследования, а ее взаимодействие с польскими спецслужбами. Приведу лишь некоторые факты, изложенные в достаточно объемном (более 20 страниц) письме одного из руководителей ЦД в Париже своим коллегам в Константинополь. Письмо датировано 17 января (по новому стилю) 1921 г. Из текста усматривается, что предполагалось не плодить в условиях эмиграции новые правительственные аппараты для будущей России, а создать некий технический орган для поддержания связей на советской стороне, пропагандистской работы, организации восстаний и сбора необходимой разведывательной информации по всем областям действий новой власти. Данный аппарат должен был строиться при самом активном участии двух взаимосвязанных органов тайной борьбы с большевиками: 1) разведывательной части Генерального штаба Военного управления армии генерала Врангеля, работавшей под началом таких офицеров, как полковник Генштаба П.Г. Архангельский и полковник П.Т. Самохвалов (псевдоним «Око»); 2) конспиративной организации «Азбука», ранее руководившейся бывшим членом Государственной думы В.В. Шульгиным[549].

В конце лета 1920 г. из Крыма в Париж прибыл курьер полковника Архангельского капитан Б.А. Куцевалов, направлявшийся затем в Советскую Россию. Но ему было предложено задержаться в Праге и в перспективе возглавить отделение ЦД в Варшаве[550]. Так и произошло. Начало польскому отделу ЦД положил именно Куцевалов. Он был офицером в армии генерала Деникина, а затем и в разведке Врангеля. В 1919 г, подпольно работал в Киеве и имел связь с разведывательной организацией «Азбука», где был известен под псевдонимом «Слово». В 1920 г. капитан перебрался в Чехословакию и из Праги установил контакт с находившимся в Париже бывшим членом «Азбуки», а в это время уже реальным организатором недавно созданной организации «Центр Действия» Н.П. Вакаром (псевдонимы в организациях «Азбука» и ЦД — «Зело» и «Зелинский»)[551].

Чтобы адекватно оценить роль этой личности в плане рассматриваемой темы, стоит сказать о нем чуть подробнее, поскольку именно он был основным действующим лицом в ЦД и одним из объектов чекистской агентурной разработки «Синдикат-1». По некоторым данным, Николай Платонович Вакар, будучи еще достаточно молодым человеком, уже входил в состав ЦК кадетской партии и был близок к П.Н. Милюкову. С началом Первой мировой войны добровольно ушел на фронт, дослужился до звания поручика, за участие в боях был награжден несколькими орденами, в том числе двумя Георгиевскими крестами. В 1918 г. был в числе организаторов антибольшевистского подполья и деникинской разведки в Киеве. В конце следующего года вместе с бывшим членом Государственной думы И.П. Демидовым (членом «Азбуки») выехал в Польшу в качестве члена общественной делегации, но по поручению главнокомандующего Вооруженными силами юга России генерала А.И. Деникина. После завершения этой миссии эмигрировал во Францию и проживал в Париже, где возглавил всю техническую работу по созданию «Центра Действия».

Из сохранившейся в архиве переписки эмигрантов, имевших отношение к ЦД, видно, что Вакар предложил Куцевалову выехать в Польшу, создать там филиал ЦД и организовать связь с группой врангелевских разведчиков в Киеве. В условиях прекращения армией Врангеля боевых действий и эвакуации ее остатков в Турцию ЦД пытался замкнуть на себя хотя бы часть структур и кадров белогвардейской разведки для создания своих опорных пунктов на советской стороне. Поскольку Куцевалов хорошо знал по совместной подпольной работе начальника вышеупомянутой разведгруппы полковника В.П. Барцевича (псевдоним в «Азбуке» «Фита»), предполагалось предложить последнему возглавить представительство ЦД в Советской России и на Украине, наладить сбор необходимой информации.

Визу для Куцевалова выдало польское посольство в Праге после обращения туда некоторых эмигрантов, и он выехал в Варшаву в конце ноября 1920 г. Вне всякого сомнения, решить поставленные задачи «ответственный организатор» мог только лишь при наличии устойчивых связей с польской разведкой. В одном из его отчетов отмечено, что по прибытии в польскую столицу он через знакомых сумел выйти на некоторых офицеров Генерального штаба, а затем и на сотрудников разведывательного отдела[552]. Одним из них был тогда еще капитан М. Таликовский. Он на протяжении всего времени существования Варшавского отделения ЦД контролировал его работу, обеспечивал необходимыми документами, давал разведывательные задания и получал собранные на советской стороне сведения.

Как «куратор» от польского Генштаба Таликовский поставил перед Куцеваловым одно не подлежавшее обсуждению условие — увязка работы ЦД с действовавшей в Польше организацией Б. Савинкова, которую также патронировала польская разведка. ЦД и не собирался действовать в тайне от главы Русского политического комитета. О прибытии Куцевалова Савинкова заранее известил «идейный вождь» и формальный руководитель ЦД Н.В. Чайковский[553]. Но кто такой был для Савинкова Куцевалов и даже вскоре прибывший к последнему в помощь Н.П. Вакар? Пусть и опытные в конспиративной работе офицеры, но не имевшие никакого политического веса люди. Начались разногласия по ряду вопросов, и прежде всего относительно государственной независимости Украины. Это подтверждает сохранившаяся в архиве переписка. «Русский Политический Комитет (ныне Эвакуационный), — писал в феврале 1921 г. Савинков Вакару, — не может содействовать работе, в какой-либо мере нарушающей дружеские отношения между Р.Э.К. и Правительством Украинской Народной Республики. Кроме того, вся Ваша партизанская работа должна протекать под непосредственным контролем Р.Э.К. и его Информационного Бюро»[554]. В конце февраля Савинков однозначно заявил Вакару, что без права его брата Виктора, стоявшего во главе Информационного бюро, осуществлять фактический контроль над переправами агентов ЦД через границу и даже права увольнять сотрудников пунктов переправ никакая работа ЦД в Польше осуществляться не будет[555]. С трудом, но компромисс был найден весной 1921 г. Член РПК Д.М. Одинец, которому присвоили псевдоним «Ять», стал формальным руководителем Варшавского отделения ЦД (ВОЦД). Несмотря на указания Савинкова, Одинец, к радости Вакара и Куцевалова, не проявлял должной энергии в деле контроля над ЦД. Уже осенью 1921 г. реально руководила деятельностью ВОЦД коллегия, сформированная из трех членов ЦД: Куцевалова (псевдоним «Слово»), Алексея Платоновича Вакара (псевдоним «Медик») и Бориса Алексеевича Евреинова (псевдоним «Гусар»)[556].

О последнем придется упоминать еще не раз, поэтому приведу некоторые данные из его биографии. «Гусар» происходил из старинной дворянской семьи. Окончил историко-филологический факультет Санкт-Петербургского университета и затем поступил вольноопределяющимся в лейб-гвардии кирасирский полк и, став прапорщиком, прослужил там более двух лет. Разделяя политические воззрения кадетов, стал членом их партии. В период Временного правительства был его комиссаром в одном из уездов Курской губернии. С 1919 г. служил в Добровольческой армии в гусарском Черниговском полку. Участвовал в боях с частями Красной армии и в одном из них был тяжело ранен. С конца 1920 г. проживал в Польше и работал в различных эмигрантских учреждениях, при этом являлся агентом польской разведки. Нельзя исключать того, что летом 1921 г. именно по заданию 2-го отдела ПГШ во многом искусственный конфликт между членами коллегии ВОЦД был раздут Евреиновым для удаления с поста руководителя коллегии Куцевалова. Последний не шел на полный контакт с польскими разведчиками, в частности с начальником русского направления капитаном Таликовским. Один из ответственных сотрудников линии связи и руководитель переправочного пункта ЦД Д.К. Капоцинский (псевдоним в организации «Орленок») в письме к Вакару в Париж пусть и косвенно, но подтверждает мой вывод. Выдержка из письма, хранящегося в Бахметьевском архиве (США), приведена в монографии М. Соколова: «Мы все были против снабжения „друзей“ (так в переписке членов ЦД обозначались сотрудники польской разведки. — А.З.) информацией военного характера. Но Б.А. (Евреинов. — А.З.), через которого была установлена и поддерживалась связь со 2 отделом, всегда отвечал, что за дружбу приходится платить, хотя ему это и не очень приятно»[557].

Капоцинский знал то, о чем писал. Ведь он сам был завербован польской разведкой и с 1921 г. значился в картотеке экспозитуры № 1 в Вильно как работающий в резидентуре «Вильк»[558]. Кстати говоря, в составе этой же резидентуры действовал и добровольно изъявивший желание помогать советской разведке поручик Н. Крошко. Еще в 1998 г., при подготовке к переизданию книги врангелевского разведчика В.Г. Орлова, я решил дать в приложении воспоминания Крошко, предоставленные мне Пресс-бюро Службы внешней разведки России. Так вот, в этих записках агента ВЧК-ОГПУ «А/3» (Крошко) есть следующий пассаж: «Через несколько дней я пришел в посольство… и снова был принят Кобецким (заместителем резидента ВЧК в Варшаве К.С. Баранским. — А.З.). На этой встрече присутствовал еще один товарищ (резидент М.А. Логановский. — А.З.). Мне предложили подробно написать о савинковской организации в Варшаве, о ее взаимоотношениях с французской миссией и 2-м отделом польского генштаба, об их агентурной сети в пограничной полосе, в районе Сарн, Ровно, о деятельности эсера Кароля Вензьягольского (правильно Вендзягольский. — А.З.)… то есть обо всем, что я тогда знал»[559]. А знал он и об этапном переправочном пункте ЦД в Ровно, где работал вместе с Капоцинским, но по линии савинковцев. Поэтому можно говорить о том, что Крошко был одним из источников информации ВЧК о существовании ЦД и забросках его агентов на советскую сторону.

Итак, к весне 1921 г. ЦД имел следующую структуру: Главный отдел (в Париже) — Варшавское отделение — этапный пункт в Ровно — переправочный пункт в приграничном Корце. Постепенно количество переправочных пунктов увеличивалось, когда на то соглашались Савинков и польская разведка. Теперь предстояло создавать отделения ЦД в Киеве, Москве и некоторых других городах советских республик.

Первым, кто проложил путь на Украину, был капитан Куцевалов. В знакомом ему городе, где проживали его сестры Зинаида и Леонида, Куцевалов освоился достаточно быстро. Он имел поддельные документы на фамилию «Мироненко», профессионально изготовленные польской разведкой, и надеялся, что будет реальная возможность действовать достаточно длительное время. Однако уже вскоре ему удалось выяснить, что подпольщики и сам Барцевич еще несколько месяцев назад были арестованы. Вот, что об этих событиях пишут украинские историки: «Филиал „Азбуки“, который возглавлял полковник Генштаба царской армии Барчевич (правильно Барцевич. — А.З.) (Сказков), был раскрыт чекистами в Киеве. При аресте белогвардейцев были выявлены их явки в Киеве, Харькове и других городах, установлены места переходов врангелевских связных через линию фронта, что позволило задержать и арестовать многих белогвардейских агентов»[560]. Дополню сказанное сведениями из отчета Куцевалова, «Дорогой „Зело“, — писал Куцевалов, — нас постигло новое несчастье. Волянский, капитан, Вы, наверное, знаете (он работал в Киеве в 1919 г, в „Руси“, „Азбуке“ и в 1920 г. в разведке Врангеля) предал всех. Списки „Нац. Объединения“, „Киевского центра Добр. Армии“, „Азбуки“ имеются в Че-Ка. Расстреляны: „Фита“, сестра „747“, дочь „Око“ и еще около 17 человек; „Верочка“ и „Бомба“ были арестованы, сидели в Че-Ка. „Бомба“ была приговорена к расстрелу, ее удалось выкупить, „Верочка“ была отпущена»[561].

В создавшихся условиях Куцевалову ничего другого не оставалось, как создать новую подпольную ячейку, организовать обеспечение бесперебойной работы конспиративной квартиры, а также пункта для приема корреспонденции из-за границы и пересылки туда собранных сведений. Он завербовал своих сестер Зинаиду (псевдоним «Пианистка») и Леониду (псевдоним «Гимназистка»), восстановил связь с прапорщиком запаса инженерных войск, заведующим киевской нотариальной конторой А.П. Вельминым (псевдоним «Юрист») и предпринял попытки выйти на агента врангелевской разведки «747-го», проживавшего в Харькове. Всех их предполагалось использовать для формирования так называемой «линии связи ЦД», а следовательно, и выполнения заданий польской разведки.

Куцевалов доложил не только о произошедшем провале, но и об упадке сопротивленческих настроений в среде, которая должна была стать опорой будущей деятельности ЦД, — прежде всего технической и научной интеллигенции. Введение нэпа породило у многих ее представителей надежду на постепенное перерождение советской власти и, в конечном итоге, возобладание республиканско-демократических идей. В связи с этим Главный отдел в Париже принял решение готовить поездку на Украину и в Россию своего «исполнительного директора» — Вакара-«Зело». Однако последнему предстояло первоначально побывать в Варшаве, чтобы укрепить позиции местного отделения ЦД в глазах польских властей, а точнее — 2-го отдела ПГШ, решительно отделить деятельность ЦД от савинковской организации. Следовало решить и ряд внутренних проблем. Это касалось, в частности, улаживания конфликтной ситуации, в которой пребывали «Слово», «Гусар» и «Медик» из-за разногласий по поводу финансового обеспечения организации и невыплаты Куцевалову части причитавшихся денег за поездку на советскую сторону.

Проблемы с польской разведкой у Варшавского отделения ЦД возни