Book: Екатерина Медичи



Екатерина Медичи

Владимир Москалев

Екатерина Медичи

Историк должен ясно представлять себе, чувствовать человека в прошлом.

Н. И. Басовская

Хотелось бы, чтобы люди в истории видели самих себя; это облагородило бы человечество.

Н. И. Басовская

Книга третья

Третья гражданская война

Часть первая

Сен-Дени. 1567

Глава 1

Бояться женщину

Екатерина добилась мира в королевстве. В глубине души она понимала, что он был призрачным, а ей так хотелось настоящего.

Не ради собственного самоуспокоения предприняла она эту инспекционную поездку по Франции: дети ее должны видеть в ней умиротворительницу волнений и в будущем править, следуя материнскому примеру. Об их спокойствии и счастии заботилась она, желая покончить с распрями. Подданные мало волновали ее, но и ради них должна была она это сделать, дабы видели они в ее сыне мудрого правителя.

Королева много думала над этой проблемой: в самом деле, что же это творится? Горят деревни и дворцы, люди истребляют друг друга, хозяйство и экономика пришли в упадок, в стране голод, повсюду на дорогах войска наемников и банды разбойников грабят и убивают всех без разбору и не во имя веры, а ради живота своего. Да неужто она, принцесса из флорентийского дома Медичи, не сможет добиться того, чтобы Францию воспринимали как великую державу, выше Испании, Англии и остальных? Неужто позволит Филиппу навязать террор, который он устами Альбы предлагал развязать в ее королевстве на манер «сицилийской вечерни»? Он плохо знает ее, этот тиран и убийца. Вся его политика — откровенный грабеж и разбой. Этим живет Испания, великая католическая держава. И этого добиваются от нее. Филипп и папа настаивают на поголовном истреблении еретиков по всей стране. Но разве французские гугеноты не ее подданные? Пусть заблудшие, но все же из ее стада. Да разве этому учил Христос? Хорошо, что она не фанатична. Будь Екатерина столь рьяной католичкой, как эти двое, Франция задохнулась бы в дыму костров и королю некем было бы управлять.

Она порой признавалась себе в том, что симпатизирует гугенотам, сеющим семена Реформации, из которых взрастают Ренессанс и Просвещение, обусловливая прогресс развития ремесел, наук, образования, литературы и искусства. Что по сравнению с этим мракобесие церковников, тянущих все это назад, во тьму веков, в пучину забвения! Случись ей переменить веру, она бы не задумывалась. Но она не могла. Не имела права. Ибо религия Ватикана была господствующей и надлежало ей подчиняться.

Теперь перед Екатериной встал другой вопрос: что делать сейчас? Испанский посол Д'Алава и папский нунций привезли известие о том, что папа выразил готовность помочь Карлу IX в борьбе с гугенотами. Он милостиво позволил ему продать часть церковного имущества на сумму полтора миллиона ливров и использовать эти деньги для найма войск, которые огнем и мечом пройдут по Франции, истребляя лучшие умы, рвущиеся к свету и жизни. Папская область тоже обязалась начать сбор средств.

Екатерина взволнованно ходила по комнате в своих покоях в Лувре и думала. Думала.

За стеной слышался собачий лай. Это Карл возился с борзыми, которых привел к нему псарь. В коридоре раздавались оживленные женские голоса и смех, среди них отчетливо выделялся голос ее дочери Маргариты. Видимо, речь шла о каком-то ее новом любовном увлечении, в последнее время она только об этом и думает. Кажется, шлюха будет не из последних. Алансон читает книги или мечтает о любви, Анжу в Оружейной…

Что же все-таки делать? Что предпринять? Да, она воспользуется папским дозволением, не забудет и Авиньон. Но для того ли, о чем мечтают там, у трона Пия V?

Ее долги равнялись двум миллионам ливров. Кардиналы и епископы, у которых она попросила эту сумму, ответили отказом. Интересно, что они скажут теперь, когда на то есть дозволение самого папы? Завтра же Екатерина объявит им об этом, пусть зашевелятся, а остальное уж ее дело. Вздумай рассерженный папа пойти на нее войной, она созовет под свои знамена всех: Гизов, Бурбонов и Шатильонов. Перед лицом общей опасности забыты будут религиозные распри. Посмотрим тогда, как задрожит Пий V, увидя объединенное французское войско во всем его величии и мощи. Ей помогут и Бельгия, Германия, Нидерланды…

Екатерина остановилась. Нидерланды… Вот где камень преткновения.

…В средние века не было никаких Нидерландов, были разобщенные богатые феодальные владения, каждое со своей армией и экономикой, правами и вольностями. В XV веке герцоги Бургундские объединили эти владения, сделав из них одно целое государство. В 1477 году германский император из рода Габсбургов Максимилиан I сочетался браком с наследницей Бургундского герцогства Марией Бургундской, дочерью Карла Смелого, и с этого момента Нидерланды стали принадлежать Габсбургскому дому. Император Карл V, внук Марии и преемник Максимилиана, не мог часто появляться в Нидерландах, называемых тогда Фламандией, или Фландрией, по имени одной из областей, а потому возникла должность наместника или, вернее, наместницы, коей и являлась в нынешнее время Маргарита Пармская, побочная сестра Филиппа II.

Не говоря уже о финансовой эксплуатации Нидерландов, доход с которой в казну составлял, чуть ли не половину всех капиталовложений, страна эта являлась настоящей цитаделью, ибо находилась в центре мировой торговли. Отсюда испанцам удобно было диктовать свою волю всем странам Европы.

И тут как снег на голову на императора обрушился кальвинизм — то, что грозило вырвать эту богатую державу из-под власти Испании своим неповиновением и угрозой католической церкви, а значит, престижу самого императора. Карл проявил жестокость по отношению к еретикам, но это и послужило впоследствии толчком к концу испанского владычества. Он ввел епископскую инквизицию, а также издал ряд указов против ереси, называемых «плакатами».

Для войны с Францией и для наведения порядка среди недовольного населения Карл ввел в Нидерланды свои войска. Народ, и без того задавленный налогами и беспощадно эксплуатируемый, теперь уже окончательно возненавидел испанцев, хозяйничавших в их стране, будто у себя дома.

Новый король Филипп ужесточил «плакаты», требуя их безоговорочного применения, и учредил четырнадцать новых епископских кафедр. Доверенным лицом при Маргарите Пармской, ведавшим всеми делами страны, назначили кардинала Гранвеллу, человека, совершенно чуждого стране, которой он собрался управлять.

Политика Филиппа, как и предшественника, направлена была, как и раньше, на превращение Нидерландов в испанскую провинцию, в которой надлежало заниматься открытым грабежом во славу монархии и короны. Занятие для испанцев привычное, ибо грабеж и война составляли для них суть жизни; ничего другого правительство делать не умело. Так было в заморских колониях, то же происходило и в европейских владениях. Один из современников, наблюдавший картину порабощения Нидерландов, сказал: «Испанцы воображают, что они найдут здесь несчастных индейцев, которых они душат миллионами, но они ошибаются».

Эта политика и привела к борьбе нидерландского народа против испанского владычества. Первый всплеск произошел в 1565 году, когда стало известно, что в стране будет введена испанская инквизиция и что король отказался отменить «плакаты».

Дворяне, возглавляемые Вильгельмом Оранским, будущим вождем революции, человеком, не признающим никакой религии, тоже примкнули к восставшей буржуазии и в апреле 1566 года двинулись в Брюссель с петицией о смягчении «плакатов» и созыве Генеральных штатов, угрожая в противном случае восстанием. Именно тогда, увидя их в потрепанной одежде, их и прозвали «гёзами».

Маргарита обещала смягчить «плакаты», но король не дал согласия. Узнав об этом, кальвинисты, явно провоцируя революционные настроения, теперь уже в открытую устраивали собрания и носили при себе оружие на тот случай, если бы им вздумалось помешать.

Этот союз дворян, называемый «союзом фламандского дворянства против испанской инквизиции», в ноябре 1565 года был переименован в «Компромисс». Его появление было вызвано еще и опасением восстания городских низов, недовольных религиозной политикой и испанским гнетом, которые, выступив, начнут, прежде всего, с дворян.

С каждым днем возмущение против «плакатов» и стремление к автономии усиливались и, в конце концов, в августе привели к разгрому церквей, монастырей и иконоборчеству.

Движение стало нешуточным и охватило всю страну. Однако дворянство, обманутое Маргаритой, пообещавшей выполнить все требования, пошло на попятную и распустило свой союз. Часть его примкнула к Маргарите, а к осени практически большинство перешло в католичество. Вскоре прибыли деньги, наместница наняла войска и тут же отказалась от всех уступок. Кальвинисты были разбиты, один Оранский остался верен делу и покинул страну.

Окрыленный победой, Филипп выдвинул новую программу покорения Нидерландов и, зная, что осуществить ее без военного вмешательства чрезвычайно трудно, послал туда в мае 1567 года десятитысячное войско с герцогом Альбой во главе, предварительно объяснив конечную цель: в будущем они должны помочь Екатерине Медичи, втянув Нидерланды в происходящую во Франции борьбу между католиками и гугенотами.

Но Альба только еще собирался выступить в поход, как маршрут его был уже известен Екатерине. Что был ее «Летучий эскадрон» по сравнению с целой сетью шпионов, которых она разослала во все концы страны и которые мгновенно отправляли ей донесения, едва удавалось узнать что-либо, представляющее для нее интерес? И когда герцог одолел половину пути из Милана в Савойю, королева, желая защитить страну от такого вздорного сумасброда, каким считала Альбу, предприняла свои меры. Войска, высланные ею в южные области, уже расположились многочисленными гарнизонами в Пьемонте и Трех Епископствах. На юге оборону держал Монлюк со своей ратью. На востоке границу охраняли герцоги де Немур и Монпансье. Оставалось послать войска в Пикардию под командой Д'Андело, брата Колиньи.

Так берегла Екатерина границы государства, доверенного ей Богом и ее детям.

Предпринятые меры предосторожности были совсем не лишними: как знать, не ринется ли, сочтя момент удобным, император Максимилиан на ее восточные границы, договорившись при этом с Альбой, а Елизавета в это время высадится в Кале?

В конце августа 1567 года Альба вошел в Брюссель и приступил к постройке цитаделей в важнейших городах. Затем арестовал вождей: графа Эгмонта и адмирала Горна. Еще раньше Альба советовал своему королю подождать «когда можно будет отрубить головы всем, кто этого заслуживает», что и было исполнено весной 1568 года. А пока свои цели и способы их достижения «кровавый герцог» изложил в письме своему королю:

«Предстоит сделать еще очень много: наказать города за бунтовщичество и сопротивление новому порядку, выжать как можно большие суммы из частных лиц, получить согласие Генеральных и местных штатов страны на взимание постоянного налога. Необходимо заставить каждого жить в постоянном страхе, что на его голову может обрушиться собственная крыша».

Слова и дело у герцога не расходились — десятипроцентный налог был введен. Реакция населения последовала вполне ожидаемая. «Объявление о налоге возмутило и взбудоражило весь город, — писал современник. — С воплями о том, что они не позволят довести себя до нищеты и разорения, хозяева трактиров, содержатели булочных, галантерейных, бакалейных, башмачных и других лавок закрывали свои заведения. И поскольку в городе уже негде и не у кого и нечего было купить, жители города собирались у ворот дворца герцога Альбы и кричали, что введение такого налога равносильно тому, как если бы их послали на эшафот или галеры».

Но справедливости ради следует признать, что нет оправдания чрезмерной подозрительности, или, говоря проще, глупости, которую допустили вожди гугенотов в августе 1567 года, когда Альба вошел в Брюссель. Конде, Колиньи и Д'Андело в это время были в Париже. Едва до них дошла весть, что король содержит в Пикардии армию в шесть тысяч швейцарцев, как Д'Андело сразу заволновался.

— Это она для нас приготовила! — возгласил он, переводя взгляд с Конде на Колиньи, Ларошфуко и Ла Ну.

— Вы думаете? — недоверчиво спросил Ларошфуко. — А что, если это необходимая мера обороны?

— Обороны? От кого?

— От испанцев. Как знать, не вздумается ли Альбе, подавив восстание в Нидерландах, повернуть свою армию на Францию, чтобы разделаться с протестантами? Чего ради без толку ходить туда-сюда, тем более что планы эти они со своим королем вынашивают уже давно.

— Герцогу больше делать нечего, как разворачивать свое войско на Пикардию! По-моему, у него и в Нидерландах забот хватает.

— Они давно в сговоре: Медичи и Филипп! — воскликнул Ла Ну. — Вся их политика направлена против нас. А теперь призадумайтесь, для чего, в самом деле, стоят на границе эти швейцарцы? Для защиты? Бред. Альба не сунет сюда носа. Д'Андело прав: ворон ворону глаз не выклюет. Это она держит для нас! Защита границ Пикардии от внезапного нападения испанцев — лишь маска, притворство.

Конде властно поднял руку. Все замолчали.

— Все вы правы и неправы, — объявил он. — Швейцарцы действительно служат защитой, но от испанцев ли? Беру это под сомнение. От кого же? Вопрос. Но если подумать хорошенько, то и нападать-то на Францию некому со стороны Пикардии. Остается одно: старая лиса хочет объединить силы и сообща броситься на нас. Армия в шестнадцать тысяч человек! Как вам это нравится? И к черту тогда все эти липовые ордонансы, что составил Л'Опиталь и подписал король в Мулене.

— Не говоря уже еще об одном, — вставил рассудительный Ларошфуко. — Не исключено, что, гонимые Альбой, фламандские протестанты побегут искать спасения в ближайшей к ним стране — Франции, и вот тут-то их и встретят швейцарцы. Однако все это только мои домыслы, но у меня есть еще одно предположение, которое, думаю, надо будет обсудить.

— Какое? — спросил Конде.

— Что, если Екатерина боится высадки англичан в Кале?

— Вздор! — воскликнул Д'Андело. — Какого черта англичане полезут в Кале? Или вы предполагаете сговор Елизаветы с Филиппом Испанским?

— Против этого нет возражений, — сказал Ла Ну. — Но если посмотреть на восток? Что как Елизавета в сговоре с германским императором? Ему ведь тоже ох как охота откусить от Франции лакомый кусок, тем паче, что с турками у него нынче перемирие и они уже не нападут на него с юга.

— С Елизаветой нет, но с Филиппом возможно, — произнес Колиньи, до того молчавший. — Старая лиса умна. Умнее нас с вами, — возвысил он голос и заходил по комнате. — Она не зря послала Монлижа в Пьемонт. Обнаружив его там, Альба спокойно прошел мимо на Савойю. Впереди — Франшконте и Лотарингия. Тут ждал от него сигнала — повторяю, мы только допускаем это — император Максимилиан. Не дождавшись условного сигнала, но увидя войско испанцев, он растерялся. Альба объяснил ему, что в Пьемонте их ждала засада. Теперь они решают действовать сообща, но что же происходит дальше? На границе Трех Епископств они вновь встречают французские войска. Теперь им ясно, что вторгнуться, безнаказанно не удастся. Император отступает, а Альба спокойно продолжает свой путь на Брюссель. И у самых границ Пикардии натыкается на войско, стерегущее границу. Ему становится все понятно.

— Что же именно? — спросил Д'Андело.

— А вы не догадываетесь? Его план, или, вернее, его маршрут, стал известен Екатерине, и она приняла свои меры предосторожности. Да, этой флорентийке не откажешь в уме.

— Она стережет границы своего государства, — заметил Ларошфуко.

— Да, но что она будет делать с этими швейцарцами в Пикардии теперь, когда стало ясно, что ни о каком вторжении нет и речи? Распустит по домам, заплатив за работу, которую они не сделали?

— Хитрая лиса имела двойную цель, — произнес Д'Андело. — Не выйдет там, так выйдет здесь.

— Что вы имеете в виду, брат? — спросил Колиньи.

— Это же очень просто, — ответил, горячась, Д'Андело. — Если они не выполнили одну миссию, значит, выполнят другую, которую она заранее запланировала.

В зале повисла тишина. Все молчали, пытаясь постичь смысл сказанного Д'Андело. Первым не выдержал Конде.

— Да говорите же яснее, черт вас возьми! — воскликнул он, хлопнув ладонью по столу. — Что это за вторая миссия?

— Та, о которой я говорил с самого начала, принц, — уже более спокойно заговорил Д'Андело. — Она направит этих швейцарцев против гугенотов. Против нас с вами! Да она уже это сделала! Честное слово, я не удивлюсь, если окажется, что в данный момент они двигаются по направлению к Парижу.



— А поскольку королева с сыном отправилась в ту сторону… — начал Ла Ну и замолчал.

— …то она намеревается встретиться с ними! — закончил за него Колиньи.

— Так или иначе, — вновь закипятился Д'Андело, — но это предлог, чтобы взяться за оружие! Другого такого случая может не представиться. Вспомните Байонну!

— Мы забыли еще про одно обстоятельство, — проговорил Конде. — Старуха может развернуть своих швейцарцев в помощь Альбе. Разве они не старые друзья? Вспомните их теплую встречу в Байонне!

— И тогда они совместными усилиями истребят всех фламандских протестантов, — поддержал его адмирал. — Так неужто мы допустим, чтобы они там безнаказанно убивали наших братьев во славу своих проклятых икон!

— Как бы там ни было, надлежит помешать соединению королевы с отрядом швейцарцев. Она — голова, и если ее отрубить, чудовище перестанет изрыгать пламя.

— Вы предлагаете… убить королеву? — нахмурился Ла Ну.

— И короля! — воскликнул Д'Андело.

— Нет, — ответил Ларошфуко, — достаточно будет взять их в плен. Окажись в наших руках такие заложники, мы сможем диктовать любые условия.

— Кому?

— Кардиналу Лотарингскому, оставшемуся в Париже вместо нее.

Д'Андело вскочил с места:

— Его тоже надо убить!

Адмирал покосился на брата:

— С вашей легкой руки следует убить всех. Но располагаем ли мы для этого достаточными силами? Или вы думаете, что стоит нашему войску подойти к стенам Парижа, как коннетабль тут же любезно откроет ворота? А нас с вами проводит на улицу Катр-Фис, укажет особняк Гизов и посоветует, каким способом лучше всего зарезать кардинала?

— Что вы предлагаете, адмирал? — спросил Конде. — Говорите скорее, видит Бог, нам нельзя терять времени и ждать, пока нам начнут рубить головы, как курам на скотном дворе.

— Надо брать в плен короля и его мать, — сказал, будто отрезал, Колиньи.

— А кардинала? — вопросительно уставился на него брат.

— Потом и его.

— А коннетабля?

— Там видно будет. Во всяком случае, с ним всегда можно договориться, не то, что с Гизами, которые сами рвутся к власти.

— Итак, это окончательное решение? — Конде оглядел всех присутствующих.

Все единодушно выразили свое согласие за исключением Ларошфуко, советовавшего не торопиться и всего лишь покинуть Париж.

— Решено! — объявил Конде. — Сколько человек вы сможете привести с собой, адмирал?

— Шестьсот пехотинцев и двести всадников ждут моего сигнала близ Пуасси.

— Вы, Д'Андело?

— Триста аркебузиров и пятьдесят всадников.

— Ларошфуко?

— Двести пехотинцев и триста всадников.

— Ла Ну?

— Пятьсот на сто.

— Вместе с моими людьми, — подытожил принц Конде, — это составит армию в две тысячи пятьсот пеших солдат и тысячу восемьсот всадников. Достаточно, если учесть неожиданность нападения, и немного, если к королеве прибудет подкрепление.

— Мы забыли о Лесдигьере, — вспомнил Ла Ну. — В случае выступления он обещал нам двести солдат и сотню всадников, — испытанных в боях воинов. Он разместил их в Бове, они ждут только его сигнала.

— Лесдигьер? — недоверчиво протянул Ларошфуко. — Да ведь он стал католиком. Берегитесь, Ла Ну, не ловушку ли он готовит нам?

Ла Ну в сердцах обрушил на стол тяжелый кулак:

— Не след вам порочить капитана Лесдигьера, Ларошфуко! Он один из самых преданных наших людей, и я доверяю ему как самому себе.

— Я согласен с Ла Ну, — заявил Конде. — Знаю Лесдигьера и могу ручаться за него. Что касается его нового вероисповедания, то это вынужденный шаг. Да, он принял мессу, но в душе остался гугенотом, а нам весьма полезно будет иметь такого человека в стане врага. Он умен, и вряд ли кто заподозрит его в неискренности.

— Что же заставило его поклоняться иконам и мощам? — уже мягче спросил Ларошфуко.

— По этому поводу он лично беседовал со мной и адмиралом, для чего приезжал в Ла Рошель. Они заставили его, насели на него всем скопом: король, принцы, их мать, священники, дворяне и даже сам кардинал Карл. Случилось это после памятной дуэли в Турнельском замке. Он нужен им, этот человек! Королева поклялась ему в вечной дружбе, король назвал его братом, кардинал даже посулил ему графство где-то в Шампани. Судите сами, мог ли Лесдигьер отказаться и этим сразу же навлечь на себя немилость всего двора?

— Он сидел перед нами и просил у нас совета, — продолжал Колиньи. — Он плакал, терзаемый противоречиями, его руки дрожали… И мы пошли на этот шаг… мы позволили ему. Привели к нему пастора, и тот отпустил ему этот грех, совершаемый во имя благой цели, ради нашего святого дела, во славу веры нашей и Господа нашего. Да, теперь он католик. Умеренный, из тех, кого называют «политиками». Но он по-прежнему наш душой, и вы убедитесь в этом. И если случится кому-либо из вас увидеть его в стане врага, помните, что он там потому, что давал присягу верности герцогу, а каждый из вас знает, что такое воинская присяга и как она согласуется с честью. В этой ситуации он не мог поступить иначе. В противном случае ему пришлось бы покинуть своего господина и уйти в наш лагерь, а это значило бы запятнать свою честь, нарушив присягу верности. Да, Лесдигьер будет командовать войском католиков, поскольку он теперь капитан и в его подчинении сотня всадников. Но он никогда не поднимет руку на своего брата по духу, а если и замахнется, то не для того, чтобы убить, а лишь отразить удар, направленный в его ли грудь или того, кого ему надлежит защищать. Готов поклясться в этом святой Девой Марией, матерью Иисуса Христа нашего!

— Клянусь, что в словах адмирала все — истинная правда, — произнес Конде, положив ладонь на Библию.

Ларошфуко поднялся и склонил голову:

— Прошу простить меня за мои подозрения, я не знал этого. Клянусь отныне, где бы ни встретил капитана Лесдигьера, с оружием или без него, я никогда не подниму на него руки и всегда буду считать его верным сторонником нашей партии.

— Клянусь в том же! — заявил Ла Ну.

— И я клянусь! — подал голос Д'Андело.

— Хорошо! — кивнул принц. — Ла Ну, вы сейчас же пойдете к Лесдигьеру и возьмете у него письменный приказ, который предъявите начальнику тех людей, что ждут в Бове. Думаю, он знает руку своего капитана и его подпись.

— У Лесдигьера есть королевский перстень, им он и запечатает приказ. Оттиск с этого перстня знаком господину де Бельевру, тому, под чьим началом находятся люди Лесдигьера.

— Отлично, с этим мы уладили. О том, чтобы все оставалось в тайне, думаю, не стоит говорить. Дальше. Место сбора — Розе-ан-Бри. Чтобы не возбуждать подозрений, следует отправляться небольшими группами или поодиночке.

— Когда начинается кампания?

— Немедленно.

Заседание закончилось. Его участники один за другим вышли из дома Конде и разошлись в разных направлениях: по улицам де Гонди, Вожирар и к воротам Сен-Мишель.

Глава 2

Чем еще, помимо служения богу, занимаются святые отцы

Однако принц и адмирал умолчали еще об одной причине, заставившей Лесдигьера переменить веру. Они не хотели, чтобы присутствующие подумали, будто этот шаг был предпринят им в целях стяжательства.

А дело было так.

Барон де Савуази, — дядя Камиллы и отец ее мужа, — смерть которого явилась для баронессы полной неожиданностью и повергла ее в траур, завещал своей любимой племяннице огромное состояние, родовой замок и земли в Мене. Священник, которому старый барон исповедовался перед смертью, узнал об этом от нотариуса и поспешил сообщить новость своему начальству. Епископ Ле Мана тут же возгорелся желанием завладеть этим богатством и предупредил священника, чтобы тот держал язык за зубами. Он решил женить на Камилле своего внука и таким образом прибрать ее богатство к рукам. Что касается ее мужа, то епископ надеялся получить согласие папы на расторжение этого брака, пообещав Пию V немалую сумму из тех средств, которые предполагал заполучить. В крайнем случае, он думал обратиться за помощью к кардиналу. Во исполнение своего намерения епископ самолично отправился к папе, а в Париж послал аббата церкви Святого Венсана, дабы тот утешил несчастную баронессу в своем горе и исподволь подготовил ее к тому, что ей придется вступить во владение родовым замком ее дяди и выйти замуж за внука епископа Ле Мана. В противном случае епископ грозил лишить ее всего состояния, мотивируя это тем, что замок старого барона, стоящий близ Ле Мана, а также все принадлежащие ему земли еще со времен Меровингов были собственностью епископа Домнула, который построил храм Святого Венсана и был родоначальником династии герцогов Менских и Анжуйских, одним из отпрысков которых и являлся ныне здравствующий епископ Ле Мана. Выйдя замуж за его внука, Камилла таким образом узаконит свои права на владение землями своего дяди, а также приобретет могущественного покровителя в лице вышеозначенного епископа. Если баронесса де Савуази воспротивится такому сценарию, ей предоставят родословную герцогов Менских и подключат к этому делу Ватикан, который и вынесет соответствующее решение в пользу Ле Майского епископа.

Выслушав все это, баронесса вконец растерялась и побежала к королю с просьбой воспрепятствовать действиям епископа, угрожавшего конфискацией замка ее отца. Однако король не пожелал обострять отношений с папой и сообщил, что решение епископа не подлежит обсуждению, и он не намерен мешать святым отцам церкви в осуществлении их плана, который к тому же, если судить, по словам аббата, являлся вполне законным. На прощанье он выразил свое сожаление и посоветовал Камилле не упрямиться, дабы церковь за непослушание не объявила ее еретичкой, что сулило бы ей самые печальные последствия.

Убитая двойным горем, Камилла, не догадавшаяся спросить у аббата, почему эту тяжбу затеяли только сейчас, а не тогда, когда были живы ее отец и дядя, вернулась домой и погрузилась в тягостные размышления. Она решила немедленно посвятить в обстоятельства дела своего мужа, не зная еще, что тот отбыл в Голландию по торговым делам своей компании, и не догадываясь, что документы на законное владение замком, которые были пожалованы предкам де Савуази королем Карлом Мудрым, были похищены во время похорон старого барона и находились теперь за семью замками в одном из подвалов церкви Святого Венсана.

Но судьбе было угодно распорядиться иначе, нежели мыслил епископ. Виной всему оказался случай, произошедший со священником, тем самым, что исповедовал перед смертью старого барона, отпуская тому его земные грехи.

Один знакомый монах как-то пригласил его отобедать вместе с ним. За трапезой священник приналег на вино больше, чем следовало бы, благо, платить за это не надо было, и выболтал своему приятелю планы епископа. Монах оказался сметливым и тут же сообразил, кому и за сколько можно продать такие сведения. Он поехал в Париж, нашел прелата монастыря Нотр-Дам, с которым был знаком, и обо всем поведал ему. Получив вознаграждение, монах уехал восвояси, а прелат сообщил обстоятельства дела епископу Лангрскому Пьеру де Ганди, который через три года станет канцлером и милостынераздавателем у супруги Карла IX Елизаветы Австрийской.

Епископ позвал к себе аббата Д'Эпинака, наставника Генриха Гиза, и имел с ним следующий любопытный разговор:

— Мсье аббат, мне надлежит посвятить вас в обстоятельства некоего дела, касающегося приумножения богатства нашего монастыря.

Аббат, жадный и завистливый как Навуходоносор, немедленно ответил:

— Забота о благополучии и благосостоянии обители Христовой — есть первейший долг каждого христианина, исповедующего римско-апостольскую веру, единственно правильную на земле.

— И вы готовы выполнять все мои распоряжения, направленные во имя и во славу Христа?

— Как если бы они исходили из уст самого Всевышнего, господин епископ.

— Я знал, что не ошибусь в вас, а потому сразу же намерен посвятить вас в детали, зная вашу хватку в такого рода делах и ваш отряд головорезов, которых вы держите при себе.

— Монсеньор, — смиренно ответил аббат, разводя руками, — в наше неспокойное время нельзя ходить без охраны. Несмотря на мир в королевстве, гугеноты нынче стали свирепы, теперь они не стесняются убивать католиков среди бела дня. Я счел не лишним в этих условиях обеспечить охрану своей особы от посягательств еретиков.

— Причем охранники эти столь рьяно защищают своего господина, что трупы людей, порою вовсе и не причастных к вашей особе, находят далеко за пределами Парижа, — язвительно заметил епископ.

— Монсеньор, — ничуть не смутясь, произнес аббат, и кривая усмешка скользнула по его испещренному оспой лицу, — мои действия всегда были направлены к вящей славе Господней и предпринимаются мною во имя Матери нашей святой Церкви и истинной веры.

— Я никогда не сомневался в этом, мсье аббат. Но речь сейчас о другом. Я хочу привлечь вас, чтобы вернуть заблудшую овцу в стадо Христово. Речь идет о некоей госпоже де Савуази, дядя которой недавно умер и оставил своей племяннице большое состояние. Вам знакома эта особа?

— Да, она была ему знакома. Иначе он не был бы доверенным лицом епископа и человеком, водившим дружбу с самим Амоном Барресом, святым отцом ордена иезуитов, призванным Карлом Лотарингским в Париж, дабы путем выслеживания, вынюхивания, обмана, подлога, грабежа и насилия инквизиция могла выявлять злополучных еретиков и очищать тем самым нацию от скверны. Аббат знал баронессу еще со времен избиения в Васси. Именно тогда выяснилось, что некий шевалье де Лесдигьер, еще никому не известный юноша, вознамерился помешать герцогу Гизу напасть на гугенотов. Святая инквизиция, заинтересовавшись сим фактом, пожелала узнать, откуда этому молодому человеку, живущему в Париже, стало известно о Васси. Так всплыло имя любовницы Лесдигьера, о чем тут же стало известно аббату. И поскольку подозрение превратилось у него в уверенность, как это бывает с недалекими людьми и теми, кто всегда видит вокруг себя одних врагов, то Д'Эпинак затаил недоброе против мадам де Савуази и теперь ждал лишь удобного случая. Он уже ухватил ниточку, ведущую Камиллу к еретическому костру, делу способствовало также и то, что любовник ее был гугенотом. Осталось найти еще какую-нибудь улику, чтобы обвинить баронессу в пособничестве еретикам и колдовстве и возвести ее на костер.

— Узрев такое рвение в делах святой веры, г-н Баррес не преминет замолвить словечко перед Великим инквизитором, а тот посодействует Д'Эпинаку в приобретении аббатства в пригороде с прилежащими к нему землями и деревеньками. До каких же пор, в самом деле, ему ходить в помощниках у епископа? Аббат без аббатства — нонсенс!..

— Такими честолюбивыми мечтами тешил себя Д'Эпинак. Поэтому, едва речь зашла о Камилле де Савуази, как ноздри его раздулись, а глаза жадно заблестели в предчувствии близкой добычи.

— Однако что понадобилось от баронессы самому епископу? Уж не хочет ли он сам заняться этим делом и опередить его?..

И Д'Эпинак, подозрительно поглядев на епископа, с некоторой тревогой в голосе ответил:

— Да, мне знакома эта особа, монсиньор.

— Тем лучше, — продолжал Пьер де Гонди, не обращая внимания на перемену в поведении собеседника, — значит, не придется показывать ее вам. После смерти дяди баронесса облачилась в траур и все еще скорбит о его безвременной кончине. Надо довершить начатое Господом, дабы она полностью отреклась от всего мирского и, став невестой Христовой, посвятила себя служению Богу в одном из монастырей. А когда это случится, то ее богатство обретет святая церковь. И ваша задача в том, чтобы убедить ее покинуть земную юдоль в пользу одной из обителей нашей епархии. Вы понимаете меня, мсье аббат?

Д'Эпинак немного подумал, ни на секунду не забывая о своих коварных замыслах.

— Не проще ли, монсиньор, сфабриковать обвинение в колдовстве и возвести эту особу на костер? — предложил он. — Признаюсь, для меня было бы легче выполнить именно это поручение, да и вам меньше хлопот…

— А ее состояние! — перегнулся через стол епископ. — Об этом вы подумали? Оно тут же перейдет в королевскую казну или епископу Ле Мана, который уже протянул к нему руки, вознамерившись для этой цели женить на ней своего внука.

Д'Эпинак почувствовал, как ускользает от него вожделенное аббатство.

— Да, но чего ради ей соглашаться выходить замуж за человека, которого баронесса не любит и даже не знает? — спросил он.

— Епископ пригрозил, что в противном случае отберет у нее и замок, и земли.



— Чем он это мотивирует?

— Тем, что будто бы они принадлежали предкам его рода еще со времен Меровингов.

— С какой стати, в таком случае, барон де Савуази поселился в этом замке? — продолжал недоумевать аббат.

— Он был подарен ему королем Карлом Мудрым после одного из его походов.

— Значит, баронесса имеет дарственную на замок и земли, а следовательно, епископ не имеет никакого права претендовать на то, что якобы принадлежало его предкам около шести веков тому назад.

— Все это верно, но среди бумаг покойного не нашли той, что удостоверяла права барона на владение замком.

— Значит, ее выкрали, — заключил аббат.

— Выкрали?! — воскликнул епископ. — Святая Мадонна, я и не подумал об этом… Но кто же?

— Тот, кому это было нужно. Епископ Ле Мана. Не надеясь на сомнительную авантюру со своими предками, он выкрал бумагу, которая могла ему помешать. Теперь, я думаю, не без содействия папы надеется заполучить земли барона, женив на баронессе внука.

Епископ несколько раз энергично кивнул.

— Я вижу, вы прекрасно уяснили обстоятельства дела, мсье аббат. — Он встал из-за стола. — А посему должны понимать, сколь необходимо видеть эту женщину здоровой и невредимой в одном из наших монастырей. Позже, когда она сделает пожизненный вклад в нашу обитель, ее можно будет устранить, а до тех пор не смейте и пальцем ее тронуть.

— Я понял, монсиньор, — глухо отозвался аббат, уже переставший различать на горизонте силуэт стремительно уплывающего от него аббатства. — Но как заставить ее предпринять такой шаг? Ведь она еще молода и полна сил…

— А вы не понимаете? — Епископ покосился на собеседника.

— Признаюсь, я в полной растерянности, — пролепетал Д'Эпинак.

— Необходимо удвоить ее горе, — коротко бросил Пьер де Гонди и уставился в окно, где в утренней дымке на излучине Сены проступал силуэт аббатства Целестинцев. — Не зря ведь я вспомнил про ваших людей.

— Вы имеете ввиду ее мужа? — уточнил Д'Эпинак.

— Именно, господин аббат, — отозвался епископ, не меняя направления взгляда. — Ибо, насколько мне известно, кроме дяди и мужа у нее никого нет.

— Но она может завещать все свое богатство королю!

— Для того я и позвал вас сюда, чтобы вы с вашим умением убедили ее в неправильности и несвоевременности такого шага. Ибо кто как не святая Церковь защитит заблудшую от невзгод и печалей и даст приют ее измученной и истерзанной душе? Следует иметь в виду, что муж баронессы, весьма богатый и достойный человек, в случае своей смерти завещал все свое состояние, как в золоте, так и в движимом и недвижимом имуществе единственному близкому ему человеку — собственной жене.

— Монсиньор… — задыхаясь от волнения, проговорил аббат, глядя на неподвижную фигуру Лангрского епископа у окна. — Но откуда вам сие известно?

— Мне сообщил об этом его нотариус, — ответил епископ и, обернувшись, воззрился на аббата: — Вас что-то смущает, Д'Эпинак? Или вам впервой браться за подобного рода дело?

— Монсиньор, — сказал аббат, — с моей стороны я готов приложить все усилия к выполнению задуманного вами, но…

— Но что же?

— Как знать, не уподобимся ли мы Ахаву и Иесавели и не постигнет ли нас их горькая участь?

Епископ вспомнил сюжет из Библии, на который ссылался аббат, и, усмехнувшись, ответил:

— Вряд ли найдется второй мудрец Илия, который вступится за виноградники Навуфея. Что-нибудь еще не ясно? Судя по вашему виду, это так. Говорите.

— Монсиньор, мне кажется, мы не предусмотрели одной детали. Что, если вдова барона де Савуази вновь пожелает выйти замуж?

— Сразу же после смерти мужа? — Епископ усмехнулся. — Вряд ли это возможно. Что скажут о ней при дворе? Как всякая разумная и благочестивая женщина, дорожащая своей репутацией, она не рискнет сделать такой шаг.

— И все же? Ведь нельзя отбрасывать и такой вариант.

— Но за кого?.. Когда-то вы занялись этой особой, я помню это, а потому вам, как никому другому, известно, что в настоящий момент она не имеет кавалера, за которого могла бы выйти замуж.

— Вы забываете о ее любовнике, господине Лесдигьере.

— Он протестант, их союз невозможен. Или вы допускаете мысль, что Церковь закроет глаза на такой вопиющий факт?

— А если бы он переменил веру и стал католиком?

— Тогда… — Епископ даже покраснел и плотно сжал губы. — Тогда, господин аббат, мои планы, так же как и ваша миссия, с треском провалились бы в преисподнюю. Но, — с улыбкой добавил он после недолгого молчания, — этого не произойдет по той простой причине, что шевалье Лесдигьер, насколько мне представляется, никогда не решится на это.

— Быть может… устранить и его? — робко предложил Д'Эпинак.

— Этого не стоит делать по трем причинам, — ответил епископ. — Первая: вы рискуете при этом не только жизнями ваших головорезов, но и своей собственной. Или вы забыли, что его называют первой шпагой Парижа и одной из лучших шпаг Франции?

— Но есть другие способы…

— Второе. Покусившись на жизнь этого дворянина, вы навлечете не только на свою, но и на мою голову гнев вдовствующей королевы, которая весьма благоволит этому молодому человеку, так же как и король, ее сын, и конечно же узнает, чьих это рук дело. Мне не хотелось бы вызвать в свой адрес неудовольствие Екатерины Медичи, то же советую и вам, а поскольку она к тому же дружна с Пием V, то, надо полагать, и с этой стороны нас с вами по головке не погладят; мало того, наши с вами шапочки скатятся с наших голов… а может, и сами головы.

— Святой боже!

— И третье. Кому как не господину Лесдигьеру защищать баронессу от непрошенных любовников, тем паче женихов, в числе которых может оказаться, конечно же, католик? Вы понимаете меня? Я возвращаюсь к разговору о замужестве.

— Я понимаю вас, монсиньор.

— Я рад, что мне не пришлось вам долго объяснять. — Епископ протянул руку к двери. — Ступайте, Д'Эпинак, и да будет с вами Бог! — и он очертил в воздухе крест.

Аббат слегка поклонился и вышел.

Во исполнение планов епископа аббат Д'Эпинак тут же начал атаку в указанном направлении. Прошло еще несколько дней, и безутешная племянница, при жизни своего дяди боготворившая его, неожиданно получила известие о внезапной смерти мужа, которого она если и не любила, то уважала и почитала не только как законного супруга, но и как человека, представлявшего собою новый тип людей — банкиров, предпринимателей и торгашей. Ибо как женщина умная, она понимала, что старина с ее обычаями, традициями и нормами морали уже отступала на второй план, а на смену ей приходил новый строй и новый человек.

Такие понятия, как честь, доблесть, рыцарство и благородство, безвозвратно канули в прошлое, их место занимали личные деловые качества, предпринимательская хватка, труд в поте лица, добывание денег любыми путями, включая торговлю и бизнес. Последним рыцарем Франции был Генрих II, и свидетелем этого смертельного поединка был древний памятник архитектуры, мрачный осколок старины — Турнельский замок. Год тому назад Екатерина Медичи, повинуясь ветру перемен, приказала снести этот дворец и вычеркнуть таким образом воспоминание о последнем кровавом турнире и последнем рыцаре.

Человеком нового времени и являлся муж баронессы, но именно он и пострадал в числе первых от поповского мракобесия, тянущего страну назад, в пучину темноты и невежества.

Теперь несчастная вдова совсем пала духом, и в это самое время перед ней возник некий аббат из монастыря Нотр-Дам, который вкрадчивым голосом принялся уговаривать ее стать невестой Христовой. Если мысль эта недели две тому назад показалась бы ей ужасающей и отвратительной по своей сущности, то сейчас, убитая двойным горем, она вначале слабо сопротивлялась, а потом и вовсе сдалась на увещевания аббата. Д'Эпинак удовлетворенно потирал руки: через несколько дней баронесса де Савуази должна была принять постриг и монашеский сан в одном из женских монастырей под именем сестры Руперты, но… тут вмешался Лесдигьер.

Она рассказала ему обо всем накануне отречения, и он буквально вырвал ее из лап Церкви, понимая, что они хотят заживо похоронить баронессу в стенах монастыря. Тогда же он догадался и о том, для чего это было нужно аббату. И Лесдигьер принял единственное правильное решение, которое, кстати, подсказал друг Шомберг. Он женился на Камилле де Савуази, а поскольку для этого требовалось переменить веру, то он сделал и этот шаг, оставив с носом епископа и аббата, затаивших с тех пор на него злобу.

Зато Камилла о большем счастье не могла и мечтать. Мало того, что она оказалась нежно любящей и преданной супругой, а еще подарила мужу больше полумиллиона ливров золотом, которые он тут же отдал адмиралу и принцу для найма немецких рейтаров и для покупки мушкетов и пушек. Узнав об этом, баронесса слегка пожурила любимого, но на следующее утро пообещала дать ему еще столько, сколько он попросит.

Что же касается епископа Ле Мана, то и ему не повезло. В своих стяжаниях он совсем упустил из виду, что дарственная на замки и земли составлялась, как правило, обычно в двух экземплярах: один находился у нового хозяина, другой попадал в королевский архив. По просьбе Лесдигьера (и совету старого коннетабля) король отдал приказание разыскать сей документ, и тот после долгих поисков был извлечен на свет божий из пыли времени, из тьмы веков.

Глава 3

Вести из Парижа

Поздно вечером в замок, где остановились Екатерина и Карл после инспектирования пикардийских крепостей, прискакал гонец на взмыленной лошади и потребовал немедленно провести его к королю. Его ввели в апартаменты королевы — пыльного, усталого, с возбужденными глазами и пересохшими губами.

Карл сидел в кресле и, скрестив руки, нахмурясь, глядел на вошедшего. Королева-мать стояла справа от кресла, взгляд ее выражал крайнее удивление: что надо этому человеку здесь, в такое время?

— Откуда вы, сударь, и кто вы? — коротко спросил король.

— Из Парижа, сир, меня зовут Гаспар де Шомберг, — склонив голову, ответил гонец.

— Ваше имя как будто мне знакомо. Где я мог слышать его?

— Не знаю, сир, но думаю, на балу в Турнельском замке в прошлом году.

Король несколько раз кивнул:

— М-м, да-да, кажется, припоминаю. Друг мсье Лесдигьера?

— Вы не ошиблись, сир.

— М-да, так чего же вы хотите, господин де Шомберг? Чего ради вы примчались сюда сломя голову, да еще в такой поздний час? Кажется, скоро одиннадцать. Вас кто-нибудь послал?

— Меня послал коннетабль.

Теперь роли переменились. Чело Карла разгладилось, тревога исчезла, кажется, он даже украдкой зевнул.

Королева-мать, напротив, нахмурилась. Кровь отлила от лица. Она поняла, что гонец привез чрезвычайно важное известие, иначе он не выглядел бы таким возбужденным. Не сводя с него глаз, она сделала шаг вперед:

— Говорите, сударь! Что случилось в Париже?

И Шомберг ответил:

— Войско гугенотов во главе с принцем Конде и адмиралом Колиньи направляется сюда.

Она даже не успела испугаться, только быстро спросила:

— Зачем?

— Чтобы захватить в плен короля и его мать.

У нее упало сердце. Екатерина зашаталась, все поплыло перед глазами. Свободной рукой она ухватилась за спинку кресла, в котором сидел ее сын.

— Матушка, да что же это такое! — вскричал Карл и вскочил. — Ведь мы заключили мир! Зачем они идут сюда? Что им надо?

Она не могла ему ответить, потому что комната в ее глазах вдруг стала переворачиваться вверх дном. Огромным усилием воли она еще держалась на ногах, но язык не повиновался ей, а мозг отказывался воспринимать услышанное. Все же она нашла в себе силы спросить:

— Откуда это известно?

— Мне сообщил эту весть коннетабль.

— А ему?

— Ему передал ночью человек, который слышал это собственными ушами из уст Ларошфуко, собиравшего гугенотов близ Сен-Дени. Они соединятся с другими такими же отрядами в Розе-ан-Бри и оттуда отправятся сюда, чтобы захватить в плен короля. Сейчас они уже в пути.

— Боже мой! Опять война?!.

— Да, ваше величество. Я пришел сказать вам, чтобы вы немедленно покинули замок. Я привел с собой пятьдесят человек, они ждут приказаний вашего величества и стоят внизу, у рва. Бегите, государь, пока еще не поздно! Торопитесь, дорога каждая минута. Протестанты вот-вот нагрянут сюда.

Екатерина отвернулась и медленной старческой поступью, покачивая юбками, направилась к окну. Подошла, остановилась, вперила взгляд на горизонт, темнеющий вдали, потом подняла руки к лицу, в них был платок. Король и Шомберг молча смотрели на нее, не зная, что сказать, на что решиться. Сейчас решение должна принять королева, они оба понимали это и ждали. Стояли и ждали.

Медленно тянулось время. В комнате висела тревожная тишина. Чувствовалось, что сейчас что-то должно произойти, но что именно — не знал никто. По-видимому, нужен был какой-то толчок, всего одно слово, которое вывело бы из оцепенения эту женщину, застывшую у окна, будто изваяние.

И это слово прозвучало.

Его произнес король:

— Матушка… — И он протянул к ней руки, как тогда, много лет тому назад, когда он был еще совсем маленький.

И она не выдержала. Сердце этой каменной женщины, никогда не подводившее ее, на сей раз сдало. Она уже не могла сдержать себя. Плечи ее вздрогнули раз, другой, третий, Екатерина всхлипнула и зарыдала.

Карл остолбенел и вытаращил глаза. Он никогда не видел, как плачет мать. Даже когда умер его брат Франциск. Говорят, слезы на ее лице отсутствовали даже во время похорон ее четверых детей, которых смерть забрала в младенчестве.

Королева стояла и думала, за что Господь посылает ей такое наказание? Она так стремилась к миру, столько сделала для этого, угробила уйму сил и средств, не спала ночами, лебезила перед одними, задабривала других, угрожала третьим; она предприняла целое двухлетнее путешествие для того, чтобы навести порядок в стране, наказать виновных и наградить обиженных; она добилась этого мира ценой невероятных усилий, он был выстрадан ею; она спала и грезила о том, чтобы католики и гугеноты перестали убивать друг друга; она видела своих детей радостными и счастливыми в государстве, где нет войн и ненависти, где царят любовь и согласие. Столько лет Екатерина потратила на то, чтобы все видели ее Францию процветающей страной и великой державой! Отдавшись самозабвенно этой цели, она рассорилась с Филиппом Испанским, который признавал лишь одно средство — террор и костры. От нее отвернулся папа, который заодно с Филиппом. Но она, вопреки всем, полюбовно решила этот вопрос, и теперь в ее королевстве царят благоденствие и мир. Но так ли это? Быть может, ей лишь казалось? А на самом деле?.. Все начинается сначала. И кто опять зачинщик смуты? Гугеноты…

И тогда в душе ее поднялась злость, а в уме стал зреть план мести, как набухшее зерно, попавшее на благодатную почву. Месть — им, отверженным, гонимым, для которых она столько сделала, отплатили ей такой черной неблагодарностью. Пять долгих лет Екатерина будет вынашивать этот зловещий план, когда она жестоко отомстит за свое унижение, и месть старой обиженной королевы как эхо прокатится по Франции и всколыхнет весь мир. И люди на протяжении столетий будут с содроганием вспоминать тот день и час 24 августа.

А сейчас ей нельзя опускать руки. Она все-таки принцесса французского и флорентийского домов, и ей не след предаваться слабости и распускать нюни.

Вытерев платком остатки слез, Екатерина вздохнула полной грудью и повернулась. Никаких следов на лице, ничего, только губы плотно сжаты, да глаза темнее обычного.

Бежать! Он прав, этот молодой человек, слуга коннетабля:

— Крийон! Скорее позовите сюда Крийона!

За ним побежали.

— Господин Шомберг, — королева вплотную подошла к гвардейцу, буравя его глазами, — вы только что были свидетелем моей слабости. Невольным свидетелем…

Шомберг поклонился:

— Ваше величество, клянусь прахом своих родных, ни одна живая душа не узнает о том, что здесь произошло. Вы властительница, а значит, не должны проявлять слабость. Это может дурно повлиять на подданных…

— Вы не скажете о том коннетаблю?

— Нет, ваше величество.

— Я верю вам, господин офицер. Вы честный человек, я вижу это по вашему лицу. Мне бы таких людей… Когда вернемся в Париж, я отблагодарю вас.

В это время вошел Крийон. Она бросилась к нему:

— Крийон, мы немедленно отправляемся в дорогу! Прикажите седлать лошадей! Господин Шомберг поможет вам. Его и ваши приказы — это мои приказы. В дорогу ничего лишнего не брать, моих фрейлин оставить здесь. Вы поняли меня, господа?

— Как если бы эти слова исходили от самого Господа Бога, ваше величество.

— Мы едем в Мо. Факелов не зажигать! За малейшее неповиновение убивать на месте! Только так мы сможем сохранить свои жизни, а значит, жизнь Франции. Идите, мои храбрые дворяне! Король через несколько минут будет готов.

Оба поклонились и стремительно вышли.

Войско гугенотов подошло к замку два часа спустя после бегства королевы с сыном. Увидев большой вооруженный отряд у ворот, стражники заупрямились, не желая впускать непрошенных гостей, и Конде дал приказ выбить ворота бревнами, как это делали в давние времена при взятии крепостей. Когда, наконец, вход оказался свободным, часть войска, состоящая из ста пехотинцев и пятидесяти всадников, сразу же ринулась во двор замка.

Конде в сопровождении Ларошфуко, Ла Ну и двух десятков дворян бросился в королевские покои, ища тех, за кем они сюда пришли. Но кроме насмерть перепуганных нескольких фрейлин да дворцовой прислуги им не удалось обнаружить никого.

— Искать везде! Обшарить каждый уголок замка, они должны быть где-то здесь! — распоряжался Конде.

Начались поиски. Привели двух дрожащих фрейлин и двух слуг и тут же устроили допрос. Вначале все отпирались, уверяя, что ничего не знают, но после того, как захрустели кости у одного из них и потекла кровь из разбитого носа у второго, фрейлины, которым пригрозили, что с ними сделают то же самое, признались, что королева с сыном выехала из замка два часа тому назад.

— Куда они поехали?

— Это нам неизвестно.

— Много ли с ними было охраны?

— Около двухсот швейцарцев.

— Почему королева не взяла вас с собой?

Молчание. Обе пожали плечами.

Матиньон, который примчался сразу же, едва узнал о готовящемся мятеже, резко завернул одной из них за спину руку. Та истошно закричала и быстро заговорила:

— Приехал какой-то человек от коннетабля и что-то передал королю. Их величества быстро собрались и тут же покинули замок, не взяв никого с собой.

— Нас предали! — воскликнул Конде и приказал отпустить фрейлин. — Коннетаблю стало известно о наших замыслах и он предупредил королеву!

— Стоит ли верить этим двум шлюхам? — возразил Ла Ну. — Быть может, все же они прячутся где-то в замке?

Стали возвращаться один за другим посланные на розыски. Никто ничего не нашел. Никаких следов. В дверях показался Бельевр.

— Ну? — спросил его Конде. — Что обнаружилось в ходе осмотра?

— Монсиньор, во дворе и в помещениях нет ни одного солдата, ни одной лошади нигде, только запряжные. Королевская карета пуста, в остальных фрейлины. Мы напрасно теряем время; тех, кого мы ищем, здесь нет.

— Фрейлины признались, что король покинул замок два часа тому назад.

— Не вижу смысла не верить этому, монсиньор.

— Принц, если мы сейчас же бросимся в погоню, мы сможем настичь беглецов, — предложил Ларошфуко. — Скорость их передвижения в ночи невелика. Мы сразу же узнаем их по факелам, если они не догадаются их не зажигать.

— А вы знаете направление? — спросил Ла Ну.

Конде поднялся и решительно объявил:

— В сторону Парижа, у них нет выбора — только под защиту его стен и войск коннетабля и кардинала.

— Но в Париж они не попадут, — напомнил Ларошфуко. — Вокруг города повсюду расставлены наши пикеты, а с северо-востока подступы охраняются пятью сотнями всадников под командой Д'Андело.

— Значит, — произнес Конде, — королева остановится в ближайшем к Парижу замке и будет ждать подкрепления.

— Верно, монсиньор, а ближайший к Парижу замок — Мо!

— Браво, Ларошфуко! На коней, господа! Мы осадим Мо и силой возьмем то, что нам нужно!

И все войско гугенотов, освещая факелами путь, бросилось в погоню.

Глава 4

Погоня

Но королева предвидела такой оборот дела и, едва они с сыном прибыли в Мо, послала в ближайшую крепость Шато-Тьерри за подкреплением.

Шел уже второй час ночи, когда отряд швейцарцев в стальных доспехах численностью в пятьсот человек прибыл из Шато-Тьерри под стены Мо. Екатерина и тут не стала терять времени. Подумав о том, что грохот колес экипажа и сам вид кареты (хотя она была без герба, в ней они покинули замок) точно укажут преследователям их цель, королева с сыном пешком, в чем были, в окружении целого леса пик швейцарцев молча, без единого факела, по темной дороге бросились бежать к Парижу. Буквально бежать, задыхаясь, глотая пыль, ничего не видя перед собой. Только бряцание оружия в глухой ночи выдавало их и говорило о том, что здесь идет войско численностью около восьмисот человек.

Неожиданно, как снег на голову, на беглецов налетела протестантская конница. Это был передовой отряд численностью в сто рейтар. Швейцарцы, ощетинившиеся копьями, и всадники, мигом взобравшиеся на коней, быстро разметали конницу неприятеля, и она, понеся некоторые потери, отступила в сторону Парижа. Прошло еще с четверть часа, и налет повторился; теперь рейтаров было около двух сотен, и с ними пришлось повозиться дольше.

И тут Екатерина догадалась изменить маршрут. Противник наверняка знает, что она двигается по направлению к Тампльским воротам, именно там ее с сыном и может ждать самый многочисленный отряд врагов. И она приказала свернуть на проселочную дорогу, шедшую обходным путем на расстоянии около десяти лье от стен Парижа. Этот путь вел к воротам Сент-Антуан. Зная, что гугеноты не располагают столь значительными силами, чтобы у каждого из ворот выставить пикеты по тысяче всадников, она рассчитывала еще и на солдат коннетабля, как всегда охранявших Сент-Антуанские ворота бдительнее, нежели другие. Они помогли бы ей в случае стычки с гугенотами у самых ворот.

Таков был ее план, и не было у нее времени придумывать другой. И она дала сигнал к началу действий.

Двести пятьдесят человек вскочили на лошадей, своих и трофейных, и помчались обходным маневром в сторону Сены. В середине отряда — королева-мать, рядом — ее сын. Копьеносцы, следуя быстрым маршем, должны были прикрывать их с тыла. Это был последний козырь Екатерины. И он оправдал ее надежды.

Заметив вдалеке башни Бастилии, уже вдыхая, относимый к ним сильным ветром, запах копоти от факелов, горевших вокруг ворот Сент-Антуан, запах, роднее и милее которого теперь не было для Екатерины ничего на свете, она услышала позади многочисленный торопливый топот копыт лошадей и воинствующие крики. Она обернулась на всем скаку: протестантская конница, ярко освещенная факелами, догоняла их.

Ее маленький отряд заметил преследователей, и когда до ворот оставалось чуть менее четверти лье, две сотни всадников развернулись и, выставив вперед копья и шпаги, грудью встретили протестантскую конницу.

А Екатерина с сыном и пятидесятью оставшихся с ними всадников вихрем влетели в ворота и помчались по улице вниз. У дворца коннетабля Екатерина соскочила с лошади, как полоумная бросилась вперед, увидев Анна Монморанси, торопившегося к ней, и упала к нему на грудь, вся дрожа от пережитого страха. Сжимая в объятиях королеву, старый коннетабль слышал ее частое, глубокое дыхание. Придворные, окружив их со всех сторон, чуяли за всем этим вновь наступившее бедствие и молчали, нахмурясь и опустив головы.

Это было 28 сентября 1567 года.

Время — четыре часа утра.

Видя провал операции по захвату короля, Конде отвел отряды на север, и они расположились лагерем в Сен-Дени. В течение нескольких дней к ним со всех сторон подходило подкрепление, которое Ла Ну привел из-под Орлеана, а Ларошфуко из Бретани. Кроме этого местные дворяне-гугеноты, узнав о предстоящей войне, побросав свои поместья, спешили в Сен-Дени на помощь принцу и адмиралу. Таким образом, в мерных числах октября у гугенотов была армия в три тысячи солдат и более двух тысяч всадников. Еще через несколько дней герцог де Лонгвилль привел с юга двести аркебузиров и пятьсот конников, мобилизованных им из рейтар и народного ополчения Сентонжа и Пуату.

Монморанси в стенах Парижа располагал пятнадцатью тысячами пеших солдат и семью тысячами всадников. К концу октября это число еще более увеличилось, сюда же подключилось и городское ополчение.

Тучи сгущались. Вот-вот должна была произойти схватка, но никто не решался начать первым. Коннетабль чего-то ждал, располагая значительно большими силами.

А город шумел, словно растревоженный улей. Повсюду — на улицах, перекрестках и площадях парижане бранили гугенотов, призывая на их головы все мыслимые кары и проклятия. Вновь бесновались со своих кафедр монахи, призывая паству встать на защиту святой веры христовой и оградить город от безбожников, посмевших идти против церкви, своего короля и законов божьих. Была объявлена всеобщая мобилизация, горожане вооружались, создавались отряды народной милиции, готовые помогать солдатам при штурме неприятелем городских стен.

Нетрудно представить, как чувствовали себя при этом протестанты, жившие в самом городе. Мирные и не имевшие никакого отношения к мятежу, они были как на раскаленных угольях, видя направленные на них отовсюду враждебные взгляды католиков и не без оснований опасаясь за свои жизни, стоило лишь кому-либо бросить клич к их избиению.

Три дня тому назад Екатерина позвала к себе коннетабля. Тут же присутствовал и король.

— Монморанси, я думаю, вы понимаете, что столкновение двух лагерей неизбежно.

— Мадам, об этом уже повсюду говорят в открытую.

— Каково ваше настроение в связи с этим?

— Старый воин всегда готов к защите отечества.

— Вот именно, к защите! — подхватила Екатерина. — Протестанты не ведают, что творят. Они хотят взять власть в свои руки, но не понимают, даже в случае удачи, они не смогут своими малочисленными силами противостоять католической армии Филиппа Испанского, он сразу же бросится во Францию и расшвыряет их, как павшую листву разносит порыв ветра. Что будет потом, догадаться нетрудно. Он станет хозяйничать здесь так же, как в Нидерландах и в своих заокеанских колониях. Потом они с Гизами раздерут Францию пополам: те возьмут себе восток, испанец — запад и юг. Здесь и конец всему.

— Ваша правда, мадам, — кивнул Анн де Монморанси, — так оно и случится, и наш долг не допустить этого.

— На вас я возлагаю ответственность за это сражение, ибо других полководцев у меня нет, — сурово сказала Екатерина. — Вы уже далеко не молоды, но вам единственно, как старому и испытанному воину, могу доверить я это дело, ибо верю в ваш великий гений и знаю, что вы, как никто другой, понимаете всю важность создавшегося положения и не дадите гугенотам одержать верх.

— Им это и не удастся, ваше величество. Силы их раз в пять меньше наших, к тому же у них совсем нет пушек, которые есть у нас.

— Кроме того, — загадочно улыбнулась Екатерина, — я получила депешу, что Альба любезно согласился нам помочь и посылает в Париж две тысячи всадников — тяжелая кавалерия с мечами и закованная в броню.

Старый полководец нахмурился:

— Стоит ли вовлекать в это испанцев? Ужели мы не обойдемся своими силами?

— Обойдемся. Но так победа будет еще вернее. Надо использовать все средства.

— Однако испанец попросит плату за свою услугу.

— Лучше заплатить ему то, что он попросит, нежели отдать на разграбление всю Францию.

— Выходит, мы будем ждать этих броненосцев, а до тех пор ничего не предпринимать? А если гугеноты начнут первыми?

— С их-то силами против стен Парижа? Пусть только попробуют. Мы их помаринуем денек-другой, а затем выпустим на них наших солдат сразу с трех сторон: через Монмартрские ворота, Тампль и Сен-Дени.

— Их полководцы не глупее нас с вами, ваше величество, а потому вряд ли решатся на такой необдуманный шаг, влекущий за собой окружение. Но если это и произойдет, то Колиньи не бросит всю свою армию к воротам Сен-Дени. Часть он разместит на левом, другую на правом крыле, третья часть останется в тылу, за спинами осаждающих.

— Что же, в таком случае, у него останется перед северными воротами? Горстка храбрецов численностью в семьсот-восемьсот человек?

— С такими силами я не рискнул бы подходить к стенам города и встретить лобовой удар противника числом в четыре-пять тысяч солдат, да еще и с пушками.

— Поэтому они и не пойдут на Париж, Монморанси, а будут ждать в Сен-Дени, когда мы первые произведем вылазку. И мы ее произведем, клянусь святой Девой Марией, как только прибудут солдаты Альбы. Пусть они отдают свои жизни, а мы побережем свои, коли уж так или иначе придется расплачиваться с ним. Но до той поры, я полагаю, все же следует попробовать уладить конфликт мирным путем. Видит Бог, как не по нутру мне все эти дурацкие сражения, которые в конечном итоге обескровливают нацию.

— Вы предлагаете послать парламентера в Сен-Дени с предложением добровольной сдачи, дабы предотвратить кровопролитие?.. Ничего не выйдет, в них еще свежо воспоминание про Амбуаз.

— И все же мы должны попытаться. Этим я в известной степени реабилитирую себя хотя бы в своих собственных глазах, во-первых, как правительница, во-вторых — как женщина.

— Понимаю вас, — промолвил Монморанси.

— Я согласен с королевой, — подал голос Карл. — Почему, в самом деле, не попробовать, быть может, они одумаются?

— Что ж, коли на то воля короля, никто возражать не станет, — сухо поклонился коннетабль королю.

— Кого мы отправим с этим поручением? — спросила Екатерина.

— Нашего герольда, господина де Кервенуа.

— При этом мы соблюдем старинный церемониал о взаимных переговорах воюющих сторон, — неожиданно вспомнил Карл кое-что из уроков, преподанных ему когда-то Альбером де Гонди.

Королева-мать улыбнулась:

— Мы предпримем попытку примирения, чтобы потом никто не упрекнул нас, что мы не сделали все возможное, дабы избежать войны. С этой миссией я пошлю вас, Монморанси. Уверена, вас они не тронут ни как посла, ни как главнокомандующего, который заслуживает огромного уважения.

— Хорошо, ваше величество.

Глава 5

Переговоры

7 октября в штаб-квартиру Сен-Дени прибыл господин де Кервенуа и тотчас потребовал принять его.

— Только не вздумайте заявить, — сразу разгадал намерение посла Конде, — что правительство требует от вождей восставшей партии явиться к нему, так сказать, с повинной. А теперь говорите. Ну, что же вы молчите, будто вас сосватали за бедную пастушку вместо принцессы?

И герольд торжественно объявил:

— Его величество король Карл IX требует от его высочества принца Бурбонского герцога де Конде, а также от адмирала Франции Гаспара де Колиньи и его брата господина Франсуа Д'Андело явиться к нему лично и без оружия.

Д'Андело рассмеялся.

— А зачем? — спросил принц, криво усмехаясь.

— Его величество не станет творить беззаконие и поступит по справедливости. В случае вашего повиновения его воле, он определит легкую меру наказания для каждого из вас, дабы в будущем вы не повторяли подобных ошибок и дабы ваши заблуждения послужили назидательным примером для других.

— Легкую меру? — сразу же ухватился за это Д'Андело. — Какую же именно?

— Могу сказать вам, брат, если вы еще не догадались, — отозвался Колиньи. — Удар топором по шее на Гревской площади. Мгновенно и безболезненно. Вот что король называет легкой мерой.

— Не так ли, господин посол? — ядовито спросил Конде. — Ведь именно это имеет в виду Карл IX, говоря о справедливости по отношению к нам?

Лицо герольда осталось невозмутимым. Он продолжал:

— Его величество хочет предупредить, что у вас нет никаких шансов на победу. Ваша добровольная капитуляция принесет вам и королю Франции несомненно большее удовлетворение, нежели разгром ваших войск и ваше пленение или смерть.

Никто не проронил ни слова.

— Мы всего лишь защищаемся, но не нападаем, — после продолжительной паузы произнес Конде. — Нам непонятны мотивы действий правительства, собирающего и концентрирующего войска из наемников и католиков Франции по всей территории страны. Мы полагаем, что меры эти предприняты против нас, а потому и взялись за оружие, дабы не быть застигнутыми врасплох в своих постелях.

Посол услышал то, что хотел. Ему надо было узнать причину мятежа. Но истина крылась в другом. В чем — он не понимал, а ему не сказали.

Посол молчал. Принц Конде добавил на прощанье:

— Ступайте обратно и передайте своему королю, что мы слишком хорошо помним Амбуаз и знаем цену королевским обещаниям.

— Должен ли я еще что-нибудь передать своему королю? — холодно спросил герольд.

— Да. Передайте, что мы уже заждались, ожидая его к себе в гости.

— Мой долг напомнить вам, — заканчивая свою миссию, сказал Кервенуа, — что в случае неповиновения вас всех обвинят в организации бунта против короля. Чем это грозит — вам известно.

— А в случае повиновения не обвинят?

Герольд не нашелся, что ответить.

— Ступайте, господин Кервенуа, другого ответа не будет. Матиньон, отдай распоряжение, чтобы господина посла пропустили через наши заслоны.

На другой день в Сен-Дени явился коннетабль с предложением мира.

— А потом? Что будет потом? — спросил адмирал. — Она выловит нас всех поодиночке и велит возить наши головы по улицам и площадям Парижа в назидание остальным?

— Чего же вы хотите? Каковы ваши требования? — спросил коннетабль.

— Никаких. Мы боремся за свою веру, — ответил Д'Андело.

— Кто же вам мешает верить и дальше в вашего Бога?

— Бог один, но подходы к вере в Него разные. И вы сами это знаете, господин коннетабль.

— Знаю, но не понимаю вашей программы.

— К чему было призывать на нашу землю столько иноземных солдат? Конечно же, для борьбы с нами. Что ж, мы готовы, зовите хоть пол-Европы, мы грудью встанем на защиту отечества и во имя истинной веры.

— Нас притесняли по всей Франции — всегда и везде, — заговорил Колиньи. — Наша вера — как чума на ваши головы. Вы спите и видите себя во власти фанатиков-изуверов и испанских иезуитов, прикрывающих свои грязные дела папской тиарой. Дух Просвещения витает в Европе, но вы, ослепленные и одурманенные безумными речами бесноватых монахов, вы, осеняющие себя крестом и молящиеся размалеванному на все лады лику Христа, вы упорно не желаете видеть этого. Церковники стремятся оболванить народ, запугать его адовыми муками, внушая, что, игнорируя церковь воинствующую, невозможно общаться с церковью небесной. Иначе, зачем тогда они, кто тогда станет набивать их карманы, кто станет покупать дурацкие бумажки, именуемые индульгенциями, и никому не нужные куски металла, тряпки, уголь, дерево, волосы и прочую нечисть, выдаваемую попами за святые мощи и атрибуты никому не ведомых святых, имена которых и придуманы вашими святошами для этой цели? До каких же пор будет продолжаться этот обман и околпачивание народа с целью выжать из него последнее, что еще осталось? Мы же боремся за чистую веру — без попов, епископов и кардиналов. Прямое общение с Богом, минуя церковь! Вот почему мы здесь. Мы боремся с попами, но, поскольку вы сторонник их идеологии, мы будем драться с вами.

— Вы говорите со мной, адмирал, будто я — ярый сторонник католицизма.

— Да, мне известны ваши взгляды на религию. Вы умеренный католик, из тех, для которых вера — не главное, важнее благо государства. Все, что вы слышали, можете передать вашим попам, а то, думаю, они до сих пор до конца не представляют себе, кто такие гугеноты и чего они хотят.

— Для нас благо государства не менее ценно, чем для вас, — прибавил Конде, — но и вера для нас тоже важна. Вот видите, какая между нами разница, и, боюсь, что никакие доводы уже не изменят существующего соотношения сил и мировоззрений.

Коннетабль горестно покачал головой:

— Если бы ваши речи услышали церковники, вас всех отлучили бы от церкви, предали анафеме и приговорили к сожжению на костре.

— Хорошо, что вы не принадлежите к духовенству, — улыбнулся Конде.

— Безумные страдальцы, — продолжал Монморанси, тяжело вздохнув, — видит Бог, мне искренне вас жаль. На что вы надеетесь? Ведь вы знаете, что ваши силы ничтожны по сравнению с нашими.

— Мы уповаем на Божье заступничество. Мы помолимся Богу, и Он просветит нас и поможет нам.

— Вы правы, мы страдальцы, — заговорил Д'Андело. — Нас убивают по всей стране, нам не дают молиться, наши дома разоряют, а наших жен и дочерей насилуют, Королевские суды в ста случаях из ста выносят обвинения против нас, а мы все это терпим, будто мы не французы, а индейцы, дикий и чуждый народ, которых испанцы толпами сжигают на кострах во славу католической веры. Так можем ли мы не бороться? Можем ли и дальше мириться с таким положением? Вот почему мы здесь, и мы требуем у короля ответа: подданные ли мы его?

— Разве кто-то в этом сомневается?

— Тогда почему свобода вероисповедания предоставлена нам лишь на бумаге, но не на деле? Молитесь, кому как нравится! Как кому захочется! Вот чего мы хотим. Зачем король собрал войска на границе? Уж, не для борьбы ли с нами? Мы требуем смерти для Гизов, пусть король казнит Монлюка, этого изувера и палача, на совести которого сотни убийств и грабежей наших братьев. Почему же ему все прощается, а нас вешают только потому, что вместо мессы мы желаем слушать проповедь? Или этому — грабежу, разбою и убийствам — учит ваша святая римская церковь? Чем же она тогда лучше нашей, которая призывает единственно к смирению и любви к ближнему?

Коннетабль покраснел. Возразить на все это было нечего, настолько правдивыми были слова оратора.

— Господин Д'Андело, вам бы проповедником быть…

— И во исполнение этой миссии вернуться в Париж, а потом взойти на костер, который угодливо разожгут под моими ногами католические святоши, — закончил Д'Андело свой монолог.

— Наши требования невыполнимы, и мы знаем это, коннетабль, — произнес Конде. — Вот почему мы с оружием в руках пришли защищать свои принципы и требовать должного к нам уважения.

— Вы ставите какие-то условия?

— Одним из них является ликвидация католических гарнизонов в протестантских городах и замена ваших наместников нашими. Мы хотим действительной свободы вероисповедания хотя бы в южных и западных городах, мы просим расширить границы наваррского королевства и объявить его суверенным государством с протестантской религией. Ну, что вы ответите на это, Монморанси? Или, вернее, что ответит король?.. Впрочем, мы знаем это и без вас. Мы добиваемся свободы и справедливости уже не один год, потеряв на этом ристалище немало светлых голов и, я уверен, потеряем еще, но мы не отступим от своего и будем бороться за нашу святую веру до конца.

— Таков ваш ответ?

— Да, можете передать его королю.

Коннетабль, понимая, что миссия провалена, решил сделать последнюю попытку:

— Вы спрашивали о причинах концентрации войск на границах государства. Вы подозреваете, что это — заслон для немецких протестантов, которые не смогут прийти к вам на помощь, когда на вас нападут? Так вот, это всего лишь вынужденная мера защиты от непрошенного вторжения испанцев на нашу территорию.

— Испанцев? Друзей Екатерины Медичи? Мы вам не верим.

Убеждать их, так же как и разубеждать, не было никакого смысла. Старый Монморанси понимал это, годы жизни научили его быть тонким психологом и чувствовать остроту момента, его непреложность и непоколебимость.

Он тяжело поднялся, помолчал, потом произнес:

— Прощайте, господа.

— Нет, до встречи на поле битвы, господин главнокомандующий.

— И все же я прощаюсь с вами, ибо чувствую, что битва эта окажется для кого-то из нас последней.

— В таком случае, прощайте, Монморанси.

Вернувшись в Париж, коннетабль тут же поспешил к королеве.

— Ну, что? — спросила она с читаемой надеждой во взгляде. — Они не приняли мира?

— Нет. Они решили биться за свою веру.

Огонек надежды потух в ее глазах. Она опустила их:

— Я так и знала.

Он передал содержание их беседы и сам же резюмировал:

— Их требования невыполнимы, и никаким обещаниям они уже не поверят. Нам предстоит кровопролитное сражение, мадам.

— Они сами избрали этот путь.

— Их вины здесь нет.

Она вопросительно уставилась на него.

— Они полагают, что король намеренно собрал против них войска. Их действия — всего лишь готовность к отпору.

— Вы пробовали переубедить их? Открыть им глаза на действительное положение вещей?

— Я пытался, но у меня ничего не вышло. Они стоят на своем. Они готовы к бою.

И он постарался объяснить королеве то, в чем она сама себе смутно признавалась:

— Кто сможет теперь убедить протестантов в их заблуждении? Разве они поверят? Великий ордонанс о перемирии и свободе вероисповеданий обернулся всего лишь грудой сухого пороха, готовой взорваться от малейшей искры, будь она брошена рукою католика или гугенота. И те, и другие давно ненавидят друг друга, столкновения не избежать. Не начни первыми гугеноты, начали бы католики. Последние даже рады: им давно уже хочется поохотиться на еретиков.

Он замолчал.

— Кажется, этому никогда не будет конца, — обреченно произнесла королева-мать и тяжело вздохнула. — Будто и не было никакого путешествия… Неужели причиной всему…

— Различие религий, — негромко закончил коннетабль.

— А кто все это породил?

Монморанси, опустив голову, тихо проговорил:

— Вы и сами знаете ответ. Церковь.

Она взяла его за руку и приложила палец к губам:

— Молчите… Хорошо, что нас никто не слышит. Да, здесь источник всех бед! Но мы с вами бессильны что-либо сделать…

Они помолчали, думая каждый о своем, хотя, в сущности, об одном и том же.

— Про испанцев ничего не слышно?

— Пока нет.

— Не стоило бы им вмешиваться в наши дела. Дайте мне знать, как только они появятся.

— Ступайте, Монморанси, вы сегодня устали. О новостях я сразу же извещу вас.

Коннетабль поклонился и вышел.

— Крийон! — тотчас же позвала Екатерина, едва за ним закрылась дверь.

Верный телохранитель тут же возник перед ней, как сказочный джинн.

— Крийон, отправьте кого-нибудь за Рене! Хочу его видеть немедленно! И пусть захватит свой саквояж с инструментами, он знает, о чем я говорю.

— Слушаюсь, ваше величество.

— Ступай, и позови ко мне мадемуазель де Лимейль.

Через несколько минут Николь де Лимейль, старшая сестра Изабеллы, предстала перед очи королевы-матери.

— Вот что, Николь, — проговорила Екатерина, делая знак рукой, подзывал фрейлину поближе. — Беги на кухню, распорядись, чтобы принесли сюда корзину яблок. Самых спелых, самых крупных и сочных. Если таких не окажется, пусть сходят за ними на рынок. И без промедления — они нужны мне сегодня, сейчас же, сию минуту! Ты меня поняла?

— О да, мадам, — не без удивления ответила Николь.

— Поторопись, девочка. Потом придешь ко мне.

Фрейлина ушла, а Екатерина спокойно уселась на диван, в полном удовлетворении откинулась на спинку и с блуждающей улыбкой на губах принялась размышлять.

Глава 6

Так ли сладок запретный плод?

В полдень 25 октября к воротам Сен-Дени подъехала груженая доверху телега. Поклажа была прикрыто широким куском грубой пестрой материи.

— Куда тебя несет, убирайся отсюда! — закричала стража на женщину в крестьянской одежде, правившую мулом.

— Да разве вам не нужны продукты, олухи вы этакие? — отозвалась крестьянка. — Или вы сыты святым духом? Неужто я не накормлю своих братьев, радеющих о защите истинной веры христовой?

— А, это другое дело, — добродушно протянул один из солдат. — А ну, покажи, что везешь!

И он сдернул материю.

На телеге было полно всякого добра: морковь, лук, репа, зелень, сыр, мясо, птица, груши и сливы. Все это было разложено по корзинам.

— Вот это да, вот чего нам не хватает, — загалдели стражники.

— И ты что же, собираешься это все здесь продавать? Вряд ли кто купит, у кого нынче есть деньги?

— Мне не нужны деньги от моих братьев по вере, — заявила женщина. — Я привезла все это, чтобы вы не умерли с голоду и у вас достало сил разбить головы этим папистам.

— Уж с этим мы справимся, будь спокойна. Давай-ка мы набьем свои карманы тем, что у тебя есть, раз за это не надо платить.

И стражники всей гурьбой бросились к телеге.

— Наверное, у тебя большой сад и огород? — спрашивал кто-то. — И ты собиралась все это везти в Париж?

— Собиралась, но как только узнала, что наш принц объявил войну папистам и укрылся здесь, сразу же поехала сюда. Сама-то я одинока, живу с дочерью, а муж мой, упокой господь его душу, погиб в битве под Руаном, когда город осаждали католики.

Солдаты тем временем брали с повозки кто, сколько мог и, слушая болтовню торговки, понимающе кивали головами.

— А теперь проезжай, добрая женщина, и накорми других, — расступились они в стороны. — Да не забудь остановиться у дома старшины, где сидят наши вожди, и оставить самое лучшее для них.

— Уж об этом я позабочусь, — заулыбалась женщина. — А как проехать к дому старшины?

Ей объяснили дорогу, и через несколько минут ее повозка остановилась на площади, прямо против дверей нужного дома. Хозяйка живо скинула покрывало с телеги и закричала на всю площадь: — А ну, подходите, храбрые мои солдаты! Все, что здесь есть — все ваше! Ешьте на здоровье и знайте, что народ Франции помнит о вас, доблестных защитниках истинной веры.

Ее тут же обступили солдаты, которых было полно на площади; расхваливая бесплатное угощение, они начали хватать все подряд и тут же съедать. Чувствовалась нехватка продуктов питания в лагере.

Телега быстро опустела уже на добрых две трети, когда один из солдат спросил:

— А это что у тебя там, на самом дне? Какая-то корзина, накрытая тряпкой.

— Яблочки. Что, хороши? Но не для тебя, куда руки тянешь? Это для господина адмирала и для нашего принца. Таких яблок не едал, думаю, даже сам король. Хочешь еще раз взглянуть?

И она снова, как в первый раз, убрала кусок ткани, прикрывавший корзину. Солдаты, обступившие телегу, восхищенно заахали, качая головами и глотая слюну. Яблоки действительно были как на подбор: огромные, спелые, сочные — они так и просились в рот.

— Дай же нам хоть несколько штук, — попросил солдат.

— Еще чего! — вскричала хозяйка. — Для вас я, что ли, их выбирала? Ты лучше, солдат, сходи-ка вон туда, — она указала рукой на дом старшины, — и позови кого-нибудь из слуг. Пусть отнесут на стол адмиралу, ведь это я для них приготовила. Солдат, ворча, постучал в двери; из дома вышел человек, они перемолвились, после чего взглянул на телегу, кивнул и скрылся. Через минуту из дверей вышла служанка и прямиком направилась к повозке. Поглядела, заулыбалась и протянула руку к корзине:

— Действительно, такие не стыдно будет нашему принцу на стол поставить. Спасибо тебе, добрая женщина. Сколько я тебе должна?

— За это денег не беру, я ведь протестантка. Пусть кушают на здоровье, завтра я привезу еще.

Внезапно она заторопилась:

— Поеду. Телега-то моя уже пуста, всё разобрали. Обратный путь длинный.

— Езжай с Богом.

— Да, чуть не забыла, — крикнула крестьянка вслед девушке: — Ты уж сама-то не трогай, не бери грех на душу, их всего-то там дюжина штук. Неси сразу господам!

Служанка кивнула, подошла к дверям и вдруг остановилась. Что-то не понравилось ей в поведении крестьянки: вороватый взгляд, излишняя торопливость или, может, что-то еще? Да и не похожа она как будто на простолюдинку. Но чем? Походкой? Движениями?.. Чем же?

Она обернулась. Телега быстро удалялась по направлению к воротам. Стражники распахнули их — мгновение — и повозка скрылась из вида.

Девушка вздохнула, видно, неладное ей лишь почудилось. И вошла в дом с корзиной.

Адмирал, сидя за столом, был занят перепиской: перо скрипело в его руке, и листки один за другим ложились рядом. Конде за другим столом рассматривал план местности, начертанный на большом листе бумаги неизвестным художником. Д'Андело не было, он вместе с Ла Ну осматривал укрепления и проверял посты.

В дверь постучали. Вошел караульный солдат.

— Для ваших милостей, — с гордостью произнес он, ставя корзину на пол, возле стола, где стоял принц.

По комнате сразу же распространился аромат яблоневого сада.

Колиньи поднял голову. Конде повернулся:

— Что это? Яблоки?

— Да, ваше высочество, — широко заулыбался солдат. — Только для вас.

— Откуда?

— Какая-то крестьянка привезла на телеге. Всех накормила, а эти вот, — он указал глазами на корзину, — специально оставила для вас.

— Всех, говоришь? — повторил Конде и взял яблоко, самое большое. — Значит, не отравленные, и с хрустом надкусил сочный плод, да так, что сок брызнул в стороны. Солдат с умилением наблюдал, с каким наслаждением принц Конде ест яблоко.

— Великолепно! — воскликнул Конде и снова вонзил зубы в яблоко. — Просто замечательно! Эти плоды из садов Помоны! Ступай, солдат, ты сделал доброе дело, давно не едал я такой вкусноты. Возьми себе пару яблок: тебе и твоему товарищу.

Караульный смутился, не решаясь запустить руку в корзину.

Конде угадал его состояние, улыбнулся, достал два яблока и протянул их солдату. Тот, сияя от счастья, прижал их к груди, с бесконечной любовью поглядел на принца и вышел. Теперь он, не задумываясь, с восторгом отдаст за него жизнь…

— А вы, адмирал? — спросил Конде, возвращаясь к прерванному занятию. — Неужели не любите фрукты? Честно говоря, я успел проголодаться: завтрак нынче был ранним и не особо плотным.

— К черту яблоки, — отмахнулся Колиньи и снова склонился над своей писаниной. — Мне нужно закончить послание к кардиналу де Безу.

— Ну, как хотите, — пожал плечами Конде, продолжая уминать яблоко.

В эту минуту в комнату, будто вихрь, ворвался человек: весь взъерошенный, глаза готовы выскочить из орбит не то от страха, не то от нервного потрясения, руки и губы трясутся. Это был Ле Лон, личный медик принца.

Конде удивленно воззрился на него:

— Что случилось, Ле Лон? У вас такой вид, будто минуту тому назад получили известие, что папа Пий V повесился.

— Монсеньор!.. — вскричал доктор, увидя в руке Конде яблоко. Подбежал к принцу, и вырвал у него огрызок.

— В чем дело, Ле Лон? — непонимающим взглядом глядел на него Конде. — Вероятно, вы голодны? Что ж, я с удовольствием поделюсь с вами, загляните в корзину; там, по-моему, осталось и на вашу долю.

— Кто съел эту половину? — воскликнул Ле Лон, брезгливо держа огрызок яблока.

— Я, собственной персоной, — равнодушно сообщил принц.

— Вам не пришло в голову, что это яблоко может быть отравлено?! Почему вы не позвали меня? Ведь я столько раз вас предупреждал!..

Колиньи побледнел, выронил перо и поднялся из-за стола.

— А вы, господин адмирал, — повернулся к нему Ле Лон, — вы тоже пробовали?!.

— Я… — произнес адмирал и уставился на Конде. — Я — нет.

— Хорошо хоть так.

— С чего вы взяли? — глухо спросил принц, бледнея.

— Вы забыли, с кем мы воюем, монсеньор! — возбужденно заговорил Ле Лон. — Неужто вы забыли, сколько человек она отправила, таким образом, на тот свет?

— Мне сказали, что все солдаты попробовали это угощение, — неуверенно возразил Конде, — и, насколько мне известно, никто из них не умер.

— Они отведали всё, кроме этих яблок! — вскричал доктор. — Это сразу возбудило мои подозрения, едва я узнал об этом.

— И… вы полагаете, что… — Конде даже поперхнулся и остекленевшими глазами уставился на огрызок в руке медика.

— Что вы чувствуете? — быстро спросил Ле Лон.

— Ничего. А что я должен чувствовать?

— Жжение во рту и в желудке, легкое головокружение, постепенное онемение членов… Меня задержал больной… Неужто я опоздал? Впрочем, еще не поздно ввести противоядие, пять-семь минут у нас еще есть.

— Увы, они давно уже прошли, дорогой Ле Лон.

Лекарь вытаращил глаза:

— И вы по-прежнему ничего не чувствуете?

— Ровным счетом ничего.

— Быть может, я ошибся? — в растерянности пробормотал врач. — И никакого злого умысла здесь нет?

— Что, если этот яд действует не сразу? — высказал предположение Колиньи.

— Исключено, — мотнул головой Ле Лон. — Только этот. От любого другого яблоко моментально чернеет.

Он с беспокойством огляделся кругом и увидел маленькую собачонку, вечно крутившуюся под ногами принца. Ее подарили ему дети гугенотов, когда он ходил в храм слушать проповедь пастора. Ле Лон взял со стола ломоть хлеба, осторожно отрезал маленький кусочек яблока, закатал его в мякиш и бросил песику.

Все с интересом наблюдали за этой необычной сценой. Песик подошел, понюхал, ухватил зубами угощение, перемолол его челюстями и проглотил. Потом уселся на задние лапы и, склонив мордочку набок, просительно поглядывал на человека, в ожидании продолжения угощения.

— Ну вот, видите! — победно возгласил принц, сразу повеселев. — Ему ничего не сделалось. Мне даже кажется, что он просит у вас еще такой же кусочек. Значит, и я…

И тут он осекся. Песик вдруг жалобно пролаял и рухнул на пол. Потом свернулся калачиком, укоризненно посмотрел на Ле Лона и отчаянно заскулил. Затем резко дернулся и покатился по полу, визжа и пытаясь задними лапами достать до живота, словно хотел разодрать его когтями. На большее у него сил не хватило. Он забился в судорогах, вытянулся и умолк навеки. Из пасти его стекала на пол зеленая пена.

— Где эта крестьянка?! — вдруг заорал Конде и бросился к окну. — Где эта Юдифь, которая вздумала убить меня?

Гугеноты, стоящие внизу, услышав шум раскрываемого окна и чьи-то крики, подняли головы.

— Задержать телегу и немедленно доставить сюда торговку! — закричал Конде, высунувшись в окно.

Солдаты тут же кинулись исполнять его приказание, но телеги этой давно след простыл.

В комнату ворвался верный Матиньон:

— Что с вами, монсиньор? Что здесь происходит? И почему у дверей лежат два мертвых солдата?

— А, черт! — выругался Конде. — Про них-то я совсем забыл. Бедные солдаты… Они любили меня…

Ле Лон бросился к принцу и схватил его за руку. В глазах его читался ужас. Он усадил принца на стул, приподнял и заглянул ему под веки, потом попросил открыть рот. Приложил ухо к груди, послушал и, предложив сплюнуть, стал рассматривать слюну.

Все молча и со страхом ждали результатов его осмотра.

Ле Лон выпрямился, и оторопело уставился на принца. Тот — на него. С полминуты в комнате висела тишина, будто отсюда только что вынесли покойника.

— Ничего не понимаю, — наконец промолвил Ле Лон, разводя руками. — По всем признакам, принц, вы должны уже быть… мертвы! Но ничто, ровным счетом ничто не указывает на то, что вы только что приняли смертельную дозу яда. Так может быть только с человеком, систематически и длительное время употребляющим сильное противоядие.

Колиньи и Конде переглянулись.

— Это Лесдигьер! — вскричал адмирал и бросился обнимать принца. — Это он спас вам жизнь! Если бы он не убедил вас тогда принимать противоядие и не рассказал подробно, как это делается, наша армия лишилась бы ныне своего вождя.

— Как, монсеньор, — в растерянности заморгал врач, — вы принимаете противоядие?

— И уже давно! — улыбнулся Конде. — Около года.

— Что же вы мне об этом не сказали? — Ле Лон схватился рукой за сердце. — Ведь так можно и удар получить. Неужто вам не жаль вашего врача?

— Это была моя маленькая тайна, — проговорил Конде, дружески кладя руку лекарю на плечо. — Я хотел поделиться ею с вами, да никак не мог выбрать время.

— Слава Господу нашему! — Ле Лон облегченно вздохнул и вытер пот со лба. — Хвала ему, что Он бережет своих сынов от происков врагов.

— Нашего Даниила даже львы не едят, — широко заулыбался адмирал.

— А вы, господин адмирал, — повернулся к нему врач, — тоже принимаете противоядие?

— Я… я, к несчастью, нет, — признался Колиньи, уже без улыбки, вмиг слетевшей с лица.

— Почему? — резонно спросил Ле Лон. — В наше время это необходимая мера предосторожности. Если вы не дорожите собственной жизнью, то подумайте о тех, кто встал под ваши знамена! Ведь для них вы являетесь отцом, светочем! Что будет с нами, коли мы лишимся вас?

— Я его уговаривал, но он не стал слушать, — произнес Конде, кинжалом разрубая яблоки на мелкие кусочки. — Сказал, что это средство годится только для интриганов, а он солдат и должен смерть свою принять от меча, а не от какого-то сатанинского зелья.

— Вы были неправы, господин адмирал, — покачал головой Ле Лон. — Теперь, надеюсь, вы понимаете, что ваша точка зрения? Не каждому солдату суждено умереть на поле боя. Видите теперь, к чему могло привести ваше упрямство?

— Ну а сейчас-то хоть, адмирал, вы признаете свою неправоту? — настаивал принц.

— Полностью признаю, — и Гаспар де Колиньи, адмирал Франции, словно мальчишка, поднял руки кверху.

— И обещаете отныне принимать противоядие, которое рекомендовал нам Лесдигьер? — продолжал наступать Конде.

— Торжественно клянусь! Ибо и в самом деле уразумел, что это нужно для нашего общего дела.

— Ах, Лесдигьер, молодчина! — воскликнул Матиньон. — Не говоря уже о том, что он во второй раз спасает вам жизнь.

— Черт возьми, а ведь и в самом деле! — вспомнил Конде историю с дуэлью. — Я уже дважды обязан ему жизнью.

— И еще ни разу не возвратили ему свой долг.

— Будь спокоен, Матиньон, я отплачу ему при первой же возможности, не будь я принцем королевской крови.

— Славный малый этот Лесдигьер, — проговорил Матиньон. — Я счастлив, что он в числе наших друзей. И если принц Конде разрешит мне взять часть его долга на себя, то я клянусь защитить господина Лесдигьера, если увижу, как неприятель целится в него.

— Благодарю тебя, мой верный друг, — сказал Конде, от души пожимая руку Матиньону, — но свои долги я предпочитаю отдавать сам.

Глава 7

Видения

— Коннетабль вернулся к себе во дворец поздно вечером, когда уже сгустились сумерки. Придворные раскланивались при встрече с ним, слуги старались упредить малейшее его желание, но он, сухо отвечая на поклоны и отмахиваясь от слуг, желал только одного — запереться у себя и никого не видеть. И даже Шомберга, всюду сопровождавшего его и теперь с унынием на него глядевшего, он отпустил восвояси. Недоумевая, Шомберг тихо вышел из комнаты, но остался здесь, под дверью, как верный пес, готовый при первой же опасности вцепиться в горло врагу. Пред ним лебезили, его боялись: дамы, завидя любимца коннетабля, приседали в реверансах, кавалеры почтительно приподнимали шляпы и считали за честь и удачу обратить на себя его внимание. Теперь они все молча, стояли и смотрели на него, ожидая его приказаний, ибо его устами говорил сам верховный главнокомандующий, первый министр короля. Шомберг поглядел на них и повел рукой. Это означало, чтобы все тихо, без шума разошлись, ибо Великий коннетабль устал, ему нужен отдых. И все без слов поняли этот жест, поскольку так было уже не раз.

— Оставшись один, старый Монморанси тяжело опустился в кресло, стоящее у стола, и хмурым взглядом уставился на стену. Мрачное, подавленное настроение внезапно овладело им. Не хотелось ничего делать и ни о чем думать. Груз прожитых лет лежал на плечах этого человека, и теперь этот груз стал нестерпимым. Ему было уже семьдесят пять лет, и звание коннетабля заметно тяготило его. Он много раз уже пытался переложить это тяжкое для него бремя на плечи своего сына, но Екатерина все не соглашалась. Возможно, старый коннетабль — это единственное, что осталось у нее от давно ушедших в прошлое времен, о которых она иногда с грустью вспоминала.

Он тоже часто вспоминал, сидя холодными вечерами один у камина и глядя, как пламя пожирает поленья у его ног. Теперь камин не горел; перед ним висела на стене большая картина с изображением Дианы-охотницы, а в углу ее стояла монограмма, нарисованная по приказу короля Генриха: две начальные буквы его имени и Дианы де Пуатье; они переплетались между собой, образуя причудливый рисунок: две вертикальные линии по краям и две «р», повернутые одна к другой и пересеченные горизонтальной линией, скрепляющей букву «Н», начальную букву имени короля. Но если отбросить эти линии, то получатся две «С», пересекающие одна другую и развернутые в разные стороны. Что это, случайный или явный намек на первую букву имени «Екатерина»? Такова была монограмма короля и его всесильной фаворитки. Оба они любили друг друга, и всюду, включая даже предметы сервировки стола, были выдавлены эти монограммы. Самая большая и яркая из них увековечила собою замок Шенонсо, в котором оба они любили проводить время вдвоем. Теперь от них остался только прах, а замок этот стоит и поныне, как напоминание об эпохе Возрождения, и так же красуется на фасаде его королевская монограмма, напоминая о той, которая была здесь когда-то хозяйкой.

Все это вспоминал сейчас коннетабль, даже не отдавая себе отчета, что неотрывно смотрит на картину…

…Медленно текли минуты, сливающиеся в часы. За окном уже хозяйничала ночь, но старый коннетабль не замечал этого. Вся обстановка комнаты словно бы перестала для него существовать. Сидя почти в полной темноте, он словно в сомнамбулическом сне глядел на изображение Дианы-охотницы с луком и стрелами за спиной и не мог оторвать от нее глаз. Это была его Диана, та, которую он, не смея никому признаться в этом, всегда любил, и этот образ, изображенный на полотне, он отождествлял с той Дианой, живой, которая всегда была в его сердце, но сердце которой было занято другим. Теперь ее нет; он ездил в замок Анэ и видел ее, лежащую в гробу. Она была все так же хороша, как и тогда, двадцать лет тому назад. Смерть не изуродовала прекрасных черт ее лица, казалось, что она только спит и вот сейчас проснется и скажет: «Здравствуйте, Монморанси, вы пришли меня навестить?» От этой мысли холодок пробежал по спине у коннетабля. Но он все же наклонился над гробом. И когда поцеловал ее в холодный лоб, то удивился, почему же это она не встала и ничего не сказала ему? Это был единственный поцелуй в их жизни, и ей он достался при ее смерти, а ему при последнем прощании с нею. Он долго смотрел на нее тогда, будто боялся, что не запомнит дорогих ему черт, и удивлялся, почему он так мало смотрел на нее при жизни, если сейчас никак не может наглядеться. Тогда она принадлежала королю, и он не смел преступить дорогу монарху, сейчас она не принадлежит никому, только Богу, и он снова не мог обладать ею, потому что душа ее уже отлетела на небо, покинув бренную оболочку. И это все, что осталось от нее коннетаблю. Сквозь слезы, застилавшие глаза, он не видел и не чувствовал, что уже давно держит в своих руках ее безжизненную, холодную ладонь, будто бы желая своим теплом отогреть ее, воскресить к жизни. Но тщетно. И, едва он отпустил ее, она покорно легла поверх покрывала на то место, которое отныне было уготовано ей Богом.

А эта, на картине, казалась живой, у нее были открыты глаза. Монморанси даже захотелось поговорить с нею, но ответит ли она ему? Скорее всего, нет. Внезапно сомнение овладело им. Разум подсказывал, что это видение, бесплотный дух. Но чувства, эмоции взяли верх. В какой-то момент ему даже показалось, что Диана шевельнула рукой и поманила его пальцем. Коннетабль задрожал от страха и теперь уже неотрывно смотрел на эту руку, ожидая, что произойдет дальше.

Луна выглянула из-за туч, скупо осветив комнату, где обезумевший старик, сам того не понимая, вызвал в своем помутившемся сознании образ умершей Дианы, отождествив его с созданным кистью художника портрете. В призрачном свете луны коннетабль вдруг отчетливо увидел, как Диана сходит с полотна и с улыбкой направляется к нему.

У него затряслись руки и ноги. Он пытался подняться и не смог. Тогда Монморанси поглубже забился в кресло и оттуда, из глубины его, принялся наблюдать за страшным призраком. Кресло стояло в затемненной части комнаты, и старик надеялся, что призрак не заметит его и пройдет мимо. Но Диана глядела прямо на него и приближалась к нему, никуда не сворачивая.

И тут нервы у коннетабля не выдержали, и он закричал. Двери в тот же миг раскрылись, и на пороге появился верный Шомберг.

— Шомберг! — задыхался Монморанси. — Огня! Скорее!

Тот пулей вылетел за дверь и тут же принес зажженный подсвечник. Комната осветилась. Шомберг взглянул на коннетабля и обмер: теперь, при свете, Монморанси опять пристально глядел на картину, на которой была нарисована Диана-охотница, но что случилось вдруг с его волосами? Они стали белыми!

— Монсиньор… Что с вами?

Старик медленно повернул голову и вместо ответа указал рукой на картину. Шомберг перевел взгляд в том направлении, но не увидел ничего необычного.

— Что вас тревожит? — спросил он.

— Диана, — прошептал Монморанси. — Она только что сошла вниз.

Шомберг внимательно всмотрелся, пытаясь определить, в здравом ли старик уме.

— И где же она теперь? — осторожно спросил он.

— Опять там… — был ответ.

Шомберг покачал головой, вздохнул, поставил подсвечник на стол:

— Монсиньор, в последнее время вы слишком часто предаетесь воспоминаниям, берегитесь, как бы это не повредило вашему рассудку.

— Тени умерших чередою проходят передо мной, — глядя в одну точку глухо произнес Монморанси.

— Ну и пусть себе проходят, — спокойно ответил верный слуга, — на то они и тени.

Коннетабль повернул к нему лицо. Его глаза были безумны.

— Быть может, они зовут меня к себе?

— Ах, монсиньор, не забивайте себе голову пустяками. Лучше идите и ложитесь спать, на улице уже ночь.

— А ты, Шомберг, — коннетабль трясущимися руками ухватил его за рукав рубахи, — ты ведь не покинешь меня? Не бросишь здесь одного?

— Ну что вы, монсиньор.

— Я боюсь, Шомберг.

— Чего?

— Ее! — И он снова повернулся к картине. — Она сердится на меня. Это значит, что она придет еще. Придет за ответом!

Они вместе, взяв канделябр, подошли к картине. С минуту или две Шомберг то подносил свечи ближе, то отдалял их, то поднимал вверх, то опускал вниз, потом осветил безмятежное лицо Дианы-охотницы, но так ничего и не увидел, о чем и доложил своему повелителю.

— Все это — не более, как плод вашего воспаленного воображения. Пойдемте спать, монсеньор.

— А ты?

— Я, как всегда, устроюсь у дверей вашей спальни и буду на часах.

— Возьми себе кресло, Шомберг.

— Возьму. Так мы идем?

— Идем, Шомберг.

Он уложил старого коннетабля в постель, оставив на столике рядом с кроватью зажженный подсвечник, и, прихватив кресло, вышел за дверь.

Коннетабль смежил очи. Но сон не шел к нему. Мысли, одна другой тяжелее, беспрестанно лезли в голову, нахлынувшие воспоминания буквально душили его. Он повернулся на бок, и воображение тотчас воссоздало воочию битву под Руаном, пятилетней давности. Гул сражения, крики дерущихся, повсюду трупы убитых его солдатами гугенотов и кровь, кровь… Вот они встают, обезображенные ранами, с отрубленными головами, с рассеченными телами, идут к нему, протягивая свои уцелевшие конечности, требуя отчета о содеянном, осыпая проклятиями, хватают его и волокут в бездну царства мертвых, где нет света и тепла…

Монморанси застонал и повернулся на другой бок. Теперь ему мешал свет. Он задул одну свечу из трех и снова лег. Ему пригрезилась битва при Дрё. И вновь мертвые гугеноты тянут к нему руки и снова тащат за собой в преисподнюю, на расправу.

Старик лег на спину. Однако свет раздражал еще больше, и он задул остальные две свечи. Но едва он смежил веки, как перед ним опять возник образ Дианы де Пуатье и рядом — короля Генриха. 1537 год. Оба молодые. Ему, тогда еще дофину герцогу Орлеанскому, только восемнадцать; ей, в то время графине де Брезе, тридцать восемь. На вид — двадцать пять, не больше. Самому коннетаблю, маршалу де Монморанси, сорок четыре. Он был пособником в их любовных делах и помогал организовывать свидания в Экуэне, о которых Екатерина Медичи, законная жена дофина, не знала. Тогда же они вместе с Генрихом добились перемирия на севере Франции и перебросили войска в Пьемонт. Диана, к которой Монморанси питал нежные чувства, рожала от дофина детей, а он завидовал сопернику, страстно мечтая быть на его месте. Но коннетабль был слишком предан своему повелителю и не помышлял об измене, а графиня не обращала на него внимания. Или опасалась из-за случайной связи потерять свой престиж?

Год спустя они с Дианой образовали союз на основе общих политических интересов. Генриха едва не развели с Екатериной из-за ее бесплодия, и Диана бросилась на защиту соперницы, ибо та, кроткая, добродушная, нетребовательная и далеко не красавица, вполне ее устраивала. В противном случае Гизы планировали женить дофина на своей ставленнице, и уж тогда они наверняка бы добились, чтобы должность главнокомандующего досталась им.

Благодарный графине де Пуатье за заботу о нем, хотя, надо признаться, Диана думала в первую очередь о себе, Монморанси уже не мыслил своего существования без Дианы и своего подопечного дофина, у которого был военным наставником.

Два года спустя коннетабль попал в опалу к Франциску. После неудачной попытки установления мирных отношений с Карлом V, Франциск I по совету Монморанси согласился женить своего третьего сына Карла на дочери императора Марии. Карл V дал в приданое за дочерью Нидерланды, Франш-Конте и герцогство Миланское, но при этом поставил условие: вернуть ему ранее завоеванные Францией Савойю и Пьемонт.

Такого удара Франциск не ожидал. Тем более что император, решив, что дельце уже обстряпано и считая себя отныне хозяином положения на правах тестя, тут же назначил своего сына Филиппа герцогом Миланским, отняв таким образом то, что дал в приданое. И Монморанси, поняв, что король не погладит его по головке за его совет, покинул двор, куда, впрочем, вскоре вернулся, едва королева начала рожать Генриху одного за другим детей.

1547 год. Франциск I умер. Теперь у власти — Генрих и его любовница, всесильная фаворитка Диана де Пуатье. А поскольку она сохраняла к коннетаблю дружеские чувства, то без всякого труда уговорила короля проявлять такие же чувства к своим друзьям. Прежние фавориты пали, на сцену выступили новые, это были Монморанси, Гизы и Сент-Андре.

Три года спустя Гизы, желая упрочить свое положение при дворе и самим приблизиться к трону, женили герцога Франсуа де Гиза на Анне Д'Эсте, внучке Людовика XII. Наследник рода оказался бы, таким образом, троюродным братом короля. Но этого им показалось мало, и они выдали замуж свою племянницу Марию Стюарт за сына короля, Франциска II. К тому же Мария Стюарт могла потребовать и английский трон, ибо он по воле Генриха VIII и в случае смерти Эдуарда VI оставался без короля.

Гизы вырвали Марию из лап англичан и привезли во Францию. С ней оказалась гувернантка, некая леди Флеминг, дама приятная и лицом, и телом. На нее сразу же обратил внимание Монморанси. Но не для себя…

Воспоминания одно за другим проносились в голове коннетабля, он воссоздавал мысленно весь свой жизненный путь, и теперь, на пороге вечности, старался понять: где, когда и какие он допустил ошибки. Леди Флеминг… Чего он тогда добивался? Зачем она была ему нужна? Но разве ему? Кому же?..

— Королю! — раздался рядом голос в ночи.

Старик открыл глаза и обомлел. Перед ним, у самого изголовья, стояла Диана де Пуатье.

— Ты мечтал свести ее с королем, — продолжала Диана, глядя широко раскрытыми глазами прямо перед собой. — Ты хотел убрать меня с дороги, чтобы самому занять мое место. Так-то ты отплатил мне за мою доброту к тебе?

— Кто ты? — выдавил из себя коннетабль, стуча зубами от страха. — И зачем ты здесь?

— Я бесплотный дух. Пришла, чтобы призвать тебя к ответу.

— Но прошлое ушло… его уже нет…

— Ты ошибаешься, оно есть и будет всегда. Я напомню тебе. Ты воспользовался моим отсутствием и вздумал меня устранить, но я разгадала твой замысел и вырвала короля из твоих лап. Однако она все же родила от короля ребенка, но мы с Катрин не дали вам овладеть его сердцем и выгнали ее. Я хочу, чтобы ты сам пережил то, что пережила я, хочу, чтобы ты вспомнил всё перед своим смертным часом.

— Разве я умираю? — со страхом спросил коннетабль.

Вместо ответа Диана присела на его постель прямо поверх одеяла и вперила в него свой немигающий взгляд. В ее широко раскрытых глазах, как в зеркале, старик увидел все вехи своего жизненного пути.

А призрак между тем продолжал:

— Эти любовные делишки, которые ты подстраивал королю, окончательно рассорили тебя с Гизами, к которым я тогда была благосклонна. Ты лебезил перед Карлом V, а он намеревался обрушиться на Францию с 50-тысячным войском.

— Но я выставил ему надежный заслон!

— Что толку, если ты проиграл битву.

— Зато я способствовал подписанию мирного договора в Воселе.

— И в Като-Камбрези? Ты по-прежнему был дружен с Карлом, но Франция потеряла все то, что завоевал для нее Гиз. Он и был полководцем в тех войнах. А ты? Мало того, что ты сам не участвовал ни в одной из них, ты еще и мешал Гизу выигрывать сражения, но в случае победы ты всю славу забирал себе.

Коннетабль застонал и пролепетал:

— Я давно уже осознал свои ошибки…

— Ты должен их смыть своей кровью. Вспомни, на твоей совести лежит арест Д'Андело.

— Это было сделано по приказу кардинала.

— Но ведь он твой племянник! Почему же ты не вступился за него и не помешал, таким образом, разверзнуться пропасти между католиками и гугенотами, которая и образовалась в результате этого ареста?

Коннетабль тяжело вздохнул:

— Гизы были сильнее меня…

— А завтра ты поднимешь против него меч… — предрекла Диана.

— Завтра?!

— И против его брата, адмирала Франции…

— Господи! — простонал коннетабль и закрыл лицо руками.

— Вспомни восстание в Бордо, — бесстрастно продолжала Диана. — Сколько человек ты там перевешал, сколько отрубил голов, а виноваты вы с канцлером, чрезмерно завысив налоги.

Не отрывая рук от лица, коннетабль протяжно стонал.

— Как ты потерял Сен-Кантен? Оживить твою память? — не унималась Диана. — Сначала потерпел постыдное поражение на Жиберкуле и Лизероле и этим открыл дорогу испанцам к Парижу, а затем попал в плен. Король выкупил тогда тебя у испанцев, но взятие Кале доверил Франциску де Гизу. А потом, не желая снова возвращаться в тюрьму Гента, ты посоветовал королю заключить мир, причем действовал через меня и ради этого даже согласился женить своего младшего сына на моей внучке. В результате ты обесславил Гизов, чьи достижения на военном поприще во славу Франции пошли прахом. Потом ты забрал у меня мою дочь, выдав ее замуж за старшего сына, и решил, что теперь тебе до власти рукой подать. Но ты жестоко ошибся, смерть придет за тобой раньше, нежели ты думаешь.

— Мне кажется, — дрожащим голосом произнес коннетабль, — что это смерть в твоем образе стоит у моего ложа.

— Королева до сих пор зла на тебя из-за Като-Камбрезийского мира, — говорила Диана. — Ведь он отнял у нее все завоевания французов в Италии, а потому она не будет особенно жалеть о твоей кончине. А теперь вспомни про свой Триумвират, созданный для борьбы с протестантами. Маршал де Сент-Андре… герцог де Гиз… Никого из них уже нет. Ты последний в этой очереди. На что ты надеешься? Они ждут тебя там, у врат вечности, где все равны перед Богом.

— Мысли Монморанси путались. Он не глядел на нее и лежал с закрытыми глазами. Он думал, что Диана будет говорить с ним о любви, но об этом — ни единого слова. Впрочем, она права. На что он надеялся, оживляя свою память воспоминаниями, проливая над ее гробом слезы по ней, последним из его друзей, один за другим покидающих этот мир?.. Она вернула его к действительности. Но ему хотелось перед ней оправдаться. Все его помыслы и деяния, каковыми бы они ни были, сводились не только к личному благополучию; он всегда думал о Франции, ее благо и процветание были для него превыше всего. Надо сказать ей об этом сейчас! Он открыл глаза и повернул голову… но Дианы уже не было. Могильная тишина веяла над ним, последним из воинов ушедших королей, и в этой тишине Монморанси услышал ее прощальные слова, обращенные к нему:

— Они ждут тебя…

— С четверть часа коннетабль лежал недвижно на своей постели, ожидая, не покажется ли дух Дианы вновь, не заговорит ли с ним, но вместо этого он вдруг услышал возле спинки кровати сухой старческий кашель. Он взглянул туда и увиденное повергло его в трепет. Волосы на голове зашевелились и встали дыбом. Там стояла, облокотясь на посох, безобразная старуха в лохмотьях и, сгорбившись, глядела в окно. Словно почуяв, что коннетабль глядит на нее, она медленно повернулась к нему.

— Монморанси сунул себе кулак в рот, чтобы не закричать от страха: у старухи вместо лица был череп с пустыми глазницами, впадинами от носа и гнилыми зубами.

— Ну что? — проскрипело это отвратительное создание, стуча зубами. — Ты готов?

— Кто ты? — хрипло прошептал старик, не сводя с нее обезумевшего взгляда.

— Смерть, — проскрежетала старуха, и гулкое эхо, подхватив это слово, поднялось кверху и застыло где-то под потолком. — Я пришла за тобой.

— Уходи. Я еще жив и не собираюсь умирать!

— Тебе осталось недолго.

— Ах, так!

Монморанси нагнулся, поднял с пола туфлю и запустил ею в старуху. Та злорадно засмеялась, развернулась и неторопливо пошла прочь.

— Я вернусь раньше, чем ты думаешь, — пообещала мерзкая старуха.

И исчезла. А коннетабль, исчерпав вконец свои моральные силы, откинулся на подушки и застыл. Сознание покинуло его, и он забылся.

Утром, перед самым пробуждением, он увидел во сне ангела с белыми крыльями за спиной. Тот некоторое время летал по комнате, потом приземлился у него в ногах и проговорил:

— Не ходи на войну, если не хочешь быть убитым. Вспомни, ведь твоего господина короля Генриха II предупреждали о том же, когда он вышел с копьем на своего врага.

Сказал — и улетел.

Глава 8

Битва

На следующее утро 10 ноября во дворец Монморанси приехал герцог Д'Юзес и доложил коннетаблю новости. Обещанное Альбой войско приближается, оно уже на полпути от Мо до Парижа; однако гугеноты с незначительными силами выступили ему навстречу, дабы воспрепятствовать соединению с войском короля. Основные силы протестантов уже выстраиваются близ Сен-Дени.

— Это сигнал к началу сражения!.. — воскликнул Монморанси и осекся, вспомнив события этой ночи. Сердце вдруг защемило, и лицо побледнело. Его предупреждали этой ночью духи умерших… и эта старуха… Смерть? Полно, не вздор ли это? Поразмыслив, он пришел к выводу, что ему просто привиделся кошмарный сон.

Теперь, утром, все страхи улетучились, он выглядел бодрым и свежим. Монморанси решил, что, несмотря ни на что, начнет сражение, к этому обязывает его долг. Отказаться — значило проявить если не трусость, то бездарность. Этого он допустить не мог.

И тут острой иглой кольнула мысль: а не будет ли это еще одной ошибкой, о которой говорила ему нынешней ночью Диана? Последней… Но рассуждать было некогда, и коннетабль, сотворив утреннюю молитву в присутствии капеллана церкви Сен-Поль, вновь повторил Д'Юзесу:

— Это сигнал к началу сражения! Теперь их стало еще меньше, если, конечно, к ним не подошло подкрепление, и мы немедленно выступаем на Сен-Дени!

— Их положение и в самом деле незавидное, — подтвердил Д'Юзес. — По донесениям наших лазутчиков, вчера к ним прибыл де Ла Ну, который набрал в Бретани всего несколько сот человек, а помощь из Англии, которую они ждут, по-видимому, не предвидится.

— Они потому и не выступали до сих пор, что ждали подкрепления, — коннетабль с воспаленными от прошедшей ночи глазами быстро шагал по комнате.

— Им были обещаны рейтары протестантскими князьями Германии, но они не пройдут. Там, в Шампани, на их пути стоит молодой Гиз с войском, с ним Невер. Что королева? — внезапно, без всякого перехода спросил он. — Приняты какие-нибудь меры до моего прихода?

— Войска уже выстраиваются на улицах Сен-Дени, Сен-Мартен и Сент-Оноре. К ним присоединяется городское ополчение. Ждут только вас.

Коннетабль кивнул и продолжал ранее прерванную речь:

— Им бы еще дождаться помощи от гугенотов юга, но там Монлюк сдерживает их со своей армией, остальные южные протестанты тоже не могут выступить на помощь адмиралу, поскольку у них самих хватает хлопот с католиками.

— Момент благоприятный, — согласился Д'Юзес. — Мы уничтожим гугенотов в Сен-Дени, а испанцы — близ Мо.

Коннетаблю принесли боевые доспехи.

— Мы возьмем их с ходу, приступом, мы задавим их людьми! Непонятно, на что принц надеется…

— Конде располагает всего лишь двумя-тремя тысячами пехотинцев, да столькими же всадниками, в то время как у нас пятнадцать тысяч солдат и восемь тысяч всадников, не считая еще десятка два пушек. Однако, черт меня возьми, Д'Юзес, дорого бы я дал, чтобы этой войны не было вовсе! Ведь мы, французы, будто два враждебных племени, истребляем друг друга и этим обескровливаем свою нацию… на радость нашим врагам.

— Что делать, — развел руками герцог, — они первые начали.

— Вы правы, и мой долг, как главнокомандующего, сурово наказать обидчиков, посмевших угрожать особе его королевского величества.

Коннетабль был прав в оценке соотношения сил противников и если ошибался, то не намного. Он вывел за ворота Парижа двенадцать тысяч пехотинцев и разделил их на три отряда. В центре — пять тысяч пехотинцев: им отводилось главное место в сражении; по бокам — по три тысячи пехоты под командой Д'Акари, де Шатору и де Косее, они должны были взять в окружение «завязнувшие» в центре силы противника. Предполагая, что неприятель поступит аналогично, с левой и правой стороны коннетабль расположил еще по тысяче всадников — одну под командой герцогов Немурского и Д'Юзеса, другую — маршала Монморанси и капитана Лесдигьера. Сам Монморанси во главе тысячи верховых прикрывал отступление центра. И как запасной вариант, близ стен Парижа находились слева и справа еще по полторы тысячи пехотинцев, а три тысячи всадников стояли за спиной коннетабля, готовые довершить разгром неприятеля.

Расположение войска гугенотов было тем же самым. В центре, под командованием Конде и Ла Ну находились тысяча пехотинцев и пятьсот конников. В левом крыле у графа де Бельевра насчитывалось около пятисот пехотинцев и семисот всадников, в правом, которым командовал Колиньи, было столько же. Что касается Д'Андело, то он с тысячей человек отправился на перехват испанцев, обещанных в помощь королевским войскам.

Сражение началось в три часа дня. Первым бросился в бой Колиньи и тут же был подавлен превосходящими силами католиков.

Парижане, преобладавшие числом, но не имевшие такой боевой выучки, как солдаты гугенотов или швейцарцы, которым надлежало быть в первых рядах, дрогнули, смешали свои ряды и бросились наутек под защиту конницы. Разгром довершил Конде со своими всадниками, но им навстречу выступила конница коннетабля, и завязалось настоящее сражение по всему фронту.

Во время битвы Лесдигьер несколько раз видел, как коннетаблю угрожает опасность и Шомберг с отрядом дворян с трудом сдерживает натиск гугенотов, стремившихся пробиться к главнокомандующему. И только когда войско Бельевра стало пятиться назад под защиту стен Сен-Дени и он убедился, что жизни герцога Монморанси уже ничто не угрожает, он ринулся с горсткой всадников туда, где маячил среди дерущихся белый султан коннетабля, не теряя при этом из виду и принца Конде.

Поняв, что их дела складываются не совсем удачно и Конде угрожает опасность, Ла Ну вырвался из гущи сражения и бросился принцу на помощь. В тот же миг рядом с Конде прогремел залп сразу из трех петриналей. Лошадь Конде рухнула и придавила ему ногу. На выручку принцу уже торопился Ла Ну. Но швейцарцы оказались ближе и уже было окружили Конде, тщетно пытавшегося подняться с земли, как вдруг на них налетел всадник в металлических доспехах и шлеме с опущенным забралом и в считанные секунды копытами коня и ударами шпаги раскидал нападавших в стороны. Это был Лесдигьер. Опомнившись, швейцарцы наставили на него свои мушкеты. Но тут подоспели те, кого Лесдигьер привел с собой, и завершили начатое — в живых остались немногие, поспешно отступив. Но капитан швейцарцев, изловчившись, подобрал с земли мушкет, прицелился в Лесдигьера и выстрелил. Но еще раньше, чем он нажал на курок, Лесдигьера успел заслонить своей грудью Широн.

Монфор, видевший это, бросился на капитана пехотинцев и одним ударом шпаги уложил его на месте. Широн, держа руку на груди, силясь улыбнуться, медленно сползал с седла. Монфор спешился, помог ему и осторожно уложил на траву. В это время прогремел выстрел, и конь под Лесдигьером, сраженный в голову, упал. Лесдигьер едва успел подняться с земли, как какой-то всадник, с виду рейтар, уже занес над его головой меч. В ту же секунду раздался другой выстрел, и всадник упал: пуля пробила ему висок. Лесдигьер взглянул туда, откуда стреляли, и увидел принца, с улыбкой, держащего в руке дымящийся пистолет. Лесдигьер поднял забрало шлема:

— Благодарю вас, монсиньор, вы спасли мне жизнь.

— Это только часть моего долга вам, — ответил Конде, отдавая пистолет оруженосцу, чтобы тот вновь зарядил его. — Осталась еще половина, и я надеюсь в скором времени вернуть и ее.

— Стало быть, вас пытались отравить? — догадался Лесдигьер.

— Да еще как! — воскликнул Конде, гарцуя на свежей лошади. — Если бы не ваши капли, мы не разговаривали бы сейчас с вами.

— Благодарение богу, монсиньор, вы остались живы.

— Вам, я вижу, тоже досталось, — продолжал Конде. — Одного из ваших гвардейцев, заслонившего вас грудью, кажется, убили наповал.

Лесдигьер обернулся. Друзья Широна уложили его на носилки и понесли к телегам, стоявшим в отдалении.

Бедняга Широн… Его тотчас отвезут во дворец, даст бог, он выкарабкается. Теперь я его должник.

Однако же прощайте, Лесдигьер, нам придется расстаться, ибо мы отходим под стены крепости. Мы потеряли уже почти добрую половину своих людей. По-видимому, эта битва нами проиграна: я вижу, как от стен Парижа к вам движется значительное подкрепление.

— Прощайте, ваше высочество.

И Лесдигьер направился туда, где был коннетабль. Сражение разгорелось нешуточное, и его удивляло упорство гугенотов, с отчаянием обреченных, не желавших покидать поле битвы.

Коннетабль очутился в центре этой схватки. Он был уже ранен в голову и руку, однако не столь серьезно, ибо продолжал оставаться в седле и рубить шпагой. Рядом с ним был Шомберг, весь в крови и пыли, поднятой копытами лошадей.

— Ты ранен, дружище? — спросил его Лесдигьер, подлетая к нему на всем скаку.

— Есть немного, но это пустяки, — ответил тот, стараясь улыбнуться. — Здесь творится что-то невообразимое, они стремятся убить либо захватить в плен коннетабля. Я уже два раза защищал его собою, в третий раз, боюсь, не смогу этого сделать…

И он зашатался в седле. Лесдигьер передал раненого на руки своим гвардейцам, а сам поспешил туда, где плясал в вихре пыли и дыма белый султан.

Окружавшие коннетабля дворяне тоже выглядели не лучше, многие имели ранения, и немало трупов лежало под копытами их лошадей. Оставалось удивляться, почему именно здесь было напряженнее всего. Чего стоило католикам бросить сюда тысячу человек для окончательного подавления врага? Но они были увлечены преследованием отступающего противника на левом и правом флангах, полагая, что в центре конницу коннетабля обязаны поддержать те, кто находится у него в тылу, у городских стен. Но помощи оттуда не было, никто не догадался отдать приказ.

Первым догадался об этой оплошности Франсуа де Монморанси. Взяв с собою три сотни всадников, он бросил их в центр. В это же самое время со стороны Парижа тоже торопилась на подмогу войскам короля свежая конница католиков.

Но… Франсуа Монморанси опоздал. Они уже увидели друг друга, как вдруг его отец вскрикнул: чей-то меч перерубил ему левую руку, державшую щит. Коннетабль еще успел увидеть, как Лесдигьер, неизвестно откуда здесь взявшийся, вонзил шпагу в горло врагу, посмевшему поднять на него руку, как вдруг раздался выстрел, и мушкетная пуля раздробила ему бедро. Коннетабль не успел позвать на помощь, как Лесдигьер бросился на гугенотов, окружавших главнокомандующего, круша их направо и налево, не разбирая, где чужие, где свои.

И в это самое время рядом с коннетаблем раздался громкий голос:

— Сдавайся, маршал!

— Кто ты? — крикнул он всаднику, опешив от такой наглости.

— Меня зовут Роберт Стюарт, и клянусь, я возьму тебя в плен.

— Ты думаешь, я уже настолько слаб, что меня можно взять голыми руками? — и главнокомандующий взмахнул своей шпагой.

Если бы Роберт Стюарт не пригнул голову, она слетела бы с плеч. Но он пригнул ее и, когда выпрямился, выхватил из-за пояса пистолет и в упор выстрелил в коннетабля. Анн де Монморанси издал протяжный стон, выронил шпагу и схватился за живот. К несчастью, на нем не было панциря. Его сын, опоздав лишь на мгновение, с ходу зарубил Стюарта, но коннетабль, мертвенно бледный, уже сползал с седла. Его поддержали, осторожно уложили на носилки. Франсуа остался с отцом, а Лесдигьер, взяв на себя командование пятьюстами всадников, стремительно погнал неприятеля назад, под стены Сен-Дени.

Так закончилась эта битва, не принесшая успеха ни той, ни другой стороне. Потери гугенотов составляли около пятисот человек, а для их и так небольшого войска это был значительный урон, если учесть, что большинство убитых и раненых были дворяне. Католики потеряли в этом сражении около четырехсот человек, это была, по сути, Пиррова победа, если учесть тройное превосходство их сил над неприятелем.

На следующий день протестанты, сохранившие в этом сражении своих вождей, соединились с вернувшимся сильно потрепанным отрядом Д'Андело и направились в Монтро. Там к ним примкнули войска де Ларошфуко, имевшие сражение с Монлюком и оттеснившие его к папским владениям. Затем все вместе они двинулись в Шампань. Здесь их должны были ждать рейтары герцога Казимира, младшего сына графа Пфальца, численностью в шесть тысяч всадников и три тысячи пеших солдат.

Узнав об этом, Екатерина приказала своему младшему сыну шестнадцатилетнему Генриху Анжуйскому взять на себя обязанности главнокомандующего вместо смертельно раненного коннетабля Монморанси и отправиться в поход на восток, дабы помешать гугенотам соединиться с рейтарами Казимира. К нему были приставлены опытные и храбрые полководцы: герцог де Немур, герцог де Монпансье, муж дочери Франциска де Гиза, и г-н де Косее, будущий маршал.

Тяжелораненого коннетабля провезли по улицам Сен-Дени, потом Сент-Антуан и доставили в его дворец. Всю дорогу он не приходил в сознание, таким его и уложили в постель, предварительно раздев и обмыв. Легран, личный врач полководца, сразу же бросился осматривать своего господина. Весь парижский двор собрался здесь, все ждали, какой приговор больному вынесет врач, и гадали, кто теперь будет коннетаблем. Ждали королеву-мать, но вот подъехала и она со своими сыновьями. Она привезла с собой двух лекарей, хотя знала, что у коннетабля есть собственный. Наконец Легран объявил собравшимся у ложа раненого:

— На его теле двенадцать колото-резаных ран, особенно на лице и голове. Два раза его царапнула мушкетная пуля. Но эти раны не страшны, они бы зарубцевались. Страшнее другая, последняя. Эта не даст ему прожить дольше завтрашнего дня. Пуля угодила в хребет и разбила седалищные позвонки и диски, разрушив спинной мозг. Ее нет, она вышла навылет. Всей жизни у главнокомандующего несколько часов. Вы можете прощаться с ним. Пошлите за священником и духовником. Он в любую минуту может прийти в себя, душа его должна быть чистой, дабы не попасть в ад.

Шомберг рыдал навзрыд, встав на колени и уткнувшись лицом в кровавую рубаху своего хозяина; Лесдигьер, стоя рядом, не пытался сдержать слез, текущих по щекам. Франсуа стоял на коленях у изголовья отца с лицом белее простыни, на которой тот лежал и, будто загипнотизированный, молча, сухими глазами глядел в безжизненное лицо коннетабля. Ладони его, держащие восковую руку умирающего отца, мелко дрожали.

Королевские врачи не стали спорить с Леграном, ибо диагноз был абсолютно верен.

Екатерина, нахмурясь, молча, стояла у постели главнокомандующего и тяжело вздыхала.

Через час коннетабль пришел в себя, но поначалу никого не узнавал. Потихоньку мысли его стали проясняться, и он тут же позвал Леграна. Монморанси попросил его сказать всю правду, пусть самую горькую. Он должен успеть сделать распоряжения.

И Легран не стал ему лгать. Коннетабль поблагодарил его и сделал знак, чтобы к нему наклонились Франсуа и Шомберг. Они были сейчас самыми близкими людьми, и им он поверил какие-то свои тайны, неведомые никому. Потом подошла Екатерина с сыном. И Анн Монморанси выразил желание, что не ради корысти, но для блага Франции хотел бы видеть своим преемником на посту главнокомандующего сына Франсуа. Даже в свой смертный час он думал не о себе, а о судьбе королевства. Потом коннетабль отдал еще какие-то распоряжения, записанные тут же его нотариусом, и наконец, объявил:

— Это все. А теперь зовите попов, я буду беседовать с ними.

Наутро, сразу после пробуждения, с ним случилась агония, он бился и дрожал с минуту-другую, закатив глаза и с пеной у рта, потом глубоко вздохнул, выдохнул и успел еще сказать:

— Я иду, Диана.

И умер.

* * *

Королева в знак признательности за долгую и безупречную службу организовала для коннетабля поистине королевские похороны в соборе Парижской Богоматери. Его сердце поместили близ его дома, в монастырь Целестинцев, рядом с сердцем Генриха II, которому он всегда верно служил. А когда главнокомандующего везли в усыпальницу Монморанси, то по пути остановились в Сен-Дени, дабы усопший мог проститься с прахом короля. Это был последний, с кем попрощался Анн де Монморанси, и душа короля Генриха, верно, будет первой, с кем встретится его душа, только что отлетевшая на небо.

Часть вторая

Конец и начало. 1568

Пролог

Начатая битвой при Сен-Дени, вторая гражданская война на этом не закончилась. Благодаря денежной помощи, оказанной протестантам Лесдигьером, они встретились в Шампани с рейтарами герцога Казимира и этим значительно увеличили свое войско. Теперь можно было подумать и о походе на Париж. Но Екатерине нужен был мир, у нее больше не было денег на продолжение войны. Начнись она снова, ей нечем будет платить иностранным наемникам, и тогда протестанты могут одержать верх.

Она направила своего эмиссара в армию Конде для переговоров, и вожди протестантов, поразмыслив, дали согласие, однако поставили условие: отправление свободного культа богослужения в Нормандии, Париже, Ла Рошели и других южных городах.

Екатерина, что называется, кусала локти. Теперь она уже не знала, на что решиться. Приходилось идти на компромисс с собственной совестью, гордостью женщины, честью королевы, и все это ради мира, который нужен ей сейчас как воздух. Мир необходим ради ее детей, в них нуждалась страна, которой она управляет. Ах, если бы не Шампань, если бы не бездарность и глупость Косее, Немура и Монпансье, проворонивших соединение гугенотов с наемниками! Ей не пришлось бы сейчас краснеть за саму себя. Жаль, так глупо погиб коннетабль… и что это дало? Ничего, кроме того, что гугеноты, будто бы разбитые, все же одержали верх не потому, что не потеряли ни одного из своих вождей, но потому, что осмеливаются предъявлять ей свои требования, на которые она, и это самое ужасное, не может не согласиться.

Поздней зимней ночью выборных делегатов, избранных адмиралом и кардиналом де Шатильоном, — старшим братом Жолиньи и Д'Андело, человеком, отлученным папой от церкви, — провели в Лувр к королеве и королю. Оба в масках, при оружии и охране, их имена — граф де Ларошфуко и Шарль де Телиньи. Последний являлся обладателем состояния, доставшегося ему после смерти небезызвестного г-на де Вильконена, и кроме того, был зятем адмирала, женатым на его дочери Луизе.

Несколько дней тому назад испанский посол Д'Адава сообщил своему государю о предстоящих обменах мнениями; тот незамедлительно ответил, что готов предложить французскому королю миллион, лишь бы тот отказался от постыдных переговоров с протестантами. Карл IX тут же сдуру начал писать Филиппу, что он согласен, но его мать вырвала у него из рук письмо и разорвала в клочки. Карл потребовал объяснений, и Екатерина усталым голосом проговорила, что ей не нужны деньги, на которые он наймет иностранных солдат и начнет новую кровопролитную войну. Хватит уже крови, им нужен мир. К тому же заниматься ростовщичеством с испанским королем опасно, велик риск попасть к нему в кабалу. И еще она напомнила сыну о видах, которые имеет Филипп II на Францию.

Карл нахмурился. В самом деле, Габсбурги хотят прибрать Францию к рукам, сделав ее наподобие Нидерландов одной из провинций Всемирной монархии, возглавлять которую будет Филипп — испанский король и император Священной Римской империи, преемник ничтожного Карла V, своего отца. Вот отчего он так радел об искоренении ереси во Франции, вот откуда такая неслыханная щедрость.

Перо выпало из рук Карла. Он поднял глаза на мать. В них она прочла, что он понял ее. Медленно развернувшись, она величавой поступью ушла к себе.

Оставшись един, Карл задумался. Как же так? Ведь католики по-прежнему режут гугенотов по всей стране! Можно попробовать заставить их подписать мир, но вряд ли что изменится при этом за пределами Парижа. Дотянется ли его рука до тех, кто посмеет нарушить мирный договор, подписанный им самим? Неужто придется предпринять новое путешествие по Франции, как три года тому назад? Но в таком случае, французские католики играют на руку испанскому королю!

Он побежал было вслед за матерью, чтобы разобраться в этом сумбуре, но в дверях остановился, пораженный последней мыслью. Так вот почему его мать не хочет этой братоубийственной войны, вот почему она так стремится к миру!

Обессиленный этой непривычной для него работой ума, Карл опустился в кресло и обхватил голову руками.

Несколько часов уже длилось это необычное свидание. Гугеноты требовали постоянства мирного эдикта и уплаты королем жалования рейтарам герцога Казимира. Кроме того, они просили о создании деклараций, в которой значилось бы, что армия протестантов никогда и не помышляла о мятеже против правительства, а произошедшие недавно волнения были вызваны необходимостью, то есть мерой, предпринятой ими для их собственной безопасности. Имелась в виду армия в Пикардии и по соседству с ней войско герцога Альбы.

Екатерина подумала, что это немного и, обрадованная, уже хотела дать согласие, как вдруг все дело испортил король. Ему показалось обидным и недостойным, что его мать собирается подписать мирный договор с мятежниками, которые всего лишь два месяца тому назад как посягали на его жизнь, и Карл, вскочив с места и размахивая руками, с лицом, перекошенным от гнева, закричал:

— Я хочу, чтобы эти господа объяснили мне, чего ради они гнались за своим королем по дороге из Мо в Париж?! И пока я не получу вразумительного ответа, другого разговора у меня с ними не будет!

Послы, переглянувшись, встали. Король кипел злобой, и говорить о чем-либо с ним сейчас бесполезно. Его поведение — это прямой отказ. Поклонившись, они стремительно вышли вон.

И все же по просьбе принца Конде, голодная армия которого лютой зимой отступала от Парижа, преследуемая католиками, Карл IX согласился на удовлетворение всех требований протестантов, и в марте маршал Монморанси с одной стороны и кардинал де Шатильон с другой заключили перемирие в Лонжюмо. Через несколько дней его подписали король, Колиньи и Конде.

Глава 1

В Ла Рошели

28 сентября 1568 года, на другой день после Воздвижения, в доме городского прево, в одном из залов верхнего этажа, вечером, в едва начавших сгущаться сумерках, — вели беседу пятеро: губернатор города г-н Д'Эскар, принц Людовик Конде, адмирал де Колиньи, Франсуа де Ла Ну и Франсуа де Ларошфуко.

Все сидели за столом, покрытом желтой скатертью. Слева от них — камин, по его краям две небольшие мраморные колонны восьмиугольного сечения, их узорчатые капители упирались в потолок, повсеместно разукрашенный затейливым орнаментом из цветов и листьев; на камине стоит, прислоненная к стене, картина работы Боттичелли с изображением средневекового города на фоне гористой местности; слева и справа от нее — подсвечники, по одной желтой свече в каждом. Недалеко от камина у стены — комод, больше похожий на кунстшранку, на нем красуется бронзовый кубок, рядом — миниатюрный бюст Кальвина на гранитной подставке, весьма искусно выполненный кем-то из французских мастеров. На стенах, обитых коричневой тканью с причудливыми узорами в черных квадратах, — портреты Лютера и Цвингли в золоченых рамах.

Стол стоит на четырех массивных резных дубовых ножках разного сечения, которые привинчены к полу, выложенному белой и светло-коричневой плиткой с таким расчетом, чтобы белые в строгой пропорции образовывали букву «Т», а коричневые — букву «Г». Последние по всей площади пола соприкасались друг с другом короткими горизонтальными частями, причем верхняя перекладина одной из букв служила тем же самым для другой буквы, шедшей в противоположном направлении. Поговаривали, что некогда этот дворец служил местопребыванием тамплиеров, в память об этом они, дескать, и приказали выложить пол, таким образом, однако точными сведениями по этому поводу никто не располагал, и пол оставался нетронутым со времен Филиппа Красивого, уничтожившего этот Орден.

Над столом висела, прикрепленная цепью к одной из балок потолка, изящная люстра из венецианского стекла со множеством подсвечников, в каждом из которых торчало по одной оранжевой свече.

Идя дальше вдоль стены в сторону окон, мы увидим мальчика, вернее, уже юношу, поднявшего голову и разглядывающего висящее на стене полотно работы Мазаччо. Это был фрагмент из стенной росписи в церкви Санта-Мария во Флоренции, изображавший Иисуса Христа в Иерусалиме в окружении двенадцати апостолов перед тем, как они взобрались на гору и он выступил перед ними с речью о том, каким должен быть человек, чтобы попасть в Царство Божие. Юношу в шляпе с пером и со шпагой на боку зовут Генрих, он сын Людовика Конде; рядом с ним пожилой дворянин с обветренным лицом и скрещенными за спиной руками. Лицо его непроницаемо, он тоже смотрит на картину. Это наш старый знакомый Матиньон.

Справа от них миниатюрная скульптура Донателло «Давид» на невысоком, в половину человеческого роста, постаменте. Библейский герой изображен автором в тот момент, когда он попирает ногой голову поверженного им Голиафа. Еще дальше, ближе к окну — столик на резных ножках, на нем две книги. Одна из них — «Маленький Жан де Сентре» француза Антуана де Ла Саля, другая — «Рифмованная хроника» Жоффруа Парижского. Обе обшиты красным бархатом, на котором выдавлены и блестят позолотой название и имя автора. На другом столике у противоположной стены лежат раскрытыми иллюстрации Симона Мармиона к «Большим французским хроникам». Справа от столика ближе к входной двери стоит шкаф из красного дерева, внутри него полки, на них книги всевозможных расцветок в золоченых и серебристых переплетах. Над столиком и шкафом, на стене висят полотна дель Россо. На окнах, а их три в этом зале, — шторы из желтого венецианского шелка, ниспадающие до самого пола и охваченные золотистым шнурком у самого подоконника.

Такова обстановка зала, где находились вожди гугенотов накануне новой, третьей войны.

— Ее обещания и клятвы лживы, как и она сама, — говорил Ла Ну. — Во что превратился мир в Лонжюмо? Наших братьев по-прежнему зверски избивают по всей Франции! В Руане католики разгромили дворец Правосудия, всех чиновников протестантского вероисповедания выволакивали во двор и убивали тут же, у всех на глазах под улюлюкание толпы фанатиков, а иным заклеивали рот и нос и бросали в Сену. Дворы и дома гугенотов разграблены и сожжены, а семьи безжалостно вырезаны, причем активное участие в погромах принимают даже женщины. И после этого вы, Д'Эскар, утверждаете, что король движим стремлением к миролюбию?

Губернатор, потупившись, только развел руками в ответ:

— Видимо, в Руане не знали о перемирии в Лонжюмо…

— Не знали?! А известно ли вам, что король в этот же день разослал эмиссаров по всей Франции с вестью о мире, а через неделю начались избиения в Руане и Амьене?

— Как, и в Амьене тоже?

— Да, мсье, и там тоже душили, резали и топили гугенотов во славу Божию. А ведь Екатерина уверяла кардинала через герцога Монморанси, что страстно желает этого мира и надеется, что распри, грабежи и убийства утихнут настолько, что это позволит правительству в будущем утихомирить всю страну и окончательно примирить обе враждующие партии. И что же, вы думаете, в ответ на это предприняли католики?

Никто не отвечал ему. Ла Ну видел перед собой только нахмуренные лбы и опущенные вниз глаза, да сжатые кулаки на поверхности стола. Он гневно продолжал:

— Они врываются в камеры к заключенным и убивают тех, кто отвергает иконы и мессу, а в Тулузе господину де Рапену, который привез весть о мире, просто отрубили голову, а потом отослали ее обратно в Париж.

— И что же король? — спросил Д'Эскар.

— Ничего! — вскричал Ла Ну. — Его мать была больна, и юный монарх, как известно, ни на какие разумные решения не способен. Но мы тоже не сидели сложа руки. В то время как войско короля вынудило нашего принца укрыться за стенами Нуайе, мы разрушали католические церкви и убивали их попов, их самих так же, как и они нас.

— Всеблагий Господь! Да настанет ли конец этой братоубийственной войне? — отозвался Д'Эскар.

— Это случится, вероятно, тогда, — подал голос Ларошфуко, — когда обе королевы — Екатерина Медичи и Жанна Д'Альбре — протянут друг другу руки и расцелуются у всех на глазах.

— Полно вам, Франсуа, так было уже не раз, — произнес Конде. — Что из этого вышло, всем хорошо известно. Скажите еще, чтобы они переженили своих детей: принца Генриха Наваррского с ее шлюхой Марго. Хорошо еще, что Жанна вовремя улизнула из лап Екатерины, уж она не отпустила бы ее сейчас, если бы не проворонила тогда.

— Вывод один, — снова заговорил Ла Ну, — и таков же вопрос: можем ли мы сидеть сложа руки здесь и ждать, пока они штурмом возьмут город, а нас всех перевешают на зубцах городских стен, как это было в Амбуазе?

— Что вы предлагаете? — спросил Конде.

— Надо выступать в поход, монсиньор, и соединяться с армией принца Оранского, который ждет нас у границ Шампани.

— И потом?..

— Потом объединенными силами двигаться на Париж.

— Вы рассуждаете так, Ла Ну, будто бы, кроме нас с вами, во Франции больше никого нет и некому преградить нам дорогу. Вы забываете про Таванна с его войском, про Монлюка, про Гиза, который рыщет по всему королевству в поисках мятежников, про маршала де Косее, стерегущего границы Шампани, и, наконец, про Альбу, с армией которого и надеется соединиться этот самый Косее.

— Но что же делать в таком случае, принц? — в отчаянии воскликнул Ла Ну.

— Ничего. Сидеть здесь и ждать.

— Ждать? Но чего? Своей погибели?

— У нас мало сил, Ла Ну, и вы это знаете. Мы не можем выйти за пределы города с таким войском. Подождем Д'Андело. Он и Субиз должны подойти на днях к стенам Ла Рошели из Прованса. Вот когда мы объединим наши усилия, настанет время подумать и о походе.

Ла Ну замолчал. Никто не сказал больше ни слова, хотя мыслей в голове у каждого было предостаточно. Все ждали решения адмирала.

— Нет! — властно произнес адмирал, и ладонь его тяжело легла на желтое сукно стола. — Нам всем, прежде всего, необходимо подумать о нашей королеве. Она находится сейчас в большей опасности, нежели мы с вами, сидящие за неприступными стенами Ла Рошели, и именно к ней мы обязаны отправиться на выручку со всем нашим войском, которое у нас есть.

Он немного подумал, прежде чем продолжить. Все терпеливо ждали.

— Каждый день к нам подходят новые силы, армия наша увеличивается. Часть ее завтра останется здесь для защиты города от нападения католиков, другая часть под моим командованием отправится к Нераку, где сейчас наша королева. Со мной пойдет Ла Ну. Завтра утром, чуть свет, мы выступаем с тысячным войском. Хотя, если король вознамерился взять ее силой, она наверняка отступит в Наварру, и там, среди гор, он уже не достанет ее.

— Что ж, тогда и мы пойдем в Наварру, — воскликнул Ларошфуко, — и не успокоимся до тех пор, пока наша королева не будет с нами!

— Браво, Франсуа! — произнес Конде. — И только тогда, объединив наши силы с королевой и под знаменем нашей Жанны Д'Арк, мы выступим в поход и захватим Сент, Коньяк, Ниор и Сен-Максан. А потом вместе с Д'Андело отправимся на Шампань!

Все единодушно одобрили это решение, но больше всех обрадовался юный Генрих, которому еще не довелось участвовать ни в одном сражении.

На этом совещание закончилось, и адмирал уже поднялся, собираясь отдать дальнейшие распоряжения в связи с прибытием новобранцев, как вдруг в коридоре послышался какой-то шум, двери внезапно широко раскрылись, и в них показалась возбужденная, никем не ожидаемая, но всеми горячо любимая королева Наваррская Жанна Д'Альбре: высокая, стройная, в темном дорожном костюме со сверкающей драгоценными камнями широкой диадемой в волосах. Рядом с ней стоял ее любимый сын Генрих, принц Наваррский.

Ее неожиданное появление, да еще в то время, когда о ней только что говорили, произвело эффект разорвавшейся бомбы: на миг все онемели.

Первым опомнился Конде:

— Бог мой, ваше величество!..

И, бросившись к королеве, склонился в поклоне над ее протянутой рукой. Остальные, обрадованные, проделали то же самое. Она, улыбаясь, глядела на них и, казалось, не знала, что сказать, с чего начать, с кем заговорить.

— Но ради Иисуса Христа… каким образом, мадам? — воскликнул адмирал, предлагая королеве место за столом.

— Одну минутку, адмирал, — произнесла Жанна и обвела присутствующих любопытными, блестящими под тонкими дугами бровей глазами. — Кто комендант этого города, господа?

— Я, ваше величество, — ответил Д'Эскар, называя себя и кланяясь.

— Как зовут вашего дворянина у дверей?

— Дю Барта.

Жанна подошла к дверям и широко распахнула их:

— Господин дю Барта!

Перед ней тотчас возник дворянин в темно-фиолетовом костюме.

— Вы знаете, кто я такая, сударь?

— Королева Наваррская и наша повелительница, — с достоинством ответил дю Барта и, прижав правую руку к груди, наклонил голову. Потом добавил: — Я не был бы гугенотом, если бы не знал вас в лицо, ваше величество.

— Мы с принцем проделали долгий путь и порядком устали. Кроме того, мы хотим пить и есть. Прикажите, чтобы подали все сюда, да пусть не жалеют вина.

— Слушаюсь, ваше величество.

Только тогда она вошла и села на один из стульев, стоящих у стола. Ее сын Генрих встал рядом. Он уже успел принять поздравления с благополучным прибытием и теперь, улыбаясь, глядел, как подходит к нему другой принц, его двоюродный брат Генрих Конде, годом старше его, тот самый, с которым они вместе путешествовали по Франции.

Братья, молча, пожали друг другу руки и от души обнялись.

— Здравствуйте, брат.

— Рад вас видеть, Генрих.

Больше они не сказали ни слова в присутствии старших. Оба смотрели на королеву, ожидая момента, когда разговор утратит остроту и можно будет, уединившись, поговорить без помех.

Жанна вновь оглядела собравшихся и остановила взгляд на принце.

— Конде, вы здесь, но почему?

— Потому что война продолжается, мадам, — ответил принц.

— Это я уже поняла, когда пробиралась к Ла Рошели. Повсюду дозоры и вооруженные отряды католиков, мне чудом удалось ускользнуть из их лап. Хорошо еще, что они были малочисленны, и мне не пришлось встретиться с армией.

— Надо полагать, вам помогала ваша охрана?

— Мои гугеноты ревностно оберегали свою королеву. Я привела с собой конницу и три тысячи пеших солдат. Кстати, господин Д'Эскар, где вы думаете их разместить?

— А где они сейчас? — спросил комендант.

— Стоят у ворот города. Мне сказали, что здесь уже яблоку негде упасть, куда же мне было их вести?

— Действительно, — кивнул Д'Эскар, — народу набралось много и с жильем из рук вон плохо. Католики уничтожают протестантов и сжигают целые деревни. Крестьяне и фермеры бегут от них в поисках сильного защитника, но все близлежащие города уже заняты отрядами католиков; единственная крепость, не сдающаяся врагу, — Ла Рошель, поэтому они все здесь — из Сентонжа, Они и Пуату.

— Но ведь крестьяне в основном все католики, — возразила Жанна. — Неужели солдаты грабят своих тоже?

— Да еще как! Они голодны, а голод не разбирает — где свои, где чужие.

— Почему же крестьяне не ищут помощи в католических городах?

— Ваше величество, кому нужны лишние рты? К тому же Ла Рошель ближе других, да и защищена крепость лучше прочих.

— Но ведь среди этих беженцев много католиков.

— Ах, ваше величество, какие они католики… Послушают проповедь монаха-фанатика — и вот они уже против гугенотов. А когда дворяне-католики и наемные солдаты начинают их грабить, разорять их жилища, то они все как один готовы броситься на папистов с косами и вилами… Два слона борются, трава страдает. Ну а те, что живут близ Ла Рошели, — католики только для виду. Если рак живет у реки, он понимает ее язык.

Жанна кивнула.

— Хорошо, но что вы намерены предпринять в отношении тех, кого я привела с собой? — спросила она.

— Мы разместим ваших людей на подступах к Ла Рошели: в замках Люсон, Лаваль и Мата.

— Пусть будет так. Скажите моим дворянам, что я хочу их видеть. Они ждут у дверей этого зала вместе с господином дю Барта. Их имена: Ланжарес, Буазель и Д'Эммарфо, — добавила королева.

Комендант вышел и тотчас вернулся в сопровождении охраны королевы.

— Друзья мои, — обратилась к ним Жанна и указала глазами на Д'Эскара, — перед вами комендант крепости. Следуйте за ним, он выделит вам провожатых, чтобы разместить наши полки в близлежащих замках. Передайте маршалам мой приказ: разбить войско на три лагеря, а потом каждая часть должна отправиться в один из замков, которых тоже три. Вы поняли меня?

Все трое кивнули.

— А вы, ваше величество?

— Я остаюсь здесь вместе с принцем. Исполнив это поручение, вы проводите наши полки и вернетесь назад. Ступайте.

Низко поклонившись, они вышли вместе с Д'Эскаром.

— Теперь я могу говорить свободно, — вздохнула Жанна, — не опасаясь, что меня слушает мой недруг.

— Вы полагаете, Д'Эскар может быть вражеским лазутчиком? — произнес Колиньи, в упор глядя на Жанну.

— Да, я так полагаю, — холодно ответила королева.

— Позвольте вам заметить, это напрасно, ваше величество, — поспешно заверил ее адмирал. — Д'Эскар ревностный гугенот и не раз доказывал свою преданность нашему делу. Да и как может быть католик комендантом города, всецело принадлежащего протестантам?

— Вполне может, — возразила Жанна. — Именно поэтому он и является комендантом?.. Впрочем, возможно, я не права, — молвила она. — Однако этого человека я совершенно не знаю, а между тем два года назад этот пост занимал воистину преданный и хорошо знакомый мне барон де Жанлис.

Воцарившееся молчание послужило ей ответом.

— В последнее время я стала подозрительной, — продолжала Жанна, — может быть, даже чересчур. Но теперь я совершенно спокойна, зная, что нахожусь среди друзей.

В это время в комнату вошли дю Барта и слуги. Они принесли два глиняных сосуда с вином, отделанные цветной глазурью, кубки в виде виноградной кисти, стаканы из слоновой кости, украшенные вырезанными на них композициями мифологического содержания, и два высоких яйцевидных стеклянных кувшина, отделанные филигранью и украшенные у днища, посередине и сверху узорчатыми каймами с арабесками между ними.

— Что здесь? — спросила королева, пристально глядя на дю Барта и указывая глазами на глиняные сосуды с крышками.

— Вино, ваше величество.

— А это? — она кивнула на стеклянные кувшины, цвет содержимого которых явно указывал на то, что там не вино.

— Фруктовые соки, — не моргнув глазом, ответил дворянин. — Для дамы и наших юных принцев.

— Вы считаете, сударь, — усмехнулась королева, — что наши принцы еще дети и не умеют пить вина?

Дю Барта потупился. Он начал сознавать свой промах. Легкая краска смущения залила его лицо.

— Я полагал, ваше величество… Я думал, что…

— Наши принцы давно уже мужчины, милостивый государь, как же вы не разглядели этого? — произнес Конде.

— Прошу простить меня. Я сейчас же исправлю свою ошибку. — Дю Барта взял оба стеклянных кувшина и вознамерился выплеснуть их содержимое за окно.

— Постойте, сударь! — остановила его Жанна движением руки. — Поставьте кувшины на место. Теперь налейте в два бокала из того и из этого. Налили? И выпейте.

Дю Барта оторопело уставился на королеву, потом на мужчин, сидящих за столом. Все молча ждали, чем закончится эта необычная сцена. И тут он понял, чего от него хотят. Легкая тень улыбки скользнула по губам дю Барта. Не раздумывая, он выполнил требование королевы и осушил бокалы.

— А теперь вино, — приказала Жанна.

Дю Барта так же невозмутимо налил полный стакан вина и хладнокровно выпил его.

— Прошу простить меня, ваше величество, — заговорил он, — но я не сразу догадался о подоплеке этой сцены. Вы полагали, что я собираюсь отравить вас и вашего сына? Вы абсолютно правы, что подозреваете тех, кто вам не знаком, ибо только так в наше время возможно сохранить вашу жизнь, столь драгоценную для тех, кто с оружием в руках встал под ваши знамена. Эти меры предосторожности нелишни и здесь, поскольку известно, как широка шпионская сеть, раскинутая по всей Франции рукой Екатерины Медичи. Однако прошу вас, ваше величество, вспомнить один случай, который произошел с вами и принцем Генрихом Наваррским около трех лет тому назад в Бордо, когда там остановился королевский поезд. А когда вспомните, скажите, не ошиблись ли вы, подозревая меня в столь гнусном замысле.

Жанна долго смотрела на него, пытаясь оживить давний эпизод, потом, наконец, спросила, не меняя выражения лица:

— Вы имеете в виду роковой выстрел из окна?

— Именно так, ваше величество.

— Неужели вы и есть тот самый дворянин, который защитил меня от пули убийцы?

— Немудрено не узнать меня, ваше величество, ведь прошло столько времени.

— Это он, теперь я вспомнил его! — вскричал юный Генрих, бросаясь к дворянину. — Ле Лон сказал тогда, что этот человек выживет, и он выжил, мама!

— Я действительно плохо запомнила тогда черты вашего лица, мсье, — мягко проговорила Жанна Д'Альбре, с интересом глядя на молодого человека. — Но если это и в самом деле были вы, у вас должен остаться шрам от пули, которую выпустил в меня убийца.

Дю Барта расстегнул камзол, потом рубаху, и все увидели маленький, давно зарубцевавшийся шрам пониже правой ключицы.

— Клянусь чревом Девы Марии, это действительно пулевая отметина! — воскликнул Конде. — У меня есть точно такая же на левом плече.

— Я вспомнил, у того человека не было мизинца на левой руке! Покажите, сударь, вашу левую ладонь, — возбужденно попросил Генрих Наваррский.

Дю Барта медленно поднял руку. На левой ладони не хватало мизинца.

— Я потерял его около пяти лет тому назад в одном из поединков, — пояснил он.

Жанна встала и подошла вплотную к смущенному под устремленными на него со всех сторон взглядами дю Барта.

— Так это были вы, мсье, — повторила она. — Это вас я должна благодарить за свое спасение!

— Жизнь нашей королевы много дороже для моих собратьев, чем моя, — тихо, с поклоном ответил дю Барта.

— Настоящий ответ дворянина и истинного сына нашей Церкви, — заметил Колиньи.

— Объясните все же, как это произошло, — попросила Жанна.

Все потребовали того же, ибо лишь слышали о неудавшемся покушении на королеву, но никто не видел незнакомца из Бордо.

Дю Барта неловко улыбнулся и; слегка покраснев, рассказал:

— Все объясняется очень просто, ваше величество. Никому из ваших людей не пришло в голову взглянуть на окна особняка, расположенного напротив вашего дома, поскольку все взоры были устремлены на вас, на юного принца и свиту. На окна этого дома я смотрел потому, ваше величество… потому что…

— Почему же? — с любопытством спросила королева Наваррская.

— Потому что там живет дама моего сердца, — вздохнув, признался Дю Барта.

Жанна улыбнулась. За столом послышался негромкий смех. Дав время ему умолкнуть, рассказчик снова заговорил:

— Но ее муж был ревностным католиком и грозился убить меня, подозревая о наших свиданиях, которые происходили порою в стенах этого дома. Он ненавидел гугенотов и всегда нелестно отзывался о наших вождях, а однажды даже признался, что, выпади ему случай, он, не задумываясь, отправит на тот свет любого из них. А поскольку он был хорошим стрелком и в доме у него была пищаль, я и подумал, что такой фанатик не упустит удобный случай пустить пулю в грудь королеве протестантов и тем прославиться. Добрую четверть часа я смотрел на эти окна, надеясь увидеть либо мою возлюбленную, либо ее мужа-изувера. И вдруг, глянув в очередной раз, — о ужас! — увидел дуло пищали, направленное прямо на вас, ваше величество. Что же мне было делать в подобной ситуации, как не броситься вперед и не защитить грудью мою королеву? Так я и поступил, об остальном вам известно. Остается добавить, что мужа моей Алоизы в последствии поймали и разорвали на части; об этом мне рассказали позже, когда сознание вернулось ко мне.

И он умолк. Несколько секунд длилось молчание, которое как всегда нарушил Конде, любивший вставить острое словечко и этим разрядить обстановку:

— Надо полагать, ваша любовница не долго горевала о муженьке, ибо быстро нашла утешение в объятиях любовника-гугенота?

Жанна, взглянув на принца, укоризненно покачала головой.

— Ваша правда, монсиньор, она забыла о нем на другой же день, — улыбнулся дю Барта.

Комната содрогнулась от дружного хохота. Когда смех утих, королева произнесла:

— Как мне отблагодарить вас, сударь, за то, что вы сделали для меня и во имя нашей веры? Скажите, чего вы хотите, и я исполню ваше желание, если это в моих силах.

— Чего мне еще желать, кроме того, чтобы верой и правдой служить вашему величеству и нашему общему делу.

Она кивнула, но спросила:

— У вас есть мечта?

— Да. Умереть за ваше величество!

Жанна рассмеялась:

— Этого не потребуется, любезный дю Барта. Один раз вы уже умирали, но смерть отступилась, не посчитав возможным препоручить вашу душу седому паромщику. Больше она не придет. Но довольно об этом. Надеюсь, вы простили меня за то недоверие, которое я только что выказала по отношению к вам? Теперь я вижу, что ошибалась.

— О, ваше величество, — пылко воскликнул Огюст дю Барта, — припадая к руке королевы.

Жанна удивленно подняла брови:

— Хотите служить у меня? — спросила его Жанна. — Что вы скажете, например, о месте телохранителя при особе принца Наваррского?

— Прекрасно, матушка! — вскричал будущий король. — С этого дня я начну обзаводиться своей личной гвардией, и первым из моих будущих боевых друзей и соратников будет господин дю Барта. Что вы скажете на это, мсье?

— Скажу, что буду счастлив, сир, участвовать с вами во всех ваших походах…

— На том мы и порешим, — заключил Генрих Наваррский. — А господин Д'Эскар найдет себе нового адъютанта.

Дю Барта, поклонившись всем сразу, вышел, довольный своим новым назначением, и Жанна Д'Альбре стала рассказывать о том, как она оказалась здесь.

— Положение не из веселых, господа, — произнесла Жанна. — Католики активизировались, и теперь, разбившись на отряды, рыщут по дорогам Франции в поисках инаковерцев.

Конде кивнул и добавил:

— А ваша добрая приятельница Екатерина даже объявила награды за головы гугенотских вождей.

— Со мной она обошлась проще: она приглашала меня ко двору. Причем делала это так настойчиво, что это стало казаться мне подозрительным.

— Вы, разумеется, догадались, что это всего лишь ловкий ход с ее стороны?

— Я долго сомневалась и тянула время, но потом поняла, что она старается заманить меня к себе, и когда я, как муха, запутаюсь в ее паутине, она уже не выпустит меня, ибо я окажусь сильным козырем в ее игре. Кроме того, мне донесли, что Монлюк со своим войском совершает обходной маневр вокруг Гаскони. Стало ясно, что он намеревается захватить меня с Генрихом в плен и силой увезти ко двору. Единственным, что оставалось — немедленно бежать из Нерака на север, в Ла Рошель. Я могла бы укрыться в горах Наварры, но, отрезанная от всего мира, я не принесла бы никакой пользы нашему делу и походила бы на узника, живущего в королевской тюрьме на правах короля, не смеющего сделать из нее ни шагу. Верно, Анри? — и она повернулась к сыну. Принц поцеловал матери руку и ответил:

— Мы стали бы походить на медведя, обложенного со всех сторон охотниками в своей берлоге. И вроде жив и невредим — и выбраться нельзя.

Жанна продолжала рассказывать, как она пробиралась по дорогам Гаскони и Сентонжа, лавируя между отрядами католиков, будто между Симплегадами, и как ей помог в этом сенешаль Гиени, увеличив ее войско.

Тем временем оба юных принца переглянулись и отошли в сторону, где стоял столик с книгами.

— Мне кажется, нам с тобой есть о чем поболтать, Генрих, — вполголоса проговорил принц Наваррский.

— Совершенно верно, и эта минута настала, ваше величество, — ответил Генрих Конде.

— Величество? — переспросил принц. — Полно, брат, ведь мы по-прежнему добрые, старые друзья.

— Да, но ты — король.

— Пока жива моя мать, она — королева Наварры, я же только принц.

— Ты — король с тех пор, как умер твой отец. Разве Карл IX не король своей страны при живой матери — королеве?

— Тот не монарх, который позволяет своим подданным убивать друг друга только потому, что они по-разному молятся одному Богу.

— Это другой вопрос, и в твоих словах есть правда, но хотел бы я знать, Анри, что делал бы ты на месте Карла?

— Прежде всего, заточил бы мадам Екатерину в крепость.

— Собственную мать? — Конде усмехнулся.

— Я ведь не сказал, что отправил бы ее на плаху.

— Ну а потом?

— Потом таким же образом расправился бы с Гизами и в первую очередь — с кардиналом.

— Все?

— Нет. После этого я издал бы эдикт о свободе вероисповедания для гугенотов всей Франции и объявил бы протестантскую религию легальной наряду с католической.

— Сразу видно, если тебе и довелось бывать при дворе Екатерины Медичи, то на военных советах ты не присутствовал.

— Разве я сказал что-нибудь не так, кузен?

— В твоих трех ответах — три грубейшие ошибки.

— Вот как? — изумился Генрих. — Что ж, любопытно послушать, что думаешь об этом ты.

— Прежде всего, следует твердо усвоить одну простую истину: государством правит мадам Екатерина, без нее Карл — ничто, как цветок, сорванный с куста, на котором рос. К тому же она всегда была сторонницей мирных соглашений, и только наш мрачный южный сосед вместе с Гизами да римской церковью заставляет королеву-мать быть непримиримой с нами.

— Полно, кузен, уж не сочувствуешь ли ты дочери герцогов Медичи?

— Напротив, — горько усмехнувшись, ответил Конде, — мне ее жаль, ведь она лишена всякой свободы и всецело зависит от своих аристократов, которые и поддерживают ее в этой войне, да от Церкви, субсидирующей ее военные операции. Мы, в отличие от Екатерины, не зависим ни от кого. Наша партия свободна.

— Достаточно вспомнить о королеве Елизавете, — горячо поддержал брата Генрих, — и ее отходе от католицизма. Теперь Англия — протестантская страна, и все притязания правнучки Генриха VII на английский престол обречены на провал. Шотландские кальвинисты подняли восстание против Марии, и теперь она вынуждена искать спасения у своей соперницы.

— И нашла его, заметь, — продолжил Конде, — к большой радости мадам Екатерины, которой Елизавета пишет о том, что не даст в обиду протестантам ее невестку. Однако мы-то, брат, знаем больше об этом, нежели флорентийка. Королева Елизавета заключила свою соперницу в замок Лохливен, и той теперь уже не выбраться оттуда, если только в другую тюрьму. Королева не простит ей посягательства на свой трон и не отдаст его, хоть и говорят, что Мария имеет более законное право на царствование.

— Ну а что же, во-вторых? — спросил Генрих, желая выяснить вопрос с Гизами.

— Очень просто, — ответил Конде. — Мадам Екатерина пользуется Гизами как противовесом в борьбе с протестантами. Но вот посмотришь, как только лотарингские герцоги начнут брать верх, она станет заигрывать с нами, потом искать замирения и, наконец, призовет нас ко двору. Но, едва наша партия усилится, она снова приблизит Гизов. Кстати, они — это весомая часть ее армии, без которой не может существовать государство.

— Думается мне, — заметил Генрих, — что здесь все происходит как раз наоборот. Вспомни, как адмирал с твоим отцом едва не осадили Париж, и чем это кончилось? Миром в Лонжюмо. А потом, едва рейтары Казимира ушли из Франции, католики снова нарушили договор.

— Согласен, — кивнул Конде, — похоже, она и сама запуталась в этом вопросе.

— Ничуть. Эта хитрая лиса знает, что делает. Уверена, что все беды в ее государстве — от Реформации, а потому она будет бороться с нами до победного конца. Убежден, она что-то замышляет против нас, и очень скоро мы все убедимся в этом. Что же касается эдикта. Пойти на это — значит рассориться с Испанией и Римом, а сие идет вразрез с ее политикой. Но вот что я тебе скажу, кузен: когда я стану королем Франции, я такой эдикт издам и пойду войной на Габсбургов, ежели они станут мне перечить.

Конде удивленно, с некоторой долей недоверия и с оттенком насмешки на губах посмотрел на Генриха Наваррского:

— Неужто ты и в самом деле надеешься стать французским королем?

— Да, так сказала мне моя мать, и я верю ей.

— Но для этого надо стащить с трона Валуа! У нее ведь еще двое сыновей.

— Божье провидение не замедлит вмешаться в историю Франции, и коль мне это предначертано судьбой, то это сбудется. В Нераке я встретил цыганку, она сказала мне то же, что и моя мать: я буду королем.

Конде рассмеялся и похлопал брата по плечу:

— Ну вот, а ты еще удивлялся, когда я назвал тебя «вашим величеством». Выходит, я был прав?

— Брат мой, как только я сяду на трон, ты станешь моим первым министром.

— А вторым?

— Вторым будет адмирал, а твой отец — главнокомандующим.

— Браво, Наварра, но куда ты денешь принцессу Марго, ведь она тоже Валуа?

— Сплавлю ее в лучшем случае какому-нибудь государю, испытывающему потребность в непрерывных любовных утехах.

— А в худшем?

— В худшем случае женюсь на ней сам. Ох и чудная же будет невестка у моей матери! Кажется, весь двор уже повидал ее розовые ножки, но их еще не видели в Наварре. Я предоставлю своим гугенотам такую возможность.

— Помнится, ты восторженно отзывался о них во время путешествия по Франции, — улыбаясь, заметил Конде.

— Еще бы, кузен, ведь она каждый раз оголяла их до самого предела, когда об этом заходил разговор, и ей не терпелось похвалиться перед нами своими природными совершенствами. Ах, Конде, клянусь тебе, эти две березки будут моими, как только я вновь увижу ее.

— Да, но ты уже не будешь первым, Генрих.

— Догадываюсь. Но каким же: вторым, третьим?

— Боюсь, мой король, ты не войдешь даже в первую десятку.

— Черт меня подери, клянусь животом Христовым, недурной подарочек приготовит мне кузина Марго, если я соберусь жениться на ней, — и он от души расхохотался. — Но я не гордый, Анри, и не считаю целомудрие первейшей женской добродетелью. Однако хотелось бы знать, кто же все-таки был у нее первым?

— Говорят, им оказался ее родной брат, Генрих Анжуйский. Кажется, у них взаправду любовь.

— Вот даже как! — протянул Генрих Наваррский. — Влюбилась в собственного брата и тут же поспешила расстаться с девственностью! Хороши же нравы при дворе тетки Екатерины; впрочем, чему тут удивляться, коли она привезла с собою из Италии распущенность, ложь, лицемерие, пьянство и порок.

Между тем Людовик Конде рассказывал королеве Наваррской, как они вместе с Колиньи оказались в Ла Рошели.

Генрих тоже решил послушать, они с братом подошли к компании и уселись за стол.

— Наша армия спускалась по замерзшей Сене через Шампань к Бургундии. Нам на пятки наступала армия короля, численностью значительно превосходящая нашу, достаточно сказать, что одних только немецких и итальянских наемников в ней насчитывалось около десяти тысяч. Но она не завязывала с нами сражения, хотя и могла это сделать, а наши силы тем временем значительно увеличились близ Осерра. Однако мы были не в претензии — никто не хотел воевать: ни католики, ни гугеноты. В обеих армиях солдаты не получали жалования, остро ощущалась нехватка продовольствия и оружия, и они занялись открытым разбоем, опустошали деревни, мимо которых проходили. Доходило до того, что в поисках пропитания солдаты грабили церкви и дворянские усадьбы как свои, так и чужие. Мы надеялись тогда на помощь от английских протестантов, но ничего от них не получили: кажется, у них были свои проблемы с католиками.

Наконец одним прекрасным днем обнаружилось, что армия начинает таять. Солдаты, истосковавшиеся по земле и по дому, покидали ее, уходили и дворяне, земли которых, не обрабатываемые никем, приходили в запустение и не приносили урожая. В армии католиков положение было не лучшее. Однажды в наш лагерь прибыл парламентер с просьбой о встрече в Лонжюмо, где будет заключено перемирие. Нас с адмиралом это устраивало, этого хотел и король, коли сам запросил мира. С нашей стороны в Лонжюмо отправился кардинал де Шатильон, со стороны короля — маршал Монморанси. Король выразил согласие со всеми нашими пунктами, и 23 марта мы с адмиралом подписали мирный договор.

— Который, как мне кажется, — заметила Жанна Д'Альбре, внимательно слушавшая Конде, — не принес никаких результатов и вновь был нарушен католиками.

— Совершенно верно, мадам, — подтвердил Колиньи. — Я не зря назвал его «мир, полный вероломства». Обе партии распустили свои войска, но король сохранил свою штатную армию, и теперь, когда они почувствовали, что мы слабее, снова стали преследовать нас. По-прежнему продолжаются грабежи и зверские убийства протестантов. За лето они вырезали несколько тысяч наших братьев. Губернаторы провинций, с молчаливого согласия короля, объявили, что договор не распространяется на их владения, поскольку они принадлежат не королю, а принцам. Честное слово, можно подумать, что вернулись времена раннего Средневековья, когда каждый вассал был хозяином в своих владениях и не подчинялся синьору — королю.

— А что же вы? — спросила королева. — Какие меры приняли вы в ответ на это? Ибо всякое действие должно вызывать противодействие.

— Говорите вы, Ла Ну, — попросил адмирал.

— Государыня, — начал Ла Ну, занимавшийся сбором ополчения к югу от Парижа, — в ответ мы разрушали их церкви, сжигали иконы и мощи святых, дарохранительницы переплавляли, а самих священников топили в болотах и вешали на деревьях в Орлеане и Турени. Мы убивали их фанатиков и сжигали их на кострах. Мы мстили им за кровь наших товарищей.

— Весь юг с Нимом во главе встал на защиту истинной веры, государыня, — поддержал его Ларошфуко.

— Ним? — переспросила королева и улыбнулась. — Мне говорили, что этот город давно уже склоняется к Реформации.

— Совершенная правда, ваше величество, — продолжал Ларошфуко. — У него даже есть свои святые — покровители города — из числа приверженцев Реформации, там живут многие наши проповедники, и население на добрых три четверти состоит из протестантов.

— Да, да, — вспомнила королева, — я как-то останавливалась в Ниме, меня познакомили с Гийомом Може, и я слушала его проповеди в церкви Сент-Эжен и в городском парке.

— Так вот, этот город полностью в руках протестантов. Они выгнали своих консулов, расправились с епископом, разорили и сожгли все церкви и монастыри католиков, перебили почти всех папистов, а губернатора зарезали в постели и выбросили труп из окна. Пример Нима вдохновил другие города, и протестанты Монпелье, Бокера и Эгмонта взялись за оружие.

— Нам надлежит помочь нашим братьям, — воскликнула Жанна, — пока Дамвиль со своими жандармами не произвел расправу над ними! Мы сметем самого наместника вместе с его войском, сил у нас для этого достанет, а потом пройдем победным маршем по всему югу. Захватив его в свои руки, мы начнем наступление на Париж! Но продолжайте дальше, господа, я хочу услышать весь рассказ до конца. Что произошло на севере, Ла Ну, говорят, вы потерпели поражение?

— Мы направлялись во Фландрию на соединение с войсками Людвига Нассаусского. Маршем командовал Коквиль. Но Косее опередил его, встретив у Шомона, и разбил его войско, а самого Коквиля догнал в Сен-Валери, отрубил ему голову и отправил в Париж.

— Маршал де Косее должен умереть! — воскликнула Жанна. — Я хочу видеть его отрубленную голову!

— Он получит по заслугам, как и все, кто чернит и презирает истинную веру, ваше величество, — произнес Ла Ну.

— Что было дальше?

— Несколько дней спустя Альба разбил при Дуэ армию Людвига.

— Еще один прихвостень «черного манекена», заслуживающий топора, — прошипела Жанна Д'Альбре, не разжимая зубов.

«Черным манекеном», как известно, она называла Филиппа Испанского.

— Мне говорили, что после этого мадам Катрин решила взять Ла Рошель приступом. И, кажется, у нее это не получилось? Кто командовал войском на сей раз?

— Все тот же Косее, государыня.

— Черт бы его побрал! Нет, положительно, человека, который принесет мне его голову, я назову своим другом. Однако ларошельцы сумели все же отбиться?

— Мадам, город был столь надежно укреплен и так рьяно оборонялся, что Косее и в голову не пришло брать его штурмом. Екатерина решила отнять хитростью у нас последнюю нашу крепость, но, видит Бог, она слишком высоко ценит свой ум и недооценивает наш. Она приказала отрезать пути отступления к Ла Рошели нашему принцу, и, пока Косее стоял под стенами города, она послала в Бургундию Таванна. Это была ее отборная армия, состоящая из швейцарцев и гвардейских полков кардинала и маршала Монморанси. Таванн должен был схватить принца Конде и привезти в Париж живого или мертвого.

В это время адмирал присоединился к нашему принцу, но королева-мать не знала об этом, уверенная, что адмирал находится в Шатильоне, как он сам заверил ее в Лонжюмо. Знай она истину, она собрала бы все войска и бросила их в Нуайе. Здесь и крылась ее ошибка. К тому же Косее не получил указаний насчет того, как действовать в случае, если ларошельцы не откроют ворота, а потому пробирался обратно в Париж по Орлеанской дороге. Что стоило бы ему свернуть вправо на Нуайе и отрезать таким образом пути к отступлению адмиралу и Конде? Но Косее, прежде всего солдат, который привык действовать согласно приказу. Едва он миновал Орлеан, к нему явился гонец с письмом от короля. Тот приказывал ему отойти от стен Ла Рошели и, развернувшись, отправляться в Бургундию на помощь Таванну. Но Косее опоздал. Пока он перестроил свое войско и двинулся на Осерр, гугеноты были уже в Бери, — закончил Ла Ну и добавил, обращаясь к Конде:

— Продолжайте дальше вы, принц, ведь это за вами с адмиралом началась охота, но меня с вами в то время не было.

— Хорошо, Ла Ну, — согласился Конде. — Однажды в замок привели какого-то человека, он был оборванный и грязный, на нем не было ни обуви, ни шапки. Он сказал, что прибыл с сообщением от наших друзей и просит внимательно выслушать его. Когда мы попросили его сообщить имя того, кто его послал, он назвал капитана Лесдигьера.

При упоминании этого имени все присутствующие в комнате сразу оживились.

— Мне как будто знакома эта фамилия, — проговорила Жанна Д'Альбре, нахмурив лоб. — Где я могла слышать ее?

— Этот человек помог вам бежать из Лувра, мадам, он дважды, а теперь уже трижды спас мне жизнь, он помог устранить Франциска де Гиза, он дал нам кучу денег для наших наемников; это наш добрый гений, мадам, — подсказал принц.

— Я помню его, — воскликнул Генрих Наваррский, — мы встречались с ним в Байонне! Это он надоумил меня подслушать разговор флорентийки с испанцем.

— Теперь я вспоминаю, — сказала королева. — Продолжайте, Конде; какое же поручение дал Лесдигьер своему курьеру?

Глава 2

Лесдигьер

Вот что передал на словах необычный посланец принцу и адмиралу. Таванн пребывает в полной уверенности, что Конде и Колиньи с их семействами и со всем войском станут пробираться через Шампань или Франшконте к германским протестантам, а потому почти все силы бросил именно в этом направлении, окружив полукольцом Бургундию с востока. Ему помог герцог Гиз с армией, высланный спешно королевой-матерью на помощь. И лишь небольшая часть католиков, но вполне достаточная для того, чтобы, пока придет подкрепление задержать гугенотов, если они все-таки попытаются пробиться на запад, направилась на границу Ниверне и к графству Шароле. Командовали этим войском численностью в тысячу всадников два капитана: первый был Лесдигьер, второго звали Монтескье.

Желая, несмотря на свое новое вероисповедание, помочь гугенотам, Лесдигьер по пути следования к заказанному месту составил план собственных действий. На рассвете в лагерь, которым командовал Лесдигьер, должен был прискакать дозорный и сообщить капитану о том, что протестанты пытаются выехать из Бургундии на границе с графством Шароле близ Отена. Лесдигьер помчится туда, а войско гугенотов тем временем, получив сигнал о том, что путь свободен (уже был приготовлен огромный костер, который осталось только поджечь), пересечет Ниверне севернее Ла-Шарите и скорым маршем направится в Ла Рошель. Когда Лесдигьер, якобы введенный в заблуждение дозорным, вернется на место, но дело будет уже сделано. Но перед этим Лесдигьер, никому ничего не сказав, послал небольшой отряд с целью пересечь Бургундию и узнать точное местопребывание гугенотов, а также их планы. Командовал этим отрядом его человек, который, руководствуясь данными ему инструкциями, объехал Нуайе стороной, и преспокойно направился к Стену. Здесь он пересек границу Ниверне, и в этот-то момент его и заметили дозорные, которые помчались один к северу, другой к югу, один к Лесдигьеру, другой к Монтескье. Переполошенные католики тут же вскочили на коней и помчались к Стену. И каково же было их удивление, когда они встретили свой собственный отряд, мирно расположившийся на отдых близ одной из деревень.

— Какого черта, Лесдигьер, вы притащились сюда, когда должны были охранять север Ниверне? — сразу же набросился на него Монтескье.

— А какого черта вы, Монтескье, приперлись сюда, когда дол лены были охранять горловину Бургундии близ Макона? — тем же тоном ответил ему Лесдигьер.

— В наш лагерь прискакал дозорный с сообщением об отряде гугенотов, выходящем из Бургундии севернее Стена.

— Представьте, и ко мне прискакали дозорные с тем же известием.

— Но чего ради… откуда взялся этот отряд? Кто посылал его туда и почему он здесь?

— Это я послал часть своих людей, дабы они прочесали Бургундию и выявили местонахождение гугенотов.

— Значит, вы знали? Какого же дьявола тогда вы примчались сюда?

— Дело в том, что я приказал им дойти до Шалона, вернуться назад и присоединиться ко мне на севере Ниверне. Но их капрал, видно, перепутал направления и вышел сюда. Откуда же мне было знать, что это не гугеноты?

— Эй, кто там! Позвать сюда капрала! Но зачем вам это понадобилось, Лесдигьер? И почему вы не предупредили меня?

— Разве вы мой начальник, Монтескье, что я должен предупреждать вас о всех своих замыслах и действиях?

— Да, но… мы действуем сообща и могли бы делиться друг с другом своими планами.

— Ах, мсье, признаюсь вам, я просто хотел отличиться. Я ведь недавно стал католиком и еще не имею от начальства никаких похвал, вот и захотел самолично выявить ставку Конде и обложить его лагерь шпионами, а потом доложить Таванну о том, что он тут же будет извещен моими людьми о каких-либо маневрах гугенотов.

— Ну и как, выявили?

— Сейчас допросим капрала и посмотрим, что он скажет. Кстати, заодно узнаем, зачем он расположился здесь со своим отрядом. Впрочем, поглядите, Монтескье, кажется, их привлекла река и они устроили купание. Видите, весь берег вытоптан копытами лошадей, а сами солдаты поспешно одеваются.

— Похоже, что так, — ответил Монтескье, прикрывая ладонью глаза от солнца. — Однако, как бы ни было жарко, они утратили бдительность и должны быть наказаны.

— Вы думаете? Что ж, так и сделаем.

В это время к ним подошел капрал.

— В чем дело, капрал? — сразу же набросился на него Лесдигьер, для пущей важности нахмурив брови. — Кто дал вам команду направляться сюда, ведь вам было приказано возвращаться назад, в сторону Осерра?

— Прошу простить, господин капитан, — виновато пролепетал капрал, поглядывая на своих солдат, с любопытством наблюдающих эту сцену, — но стоит невыносимая жара, солдаты вспотели, да мы все порядком устали, ведь сколько времени уже колесим по дорогам Франции в поисках их вождей… Вот и решили охладиться, да заодно и смыть дорожную пыль.

— Другого времени для этого ты не нашел, каналья!

— Да ведь разве найдешь другое время, господин капитан, — взмолился капрал, — сейчас, поди, опять на коней… и снова скакать неизвестно куда.

— Я вот охлажу тебя, как только вернемся домой! — пригрозил ему Лесдигьер плеткой, которую вытащил из сапога. — Кстати, удалось тебе что-нибудь выяснить?

— Никак нет, мсье, — ответил капрал, пожимая плечами. — Эти гугеноты будто сквозь землю провалились. Всем известно, что они здесь, но где именно — не знает никто.

— Ступай, бездельник, и помни, что ты будешь наказан за нарушение воинского приказа и самовольные действия.

Капрал опустил голову, повернулся и медленно пошел прочь.

— Капрал!

Он обернулся.

— Сажайте своих людей на коней! Мы отправляемся на исходные позиции.

— Черт возьми, сколько времени потеряно по вине этих остолопов, — проворчал Монтескье. — За это время гугеноты, надо полагать, выехали бы из Бургундии и были бы уже где-то у Буржа.

— Ну, это вряд ли, — выразил сомнение Лесдигьер. — Откуда им знать, что окружены со всех сторон! А потому они пребывают в данный момент в полном неведении и безмятежности. К тому же требуется немало времени, чтобы подготовиться к походу и выехать из Бургундии, да еще именно тогда, когда я или вы оставили свой пост. Подумайте, возможно ли это?

Но Монтескье все же беспокойно заворочался в седле и дал команду немедленно скакать обратно. На прощанье он сказал:

— Послушайте, Лесдигьер, я думаю, вы правы, и вряд ли Конде удалось бы вырваться из окружения за это время. Но все же давайте побыстрее вернемся на наши позиции и… не будем говорить никому о нашей оплошности. Иначе нас с вами разжалуют в солдаты, а если, упаси бог, Конде действительно решил предпринять побег в ваше или мое отсутствие, то… надеюсь, вы понимаете, Лесдигьер, чем для нас это может обернуться.

— Хорошо, мсье, — согласился Лесдигьер. — Давайте и в самом деле хранить молчание, дабы не поплатиться за сегодняшний подвиг своими головами.

И они расстались, отправившись один на север, другой на юг.

Так рисовал эту сцену в своем воображении Лесдигьер, и так оно все и случилось на самом деле. Конде, едва увидя дым от костра, тут же дал сигнал трогаться, и все войско гугенотов, никем не замеченное, благополучно перешло границу провинции и быстрым маршем направилось к Ла Рошели.

— Вы в известной степени рисковали своей жизнью, принц, — произнесла Жанна, едва Конде закончил говорить. — Ведь посланец мог быть подослан католиками, чтобы вынудить вас покинуть Нуайе и заманить в ловушку.

— Я подумал об этом, мадам, но мои сомнения рассеялись, когда этот человек извлек изо рта перстень, который покоился у него за щекой. Это был тот самый перстень, который я подарил Лесдигьеру после злополучной дуэли с герцогом Монморанси в Булонском лесу четыре года тому назад. Теперь он спас наши жизни.

— Из вашего рассказа я поняла, что этот молодой человек обратился в католическую веру. Как же вы можете доверять ему? Вполне вероятно, он специально вернул вам перстень, намекая, что не нуждается больше в ваших услугах, а этот посланец был всего-навсего шпион?

Конде улыбнулся. Улыбка тронула и губы адмирала. Жанна смотрела на них и догадывалась, похоже за всем этим кроется нечто другое, неведомое ей, но что именно — понять не могла. Однако ее острый женский ум подсказал ей, что она ошиблась в своем последнем предположении, и подтверждением тому послужили слова Конде:

— Наши жизни — вот доказательство честности капитана Лесдигьера. Он совершил благое дело. Его временный переход в католическую веру (он сделал ударение на слове «временный») принес нам ни много ни мало пятьсот тысяч ливров золотом, которые помогли нам договориться с Людвигом Нассаусским и герцогом Казимиром о предоставлении помощи. Жанна все еще не понимала, это было видно по ее лицу.

— Я думаю, адмирал, — произнес Конде, — теперь можно всех посвятить в обстоятельства этого дела, не боясь ни в коей мере очернить мсье Лесдигьера.

Колиньи кивнул, соглашаясь. И Конде поведал обо всем, что касалось свадьбы Лесдигьера и связанной с этим переменой вероисповедания.

— А этот Лесдигьер малый не промах! — воскликнул Генрих Наваррский. — Что скажешь, Анри? — и он повернулся к своему кузену, ища поддержку. — Но, клянусь посохом Иоанна Крестителя, он тысячу раз прав, этот капитан, и раз эта мера временная, то игра стоит свеч. Париж стоит мессы!

Пророческие слова. Сам того не подозревая, Генрих Наваррский произнес фразу, которую повторит слово в слово двадцать шесть лет спустя, стоя под стенами Парижа у Монмартрских ворот под именем первого короля династии Бурбонов Генриха IV.

— Что ж, — произнесла Жанна, улыбнувшись, — мне остается только пожалеть о своей необоснованной подозрительности и выразить сожаление, что я мало знакома с этим человеком.

— Вам еще представится возможность узнать его поближе, мадам, — заметил Конде, — ибо его имя уже на устах сильных мира сего, а его слава и известность разнеслись далеко за пределы Парижа.

— В самом деле, Конде? — Жанна почувствовала, как в душе ее просыпается чисто женский интерес, граничащий с безрассудным любопытством. — Вы меня весьма заинтриговали. Чем же он так знаменит, этот молодой человек?

— Тем, что активно вмешивается в политику Екатерины Медичи и наживает себе этим смертельных врагов и преданных друзей.

— Но ведь это весьма опасный путь, принц! Как он не понимает, что его могут убить, ведь это делается просто: один хороший удар шпагой или… несколько капель яда в бокале с вином…

Конде рассмеялся. Из вежливости или опасения обидеть королеву примеру принца никто не последовал, но улыбки слегка тронули губы мужчин. Жанна растерялась. Теперь она уже решительно ничего не понимала и глядела на принца, ожидая его объяснений, что Конде и не преминул сделать:

— Должен вам сообщить, мадам, что этот молодой человек является «первой шпагой Парижа», если не всего королевства.

— Вот как? — высоко подняв брови, протянула Жанна, еще больше заинтригованная этой таинственной личностью, с которой она хотя и бегло, но все же была знакома несколько лет тому назад.

Конде продолжал:

— Он неуязвим, будто его натерли волшебной мазью Медеи. Кстати, мсье Лесдигьер вот уже два года как принимает противоядия от сильнейших ядов, которыми продолжает потчевать своих недругов Екатерина Медичи. И этим он еще раз спас наши жизни в прошлом году, когда ваша добрая приятельница вздумала угостить нас с адмиралом сочными яблоками, напичканными ядом.

— Я слышала об этом инциденте, — проговорила Жанна Д'Альбре. — Так это он посоветовал вам принимать противоядия?

— Он, мадам.

— И это он привел к вам хирурга, который один смог распознать течение вашей болезни и поставить вас на ноги? Я имею в виду случай с дуэлью.

— Он самый, мадам.

— Жанна задумалась. Теперь все ее женское существо бурно восстало против несправедливости. Оказывается, весь двор и вельможи хорошо знают г-на Лесдигьера и даже имеют честь быть в числе его друзей или врагов, и только ей о нем мало что известно, поскольку видела она его лишь несколько мгновений, которые, надо признаться, улетучились из памяти. Так полагала Жанна, называя это про себя несправедливостью, и, сама того не замечая, безотчетно стала думать об этом человеке и возвращаться мысленно к разговору, который только что шел о нем. Ибо она, хоть и была королевой Наваррской, — строгой, чопорной, неприступной, как выражались современники, женщиной-воином и политиком, — оставалась все же истинной женщиной, не обременяла себя умерщвлением плоти, подобно монахиням, и мужчины в той или иной степени вызывали у нее определенный интерес, поскольку уже шесть лет она была вдовой. Тем не менее, она никогда и никому не поверяла своих чувств, тая в глубине души, а порою подавляя природные инстинкты и порывы страсти, коими подчас была обуреваема, как и всякая другая женщина. Упоминание о Лесдигьере возбудило в ней, помимо ее воли, живейший интерес, но она гнала от себя эти мысли, зная, что им здесь не место. Однако образ Лесдигьера, будто сотканный из тумана, как саваном все больше обволакивал ее мозг, и Жанна поняла, что теперь уже не успокоится, пока вновь не увидится с этим человеком и не удовлетворит этим свое любопытство, если, конечно, за этим не последует нечто большее. Едва эта мысль пришла в голову, как ее бросило в дрожь и она опустила глаза, боясь, как бы присутствующие не разглядели то, что, помимо ее воли, отразилось в них.

— Однако Конде, этот тончайший знаток женских душ, вмиг разгадал состояние Жанны и понял, о ком она думает, устремив отсутствующий взгляд в пространство. Дабы дать королеве время прийти в себя, чтобы это осталось для окружающих незаметным, он продолжил рассказ, привлекая тем самым внимание к себе:

— Мы беспрепятственно прошли всю Ниверне и углубились в Бери, севернее Буржа. Странно, но за нами не было никакой погони и мы благополучно переправились через Луару, а между тем католики Бургундии, надо думать, тут же поспешили известить Таванна о нашем отъезде.

Конде не знал, что, едва вернувшись на место, Лесдигьер обнаружил небольшой отряд католиков, поджидающий его; здесь были и именитые отцы города. Их военачальник тут же сообщил ему, что гугеноты вот уже полчаса как покинули Нуайе, и если организовать погоню, их еще можно догнать и перебить у Луары, где они наверняка потеряют свою боеспособность.

Положение осложнялось. Но Лесдигьер умел быстро принимать решения.

— Большой у них отряд? — спросил он.

— Полтысячи человек.

— Дьявол их забери, а у меня всего три сотни! Куда они направлялись?

— На Ла-Шарите. Там есть мост, по которому они, надо полагать, и будут переправляться через реку.

— Да, но пока они до него доберутся, к ним присоединятся новые отряды гугенотов, рыскающие по всей округе. Я не могу рисковать — силы наши малы, выступить — значит обречь моих солдат на поражение.

— Смерть еретикам! Что же делать, мсье?

— Надо послать гонцов к восточным границам графства Шароле, там стоит такое же войско, как и у меня под командой капитана Монтескье. Пусть они немедленно прибудут сюда. Как только мы соединимся, то немедленно бросимся в погоню.

— Отличное решение, господин капитан, — восторженно отозвались католики. — С вашего позволения, мы тотчас отправим трех человек с этим приказом.

— Отлично. Но я, пожалуй, пошлю своих людей, они быстрее доберутся до Шароле.

Католики переглянулись. Они не хотели упустить возможность проявить рвение в таком деле и этим снискать себе похвалу и стали упорно настаивать на своем.

Лесдигьер в душе улыбнулся. Его устраивал такой вариант, поэтому, немного поразмыслив для приличия, он согласился.

— Хорошо, пусть немедленно выезжают, а я тем временем пошлю несколько человек к маршалу Таванну. Когда он подоспеет со своими силами, мы уже догоним гугенотов и разобьем их. — И он махнул рукой. По этому сигналу трое всадников дали шпоры своим лошадям и взяли с места в карьер, направляясь на Пароле.

— Я посылаю их на всякий случай, — объяснил Лесдигьер католикам, смотрящим на него непонимающими глазами. — В дороге всякое может случиться, поэтому совсем не лишним будет перестраховать наши действия в плане поимки предводителей мятежников.

Католики согласно закивали головами.

— Мы захватим их вождей вместе с их семействами и отправим в Париж на суд короля, — продолжал Лесдигьер. — Междоусобные войны кончатся, ибо некому больше будет управлять еретиками. А нас с вами, господа, надо думать, ждет награда за поимку главарей.

— Да здравствует король! Да здравствует месса! Смерть еретикам! — завопили горожане.

— Кстати, назовите свои имена, чтобы король знал, кого благодарить за столь рьяное содействие в поимке вождей гугенотов.

Католики тут же охотно сообщили ему имена. Но тогда они еще не знали, что, вопреки ожиданиям, будут подвергнуты публичному наказанию плетьми, а некоторые из них будут в назидание остальным повешены. Такое решение вынесет бальи города, услышав из уст Лесдигьера и Монтескье рассказ о том, как «помогли» им именитые отцы и какой они сами получили нагоняй в связи с этим.

Дело в том, что трое посыльных, отправленных католиками в отряд Монтескье, так никогда туда и не добрались. Их опередили люди Лесдигьера, догадавшиеся еще на месте, но выразительному взгляду своего начальника, что надо делать; выстрелами в упор они уложили всех троих. Прождав довольно долгое время, католики забеспокоились и послали еще троих верховых, но и тех постигла та же участь. Наконец Лесдигьер, рассвирепев и обрушив град проклятий на головы вмиг присмиревших католиков, отправил своих солдат. Те вернулись обратно вместе с отрядом Монтескье только на другой день и между прочим сообщили, что видели на дороге шестерых посыльных мертвыми и нисколько не сомневаются, что это дело рук еретиков. Отцы города, узнав новость, попадали перед Лесдигьером на колени, умоляя о пощаде, ибо он пообещал массу неприятностей на их головы, если не удастся догнать войско протестантов.

Люди Лесдигьера, посланные им накануне, тем временем уже мчались к Таванну, а оба капитана во главе своих солдат бросились в погоню за беглецами. Но у берегов Луары выяснилось, что войско Конде переправилось значительно севернее моста Ла-Шарите, как и было договорено с Лесдигьером. Тут как на грех прошел ливень, и Луара поднялась. Теперь о броде нечего было и думать, кроме того, местные католики предупредили, что армия гугенотов насчитывает уже примерно около трех тысяч человек за счет беженцев, стекающихся к ним со всех концов вместе со своим скарбом, женщинами и детьми, которые размещались на повозках.

— Что будем делать? — спросил Лесдигьер.

Монтескье размышлял. Ему не хотелось бросаться в погоню за гугенотами, втрое превосходящего его численностью. И он сказал то, на что и рассчитывал Лесдигьер:

— Мы будем ждать подхода Таванна. Чего ради, в самом деле, подставлять под удар собственную голову, если можно подставить голову другого? Он маршал, ему и решать.

И они стали ждать на берегу Луары подхода основных сил. Когда Таванн подошел и они все вместе бросились в погоню, оказалось, что уже не войско, а целая армия протестантов во главе с Конде и Колиньи подходит к Сен-Максану. И когда Таванн остановился у ворот Ла Рошели, его встретили таким ураганным огнем из пушек, что он, потеряв за два часа чуть ли не треть своего войска, вынужден был отступить под стены Ниора. Однако вместо открытых ворот со стен замка раздался залп, что вынудило войско католиков укрыться в лесу. Ночью защитники замка сделали вылазку и перебили еще около трехсот человек, после чего Таванн, благоразумно обойдя армию Ларошфуко, с которой тот двигался на помощь Конде, устремился в Париж, чтобы просить короля о помощи иностранными наемниками: итальянцами, немцами и швейцарцами.

На этом Конде закончил рассказ, Жанна попросила адмирала высказать свое мнение по поводу предстоящих действий.

— По нашим сведениям, Д'Андело пробирается с севера на Пуату вместе с войском, которое он набрал в Нормандии и Бретани. Завтра мы выступим на соединение с ним; объединившись, мы займем Люсон, Сен-Максан и Ниор. Потом, когда вся область будет в наших руках, мы приступим к осаде Коньяка и Ангулема. Тем временем подоспеет из Прованса Д'Асье, которому мы вышлем навстречу войско с Ларошфуко. И уже потом, когда запад будет наш, мы двинемся на соединение с принцем Оранским, который ждет нас на востоке. Вы, ваше величество, останетесь в Ла Рошели под охраной солдат Ла Ну и будете мозгом этой операции, нашим командным пунктом, откуда будут отдаваться все распоряжения. Принц, вы останетесь с королевой; что касается меня, то завтра же я выступаю в поход.

Так они решили, и на следующий день своим выходом из крепости адмирал объявил войну королю и всему католическому миру Франции.

Глава 3

Королевские дети

Париж. Лувр. Покои короля. Карл нервно ходит, стуча каблуками туфель, по выложенному квадратными плитами полу; руки заложены за спину, голова опущена, хмурый взгляд устремлен под ноги; на нем — коричневый костюм, расшитый золотыми нитями, на груди орден Золотого Руна; на голове — того же цвета, что и костюм, берет с короткими отогнутыми книзу полями и белым пером сбоку; шею охватывает узкий воротничок.

В кресле, стоящем посреди комнаты, — его сестра Маргарита Валуа. Рядом — стол, обитый зеленым сукном, на нем — карта Франции, утыканная булавками, помечающими очаги протестантского движения или места, уже захваченные гугенотами.

Волосы принцессы убраны назад и уложены в прическу, украшенную по окружности нитями жемчуга и драгоценными камнями; шея открыта, ее охватывает ожерелье из сапфиров и изумрудов. Лиф платья имеет глубокий вырез, открывающий край корсета, заложенного нагрудником, и обрамлен сверкающей нитью из драгоценных камней. От самого мыса лифа и до низу платья на фоне широкой полосы розовой ажурной вышивки спускаются две нити из жемчугов с самоцветами. Узкие рукава платья заканчиваются кружевными манжетами, на пухлых пальчиках красуются перстни. Похоже, в таком наряде она только что позировала Клуэ.

Не обращая на нее внимания, Карл продолжал беседу, похожую на монолог. Голос его дрожал. Маргарита с любопытством наблюдала за ним, сложив руки на животе.

— Наша мать что-то часто стала болеть. Боюсь, не случилось бы худшего. Рвота, кровотечения из носа и рта, изнуряющая лихорадка, оставляющая на теле желтые пятна, — не наследственное ли это у нее?

— Боишься, это передалось и тебе? От природы не уйдешь, брат, — легкая усмешка скользнула по губам Маргариты.

— Ага, и ты туда же! — вскричал Карл, остановился посреди комнаты, широко расставив ноги, и уставился на сестру. — Вы все хотите моей смерти, я знаю!

— Фи! Да с чего ты взял? — фыркнула пятнадцатилетняя принцесса, передернув плечиками.

— Потому что вижу! Анжу смотрит на меня, как стервятник с высоты полета на куропатку, да и Алансон косится так, будто бы я уже три года не отдаю ему карточный долг в десять тысяч ливров.

— Полно, брат. Все это бредни, плод твоего воображения, не больше, а на самом деле все тебя любят, и мы все твои «Servus humillimus» [1].

— Нет, Марго, не успокаивай меня! Они все стремятся к престолу, и Анжу — первый, как старший брат. Они только и ждут моего конца и рады бы ему… Видел я их гнусные рожи, когда они стояли у моего изголовья во время болезни. Это были мерзкие хари пьяных сатиров!

— Хм, ну а я-то тут при чем? — снова пожала плечами Маргарита и, захватив пальчиками несколько засахаренных орешков, лежащих в бонбоньерке на столе, отправила их в рот.

Карл бросился к ней и встал рядом:

— Пойми, сестра, я в большой опасности. Что делать мне, если наша мать умрет? Кардиналы Лотарингский и Бурбонский обещают быть верными моими советниками, но, сдается мне, они больше посматривают в сторону Анжу, которого мать сделала генераллисимусом своих войск и который уже теперь имеет большую популярность, нежели я. К тому же они ратуют за поголовное истребление гугенотов по всей стране, и мне приходится прислушиваться к их мнению и постоянно нарушать мир в королевстве. За все приходится расплачиваться мне одному, они же остаются в тени! Боюсь, дело обстоит гораздо хуже, и Гизы сами рвутся к престолу. Вначале они обласкают Анжу, а потом убьют его точно так же, как хотят убить меня. Странно, но он этого, кажется, не понимает, ослепленный блеском трона и ненавистью к своему брату.

— С чего вдруг эти мысли лезут тебе в голову? — удивленно спросила Маргарита и протянула руку за очередной порцией орешков. — Кардиналы и Немур радеют о благе королевства и дают тебе советы, продиктованные королевой, а не желанием самим занять твой трон.

— Все они плохие советчики, — устало выдохнул Карл и вновь принялся мерить шагами расстояние от одной стены до другой. — Вспомни, что пишет по этому поводу принц Конде.

— А что он пишет? — равнодушно спросила принцесса, всецело поглощенная уничтожением содержимого бонбоньерки.

Маргарита была безразлична к религии, ей непонятна и чужда была борьба католиков с протестантами, и она смотрела на вождей той и другой партии только как на мужчин, которых, в зависимости от победы на поле военных действий, можно будет использовать на «Венериных полях». Что касается католиков, то она уже почти никого из них не обошла своим вниманием, начав со своих братьев; теперь ее интересовали гугеноты.

— Он пишет, — продолжал Карл, — что все зло в королевстве исходит от плохих советчиков и протестанты подвергаются гонениям по их милости.

Маргарита вскинула брови:

— А что, разве он не прав? Во всяком случае, Конде не считает виновным в этом короля.

— А адмирал? — продолжал брат, несколько ободренный словами сестры. — Помнишь, как Таванн турнул его из Нуайе? Он заявляет, что это бегство похоже на повторение исхода из Египта богоизбранного народа и упрекает в этом опять же моих министров, и первого — кардинала Лотарингского.

Маргарита кивнула в ответ, сказав:

— Кажется, тебе писал еще и Д'Андело?

— Этот вменяет в вину королеве преследования гугенотов и выражает протест против нарушения договора в Лонжюмо.

— Вот видишь, и он тоже не думает о тебе ничего дурного. Нет, положительно, эти гугеноты славные люди и явно к тебе благоволят. Тебе не мешало бы окончательно замириться с ними и позвать ко двору. Хочется на них поглядеть.

— Ты же знаешь, с матушкой, братьями и нашими кардиналами это невозможно.

Маргарита вздохнула.

— Тем более что королева встала твердо на позицию силы по отношению к протестантам, — продолжал Кард. — Вспомни, как Альба отрубил головы графу Эгмонту и адмиралу Горну в Брюсселе. А наша мать, узнав об этом, заявила испанскому послу Д'Алаве, что это богоугодное решение, и она собирается проделать то же самое во Франции с главарями мятежников.

— И напрасно, — негромко проговорила Маргарита, покончив с орешками и облизывая свои сладкие пальчики, — для начала их не мешало бы использовать по прямому назначению.

— Что? — не расслышал Карл.

— Нет, ничего, это я про себя. Продолжай, признаюсь, я еще не совсем понимаю, куда ты гнешь.

— Вот почему, — снова заговорил Карл, — она так активизировалась и отправила Косее в Пикардию. Вот откуда взялась голова одного из их протестантских военачальников, которую маршал послал в Париж.

— И которую его любовница забальзамировала в память о незабываемых упоительных ночах, — подхватила сестра, приступая к коробке с конфетами. — Когда моему любовнику отрубят голову, я сделаю то же самое, если, конечно, он будет достоин этого.

— Ты ешь много сладкого! — вспылил Карл, как делал всякий раз, когда Маргарита желала себе другого любовника. — Тебя и так уже разнесло, шнуровки корсета скоро лопнут!

— Что поделаешь, — игриво ответила на это юная принцесса, — если мужчинам нравится пухленькое тело, а не две оглобли, привинченные к доске. Впрочем, тебе-то что волноваться. Ты не особо преуспел на Венериных полях любви, а твое место давно уже занято другим.

— Бессовестная шлюха! С тобой нельзя говорить о серьезных вещах, все твои помыслы только о любовниках, которым ты уже потеряла счет! Ты думаешь не головой, а тем, что у тебя между ног. Впрочем, разве не таковы все женщины?

Она насмешливо посмотрела на него и фыркнула:

— И это все, что ты усвоил из уроков своего наставника? Немного же ты набрался от него ума. Запомни, иногда бывает полезно подумать и тем, о чем ты говоришь. И потом, кто же виноват, что они один за другим покидают поле битвы, не в силах выдержать длительного штурма?

— Наша мать, кажется, мало порет тебя ремнем. Я сейчас позову ее, мы задерем твои юбки, и я сам возьму в руки ремень.

— А на большее ты не способен? — рассмеялась принцесса. — Лучше бы ты взял в руки то, что некогда составляло твою мужскую гордость, а теперь, увы, является твоим позором.

— Марго, Марго, — застонал Карл, отворачиваясь от нее, — ты бьешь по больному…

— Ну, довольно, братец, — снисходительно ответила она, — ведь не для того же ты позвал меня, чтобы мы оскорбляли друг друга.

Карл собрался с духом и вновь заговорил, не глядя на сестру. Впрочем, это было его отличительной чертой в любом разговоре.

— Ты не справедлива ко мне, Марго, и, уличая меня в моем бессилии, не понимаешь, что это — следствие лихорадки, которой я недавно переболел в Мадридском замке.

— Может быть и так, — согласилась Маргарита, — но матушка после этого заболела, и это доказывает лишь одно: наш род близится к вымиранию. Недалек тот час, когда он исчезнет совсем или оставит после себя столь хилое потомство, что оно не переживет даже период регентства.

Теперь она говорила серьезно. Карл понял это, остановился у стола и молча, слушал.

— Мы все неизлечимо больны, и ты сам это знаешь. Наш брат Франциск умер в возрасте семнадцати лет. Тяжелая, изнурительная болезнь — которой наградила его мать. Ты страдаешь припадками, кишечными расстройствами, теряешь сознание и по неделям надрывно кашляешь. Уж не хочешь ли ты сказать, что это проявление крепкого здоровья? А наш брат Алансон? Туберкулезник и рахит. Стоит вглядеться в желтый, нездоровый цвет его лица и станет ясно, что жить ему осталось не долго. Что касается нашего брата Генриха, то кое-какие симптомы наследственности у него уже замечаются. Несомненно одно: у него никогда не будет детей. Впрочем, по-видимому, как и у тебя тоже.

— Откуда тебе известно? — быстро спросил Карл, подошел вплотную к сестре и, вопреки обыкновению, пристально посмотрел в глаза.

— Откуда — ты и сам можешь догадаться, — она понизила голос почти до шепота и прибавила: — Ведь он был у меня первым, и это для тебя не секрет.

— Но… но… быть может, ты сама… я хочу сказать — не в состоянии… — также перешел на полутона брат.

— Ничуть не бывало, я проверялась у врачей. Они-то мне и сказали о его бесплодии.

— Но остаешься ты! Ведь ты у нас ничем не больна. Впрочем, — спохватился Карл и опустил голову, — это не спасает положения, твои дети будут уже не Валуа.

— Теперь тебе понятно? — Маргарита оглянулась на полог, за которым была дверь, и быстро прошептала: — Есть еще кое-что. Но я скажу тебе об этом, если ты поклянешься, что никто не узнает о нашем разговоре.

— Я готов, сестра.

Она взяла со стола требник, на обложке которого было вытеснено распятие, и протянула его Карлу.

— Поклянись же, брат.

Карл накрыл ладонью распятие:

— Клянусь, что ни одна живая душа не узнает о том, что я сейчас услышу. И пусть меня постигнет кара небесная, и да попадет моя душа в ад, если я нарушу данную клятву.

— Хорошо, — сказала Маргарита и вернула требник на место. — А теперь слушай. Тебе, конечно, известно, что у нашей мамочки есть свой личный астролог, Козимо Руджиери?

Карл кивнул: он знал об этом.

— Так вот, совсем недавно она поселила его в одной из башен Лувра, чтобы далеко не бегать за его предсказаниями. Она верит им безоглядно — и теперь наведывается туда чуть не ежедневно. Когда я узнала об этом, мне стало любопытно, чем они там занимаются и какие-такие секреты читает Руджиери на небесах через свою подзорную трубу. Я приказала, чтобы в отсутствие астролога проделали отверстие в одной из стен, и, когда оно было готово, стала подглядывать и подслушивать. Однажды я, как обычно, сидела у своего наблюдательного пункта и ждала визита нашей матушки. Была теплая звездная ночь — самая пора для составления гороскопов, колдовства и черной магии, чем так любит заниматься наша мать. Я услышала ее шаги на лестнице, потом скрипнула дверь, она вошла и…

— И?.. — Карл даже задержал дыхание.

— И очутилась в объятиях Руджиери.

Карл выпучил глаза и раскрыл рот; казалось, он задыхается, будто окунь, вытащенный из воды.

— Как! Наша матушка спит и с этим итальянцем тоже?

— Они обожают друг друга. И потом, разве она не женщина, разве не достойная преемница своих флорентийских предков, которые не прочь были отведать запретного плода даже с простолюдинами, притом не стесняясь в выборе места?

— Черт возьми… — пробормотал пораженный Карл.

— Но не это главное, — продолжала Маргарита. — После любовных утех они занялись своими колдовскими опытами, для чего она принесла по локону волос и по флакону крови каждого из сыновей. Они разожгли жаровню. Астролог начал колдовать возле огня, бросая туда попеременно то волосы, то кровь, потом он заглянул в какую-то свою дьявольскую книгу, подвел мать к окну, что-то показал ей на небосводе и сказал, что вместе с ее сыновьями закончится династия Валуа, ибо последний из них не будет иметь потомства.

Карл смертельно побледнел. Выходит, его будущее уже заранее предрешено. Их род вскоре угаснет, как погасла к утру, жаровня старого астролога, как с рассветом исчезают с неба звезды…

Он повернулся к Маргарите и схватил ее за руки:

— Сколько же лет осталось нам царствовать? Об этом он не сказал?

— Сказал. Двадцать лет.

— А я? Сколько лет осталось жить мне, если у меня еще двое братьев?

— Этого я не знаю, но, думаю, об этом хорошо осведомлена наша мать. Недаром она занимается колдовством в своей башне.

— Немедленно же спрошу ее об этом.

— Карл! Ты ведь дал клятву!

— Прости, я совсем забыл. — И он устало опустился в кресло, в котором только что сидела его сестра.

Они помолчали с минуту, и принцесса подумала, что брат, поглощенный невеселыми мыслями, уже забыл, зачем пригласил ее сюда, а, скорее всего, и о ее присутствии. Маргарита хотела было уйти, как вдруг тишину прорезал голос Карла, донесшийся будто из подвала:

— Теперь матушка не откажется от борьбы с ними. Она мстит протестантам за свое унижение, когда они пытались захватить ее в Мо. Она не простит им смерти коннетабля. Благо, у нее есть теперь средства для войны, она говорила, ей поможет Рим. А вся ответственность за кровь, которая прольется по ее вине, ляжет на меня, как и проклятия, которые посылают на мою голову гугеноты.

— Она прислушивается к советам своих маршалов и попов, — поддержала его сестра, — но не дает себе труда уяснить, что является в их руках только марионеткой. Едва силы протестантов возрастают, мать, следуя их советам, тут же ищет с ними замирения. Когда же гугеноты слабы, паписты немедленно нарушают перемирие и начинают их избивать. Честное слово, мне и то стыдно за такое поведение матери. Но чему удивляться, если кардинал неделями не выходит из ее спальни! А уж теперь, когда у них много солдат и денег, они вновь начнут войну, и снова польются реки французской крови…

— …которые я не смогу остановить даже своей властью короля, — мрачно закончил Карл, — ибо подвластен им и ей. А если я воспротивлюсь, они сметут меня со своего пути. Для нашей матери это не будет большой потерей, у нее еще двое сыновей, да и… любви ее к себе я не чувствую, в отличие от братца моего Генриха, которого она каждое утро и милует, и целует, только что не ложится к нему в постель.

— А уж, сколько слез, она пролила, когда отправляла его на войну! — поддакнула Маргарита.

— И ты тоже заметила? — сразу оживился Карл. — Ты проливаешь бальзам на мою душу, сестричка. Ведь именно за этим я и позвал тебя, чтобы поговорить о наших братьях.

Маргарита удивленно посмотрела на него, явно не понимая.

— Теперь, когда она сделала его главнокомандующим своих войск, — продолжал Карл, — стало ясно, что она благоволит ему больше, нежели мне; что и настораживает. Она жаждет видеть на престоле своего любимчика, и ты, Марго, должна мне помочь в борьбе против нашей матери и брата.

— Но ведь и тебя она любит тоже, — возразила сестра, — и если любовь ее к Генриху сильнее, то это вовсе не значит, что мать плетет против тебя интриги, собираясь заменить одного сына другим.

— Но я не умею управлять государством! — взмолился Карл с вымученной улыбкой. — Я не понимаю всех тонкостей политической игры, которую ведет моя мать, а ему, я уверен, она поверяет все свои секреты… Когда он вернется с войны, овеянный славой и почестями, она просто отравит меня и сделает королем его. Тем более что порою я пытаюсь сделать по-своему, а Генрих-то будет покладистым, послушным ее воле, и она знает это. Ах, Марго, я один, совершенно один в борьбе против них, а мне так нужны верные друзья, которые бы поддерживали меня в трудную минуту, узнавали бы замыслы моей матушки и сообщали мне, чтобы я знал, как действовать. Пойми, они собираются утопить Францию в крови ее сыновей, а я этого не хочу. Ты, как женщина, не можешь не сочувствовать мне, ведь твоей природе свойственны миролюбивая сущность и стремление к продолжению рода человеческого, а не к гибели его.

Теперь Маргарита поняла, чего хотел от нее Карл. Она должна стать шпионкой у своей матери и рассказывать ему обо всем, что творится без его ведома в будуаре королевы. Она должна превратиться в маленькую ручную болонку на руках у своей хозяйки, которая в ее присутствии не побоится обсуждать свои планы.

Она спросила брата, правильно ли поняла его.

— Ведь ты у меня умница, Марго, и я так люблю тебя, — шагнул к ней Карл. — Ты единственный человек, которому я мог излить свою душу.

— Хм, — подняла плечи Маргарита, — но ведь и Генрих любит меня. Что, если и он предложит мне то же самое? К примеру, он испугается, как бы ты из зависти не присвоил себе его должность главнокомандующего и сам не отправился бы на войну во главе своих войск, как это частенько любил делать наш дед Франциск.

Она как в воду глядела. Именно такой разговор и состоится у нее с братом Генрихом Анжуйским в следующем году после битвы при Жарнаке, когда все будут прославлять его как полководца, и точно такую же роль отведет Генрих сестричке Марго в отношении своего брата Карла IX.

— Вздор! — скорчив презрительную гримасу, отозвался Карл. — Вся его любовь к тебе сводится к тому, чтобы забраться в твою постель.

— А твоя? — хитро поглядела на него сестра.

Карл глубоко вздохнул как человек, собирающийся взвалить на свои плечи неимоверную тяжесть и взобраться с нею на гору.

— Ты ведь знаешь, Марго, я давно не сплю с тобой и, тем не менее, бешено ревную тебя к твоим любимчикам и своим братьям.

— Это верно, — произнесла Маргарита, загадочно улыбаясь.

— Моя любовь к тебе стала поистине братской, а потому я не как любовник, но как брат прошу тебя помочь мне и разузнать, не готовит ли наша матушка заговор против меня и не помышляют ли об этом мои братья. Так ты согласна помочь мне?

— Я сделаю то, что в моих силах, Карл, ибо действительно не желаю распрей между моими братьями и готова выступить миротворицей, если замечу между вами надрыв. Хотя тебе хорошо известно, каких трудов будет стоить мне любезничать с нашей матерью.

И она ушла.

Маргарита действительно боялась Екатерины. У нее отнимался язык всякий раз, когда нужно было о чем-то ее попросить или отвечать на ее расспросы. Она не выдерживала ее холодного взгляда и принимала как пытку трапезу, когда флорентийка собирала за столом свое семейство. Ее мутило от отвращения, когда мать щупала Марго, восхищаясь пышными формами дочери, или передавала ее в руки портным, которые как тараканы ползали по ее телу своими липкими пальцами, снимая мерки для нового костюма или платья. Она не любила свою мать, не чувствуя в ней подруги, возмущаясь бурными разглагольствованиями Екатерины всякий раз, когда та заставала ее с очередным любовником.

И все же Маргарита согласилась на просьбу Карла, ибо видела в этом своего рода протест и понимала, что вынуждена, будет находить контакт со своей матерью — лебезить, улыбаться, раскланиваться каждый раз при встрече с умильной миной на лице и постараться не возражать ей даже тогда, когда их мнения станут взаимно противоположными.

Но истинной причиной ее согласия была вовсе не просьба Карла. Дело в том, что ее матушка начала вести переговоры с иностранными послами и со своими фаворитами о будущем замужестве Маргариты. Вот для чего ей был необходим тесный контакт с матерью, ибо только в этом случае она имела право воспротивиться кривобокому прыщеватому жениху — принцу какой-нибудь державы — и подсказать матушке, кто ей мил на тех портретах, которые ей покажут, или кого хочет она сама. А без любви, пусть даже показной, без теплых отношений с матерью такое вряд ли возможно. Кстати, прикинувшись ласковым котенком, трущимся у ног Екатерины, можно будет подумать и о просьбе брата Карла.

Глава 4

Два брата

Несколькими днями позже в спальне герцога Алансонского состоялась беседа двух братьев — Генриха Анжуйского и Франсуа Алансонского. Генрих вошел, когда младший брат, позавтракав, ласкал борзую, лежащую у его ног.

Франсуа поднял голову. Черные глаза смотрели с недовольством, граничащим, однако, с любопытством, губы презрительно выпятились вперед, нежные, холеные руки гладили собаку, косившуюся на вошедшего. Одет он был изысканно, по последней моде, законодательницей которой все чаще выступала Франция к неудовольствию испанского двора, диктовавшего свои вкусы. Костюм его представлял собою смесь красного с зеленым и был прошит сверху донизу золотыми нитями, запястья ладоней обрамляли накрахмаленные кружева рукавов голубой рубахи, шею туго охватывал узкий отложной воротник, голову украшал берет с белым пером сбоку. Франсуа не имел еще ни бородки, ни усов, его поза была уверенной, лицо дышало свежестью, речь лилась неторопливо, весь облик выдавал в нем вполне здорового, любящего жизнь юношу; одним словом, ничто не указывало на то, что этот принц, самый младший из сыновей Медичи, так никогда и не станет королем, потому что умрет от непонятной болезни даже раньше своего брата Генриха. Той же самой, симптомы которой наблюдались у Карла IX перед смертью.

Его брат Генрих, семнадцатилетний юноша, имел, наоборот, нездоровый цвет лица и выглядел более чахлым. У него уже намечалась бородка клинышком и тоненькая полоска усов — неотъемлемый атрибут его внешности. Его мрачный взгляд, хитрый и осторожный одновременно, выдавал в нем замкнутого человека, имевшего свои собственные тайны, не предназначенные для ушей других, а его постоянно ищущие что-то руки, которые по этой причине он всегда старался держать за спиной, характеризовали его как чрезвычайно нервного и неуравновешенного субъекта. Но, вопреки, казалось бы, сложившемуся о нем мнению, Генрих не станет жертвой болезни, как его братья, а будет царствовать долгих пятнадцать лет, пока не падет от кинжала убийцы.

Сейчас на нем был темно-синий, с разрезными рукавами бархатный камзол, из-под которого выглядывал белый отложной воротник сорочки, серые штаны с белыми лосиными панталонами в обтяжку и остроносые туфли с золочеными пряжками.

— Вам что-нибудь нужно, брат? — спросил Франсуа, не любивший, когда кто-либо мешал его занятиям.

— Зачем бы мне иначе появляться здесь? — ответил Генрих и, дойдя до одного из гобеленов, висящих на стене, остановился, широко расставив ноги и слегка раскачиваясь, по привычке сложив руки за спиной.

Франциск знал, что эта поза брата означает, что тот не хочет, но вынужден начать какой-то не совсем приятный для него разговор.

— Ну, как твоя борзая? — спросил Генрих, не глядя в сторону брата, из чего тот заключил, что его интересует вовсе не это, и начал он, как всегда, издалека.

— Она уже поправилась, — ответил Франциск, догадываясь, что вопрос относился к недавней охоте, когда вепрь поранил собаке клыком переднюю лапу. — Рана заживает, и моя Федра уже заметно меньше хромает.

— А ты сам? Кажется, ты свалился с лошади, когда мы возвращались?

— Пустяки. Моя кобыла споткнулась о корягу и припала на передние ноги, а я упал на груду мха, так что даже не ушибся. Я ведь говорил тебе.

— Да, да, — протянул Генрих, — но твой брат Карл… он ведь даже не подъехал узнать, что с тобой, хотя прекрасно видел твое падение.

— Что ж из того? Ему достаточно было услышать мое признание, что со мной ничего страшного не случилось. Чего ради он стал бы, в самом деле, поворачивать коня?

Генрих покосился на брата:

— Полагаешь, это пустяки? А вот мне видится другое. Карл понимает, что очень скоро вполне возможно мы предъявим свои права на престол. Он принадлежит в равной степени каждому из нас, а потому братец не слишком беспокоится за наши судьбы. Случись что с одним из нас, он и ухом не поведет, так ему будет спокойнее царствовать. Думаешь, без тайного умысла мать объявила меня главнокомандующим своих войск? Это в семнадцать-то лет!

И он выжидательно уставился на брата, ожидая ответа. Пожав плечами, Франсуа совершенно резонно ответил:

— А кого же ей было назначить на эту должность, как не своего сына? Одного из своих маршалов или Гизов? Которые, обладая такой могучей силой, смогут вместо гугенотов обложить Париж и взять его с ходу вместе со всем королевским семейством?

Это было правдой, но Генрих, желая настроить брата на нужное течение разговора, заявил:

— Ничуть не бывало. Карлу представился случай использовать эту возможность, дабы избавиться от меня. Ведь на войне всякое может произойти, могут убить любого военачальника так же, как и простого солдата. Вспомни Антуана Бурбона или Франциска Гиза.

Франсуа изобразил на лице недоумение:

— Но ведь они вместе с матерью решали этот вопрос! Уж она-то, наверное, разгадала бы замысел Карла, будь это его тайной целью.

— Ей-то что! Она пользуется мною как ширмой, заслоняющей от врагов ее Карла, короля Франции! А своих офицеров она расставила по всему полю, чтобы те защищали особу короля, будучи слугами у его брата и не имея, таким образом, ни повода, ни стремления к мятежу. Увидишь, она и тебя назначит каким-нибудь военачальником, дабы удалить тебя подальше, а если ты вдруг исчезнешь, она только вздохнет, а наш братец Карл обрадуется.

Франциск часто заморгал и уставился на Генриха:

— Ты полагаешь, она настолько сильно любит Карла, что готова пожертвовать даже жизнями других своих сыновей?!

— Да, брат, и мне это видно лучше, чем тебе. В последнее время она общается только с ним.

— Но ведь он король! — воскликнул младший брат. — С кем же ей еще быть, кому же давать советы и наставления по управлению государством, как не ему?

Возразить на это было нечего, но Генрих продолжал гнуть свое:

— Да ведь он безнадежно больной, и она знает это! В этом году он болел уже три раза, этот — четвертый. Он боится меня, Франсуа! Боится потерять трон, поэтому все его помыслы и сводятся к тому, чтобы убрать меня с дороги, а заодно и тебя.

Франциск ошарашено смотрел на брата, пытаясь уловить логику в его словах и не понимая еще, куда же клонит Генрих.

— Но что же нам надлежит делать в данной ситуации? — спросил он.

— Повторяю, наш брат долго не протянет. Матушка судорожно вцепилась в него, ибо при нем, безвольном и недалеком монархе, она чувствует себя хозяйкой положения. При мне она утратит свою власть, поскольку я умнее Карла, и она знает это. Звезда его скоро закатится, как предсказывал еще Нострадамус во время нашего путешествия, и, когда я стану королем, мне нужен будет верный советник и преданный друг, каковым должен быть ты. Ты живешь сегодняшним днем, Франсуа, а надо глядеть вперед и уже сейчас определять свое положение при особе будущего монарха. А потому я хочу спросить тебя: с кем ты? Со мной, или с Карлом, этим живым трупом?

Франсуа заколебался лишь на мгновение и ответил, вставая:

— Слова твои кажутся мне резонными, а потому скажу тебе: я — с тобой, Генрих.

— Ты сделал свой выбор, Франсуа! — воскликнул Генрих Анжуйский. — И поскольку мы пришли к обоюдному согласию, то нам надо уже сейчас выработать программу действий.

— Что же мы должны делать, брат?

— Делать должен ты, Франсуа, ибо меньше всего способен вызвать подозрение у нашей мнительной матушки.

— Надеюсь, это не связано… с заговором против Карла? — с трепетом спросил младший брат, ужаснувшись подобной мысли. — Тогда я не стану помогать тебе!

— Успокойся, никаких заговоров устраивать не нужно. От тебя требуется лишь одно: ты должен прислушиваться к разговорам, которые ведет матушка с Карлом или Карл — со своими маршалами и кардиналами, и передавать мне те сведения, которые покажутся тебе заслуживающими внимания.

— Словом, — пробормотал Франсуа Алансонский, — я должен шпионить?

— Не шпионить, но суметь распознать в словах и поступках людей, в обществе которых ты должен отныне находиться, действия, направленные против меня, а значит, и против тебя. Впрочем, твое дело — сообщить мне то, что ты услышишь, а выводы я сделаю сам.

— Но почему ты поручаешь это мне? Генрих, ты уже совершеннолетний, и матушка давно твердит, что тебе пора учиться управлению государством?

— Тем не менее, она не приглашает меня на свои Советы! Если же иной раз подобное случается, то речь там идет только о военных действиях против гугенотов.

— Да, но тем меньше оснований, что матушка будет обсуждать свою политику в моем присутствии.

— Напротив, это не вызовет у нее никаких подозрений. И если раньше ты сам, по собственному желанию уходил из зала, когда речь заходила о политике, считая это неинтересным для себя, то теперь должен будешь оставаться, мотивируя это тем, что ты уже не маленький и чувствуешь потребность приобщаться к основам внутренней и внешней политики. А если наша матушка заупрямится, я найду возможность натолкнуть ее на эту мысль. В конце концов, она привыкнет к твоему присутствию, что нам и нужно. Не говоря уже о том, что ты приобретешь необходимые навыки и опыт в умении управлять государством и людьми. Это пригодится тебе в дальнейшем, ибо я собираюсь сделать тебя своим первым министром, Франсуа. Ну что, теперь ты уяснил суть дела и понял, что от тебя требуется?

— Да, Генрих, ты прав, мне давно пора научиться распознавать как моих врагов, так и друзей.

— Я рад, что ты понял меня, Франсуа, и вот тебе моя рука! — воскликнул Генрих, бросаясь к брату.

И оба брата скрепили свой союз крепким рукопожатием.

Никто из них не предполагал тогда, что пройдет всего несколько лет и Франциск Алансонский из сегодняшнего союзника превратится в злейшего врага своего брата Генриха III, ослепленный властью и блеском трона. А семена этой вражды были посеяны в тот день самим Генрихом Анжуйским.

К несчастью, юный Алансон плохо усваивал уроки любви к ближнему, зато прекрасно учился по таким предметам, как лицемерие, вражда, предательство и убийство…

Довольный совершившейся сделкой, Генрих хотел было позвать брата пойти поиграть в мяч, как вдруг вошел начальник дворцовой стражи де Нансе и объявил, что обоих принцев желает видеть у себя королева-мать.

Братья переглянулись.

Увидев сыновей, Екатерина повторила им просьбу короля прибыть в Сен-Мор якобы к ложу умирающего (Карл действительно был серьезно болен). Тем временем все церкви Парижа трезвонили во все колокола о грозящей королевству опасности, а церковники служили душеспасительные мессы о выздоровлении короля. И когда Карл IX поправился в своей загородной резиденции, архиепископ Лионский возвестил с амвона собора Богоматери: «Господь желает сохранить жизнь короля, чтобы тот так же верно ему служил, как и раньше».

Вернувшись в Париж, Екатерина, вся во власти непримиримой ненависти к бунтовщикам, на которых она рассчитывала когда-то в своем противостоянии с испанцами и Гизами и которые теперь, по ее мнению, утратили силу национального духа, приступила к решительным действиям, направленным на борьбу с протестантами, и прежде всего к изменению состава правительства. По милостивому разрешению папы, духовенство обязалось выделить материальную помощь для «наказания еретиков» в размере 1 500 000 ливров. Однако канцлер Л'Опиталь и маршал Монморанси, известные миротворцы, возразили против таких мер борьбы, что и послужило причиной их немилости. Первого отстранили от дел, заменив кардиналом Карлом Лотарингским. Второму дали понять, что присутствие его в Королевском Совете отныне вовсе не обязательно, после чего он сам ушел, поняв, что решение о поголовном истреблении гугенотов принято.

Приступив к должности, новый кардинал тут же составил акт о полной нетерпимости к протестантам, в котором запрещалось проведение на территории страны любых проповедей и богослужений, кроме католических.

Король, памятуя, что гугеноты постоянно проявляют недовольство и учиняют мятежи, несмотря на терпимое к ним отношение, выраженное мирными эдиктами от января 1562 года и марта 1563 года, заявил о полной поддержке позиции кардинала. Гугенотам ставилось в вину, что они не вернули под власть короля мятежные города, призвали на помощь чужеземные войска, устраивают под прикрытием проповедей тайные вечери против правительства и существующей истинной религии. А потому отныне отправление любого культа, кроме католического, запрещается под страхом лишения жизни. Однако, желая в последний раз продемонстрировать свое миролюбие, Карл предложил всем бунтовщикам сложить оружие, пообещав им при этом свое прощение и полную неприкосновенность. Но, зная цену обещаниям короля, гугеноты ответили отказом. Несмотря на прошедший восьмилетний срок, ветераны все еще живо помнили и рассказывали новобранцам о событиях в Амбуазе.

Это было началом войны. Король встал и торжественно объявил об этом на Королевском Совете.

— Я сам отправлюсь в поход и лично возглавлю войско! — воскликнул Карл.

Франсуа Алансон многозначительно взглянул на Генриха, ибо слова короля опровергали смысл их недавнего разговора.

— Нет, сын мой, — возразила Екатерина, взяв за руку своего любимчика Анжу и подводя его к столу, — вы останетесь здесь. Одно ваше присутствие в городе должно вселять дух победы в парижан. Вместо вас поедет главнокомандующий, ваш брат Генрих.

Карл закусил губу. Игла ревности своим острым жалом кольнула его в сердце. Однако он не решился возразить матери; к тому же он не знал, что она поступила так, не желая давать слишком большую власть Гизам.

Теперь Генрих Анжуйский с торжеством поглядел на Франциска; тот понимающе, чуть заметно кивнул.

— Кстати, Анри, — продолжала Екатерина, — ты можешь взять с собой Франсуа. Пусть понюхает порох, это пойдет ему только на пользу.

И снова Генрих многозначительно посмотрел на Алансона. И так как младший брат явно колебался, не зная, что сказать, Генрих быстро ответил:

— Нет, матушка, будет лучше, если он останется здесь. Навоеваться он еще успеет, к тому же я не хочу подвергать его всяким случайностям, могущим произойти с нами в этом походе. И коли такие произойдут, то потеря одного сына не будет для вас столь тяжелой, как обоих сразу.

— Он прав, — неожиданно поддержал брата Карл, — пусть едет один, а Франсуа останется дома. Он еще слишком юн, и не надо, чтобы он стеснял своим присутствием главнокомандующего.

— А что вы скажете, сын мой? — обратилась Екатерина к Франциску Алансонскому.

— Повинуясь воле его величества, а также старшего брата, я останусь подле вас, матушка, — ответил Франсуа, кланяясь.

— Что ж, поступайте, как знаете, — произнесла Екатерина. — Ну а что касается вас, Генрих, то на днях вам предстоит выступить с войском в Этамп, а потом к Пуатье, где вас будет ждать герцог Монпансье со своими солдатами. Объединившись, вы начнете поход на Ла Рошель. После того как Таванн проворонил Конде, все вожди гугенотов собрались там, и надо покончить с ними одним ударом.

В это время доложили о приходе маршала де Таванна. Екатерина, кардиналы Лотарингский, Бурбонский (родной брат Людовика Конде) и герцог де Немур переглянулись.

— Вот он и сам пожаловал, — проговорил Карл Бурбонский.

Кардинал де Гиз повернулся к королю:

— Выслушаем его, ваше величество. Уж теперь-то мы узнаем, кто был виновен в том, что мы упустили Конде в Нуайе.

Глава 5

Без вины виноватые

Вошел Таванн, но не один. Рядом с ним был еще один человек — капитан Монтескье. На лице маршала следы гнева, усы грозно топорщатся в стороны, рот перекошен. Капитан бледен, в глазах отчаяние, на лице — смущение.

— Подойдите ближе, маршал, — властно приказала Екатерина. — Сюда, к самому столу. Где теперь ваше войско?

— К югу от Парижа, государыня, и растянулось от Шартра до Фонтенбло, защищая столицу от внезапного вторжения врага.

— Как вы сказали, от внезапного вторжения? Вы полагаете, положение столь серьезно? Кто же, по-вашему, может напасть на Париж, если вожди гугенотов все в Ла Рошели?

— Не все, ваше величество, остались Д'Андело и Субиз. Они прибыли из Англии и теперь во главе войска двигаются с севера на юг в сторону Ла Рошели. Конде с адмиралом, по-видимому, их ждут, но в Пуату стоит герцог Монпансье, он не позволит им соединиться; уже сейчас гугеноты, боясь его, не смеют носа показать из Ла Рошели.

— Вряд ли Д'Андело сунется сюда, маршал, — проговорила королева. — По моим сведениям, у него недостаточно сил для того, чтобы взять Париж. Отправляйтесь лучше на юг, Немур говорит, будто Д'Асье движется из Прованса на помощь ларошельцам. Это так, герцог? — и она посмотрела на Немура.

— Совершенно верно, мадам. Необходимо встретить их на границах Гаскони, пока Конде не получил значительного подкрепления.

— Вы поняли, Таванн?

— Да, ваше величество.

— Отправляйтесь немедленно. Но прежде объясните нам, как вы упустили Конде. Кстати, кто это с вами?

— Капитан Монтескье, мадам. Они вдвоем с капитаном Лесдигьером должны были охранять западные ворота Бургундии и не дать, таким образом, улизнуть Конде и Колиньи, если бы тем вздумалось удирать именно этим путем.

— И что же сделал Конде? — спросила королева.

— Он именно так и поступил, — опустив голову, ответил Таванн.

— Браво, маршал, кто бы мог подумать! Вы, конечно, не могли этого предвидеть?

— Ему оставался единственный путь к спасению — через восточную границу Бургундии выйти на соединение с принцем Оранским. Именно на этом направлении я и сосредоточил свои главные силы, но часть войска все же послал на запад. И именно это место выбрали гугеноты для бегства из Нуайе.

— Почему, как вы думаете?

— Точно не знаю, мадам, но догадываюсь, что, будучи предупрежден о такой расстановке наших сил, он и сумел обмануть нас.

— Кто же предупредил его, Таванн? Уж не вражеский ли лазутчик завелся в вашем окружении?

Таванн молчал, не зная, что ответить.

— Господин Монтескье, а что скажете вы? — спросил король. — Чем объясните, что войско протестантов беспрепятственно миновало ваши кордоны и переправилось через Луару?

— С позволения вашего величества, — поклонился Монтескье, — я расскажу, как сие случилось, и вы поймете, что ни моей, ни вины Лесдигьера здесь нет.

— Рассказывайте. И помните, если вас уличат в обмане и пособничестве протестантам, сурового наказания вам не избежать.

С видом обреченного, Монтескье подробно изложил все, что произошло в тот самый день, когда выяснилось, что Конде с войском благополучно избегнул ловушки. Едва он закончил, как герцог де Немур тут же спросил:

— Где этот капрал сейчас? Вы допросили его? Почему не привели сюда?

— Ваша светлость, — ответил Монтескье, — капрал таинственным образом исчез на другой же день.

Это было правдой. Так приказал тому Лесдигьер, справедливо полагая, что вина в любом случае ляжет на капрала, а потому ему надлежит незаметно исчезнуть и, переодевшись в крестьянскую одежду, пробираться в Ла Рошель к своим собратьям. Только так он сможет избежать виселицы. Капрал так и сделал, и теперь «крайним», за неимением подлинного виновника, оказался Монтескье. Его тут же обвинили в том, что он не смог должным образом рассредоточить своих солдат по западной границе Бургундии. Он попытался оправдаться тем, что у него было мало людей, и тут Таванн, почувствовав, что сейчас примутся за него, заявил, что предупреждал обоих капитанов о городском ополчении Отена и Осерра, которое и надо было привлечь для защиты границ.

Таванн лгал. Такого приказания он не отдавал. Но если бы Монтескье сказал сейчас об этом, то, во-первых, ему бы не поверили, а во-вторых, Таванн впоследствии сжил бы его со свету, если до того король не отправит его на галеры. К тому же дело оборачивалось выгодной стороной и для самого Монтескье. Рассудив так, капитан, не моргнув глазом, ответил:

— Это так, но города не оказали нам помощи, а их старейшины объяснили это тем, что у нас достаточно и своих солдат, в то время как им самим нужны люди для отражения возможного нападения гугенотов.

— Это необходимо проверить, — произнес кардинал Лотарингский. — Если окажется, что дело обстоит действительно так, мы снимем подозрения с господина Монтескье. Позвольте, сир, я отдам необходимые распоряжения?

Король кивнул.

— Господин Нансе! — крикнул кардинал.

В дверях тут же показалось непроницаемое лицо начальника дворцовой стражи.

— Немедленно пошлите человека в Осерр и Отен. Пусть выяснит, действительно ли к их городским старшинам обращались с просьбой о помощи людьми солдаты, стерегущие западную границу Бургундии. Как только узнает, пусть тотчас возвращается.

Нансе поклонился и исчез.

Капитан почувствовал, как сердце его проваливается. Этого он не предвидел и в отчаянии взглянул на маршала, ожидая, что тот поможет ему, но лицо Таванна было безучастным, ни один мускул на нем не выдал ни его мыслей, ни его волнения. И Монтескье понял, что он пропал, если не случится нечто, что поможет ему выкрутиться из создавшегося положения. Между тем Карл Лотарингский продолжал развивать свою мысль:

— И тем легче будет перенести это подозрение на капитана Лесдигьера, ведь, по утверждению Монтескье, именно ему пришла в голову эта дурацкая мысль с дозорным отрядом. Не кроется ли за этим нечто большее? Не было ли это подстроено специально? Ведь Лесдигьер в прошлом гугенот! Кто даст гарантию, что он тайком не помогает своим бывшим собратьям по оружию и что все происшедшее — не его рук дело?

Монтескье сразу же понял, если Лесдигьера потянут к ответу, то, стараясь выгородить себя, тот расскажет, как он, Монтескье, бездумно оголил границу у графства Шароле во время ложной тревоги, а затем не бросился в погоню за гугенотами у моста Ла-Шарите, как советовал ему Лесдигьер, а стал дожидаться подхода Таванна, что и позволило гугенотам оторваться на значительное расстояние, а потом и вовсе скрыться за стенами Ла Рошели.

О том же думал и Таванн. Ведь Лесдигьеру ничего не стоит сказать, что вместо обещанных полторы тысячи солдат Таванн выделил им меньше тысячи. А когда сообщит, сколько времени они с Монтескье дожидались Таванна, то сразу станет ясным, что маршал особенно не торопился, в противном случае он смог бы догнать гугенотов у Пуатье или Сен-Максана. Дело в том, что солдаты маршала с его молчаливого согласия рассредоточились по деревням и занялись откровенным грабежом местного населения, ибо давно уже не получали положенного жалования и были голодны. На самом же деле их деньги лежали в сундуке у Таванна вот уже десять дней и вряд ли когда-нибудь перекочевали бы в карманы солдат.

И они оба, Таванн и Монтескье, тут же рьяно бросились в защиту Лесдигьера. По словам Монтескье выходило, будто бы затея с дозорным отрядом — дело рук его самого. Он не забыл рассказать о том, как католики Бургундии, вопреки желанию Лесдигьера, посылали своих людей за помощью к нему в отряд и как ни один из них не вернулся обратно, что и послужило причиной промедления в соединении отрядов обоих капитанов. Скорее всего, именно среди них были шпионы. Он упомянул также о том, как Лесдигьер рвался переправиться через Луару и броситься в погоню за Конде, но он, Монтескье, решил не рисковать людьми и дождаться подхода основных сил.

Таванн также постарался отвести подозрения от Лесдигьера, уверив собравшихся, что именно он, Лесдигьер, послал своих людей к нему за помощью, а также назвал имена тех, по чьей преступной халатности было упущено столь драгоценное время, когда Монтескье давно мог быть рядом с ним, и они бросились бы за беглецами.

— Ну вот! — вскричал Карл. — Я так и думал, что мсье Лесдигьер рьяно несет королевскую службу и совершенно невиновен, несмотря на недружелюбные высказывания не которых в его адрес. Полагаю, так думают все собравшиеся. Не правда ли, господин кардинал? Но, глядя на ваше лицо, можно подумать, будто вы только что побывали в руках у Демошареса.

Кардинал что-то пробормотал в свое оправдание, но его уже мало кто слушал. В конце концов, присутствующие уверились в полной невиновности Лесдигьера, и только Карл Лотарингский продолжал хмуриться.

Наконец, когда допрос был окончен, Екатерина сказала:

— Господин Монтескье, мы не снимаем с вас вины за содеянное, и отныне вы будете находиться под строгим наблюдением маршала де Таванна. Только героическим поступком во славу римско-апостольской веры вы искупите свою вину, и, когда это случится, мы снимем с вас все подозрения.

— Что же я должен сделать для этого, ваше величество? — пролепетал Монтескье.

— Убить одного из вождей гугенотов и принести нам его голову! — воскликнул Карл Лотарингский. — В противном случае вас неизбежно ждет наказание вплоть до отсечения головы. Вам понятно, капитан?

— Монсеньор, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть ваше доверие!

— Ступайте, господа, — махнула рукой Екатерина, — и помните, что король ждет от вас героических поступков во славу святой веры.

Оба раскланялись и вышли. Таванн тут же подозвал к себе одного из офицеров:

— Девальт, вы немедленно отправитесь в Бургундию. На дороге вы встретите всадника; убедитесь, что он едет в Осерр и Отен, и убейте его! Потом возвращайтесь, завтра мы выступаем на юг.

Офицер взмахнул шляпой и исчез.

— А потом? — спросил Монтескье. — Что будет потом?

— Это уже не ваше дело, капитан. Я буду действовать через своих людей. Вы же думайте, как лучше исполнить поручение, данное вам кардиналом. Это в наших интересах, как вы понимаете.

— Я убью этого Конде! — воскликнул Монтескье, сжав кулаки. — Клянусь крестом Иисуса, я убью его, мсье!

— Похвальное стремление, капитан, — криво усмехнулся Таванн, — но сначала доберитесь до него.

Когда Таванн и Монтескье ушли, кардинал продолжал «наступать» на Лесдигьера, ибо этот человек давно уже не давал ему покоя.

— Чего ради эти двое его защищают? — заговорил он. — Уж не думаете ли вы, государыня, что он и в самом деле столь чист, как они пытаются убедить нас?

Королева долгим взглядом посмотрела на него:

— А почему бы мне так и не думать, ваше преосвященство? Всем известна ваша давнишняя неприязнь к этому молодому человеку, вот вы и ищете теперь повод обвинить его в вероломстве. Прошлое давно забылось, сейчас он католик, добрая половина королевства ежедневно меняет веру, чего же вы хотите от него?

— Но задумывались ли вы над тем, что послужило причиной к такому шагу с его стороны?

— Лесдигьер искренне любит своего короля и его семейство и, не желая конфликта с ними, а также заботясь о своей будущей карьере, сменил вероисповедание. Что же тут странного, господин кардинал?

— Причина его отхода от прежней религии совсем другая, — настаивал кардинал. — Он собирался жениться на своей любовнице, у которой убили мужа, но, не будучи католиком, не мог этого сделать. А узнав, что она обладает большим состоянием, доставшимся ей по смерти мужа и родного дяди, он тут же принял мессу и женился на ней.

— Ну и что же? — пожала плечами королева. — Вам застит глаза его теперешнее богатство, что вы так ополчились на него? Быть может, вы мечтаете прибрать его к своим рукам?

Карл де Гиз не сразу нашелся, что ответить. Наконец выдавил из себя:

— Мои помыслы лишь о чистоте веры и устранении греховных мыслей и побуждений у некогда заблудших, но вновь обращенных в лоно римской церкви…

— Вы считаете это греховным побуждением? — рассмеялась Екатерина. — Да на его месте так поступил бы любой дворянин нашего королевства, включая сюда и вас, ваше преосвященство, или я не права?

Кардинал покраснел, голос его задрожал:

— Мадам, я не настолько глуп, чтобы, забыв о своем духовном сане, жениться на одной из фрейлин принцессы Дианы!

— Ну-ну, не сердитесь, — улыбнулась королева-мать, — это была всего лишь шутка, не более.

— Мадам, мне, как вашему министру, оскорбительны подобные высказывания в мой адрес, и я прошу вас в дальнейшем почтительнее обращаться с кардиналом Карлом Лотарингским.

— Что?! — королева вскочила с места, глаза ее засверкали гневом. — Да как вы смеете! Вы забываетесь, ваше преосвященство! Вы здесь только потому, что я этого хочу. В отличие от вас, я — принцесса Французского и Флорентийского домов и законная правительница этого государства, утвержденная самим папой!

— Государыня, я не хотел вас обидеть, — уже мягче ответил кардинал. — Я хотел лишь сказать, что мне неприятно ваше обращение с моей особой…

— Вы будете терпеть его до тех пор, пока мне и королю это будет угодно. В противном случае Его величество король Франции вас не держит!

— Кажется, настала пора прекратить вашу перепалку! — воскликнул король, стукнув по столу канделябром. — Стыдитесь, господин кардинал, и вы, матушка… ведь мы здесь не одни. — Он намекал на кардинала Бурбонского и герцога Немурского.

— Мы можем поклясться, что ничего не видели и не слышали, сир, — поспешно заверили оба.

— Теперь я обращаюсь к вам, сир, — произнес Карл Лотарингский, глядя на короля. — Меня все же беспокоит та легкость, с которой господин Лесдигьер стал католиком. Здесь что-то нечисто. Не мог он из-за денег, которых у него и так предостаточно, изменить вере своего отца.

— Вы опять об этом? — повернулся к нему король, и лицо его вспыхнуло гневом. — Какого черта вам дался этот Лесдигьер? Не допускаете, к примеру, вы, что постель мадам де Савуази настолько горяча, что кружит голову и заставляет переменить веру? Нет, клянусь Богом, если так и дальше пойдет, то всем гугенотам, которым мы предложили поменять вероисповедание и быть посему прощенными, незачем это делать. Поскольку господин кардинал не поверит ни одному из них и каждого отправит на костер только потому, что он когда-то был протестантом. Таким манером вы уничтожите половину королевства, ваше преосвященство, и добьетесь того, что вас некому будет кормить.

— Но останется другая половина, сир, и они будут подлинными сынами церкви.

— А кого вы пошлете в поход, — вспомнил Карл разговор с матерью, — если Филипп Испанский вкупе с папой вздумает превратить Францию во вторые Нидерланды? Или вы думаете, что выступите с десятитысячным войском против стотысячного войска Габсбурга?.. Оставим этот разговор. Совет окончен. Все свободны.

Глава 6

Тень инквизиции

Однако кардинал не успокоился на этом и, пробираясь в носилках к себе домой на улицу Катр-Фис, не переставал думать о том, как ему уличить Лесдигьера в измене и отомстить, таким образом, еще одному из убийц своего брата Франциска, а что это было именно так, он ни минуты не сомневался.

Но, не имея возможности побеседовать с Лесдигьером лично, да, впрочем, и не желая того, он решил приступить к исполнению задуманного путем воздействия на его жену и от нее узнать то, чего добивался. А знать он хотел следующее. Существовала ли ее связь с гугенотом еще до событий в Васси? Отсюда следовал вывод: именно она предупредила любовника о том, что Гиз поедет мимо Васси в тот злополучный день, когда протестанты устроили там свое сборище. Зачем Лесдигьеру понадобились деньги вдовы барона? И последнее: не он ли убил мужа Камиллы, чтобы завладеть ее деньгами, а потом передать их гугенотам? Ради этого стоило поменять веру. Вернуться обратно никогда не поздно, так делали многие. Однако, зная, что ответов на эти вопросы ему самому не получить, кардинал решил привлечь к этому делу святую инквизицию, которой ничего не стоило объявить баронессу колдуньей и ведьмой и сжечь на костре. Но для начала к ней применят способы устрашения, именуемые пытками. А еще раньше пригрозят отлучением от церкви, самым страшным наказанием, ибо «отлучение, так же как и анафема, лишает душу верующего спасения и осуждает его на вечное горение в геенне огненной».

На следующий день кардинал позвал к себе во дворец Камиллу, но, как он и предполагал, она ничего ему не сказала. Единственное, что удалось узнать, — Камилла была знакома с Лесдигьером еще до резни в Васси. Здесь баронесса должна была сказать правду, ибо истину установить было проще простого, стоило опросить несколько придворных.

Поняв, что он больше ничего из нее не выжмет, кардинал отпустил мадам де Савуази, и та, счастливая, вернулась домой, довольная тем, что так легко отделалась. Однако радость ее была преждевременной. В этот же день кардинал встретился со святым отцом ордена иезуитов Амоном Барресом, некогда доминиканским монахом, а ныне — тайным агентом инквизиции.

Надо сказать, что именно в то время во Францию были отправлены иезуиты, которые открыли в Тулоне, Тулузе, Лионе и Бордо специальные школы шпионажа для борьбы с инаковерующими. Особо бурную деятельность развил в этом направлении некий проповедник Эдмон Ожье, чье имя за короткое время приобрело во Франции большую популярность среди католиков. Его «Катехизис» в одном только Париже разошелся тиражом в несколько десятков тысяч экземпляров. Были и другие богословы, повсеместно призывающие верующих сплачиваться в отряды и беспощадно уничтожать протестантов, не делая исключения ни для женщин, ни для детей. Именно эти беснующиеся монахи-проповедники и разожгли во Франции третью гражданскую войну.

Одним из таких ораторов, шпионом и доносчиком, и был иезуит Баррес, яркий представитель «Дружины Иисуса», основанной неким испанцем Лойолой для борьбы с протестантизмом и узаконенной в 1540 году буллой Павла III. От него кардинал и узнал, какую роль в этом играли аббат Д'Эпинак и епископ Лангрский. Оказывается, Лесдигьер вырвал свою возлюбленную из приюта Христовых невест! И сделал он это ради того, чтобы монастырю не достались ее деньги; выходит, он враг обители Христовой, а значит, не почитает Бога!

Почуяв, будто охотничья собака свежий звериный след, что теперь Лесдигьеру не вырваться из лап святой инквизиции, кардинал пригласил всю троицу к себе во дворец. Узнав, что они тоже жаждут отомстить гвардейцу Франциска Монморанси, он тут же предложил им выработать план, согласно которому можно будет Лесдигьера, как упорствующего еретика, сжечь на костре, а его жену, пособницу в ереси, но раскаявшуюся, отправить навечно в монастырь. Однако сперва надо ее допросить с пристрастием, а потом схватить Лесдигьера и доставить в монастырь Нотр-Дам, где обосновался Амон Баррес, а для допросов был оборудован специальный подвал, в котором палач истязал свои жертвы.

И Баррес радостно потирал руки, предвкушая удовольствие от допроса женщины, к коему зрелищу имел необыкновенное пристрастие.

Одним погожим днем люди епископа Лангрского ворвались в особняк мадам Савуази, избили прислугу, связали хозяйку и, невзирая на ее крики о помощи, привезли в монастырь Нотр-Дам. Там, в подвале одной из башен, она и увидела своих будущих четырех палачей, лица которых были скрыты серыми капюшонами с прорезями для глаз, и поняла, что оказалась во власти врага более могущественного, чем сам король или даже папа.

На нее холодно глядели немигающие и не знающие жалости глаза святого отца Великой Инквизиции. И первый его вопрос прозвучал так:

— Знаком ли вам был еще до известных событий в Васси некий дворянин по имени Лесдигьер?

— Да, сударь, — ответила Камилла, недоумевая, зачем нужно спрашивать об этом еще раз, и не подозревая, что таким способом иной раз пытаются сбить с толку допрашиваемого.

— Называйте меня святым отцом, ибо вы находитесь перед лицом церкви духовной, а не светской, — бесстрастно прозвучал голос из-под капюшона. — Вы понимаете меня?

— Да, святой отец.

— Когда и при каких обстоятельствах произошло ваше знакомство?

Ей пришлось рассказать, но из осторожности Камилла не упомянула истинной причины бегства Лесдигьера от парижских торговцев, объяснив это простой ссорой, которые часто происходят на рынках.

— Знали ли вы, что он протестант?

— Я узнала об этом гораздо позднее.

— Почему же сразу не прервали с ним отношения?

— Но ведь многие женщины-католички знакомы с протестантами, я — не исключение. Сама королева-мать близко знакома с принцем Конде.

— Обвиняемая, вам был задан вопрос, отвечайте на него.

— Я не рассталась с ним потому, — ответила она, смело глядя иезуиту в глаза, — что Лесдигьера тут же прибрали бы к рукам другие.

— Вы богохульствуете над святой церковью.

— А вы? Чего вы лезете ко мне в душу? — возмутилась баронесса. — По какому праву? Кто вы такой?

— Я член комиссии по преследованию и искоренению ереси, председатель суда над заблудшей овцой из стада Христова. Слышали вы когда-нибудь про Орден иезуитов? Знакомы ли с Игнатием Лойолой? Как католичка и верная дочь церкви вы не можете не знать этого.

Камилла кивнула. Да, она слышала об этом и знала, кто попал в лапы иезуитов, неизбежно оказывался в руках инквизиции. Теперь надо было думать, прежде чем отвечать на вопросы этого палача. Но все же, что ему надо, зачем ее привели сюда?

— Почему вы дали приют этому еретику?

— Он не еретик. Он принял мессу, ведь вам об этом известно, ваша честь.

Она уже догадалась, что все это — дело рук кардинала; возможно, он находится сейчас среди них.

— Но тогда он был еще еретиком.

— Откуда мне было знать?

— Почему вы не спросили у него о его вероисповедании?

— Потому что лавочники избили его и он потерял сознание. Не могла же я разговаривать с человеком, впавшим в беспамятство.

— А потом? Когда он пришел в себя?

— Ах, я всего лишь слабая женщина, святой отец. До того ли мне было тогда, когда он истекал кровью на пороге моего дома?

— Вы поступили весьма неосторожно, вы нарушили священный долг истинной христианки, дав приют инаковерцу, а церковь сурово наказывает за такие проступки.

— Однако я свято соблюла одну из заповедей Христовых, которая гласит: «Возлюби ближнего как самого себя и будешь иметь жизнь вечную».

— Но Христос не имел в виду вероотступников.

— Тогда еще не было такого понятия, ваша честь.

— А язычество?

— Для Иисуса все были равны, ибо под словами «ближнего твоего» он имел в виду любого, нуждающегося в помощи.

— Я вижу, вы добрая католичка, дочь моя, однако долг ваш — отвечать на вопросы, а не рассуждать о помыслах и деяниях Иисуса Христа.

— Я слушаю вас, святой отец.

— Вы подвергаетесь суду священной инквизиции за то, что дали приют еретику, не поставив об этом в известность духовную власть, и не оказали помощь его преследователям. От того, насколько полно и искренне вы будете отвечать на другие вопросы, зависит ваше избавление от мук ада и страха перед лишением вечного спасения.

Баронесса опустила голову. Теперь она ясно представляла, какой тупой фанатик сидит перед ней, и догадывалась, что ей уже больше не на что надеяться и бесполезно ждать снисхождения или милости от этих церковников, называющих себя справедливыми судьями.

— Почему вы не выдали его суду святой инквизиции, когда узнали, что он протестант, а значит, еретик?

— Потому что тогда не было войны с гугенотами. К тому же не я одна, весь двор знал о его протестантском вероисповедании, включая и самого короля. Даже его преосвященству кардиналу Лотарингскому сие было известно. Почему бы вам не спросить об этом у него самого?

— Здесь вопросы задает священный трибунал! — сурово оборвал ее иезуит. — И вам не следует в целях собственной же безопасности нарушать течение судебного процесса.

— Но что это за суд? Я хотела бы знать, на каком основании и в чем меня обвиняют, неужто только в этом? Да ведь это смешно!

— Обвинения святой инквизиции не требуют доказательств, ибо они сами по себе доказывают свою обоснованность. Вы называете судопроизводство нашей комиссии смешным? Хорошо, мы запишем это.

— И епископ Лангрский дал знак монаху, исполняющему обязанности писца отметить это в протоколе.

— Далее последовали вопросы о ее причастности к поездке Лесдигьера в Васси с целью предупредить гугенотов о проезде мимо городка католического войска де Гиза. Камилла отрицала возведенное на нее обвинение, и монах отметил в протоколе: «упорствует в пособничестве еретикам». Потом баронессу спросили, что, по ее мнению, заставило Лесдигьера жениться на ней и лишить, таким образом, церковь возможности принять в свои объятия одну из овечек стада Христова? Она ответила, что вышла замуж по любви, ибо после смерти мужа осталась вдовой.

— Любовь не могла вспыхнуть столь внезапно, — возразили ей, — а значит, связь возникла давно, что свидетельствует о нарушении вами уз супружеской верности.

— Она рассмеялась:

— Да разве все придворные дамы хранят верность своим мужьям? Святой отец, видимо, вы никогда не бывали при дворе, и не знаете его нравов. И потом, откуда у вас такая уверенность? Вы что, держали свечу у нашего ложа любви, когда мой бывший муж был в отлучке?

— Смелые слова, которые не могли не взбесить палача. Камилла поняла это по воцарившемуся молчанию и пожалела, что не сдержалась. Нужно было сослаться на деяния Христа, там есть об этом.

— Вы богохульствуете над святой церковью и ее слугами, — ударил по столу иезуит, — а также отрицаете очевидное перед лицом Господа нашего, что вынуждает меня применить к вам дополнительные меры воздействия!

— И монах снова записал: «Упорствует, отрицает…». И вновь вопрос:

— Для чего господину Лесдигьеру нужны были ваши деньги? А ведь именно ради этого он и женился на вас. По нашим сведениям, вы отдали ему восемьсот тысяч ливров. Для какой цели?

— Он собирался восстановить разрушенное поместье своих родителей.

— Мы навели справки и узнали, что никаких восстановительных работ там произведено не было.

— На это требуется время, святой отец, я думаю, за несколько дней не построить новый замок. Собор Богоматери строился почти целое столетие…

— Ложь! Он отдал эти деньги еретикам, восставшим против богоустановленного порядка и римской церкви!

— Об этом спросите у него самого, мне по этому поводу ничего не известно.

Еще с четверть часа продолжался допрос, но Камилла не сказала больше ни слова.

Тогда ее отвели в одну из камер подвала, где ее взору предстали орудия пыток и палач, разжигающий жаровню и поджидающий свою жертву. Камилла затрепетала и поняла, что сейчас начнется самое страшное.

Кардинал, войдя в камеру пыток и поморщившись, повернулся к иезуиту:

— Надлежит согласовать наши действия с королем.

Боюсь, он будет недоволен этими мерами, принятыми по отношению к одной из его придворных дам. К тому же она католичка.

Карл Лотарингский знал, что говорит. Ему живо припомнилась недавняя размолвка с Екатериной Медичи. Ей может не понравиться его самовольство; вызывать гнев королевы он не хотел.

— Еретики не могут быть истреблены, — сказал Баррес, — если останутся безнаказанными их укрыватели и защитники. Что касается светской власти, то мы действуем согласно булле папы Иннокентия IV, разрешившей применение пытки к заблудшим и упорствующим. И коль скоро баронесса признается во всем, то будет обвинена в ереси как жена еретика. В худшем случае ее ждет костер, в лучшем — заключение в монастырь с конфискацией имущества, которое не может быть оставлено мужу, ибо он еретик.

— Да, но ведь он еще на свободе.

— Успокойтесь, ваше преосвященство, мы доберемся и до него, благо теперь он католик, тем легче будет сделать это, ибо он не подозревает о своей участи. Что касается короля, то вряд ли ему захочется обострять отношения с папой, стоит последнему пригрозить отлучением тому, кто не содействует деятельности святой инквизиции. Наша роль сводится к вынесению приговора, светская же помощь в данном случае состоит в организации казни.

— Но вы оперируете понятиями XIII столетия, когда священный трибунал, опираясь на папские буллы, мог действовать подобным образом.

— С тех пор еретиков стало меньше, — возразил иезуит, — ибо требования к искоренению ереси остались прежними и по сей день, а прав комиссии по расследованию или священного трибунала никто не умалял. Каковыми они были в XIII веке, таковыми останутся и в дальнейшем, хвала Господу нашему.

Кардинал замолчал. Теперь он был спокоен, зная, что в случае недовольства короля его гнев падет на голову инквизитора, а не на его собственную. И поскольку Баррес в данном случае обладал большей полнотой власти, нежели он сам, ибо действовал согласно устава своего Ордена и указаний папы, то кардинал решил больше не вмешиваться, предоставив все «воле божьей».

В тот же день, когда баронессу привезли под конвоем в монастырь Нотр-Дам, какой-то нищий оборванец волею случая оказался у ворот дворца Монморанси как раз напротив ограды, разделяющей расположенный с другой стороны улицы монастырь кармелиток и прилегающий к нему фруктовый сад. Стража заметила нищего и приказала его убраться отсюда подобру-поздорову, ибо здесь не церковь и подаяния не дают. Неожиданно оборванец огорошил стражников просьбой позволить ему увидеть герцога Монморанси и поговорить с ним по важному делу. Его подняли на смех и пригрозили побить палками, если он по-прежнему будет торчать столбом у ворот. Но нищий оказался упрямым, он отошел подальше и принялся ждать, расхаживая вдоль ограды дворца.

Через четверть часа к особняку подъехал всадник и спешился. По его одежде легко было распознать гвардейского офицера, и нищий тотчас же поспешил к нему.

— Чего тебе надо? — спросил офицер бродягу, загородившего проход.

— Ваша милость, умоляю вас, выслушайте меня, — заторопился тот, боясь, как бы офицер не ушел. — Речь идет о важном деле, касающемся одного из ваших капитанов.

— Вот так-так! — произнес Бетизак, отдавая поводья слуге. — И что же это за важное дело?

— Я хотел бы сказать об этом лично герцогу.

— А почему не самому королю? — рассмеялся Бетизак, отодвигая оборванца в сторону рукой в кожаной перчатке.

— Не смейтесь, ваша милость, я не шучу, — не отступал бродяга, — речь идет о его жизни.

— О жизни капитана? — остановился Бетизак. — Кто же это?

— Его зовут Лесдигьер.

Бетизак схватил бродягу за ворот рубахи:

— Тебе что-нибудь о нем известно? Говори!

— Его жене, а значит, и ему самому угрожает большая опасность. Остальное я скажу герцогу лично.

— Маршала нет в Париже, но, если твоя весть столь важна, как ты говоришь, я передам ее принцессе Диане, его супруге.

— Проведите меня к ней, сударь, и, честное слово, вам не придется пожалеть об этом.

Бетизак поглядел на него долгим, изучающим взглядом, решая, стоит ли поступить так, как просит оборванец, потом крепко прихватил его за локоть и со словами: «Берегись же, если герцогиня останется недовольна твоим сообщением!» — потащил во дворец.

Диана писала письмо королеве Английской, когда слуга доложил, что ее желает видеть офицер замковой стражи. Она отложила в сторону письмо.

Вошел Бетизак, ведя с собой нищего.

— В чем дело, Бетизак? — спросила Диана Французская. — И что надо здесь этому человеку?

— Ваше высочество, он хочет сообщить вам нечто важное, но поскольку дворцовая стража его не пропускала, я счел своим долгом самолично привести его сюда.

Принцесса с любопытством оглядела бродягу, а он, растерявшись от неожиданности, от великолепия обстановки, куда он, судя по всему, впервые попал, не мог произнести ни слова и только во все глаза глядел на герцогиню Монморанси, которую никогда не видел, но о красоте, которой много слышал.

— Бетизак, останьтесь, — приказала Диана. — Сообщение этого человека, по-видимому, не столь щекотливого характера, чтобы остаться с ним наедине. Ну, милейший, что же тебя привело ко мне? — обратилась она к бродяге. — Говори, я слушаю тебя.

— Ваша милость, — заговорил тот, собравшись с духом, — я хотел сообщить господину герцогу, что несколько часов тому назад одну придворную даму похитили из ее дома и увезли в монастырь на допрос.

— Придворную даму? В монастырь? — легкая улыбка тронула губы Дианы. — Но при чем же здесь герцог?

— Эта придворная дама — супруга господина Лесдигьера, который служит у вас.

Диана от удивления широко раскрыла глаза и привстала в кресле:

— Камилла де Савуази?!

— Я не знаю ее имени, но я видел ее рядом с господином Лесдигьером в свадебном наряде в церкви Сен-Жак.

— Так ты говоришь, что ее увезли в монастырь?

— Я видел это собственными глазами.

— В какой?

— Нотр-Дам, в Сите.

— Что это были за люди и как ты об этом узнал?

— Мы стояли на площади Абревуа как раз позади собора Богоматери, когда увидели карету епископа Лангрского. Она остановилась у монастыря, всадники, сопровождавшие ее, спешились и открыли дверцу кареты. Дама, которая там находилась, стала кричать и вырываться, потом бросилась бежать, но они догнали несчастную, зажали ей рот рукой и потащили через монастырские ворота. Это была она, я сразу узнал ее.

— А ее похитители?

— Мои приятели утверждают, что это были люди епископа.

— Ты сказал, они повели ее на допрос?

— Судя по всему именно так, ведь она пошла с ними не по доброй воле.

— Кто тебе эта дама, что ты принимаешь в ней такое участие? И почему именно к герцогу решил ты обратиться с этим сообщением?

— Ваша милость, — ответил нищий, — меня взволновала ее судьба только потому, что это — супруга господина Лесдигьера; ради любой другой я и пальцем бы не шевельнул. Зачем мне соваться не в свои дела!

— Так ты знаком с капитаном Лесдигьером?

— Да, хотя, боюсь, вряд ли он помнит меня. Два года назад на площади у церкви Сент-Андре он спас от смерти человека, который дал мне несколько золотых монет. Для такого бродяги, как я, это несметное богатство. И я решил, что должен отблагодарить этого господина или помочь ему, если представится случай. Мне стало известно, что капитан Лесдигьер служит в доме господ Монморанси. Сегодня пришло время уплаты моего долга. Но в настоящее время мсье Лесдигьер отбыл на войну с гугенотами. Что же мне оставалось, как не предупредить самого герцога или вас о том, что я видел? Вот почему я здесь, ваша светлость.

— Ты не врешь мне? — коротко и прямо спросила герцогиня, не сводя взгляда с говорившего.

— Прикажите меня повесить, сударыня, если сказанное окажется неправдой, — смело глядя прямо в глаза Дианы ответил нищий.

— Как тебя зовут?

— Колен, ваша светлость.

— Ты славный малый, Колен, и правильно поступил. А теперь ступай, тебя накормят и дадут тебе денег. Купи себе хорошую одежду. Как только мсье Лесдигьер узнает о тебе, уверена, он тоже отблагодарит тебя и, быть может, щедрее. Где тебя найти в Париже?

Колен виновато улыбнулся, покраснел, переступая с ноги на ногу.

— Ваша светлость, стоит ли искать высокородным господам такого оборванца, как я? Мне достаточно вашего теплого слова да обеда, которым накормят меня на вашей кухне. Я ведь пришел не за подаянием, а только плачу свой долг.

— И все же скажи мне, где тебя искать.

Колен тяжело вздохнул:

— Живем мы с друзьями в заброшенном доме на болотах Тампля, куда не так просто добраться, только по доскам и бревнам, потому ни полиция, ни стража к нам не наведываются. А днем я бываю у церкви Сент-Андре или у собора Богоматери, куда иногда прихожу навестить приятелей. А теперь позвольте мне откланяться, ваша милость, я и так уже отнял у вас столько времени.

Герцогиня позвонила в колокольчик, и в дверях появилась служанка.

— Бертранда! Отведи на кухню этого человека, пусть его там накормят досыта. Потом насыпь ему столько серебра, сколько вместят его ладони, и проводи до ворот.

Услышав это, Колен упал на колени:

— Ваша милость, если бы мне было дозволено поцеловать ваши ноги… Вам стоит лишь приказать, и я останусь вашим верным псом до конца жизни.

— Как только узнаешь что-нибудь еще, Колен, немедленно сообщи мне. Вот тебе перстень, — Диана сняла с пальца кольцо, — но не вздумай его продать или потерять, он послужит для тебя пропуском ко мне, когда тебе будет что сказать.

Нищий протянул руку, и Диана вложила в его ладонь кольцо с изумрудом. Посмотрев на него с видом знатока, Колен поднял глаза на герцогиню:

— Как можно, сударыня, доверять такую дорогую вещь незнакомцу? Видно, у вас доброе сердце. А ведь я могу оказаться обыкновенным проходимцем!

— Что ж, в таком случае пусть этот перстень принесет тебе то, чего ты заслуживаешь, — спокойно ответила Диана.

Колен сжал пальцы в кулак и прижал руку с подарком к своей груди:

— Я буду хранить его так, как если бы это был перстень с руки самого Иоанна Крестителя. А уж о монастыре мы с друзьями позаботимся.

— Я верю тебе, ибо уверена, ты не лжешь.

Лесдигьер рассказывал однажды своим друзьям о случае, произошедшем с ним на улице Сент-Андре, и Бетизак, поймав во время разговора взгляд герцогини, утвердительно кивнул в том месте, когда Колен упомянул о незнакомце, давшем ему несколько золотых монет.

Величавым жестом королевы Диана подала знак, и Бертранда, взяв нищего за руку, увела с собой.

— Что же нужно от нее епископу? — Диана перевела взгляд на офицера. — Как вы думаете, Бетизак?

— Скажу вам одно, ваше высочество, — ответил Бетизак, секунду-другую поразмыслив, — дело тут, по-видимому, не обошлось без вмешательства некоего иезуита Барреса, тайного агента инквизиции, проживающего с недавнего времени в монастыре Нотр-Дам либо близ него. Весь Париж затаился с тех пор, как он появился, теперь не слышно ни откровенных разговоров на площадях, ни публичных выступлений на папертях церквей.

Этот человек — «ухо» Великого Инквизитора. Явившись сюда, он, следуя указанию папы выявлять ересь, обладает самыми широкими полномочиями вплоть до председателя священного трибунала и должности палача. Вы понимаете теперь, отчего в Париже участились костры, на которых сжигают инакомыслящих?

— Но ведь она католичка! Чего ради этот инквизитор заинтересовался ею?

Бетизак пожал плечами:

— Признаюсь, это и для меня загадка. Быть может, они не поверили в искренность Лесдигьера, когда он принял мессу?

Словно озаренная какой-то внезапно промелькнувшей в голове мыслью, Диана встала из-за стола и стремительно подошла к Бетизаку:

— И теперь они хотят узнать у жены истинное положение дел! Быть может даже, прибегнут для этого к пыткам?!

Бетизак только опустил голову.

— Как бы то ни было, я должна немедленно поехать в монастырь Нотр-Дам. Прикажите заложить мою карету!

— Слушаюсь, мадам.

— А вы тем временем отправляйтесь в лагерь де Таванна и передайте Лесдигьеру все, о чем только что слышали. Пусть немедленно скачет сюда! Король и королева-мать благоволят к нему, уверена, они ему помогут. Это на тот случай, если мое собственное вмешательство не принесет никаких результатов. Таванна вы найдете где-то между Этампом и Орлеаном. Если маршал заупрямится, отдайте ему эту записку от меня. — И герцогиня быстро набросала несколько слов на листке бумаги.

— Скачите, Бетизак, ибо я, честно говоря, не уверена, что сумею своей властью вырвать баронессу из лап инквизиции. И помните, речь идет не только о ее, но и о жизни капитана.

Бетизак поклонился и тут же исчез.

Чего Диана боялась, то и случилось. Ее не только не пустили за ворота монастыря, с ней даже не стали разговаривать. Такие указания даны были привратникам, что исключало, конечно, особу самого короля и его матери.

В отчаянии Диана бросилась в Лувр. Король, выслушав сообщение сестры, послал за Карлом Лотарингским. Тот явился и объяснил, что баронесса де Савуази арестована по обвинению в измене ее мужа святой вере. Его подозревают в том, что он помог бежать принцу Конде, а ее — в помощи еретикам, а значит в том, что она разделяет их веру.

— Кто дал разрешение на судопроизводство? — спросил король.

— Епископ Лангрский.

— Кто ведет следствие по делу обвиняемой?

— Святая инквизиция и ее полномочный представитель в Париже преподобный отец Амон Баррес.

При упоминании этого имени король как-то сразу охладел к просьбе своей сестры и пробормотал, что дело это целиком и полностью в руках святой церкви, и коль скоро она объявит свой вердикт по делу укрывательницы и пособницы еретиков, ему останется только утвердить это решение и назначить необходимую меру наказания, что он и исполнит своею волею монарха.

Кардинал, злорадно улыбаясь, слушал короля и победно смотрел на герцогиню. Она метнула на него уничтожающий взгляд и помчалась к королеве. Екатерина позвала к себе своего духовника и кардинала Бурбонского. На вопрос, как вырвать баронессу де Савуази из лап святой инквизиции, ответ был неутешительный:

— Согласно тексту третьего канона IV Лютеранского собора, тех, кто разделяет веру еретиков либо дает им пристанище и помощь, церковь предает отлучению до тех пор, пока они не исправятся. Осужденным предлагается на выбор либо изгнание, либо в виде особой милости пребывание в монастыре. И в том, и в другом случае наследство отлученного изымается в пользу церкви.

— А ее муж? Ведь он теперь католик!

— Что касается мужа баронессы, то, коли священный трибунал, установит причастность его к гугенотам, а также к исчезновению еретиков из поля зрения короля и святой католической церкви, над ним будут учинены дознание и суд.

— Могу ли я своей властью воспрепятствовать этому, памятуя о заслугах и личных качествах того, на кого собирается положить свой глаз святая инквизиция? Доказательств нет, что он способствовал побегу Конде.

— В этом заинтересован кардинал Лотарингский. Одно его слово иезуиту — и вашего Лесдигьера ничто не спасет. Легкая улыбка тронула губы королевы: — Ну, с кардиналом мы как-нибудь договоримся. Но что вы ответите на мой вопрос о моем собственном влиянии?

— Любое подозреваемое лицо, начиная с момента проявления внимания к нему со стороны священной конгрегации римской инквизиции, уже не принадлежит светскому суду, но находится целиком и полностью во власти лица, направленного римской курией для искоренения ереси в данном регионе. Лицо это может отдавать любые приказы и проявлять нужную ему деятельность, ибо послано папой и вершит дела свои от его имени. Любое неповиновение или сопротивление, а также промедление в исполнении приказов инквизиции будет рассмотрено как проявление ереси и может привести на костер.

— Екатерина знала, что бороться с монстром, порожденным папой и называемым инквизицией, бесполезно. Бессмысленно. Но ей не хотелось отдавать Лесдигьера в руки Барреса, и она задала последний вопрос, в котором заключалась единственная надежда:

— Могу я просить папу о снисхождении к Лесдигьеру и заочном прощении, тем паче что со дня принятия мессы он еще не дал повода усомниться в его искреннем стремлении и любви к римско-апостольской вере?

— Кардинал и духовник переглянулись, словно удивляясь, что эти слова исходят из уст королевы-матери, и ответили:

— Можете, если у вас нет с ним вражды. Как исключение, папа может позволить освободить Лесдигьера из-под ока инквизиции, принимая во внимание личную просьбу монарха, однако с тем условием, что этот монарх будет в ответе за своего подопечного, если тот впадет в ересь и попадет под подозрение святой инквизиции.

В этом Екатерина уверена не была.

Больше ей спрашивать было не о чем. И, поскольку баронесса де Савуази не относилась к числу ее собственных фрейлин, она не захотела из-за нее обострять своих отношений с инквизицией, тем более что недвусмысленный ответ был дан в самом начале.

Диане она обо всем правдиво поведала и добавила, что сделать ничего нельзя. Остается уповать на Провидение и волю Божью.

Вся в слезах Диана вышла от королевы и вернулась домой. Смерть лучшей своей подруги теперь казалась ей неизбежной, и последним лучом надежды для нее остался Лесдигьер. Хотя, что он мог сделать, если им самим заинтересовался священный трибунал? Однако о нем она сейчас думала, не зная еще, что он предпримет, но отводя теперь ему одному роль Провидения.

Глава 7

Провидение

Тем временем Д'Андело переправился через Луару близ Сомюра и благополучно соединился с полками брата. Колиньи, следуя своему решению, бросил армию на Ниор и с ходу взял его; впрочем, ниорцы, в большинстве своем гугеноты, особенно и не сопротивлялись. За Ниором пали Фонтене-ле-Конт и Люсон. В первой декаде октября войско гугенотов приступило к осаде Ангулема. На помощь ему торопились из Прованса Д'Асье и Муван.

Герцог де Монпансье, получивший запоздалые сведения о сдаче протестантам городов Пуату и стоявший лагерем на Вьенне близ Шательро, теперь спешил наверстать упущенное и бросился к Ангулему. Но опять опоздал: протестанты были уже в городе. Оставалось одно — идти наперерез Д'Асье, что он и сделал, двинув свое войско на границу с Перигором. У берегов Дордони близ Кастильона он встретил небольшой отряд протестантов, посланный Д'Асье как дозорный, и почти полностью истребил его. Однако сам оказался между двух огней: с севера на него надвигалась армия Колиньи, с юга — Д'Асье и Мувана. Поняв всю невыгодность своего положения, Монпансье спешно отступил на Лимузен, а оттуда на Пуату. На помощь ему через Блуа и Амбуаз двигалось королевское войско под командованием герцога Анжуйского. Объединившись, обе королевские армии заняли Пуатье, где и расположились на зимние квартиры. Теперь они ждали рейтаров герцога Саксонского и весны.

Так же поступили и гугеноты, обосновавшиеся в Ла Рошели. Они ожидали помощи герцога Вольфганга Баварского. Сам герцог, в свою очередь, надеялся на подкрепление от принца Оранского, двигавшегося к нему на соединение через Лотарингию. Немецким рейтарам платили их государи и князья, которые уже запланировали на вторую половину ноября вторжение в Лотарингию, и английская королева Елизавета, выславшая также для помощи протестантам флот с пушками и порохом. Ей неоднократно уже писала Жанна Д'Альбре, и обе королевы-протестантки, кажется, пришли к разумному и взаимному соглашению, хотя не без помощи кардинала Оде де Колиньи, старшего брата адмирала, который уже с месяц жил при английском дворе.

Помешать вторжению немцев надлежало герцогу Омальскому, брату покойного Франциска Гиза, войско которого вместе с рейтарами насчитывало около 10 000 человек. Его армия стояла у самых границ Лотарингии, близ Бар-ле-Дюка. А в Пикардии между Рокруа и Седаном маршал де Косее ждал помощи от герцога Альбы. Объединившись, он намеревался двинуться на Лотарингию, дабы воспрепятствовать продвижению войск принца Оранского.

Итак, к середине ноября в армии Конде, который к тому времени, не выдержав бездействия, присоединился к адмиралу, насчитывалось около трех тысяч всадников и десяти тысяч пехотинцев; армия католиков располагала мощной артиллерией и пятнадцатитысячным войском, состоящим из всадников, копейщиков, швейцарцев и аркебузиров, С севера через Орлеан на помощь герцогу Анжуйскому двигался Таванн.

В то самое время, когда герцог Монпансье приближался к границам Перигора, в Лувр прибыл гонец из Испании, привезший печальную весть: умерла Елизавета Валуа, супруга Филиппа II, дочь Генриха II и Екатерины Медичи. Удар был настолько силен, что буквально парализовал королеву, лишив ее хладнокровия и душевного покоя. Печальную весть сообщил ей сын Карл, узнавший об этом от обоих кардиналов. Прелатам в свою очередь известие принес гонец из Испании.

Екатерина проплакала несколько часов, чего раньше с ней не случалось; она поняла, что это результат расстройства нервной системы, вызванный гражданскими войнами, и первый признак надвигающейся старости. Наплакавшись вволю, она, как женщина деятельная и волевая, взяла себя в руки и решила, поскольку Филипп II остался теперь вдовцом, то она, не желая порывать свою связь с Испанией, отдаст за него другую дочь, Маргариту.

Посол сообщил, что Елизавета умерла на четвертом месяце беременности, по официальной версии, смерть наступила из-за неправильного питания и чрезмерной тучности. Однако истинная причина была другая. Филипп, этот вечно хмурый, грубый, черствый человек и недалекий правитель, однажды уличил жену в измене со своим пасынком доном Карлосом от первой жены. Дикая ревность обуяла тирана, однако он не стал устраивать публичный скандал, а просто приказал верным людям тайком отравить обоих любовников. «Зло должно быть наказано. Только так моя душа успокоится», — сказал он.

Этого, конечно, не знала Екатерина. Собираясь выдать за Филиппа свою вторую дочь, она и не подозревала, что хочет выдать ее за убийцу первой.

Однажды поздним вечером в лагерь Таванна прискакал всадник из Парижа. Он привез маршалу приказ герцога де Монморанси: Таванну предписывалось отпустить в распоряжение герцога двух капитанов — Лесдигьера и Шомберга — а с ними сотню всадников. Маршал прочел, удивился и отправил гонца к палаткам, где располагались офицеры.

Едва увидя посланца, друзья сразу же узнали его и бросились ему навстречу. Не тратя времени, Бетизак тут же рассказал Лесдигьеру, что баронесса де Савуази попала в лапы инквизиции и находится сейчас в монастыре Нотр-Дам по подозрению в связи с мятежниками. Возможно, ее уже пытают. Никто ничего сделать не в силах, даже сам король.

Лесдигьер был вне себя от гнева:

— Но что же делать?! Как вырвать ее из этой паутины?

— А что нужно от нас герцогу? — спросил Шомберг, услышав о приказе. — И зачем ему сто солдат?

Бетизак загадочно улыбнулся:

— Герцог собрался инспектировать свои поместья и нуждается в хорошем эскорте.

— Нашел время! — вспылил Лесдигьер.

— Не перебивай, — остановил его рассудительный Шомберг движением руки, — все это, по-моему, не просто так, и если мы понадобились герцогу, значит, он что-то придумал. Говорите, Бетизак, по вашему лицу я вижу, что не ошибаюсь в своих предположениях.

— Получив приказание герцогини Дианы, я выехал из Парижа через ворота Сен-Мишель и у самой часовни Сен-Жак-дю-Го-Па повстречался с маршалом Монморанси. Он возвращался из своего замка с двумя сотнями всадников. Узнав, какая беда приключилась с баронессой, и о том, что я еду к Таванну известить об этом ее мужа, герцог сказал, что Таванн не отпустит своего капитана во время военных действий, а самовольное оставление лагеря будет рассматриваться как дезертирство. Поэтому он тут же, на месте, — с ним, как обычно, был его секретарь, — написал приказ Таванну.

— Но для чего ему сотня всадников?

— Она нужна не ему, а вам.

— Зачем?

— Чтобы штурмом взять монастырь и силой освободить пленницу.

Друзья переглянулись. Кажется, этот план не устраивал ни того ни другого.

— И навлечь при этом на всех нас гнев инквизиции, этого критского Талоса! — воскликнул Шомберг.

— Пустое. Этого иезуита, а также Д'Эпинака можно просто-напросто повесить на воротах их же монастыря.

— Вот оно что… Любопытно… — протянул Лесдигьер. — Значит, таков план герцога?

— Он сказал, что, по его мнению, другого выхода нет. Есть, правда, еще один, но о нем он расскажет тогда, когда вы, мсье, встретитесь с ним в Париже. Правда, план этот весьма рискован и опасен…

— Но не опаснее первого! В Париж!

— В Париж, Бетизак!

— И чем быстрее мы туда доскачем, тем скорее вырвем из рук этих монахов вашу супругу, мсье!

Через несколько минут сотня всадников Лесдигьера во главе со своим капитаном помчалась в Париж.

Оставив отряд в предместье Сен-Жак, друзья, по совету Бетизака надев маски, отправились первым делом к церкви Сент-Андре, а Бетизак вернулся во дворец Монморанси. Однако нищего, о котором он говорил, там не оказалось, и они двинулись в Сите к собору Богоматери, где, как уверял Бетизак, собирались друзья Колена.

Им повезло. Они сразу же наткнулись на группу из трех нищих, сидящих на паперти собора, и спросили, как им найти человека по имени Колен. Все трое подняли головы и недоверчиво воззрились на незнакомцев в масках, изъявивших столь необычную просьбу. Один из них вместо ответа протянул руку и прогнусавил:

— Подайте Христа ради бедному калеке и ветерану маршала Строцци, пролившему свою кровь во славу отечества при славном короле Генрихе II.

Лесдигьер дал ему несколько серебряных монет. Нищий поглядел на них, зажал в кулаке и переглянулся с товарищами. Те, словно по команде, тоже протянули свои руки, и каждый немедленно получил свою долю от обоих господ дворян.

И только после этого начался разговор.

— Что вашим милостям угодно? Помнится, вы назвали имя одного из наших друзей.

— Нам нужен человек по имени Колен.

— Осмелюсь доложить сиятельным вельможам, — проговорил бродяга, первым протянувший руку, — что наш товарищ здесь не работает. Вам надлежит искать его в другом месте…

— Его нет у церкви Сент-Андре, мы только что оттуда, — нетерпеливо оборвал его Шомберг.

Нищий многозначительно посмотрел на дворян, потом переглянулся со своими коллегами, несколько раз кивнул, словно соглашаясь с тем, что услышал, и проговорил:

— Чем вы докажете, сударь, что пришли с миром к нашему собрату по ремеслу? Быть может, вы хотите его вздернуть, а от нас требуете, чтобы мы вам выдали его?

Лесдигьер снял с руки перстень и показал его нищему.

— Вот этот перстень должен доказать вам, что мы пришли совсем не с дурными намерениями, а как раз наоборот.

Нищий, склонив голову, покосился на кольцо с изумрудом и почмокал губами, то ли оценивая его, то ли о чем-то вспоминая.

— Где-то мне уже доводилось видеть подобную вещицу, — протянул он и показал кольцо своим товарищам.

Те подошли, посмотрели, и один из них, с черной повязкой на глазу, сдвинул повязку в сторону и вполне здоровым зорким глазом уставился на руку Лесдигьера.

— Ба! — неожиданно вскричал он. — Да ведь эта безделушка точь-в-точь похожа на ту, что у нашего Колена. Он говорил, что ее подарила ему одна знатная дама и сказала, что этот перстень в любое время откроет ему двери ее дома. И откуда у Колена такое знакомство?.. И «одноглазый» почесал в затылке.

— Мы живем в доме этой знатной дамы, — сказал Лесдигьер, — и пришли к вашему собрату по ремеслу по ее поручению.

— Это другое дело, — протянул третий нищий, одноногий, с костылем вместо ноги. — Эта дама — весьма щедрая особа, мы помним, какое богатство она отвалила нашему товарищу на днях. И коли дело идет без обману и это та самая, о которой вы говорите, сударь, то я готов сейчас же сходить за Коленом.

И он выразительно посмотрел на старшего. Тот кивнул в ответ, калека протянул ему костыль, развязал тряпку на бедре и как ни в чем не бывало бодрой походкой отправился куда-то в сторону улицы Сен-Марин. Вскоре он вернулся, рядом шел Колен.

Увидев его, Лесдигьер сорвал маску.

Колен изумленно и в то же время с улыбкой поглядел на него и воскликнул:

— Да ведь это же господин Лесдигьер!

При упоминании этого имени его трое друзей сбились в кучку и, отойдя на почтительное расстояние, молча и с восхищением воззрились на человека, рыцаря чести и шпаги, которого знал и о котором говорил весь Париж.

В те времена имя бойца, которому в поединках не было равных, было у всех на слуху и вызывало священный трепет у любого, стоило его произнести. Но если шпаги Лесдигьера боялось первое сословие, предпочитая не видеть ее обнаженной, то у нищих и обездоленных он вызывал глубокое уважение, граничащее с идолопоклонством.

— Скорее рассказывай, удалось ли тебе еще что-либо узнать! — воскликнул Лесдигьер, который сразу же вспомнил того нищего, с которым повстречался однажды вечером два года тому назад у церкви Сент-Андре и благодаря которому познакомился с миланцем Рене.

Колен рассказал, что баронессу увезли из монастыря Нотр-Дам и переправили в обитель Раскаявшихся грешниц. Когда она выходила из кареты, то еле держалась на ногах, ее поддерживали с двух сторон под руки две монашки. На лице Камиллы видели ссадины и кровоподтеки, возможно, это были следы побоев или пыток, вместо платья на ней была надета ряса францисканского монаха.

Друзья переглянулись. Значит, епископ упрятал ее в монастырь, из которого ей уже не выбраться. Шомберг тут же предложил взять обитель штурмом, но, подумав, оба пришли к другому решению. Они простились с тремя бродягами, и Лесдигьер отдал им кошелек, совершенно не думая, что сумма была чересчур велика и что тем самым он оплатил еще одну будущую работу.

Друзья направились вверх по улице Сен-Мартен, посоветоваться с герцогом Монморанси, который ждал их у себя. Решили действовать хитростью, а если это не удастся, то тогда придется применить силу, как сказал Шомберг, «разорить это осиное гнездо». Однако действовать надо было быстро, пока монахи не заставили баронессу принять постриг.

Они вместе с маршалом Монморанси составили документ, представлявший собою просьбу об освобождении за подписью короля. Отсюда Камиллу легче было освободить, ибо она уже не принадлежала инквизиции. Еще легче было предоставить настоятельнице монастыря документ с просьбой о переводе новой послушницы в другое место, но, во-первых, это могло вызвать подозрение, а во-вторых, на сей бумаге должна была стоять подпись лица, спровадившего баронессу сюда, т. е. епископа Лангрского, либо кардинала Лотарингского, а это уже было делом невозможным.

Подпись монарха, не беспокоя его, получить было нетрудно, поскольку во дворце Монморанси имелось немало таких оригиналов. Теперь предстояло подписать документ у королевского прокурора и поставить печать. Прокурор, увидя подпись короля и офицера в сопровождении десятка солдат, добросовестно вывел свою закорючку в углу документа, но с печатью возникло затруднение. С тех пор, как Л'Опиталя отстранили от дел в связи с его чрезмерной лояльностью по отношению к гугенотам, обязанности канцлера возложили на Карла Лотарингского, и королевская печать находилась у него. Однако и тут помог человек, служивший в доме Гизов, но работавший в свое время на Анна де Монморанси. Сейчас его хозяином стал старший сын коннетабля, и он был предан ему так же, как когда-то его отцу. Он и сумел выкрасть у нового канцлера королевскую печать и поставить ее там, где требовалось.

Однажды холодным ноябрьским утром небольшой отряд вооруженной стражи под началом двух офицеров вышел из дворца Монморанси, пересек улицу Сен-Мартен, свернул на Медвежью, и попетляв по улицам Парижа, наконец оказался у ограды монастыря Раскаявшихся грешниц. Стража осталась у ворот, а оба офицера в сопровождении трех гвардейцев прошли под своды монастыря, ведомые настоятельницей и двумя послушницами.

Прошло чуть более четверти часа, и они возвратились к воротам, но теперь с ними была баронесса де Савуази — с поникшей головой и удивленным взглядом потухших глаз. Она не знала никого из тех, с кем шла теперь в строгом молчании по булыжной дорожке к монастырским воротам и, несмотря на то что ей огласили приказ, все еще не могла поверить в свое освобождение; столкнувшись в стенах монастыря Нотр-Дам с ложью, подлогом, тупостью и лицемерием, она и сейчас думала, что ее ведут либо к месту казни, либо для новых пыток. Каково же было ее удивление, когда ее со всеми подобающими почестями, будто дочь короля, усадили в неизвестно откуда взявшуюся карету и повезли прочь с этого места, а спустя некоторое время она уже находилась во дворце Монморанси в объятиях принцессы Дианы Ангулемской.

Отныне Камилла стала жить здесь на положении затворницы, но зная, что сюда не доберутся ни слуги короля, ни шпионы святой инквизиции. В дом принцессы Ангулемской герцогини де Монморанси, дочери короля, без ее дозволения королевская стража войти не могла, даже, невзирая на приказ инквизитора. Не решилась бы она действовать и силой, имея даже приказ короля: дворец охранялся лучше и надежнее, чем Лувр; герцог Монморанси всегда держал при себе пять рот гвардейцев, не считая швейцарской стражи. Да и кому могла прийти в голову мысль искать беглянку в доме у герцога? А особняк де Савуази Диана взяла под свою защиту, поселив в нем одну из своих фрейлин Луизу де Витри.

Лесдигьер с Шомбергом, как и было задумано, произвели вместе с герцогом инспекцию одного из его родовых замков и спустя некоторое время вернулись в сопровождении своих ста всадников в лагерь Таванна.

Епископ Лангрский получил нагоняй от кардинала и от святой инквизиции, ибо это по его совету Камилла была упрятана в монастырь Раскаявшихся грешниц. Что касается короля, то он догадался, чьих это рук дело, но изобразил на лице недоумение, пожал плечами и ответил, что не помнит, когда и при каких обстоятельствах он подписывал сей приказ об освобождении; должно быть, его подсунули ему среди каких-то малозначащих бумаг.

Получив такой ответ, кардинал помчался к королеве.

— Мадам, в нашем королевстве творится черт знает что! Какие-то люди среди бела дня, причем одетые в форму королевских гвардейцев, проникают в монастырь, предъявляют настоятельнице приказ об освобождении пленницы, подписанный королем, и увозят ее в неизвестном направлении! Прикажите немедленно же начать розыски беглянки и учинить следствие по этому делу!

— Вы о ком?

— О баронессе де Савуази. Королева откровенно расхохоталась:

— Что, проворонили?

Кардинал, словно зверь в клетке, метался от стены к стене, в бешенстве отбрасывая ногами попадавшиеся ему на пути стулья и бросая на королеву-мать совсем не любовные взгляды.

— А что же король? — улыбалась Екатерина. — Ему вы говорили об этом?

Кардинал остановился посреди зала, широко расставив ноги:

— Он сказал, что не помнит, когда подписывал такой приказ. Но уж коли он подписан, то тут уже ничего не поделаешь.

— Чего же вы хотите от меня?

— Но печать? Как появилась на этой бумаге королевская печать, ведь она хранится у меня?

— Значит, это вы ее поставили, ваше преосвященство.

— Мне вовсе не до шуток, мадам, и я вновь прошу вас учинить следствие по этому делу.

Екатерина встала с места:

— Занимайтесь этим сами, коли хотите, господин кардинал, а у меня есть заботы поважнее.

Она пошла по коридору, но, сделав несколько шагов, неожиданно остановилась и задумалась о чем-то; потом обернулась, долгим взглядом посмотрела в ту сторону, где остался кардинал, покачала головой и внезапно от души рассмеялась:

— А молодчина этот Лесдигьер! — И все с той же добродушной улыбкой на лице прибавила, трогаясь с места: — Честное слово, за такого и я бы пошла.

А Диана де Франс тем временем холодными зимними вечерами наслаждалась обществом своей подруги и с бьющимся сердцем слушала ее рассказ о том, какие ужасы и пытки первой степени довелось ей претерпеть в застенках монастыря Нотр-Дам.

Камилла рассказала ей о том, как, руководствуясь указаниями Нарбонского собора 1244 года и получив согласие епископа, инквизитор применил к ней несколько видов устрашающих пыток, после чего ей был вынесен весьма неопределенный, ввиду отсутствия четкого устава у инквизиторов, приговор. Ей, как раскаявшейся и вернувшейся в стадо «матери всех страждующих», назначили епитимью сроком на один год с отбыванием заключения в монастыре Раскаявшихся грешниц. При этом предусматривалось право церкви конфисковать имущество осужденной.

Что касается самих епитимий, то они представляли собой неусыпное чтение молитв во славу Бога, посещение обителей Божьих и «святых» мест, безукоризненное исполнение церковных обрядов и щедрые пожертвования на богоугодные дела. Назначенная сроком на один год, такая епитимья могла продолжаться и более длительное время и вела в конечном итоге к полному разорению наказуемого.

Камилла могла бы сразу признаться в возводимых на нее обвинениях, но в этом случае ей надлежало выдать мужа, тогда ей разрешали бы примириться с церковью. Ее ждало в этом случае сравнительно легкое наказание. Но она не сделала этого и тем навлекла на себя гнев инквизитора. Теперь ее ждала суровая кара. Вот почему, узнав об этом, Лесдигьер решил похитить любимую из монастыря. Ведь заключением в обитель церковь решила сломить ее упорство, но теперь она лишилась своего главного свидетеля обвинения, с помощью которого кардинал мечтал, не без содействия инквизитора, добраться до Лесдигьера. Свидетельство же самого кардинала против Лесдигьера было шатким и основывалось только на подозрениях, ничем, кстати, не подтвержденных.

Итак, кардинал Лотарингский ждал появления Лесдигьера в Париже и его ареста с преданием в руки священного трибунала, который заинтересовался делом бывшего, но раскаявшегося гугенота. Церковь умела ждать, зная, что жертве все равно не уйти от нее. Действовать же силой, пока длились военные действия, было безрассудством.

Епископ Лангрский уже протянул свои руки к особняку Савуази на улице Пави и с вожделением поглядывал в сторону замка старого барона.

Аббат Д'Эпинак предвкушал награду за содействие в поимке и разоблачении семейства еретиков и в мечтах уже представлял себя настоятелем монастыря.

Амон Баррес имел благодарность от великого инквизитора за очищение стада господня от отступников и ослушников в вопросах веры.

И все разом рухнуло, едва узнали о таинственном исчезновении пленницы. А через несколько дней труп Амона Барреса был выловлен в Сене у набережной Августинцев. На шее у него висел обрывок веревки.

И никто не знал, откуда у четверых нищих с паперти собора Нотр-Дам взялся кошелек, содержимое которого они аккуратно поделили между собой в подвале заброшенного дома на острове Сите.

Часть третья

Война четырех Генрихов. 1569

Глава 1

Агриппа д'Обинье

В конце зимы 1569 года в Периге Людовик Конде и его племянник юный принц Наваррский производили смотр прибывшего пополнения протестантов в количестве пятисот человек. Это были беглецы из близлежащих городов, деревень и замков, захваченных, сожженных или разрушенных католической армией. В большинстве своем они выглядели оборванным, грязным, недисциплинированным сбродом, но в их глазах горел огонь борьбы, лица выражали решимость, а руки твердо держали добытое в сражениях оружие.

Они пришли сюда умирать за свою веру, многие со своими семьями. Каждый знал, что только под защитой их вождей они могут сохранить себя, своих близких и имущество, и любой из них, не колеблясь, тут же отдал бы жизнь за Конде, адмирала или принца Наваррского, если бы ее потребовали у него.

Конде знал, что этим людям отныне он вверяет свою честь и судьбу, на их плечах и по их трупам он пронесет знамя протестантов к победе. Он отдавал себе отчет и в том, что теперь он для них отец и бог, и они пришли сюда, молясь на него, готовые вцепиться в горло любому, на кого указал бы Конде.

Все снимали шапки, проходя мимо принца, приветствуя его. И в один из таких моментов вдруг послышался молодой голос:

— Вы снимаете шапки, будто новобранцы!

У Конде от удивления поползли кверху брови. Он бросил взгляд на офицеров, и те мигом выволокли из толпы какого-то юношу, почти мальчика.

— Да ведь это Агриппа Д'Обинье, поэт! — воскликнул принц и рассмеялся.

— Совершенно верно, ваше высочество, — сдержанно поклонился юноша, но взгляд его сразу стал теплым и на губах заиграла улыбка.

— Мы давненько не виделись с вами, сударь, — произнес Конде. — Если мне не изменяет память, около четырех лет со времени путешествия по Франции. Вы изменились, подросли, возмужали.

— И, кажется, даже обнаглел, — подхватил Д'Обинье. — Но пусть ваше высочество простит меня, однако мне и в самом деле стало неловко за ветеранов с седыми головами, которые снимают перед полководцем шапки.

— Они ведь снимают их не перед королем, — возразил Конде. — К тому же лучше снять шапку с головы, чем голову с шапки.

Д'Обинье промолчал, похоже, осознав свой промах.

Конде повернулся с улыбкой к своему сыну и Генриху Наваррскому:

— Узнаете ли вы, друзья, вашего товарища, с которым вместе делили опасности Великого путешествия по Франции в обществе Екатерины Медичи и ее семейства?

— Настолько хорошо, что с нетерпением ждем возможности пожать ему руку и услышать о его дальнейших похождениях после нашей последней встречи.

— Как же вы сюда попали, молодой человек? — спросил Конде. — Если не ошибаюсь, родственники отправили вас учиться в Женеву.

— Монсиньор, рассказ мой долог, — ответил Агриппа. — Боюсь, будет несправедливо, если вы уделите внимание мне одному, в котором нуждаются многие.

И он показал глазами на новобранцев, все еще медленно проходящих перед полководцем и его свитой.

Конде улыбнулся и сказал одному из своих людей:

— Мсье де Ла Каз, отныне этот юноша будет в числе моих приближенных, позаботьтесь о нем.

Тот, кому предназначались эти слова, взял Д'Обинье за руку:

— Идемте, юноша, я введу вас в курс дела и объясню ваши обязанности.

Но Агриппа вновь проявил несдержанность и своеволие. Выдернув руку, он дерзко посмотрел на Ла Каза и холодно ответил:

— Знайте свое дело — заботьтесь о поставке принцу ваших псов и коней.

— Неукротимый нрав и своеволие не всегда уместны, молодой человек, — произнес Конде, поймав на себе растерянный взгляд Ла Каза. — Порой они бывают непригодны даже на поле боя.

— Такой уж характер я унаследовал от своего отца, монсиньор, — ничуть не смутившись, ответил Агриппа. — Как и ненависть к врагам истинной веры, — добавил он.

— Помните ли вы клятву, которую дали там, у ручья, близ графства Конта-Венессен во время путешествия?

— Помню, монсеньор, словно это было вчера, — с жаром ответил юноша.

— Знаете, с кем нам предстоит драться? Четыре Генриха было, четыре двоюродных брата. Когда-то они были детьми и дружили, вместе играли и бегали за девчонками. Теперь они выросли и стали врагами, двое здесь, двое там. Это война четырех Генрихов.

— Монсеньор, я знаю это. Помимо той клятвы я давал еще и другую — моему отцу. Мне легче умереть, чем отступиться от них обеих.

— Вы смелый юноша, и уверен, что оправдаете в бою доверие, которое оказывают вам борцы за истинную веру. А теперь идите к вашим сверстникам, думаю, с ними вам будет веселее, нежели в обществе Ла Каза.

— И оба принца, подхватив Агриппу под руки, увлекли его в замок, в стенах которого и происходил смотр войск.

— …В 1565 году Агриппа был отправлен его новым опекуном Обеном Д'Абвилем в Женеву, где юный поэт начал слагать свои первые полноценные стихи. Там он прошел курс философии и математики. Через год он отправился в Лион, где вновь принялся за изучение математических наук и стал интересоваться магией. Но все это не могло его прокормить, и однажды, уже не смея показаться на глаза коварной хозяйке, он, холодный и голодный, не имея за душой ни единой монеты, хотел уже броситься с моста в реку и разом покончить счеты с жизнью, как вдруг увидел человека, который тащил красный баул. Агриппа сразу узнал его: это был слуга его двоюродного брата де Шийо. Оказалось, адмирал послал его в Женеву, чтобы тот отвез брату деньги.

— Вскоре Д'Обинье вернулся в Сентонж, где Д'Абвиль, видя его дальнейшее нежелание учиться, запер юношу дома. Но, услышав первые выстрелы, возвещавшие о начале военных действий, Агриппа сбежал с товарищами и попал на смотр солдат в Жонсак, где его надлежащим образом вооружили и одели. Но родственники, не желая для него военной карьеры, потребовали вернуть беглеца обратно, и кузен настиг его в Сенте, где было место сбора всех войск. Он нашел приют в доме капитана Аньера; между последним и губернатором Миранбо, который хотел насильно вернуть юношу домой и от кого тот сбежал, произошла стычка, в которой Агриппа чуть было не застрелил собственного брата, благо его пистолет дал осечку.

— Потом он попал в полк г-на де Пиля, участвовал с ним в осаде Ангулема, где и добыл себе снаряжение и надлежащую зимнюю одежду, что было весьма кстати, ибо зима обещала быть холодной. Будучи под Понсом, Агриппа опять участвовал в штурме, и здесь, бросившись на защиту своей тетки, он потерял свой полк. Потом судьба бросила его к Жознейе, откуда Д'Обинье с остатками солдат и новыми рекрутами отправился к Кастильону, где, по слухам, стоит лагерем принц Конде. Так и вышло, что он очутился здесь, под стенами Периге, ворота которого с готовностью раскрылись для принятия нового пополнения.

Теперь, увидев юного Генриха Наваррского, Д'Обинье решил, что больше уже не тронется никуда и отныне будет неотлучно находиться при особе принца. Тот был этому только рад, ибо приобрел еще одного верного товарища, у которого он мог набраться опыта при своем боевом крещении, а оно должно было состояться в самом скором времени, если верить принцу Конде.

Глава 2

Две подруги

В один из первых дней марта герцогиня Диана де Франс вернулась из Лувра в свой дворец Монморанси и тотчас направилась в комнаты, которые занимала баронесса де Савуази. Камилла сразу поняла, что ее возбужденный вид не предвещает радостных известий, и связано это было, надо полагать, опять с каким-то коварным замыслом Екатерины, направленным против гугенотов.

Диана прямо с порога воскликнула:

— Старая коварная лиса! Она замыслила путем предательства погубить Конде!

И, пролетев по комнате будто вихрь, источая вокруг себя аромат духов, вся в развевающихся юбках, устало опустилась на оттоманку.

Камилла отбросила шитье, которым была занята, и села с нею рядом.

— А ее сынок с улыбкой одобрил этот гнусный план, хотя речь шла о жизни его собственного дяди и двоюродного брата, которых он не прочь загнать в могилу, а заодно бросить туда же и Генриха Наваррского, — добавила Диана.

— Тебе удалось узнать, что говорилось на Королевском Совете? — с удивлением спросила баронесса. — Но ведь доступ тебе туда закроют с тех пор, как твой муж потерял доверие короля.

— Мне сообщила об этом по секрету Анна Д'Эсте, которая в свою очередь узнала новость от своего мужа.

— Значит, они хотят заманить Конде в ловушку? Но каким образом?

— Путем обмана. Они выманят адмирала из Ла Рошели, где он поджидает английские корабли, и навяжут ему сражение. Тем временем в лагерь Конде, который сейчас в Периге, явится посланец от адмирала и сообщит принцу, что Колиньи просит помощи. Конде бросится на подмогу, но на пути из Периге в Коньяк и Ангулем, по обеим сторонам этих двух дорог, его будут поджидать две тысячи всадников во главе с герцогом Немуром: по пятьсот с каждой стороны.

— Откуда стало известно, что адмирал находится в Ла Рошели?

— Через шпионов Екатерины Медичи. Один из них служит у адмирала, его имя Доминик Д'Альб.

— Но почему Конде оказался в Периге?

— Он отправился с небольшими силами на встречу с южными протестантскими вождями и их войсками. Об этом тут же стало известно королю.

— Каким образом?

— Все от тех же шпионов.

— Но ведь у Конде тоже большое войско, откуда такая уверенность, что его удастся захватить?

— В том-то и дело, что у него всего триста всадников, остальные — новобранцы числом около пятисот человек, почти все пешие. Бросившись на помощь адмиралу, Конде конечно же не возьмет их с собой. Сведенья точны, к сожалению.

— Значит, мнимый посланец адмирала — тоже шпион?

— Да, и притом один из близких людей Колиньи, человек, которому Конде поверит безоговорочно. Его зовут Ламевиль.

— И все-таки я чего-то не пойму. Колиньи остался в Ла Рошели, верно? Тогда чего ради он выйдет оттуда?

— Ему наверняка сообщат, что Анжу получил подкрепление и собирается выступить на Коньяк и дальше. Боясь навлечь беду на Конде, адмирал сам направится навстречу полкам короля, дабы воспрепятствовать их дальнейшему продвижению на юг. Ну, теперь тебе понятно?

— Бедный принц… Выходит, он в смертельной опасности. — Камилла встала и принялась шагать по комнате, ломая в руках веер.

Внезапно она остановилась.

— Необходимо предупредить его, Диана. Мы должны помешать исполнению гнусного намерения короля.

— Берегись, Камилла, нас с тобой заподозрят в пособничестве еретикам.

— Мы собираемся помочь гонимым, к тому же нашим соотечественникам. Мадам Екатерина желает, похоже, истребить цвет французской нации и заменить ее своими фаворитами-итальянцами.

— Я бы сама отправилась в лагерь Конде, потому что вполне согласна с тобой, — воскликнула Диана, — но… Но и не только поэтому, — добавила она мгновение спустя. — Есть еще причина. Семейство Монморанси нынче не у дел, нас перестали приглашать на Королевские Советы, нам не доверяют, утаивают от нас какие-то свои планы, опасаясь, видимо, что мы являемся пособниками гугенотов… Я восстаю против такой несправедливости, я полна негодования при мысли о ложной религиозной ориентации семейства Монморанси, которая засела в мозгах у мадам Екатерины и моего братца. Мое согласие с тобой, Камилла, — это протест, своего рода бунт против королевской власти… Однако мой отъезд вызовет подозрения и прежде всего у той же Анны Д'Эсте, которая непременно доложит об этом своему мужу, ведь новости сообщила мне она.

— О тебе и речи идти не может, Диана. Но можешь ли ты послать кого-нибудь из своих гвардейцев, ведь среди них есть гугеноты?

— К сожалению, нет. Стража не выпускает из ворот никого без письменного приказа короля или кардинала: город на военном положении.

Камилла задумалась. Веер в ее руках окончательно разлетелся на куски. Она бросила остатки его на пол, подбежала к подруге и схватила ее за руки.

— Но если нельзя выйти мужчине, то, наверное, ничто не помешает выйти женщине?

Диана растерянно смотрела на нее, хлопая длинными ресницами своих прекрасных глаз.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Роль спасителя Конде сыграем мы, вернее, я одна, поскольку ты останешься в Париже. Ах, как же благодарен будет мне мой Франсуа! Этим я верну ему свой долг.

— В своем ли ты уме, Камилла! Ты хочешь пробраться в лагерь Конде и предупредить его об опасности?

— Вот именно, моя дорогая!

— Это очень рискованно. Ведь если тебя схватят, то тебе уже не удастся вырваться живой из их лап, и ты погибнешь!

— Лучше погибнуть, чем знать обо всем этом и сидеть, сложа руки. Выслушай меня, Диана. Ты первая, кому я изолью свою душу, и, быть может, последняя… Я возненавидела католицизм. Мне противны гнусные рожи церковников, мне претят их лицемерие, ложь и фальшь. Я разуверилась в догматах католицизма, меня тошнит от того, что мне приходится слушать мессу. Я побывала в грязных лапах этих изуверов-палачей, называющих себя защитниками христианской веры и блюстителями законов Божьих, которые они попирают и извращают по собственному усмотрению. Я перестаю быть католичкой, Диана, а раз так, то я становлюсь протестанткой. Это мой протест против этих фанатиков, обманщиков и лжецов, трусливых и продажных приспешников сатаны с римским папой во главе. Их карманы набиты деньгами обманутого и запуганного ими народа, их руки по локоть в крови невинных жертв. Лучшие умы, которые восстают против поповского мракобесия, они сжигают за это на кострах. Поэтому я буду с ними, с теми, кому сейчас тяжело, кто бесправен и гоним по воле Ватикана, кто восстает против инквизиторов, прикрывающих свои преступления и кровавые злодеяния учением Христа и называющих себя при этом истинными сынами единственно правильной римско-апостольской веры. Я буду с теми, Диана, против кого выступило войско короля!

Диана горячо обняла подругу:

— Хорошо, что этого никто не слышал, Камилла, нас тут же объявили бы еретичками. Но какая ты у меня все же храбрая и великодушная! Ах, и зачем только я тебе об этом рассказала…

— Не бойся за меня, Диана, я буду осторожна. Но если даже со мной что-то и случится, знай, я перенесу любые пытки, но не выдам ни тебя, ни нашей тайны.

И все же Диана не могла согласиться с подругой. Сердце подсказывало ей, что это может привести к печальным последствиям. Она продолжала отговаривать Камиллу и привела еще один довод, почему это путешествие казалось ей невозможным:

— На твой след могут напасть агенты инквизиции, после убийства Барреса они ищут тебя по всему Парижу.

— Мы доедем с тобой в твоей карете до заставы Сен-Жак и там расстанемся. Вряд ли кто посмеет остановить королевскую карету, а если это и случится, то тот, кто заглянет внутрь, увидит там герцогиню Ангулемскую, дочь покойного короля Генриха Валуа, и ее слугу, чернокожего мавра.

Диана внезапно рассмеялась: ее привел в восторг дерзкий план подруги.

Но Диана все еще опасалась за благополучный исход дела и сказала, что не отпустит Камиллу одну в такое опасное путешествие по дорогам Франции, кишащим разбойниками и воинственно настроенными католиками и гугенотами.

Они долго еще обсуждали предстоящее мероприятие и, наконец, пришли к обоюдному согласию, решив, что доедут до Фонтенбло, а оттуда повернут к замку герцогини Д'Этамп. Герцогиня, ныне ревностная протестантка, едва узнает о цели поездки, даст Камилле свой личный экипаж и человек двадцать охраны. Католики, увидя на дороге карету в сопровождении двадцати всадников, не заподозрят, что в карете с гербом могут быть гугеноты, а те, вздумав напасть, тотчас поймут свою ошибку, да еще и предложат помощь любовнице Конде (такую роль отвели для Камиллы). Разбойники просто не осмелятся нападать на отряд из двадцати вооруженных до зубов всадников. Что касается Дианы, то она вернется в Париж с тем же числом сопровождающих ее людей, не вызвав никаких подозрений.

Теперь, когда все детали были уточнены, обе подруги с удвоенной энергией принялись претворять в жизнь задуманный ими план.

Рано утром следующего дня карета с королевским гербом в сопровождении десяти верховых во главе с Бетизаком выехала из ворот дворца Монморанси. Миновав оба моста, связывающие Сите с Городом и Университетом, она загромыхала по улице Сен-Жак и через некоторое время остановилась близ церкви Сент-Этьен-де-Гре. Из нее вышла женщина вместе со своим слугой-мавром. В сопровождении четырех гвардейцев из своей охраны она направилась в сторону аббатства Святой Женевьевы.

Предстоящее мероприятие было рискованным, и подруги решили прочитать молитву и поклониться праху Хлодвига, упокоившегося здесь в 511 году рядом со святой Женевьевой, почитаемой и боготворимой парижанами с начала VI века. [2]

В 498 году, в день Рождества, Хлодвиг крестился в Реймсе, в соборе Святой Марии, в баптистерии, расположенном в северной части кафедрального собора. Рядом с ним были его сподвижники, Женевьева и его жена Клотильда. Все они «спустились по ступеням крестильной купели и были крещены во имя Отца, Сына и Святого Духа». С тех пор Хлодвиг очень привязался к Женевьеве, а его жена настолько сильно полюбила ее, что велела похоронить своего мужа рядом с ней в базилике святых апостолов Петра и Павла на вершине холма, который отныне зовется холмом Святой Женевьевы. Эту базилику, ставшую впоследствии собором, а потом церковью Святой Женевьевы, построил Хлодвиг в 502 году в окраинном некрополе левого берега Сены, там, где была похоронена Святая Дева. А толчком к этому послужило желание самого Хлодвига добавить к богатому монументальному наследию римлян (бывших некогда властителями города и оставивших по себе память в виде преториума в Сите, — бывшего дворца римских наместников, — Терм Юлиана, арен на левом берегу, базилик, некрополей и церквей) свой вклад. Аббатство Святой Женевьевы построено гораздо позже рядом с церковью, которую основал Хлодвиг. Кстати, Клотильда, безмерно любившая своего мужа и Женевьеву, тридцать три года спустя после смерти Хлодвига велела похоронить себя рядом с ними, в той же самой базилике.

Именно здесь, перед мраморным саркофагом, накрытым плитой, на котором латинскими буквами были выгравированы имена тех, чей прах покоился, внутри, и остановились Диана и Камилла. Обе преклонили колени и, сложив руки на груди, принялись читать молитвы во славу Господа и просить заступничества и удачи у святой Женевьевы, у Хлодвига и жены его Клотильды.

Камилла, пока они пробирались сюда по улице Сент-Этьен-де-Гре, заранее вытерла с лица сажу и столь усердно просила помощи и поддержки у святых, что это вызвало одобрение священника и монахов, наблюдавших издалека эту сцену. Они дружно закивали головами, и осенив себя крестным знамением, от души пожелали успеха в делах этому незнакомцу рядом с благородной дамой. Если бы знали церковники, ради какого дела пришли сюда просить заступничества у святых эти женщины, если бы могли вообразить, кому и для чего они сами желают удачи и блага! Закончив молиться, богатая дама сделала щедрое пожертвование святой обители, и монахи, обрадованные, проводили ее и сопровождавшего ее человека до самых ворот аббатства.

Через несколько минут дамы вновь уселись в карету, она тронулась и почти сразу же остановилась у ворот Сен-Жак.

Увидя королевский герб, стражники не посмели приблизиться к экипажу, но офицер, командовавший ими, бесцеремонно подошел и положил руку на дверцу, собираясь ее открыть.

И тут на него налетел всадник:

— Как вы смеете приближаться к королевской карете! — крикнул Бетизак. — Или вам дан приказ обыскивать всех, вплоть до сестры короля?

В это время шторки раздвинулись и в окошке показалось удивленное лицо Дианы:

— В чем дело, Бетизак, почему мы не едем?

— Потому что нас остановили, ваше высочество, — ответил гвардеец, склонившись с седла в поклоне.

— Остановили? Это невозможно! Кто посмел это сделать? — возмутилась Диана.

— Нам преградила дорогу стража во главе с этим офицером, — был ответ.

Диана окинула начальника караула презрительным взглядом:

— Кто вы такой, сударь, и по какому праву задерживаете карету принцессы Ангулемской? Разве с нынешнего дня запрещено выезжать из города?

— Прошу простить меня, ваше высочество, — произнес офицер, сдержанно поклонившись, — но я обязан пропускать экипажи, выезжающие из города, только после тщательного досмотра. Таков приказ короля.

— И вы осмелитесь заглянуть даже внутрь кареты?

— Я никогда бы не позволил себе этого, если бы не имел на этот счет надлежащих указаний.

— Что ж, смотрите, сударь, хотя ваше любопытство граничит с нахальством.

Офицер открыл дверцу.

— Кто это с вами? — спросил он, указывая глазами на арапа, молча сидевшего в углу кареты.

— Мой слуга.

— Кажется, это мавр?

— Вам желательно узнать что-нибудь еще или вы на столько перестали дорожить своим местом, что вынуждаете меня вернуться в Лувр и рассказать его величеству о вашем бесцеремонном поведении по отношению к членам королевской семьи?

Офицер захлопнул дверцу и, смутясь, почтительно сделал шаг назад.

— Прошу простить меня, ваше высочество, — ответил он с поклоном, — но я должен сосчитать ваших людей.

— Что ж, считайте, да побыстрее.

Офицер обвел взглядом эскорт кареты и снова повернулся к Диане:

— И последний вопрос. Я должен знать, куда вы едете. Меня будут спрашивать о том, куда направлялся экипаж.

— В Фонтенбло.

Офицер повернулся и приказал стражникам:

— Откройте ворота.

И когда карета под охраной всадников миновала заставу, из глубины ее послышался голос Камиллы де Савуази:

— Благодарю тебя, святая Женевьева!

Они действительно направились в Фонтенбло, загородную резиденцию французских королей. Здесь жила дальняя родственница Дианы по линии матери, и экипаж остановился против ее великолепного двухэтажного особняка с башенками по углам.

Через час с небольшим, сделав необходимые пояснения своей родственнице о причинах и продолжительности своего визита, Диана дала сигнал к отъезду, и карета помчалась в сторону Этампа. Теперь их было пятнадцать человек: двенадцать всадников вместе с Бетизаком, один кучер верхом на козлах и две женщины. Двенадцатый был один из гвардейцев, который забрался под сиденье напротив дам и остался невидимым для стражи. На обратном пути этот гвардеец должен стать «арапом», чтобы численность кавалькады осталась прежней, хотя в карете уже не будет баронессы де Савуази.

Через два часа с небольшим, экипаж остановился перед стенами замка, в котором жила всеми забытая, исключая, впрочем, гугенотов, стареющая, но все еще деятельная в отношении оппозиции лагерю католиков герцогиня Д'Этамп.

Герцогиня приветливо встретила гостей и провела их в свои апартаменты. Она знала позицию Дианы Ангулемской и ее непримиримость к религиозным войнам, ей было известно также о симпатии Дианы к протестантам, как униженным и гонимым, но она настороженно поглядывала на баронессу, не зная, как вести себя в ее присутствии, но уже догадываясь, что Камилла является ее соратницей по партии. Как же велико было ее разочарование, когда ей стало ясно, что баронесса исповедует католическую религию. Однако, едва она узнала о цели ее путешествия и услышала о том, кем является ее супруг и что претерпела она сама от отцов инквизиторов, как тут же успокоилась. А после того, как Диана поведала ей о их давней и бескорыстной дружбе, она и вовсе заулыбалась и протянула руку Камилле, но все же спросила:

— Что же заставило вас, мадам, решиться на такой шаг? Почему вы решили помочь принцу Конде?

— Потому что больше это сделать некому, — уклончиво ответила баронесса.

Видно было, что герцогиню Д'Этамп не совсем удовлетворил ответ. Почувствовав это, Камилла пояснила, не раскрывая, впрочем, до конца душу:

— Потому что он вождь гугенотов, а мой муж, как известно, протестант, хотя и переменил веру; однако вовсе не из религиозных побуждений. Помогая принцу, я помогаю, таким образом, своему мужу. Что скажет он, когда узнает, что я не предприняла ничего, едва мне стало известно о заговоре против Конде? К тому же протестанты — партия обиженных и угнетенных, а сердце всякой женщины не может оставаться равнодушным к тем, кого обижают.

Герцогиня Д'Этамп, не мигая, смотрела в глаза баронессы, не говоря ни слова в ответ. По ее молчанию, означавшему больше, нежели последующие вопросы, Камилла поняла, что умная герцогиня этим не удовлетворена, и решила высказаться до конца:

— Сохраняя свою католическую веру, я все же помогаю протестантам еще из желания отомстить за те унижения, которым подверг меня кардинал, заточив под стражу в монастырь Нотр-Дам. Моя борьба — это оппозиция королевской власти, позволившей себе такое обращение со мной.

Герцогиня кивнула: вот теперь в собеседнице заговорила оскорбленная женщина, которой незачем таиться и лгать.

— А вы сами, мадам, — продолжала баронесса, — разве не теми же мотивами руководствовались, когда стали помогать протестантам?

Анна Д'Этамп прикрыла глаза и печально улыбнулась, вспоминая, видимо, давно ушедшее и признавая справедливость слов гостьи.

Диана поцеловала Камиллу в щеку, в знак безмерной любви и безграничного доверия, демонстрируя тем самым герцогине свое отношение. Но у той уже не осталось никаких сомнений, и она спросила, чем может помочь баронессе де Савуази.

Камилла ответила, что ей нужен эскорт всадников человек в двадцать. Все должны быть гугеноты. С их помощью она без опаски доберется до Кастильона, где находится Конде.

— Я дам вам эти два десятка человек, — сказала Анна Д'Этамп, — но обещайте, что они вернутся обратно. Как только началась война, мой славный Матиньон покинул меня, а с ним вместе ушли почти все мои гугеноты. Они бросились защищать знамя истинной веры и оставили в одиночестве свою хозяйку, которая оказалась совершенно беззащитной перед лицом опасности, вздумай католики неожиданно напасть на меня. Эти два десятка человек — последние, что у меня остались. Остальные — горничные и прислуга — не в счет.

Камилла схватила руки герцогини и пожала их:

— Клянусь вам, мадам, как только я выполню свою миссию, я тотчас вернусь в Париж, а по пути верну вам ваших людей.

— Зачем вам возвращаться в Париж? — резонно возразила Анна Д'Этамп. — Да еще и вторично подставлять под удар мадам де Франс. Разве агенты инквизиции не рыщут по городу, разыскивая вас? Или вам мало тех ужасов, что вы претерпели, побывав в лапах этих изуверов?

Камилла опешила. В самом деле, они даже не подумали об этом. Но куда же ей в таком случае деваться? Вернуться в свой родовой замок и очутиться в руках епископа Ле Мана, который не преминет сдать ее властям за хорошенькую сумму? Или остаться в лагере гугенотов? Но что она, католичка, будет там делать? А если паписты возьмут город и найдут ее там?

Но решение пришло быстро, как бы само по себе. Так бывает, когда у людей возникает полное единодушие не только во взглядах, но и в мыслях.

— Оставайтесь у меня, — предложила герцогиня и мило улыбнулась. — Сюда они не сунутся, а мне одной уже не будет так скучно, ведь вы расскажете мне столько интересного, не правда ли?

— Ах, мадам, вы так добры! Лучшего и вообразить нельзя.

И обе подруги в порыве переполнивших их обеих благодарных чувств бросились в объятия старой герцогини. Она прижала их головы к своей груди, и слезы радости, похожие на слезы матери, обнимающей двух своих дочерей, с которыми она не виделась много лет, полились из ее глаз. Она и в самом деле годилась им в матери, ибо была на добрых три десятка лет старше любой из них.

Утром 10 марта Камилла в сопровождении эскорта всадников и в карете герцогини Д'Этамп выехала из замка и направилась по дороге, ведущей на Бурж и далее через Лимож на Кастильон, а Диана вернулась в Париж.

Глава 3

Камилла и Конде

Примерно в то же время, когда произошла встреча принцев с Агриппой Д'Обинье, вдовствующая королева Екатерина Медичи отправилась в Мец; оттуда ей удобно было наблюдать за протестантскими войсками герцога Цвайбрюкенского и в случае чего сразу же сообщить об этом своему сыну Генриху Анжуйскому, стоящему с войском в Пуату и ожидающему помощи от Таванна и герцога Саксонского. Одновременно она распорядилась укрепить Мец на случай внезапного нападения противника, сама же поселилась в замке близ церкви Сен-Пьер-О-Нонне. [3]

В начале марта Екатерина внезапно заболела, и ее сын Генрих был в отчаянии, так как не знал на что решиться: дело в том, что к нему только что прибыло подкрепление, это были рейтары Вильгельма Саксонского. Пора было выступать в поход, но он все медлил, ожидая выздоровления матери и ее совета. Наконец, по рекомендации своих маршалов, он двинулся на юг Франции.

Но почти в то же время в лагерь адмирала прибыл гонец с известием, что католики проснулись после зимней спячки, получили подкрепление из Германии и теперь готовятся к наступлению. Не раздумывая, имея в своем распоряжении, помимо своих солдат, еще англичан и их пушки, адмирал дал сигнал к выступлению; надеясь на нерешительность Генриха, он рассчитывает застать его врасплох, но сначала решил обойти с юга Коньяк, дабы не опоздать. Он не знал, что армия брата короля уже в походе.

10 марта протестантское войско под командованием адмирала Колиньи покинуло Ла Рошель и ускоренным маршем устремилось на Коньяк. Полки противников встретились у городка Жарнак на левом берегу Шаранты.

Оба войска увидели друг друга в шесть часов вечера, но решили отложить сражение до утра. Ночью 12 марта герцог Анжуйский форсировал реку и с рассветом напал на ничего не подозревающих гугенотов. Началось кровопролитное сражение.

Что касается Конде, то он ждал в Периге вождей южных гугенотских областей с войсками, а затем намеревался идти навстречу герцогу Баварскому. Таков был их с адмиралом план. О начавшемся сражении принц еще не знал, ожидая известия от адмирала.

Тем временем баронесса де Савуази одиннадцатого вечером въехала в ворота Периге. Провожающие Камиллу солдаты из местного ополчения указали ей на дом, в котором находилась штаб-квартира Конде.

Принц был в комнате один. При виде вошедшей дамы он поначалу замер, потом шагнув навстречу гостье, припал к ее руке жарким поцелуем.

— Бог мой, могу ли я верить своим глазам! Это вы, баронесса де Савуази!.. Впрочем, теперь уже госпожа де Лесдигьер. Но каким чудом, мадам? Чего ради вы оказались здесь, да еще в такую смутную пору? Уж не запоздалое ли сожаление о недостатке внимания к Людовику Бурбону привело вас сюда? — И он лукаво улыбнулся.

— Ах, ваше высочество, вы все так же неотразимы в обращении с дамами, каким я знала вас когда-то в Лувре.

— Увы, мадам, меняются времена, чередуются события, но люди остаются теми же, что и были, с той лишь разницей, что имеют слабость умирать.

— Я как раз, поэтому и приехала сюда, ваше высочество…

— Называйте меня просто принц.

— Чтобы поговорить с вами о…

— О смерти? Не находите ли вы это пустым занятием, годящимся только для священников и монахов, без конца трезвонящих с амвонов о жизни загробной, о рае на небесах или аде, но в конечном счете все о той же смерти? Полно, мадам, тема эта не для нас. Поговорим лучше о том, как я здесь ужасно скучаю; ваш приезд для меня будто луч света, пронзивший мрак этого жилища, осветивший все вокруг и заискрившийся на стенах и золоченых рамах этих картин причудливыми отблесками и узорами, услаждающими глаз. Боже мой, — Конде снова склонился и поцеловал ручку Камиллы, — кто бы мог подумать, что баронесса де Савуази собственной персоной пожалует в гости к принцу Конде!

Камилла молча, выслушала бурные словоизлияния принца, потом, погасив дежурную улыбку, быстро, без всякого перехода, спросила:

— Известно ли вам, что не сегодня завтра начнется битва близ Коньяка?

На принца будто вылили ушат холодной воды. Он сразу посуровел, веселость пропала, и он озабоченно спросил:

— Битва?.. Прошу простить меня, мадам, — внезапно добавил он, — но я начинаю понимать, что вы приехали ко мне не ради забавы.

— Я рада, что вы догадались об этом.

Она поискала глазами, куда бы сесть. Конде с готовностью пододвинул ей кресло с высокой спинкой, сам сел напротив.

— Итак, я слушаю вас, мадам. Но прежде всего, откуда вы? Кто вас послал?

— Меня послала моя совесть, долг чести, обязывающий меня если и не вступать в ряды гонимых и оскорбленных, то хотя бы помочь им. Меня послала принцесса Диана Ангулемская, затем герцогиня Д'Этамп и, наконец, меня послали гугеноты всей страны, готовые отдать свои жизни за единую жизнь их вождя.

Конде нахмурился и произнес:

— Говорите, баронесса, и если дело действительно столь серьезно, как вам представляется, мы вместе подумаем, что предпринять.

И Камилла рассказала Конде все, что ей было известно о готовящемся заговоре против него.

— Нет, это просто уму непостижимо! — воскликнул он, меряя шагам комнату, сложив руки на груди. — Да Колиньи лучше даст изорвать себя на куски, но не обратится ко мне за помощью, уж мне-то это известно! Я, признаться, был бы удивлен, если ба так случилось на самом деде.

— Почему же это? Разве у гугенотов не принято помогать друг другу?

— Это дело чести, мадам. Имея армию почти в пятнадцать тысяч солдат, стыдно звать на помощь человека, у которого их не наберется и пятисот.

— И все же король рассчитывает на это; он уверен, что вы не усидите на месте, едва узнаете о начавшемся сражении.

— Сейчас я думаю не об этом. Наша дружба с адмиралом в последнее время разладилась, и именно по этой причине он и не позовет меня, чтобы в случае победы присвоить всю славу себе. Но он может позвать меня с другой целью, чтобы, прикрываясь мною, как щитом, ускользнуть с остатками армии в случае поражения.

— Вы полагаете, он может пожертвовать вами, принцем крови?

— Сможет. И опять лавры достанутся ему, поскольку он сумел сберечь войско.

— Это чудовищно! Как вы можете бороться против общего врага, если между вами нет единства?

Принц ничего не ответил, только мрачно усмехнулся.

— Что же стало причиной вашей внезапно появившейся неприязни друг к другу? — спросила Камилла.

— Это произошло не внезапно. Он зол на меня за мое легкомыслие в обращении с женщинами — вероятно, потому что сам напрочь этого лишен — и каждый раз повторяет мне, что полководец должен быть суровым и серьезным, иметь холодный ум и горячее сердце. В противном случае он просто фигляр, на которого жалко смотреть.

— И он не признает за вами ни одного из этих качеств?

— Только последнее. Да и то, по его словам, оно годится лишь для женщин. К сожалению, наши с ним разногласия по этому поводу начались давно, когда мы жили еще в Париже и были дружны с королем, но король уже тогда знал о них. Именно эту больную струну он и тронул сейчас, вернее, его мать. Она прекрасно понимает, что я немедленно помчусь на помощь адмиралу и поэтому посылает ко мне гонца якобы от его имени. Екатерина Медичи выиграет в случае, если мне удастся прорваться через ее заслоны, и гугеноты победят. Адмирал не простит мне вмешательства в сражение, которого он у меня не просил. Она выиграет и в том случае, если меня схватят по дороге, так как одним врагом станет меньше. Останутся только Колиньи и наваррская королева. С этими ей справиться будет легче, достаточно обратиться к Испании и взять Наварру в кольцо. Оставшись один, Колиньи будет обречен.

— Что вы предпримете, когда приедет Ламевиль? — спросила Камилла.

— Очень просто: я тотчас повешу его.

— А сами останетесь в крепости?

— Разумеется. Совершенно бессмысленно бросать в гущу сражения, состоящую из тридцати тысяч человек, триста всадников, которые у меня остались. К тому же я не желаю попадать в ловушку, расставленную Немуром.

— Что же вы будете делать?

— Сидеть и ждать, когда мое войско значительно увеличится за счет протестантов южных областей. Мне нужна конница, без нее я — ничто.

— А вы уверены, что они прибудут?

— Они уже в пути.

— Что ж, в таком случае, принц, мне здесь больше делать нечего. Свою миссию я выполнила и теперь меня ждет только одно — дорога в Этамп. — И Камилла поднялась с кресла. Но Конде с улыбкой преградил ей путь.

— Мадам, я оказался бы последним негодяем, если бы позволил вам уехать на ночь глядя. Вы поедете утром. Это решено, если только вы не пожелаете остаться здесь, чтобы скрасить мое одиночество.

Камилла рассмеялась:

— А вы сами хотите, чтобы я осталась?

— Баронесса, это мое самое заветное желание. Вы спасаете мне жизнь, и сейчас любой ваш каприз для меня — закон. Приказывайте, я — ваш должник, но долго оставаться в долгу не люблю, вы можете спросить об этом у Лесдигьера.

— Кстати, ваше высочество, если вам вдруг случится встретить его, будьте добры, передайте моему супругу, чтобы он искал меня в замке герцогини Анны Д'Этамп.

— Вы все-таки возвращаетесь?

— Я дала герцогине слово.

— Я сделаю все, что вы пожелаете. Теперь говорите, чего вы хотите сейчас?

— Только одного. Поужинать.

Конде трижды хлопнул в ладоши. В дверях тотчас появился дворянин.

— Де Куршак, сходи на кухню, пусть нам с баронессой приготовят ужин, пусть это будет самый лучший ужин в моей жизни, ты меня слышишь?

— Да, монсиньор.

— Позови сюда повара. Госпожа баронесса сама закажет блюда.

Дворянин поклонился и ушел.

Конде секунду-другую постоял в раздумии, глядя ему вслед, потом медленно, не поворачивая головы и внезапно нахмурясь, проговорил про себя:

— Кажется, этот ужин будет для меня последним.

— Последним?! — воскликнула Камилла, услышавшая все же эти слова, в безотчетном порыве схватив принца за руку.

Он вздрогнул, повернул к ней красивое лицо, улыбнулся обворожительно, поцеловав ей руку, ответил:

— С вами, мадам… с вами.

Глава 4

Роковая встреча

Ночью гугеноты рассредоточились вдоль левого берега Шаранты, и адмирал, едва узнав о переходе армии католиков через реку, спешно начал восстанавливать боевой порядок и сгруппировывать полки ближе к мосту, через который переправился противник. Однако гугеноты замешкались. Одни считали приказ адмирала ошибочным и предпочитали оставаться на прежних, более удобных, позициях, другие обвиняли адмирала и начальников в головотяпстве за то, что те пропустили неприятеля через реку. Третьи вообще ничего не понимали, растерянно глядя друг на друга, не зная, чьи приказы выполнять: адмирала или своих начальников, которые размышляли, правилен ли приказ Колиньи и не лучше ли сделать так, как им казалось удобнее.

Пока продолжались эти волнения, момент был упущен, и войско католиков всей своей лавиной стремительно обрушилось на гугенотов, тесня их в обе стороны по берегам реки и продвигаясь в глубь территории. Но вскоре многие отряды успели сойтись и поставили плотный заслон на пути движения неприятеля. Здесь и началось основное сражение, а те немногочисленные группы, которые не сумели вовремя отойти от реки и присоединиться к основной массе, где находился адмирал, были безжалостно истреблены, несмотря на их самоотверженность и героическое сопротивление.

И все же уничтожение передовых отрядов на берегу реки пока еще ни о чем не говорило и не могло предрекать скорой победы католиков. Бывали случаи, когда противник быстро перестраивался, производил нужный или обманный маневр и в свою очередь начинал теснить неприятеля, несмотря на свою малочисленность.

К сожаленью, Колиньи был, застигнут врасплох и, не имея уже возможности использовать пехоту, которая падала под пиками и мечами всадников, бросил свою конницу на врага. Но Таванн, мигом разгадав замысел адмирала, защитил пехоту кавалерией и пушками, чего не успел сделать Колиньи, и теперь аркебузиры Гиза спокойно и методично расстреливали всадников Ла Ну, связанных боем с конницей Таванна.

Видя, что его отряд стремительно тает, Ла Ну дал команду отступить в сторону одной из деревень. Туда уже отошел к тому времени адмирал с пехотой, в уверенности, что отступление — это лишь один из военных маневров, благодаря которому можно перегруппироваться и изменить течение боя.

Они укрепились там, сюда же подошли другие отряды пехотинцев, и теперь аркебузиры, спрятавшись за деревьями и домами, стали в упор расстреливать конницу Таванна.

Этого никто не ожидал. Кони падали, подминая под себя людей, всадники валились с седел на полном скаку, а аркебузиры Ларошфуко, сменяя один другого, продолжали хладнокровно убивать их из своих укрытий. За их спинами уже стояли наготове копьеносцы с копьями на случай внезапного прорыва конницы. С флангов деревня тоже ощетинилась копьями и мушкетами, а пушечные ядра герцога де Монпансье только крошили стены домов, не нанося ощутимого урона противнику, артиллерия же Колиньи, напротив, косила католиков у самых ног брата короля.

Таванн был ранен, его унесли в палатку; Монпансье продолжал осыпать ядрами деревню, пытаясь пробить брешь в обороне врага. Его высочество Генрих Анжуйский и его светлость герцог де Риз молча, сидели на своих лошадях в отдалении на холме и, хмуро глядя на сражение, думали, что предпринять.

Рано утром 12 марта Камилла покинула Периге и, дабы не быть захваченной в плен герцогом Немурским, отправилась в обратный путь по дороге на Лимож. И все, казалось бы, должно сложиться благополучно, и она надеялась, что вскоре они, достигнут Аржантона, как вдруг невдалеке от города дорогу им преградил вооруженный отряд всадников. По их воинственному виду и по доносившимся выкрикам Камилла подумала, что это католики, направляющиеся на помощь герцогу Анжуйскому. Она уже соображала, что сказать, чтобы они поверили ей и пропустили, как вдруг старшина отряда громко скомандовал: «Шпаги наголо!» Все пятьдесят всадников мигом обнажили оружие и бросились на врага. Увидев, что их собираются атаковать, охранники баронессы вытащили шпаги из ножен и с криками «За Конде!», «За веру!», «За королеву Наваррскую!» выстроились в ряд, готовые защитить баронессу.

И вдруг нападающие остановились в пяти шагах от кавалькады, будто перед ними выросла стена.

— Вы сказали «За Конде»? — обратился старшина отряда к тому, в ком он без труда распознал командующего группой де Конжи.

— Да, именно так мы сказали! — с вызовом ответил тот.

— А потом добавили «За королеву Наваррскую»?

— И это правда.

— Слава богу! — с улыбкой сказал старшина и вложил шпагу в ножны: — А мы приняли вас за католиков и собирались всех перебить!

Все пятьдесят человек, как по команде, дружно взмахнули шляпами, убрав клинки.

— Так, значит, вы тоже протестанты? — Конжи облегченно вздохнул. — Признаться, мы думали, что напоролись на засаду.

— Это было бы и немудрено, — ответил старшина по имени Ла Брие. — Шайки этих фанатиков повсюду рыскают в поисках легкой добычи. Совсем недавно у нас произошла стычка с подобным сбродом.

— Надеюсь, вы одержали победу?

— Как видите! Мы разбросали их, как ветер разносит по полю скошенную сухую траву. Похоже, они направлялись в армию к брату короля, теперь их тела стали добычей воронов и волков. Но скажите, куда вы держите путь? Если хотите помочь адмиралу, то присоединяйтесь к нам.

— С удовольствием составил бы вам компанию, мсье, — ответил Конжи, — но вынужден исполнять обязанности конвоира и защитника своей госпожи.

— А кто ваша госпожа?

— Герцогиня Д'Этамп.

Гугеноты одобрительно загудели, было ясно, что им известно о причастности герцогини к Реформации.

— Так это она сидит в этой карете? Позвольте же нам выразить ей свои симпатии и почтение.

— Нет, мсье, это баронесса де Савуази, нам приказано было сопровождать ее к принцу Конде.

— Так вы побывали у принца Конде? Вы видели его самого и говорили с ним?

— Нет, мне довелось увидеть его только издали.

— Надеемся, он в добром здравии?

— В таком же, как и мы с вами, мсье.

— Слава принцу Конде! — крикнул де Брие.

— Слава! Слава! — хором закричали ополченцы из его отряда.

— Но почему же принц сам не участвует в сражении? — спросил де Брие.

— Этого я не знаю, — пожал плечами Конжи, — но, думаю, что наш адмирал и один справится; незачем рисковать двумя головами сразу.

— Это верно, — согласился Ла Брие. — Значит, вы не едете с нами?

— Нет, мсье, к нашему сожалению, мы должны вернуться в замок герцогини и доставить туда живой и невредимой госпожу баронессу.

В это время Камилла отдернула штору и выглянула из кареты. Ла Брие увидел ее, подъехал поближе и склонился в поклоне, не слезая с лошади:

— Мадам, примите наши уверения в самом нижайшем почтении к вам. Вы едете к герцогине Д'Этамп? Передайте ей наши самые сердечные приветствия. Пусть Бог продлит ее дни и пусть она вспомнит о нас в своих молитвах Господу.

— А как вас зовут, сударь?

— С вашего позволения отставной сержант де Ла Брие, списанный из армии по ранению. Мы все здесь такие, — и он обвел рукой свое воинство, — но, если наш адмирал бьется за веру, наш долг — быть в рядах его защитников, невзирая на возраст, раны и увечья.

И только тут Конжи обратил внимание на солдат, которых вел за собой Ла Брие. Это были уже старики и совсем еще юноши, которых их матери, обливаясь слезами, отправили в войско адмирала сражаться за веру. Многим из них, вероятно, не исполнилось еще и шестнадцати. Ветераны почти все были калеками: у кого-то не было руки и он держал меч в другой; кто-то был крив на один глаз, у некоторых были перевязаны головы, руки и ноги, а пропитанные кровью повязки красноречиво говорили о том, какие муки приходилось терпеть борцам за идеи Реформации. Что касается самого Ла Брие, то у него отсутствовала левая нога по самое колено, что и помешало ему слезть с лошади, когда он приветствовал даму из экипажа.

Они все, эти патриоты своей отчизны, ехали на поле брани, заведомо зная, что вряд ли вернутся живыми, но свято веря, что их жизнь или смерть принесут пользу общему делу, борьбе за истинную веру.

— Так, значит, битва уже началась? — с замирающим сердцем спросила Камилла, но думая теперь не о Конде, для кого она сделала все, что смогла, а о Лесдигьере, которого она уже давно не видела и не имела о нем никаких известий.

— Она продолжается, мадам, — ответил Ла Брие, — и, судя по всему, конец ее близок, ибо войско короля понесло огромные потери. Но оно еще держится, как сообщил вестовой, который прискакал в наш городок…

— Понесло огромные потери?.. — переспросила его Камилла и сердце ее упало.

Она побледнела и ухватилась рукой за дверцу кареты. Ее Лесдигьер… Она думала теперь только о нем. Что, если он погиб под копытами вражеских коней? А если ранен и о нем некому позаботиться? Нет, он должен остаться в живых ради нее, ради их любви, ради маленького ребенка, который остался сейчас во дворце Монморанси!..

Эта отважная, великодушная, бескорыстная женщина даже в минуту смертельной опасности и перед лицом неминуемой гибели, которая может настичь ее в любой момент, думала не о себе, а о том, кто был ей близок и дорог, кого она любила всем сердцем, кто в данную минуту, быть может, умирал и мучился оттого, что не может сказать ей последнего прощального слова.

Сержант, не обращая внимания на смертельную бледность Камиллы, продолжал:

— Так вот, он призывает всех, способных держать в руках оружие, помочь нашему адмиралу быстрее добить врага. Это близ городка Жарнак. Он давно уже ускакал, а мы теперь отправляемся вслед за ним. Прощайте, мадам, счастливой вам дороги. А нам надо спешить.

Оба отряда распрощались и уже было разъехались, как вдруг Камилла громко сказала, обращаясь к Ла Брие:

— Сержант, мы едем с вами!

— Но, мадам… ведь мы должны вернуться… — опешил от удивления Конжи.

Она решительно тряхнула головой:

— Что ж, возвращайтесь, я поеду одна.

— Черт возьми, сударыня, мы не можем оставить вас одну и вернуться в замок. Что мы скажем герцогине?

— Значит, — обрадовалась Камилла, — мы едем все вместе?

— Еще бы, мадам, ведь мы обязаны вас защищать!

— Браво, мсье! — воскликнула баронесса. — Но мы едем не для того, чтобы принять участие в битве, наша цель — убедиться воочию в том… в чем заверил нас сержант. А потом мы тотчас повернем на Этамп. Вас это устраивает?

Все двадцать окружавшие карету гугенотов, слышавшие этот разговор, громко выразили баронессе свое восхищение, а Конжи, склонившись с седла и припав к руке Камиллы, произнес:

— Мадам, милее этих слов я не слышал ничего на свете, но я был бы в десять раз счастливее, если бы вы позволили нам обнажить оружие за нашу веру. — И громко крикнул: — Ведите нас, Ла Брие, мы едем с вами!

И небольшое войско численностью в семьдесят человек окружило карету и с шумом направилось по дороге на Коньяк.

По своей последней дороге, ведущей их всех в небытие…

Глава 5

Последний долг Людовика Конде

Около полудня в Периге из Жарнака прибыл гонец от адмирала. Это был Ламевиль. Конде хорошо знал его: он состоял при штабе гугенотов, выполняя отдельные поручения.

Его привел Матиньон, который, конечно же, обо всем знал. Отойдя на два шага в сторону, он молча и с презрением смотрел на предателя, готовый в любую минуту по знаку принца броситься на него и задушить.

Конде сидел за столом и, облокотясь рукой о подлокотник кресла, исподлобья наблюдал за Ламевилем, внимательно слушая его сообщение о ходе битвы. Наконец, когда рассказчик умолк, принц холодно спросил:

— Значит, ты утверждаешь, что гугеноты терпят поражение?

— Да, монсиньор, их осталось уже меньше одной трети.

— И дела настолько плохи, что адмирал послал тебя ко мне за подмогой?

Ламевиль кивнул.

— А известно ли адмиралу о численности моих солдат?

— Полагаю, что да, монсиньор.

— А тебе известно?

Ламевиль уже открыл рот, собираясь сказать «конечно», но вовремя спохватился:

— Нет.

— Тогда я тебе скажу: триста всадников. Новобранцы не в счет, все они без лошадей. А теперь подумай, могу ли я с такими силами помочь адмиралу, если только он не вздумал заведомо погубить меня?

— Несомненно можете, монсиньор! Одно ваше появление вселит дух бодрости в наших братьев, вызовет в них порыв энтузиазма и придаст им сил для борьбы. Так считает наш адмирал.

— Прекрасно! И по какой же дороге я должен поехать?

— Я полагаю, по одной из двух, которые ведут на Коньяк и Ангулем.

И вдруг Ламевиль насторожился: слишком уж спокойно вел себя принц при известии о поражении адмирала. Зная вспыльчивый нрав Конде, он надеялся, что тот тут же прикажет седлать коней и во главе своих солдат помчится навстречу своей погибели. Вместо этого принц переглянулся с Матиньоном и остался сидеть.

— А что, если меня там ждет засада? — внезапно спросил он, не сводя глаз с посланца.

— Но, монсиньор, — развел руками Ламевиль с невинным выражением лица, — ведь я сам ехал этой дорогой и никто меня не остановил.

После некоторого раздумья Конде, все так же пристально глядя на вестового, внезапно объявил:

— Так вот, мы поедем другой дорогой, той, что идет на Лимож, а оттуда повернем на Жарнак.

— Но эта дорога длиннее! — горячо запротестовал Ламевиль. — Вы потеряете много времени, монсеньор, а между тем адмирал уже выбивается из последних сил.

— И все-таки я выбираю именно этот путь, ибо он безопаснее, Лучше приехать позже, чем не приехать совсем.

— Позвольте заметить, монсеньор, — заметно волнуясь, твердил свое Ламевиль, — что в этом деле дорога каждая минута, уносящая жизни наших братьев, и дорога на Коньяк будет самой короткой!

— Вот ты и заволновался, — осклабился Конде. — Нет, пожалуй, я совсем никуда не поеду, — неожиданно заявил он и откинулся на спинку кресла, с любопытством наблюдая за выражением и цветом лица посыльного, принимающее оттенки от землисто-серого до мертвецки бледного.

— Святой боже! Монсеньор, да вы ли это? Что скажут наши братья, когда узнают о вашем отказе прийти к ним на помощь?

— Что-то не замечал я раньше за тобой такой манеры разговаривать с принцем крови! — воскликнул Матиньон, пристально глядя на дрожащего Ламевиля. — С чего это вдруг ты так осмелел?

— Да как же… — залепетал тот, — выходит, я не выполнил своего поручения…

— И зря подсчитывал заранее барыши, которые надеялся получить за предательство, — закончил за него принц.

Ламевиль растерянно заморгал:

— О бог мой, монсиньор, как вы могли такое подумать? Разве я не был всегда вашим преданным слугой и не служил верой и правдой нашему делу? Кто мог оклеветать меня, который только что вырвался из самой гущи сражения?..

— В котором ты не был, — оборвал его Конде. — Для солдата у тебя слишком бравый и опрятный вид.

— Монсеньор, вы наговариваете на меня. — Ламевиль стал потихоньку пятиться к двери, рука его потянулась к эфесу шпаги. — Я не знаю, чем прогневил Бога и почему вы мне не доверяете… Пожалуй, я вернусь к адмиралу, ибо мой долг — защищать его. Однако что мне сказать ему, когда я вернусь?

— Тебе не придется ничего говорить, потому что ты останешься здесь навсегда, — послышался за его спиной жесткий голос Матиньона, похожий на приговор.

— Ламевиль порывисто обернулся:

— Как!.. Вы все еще думаете, что я…

Конде не дал ему договорить:

— Гнусный предатель, которого повесят сию минуту на воротах крепости.

Ламевиль понял, что ему отсюда уже не уйти. Он быстро вытащил шпагу, собираясь подороже продать свою жизнь, но Матиньон был начеку. Не успел Ламевиль замахнуться, как старый воин мощным ударом кулака свалил его на пол. Потом бросился на него и скрутил ему руки за спиной.

— Пощадите, монсиньор! — закричал предатель. — Помилуйте! Я искуплю свою вину! Я все скажу, только пощадите меня!

Но не было прощения во взгляде принца и пленник понял, что обречен.

— Кто послал тебя? — громко спросил Конде. — Кому ты продал жизнь принца королевской крови?

Ламевиль поднял голову. По лицу его текли слезы. Во взгляде — слабый луч надежды. На него жалко было смотреть. Прерывающимся от страха голосом, пересохшими губами пленник произнес:

— Екатерина Медичи.

Матиньон бросил взгляд на принца. Конде кивнул и сказал:

— Пусть знают все, что ждет того, кто предает нашу святую веру.

Услышав это, Ламевиль дико закричал. Матиньон зажал ему рот рукой и потащил во двор, где отдал в руки палача.

Прошло всего четверть часа, и принцу доложили, что из-под Жарнака прибыл какой-то человек с важным сообщением.

— Как! Еще один? — воскликнул Конде. — Нет, положительно, они всерьез взялись за меня, коли посылают своих шпионов одного за другим. Матиньон, приведи сюда этого посланца, и если он станет уговаривать меня так же, как и первый, то тебе придется повесить и его.

— Те, что в засаде, наверное, порядком заждались вас, принц, — усмехнулся Матиньон, — потому и выслали второго нарочного.

— Как бы там ни было, послушаем, что он скажет.

— А виселиц для них у нас хватит, — сказал Матиньон и вышел.

Но этот посланник был совсем не тот, о котором они думали. Он был весь забрызган кровью и дорожной грязью, одежда его была вся изодрана, лицо пересекал от самого лба до подбородка багровый рубец, все еще сочившийся кровью, а сам он выглядел таким изможденным, что едва держался на ногах. Матиньон поддерживал его под руку, иначе он, вероятно, упал бы.

— Этот, похоже, настоящий, — произнес Конде, глядя на гонца. — В чем дело, сударь? — нахмурясь спросил он. — Откуда вы, как вас зовут и какое известие вы нам привезли?

— Меня зовут Арно де Конжи, — прерывающимся от волнения голосом заговорил вошедший. — Я — один из двадцати всадников в охране кареты баронессы де Савуази.

Конде подался вперед:

— Что случилось с баронессой?!

— Ее арестовали.

Конде вскочил с места:

— Кто?

— Герцог де Монпансье.

— Как это случилось?

— По дороге близ Лиможа мы встретили отряд гугенотов в полсотни человек. Они сообщили нам, что католики терпят поражение и армия маршала Таванна разбита. Муж баронессы, как оказалось, капитан гвардейцев Таванна. Узнав о том, что отряд гугенотов направляется к Жарнаку, чтобы помочь адмиралу добить врага, наша подопечная выразила желание поехать вместе с ними к месту сражения. Должно быть, она волновалась за своего супруга. Когда мы прибыли туда, то картина предстала совсем другой, нежели нам ее обрисовали. Войско адмирала разбито, гугеноты терпят поражение. Едва мы оказались на виду, как на нас тут же напало человек триста всадников. Мы отчаянно сопротивлялись, но их было больше, и они перебили всех наших. Увидя баронессу, герцог объявил, что отныне она его пленница и он отвезет ее в Париж на суд короля. Он предъявил ей обвинение в предательстве и сказал, что теперь ее будут судить церковь и светский суд.

— А Лесдигьер? Где был в это время ее муж?

— Этого я не знаю. Но войско католиков сильно разбросано. Мы напоролись на герцога Монпансье, что касается Таванна, то он, надо полагать, находился со своей армией в другом крыле сражения, там, где был адмирал.

— А герцог Анжуйский?

— Видимо, он там же, где Таванн.

— Выходит, вся охрана баронессы перебита?

— Да, монсиньор. Мне чудом удалось спастись. Они взяли нас в кольцо, но я прорвался. Они выслали погоню, но, поняв, что я направляюсь к вам, она отстала.

— Значит, ты скакал сюда по Ангулемской дороге?

— Видимо, так.

— И тебя никто не остановил?

— Нет, монсиньор.

— Странно.

— Ничего нет странного, мой принц, — произнес Матиньон. — Они поняли, что этот всадник едет за помощью в Периге и пропустили его. Это было им на руку.

Конде схватил шпагу и стремительно направился к двери:

— Как бы там ни было, Матиньон, мы немедленно отправляемся в Жарнак! Я спасу баронессу де Савуази, я вырву ее из лап этого Монпансье, так велит мне мой долг чести!

— Но, принц, вы забыли про засаду! Конде остановился.

— Дьявол их забери!.. Что же делать, Матиньон? Старый воин поразмыслил немного и сказал:

— Относительно этого у меня есть кое-какие соображения.

— Говори! Да поскорее, винная твоя душа!

— Если мы отправимся кружным путем через Лимож, мы потеряем много времени, и отряды католиков успеют объединиться, тогда уж нам ни за что не отбить у них баронессу.

— Это я без тебя знаю.

— Но мы сделаем по-другому. Среди новобранцев наверняка есть человек, знающий тайные тропы через лес. Они живут в этих местах и не могут не знать этого.

— Я понял тебя. Скорее туда! Спеши, Матиньон, и найди этого человека!

Матиньон оказался прав. И через четверть часа триста всадников во главе с Конде помчались через Ангулемский лес по мало кому известной тропе в сторону Жарнака.

Поначалу все, казалось бы, удачно складывалось для гугенотов, и еще запасной полк Д'Андело имел Колиньи, но тут-то, решив, что победа уже за ним, адмирал и допустил ошибку. Полагая, что всадники Д'Андело находятся у него за спиной у стен древнего аббатства и не потрудившись проверить это самому, адмирал бросил в бой конницу де Ла Ну — единственную ударную силу, которая у него еще оставалась. Ла Ну вывел из деревни всю свою кавалерию и смело бросился преследовать отступающее в беспорядке войско Таванна. Молодой герцог Гиз бросил пехоту на деревню, и аркебузиры гугенотов, лишенные прикрытия, вместе с их адмиралом вынуждены были отступить. Д'Андело был далеко, у стен Коньяка, и сражался с правым крылом конницы Таванна. О том, что творилось у Колиньи, он ничего не знал.

Герцог Гиз и Генрих Анжуйский тем временем выдвинули свою пехоту в тыл коннице Ла Ну, и она стала стрелять в спины всадникам. В довершение всего кавалерия Гиза охватила оба крыла вражеского войска, и конница Ла Ну оказалась, таким образом, в ловушке. Поняв, что Ла Ну обречен и получив известие, что Д'Андело, покинув поле битвы, торопится с остатками своих полков сюда, к основным силам, адмирал устремился навстречу брату.

И все же Ла Ну с горсткой смельчаков удалось прорвать кольцо окружения, и он умчался вслед за адмиралом. Католики уже торжествовали победу, укрепившись в деревне, но конница все еще находилась в отдалении. Этим и воспользовались гугеноты. Откуда ни возьмись, как вихрь налетел на католиков Д'Андело вместе с Ла Ну и вмиг разметал их по деревне. Но Генрих Анжуйский, наскоро обсудив на военном совете положение дел, бросил на них всю свою армию, предварительно начав обстрел неприятеля из пушек.

И снова деревня оказалась в руках у католиков. Гугеноты, понеся значительные потери, были вынуждены отступить. А на помощь католикам в это время двигалась часть конницы Таванна, связанная недавно боем с Д'Андело под стенами Коньяка.

Видя отступление протестантов в сторону Дордони по дороге на Кастильон, Гиз бросился за ними в погоню. А Генрих Анжуйский, упиваясь своим успехом, тем временем во главе ста всадников принялся спокойно объезжать место сражения с юга, добивая еще остававшихся в живых.

И вдруг как снег на голову рядом с Ангулемской дорогой показался отряд всадников, мчащийся во весь опор прямо на него. Анжу, быстро окинув их встревоженным взглядом, понял, что это могли быть только гугеноты, и ведет их не кто иной, как сам Конде, его дядя и было их не меньше трехсот.

Первым стремлением Генриха было бежать под защиту герцога Монпансье, расположившегося с остатком войска в деревне, но Конде вихрем налетел на него, не дав ему времени для маневра.

Сражение было кровопролитным, но недолгим. Гугеноты горели жаждой мщения; католики в панике сгрудились вокруг своего вождя, только защищаясь и моля Бога, чтобы Монпансье пришел им на выручку. Но помощь не шла: герцог никак не мог собрать своих солдат, разбредшихся по всей деревне. Он видел, что в отдалении близ холма происходит какое-то сражение, не зная, что там находится брат короля, а сам выступить не мог, располагая ничтожными силами в двадцать-тридцать кавалеристов.

В большинстве случаев победа в сражении достается тому, кто первый напал, да еще и неожиданно. С Месье — так называли Генриха Анжуйского современники — остался всего десяток бойцов, когда принц, выбив оружие из рук племянника, приставил острие шпаги к его горлу.

Все кругом замерли, ожидая неминуемой развязки, но Конде громко воскликнул:

— Сдавайся, Валуа, или ты будешь убит! Бурбон одержал верх над тобой, и теперь ты мой пленник!

Месье, смертельно побледнев и не на шутку перепугавшись, ответил:

— Что ж, здесь мне не повезло, дядя, и, кажется, ваша взяла. Но я не желаю быть вашим пленником и хочу купить себе свободу любой ценой, какую вы только назовете.

Сейчас для него важно было выиграть время. Он все еще надеялся на расторопность Монпансье и знал, что вот-вот должна прибыть конница Таванна. Но, едва он сдастся в плен, Конде тут же увезет его на юг. По дороге они вдвоем с Колиньи разобьют Гиза, а сами укроются в одной из южных крепостей, откуда потом их будет не достать. Да к тому же к ним вот-вот должны прибыть немецкие рейтары и южные вожди.

Конде следовало быть осторожнее, однако он не выполнил еще всего, чего хотел, а потому сразу же заявил:

— Ты немедленно дашь приказ убраться отсюда своим войскам и признаешь свое поражение. А потом скажешь своей матери, что купил мир в королевстве на условиях, которые мы тебе впоследствии продиктуем.

И, видя, что Генрих колеблется, все еще надеясь на чудо, он вскричал:

— Ну же! Соглашайся, иначе, клянусь всеми твоими святыми, я перережу тебе горло!

И он надавил на шпагу. По шее герцога поползла алая струйка крови.

А Конде неумолимо продолжал:

— Считаю до трех: раз! два!..

Видя, как перекосилось лицо дяди и понимая, еще секунда — и он приведет в исполнение свой приговор, Месье проговорил:

— Сдаюсь. Я согласен отвести войска в Париж.

— Клянешься ли ты больше не поднимать руки на своего дядю?

— Клянусь. Словом брата короля.

— Так держи его, Анжу, и не забывай, что сегодня я подарил тебе жизнь, хотя мог бы и отнять ее у тебя.

— Я не забуду этого и обещаю вернуть свой долг.

— Хорошо. Я верю тебе. Но это еще не все, — продолжал Конде, не убирая клинка от горла племянника. — Ты сейчас же скажешь мне, где находится карета с баронессой де Савуази, которую вы взяли в плен.

Анжу изобразил на лице недоумение. Карета? Но при чем здесь он? Он и в глаза ее не видел. Потом вспомнил. Кажется, ему недавно докладывали о каком-то трофее герцога Монпансье; видимо, это и имел в виду принц.

— Не я ее пленил, а герцог Монпансье, — ответил брат короля.

— Где она? — повторил Конде.

Герцог Анжуйский пожал плечами и указал рукой в сторону восточного края деревни. Видно было, что собственная судьба беспокоит его гораздо больше, чем судьба какой-то баронессы.

— Кто ее охраняет?

— Люди герцога.

— Сколько человек?

— Не знаю точно, но думаю, их не больше нескольких десятков.

— А теперь уезжай. И помни свое обещание.

Месье повернул коня и в сопровождении десяти-пятнадцати человек поехал прочь.

Конде взмахнул шпагой, указывая направление, и его всадники быстро помчались туда, куда указал герцог Анжуйский. Последний не солгал: карета в окружении всего лишь дюжины солдат действительно находилась там. Это была ровная поляна с прошлогодней пожухлой травой и хорошо просматриваемая со всех сторон. Вокруг нее отдельными группами росли невысокие деревья, еще не одевшиеся листвой.

Увидя принца Конде во главе большого отряда, стражники баронессы тотчас оставили карету и бросились наутек. Их не стали преследовать.

Конде на всем скаку соскочил с лошади, распахнул дверцу и заглянул внутрь кареты. Оттуда смотрело на него бледное и испуганное лицо Камиллы.

— Святой боже! Принц, это вы! — воскликнула несчастная баронесса и, едва ступив на землю, упала в объятия Конде, заливаясь слезами.

— Кому же еще здесь быть? — улыбаясь, произнес Конде.

— Боже мой, я ничего не понимаю, ведь мне сказали, что гугеноты побеждают, и я повернула сюда, чтобы… чтобы…

Но принц знал причину ее скоропалительного решения и не дал ей договорить:

— Ах, мадам, ну можно ли быть такой беспечной? Ведь вы отправились в Этамп, а вместо этого стоите сейчас здесь и дрожите в моих объятиях.

— Я все еще дрожу? — пролепетала Камилла, не поднимая головы.

— Дрожите, мадам, но, клянусь рясой Кальвина, вас это ничуть не портит.

Его спешившиеся всадники, молча, наблюдали за этой сценой, пряча улыбки в глубине усов.

— Но как же вы здесь оказались? — спросила Камилла, придя в себя и отстраняясь от своего спасителя. — Ведь вы остались в Периге!

— Ах, мадам, — с поклоном ответил Конде, — чего не сделаешь ради женщины, терпящей бедствие подобно кораблю в бурю, да еще такой очаровательной, как вы. Ради такой Андромеды стоит пожертвовать и последним взглядом Медузы.

Лицо Камиллы слегка заалелось.

— Но если серьезно, — прибавил Конде — то весть о постигшем вас несчастье привез один из ваших людей, его зовут Арно де Конжи.

— Так он спасся? — всплеснула руками Камилла. — Боже, благодарю Тебя за то, что Ты сохранил ему жизнь. Но остальные… Ах, я не забуду до конца моих дней, как они сражались, старики и калеки… и совсем еще юные, почти дети… Господи, упокой души этих несчастных! — И она осенила себя крестом.

Все присутствующие тут же сняли шляпы и шлемы и зашептали начальные слова поминального псалома.

Подняв глаза на принца, Камилла снова спросила:

— Но как вы смогли проехать по дороге, ведь там вас ждала засада!

— О, это пустяки для такого рыцаря, как я, — ответил Конде. — Знайте, мадам, если Бурбон хочет куда-то проехать, он это сделает, несмотря на все ухищрения его врагов. А если еще к тому же речь идет о любви…

— О любви? — Ее глаза выразили безграничное удивление. — Но, монсиньор, как можете вы говорить так, я не давала вам никакого повода, и помните, я замужем.

— Разве посмел бы я когда-нибудь посягать на узы вашего брака, мадам? Ни единым своим поступком. Уверен, господин Лесдигьер простит мне эту маленькую шалость по отношению к вам. Он сделает это хотя бы потому, что я, рискуя моими солдатами и собственной жизнью, вырвал вас из рук врагов.

— Ах, принц, я все еще не могу забыть той дуэли, случившейся из-за меня. Помните, это было около пяти лет тому назад.

— С тех пор прошло много времени, и мне не удавалось увидеться с вами, — вздохнул Конде. — Потому нынче пользуюсь случаем и прошу у вас прощения за свое бестактное поведение, как просил его в свое время у вашего супруга.

Камилла опустила глаза.

— Монсиньор, я, право, смущена… Вы, принц королевской крови, в присутствии ваших солдат просите прощения у меня… а я всего лишь простая дворянка.

— Мои солдаты — народ не щепетильный, когда дело касается прекрасного пола, — лукаво произнес принц.

Громкий одобрительный гул послужил подтверждением его слов.

— И знайте отныне, мадам, — продолжил Конде, — когда рядом с вами Бурбон, то он прежде всего дворянин и солдат… а потом уже все остальное.

Камилла мило улыбнулась, оценив его умение постоять за себя, не затрагивая при этом своей чести. И вдруг встрепенулась:

— Но почему мы стоим здесь и не слышим шума битвы? Разве она уже закончилась?

— Да, мадам, я взял слово с Генриха Анжуйского, что он тотчас уведет свои войска с поля битвы.

— Вы видели брата короля?

— Я взял его в плен.

— Святой боже! Вы? В это трудно поверить.

— Почему же? Разве я не Бурбон и не могу взять в плен собственного племянника?

— Это, конечно, так, но… Но где же он сейчас?

— Этот юнец? Отправляется домой к своей мамочке.

— А его солдаты? Всадники Таванна? Уходят вместе с ним?

— Надо полагать, что так, мадам. Ведь не посмеет же брат короля и мой племянник нарушить собственное слово.

— А мой супруг? Вы не встречали его?

— Нет, мадам, — пожал плечами Конде.

— Быть может, он тоже на пути в Париж?

— Этого я не могу сказать, баронесса, потому что не видел конницы Таванна и не знаю, что с ней стало. Пожалуй, на ваш вопрос мог бы ответить Колиньи, но он сейчас далеко.

Конде не знал еще, что Колиньи, отступая, видел, как он летел навстречу опасности, но не помог ему, решив пожертвовать принцем крови, чтобы спасти от полного истребления свою армию.

Конде не знал, что адмирал уже напоролся на засаду, устроенную для него самого, и теперь стремительно терял остатки своих полков, зажатый с обеих сторон герцогом Немурским и Генрихом Гизом. Он не мог знать, что, когда у адмирала останется всего пятьсот человек и гибель его будет уже неминуема, к нему неожиданно придут на помощь Бельевр и Лонгвилль во главе двухтысячного войска гугенотов Гаскони и Лангедока.

Конде не догадывался, что эта вынужденная остановка на поляне на восточном краю деревни, в сущности, уже решила его судьбу.

Теперь, когда волею случая ему довелось спасти Камиллу, он не собирался отпускать ее в замок герцогини, боясь за нее, принял решение взять баронессу под свою защиту. Не имея представления, где остатки армии гугенотов, и поверив на слово брату короля, принц беспечно полагал, что ему покуда некуда торопиться, не подозревая о темных тучах, уже сгустившихся над его головой.

Камилла молчала, глядя куда-то вдаль, и смутное, тревожное предчувствие вдруг до боли сжало ей сердце. Не замечая ее настроения, Конде, улыбаясь, говорил:

— Черт возьми, вы не поверите, баронесса, как жаль, что во время сражения с племянником поблизости не было тех женщин, которые когда-то любили меня. Ни одна из них не видела меня в битве, но каждая хотела этого. Представляю себе их сияющие восторгом личики при виде плененного мною герцога Анжуйского! Ах, женщины, ну не ради ли ваших прелестных глазок мы часто совершаем безумства, которые порою меняют ход истории? А ведь однажды Нострадамус предсказал мне, что меня погубит женщина…

— Ах, монсиньор, — внезапно нахмурилась Камилла и указала рукой куда-то за спину Конде, — посмотрите… вон там, видите… что это? Будто бы какое-то войско движется сюда…

Конде обернулся и застыл на месте.

Глава 6

Камилла и Конде

Принц сразу же узнал королевские знамена, полоскавшиеся на ветру, и понял, что его провели. Анжу вновь успел собрать армию и теперь шел сюда, чтобы поквитаться со своим дядей за недавнее поражение.

— На коней! — крикнул Конде и прыгнул в седло. — Матиньон! Ты видишь того подлеца, который скачет впереди всех? Ну скажи, разве можно после этого верить слову брата короля? Но больше ты уже не совершишь подлости, Валуа! Вперед, мои храбрые гугеноты, за веру, за отечество!

Неожиданно он обернулся:

— А вы, мадам, быстрее уезжайте отсюда! Сейчас здесь станет жарко, слишком жарко для вас! Возьмите любую лошадь и скачите в Этамп к вашей герцогине, бросьте вы к чертям вашу карету!

— Нет, я не оставлю вас, я должна все видеть! — воскликнула Камилла, но Конде уже не слышал ее. Дав шпоры коню, он бросился вперед, увлекая за собой своих гугенотов.

Они отъехали недалеко, всего на какие-нибудь двести шагов, как Генрих Анжуйский навалился на них со всем своим двухтысячным войском. И, как ни храбро бились гугеноты, какие чудеса героизма ни проявляли, они вынуждены были отступить под давлением превосходящих сил противника.

Конде рубился в первых рядах и уже был ранен пулей в бедро. Пулей был сражен и Матиньон, лежащий теперь неподалеку в прошлогодней траве. Однако, превозмогая боль, принц пытался добраться до Генриха Анжуйского, когда один из врагов вдруг разрубил ему левую руку, державшую копье. Конде в ответ полоснул его шпагой по горлу, и тот упал лицом вверх. Им оказался герцог Монпансье. Но дальше рубиться не имело смысла: у католиков было явное превосходство. Видя, как его маленькая армия стремительно тает, Конде дал приказ отступить.

И остатки отряда гугенотов медленно отходили туда, где одиноко стояла Камилла, держа в поводу коня. Видя надвигающуюся опасность, она быстро села в седло, но тут, обернувшись, она внезапно увидела Лесдигьера во главе отряда гвардейцев. Они плотной массой окружили Конде и, для виду махая шпагами, не давали пробиться католикам к принцу.

И вдруг Лесдигьер вырвался вперед. Через несколько секунд он на всем скаку спрыгнул с коня прямо у ног баронессы.

— Камилла! Это ты! — вскричал он и бросился к ней. — Моя Беатриче!

Она ничего не ответила, потому что слезы счастья не дали ей говорить.

— Ты жив! Ты жив! — только и повторяла она, наконец, подняв к нему свое залитое слезами лицо. Нет, не исход битвы волновал ее сейчас и не судьба гугенотов беспокоила ее в эту минуту. Безмерная радость от встречи с любимым человеком заглушила в ней все остальные чувства.

И он понял, прочел это в глазах Камиллы. Но сейчас было не время для бурных проявлений чувств. Конде в опасности, вот что беспокоило сейчас Лесдигьера больше всего. Он тут же сказал ей об этом и, вскочив на коня, бросился туда, к своему вождю, приказав супруге укрыться за каретой от шальной пули.

Капитан успел вовремя: его роту стали теснить напиравшие сзади католики. Кончилось тем, что конь принца упал и придавил ему простреленную ногу. Конде закричал от нестерпимой боли. Его гугеноты, выставив шпаги вперед, окружили принца плотным кольцом, готовые умереть за него и за свою веру. Некоторые уже читали молитвы. Среди них были Генрих Наваррский, юный Конде, который бросился к отцу, пытаясь помочь ему подняться, и Агриппа Д'Обинье.

Их было всего пятьдесят человек, и на них уже были наведены аркебузы, как вдруг перед ними, подняв на дыбы свою белую лошадь, предстал всадник со шпагой наголо.

Это был Лесдигьер.

— Запрещаю вам трогать принца крови! — закричал он. — Он мой пленник, и отныне я отвечаю за его жизнь. Кто ослушается, будет тотчас убит на месте за невыполнение военного приказа!

Его гвардейцы встали у него за спиной, готовые по первому же знаку своего командира любого разорвать на куски.

— А с этими что делать? — спросил один из аркебузиров, указывая дулом ружья на окруживших Конде гугенотов.

— Пусть убираются, они уже не смогут причинить нам вреда, — и капитан, незаметно подмигнув Генриху Наваррскому и юному Конде, зычно крикнул: — Отправляйтесь по домам и не смейте больше подымать оружие против вашего короля! В случае неповиновения вы будете убиты, ваши дома сожжены, а семьи безжалостно истреблены. Это говорю вам я, капитан гвардии его величества Франсуа де Лесдигьер!

Гугеноты под недовольный ропот католиков с трудом разорвали кольцо, посовещались и затем, дав шпоры своим скакунам, исчезли в ближайшей роще. Только Генрих Конде остался подле своего отца.

Во время этой сцены Лесдигьер потихоньку шепнул своим гвардейцам, тем немногим, что были склонны к Реформации:

— Сейчас здесь будет герцог Анжуйский. Если что-нибудь случится с отцом этого юноши, — он повел головой в сторону Конде, — немедленно хватайте юного принца и уезжайте с ним в Ла Рошель или Коньяк. Дорога туда свободна. Я вышлю за вами погоню, но она не будет слишком торопиться.

Потом Лесдигьер подошел к принцу, вдвоем с его сыном он помог ему подняться. Конде был бледен, по его лицу с крупными каплями пота на лбу было видно, каких неимоверных усилий стоило ему держаться на ногах. Лесдигьер поддерживал его под руку.

— Как вы здесь оказались, мсье? — вполголоса спросил Конде. — Черт возьми, вы всегда появляетесь в нужное время.

— Вам ведь известно, монсеньор, что теперь я католик, а значит, мой долг — быть в королевской армии… и одновременно возле вас, — так же тихо ответил Лесдигьер.

— Как бы там ни было, я опять у вас в неоплатном долгу, ведь вы снова спасли мне жизнь. Боюсь, что теперь мне с вами не рассчитаться, а потому с сожалением думаю о смерти.

— Я спасу вас, монсиньор, но и вы берегите себя. Я говорю это как ваш брат по партии, ибо католик я по принуждению, но по убеждениям остаюсь протестантом.

— Я знаю об этом, Лесдигьер. Вы были и всегда останетесь одним из моих друзей. Я, в свою очередь, в любое время к вашим услугам. А теперь выполняйте свой долг, но помните, что, убивая гугенотов, вы пускаете кровь французской нации.

— Монсиньор, я никогда не поднимал руки на гугенота, во всяком случае, никого не убивал. Больше того, видя, как ваша партия претерпевает гонения, я испытываю сильное желание вернуться к вам и иметь возможность погибнуть в бою как протестант, закрыв вас или адмирала своей грудью. Не знаю, что меня удерживает до сих пор от этого шага.

— Поберегите свою грудь, капитан, она еще пригодится вам, ибо в ней бьется сердце истинного патриота. Но, как только вы вновь станете нашим, приходите ко мне, и я заключу вас в свои объятия, если, конечно, мне удастся выкарабкаться.

— Господин Лесдигьер, — произнес юный Конде, стоявший по другую руку отца и слышавший весь разговор, — я даю вам клятву, что отныне вы будете в числе моих лучших друзей. Я говорю так, зная, что отец никогда не стал бы так разговаривать с человеком, к которому не испытывает дружеских чувств.

— Весьма польщен вашим доверием и вниманием к моей особе и всегда готов предоставить себя в ваше распоряжение, принц, — слегка наклонил голову в ответ Лесдигьер. — Я говорю так, потому что мне не случалось еще видеть такую любовь к себе со стороны особ королевской крови, хотя королева-мать и уверяет, что любит меня как сына, а король — как брата.

Конде нахмурился:

— Берегитесь, нет ничего лживее этих слов.

— Об этом же предупреждал меня Крийон, ныне один из моих друзей.

— Дорожите его дружбой, он искренний и честный солдат и исполняет свой долг независимо от того, кто будет на троне: католик или протестант. Он с таким же успехом будет служить королю Людовику XIII, — вы знаете, что именно так меня называют, — как сейчас служит Карлу IX. Он — страж королей.

— Я знаю об этом, его убеждения мне симпатичны, и мы схожи с ним в этом, хотя я и не считаю своим хозяином короля.

— Кого же?

— Вы ведь знаете, я служу маршалу Монморанси.

— Но он служит королю.

— Он служит Франции.

— Значит, у короля другие побуждения?

Конде кивнул, хотел переступить с ноги на ногу, но, почувствовав острую боль, только горько усмехнулся. Потом посмотрел в сторону моря, туда, где была Ла Рошель:

— Жаль, что некому разбить этого подонка Анжу; я пощадил его, а теперь расплачиваюсь за свою глупость…

— Как! Самого Месье? И вы его отпустили?! Что вы наделали!

— Он дал мне честное слово дворянина, что уберется отсюда… Но гаденыш обхитрил меня.

Едва он успел это произнести, как показался Генрих Анжуйский в окружении своих слуг, оруженосцев и остальной части войска.

— Что здесь происходит? — спросил он, выезжая вперед и обращаясь к Лесдигьеру как к старшему по званию.

— Монсеньор, — ответил капитан, — мы только что взяли в плен его высочество принца Конде. Позвольте мне лично с моими гвардейцами сопровождать его по дороге в Париж.

— Вот как? — блаженно осклабился Месье, — Браво, капитан, хвалю вас. Но куда же подевались остальные гугеноты?

— Они разбиты и почти все полегли. Удалось спастись лишь нескольким, мы не стали их преследовать.

— Ну, что вы теперь скажете, дядя? — криво усмехнулся Анжу, свысока глядя на Конде. — Какие вы теперь поставите мне условия?

— А ты, как видно, уже успел собрать войско, дорогой племянничек, в то время как я, заручившись твоим честным словом, оставил в живых тебя и твоих людей, — дерзко ответил Конде.

— На войне все средства хороши, — парировал брат короля, — если они служат достижению цели и победе над врагом.

— Даже такой низкой победе, которую ты купил, запятнав свою дворянскую честь?

— Полно вам, дорогой дядюшка, вздор молоть! Умейте признать свое поражение, если проиграли. Теперь вы у меня в плену, и укоротите свой язык, иначе здорово навредите вашей шее. Видите, теперь пришла моя очередь диктовать вам свои условия. — Он подъехал к принцу и с издевательской улыбкой медленно поднес острие шпаги к его горлу.

— Да ведь ты дал мне слово! — не выдержал Конде и рванулся вперед, но его удержал Лесдигьер.

— Это верно, — протянул Генрих, — но что значит слово, если у тебя его вырывают силой, приставив к горлу клинок? Что же мне было делать, коли я хотел сохранить свою жизнь? Вот я не буду брать с вас никакого слова, я просто проткну вас шпагой, и вы останетесь лежать здесь и ждать, пока вороны выклюют вам глаза. Вы слишком хлопотный и опасный враг, дорогой дядя, чтобы оставлять вас в живых.

— Ты подлый обманщик! — воскликнул Конде.

— Кто обманет, тот победит, — со смехом возразил Анжу.

— Кто обманет, тот будет наказан.

— Оставим пустословия, любезный дядя. Я не фараон, а вы не Моисей, но мне вскоре царствовать, а вот вам уже никогда.

И он, не слезая с лошади, подался всем телом вперед, собираясь вонзить клинок в горло Конде, но Лесдигьер, мгновенно разгадав его намерение, отступил на шаг, увлекая за собой принца.

Шпага Месье пронзила пустоту.

— В чем дело, сударь? — накинулся он на Лесдигьера, раздув ноздри и выпучив глаза. — По какому праву вы вмешиваетесь? Как вы смеете перечить брату короля!

— Это право дало мне звание дворянина! — с вызовом ответил Лесдигьер, чувствуя, как от негодования закипает кровь. — И оно не позволяет мне спокойно наблюдать, как вы позорите свою дворянскую честь и ваш королевский род столь бесчестным поступком, как нарушением собственного слова и нападением на безоружного и беззащитного, к тому же раненого человека.

— Ты просто негодяй! — крикнул Конде в лицо герцогу Анжуйскому. — Сопливый, гадкий подонок, место, которому на виселице, а не на родовом древе французских королей!

— Еще одно слово — и я прикажу отрубить вам голову прямо здесь же, сейчас! — рассвирепел тот, багровея от гнева и привстав в стременах.

— Будь ты проклят, мерзкий гаденыш! Ты, и все твое семейство до последнего колена!.. — И Конде, превозмогая боль, сделал шаг вперед. Анжу побледнел и попятился вместе с лошадью. Потом порывисто обернулся. Рядом с ним оказался капитан из войска Таванна.

— Стреляйте в него, Монтескье! — бешено заорал герцог. — Стреляйте же! Я приказываю!

Монтескье нацелился в грудь Конде, но Лесдигьер опередил, нажав на курок своего пистолета, направленного на Монтескье. Но… выстрела не последовало. Пистолет дал осечку, видимо, отсырел порох. И тут же прогремел выстрел Монтескье. Конде охнул и упал на одно колено. Из груди его фонтанчиком брызнула кровь. Лесдигьер выхватил из-за пояса второй пистолет, но разрядить его не успел. Монтескье был начеку и выстрелил второй раз. Конде упал лицом вниз: пуля пробила ему сердце.

Но, не успело еще умолкнуть эхо от выстрела, как Монтескье пошатнулся в седле и замертво свалился с коня: пуля Лесдигьера вошла ему чуть выше переносицы и раздробила череп.

— Убийца! Убийца! Подлый убийца! — вскричал юный Конде и бросился с кинжалом на своего кузена, но тот взмахнул шпагой и рассек ему плечо.

Лесдигьер схватил принца и быстро передал его своим гвардейцам. Те мигом подхватили раненого, усадили на лошадь и поскакали в направлении Коньяка.

— Ты и в самом деле гнусный негодяй и подлый убийца! — бросил в лицо Месье Лесдигьер и вскочил на коня. — Будь же ты проклят, я презираю тебя!

— Схватить его! — закричал герцог Анжуйский.

Но Лесдигьер уже дал шпоры и, зарубив по пути двух человек, мешавших ему проехать, помчался в сторону Коньяка. Однако ему не повезло. Его конь споткнулся и упал на передние ноги. Лесдигьер вылетел из седла и распластался на земле, больно ударившись головой о кочку. На него тут же набросились солдаты герцога, но на них налетели гвардейцы Лесдигьера, решившие спасти своего капитана. Лесдигьер, приподнявшись на локте, крикнул:

— Спасайте принца! — И повторил, видя, что они застыли в нерешительности: — Я вам приказываю!

Приказы должно исполнять, такова заповедь воина. И вся рота как один бросилась вслед за юным принцем Конде.

Остался один Шомберг. Он сохранял полнейшее равнодушие во время убийства Конде, ибо был католиком и все это его не касалось. Но как только его друг оказался в опасности, он выхватил шпагу и принялся щедро раздавать удары направо и налево швейцарцам и рейтарам, окружившим лежащего Лесдигьера со всех сторон.

— Так это был его отпрыск! — воскликнул Анжу, услышав слова Лесдигьера. — Немедленно догоните его! — приказал он солдатам. — Взять его живого или мертвого и доставить сюда!

Гвардейцы Лесдигьера, почуяв погоню, как по команде остановились, повернули коней и дали залп из аркебуз и пистолетов. Преследователи, потеряв около половины убитыми и ранеными, вздыбив лошадей, замерли на месте. Ряды их смешались. Пока они соображали, что им предпринять, гвардейцы дали второй залп. Потеряв еще часть людей, швейцарцы и рейтары в беспорядке ретировались.

— Как вы посмели не выполнить мой приказ? — заорал герцог Анжуйский.

— Ваше высочество, — ответил один, по-видимому старший, — нас осталось слишком мало, они уложили добрую половину наших…

— Так берите еще людей и догоняйте! Теперь им нечем будет стрелять.

— Напротив, они наверняка успели перезарядить свои ружья и пистолеты. Кто же рискнет теперь оказаться в числе первых ста убитых? Да и ушли они уже далеко, не догнать… Там кругом гугеноты.

— Трусы! Жалкие трусы! — в бешенстве вскричал герцог, в бессилии рубя шпагой невысокий кустарник рядом с ним. — Черт знает что такое! Целый еретический выводок был у нас под самым носом! А где тот дерзкий нахал? Его поймали?

— Его уже ведут сюда.

— Я отвезу его на суд короля, а потом ему отрубят голову как изменнику и еретику.

Увидя, как его рота стремительно удаляется, Лесдигьер нашел в себе силы, чтобы встать и поднять шпагу. Но врагов было слишком много, он не мог выдержать такого натиска. Он уложил еще троих, когда кто-то подобрался сзади и ударил его по голове прикладом аркебузы. Лесдигьер покачнулся и, теряя сознание, упал. На него тут же набросились и связали руки за спиной.

Шомберг дрался как лев и был уже весь в крови, своей и чужой. Не меньше десятка резаных и колотых ран появилось на его могучем теле, как у Кассия Сцевы. Теряя кровь, он слабел и стал все чаще пропускать удары. После одного из них он упал на колени и, получив еще один удар алебардой по спине, ткнулся лицом в траву рядом со своим другом, сжимая в руке, подобно Сцеве, рукоять окровавленной шпаги.

И тут неожиданно среди всей этой свалки появилась молодая женщина, по виду дворянка. Это, конечно же, была Камилла. Увидя лежащего на земле со связанными руками Лесдигьера, из головы, которого, не переставая, сочилась кровь, она бросилась к мужу и, упав на колени, загородила от врагов своим телом.

— Жалкие, грязные убийцы! — закричала она на них вся в слезах, прижимая голову Лесдигьера к своей груди. — Подлые негодяи и трусы! Сто на одного! Поглядела бы я на вас, если бы вы осмелились встретиться с ним в честном поединке! Трусы! Жалкие трусы! Убейте и меня вместе с ним! Что стоит вам убить беззащитную женщину, как вы только что убили его! Я не отдам его, убирайтесь прочь, мерзкие скоты!

Солдаты, опешив, расступились и сконфуженно глядели себе под ноги. В самом деле, велика ли храбрость наброситься в таком количестве на одного? Они явно не знали, как поступить, как вдруг подъехал Генрих Анжуйский со свитой и гневно спросил, ни к кому не обращаясь:

— Кто эта женщина и что ей здесь надо?

Один из тех, кто был с ним, сообщил:

— Ваше высочество, это баронесса де Савуази, я узнал ее. Она супруга этого офицера.

— А-а, любящие супруги — Кефал и Прокрида! — воскликнул герцог. — Какого черта вы здесь делаете, сударыня? Пришли полюбоваться на вашего муженька? Что ж, поглядите на него в последний раз, пока голова еще держится у него на плечах.

Камилла резко обернулась, поднялась и, глядя прямо в глаза этому бессовестному восемнадцатилетнему юнцу, громко воскликнула:

— Подлый и низкий хвастун! Ты умрешь в таких же мучениях, в каких будут корчиться все твои братья! Да будет проклят твой род, и ты, последний из Валуа! Я видела все твои гнусные проделки, и я плюю на тебя!..

Она не договорила. Один из дворян, которому герцог подал знак, вытащил пистолет и выстрелил ей в грудь. Не произнеся ни звука, Камилла тихо улыбнулась, поглядела на Лесдигьера и, распластав руки, упала на него, обнимая его из последних сил и закрывая его от врагов своим хрупким телом.

— Оставьте их обоих здесь, — приказал Анжу, — кажется, им есть о чем поговорить.

— Монсиньор, офицер еще жив, — сказали ему.

— Очень хорошо, — Месье криво усмехнулся, — тогда бросьте его в карету. Тем слаще будет зрелище его смерти. Живому или мертвому, я все равно отрублю ему голову. А что касается моего дорогого дядюшки Конде… Де Мансо, сходи-ка посмотри, точно ли он мертв или еще жив.

Через несколько минут дворянин вернулся и сообщил, что принц Конде мертв.

— Отлично! Разденьте его!

Солдаты с явной неохотой стали исполнять это приказание. Видно было, что они не одобряют такое отношение молодого герцога к поверженному врагу, тем более к принцу крови. Но то, что они услышали дальше, и вовсе вызвало в них смятение и недовольный ропот. Такое мог придумать лишь человек без совести и чести.

— Посадить этого вояку на осла и отвезти в Жарнак!

Когда они, скрепя сердце, выполнили это приказание, Анжу, глядя на мертвого всадника верхом на осле, деланно рассмеялся и воскликнул:

— Ну вот, Бурбон, ты и сел на осла, которого когда-то водил за собою.

В Жарнаке он приказал обнаженный труп Конде водрузить на маленькую деревянную лошадь так, чтобы ноги всадника почти лежали на земле, вложить ему в руки метлу и выставить на посмешище перед всем войском в течение двух дней. Так герцог представлял себе гибель всех протестантов, заставляя солдат наглядным примером поверить в это.

Но они, старые и закаленные в боях ветераны, никогда не слышавшие о подобном позоре и не видевшие никого, кто смог бы учинить такое издевательство над поверженным противником, только хмурились и качали головами, глядя на обезображенный труп одного из великих полководцев своего времени и на самодовольную физиономию одержимого тщеславием юнца, с победной улыбкой стоящего рядом.

Глава 7

Суд чести

Через три дня герцогу Анжуйскому доложили, что Колиньи после схватки с Немуром на Орлеанской дороге укрылся с войском в Коньяке, и Месье решил добыть себе вторую победу, на крыльях которой он и собирался предстать перед очами своей матушки. Он отправился на штурм Коньяка, но встретил такой мощный отпор, что вынужден был снять осаду и отступить.

Потерпев неудачу и решив, что на первых порах для него достаточно и одной победы, Анжу во главе пятидесяти всадников и прихватив с собой карету госпожи Д'Этамп как трофей, помчался в Мец, где королева пребывала со всем двором. Ну не глупость ли — пересечь всю Францию поперек с юго-запада на северо-восток только ради того, чтобы похвастаться перед всеми своей победой и погреться в лучах славы! Однако, будучи не в меру тщеславным, он все же предпринял это путешествие, ибо не мог усидеть на месте от распиравшей его жажды заслужить одобрение своей деятельности как полководца.

А королева во время своего очередного бреда, которые с нею часто случались во сне, увидела однажды воочию картину битвы при Жарнаке. И при всех присутствовавших здесь дамах и господах она, не открывая глаз, громко закричала:

«Посмотрите, как они бегут! Мой сын победил! О, господи, он упал! Поднимите моего сына! Смотрите, смотрите, там, у изгороди, мертвый принц Конде!»

Одни недоуменно пожимали плечами и вздыхали, но другие знали причину нервного приступа. Екатерина занималась колдовством и, видимо, во сне увидела результаты своих колдовских чар. Может быть, ей привиделся страшный очаг в каморке Руджиери, где они вместе резали жертвенных кур и непорочных младенцев и на их крови гадали о жизни или смерти того или иного избранника. Возможно, она увидела капельку крови, выступившую на восковой фигурке Конде в том месте, где иголка была воткнута в ее сердце. Именно так еще с полгода назад она пыталась призвать смерть на головы своих врагов: Колиньи, Конде и Д'Андело. Ежедневно с помощью астролябии Руджиери составлял гороскопы этих троих и время от времени переставлял иголки с места на место. Не была ли смерть Конде результатом этих заклинаний, тем более что кровь она увидела однажды при мерцающем от пламени очага свете на сердце фигурки принца именно там, куда попала вторая пуля Монтескье? Если бы ей сказали сейчас об этом, она возблагодарила бы дьявола и всю его черную науку, которые помогли ей избавиться от одного из смертельных врагов, и еще усерднее принялась бы ворожить дальше, чтобы так же извести двух других.

Всю жизнь Екатерина Медичи оставалась верна магическим заклинаниям и колдовским опытам, особенно после того, как ей сообщат о смерти сначала Д'Андело, потом Колиньи, но утратит веру в магию тогда, когда умрет предпоследний ее сын, а последний, так и оставшись бездетным, растеряв остатки своей власти и популярности в народе, станет искать союза с ненавистным Беарнцем, который и унаследует королевство вопреки всем ее колдовским чарам.

На другой день по всему замку пронесся слух, что ее видение сбылось и герцог Анжуйский уже спешит к королеве-матери, дабы сообщить о своей победе.

— А принц Конде? — с замиранием сердца спросила она, когда сын рассказал ей о битве при Жарнаке.

— Он мертв, матушка.

— От чего он умер?

— От пули.

— Куда она попала?

— В сердце.

Она с любовью и благодарностью подумала об итальянце Руджиери, колдующем на самом верху Луврской башни.

— А остальные двое?

— Им удалось спастись.

— Ничего, мы доберемся и до них. Моя наука поможет нам. Кто же застрелил Конде, назови мне имя этого Персея?

— Его зовут Монтескье.

Екатерина сразу же вспомнила сцену, которая произошла в Лувре в прошлом году.

— Передай ему, что я хочу поблагодарить его и жду у себя.

— Его больше нет, матушка, он убит.

— Вот как. Что ж, я думаю, Гера уготовила для него особое место в саду Гесперид. Как-нибудь мы помолимся за упокой его души. Он погиб в сражении?

— Нет, пуля угодила в лоб.

— Кто же убил его?

— Господин Лесдигьер, капитан гвардии вашего королевского величества, — и герцог Анжуйский, растянув рот в улыбке, с поклоном повернулся к королю.

— Лесдигьер?! — воскликнули Екатерина и Карл одновременно.

— Да, ваше величество, это случилось на моих глазах.

Королева покачала головой, и легкая улыбка тронула ее губы. Какая-то дерзкая мысль пронеслась у нее в голове в это время, глаза ее загадочно заблестели, улыбка стала двусмысленной. Подняв высоко брови и выражая этим сожаление, она проговорила:

— Что ж, надо признаться, он избавил меня от лишних хлопот по отношению к этому Монтескье.

Юный полководец с удивлением посмотрел на мать.

— И какие же меры вы приняли, сын мой? — снова с любопытством спросила она.

— Я арестовал его.

— Хм! И не боитесь, что он убежит, пока вы будете отсутствовать?

— Не боюсь, потому что я привез его сюда.

Екатерина искренне удивилась, и неожиданный румянец заалел на ее щеках.

— Сюда, в Мец? — спросила она.

— Он находится в карете, которую охраняют мои всадники.

— Браво! — воскликнул Карл Лотарингский и от радости даже захлопал в ладоши. — Вот теперь мы точно отрубим ему голову. Ведь налицо тот факт, что он переметнулся в стан врага, коли публично застрелил капитана Монтескье, храброго и доброго католика.

Екатерина уничтожающим взглядом смерила кардинала:

— Дай вам волю, ваше преосвященство, вы всем отсечете головы, оставив лишь тех, кто принадлежит к семейству Гизов. Почем вы знаете, быть может, у них личная вражда?

— А вы, кажется, собираетесь защищать этого убийцу и изменника?

— Во всяком случае, вина его еще не доказана.

— Как, разве убийство Монтескье не служит доказательством его вины?

— Екатерина устало поглядела на него, потом перевела взгляд на Карла.

— Не забывайтесь, кардинал! — воскликнул Карл IX. — Вы все-таки говорите с королевой, а не с ее фрейлиной. Матушка права, надо выслушать господина Лесдигьера, а уже потом принимать решение. Анри, прикажите своим людям, чтобы привели пленника сюда.

Генрих Анжуйский отдал распоряжение, и через несколько минут Лесдигьера со связанными за спиной руками ввели в зал.

Каждый воспринял его появление по-своему. Придворные дамы и кавалеры с любопытством и страхом глядели на человека, о котором слагались легенды, чье имя уже несколько лет было у всех на устах. Королева Екатерина Медичи, подперев голову рукой, хитрыми, чуть сощуренными глазами глядела, на него не поднимая головы, но вскинув брови; Карл IX, по привычке склонив голову на правое плечо, предался размышлениям; лицо Карла Лотарингского выражало ненависть, а из глаз, кажется, вот-вот посыпятся отравленные стрелы на Лесдигьера. Герцог Анжуйский сжал губы и хмуро глядел на пленника, готовый согласиться с любым решением, которое примет его мать, но все же радевший за справедливость по отношению к такому опасному преступнику. Взгляд Франциска Алансонского не выражал ровным счетом ничего, даже любопытства, а Маргарита Валуа упивалась зрелищем такого мужчины, о котором она втайне давно мечтала. Ее широко раскрытые глаза выражали безграничный интерес к рыцарю чести и шпаги, о котором она столько слышала, а раскрытые ярко-красные губы словно сложились в ожидании жаркого поцелуя.

Окинув взглядом присутствующих и догадавшись по выражению их лиц, что у кого на уме, Екатерина вновь обратила взор на пленника и тут заметила, что его руки сложены за спиной. Стоять в такой позе перед королем не подобало.

— Развяжите ему руки, — приказала она. — Я даже не беру с вас слова, капитан, что вы не сбежите, ибо уверена, что вы себе этого не позволите.

Лесдигьеру развязали руки.

— Благодарю вас, ваше величество. Кажется, в этом зале вы единственная, кто имеет сострадание к пленнику.

Ее, как женщину, не могли не тронуть эти слова.

— Не думаю, — ответила она, вспомнив о бархатных глазках и алых губках принцессы Маргариты. — Но речь сейчас о другом. Господин Лесдигьер, я сердита на вас.

— Я догадываюсь об этом, государыня.

— И ничего не хотите сказать в свое оправдание?

— Я не собираюсь оправдываться за тот поступок, который совершил. Если вы считаете, что он требует наказания, то я готов со спокойной душой выслушать ваш приговор, каким бы он ни был.

В зале послышались голоса с нотками восхищения. Иных слов от Лесдигьера никто и не ожидал.

— Почему вы убили Монтескье?

— Потому, что он имел наглость поднять руку на принца крови, принадлежащего к семейству Бурбонов, имеющему родственные связи с домом Валуа, ваше величество.

— Браво, капитан! — воскликнул Карл IX. — Честное слово, я поражаюсь, матушка, как можем мы судить человека, отомстившего за нашего родственника?

— Это я приказал Монтескье стрелять в Конде! — воскликнул герцог Анжуйский. — Этот родственник был нашим врагом! — гневно произнес он, повернувшись к брату.

— Он был моим дядей, как, впрочем, и вашим, братец.

— Разве дядя не может быть врагом?

— Вы обязаны были доставить принца сюда, на наш суд, а не приказывать стрелять в него из пистолета кому-либо из подданных. Вы совершили бесчестный поступок и должны быть наказаны за это.

— Я, который разбил гугенотов при Жарнаке! — вскричал Анжу с побагровевшим от гнева лицом. — Я, который проехал через всю Францию, чтобы сообщить вам об этой победе? Честное слово, брат, слушая вас, начинаешь сомневаться в справедливости ваших решений.

— Вы смеете оспаривать решения короля?! — вспылил Карл. — Крийон!

Перед герцогом Анжуйским, словно из-под земли вырос верный страж королей.

— Я здесь, ваше величество.

— Крийон, видите этого человека? — и Карл указал рукой на своего брата. — Если он произнесет еще хоть слово, затрагивающее особу короля, я разрешаю вам арестовать его!

Невозмутимый Крийон молча, поклонился.

— Прекратите немедленно! — воскликнула Екатерина, вставая с места и глядя с укором на сыновей. — Вы забываете о том, что мы собрались здесь не для того, чтобы обсуждать действия принца или короля.

Все замолчали. Крийон почтительно отошел от герцога на один шаг.

Немного успокоившись, Екатерина снова села.

— Скажите мне, Лесдигьер, — снова спросила она, — если бы на месте Монтескье оказался герцог Анжуйский, вы так же выстрелили бы в него, как и в капитана?

Вот так вопрос! Все замерли.

Маргарита наклонилась к самому уху Карла и, не сводя глаз с пленника, прошептала:

— Если он скажет «нет», он спасен.

Карл кивнул и так же тихо ответил ей, чуть повернувшись:

— Не волнуйся, он так и скажет. Не враг же он, в самом деле, самому себе.

— Я поступил бы точно так же, ваше величество, — среди гробового молчания прозвучал голос Лесдигьера.

— Прикажите немедленно казнить его! — взвился Карл Лотарингский, бегая по залу с развевающимися полами своей фиолетовой мантии. — Он же богохульствует, разве вы не слышите? Он готов поднять руку даже на особу короля, помазанного на царствование самим Господом!

— Перестаньте бегать, кардинал, — вскинула на него глаза королева-мать. — Ваши антипатии к обвиняемому давно известны.

И она снова перевела взгляд на Лесдигьера, молча и невозмутимо стоящего перед ними всеми.

— Значит, причиной убийства капитана Монтескье явилась не личная месть?

— Нет, мадам. Я отомстил ему за смерть своего собрата по партии.

— Бывшего собрата, хотели вы сказать?

— Ваше величество, я рожден в семье гугенота, и переменить для меня религию вовсе не означало отречься от веры наших отцов и соратников по оружию. Я стал католиком, потому что вы этого захотели, но в душе я остался гугенотом, и смерть принца Конде для меня была равносильна смерти собственного брата, которого я горячо любил.

— Он признался, признался! — снова вскочил кардинал. — Он сделал это для того, чтобы завладеть наследством госпожи де Савуази, а потом передать его гугенотам!

Екатерина понимала, что стоило ей спросить, прав ли кардинал, как участь Лесдигьера будет решена, потому что он скажет правду.

Помня предсказания итальянских астрологов, она не стала задавать этого вопроса.

Кардинал же не унимался.

— Ну скажите, разве я не прав? — верещал он, бегая вокруг пленника и пытливо заглядывая ему в лицо. — Скажите же, скажите им! Что же вы молчите? Боитесь сказать правду?

Лесдигьер так посмотрел на него, что кардинал в смятении отшатнулся.

— Я буду отвечать только моему королю и вдовствующей королеве.

— Ваш вопрос неуместен, кардинал, — произнесла Екатерина. — Вы ворошите дело прошлогодней давности, о нем все уже забыли.

— Но о нем не забыла святая инквизиция, которая все еще разыскивает убийц преподобного отца Барреса.

— Полно, кардинал, вы ведь знаете, что в этом деле замешаны какие-то бродяги, обычные ночные разбойники. Следов их не обнаружили, но нашлись очевидцы, утверждавшие, что все было именно так. Кардинал не сдавался:

— Да, но кто может утверждать, что эти бродяги не были подкуплены самим Лесдигьером? А эти очевидцы? Может быть, их тоже подкупили, чтобы они дали заведомо ложные показания?

— Вы имеете тому доказательства?

— К сожалению, нет… Но при желании их можно добыть.

Екатерина усмехнулась, вздохнула и произнесла, бросив взгляд на сына:

— С вашим аналитическим умом, ваше преосвященство, быть вам только великим магистром ордена святой инквизиции, либо, на худой конец, одним из его членов. Только там, насколько мне известно, судят человека без всяких доказательств его вины, а если они требуются, их выдумывают сами.

Кардинал вдруг вскочил с места и тут же оказался рядом с Карлом IX.

— Спросите его вы, сир! Ведь Лесдигьер отдал золото баронессы гугенотам, которые воспользовались им для борьбы с вами! Спросите его, так ли это?

Но Екатерина не зря с минуту тому назад поглядела на Карла. Научившись распознавать эти взгляды и читать в глазах матери то, чего она не могла сказать, Карл мгновенно понял ее, ударил по столу рукой и высокомерно произнес:

— С каких это пор, господин кардинал, вы приказываете королю Франции!

Кардинал побагровел и сделал шаг назад. Карл в свою очередь шагнул вперед.

— Или власть церковная с некоторых пор в нашем государстве стала выше власти светской? Власти короля!

Кардинал добрался до своего места и тяжело сел, почти уничтоженный. Король вплотную подошел к нему и, что называется, «добил»:

— И какое вам, собственно, дело до золота госпожи де Савуази? Уж не собирались ли вы сами воспользоваться им, для чего и прибегли к услугам инквизиции, которая обвинила баронессу в колдовстве и пособничестве гугенотам?

— Клянусь вам, сир, если это и так, то я собирался использовать эти деньги исключительно в целях блага государства…

— Кто вам поверит?

Возгласы одобрения прокатились по рядам слушателей, стоявших в отдалении. Воодушевленный этим, король продолжал:

— Замолчите, господин кардинал, иначе я отправлю вас на войну, и вы будете отстреливаться, сидя в окопе, от неприятельской пехоты. Только оттуда, боюсь, вам вряд ли удастся вернуться живым.

Кардинал, наконец, замолчал и уже надолго. Воевать он не любил и не хотел, это было всем известно.

Карл IX вернулся на свое место. Проходя мимо Лесдигьера, он остановился. Их взгляды встретились. Все еще взбешенный только что произошедшей сценой, Карл повернулся к кардиналу:

— Господин Лесдигьер — солдат и патриот своей родины, всё его тело в шрамах, всю свою жизнь он провел на полях сражений, а где провели ее вы?

И он чуть было не выкрикнул: «В постели моей матери!» Он уже раскрыл рот, собираясь в безотчетном порыве бешенства произнести именно эти слова, но Маргарита, угадав намерение брата, крикнула:

— Карл!..

Король повернулся, увидел ее взгляд и все понял. Екатерина Медичи облегченно вздохнула, ее дети тоже. Карл сел на свое место, рядом с Марго. Взгляд матери, обращенный на него, выражал бесконечную благодарность и любовь.

— Ты молодец, брат, — шепнула ему на ухо Марго.

Окрыленный этими словами, Карл чуть было опять не пошел на кардинала, но сестра удержала его за руку.

— Однако убит был все же Монтескье, — громко произнесла Екатерина, — а мой сын вернулся живым и невредимым, да еще с победой над нашим общим врагом. Это радостное событие, я полагаю, не стоит омрачать судом над человеком, вся вина которого состоит в том, что он честно исполнял свой долг солдата по отношению к своему единоверцу, пусть даже нашему врагу.

Неожиданное резюме, и вызвано оно было тем, что она, женщина суеверная, боялась противиться предсказаниям астрологов в отношении судьбы Лесдигьера.

— Но нельзя забывать и того, что принц Конде был моим дядей, — поддержал ее король, — и, убив Монтескье, господин Лесдигьер, таким образом, отомстил убийце одного из членов нашего королевского дома. Я от души прощаю своему дяде его былые прегрешения против дома Валуа, он был веселый и добрый человек, душа его уже на небесах, Бог позаботится о ней. И я прощаю господину Лесдигьеру убийство какого-то негодяя, посмевшего поднять руку на принца королевской крови, вместо того чтобы взять его в плен и привезти на наш суд.

И тут Генрих Анжуйский не выдержал. Ему бы промолчать, чтобы не омрачать день собственного торжества, но Анжу вспомнил об обидах, ему нанесенных, и горячо заговорил:

— Честное слово, просто диву даешься! Можно подумать, мы собрались здесь только для того, чтобы поносить друг друга и оправдать мятежника, посмевшего публично оскорбить особу брата короля!

Все замерли. Это было новое обвинение. Человеку, посмевшему оскорбить принца королевской крови, грозило публичное наказание кнутом на площади, лишение его дворянского звания и титулов и длительное тюремное заключение.

Кардинал, услышав это, поднял голову и потер руки, убеждая себя, что это еще не конец.

Король подался вперед и уставился на пленника, не веря своим ушам.

— Это правда, капитан? — спросил он. — Вы действительно оскорбили моего брата?

— Да, государь, — ответил Лесдигьер.

Карл переглянулся с матерью. Она побледнела. Такого поворота событий она не ожидала. Приходилось начинать все сначала.

Король был даже рад этому и от души поблагодарил бы Лесдигьера, окажись они с ним наедине. Но нельзя было оставлять безнаказанным такой проступок в присутствии всего двора, это весьма дурно могло сказаться на чести членов королевской семьи, которую король всегда должен был свято блюсти.

Маргарита, зная об этом, с досады стукнула кулачком по подлокотнику кресла. Король откинулся назад, слова не шли у него с языка. Франсуа Алансонский только криво усмехнулся. Теперь за дело пришлось браться самой Екатерине. Но она не была бы истинной флорентийкой, если бы позволила признать себя побежденной. И, пользуясь правом адвоката — как выражаются судейские — «выворачивать факты наизнанку», она в полной тишине спросила:

— Что же это были за оскорбления, господин Лесдигьер? Можете ли вы повторить их?

— Позвольте мне ответить за него, — торопливо произнес Генрих Анжуйский, но Екатерина остановила его движением руки:

— Нет, сын мой, говорить будет обвиняемый. Это его право, и мы не смеем ему в этом отказать. Говорите, капитан.

— Я назвал его гнусным негодяем и подлым убийцей, а потом проклял его. Если позволите, ваше величество, я расскажу вам вкратце все то, что этому предшествовало.

И он рассказал о том, как Конде пленил ее сына, как взял с него честное слово и как подло и с чьего согласия был убит, — одним словом, поведал все то, что недавно случилось.

Лесдигьер говорил долго. Никто не посмел прервать его ни словом, ни жестом. Когда он закончил, тишина в зале стояла такая, будто он давно был необитаем, как во времена Меровингов.

Екатерина понимала, что ее сын был здесь неправ и не решалась вступаться за него, боясь навлечь на себя справедливый гнев Карла, Марго и доброй половины зала. Чувство матери не позволило ей сделать этого. Но она не стала вступаться и за Лесдигьера.

Поэтому Екатерина молчала, предоставляя все решать королю. И Карл, который за долгие годы научился правильно так понимать молчание матери, обрушил свой кулак на стол, отчего половина стеклянных бокалов, стоявших на нем, попадала и разбилась вдребезги.

Карл встал из-за стола и пошел на брата. Глаза его выкатились из орбит, жилы на висках и на шее вздулись и бешено пульсировали.

Месье, побледнев, сделал шаг назад. Крийон неусыпным оком наблюдал за малейшими движениями Анжу, готовый в случае опасности для жизни его хозяина немедленно схватить принца и заковать его в железо.

— И ты посмел нарушить дворянское слово?! — продолжал наступать король на брата.

— Я сделал это ради победы! — оправдывался тот. — Я сделал это во славу римско-апостольской веры!

— И как же ты отплатил человеку, подарившему тебе жизнь? Приказал расстрелять его в упор какому-то мерзавцу и сам едва не проколол его шпагой, беззащитного и безоружного!

Анжу уперся спиной в стену. Дальше отступать было некуда. Теперь братьев разделял всего шаг; их дыхание смешивалось.

— Ты просто подлец, братец, и недостоин чести дворянина! — вскричал Карл, и лицо его побагровело от гнева.

Он повернулся к пленнику:

— Господин Лесдигьер, мне искренне жаль, что ваш пистолет дал осечку. Если бы не это, я уверен, вы не дали бы в обиду принца королевской крови.

— Нам пришлось бы тогда скрестить оружие с вашим братом, сир, — ответил Лесдигьер.

— И я искренне был бы рад такому поединку! — воскликнул король. — С мертвых спросу нет. Во всяком случае, мне не пришлось бы тогда краснеть перед всеми за моего брата.

— Государь, — продолжал Лесдигьер, — мне не хотелось бы заставлять вас краснеть вторично, но мой долг солдата обязывает меня рассказать вам о том, как поступил герцог Анжуйский с трупом поверженного врага.

Карл побледнел, медленно подошел к пленнику и заглянул ему в глаза:

— Разве он увез его с собой?

— Да, сир, в Жарнак, так же как и меня.

— И что же… как он поступил с ним?

И Лесдигьер рассказал о том, что видел из окна кареты в Жарнаке. Когда он закончил историю о гнусном издевательстве герцога Анжуйского над трупом принца Конде, то даже Екатерине стало не по себе из-за такого вопиющего и позорного поступка сына по отношению к прославленному полководцу, хотя и врагу. Присутствовавшие в зале фрейлины укоризненно качали головами, а мужчины сжимали кулаки и хмуро глядели на герцога Анжуйского.

Один Франциск Алансонский ничему не удивлялся и с любопытством ждал, гадая, как же брату удастся выкрутиться из такой дурацкой ситуации, в которую он сам же себя и поставил.

Но герцог и не думал оправдываться, ибо все это было правдой. Он видел, как на него вновь стремительно и неумолимо надвигается фигура короля и теперь уже от души жалел, что затеял этот разговор. Пусть уж все закончилось бы одним Монтескье, тогда и Лесдигьер, конечно, не стал бы ничего рассказывать. Но как он мог предполагать, что эта история произведет такой эффект, да еще и на короля, с которым они воспитывались вместе у одних и тех же негодяев? Но он забыл о кормилице Карла, протестантке, которая тайком обучала своего питомца правилам чести и человеческому достоинству.

Карл подошел к брату и вцепился обеими руками в камзол на его груди.

— Ты к тому же еще и мерзавец!.. Кто учил тебя так поступать с поверженными врагами? Разве тебе мало было того, что он уже мертв, ужели надо было устраивать еще и посмешище над ним? Позорное посмешище!!! — вдруг закричал Карл, топнув ногой. — Ибо этим ты опозорил всю королевскую семью! Что станут теперь говорить про короля, чей брат позволяет себе так обращаться с побежденным противником?

Герцог Анжуйский понял, что проиграл. Из героя дня он вмиг превратился в бесчестного и презренного негодяя. Даже мать отвернулась от него, не желая с ним разговаривать. Он неожиданно вырвался из рук короля, бросился на колени к ее ногам.

— Матушка, неужели мой поступок действительно заслуживает такого порицания? Ведь речь идет о нашем общем враге, а я привез вам известие о победе над ним! Я ради этого пересек всю Францию, а король не желает слушать меня! Матушка, неужели вы останетесь глухи к мольбам своего сына и не уговорите короля быть ко мне снисходительнее?

Сердце Екатерины на миг дрогнуло, но, держась по-прежнему ранее занятой позиции, она сухо ответила:

— Во Франции все решает король.

И тогда Месье понял, что помощи ему ждать неоткуда, а на милосердие короля полагаться бессмысленно. Но что же выходит? Он превратился в изгоя, а Лесдигьер из пленника — в героя дня? Так не бывать же этому! И герцог, дабы омрачить Лесдигьеру триумф, дабы к своим подлостям добавить еще одну, перед тем как уйти, громко заявил, обращаясь к пленнику:

— Так знайте же, несчастный супруг, что мои подвиги на этом не закончились, и ваша радость преждевременна. Вам больше никогда не увидеть баронессы де Савуази.

Лесдигьер вздрогнул и побледнел. Недоброе предчувствие охватило его.

— Что ты с нею сделал?! Что ты еще натворил? — вскричал он, готовый кинуться и задушить юного брата короля.

Герцог предусмотрительно отошел к швейцарцам, стоявшим в отдалении, и оттуда злобно проговорил:

— Она посмела оскорбить меня, увидев безжизненное тело мужа, и я приказал убить ее. Всякое оскорбление, наносимое царственным особам, не должно оставаться безнаказанным!

Лесдигьер бросился вперед. Еще немного, и он вцепился бы в горло герцогу Анжуйскому, но путь ему преградили швейцарцы. Он раскидал в стороны их алебарды и сделал еще один стремительный рывок. Месье побледнел и попятился к дверям, но стражники набросились на пленника и повисли у него на руках. Лесдигьер, не в силах совладать с ними, упал, увлекая их за собой.

Герцог улыбнулся. Но тут на него коршуном налетел разъяренный король.

— Подлости ваши переполнили чашу даже моего терпения, братец, а потому немедленно убирайтесь отсюда! Уезжайте сейчас же в свое войско и не смейте больше показываться мне на глаза. Если вы тотчас не подчинитесь, я прикажу арестовать вас!

Крийон встал рядом с королем и положил руку на эфес шпаги, готовый, как пружина, к немедленному действию. Месье злорадно усмехнулся в ответ:

— Что ж, я ухожу, брат. Но не ждите, что я прощу вам эту обиду, которую уношу с собой. — И он ушел, оставив всех присутствующих в оцепенении и тягостном молчании.

Карл взглянул туда, где все еще продолжалась борьба на полу.

— Оставьте его! — приказал он солдатам.

Швейцарцы, услышав голос короля, мгновенно расступились, оставив пленника одного.

— Ах, матушка, вот настоящий рыцарь! — восхищенно произнесла принцесса Маргарита. — Не то, что наш братец, который дошел до того, что стал убивать женщин.

— Замолчите, дочь моя, — сурово посмотрела на нее королева. — Не ваша забота встревать в мужские дела, которые к тому же вас не касаются.

— Бедняга, мне его искренне жаль, — вздохнула Маргарита и глазами, полными сочувствия, уставилась на пленника.

Карл подошел к Лесдигьеру, все еще бледному и дрожащему от негодования, обвел взглядом присутствующих и в наступившей тишине громко проговорил:

— Мсье Лесдигьер, я возвращаю вам свободу. Я, король Карл IX, приношу вам извинения за действия моего брата, направленные против вас и позорящие особу брата короля и честь дворянина. Я объявляю вам, что отныне вы вольны в своих действиях и вправе рассчитывать на мою защиту и поддержку в тех случаях, когда это не будет затрагивать лиц ныне царствующего королевского дома.

— Браво, Карл! — захлопала в ладоши юная принцесса.

— Марго! — прикрикнула на нее мать. Но дочь не унималась:

— Ты настоящий и справедливый король! — провозгласила она восторженно.

— Идите же, господин Лесдигьер. Крийон, позаботьтесь о том, чтобы капитану выдали его одежду, соответствующую его дворянскому званию и чину.

— Слушаюсь, сир.

Лесдигьер повернулся и, ни на кого не глядя, медленно пошел через весь зал к выходу, опустив голову. Придворные, искренне жалея этого человека и одновременно завидуя ему, почтительно расступались перед ним под бдительным взглядом короля.

Но еще раньше, никем не замеченный, из зала исчез кардинал.

Лесдигьер ушел, а Карл тем временем подозвал к себе Крийона и что-то тихо сказал ему на ухо.

Едва Лесдигьер опустился этажом ниже, как у самых перил лестницы его окружил отряд швейцарцев, вооруженных шпагами и алебардами. Впереди них стоял герцог Анжуйский.

— Вам удалось избежать справедливого суда короля, — криво усмехаясь, произнес он, — но мой суд не будет столь гуманным, ведь в конце концов вы мой пленник, а не его. Взять его!

— Ни с места! — раздался вдруг рядом чей-то громкий голос, и между Лесдигьером и герцогом выросла могучая фигура невозмутимого Крийона. — Первого, кто посмеет тронуть этого человека, я убью на месте.

— Что вы себе позволяете, сударь! — воскликнул герцог. — Вы забываете, что перед вами принц королевской династии!

— Я помню об этом, ваше высочество, но я имею приказ короля обеспечить охрану господина капитана, и я сделаю это, убив на месте любого, кто посмеет помешать мне.

— Даже брата короля?

— Приказ не делает исключения ни для кого.

— И вы один собираетесь противостоять моим солдатам? — засмеялся герцог, кивая головой на полтора десятка швейцарцев, стоящих за его спиной.

Крийон взмахнул рукой, и тотчас их обступило десятка два вооруженных гвардейцев короля.

— Как это понимать? — протянул герцог с потухшей улыбкой.

— Очень просто, — ответил Крийон. — Я повинуюсь приказам короля и ничьим больше. Если будете королем вы, я буду повиноваться только вам. А теперь дорогу господину капитану! Посторонитесь, ваше высочество, и не мешайте ему пройти.

Герцог знал, что Крийон шутить не любил и тотчас арестовал бы его, ибо Карл и впрямь был на него зол. Без приказа короля Крийон не стал самовольничать бы. И он отступил, хмуро глядя вслед Лесдигьеру и думая о том, что снискать себе славу в очередной победе над протестантами несравненно заманчивее, нежели попасть в опалу к собственному брату и находиться под арестом в одном из королевских замков.

Лесдигьер, весь во власти тягостных дум, оставив позади лестничный марш, медленно двинулся по галерее к выходу. Но у самых дверей его вновь окружили какие-то вооруженные люди, по виду похожие скорее на разбойников, нежели на придворных или солдат.

— Шевалье де Лесдигьер, не вздумайте сопротивляться, — провозгласил кардинал, возглавлявший этот отряд, — это только нанесет вам вред. Вы арестованы! Теперь вы в моей власти, и никто вам не поможет, даже сам король.

— Именно король и его верные слуги помогут тому, кого вы намереваетесь считать своим пленником, господин кардинал, — прозвучал за спиной Карла Лотарингского чей-то уверенный голос.

Кардинал недоуменно обернулся: с лестницы стремительно спускались гвардейцы во главе с Крийоном.

— Что вы хотите этим сказать, господин королевский стражник? — надменно спросил кардинал, отступив на всякий случай под защиту своих людей.

— Только то, что мне надлежит отвечать за безопасность мсье Лесдигьера.

— И вы осмелитесь утверждать, что получили такой приказ?

— Мне его дал сам король, — невозмутимо ответил Крийон, прокладывая шпагой дорогу к Лесдигьеру.

— И вы осмелитесь противоречить мне, кардиналу Карлу Лотарингскому?

— Осмелюсь, ваше преосвященство, ибо желание короля для меня превыше всего.

— Что же вы предпримете в случае моего неповиновения?

— Я выпровожу отсюда ваших храбрецов, а если они не подчинятся, прикажу убить их на месте. Вас же, ваше преосвященство, именем короля я арестую за неповиновение его приказу.

— Вы далеко пойдете, господин Крийон. Ваше рвение похвально, но короли не вечны, да и вы тоже сделаны не из железа, — прошипел кардинал.

— Ваше преосвященство, прикажите своим людям убраться отсюда, — холодно проговорил Крийон.

И гвардейцы по знаку своего начальника тотчас вытащили шпаги из ножен.

— Вы наживаете себе большого врага, господин Крийон. Берегитесь, это может вам здорово навредить.

Поняв, что вынужден подчиниться, кардинал дал знак. Его солдаты, видя такой оборот дела, тотчас разошлись в стороны.

— Вот так будет лучше, — спокойно произнес Крийон. — А теперь, капитан, следуйте за мной, ибо без моей охраны, боюсь, вам не пробраться по дворцу. Видно, ваша голова чересчур дорого стоит, коли ее хотят заполучить такие охотники. Пойдемте, мне надлежит до конца выполнить приказ, данный мне его величеством.

Через некоторое время они уже прощались у ворот замка. Крийон держал в поводу коня. Лесдигьер, опустив голову, стоял рядом.

— Куда же ты теперь, Франсуа? — спросил Крийон.

— В Ла Рошель.

— Но ведь там гугеноты.

— Вот и отлично. Я был и останусь одним из них.

— Ты переменишь веру?

— Я сохранил в душе веру моего отца, теперь уже открыто вернусь к ней.

— Это твое последнее слово?

— Да. Моего отца уже нет в живых, его замок разграбили католики, а самого повесили. К чему мне теперь месса, Луи? Мою жену убили, Шомберг погиб у меня на глазах, принца Конде, этого бесстрашного воина и полководца, убил этот негодяй герцог Анжуйский, по моим собственным следам крадется инквизиция. А потому я отправляюсь в Ла Рошель к Жанне Д'Альбре. Отныне я буду служить ей, теперь она — моя королева.

— Черт побери, Франсуа, — растроганно проговорил Крийон, — ей-богу, я отправился бы с тобой, но я дал клятву королю и не могу нарушить своего слова, не поступившись при этом своей честью.

— Прощай, Луи, быть может, мы с тобой еще встретимся.

— Прощай.

Они от души обнялись. Лесдигьер вскочил в седло и помчался по дороге, ведущей в Ла Рошель.

Эпилог

Осталось досказать немногое. В Ла Рошели Лесдигьер узнал, что Камиллу похоронили в семейной усыпальнице замка Савуази. Оба юных принца, живые и невредимые, присутствовали там при погребении. Генрих Наваррский рассказал, как вернулся из леса со своим маленьким отрядом, взял тела Шомберга и Камиллы и отвез их в Коньяк. Камилла была уже мертва, пуля попала ей в сердце, но Шомберга удалось спасти, несмотря на то, что на теле его не осталось живого места. Узнав об этом, Лесдигьер тут же поехал в Коньяк. Какова же была его радость, когда он увидел лежащего в постели Шомберга! Он горячо обнял его, несмотря на все протесты врачей, и сел рядом, у его изголовья. Оба плакали, не стыдясь своих слез, ибо каждый, оставшись один, искренне горевал о потере горячо любимого друга.

Узнав о решении Лесдигьера, Шомберг ответил ему:

— Я не оставлю тебя, Франсуа, и пойду с тобой. Совсем недавно я узнал, что мою возлюбленную Жанну убили солдаты где-то близ Парижа; мой хозяин, старый коннетабль Монморанси, давно умер, мой лучший друг вновь станет кальвинистом… так зачем мне быть католиком? Чтобы служить этому негодяю герцогу Анжуйскому? Я предпочитаю быть рядом с тобой и отдать за тебя жизнь, когда потребуется?

Лесдигьер склонился к руке Шомберга и поцеловал ее. Шомберг отвернулся к стене, тщетно пытаясь заглушить рыдания.

На следующий день Лесдигьер отправился в замок барона де Савуази.

Часть четвертая

Год мира, свадеб и любви. 1570

Пролог

1569–1570 годы. Нет нужды подробно описывать этот отрезок истории Франции. Об этом времени достаточно красноречиво повествуют Брактом, Жлула, Кастедло, Манн, Генти, Кендюк, Рабютен, Соваль, Эрланже и другие. К чему состязаться с ними, — особенно с теми, кто был очевидцем этих событий, — лучше и правдивее все равно не написать, да и незачем, рискуешь только оказаться если не плагиатором, то бездарным подражателем. Впрочем, можно добавить что-то свое, увеличить объем материала; но к чему? Не проще ли сделать наоборот: вкратце объяснить то, что происходило после Жарнака и позицию правительства перед подписанием мирного договора с гугенотами в следующем году? Так и надо поступить. Читатель, таким образом, сможет проследить за дальнейшей жизнью полюбившихся ему героев и одновременно будет иметь общее представление об обстановке, сложившейся во французском государстве к тому времени. Это избавит его от необходимости рыться в романах, записках, исследованиях, воспоминаниях, мемуарах и учебниках, для того чтобы воссоздать в своем воображении картину истории Франции накануне договора в Сен-Жермене. Думается, автор будет солидарен в этом вопросе с читателем, которого, надо полагать, судьба жившего в то время Лесдигьера, фоном для рассказа о которой и служат описываемые события, интересует куда больше, нежели ход общественной мысли того времени.

Итак, прежде надо вскопать землю, удобрить ее и сделать грядки, а уж потом сажать туда семена. Установив это, я и закончу беглыми зарисовками 1569 год и приступлю к году 1570-му.


…Насладившись смертью Конде, но продолжая испытывать жгучую ненависть к остальным вождям гугенотов, королева-мать Екатерина Медичи назначила премии за головы двух основных ее врагов — за Колиньи 50 тысяч экю, и за Д'Андело — 20. А сама в присутствии испанского посла Д'Алавы занималась колдовством, творя обряды над бронзовыми, восковыми и даже тряпичными фигурками братьев Шатильонов. Именно подобным сверхъестественным силам посол приписал убийство принца Конде, о чем и сообщил в Испанию своему королю. Тот ответил, что ожидает такого же чуда и в отношении остальных главарей, но все же не мешало бы королеве Франции освоить и другие методы, которые не раз уже оправдывали себя и которым в нынешнее время надлежит отдать предпочтение.

Д'Алава показал это письмо королеве. Она и сама понимала, что надо менять тактику, и у нее были для этого люди, один из которых был слугой у адмирала. Именно он и подсыпал однажды смертоносный порошок в кувшин с вином, стоявший на столе, за которым ужинали адмирал и его брат.

Тело Д'Андело было сплошь покрыто ранами, которые иногда начинали кровоточить. За несколько дней до рокового вечера гугеноты, узнав, что Вольфганг Баварский движется через Бургундию с большим войском, начали собираться в поход. Решили взять с собой пушки, которые — и надо же было такому случиться! — расставлены были вокруг дома Д'Андело и за время своего бездействия порядком увязли в грязи. Д'Андело приказал переместить пушки к воротам и сам принялся помогать, ибо был силен телом и духом, но вдруг побледнел и рухнул на колени. Подбежавший врач, раздев его, обнаружив на его теле многочисленные кровоподтеки; кровь струилась из ран, большинство из них Д'Андело получил в Бретанском походе и которые теперь открылись, не успев полностью зажить.

Он потерял много крови, но ее удалось все же остановить, однако Д'Андело заметно ослаб и еле держался на ногах. Ему требовался как минимум месяц для поправки здоровья. А спустя несколько дней он уже со своим братом пил вино из кувшина, который услужливо поставил на стол Доминик Д'Альб. Неожиданно Д'Андело вскочил с места и схватился рукой за горло, другой судорожно начал рвать ворот рубахи. Обеспокоенный Колиньи спросил, что случилось. Вместо ответа тот указал пальцем на кувшин с вином; изо рта у него пошла кровавая пена, он покачнулся и упал. Адмирал подбежал к брату и взял его за руку: Д'Андело не подавал признаков жизни. Немедленно позвали лекаря. Тот прибежал, склонился над мертвым телом, раскрыл рот, осмотрел горло, язык и сразу же бросился к столу. Заглянув в бокал, на дне которого оставался серовато-розовый осадок, он сразу понял, в чем дело.

— Вино было отравлено, — объявил лекарь.

Доминика Д'Альба тут же схватили. Вначале, все отрицая, ночью под пытками он признался, что порошок дал ему некий немецкий лекарь, служивший королю. Он уверил его, что это эликсир долголетия, который принесет бессмертие адмиралу. Отравителя без труда изобличили в обмане и утром следующего дня повесили на воротах крепости. Войску, дабы не создавать ненужной паники, было объявлено, что открылись старые раны Д'Андело, от чего он и скончался.

Это радостное известие пришло, когда двор пребывал в Шалоне. Д'Алава вновь убедился во всемогуществе сверхъестественных сил, посредством которых удалось умертвить еще одного врага, о чем и написал опять своему королю. Позже, когда они остались вдвоем, Екатерина рассказала ему о чудодейственном порошке, изготовленном миланцем Рене, а потом показала бронзовую фигуру Д'Андело во весь рост, одиноко и угрюмо стоящую в одном из подвалов Лувра. На шее статуи были до упора закручены все винтики, в то время как в других крепления были ослаблены.

По поводу такой удачи целый день звонили во всех церквах Шалона.

Адмирал же отделался легким головокружением, хотя пил то же вино, что и брат. Разгадку знали сам адмирал и его врач. После случая с отравленным яблоком Колиньи стал принимать противоядие, которое рекомендовал Конде Лесдигьер, но Д'Андело не стал утруждать себя этим, уверяя всех, что его жизнь не столь значима, как жизни принца и адмирала, хотя начавшиеся военные действия в 1568 году должны были заставить его задуматься.

Как бы там ни было, Д'Андело наказал сам себя за самоуверенность. А по поводу судьбы его брата астролог Екатерины сказал, что созвездие адмирала недосягаемо теперь для взора, хотя есть вероятность, что в течение нескольких последующих лет оно покажется и будет при этом блистать ярче обычного, что обычно предвещает близкую гибель человека.

Тем временем Вольфганг Баварский, возмущенный подлым убийством Конде, назвал Карла IX бездушным тираном и с 15-тысячной армией вторгся в Бургундию. Пройдя ее с востока на запад форсированным маршем, он переправился через Луару у Ла-Шарите и взял направление на Лимож. Узнав об этом, герцог Анжуйский двинул свое войско в Берри на соединение с частями герцогов Немурского и Д'Омальского.

Обе армии параллельными курсами шли на юго-запад.

Навстречу герцогу Баварскому в мае из Сента спешил адмирал Колиньи.

Встреча была назначена близ Лиможа. И она состоялась, несмотря даже на внезапную смерть герцога Баварского.

Колиньи внезапно напал всеми своими силами на объединенную армию католиков, но, под давлением артиллерии и неожиданно подоспевших итальянцев, вынужден был отступить. Отсюда протестанты начали один за другим захватывать города и 24 июля подошли к Пуатье, где сидел с войском Генрих де Гиз. Но герцог Анжуйский помог своему кузену, и обе армии отошли: одна в Турень, другая к Монконтуру. Здесь и началось 3 октября решительное сражение, в котором Колиньи потерпел крупное поражение, лишившись значительной части своей армии. Причина в том, что ему пришлось разделить свои полки и отправить часть их под командованием Монтгомери освободить Беарн, который был захвачен графом Антуаном де Торрид, по указанию короля.

Разбив католиков, Монтгомери поспешил навстречу Колиньи, к ним присоединилась и королева Наваррская.

В начале января 1570 года объединенное войско протестантов двинулось в сторону Тулузы, где надлежало найти новые резервы для ведения войны в сердце Франции, там, где располагался королевский двор.

Екатерина к тому времени уже порядком устала от бесконечной войны. Но ее сильно беспокоило, что протестанты, вновь пополнив свои ряды мятежными дворянами с юга страны и немецкими ландскнехтами, начинают приближаться к сердцу Франции — Парижу. Кроме того поползли слухи, будто нидерландские повстанцы, сумев ускользнуть из-под жестокой карающей руки Альбы, вознамерившегося колонизировать эту страну для своего короля, уже присоединились к войску Колиньи у самых стен Ла-Шарите. На западе активизировался Ла Ну, заняв к тому времени Ниор и Сент, не говоря уже о Ла Рошели, где королева Наваррская ускоренными темпами собирала свежие полки.

Екатерина не любила войн и вела их лишь потому, что ее вынуждали к этому католики с одной стороны и гугеноты — с другой. Мир в королевстве был для нее дороже всего, она стремилась к процветанию Франции. Ей, по сути, было глубоко наплевать на религию: та или эта — какая разница? Лишь бы не мешала спокойно сидеть на престоле ее сыновьям, о счастье и благоденствии которых она всегда и пеклась. Только это неизменно руководило поступками королевы, и именно тревога за детей заставила ее вторично искать перемирия в мае 1570 года. Первый раз это случилось в апреле, а до того она переписывалась с Жанной, стараясь прийти к полюбовному соглашению. Но гугеноты предъявили слишком непомерные требования, и правительство ответило отказом, мало того, выдвинуло свои, словно у него были силы для ведения войны, как будто не ему угрожала сейчас многочисленная и хорошо вооруженная армия мятежников. Сознавая свою силу, повстанцы в Ла-Шарите встретились с посланцами Екатерины, обеспокоенной продвижением гугенотов и вновь предлагавшей мир. Послом ко двору был отправлен все тот же Телиньи, будущий зять адмирала, который вел переговоры в апреле. На этот раз стороны пришли наконец-то к обоюдному согласию, и 17 июля 1570 года в Сен-Жермене был подписан мирный договор, так называемый Мир королевы. Протестантская партия стала общепризнанной, несмотря на решительные возражения папы, Испании и семейства Гизов; богослужение разрешалось во всех предместьях, исключая двор; и, наконец, мятежникам были отданы сроком на два года целых четыре города: Ла Рошель, Коньяк, Монтобан и Ла-Шарите.

Глава 1

Что происходило за кулисами королевского дворца

А при дворе Екатерины Медичи в это время разыгрывались нешуточные страсти, действующими лицами которых являлось королевское семейство и Гизы вместе с их фаворитами.

Началось, как обычно, с зависти. Карл IX завидовал успехам на военном поприще своего брата герцога Анжуйского, Анжу испытывал зависть и ревность к герцогу Гизу, снискавшему себе на том же поприще не меньшую, если не большую славу. А потому надо было унизить и растоптать этого полководца, сделать так, чтобы о Гизе забыли, но помнили бы только о герцоге Анжуйском самом и о нем бы говорили. Мысль эту подал Анжу шевалье дю Гаст, его фаворит, человек во всех отношениях неприятный и созданный, как вспоминает о нем Маргарита Наваррская в своих записках, лишь для того, чтобы причинять людям зло. Должно быть, именно поэтому его и полюбил герцог Анжуйский, никогда не отличавшийся добрым и миролюбивым нравом.

Но если Марго ненавидела дю Гаста, то и он в свою очередь испытывал к ней отнюдь не дружелюбные чувства. А началось все с того, что у одной из придворных дам, красавицы необыкновенной, уступавшей в этом отношении лишь Маргарите Валуа, внезапно заболел и умер супруг. К той даме, Алоизе де Сен-Поль, на следующий день после похорон явился дю Гаст и предложил свои услуги по части утешителя женского пола. Алоиза ответила категоричным отказом, но дю Гаст был излишне настойчив, за что и получил увесистую пощечину. Восприняв это как оскорбление, паршивец в присутствии всего двора назвал мадам де Сен-Поль шлюхой, которая якобы не постеснялась на его глазах отдаться сразу троим, в то время как тело ее мужа едва остыло. Услышав об этом из уст фрейлин королевы-матери, Алоиза залилась слезами и бросилась искать защиту у принцессы Ангулемской, своей лучшей подруги. Диана, недолго думая, явилась к Маргарите и поведала ей о гнусном поведении дю Гаста. Когда Маргарита вновь увидела того в окружении придворных, она громко назвала его подлецом и бесчестным негодяем и тотчас потребовала от него извинений в адрес Алоизы. Дю Гаст смертельно побледнел под устремленными на него со всех сторон любопытными взглядами и в бессильной злобе сжал кулаки, но все же, скрипя зубами, выдавил из себя слова извинения, боясь, как бы история не достигла ушей короля. Алоиза рассыпалась в благодарностях принцессе Маргарите, а дю Гаст затаил на нее злобу.

Итак, удостоверившись в том, что сестра короля, обнаружив в нем низкую и подлую душу, возненавидела его, что способствовало всеобщему презрению к нему, дю Гаст стал обдумывать план мести. А когда заметил пылкие и недвусмысленные взгляды, которыми обменивались Марго и Гиз, понял, — час его пробил.

Однажды утром дю Гаст вошел в спальню к герцогу Анжуйскому, когда тот только встал с постели и был отнюдь не в добром расположении духа.

— Мой принц, вы уже изволили встать?

— Да, и я ужасно голоден, поэтому собираюсь позавтракать. Хочешь, пойдем со мной.

— Конечно, только прежде мне хотелось бы поговорить с вашим высочеством на весьма щекотливую тему, касающуюся вашего семейства.

— Дело идет опять о каких-то происках моей матери? — поморщился юный герцог. — Оставь, дю Гаст, тебя это не касается.

— Речь пойдет не о вашей матери, а о вашей сестре.

— О Марго? Ты имеешь ввиду те пламенные взгляды, которые она бросает на Гиза? Но ведь я запретил ей даже смотреть в его сторону!

— Напротив, мой принц, вам надлежит всячески поощрять эти взгляды и даже устраивать влюбленным тайные свидания.

— Как! Ты хочешь, чтобы я своею собственной рукой положил Марго в постель Гиза? Свою сестру — этому негодяю! Да ты просто скотина! Клянусь мессой, еще одно слово — и я убью тебя!

Дю Гаст хорошо знал, что Маргарита была любовницей Анжу и предвидел эту вспышку гнева. Знал он и о ненависти своего господина к лотарингскому принцу, а потому лишь криво усмехнулся, выслушав тираду брата короля, и совершенно спокойно ответил:

— Монсиньор, тем самым вы добьетесь цели, которую поставили перед собой в отношении герцога Гиза. Но, если мой совет кажется вам плох, вы можете убить меня, а сами отправляйтесь завтракать. Но помните одно: чтобы отомстить врагу, надо сначала стать его союзником, а потом, снискав его доверие, уничтожить неприятеля его же собственным оружием.

Кажется, об этом говорил Макиавелли.

Анжу немного остыл, поразмышлял. Потом подошел к фавориту и положил руку ему на плечо.

— Ну-ну, я пошутил, не сердись, дю Гаст. Говори, что ты там задумал.

— Проявите к Гизу пламенное дружелюбие, выразите желание породниться с ним, сведите его с вашей сестрой, устройте им несколько любовных свиданий, у нее от этого не убудет, а затем, когда сердца влюбленных разгорятся как следует, залейте их водой.

Анжу хмурился, ничего не понимая.

— Что ты хочешь этим сказать, дю Гаст? Объясни!

— Станьте союзником Гиза, — вкрадчиво заговорил фаворит, — он утратит бдительность и будет рассчитывать на вашу помощь. Но в один прекрасный день вы заявите королю, что отношения возлюбленных зашли слишком далеко и что именно таким путем Гизы стремятся занять престол, а его самого скинуть с трона. Поверьте, гнев короля будет страшен, и он изгонит Гиза.

Анжу задумался. То, что предлагал этот интриган, было весьма любопытно. Гиз в последнее время что-то чересчур стал надменен и спесив, не мешало бы указать ему его место, тем более что по этому поводу уже неоднократно высказывалась сама королева-мать. Но дю Гаст, этот-то чего хочет?

— Ты о чьих интересах заботишься, рабская твоя душа? — спросил герцог.

— Разумеется, о ваших, монсеньор!

— Что же я выиграю от всего этого?

— Вы и сами это прекрасно знаете, мой принц. Гиза удалят — и не станет полководца, оспаривающего у вас славу победителя при Жарнаке и Монконтуре. К тому же вы отомстите сестре, разбив ее сердце и повергнув ее в уныние.

— Отомщу Марго?

— Разумеется, ведь до Гиза она спала, гм… в вашей постели. Ну а когда ее сердце остынет, в нем сразу же отыщется место для ее возлюбленного брата, которым она столь легкомысленно пренебрегла.

— Хм, — пробурчал герцог Анжуйский, — совет хитреца и подлеца одновременно… Однако он неплох и, мне кажется, над ним стоит поразмыслить. Но теперь признавайся, какова твоя выгода во всем этом? Ведь не из одного желания помочь мне ты выдумал эту игру!

— О, монсеньор, ведь дело идет о чести вашей семьи! Я радею только о вашем благе, а также о процветании династии Валуа, с которой могут затеять междоусобную войну могущественные принцы Лотарингского дома. Вспомните борьбу Людовика XI и Карла Бургундского за французский престол. Разве вам хочется повторения такой же войны? Не мало ли нам войн с гугенотами?

— Да-да, пожалуй, ты прав, дорогой дю Гаст… Но идем завтракать, позже мы вернемся к этой теме и обсудим план дальнейших действий.

— Немного времени понадобилось для того, чтобы план утвердился и начал претворяться в жизнь. И Анжу, сам не свой от ревности, ежедневно приводил к своей сестре Гиза и, изображая при этом самую любезную улыбку на лице, называл лотарингца своим братом. А Гиз, не чуя фальши и не видя Дамоклова меча, уже висящего над его головой, ослепленный любовью, бросался в объятия Маргариты Валуа, не ведая, что их подслушивают и за ними подглядывают через потайные отверстия, проделанные в стенах и потолке. Но вскоре Анжу перестал приводить к сестре ее любовника. Вот тут-то, согласно замыслам дю Гаста, ей потребовалась помощь посредника, который относил бы ее возлюбленному любовные послания. В этой роли должна была выступить некая мадемуазель де Ла Мирандоль, лучшая из фрейлин Маргариты, ее близкая подруга и поверенная во всех амурных делах.

— Дю Гаст не ошибся и на этот раз. Король по просьбе Анжу приказал учредить строжайший надзор за покоями Маргариты. Зная об этом, м-ль де Ла Мирандоль, которую уже несколько раз обыскивали, когда она выходила из покоев принцессы, относить любовные записки поручала своей служанке Полете. На девушку никто не обращал внимания как на заговорщицу, поскольку не было у нее явного воздыхателя или жениха. Именно ее и соблазнил дю Гаст, сделав своей любовницей. Полетта не отличалась ни красотой, ни какими бы то ни было другими женскими достоинствами. Однако интриган имел вполне определенную цель, и это оправдывало его самопожертвование в его собственных глазах. Дело в том, что герцогу Анжуйскому было нужно тайное письмо, которое писала его сестрица своему возлюбленному. Оно послужило бы доказательством измены Маргариты дому Валуа, а также могло лишить герцога Гиза головы. На нем сейчас и сконцентрировалась вся игра, господина и его фаворита, которые с нетерпением ждали, когда же попадет к ним в руки желанный документ.

И это случилось одним прекрасным вечером, когда дю Гаст зашел по обыкновению в комнату к Полетте.

— Ну что, — спросил он как всегда, — опять два-три слова, и не к чему придраться? И снова неизвестно, кому предназначалось письмо?

— О нет, на сей раз нет, — горячо зашептала Полетта, вешаясь ему на шею. — Принцесса, кажется, перестаралась, и письмо это не оставляет сомнений в ее страстной любви к герцогу.

— Ты его прочла?

— Да, как всегда.

— Где оно?

— Здесь, — и Полетта указала на грудь.

— Давай скорее сюда.

Дю Гаст быстро пробежал глазами записку, и злорадная улыбка растянула его губы. Теперь честь Маргариты Валуа была в его руках. Настал час мщения, который он так долго ждал. Действительно, Маргарита, не видевшая своего возлюбленного уже несколько дней, написала это письмо в таких выражениях, которые не оставляли сомнений в пламенной любви и яснее ясного указывали, что адресовано оно было именно Генриху Гизу и никому другому.

Дю Гаст быстро спрятал письмо в карман и попытался высвободиться из объятий Полетты, но она страстно зашептала:

— Зачем так торопиться, ведь у нас еще есть время. Что нам за дело до их страстей, не пора ли заняться своими?

— Ах нет, милочка, теперь не до этого, — убирая руки Полетты со своих плеч, оборвал ее дю Гаст и грубо оттолкнул. — Ты сделала свое дело, теперь можешь быть свободной. Но помни, если ты скажешь кому-то хотя бы слово, тебя убьют и труп твой выловят в Сене. Ты хорошо меня поняла?

Обиженная столь разительной переменой, девушка смотрела на него непонимающими глазами, которые тут же стали заволакиваться мутной пеленой.

— Я спрашиваю, ты поняла меня? — повторил дю Гаст.

— Да, — пролепетала она, дрожа от страха.

— Очень хорошо. А если тебя спросит твоя госпожа, скажешь ей, что в одном из коридоров Лувра на тебя напали неизвестные люди в масках и отобрали письмо. А теперь прощай. — И он исчез.

Полетта осталась стоять посреди комнаты, по лицу ее текли слезы горечи и обиды. Этот мужчина был первым в ее жизни, но девушка не знала тогда, что он же окажется и последним. В тот же вечер она будет заколота кинжалами неизвестными, скрывавшими свои лица под масками.

Лувр ревниво хранил свои тайны.

— Матушка, эти Гизы просто обнаглели! — вскричал герцог Анжуйский, входя в покои королевы-матери.

— А что такое? — удивилась Екатерина.

— Как «что такое»? Племянник кардинала Лотарингского спит в постели вашей дочери, а вы спрашиваете «что такое»? Это прямая угроза престолу, опасность, нависшая над домом Валуа! Вы представляете себе, что будет, когда сестричка Марго принесет в подоле ребенка, который будет сыном Гиза и в то же время Валуа? Да ведь этак они на трон залезут, черт подери!

— Для того чтобы выдвигать такие обвинения, сын мой, нужны веские доказательства, — спокойно ответила королева-мать, но все же нахмурилась. — А у нас, как я понимаю, их нет.

— Доказательства ее любви?

— Ее преступной связи с лотарингским домом. Связи, о которой мечтает кардинал, ибо она приближает его семейство к трону.

— Что бы вы сделали, если бы у вас в руках оказались такие доказательства?

Екатерина вздрогнула и в упор посмотрела на сына.

— Я немедленно пошла бы к королю, и он сумел бы наказать строптивую сестру, вышедшую из повиновения и не думающую о благе государства.

Анжу вытащил из-под полы камзола письмо и протянул его матери:

— Вот, прочтите! Это не только ее признание в любви к Гизу, это измена царствующему дому Валуа!

Екатерина лихорадочно развернула вчетверо сложенный лист бумаги и быстро прочла его, беззвучно шевеля губами. Потом резко поднялась с места: губы искривились, ноздри широко раздувались:

— Шлюха! Негодная девка! Она все-таки пошла на это, несмотря на все мои предупреждения! Ждите меня здесь, Генрих, я тотчас вернусь вместе с королем и вашей беспутной сестрой. А вы позовите сюда кардинала.

И она быстро вышла, кипя возмущением.

Короля она застала в постели, читающим книгу, и молча, вручила ему письмо.

— Как! Опять! — вскричал Карл, отбросив книгу, вскочил с постели. — Да ведь я предупреждал ее, что все это плохо кончится, а она снова за свое! Ну нет, на этот раз мое терпение лопнуло! И я сейчас же дам понять ей и кардиналу, что этот номер у них не пройдет! Крийон! Крийон, тысяча чертей!!!

Отодвинув портьеру, в спальню вошел верный страж королей.

— Немедленно поднимите с постели принцессу Маргариту Валуа и приведите ее в большую залу! Немедленно, слышите? И никаких одеваний! Как есть! Хоть голую!

Крийон поклонился и вышел.

— А вы, матушка, распорядитесь, чтобы в ту же залу привели кардинала. Я покажу ему, кто здесь хозяин. Я ему покажу племянника!

— Я уже распорядилась, и кардинал ждет.

— Ах так? Отлично, идемте туда!

И, едва увидев кардинала, Карл сразу же набросился на него:

— Как вы смеете посягать на трон Франции, который занимает семейство Валуа, милостивый государь? Наш род ведет свое начало от Людовика Святого! А ваш? Откуда берет начало ваш род, господин кардинал?

— В чем дело, сир? — недоуменно смотрел на короля Карл Лотарингский, — С чего вдруг принцы лотарингского дома впали в немилость у вашего величества?

— Вы не понимаете? — Карл полунасмешливым, полудиким взглядом окинул мать, брата и кивнул головой в сторону кардинала: — Он не понимает! А кто положил Генриха Гиза в постель моей сестры? Не вы? Мало того, что вы сами нежитесь в объятиях моей матери, вы еще и сводничеством занимаетесь! Не слишком ли фривольные штучки вы себе позволяете, ваше преосвященство?

Кардинал растерянно заморгал глазами, развел руками и переглянулся с королевой:

— Клянусь богом, я тут ни при чем, государь…

— Вы еще и богохульствуете! (Кардинал истово перекрестился.) Руками вашего племянника вы хотите держаться за престол и при этом утверждаете, что вы тут ни при чем! — продолжал бушевать король. — Разве не рассчитываете вы женить его на моей сестре?

— Если дело только в атом, сир, — начал приходить в себя кардинал, — то, право же, думается мне, повод не столь серьезен, чтобы так расстраиваться… И если речь идет о сватовстве моего племянника к вашей сестре, то, ей-богу, это все же лучше, чем пытаться выдать ее замуж за вождя протестантов.

Карл в бешенстве затопал ногами и со сжатыми кулаками грозно двинулся на кардинала.

— И вы еще смеете мне указывать?! Да лучше я выдам Марго за своего кузена Анри, чем за вашего выскочку, который вообразил себе, что он уже одной ногой у подножья трона! Этот номер у вас не пройдет, так и знайте, господин кардинал, хотя бы потому, что Бурбоны ближе к трону, нежели вы!

— Свою дочь я собираюсь выдать за суверенного государя, но никак не за принца лотарингского дома, — поддержала Карла мать.

Узрев столь тесные союзнические настроения между матерью и сыном, кардинал совсем растерялся и только беспомощно переводил взгляд с одной на другого, не зная, что сказать.

— Скажите своему племяннику, — снова забушевал Карл, — чтобы он больше не смел таращить глаза на Марго, а тем более залезать в ее постель, не то, клянусь поясом Иоанна Крестителя, я прикажу засадить его в Бастилию, из которой ему никогда не выбраться!

В эту минуту в зал вошла Маргарита. Она была одета, наверное, еще не ложилась. Наряд ее был великолепен и составлял разительный контраст с полуобнаженным Карлом в одной ночной рубашке и матерью в неизменном черном одеянии.

— В чем дело, брат? — недоуменно спросила Марго, с удивлением оглядывая всю компанию.

— Я тебе больше не брат! — вскричал король и направился к ней.

— Да что у вас тут случилось? — и она перевела непонимающий взгляд на мать.

— Случилось то, что ты шлюха! — выкрикнул ей в лицо Карл. — Кто позволил тебе спать с Гизом?

Кровь отхлынула от лица Маргариты.

— Что вы, государь… Кто вам сказал?

— Ах, ты еще и отпираться?!

Он вцепился руками в прическу сестры, сорвал парик, растрепал ее волосы и принялся нещадно колотить ее по щекам, крича и брызгая слюной:

— Шлюха! Подлая тварь! Вот тебе еще! И еще! Будешь знать, как спать с Гизом!

— Бессовестная! Кто тебе позволил позорить наш род и отдаваться первому встречному, кто состроил тебе глазки? — завопила Екатерина Медичи, подбежала к дочери, задрала ей юбку, стянула штаны и принялась хлестать ее по заднице.

Маргарита разрыдалась и упала на колени. Карл взобрался ей на спину и в припадке бешенства принялся рвать на ней платье и колотить беспорядочно кулаками.

— Да не спала я с ним! — кричала, извиваясь на полу, Маргарита. — Меня оклеветали! Это все дю Гаст! Его штучки… Ах, мне больно, отпустите же меня!..

— Ах, тебе больно, сучка! — закричала мать. — А мне не больно было узнать, что ты предаешь интересы государства, милуясь с этим слюнявым ублюдком? Тебе больно, стерва? — И она вцепилась своими длинными ногтями в пышный зад дочери. Маргарита дико закричала.

Кардинал задрожал, видя эту ужасную семейную сцену, граничащую с экзекуцией, и начал потихоньку боком пятиться к дверям, не желая быть невольным свидетелем, опасаясь, как бы гнев короля и королевы не перекинулся на него. Еще мгновение — и только полы мантии мелькнули и тотчас исчезли за дверьми. Анжу проводил кардинала беспокойным взглядом и последовал его примеру. Такой реакции он явно не ожидал. Что, если Марго узнает, что это его проделки? Или расскажет матери, что он сводничал, устраивал ей свидания с Гизом?.. Через несколько секунд герцога Анжуйского тоже не было в зале, слышался только торопливый стук его башмаков по ступеням лестницы.

Теперь остались трое: король, его сестра и мать.

А истязание на полу продолжалось.

— Я не виновата! — кричала Маргарита, плача и катаясь по полу. — Меня оклеветали, я не спала с Гизом!

— А что же вы с ним делали? Читали часослов Фомы Аквинского?

— Он говорил мне о своей любви и больше ничего, — пробовала оправдаться Марго.

— А ты? Что отвечала ему ты?

— Ничего не отвечала! Я ведь помнила, что вы мне запретили.

— Помнила?! А это?.. — и Карл сунул ей под нос злосчастное письмо. — Кому ты писала? Кого ты называешь «мой возлюбленный красавчик»? Кому ты обещаешь: «я вся твоя, мой страстный лотарингец и бесстрашный полководец»? Это ему ты назначила свидание этой ночью, и письмо изобличает тебя полностью!

Маргарита поняла, что пропала. Черт знает, как злосчастное письмо оказалось в руках короля, но была уверена, что это дело рук дю Гаста. И ей припомнилась сцена, когда она в присутствии всего двора назвала его негодяем и подлецом.

— Может быть, ты хочешь посадить его на трон и самой стать королевой? — гневно воскликнула мать, но истязать нежную кожу дочери перестала.

— И попутно убрать меня вместе с братьями, — кипел злобой Карл, не в силах остановиться, продолжая рвать на сестре платье, — а потом посадить на трон своего отпрыска, которого ты родишь от Гиза!

Маргарита сделала последнюю попытку защититься.

— Я не успела переспать с ним! Никто вам не докажет обратного! А это письмо было единственным! И у меня не будет от него детей!.. — И она разрыдалась.

На миг все стихло. Король и Екатерина переглянулись. Карл ухватил сестру за волосы:

— Поклянись, что не будешь спать с Гизом! Клянись, что больше и не взглянешь в его сторону!

— Отпусти, дурак, мне больно!

— Клянись!

— Клянусь, что буду смотреть туда, куда мне вздумается, но спать с Гизом не буду.

Мать и сын снова переглянулись. Екатерина кивнула, и Карл отпустил волосы сестры.

— Ну, хорошо же. Но помни, я приму против этого свои меры. А теперь вставай.

Оба уже остыли. Мать взяла дочь за руку.

— Дочь моя, теперь надо привести тебя в порядок, не покажешься же ты, в самом деле, в таком виде на людях.

— Дурак! — обиженно надула губы Марго и, разглядывая свое разорванное платье, бросила злобный взгляд на Карла. — Всё платье изорвал. Ревнивец несчастный… Бери теперь нитки и зашивай! — И она с вызовом бросила в него лохмотья, которые содрала с себя.

Карл, сплюнув, тяжело дыша, отошел в сторону, упал в кресло и опустил голову. А мать принялась хлопотать вокруг дочери:

— Ничего, дочь моя, сейчас мы все исправим и никто ничего не заметит. Зато этот урок пойдет тебе на пользу.

Через час, когда Маргарита, вновь одетая и напомаженная, но все еще хранящая на лице следы слез, а в душе горечь обиды, вышла из залы, король позвал Крийона:

— Крийон, немедленно приведи ко мне моего сводного брата герцога Ангулемского!

Когда тот явился, король приказал ему не позднее чем завтра убить герцога Гиза. Он не верил обещаниям Маргариты и, желая уберечь ее от соблазна, видел в своем решении единственный выход из того положения, в котором оказалась их семья.

Некоторое время спустя король принимал в присутствии придворных папского легата, прибывшего с важными вестями из Рима. Когда посол ушел и придворные разошлись, король, оставшись в обществе матери и герцога Алансонского, шумно вздохнув, сказал:

— Ну, вот и все, матушка, с Гизом покончено: завтра его не станет, и некому больше будет мутить воду.

— Быть может, не стоит все же этого делать, сын мой? Ведь герцог де Гиз командует армией, которая любит его. А нам нужна армия для защиты от врагов.

— Когда-нибудь он бросит ее на нас, матушка, и захватит в плен всех, в том числе и моих братьев. Вот тогда уж они с Марго вволю насладятся любовью. Нет, это решено, завтра его убьют, а другого полководца мы найдем, например Невера.

— Разве герцога Гиза собираются убить? — осторожно спросил герцог Алансонский, стоявший рядом с королем, позади его кресла.

Карл повернулся и недовольно посмотрел на брата:

— Да. А что тебя удивляет?

— Да нет, так… ничего, — уклончиво ответил Франсуа и пожал плечами.

— Я приказал убить человека, нарушающего спокойствие в нашем доме. Этот человек весьма опасен для династии Валуа, а значит, для нас с тобой… Какого черта ты вообще-то здесь делаешь? — неожиданно вспылил Карл. — Иди, занимайся лучше своими борзыми, завтра мы устраиваем псовую охоту.

Алансон вздохнул и нехотя вышел из залы: всем было известно, он не слыл ярым любителем охоты, в особенности псовой. Он предпочитал проводить время за книгами или в обществе своего брата Анжу, который учил его искусству любить женщин, предпочитая при сем наглядные примеры.

Но, выйдя от короля, Алансон никуда не пошел, а прислонился к колонне и принялся о чем-то размышлять, потом быстро направился в сторону своих покоев. Войдя, он приказал никого к нему не впускать, а сам пересек комнату, приоткрыл дверь, скрытую красной бархатной портьерой, и вошел в покои его «брата, герцога Анжуйского. Сам герцог мило беседовал в компании придворных, стоя у окна.

— Брат? Зачем ты здесь? — спросил Анжу, увидя его.

Алансон глупо улыбнулся и ответил, рассеянно поглядев по сторонам:

— Так… захотелось поболтать.

— Что ж, тогда присоединяйся к нам.

— Нет, я не люблю, когда нас слушают посторонние.

— Ступайте, господа, — повернулся герцог к придворным, — мой брат, наверное, как всегда пришел брать у меня уроки…

Придворные вышли, и Алансон сразу же схватил Анжу за руку.

— Брат, — вполголоса быстро заговорил он, — я принес тебе важное известие… — Он посмотрел по сторонам. — Нас никто не услышит?

— Это исключено, наша мать доверяет мне.

— Так вот… Я помню о нашем с тобой союзе и потому спешу поставить тебя в известность.

— О чем же, Франсуа?

— Герцога Гиза хотят убить.

Новость и в самом деле была настолько важной, что Анжу быстро схватил брата в охапку и оттащил в дальний угол комнаты, где была удобная ниша.

— Кто? — коротко спросил герцог.

— Король.

— Это он сказал тебе?

— Только что.

— Выходит, это по его приказу? Так… И когда же?

— Завтра, на охоте.

— Понимаю, понимаю… Дело будет обставлено как несчастный случай, король обожает такие штучки… Припадочный псих! Никак не напьется чужой крови. Зачем ему еще и эта?

— Не знаю.

— Впрочем, я догадываюсь. Кто же назначен исполнителем?

— Этого я тоже не знаю. Но у меня есть некий план, брат. Надеюсь, ты мне поможешь, потому что здесь затрагиваются и твои интересы.

— Любопытно. Говори, Франсуа, я весь — внимание. И если удастся тем самым воткнуть шпильку нашему братцу Карлу, я буду весьма рад, поскольку знаю, как он ненавидит меня.

— План таков. Я сейчас же иду к Марго и рассказываю ей обо всем.

— Ты что, с ума сошел? Зачем? — всполошился Анжу.

Алансон недоуменно посмотрел на брата:

— Разве ты не желаешь смерти Гизу, твоему сопернику на военном поприще?

Теперь удивляться настала очередь Месье:

— Честное слово, если это и так, то этими словами ты сам себе противоречишь…

— А теперь слушай меня внимательно и не перебивай. Помнишь ли ты некую мадемуазель де Ла Шурней?

— Это та самая, которую ты хотел сделать своей любовницей, — уточнил Анжу.

— Верно, брат, — согласился Алансон. — И ее у меня отняли. Шевалье де Монфор. Правда, он не подозревал тогда о моих намерениях, но знает о них сейчас. С тех пор я жажду мести. Ныне подходящий момент настал. Я иду к Марго и раскрываю ей замысел короля. Она сразу же станет искать возможность предупредить своего любовника, но поблизости не окажется никого, кто беспрепятственно мог бы выйти из покоев принцессы Маргариты и покинуть дворец.

— Да, да, — кивнул Анжу, — с нынешнего дня король учредил за сестрой строжайший надзор.

— Вот именно. Но именно Монфор — единственный человек, кто сможет передать от нее записку герцогу. И он постарается выполнить это поручение, но… не выполнит его.

— Почему? Что-то я не понимаю. И какова во всем этом моя роль?

— Именно от тебя придет человек, который и позовет шевалье. Мне этого сделать нельзя, он сразу заподозрит недоброе, зная о моем былом увлечении его любовницей.

— Так, так… этого шевалье приведут ко мне, а я должен буду направить его к Марго…

— Ты заверишь его в абсолютной безопасности мероприятия, но посоветуешь ему во избежание недоразумения воспользоваться черным ходом. Где, как ты догадываешься, его должны ждать твои люди в масках, дальше которых он уже не пройдет.

— Понимаю; таким образом, Франсуа, ты избавишься от своего соперника и мадемуазель де Ла Шурней будет твоею?

— Да, Анри.

— Что же дальше? И какой здесь мой интерес?

— Твои люди убьют посланца, и герцог Гиз не получит предупреждения Марго. Это первое. Второе: необходимо оставить Карла одного, совсем одного, понимаешь? С некоторых пор я заметил, что Марго стала с ним дружна. Мы разрушим эту связь. Если мы поможем ей сейчас спасти ее возлюбленного, она отойдет от Карла и станет нашей союзницей. Разве тебе этого не хочется?

— Напротив, брат, — не мог не согласиться с ним Анжу, — это мое самое заветное желание.

— В-третьих, в твоих руках окажется записка, компрометирующая нашу сестру, изобличающая ее в измене. Эту записку ты сможешь показать Карлу, когда захочешь. Нынче же Марго будет благодарна тебе за твое участие в судьбе ее любовника и, кто знает, раскроет… — он вздохнул, — двери своей спальни.

— Что касается дальнейшего, — продолжал Алансон, — то не наша вина, если герцог все же будет убит. Мы предупредили его, а что уж он сам предпримет в целях собственной безопасности — это его личное дело.

— Да, но… — протянул Анжу и запнулся, вспомнив, что Марго видела их вдвоем с Карлом, когда вошла в зал для экзекуции и, естественно, могла предположить, что братья заодно. Впрочем, всему можно найти объяснение. И все же мысль об этом не давала ему покоя. С другой стороны, он сам приводил Гиза в спальню к сестре. Зная об этом, Марго, скорее всего, поверит в его искренность.

— Что тебя смущает? — услышал Анжу торопливый говор Алансона. — У нее нет другого выхода!

Пожалуй, Алансон давал дельный совет. Необходимо уточнить последние детали плана, а затем немедленно приступать к действию.

— Марго захочет иметь подтверждение, что записка дошла по назначению, — резонно возразил Генрих Анжуйский. — Иными словами, посланный мною человек должен принести от герцога ответ, где значилось бы всего одно слово: «Предупрежден».

— Что ж, так и сделаем, — согласился Алансон, — почерк Гиза подделать нетрудно. Итак, иду к Марго. Жди меня здесь с одним из твоих людей, которому ты всецело доверяешь.

И они расстались.

Анжу потирал руки: теперь вопрос о едином военачальнике — неутомимом и всеми любимом борце за веру — решался сам собою.

Но не знал герцог Анжуйский, что его младший брат стремился к совершенно иным целям, когда обдумывал свой план, о которых он по вполне понятным причинам умолчал.

Выйдя от брата, Алансон не пошел прямиком к Маргарите, а неторопливо, будто бы его ничто особенно не заботило, направился в сторону коридора, где вечно толпились придворные. Потолкавшись среди них, насвистывая охотничью песенку, направился к себе. Дойдя до своих покоев, он огляделся кругом, убедился, что никто за ним не следует, и быстро направился в сторону потайной лестницы, предусмотрительно вытащив из кармана маленький ключ, который дал ему Анжу.

Марго была неподдельно удивлена, увидя у себя младшего брата.

— Алансон? Как ты сюда попал? Что тебе здесь надо? От двух своих братьев я уже претерпела унижения, мне предстоит выслушать те же гадости и от тебя? Если так, то убирайся, с меня довольно.

— Нет, Марго, я пришел не за этим.

— Зачем же?

— Во-первых, ты несправедлива к Анжу, он здесь совершенно ни при чем, а во-вторых, я принес тебе одну очень важную, я бы даже сказал, — страшную весть.

— Что опять случилось в этом проклятом дворце? Папский легат вывалился из окна, разглядывая внизу полуобнаженных фрейлин нашей матери, или кардинал Лотарингский утонул в пруду?

— Не смейся, Марго, весть очень серьезная и касается тебя.

— Меня? Так говори!

Он помялся немного, переминаясь с ноги на ногу, потом нетвердо проговорил:

— Это строжайшая тайна… Я скажу, если ты… ты, Марго… будешь любить меня, как и моих братьев.

— Я тебя люблю, Франсуа, — рассмеялась Маргарита.

— Нет, это не то… Ты спишь с ними, — выдавил он наконец и в упор посмотрел на сестру.

— Ах, вот оно что… — Она сразу стала серьезной. — Так вот за чем ты пришел… мой маленький братец. У тебя что же, не хватает фрейлин нашей мамочки? Обратись к услугам ее «летучего эскадрона», тебе там не откажут.

— Они не любят меня, Марго. Мне с ними плохо.

— Вот что я тебе скажу, Франсуа. Так было когда-то, не скрою, но сейчас… У меня есть другой мужчина, более мужественный, более сильный и смелый, настоящий рыцарь…

— Я знаю, это герцог Гиз. О нем я и хочу поговорить с тобой.

— Понятно. Тайна касается Генриха Гиза? И ты хочешь продать ее в обмен на мою любовь?

— На твои ласки, Марго, и любовь в постели…

— Да говори же, наконец!

— Герцог де Гиз будет убит завтра на охоте. По приказу короля.

— Ах! — вырвалось у Маргариты, и веер, который она держала в руках, полетел на пол. И она принялась метаться по комнате, ломая руки, бросая отчаянные взгляды по сторонам и с мольбой глядя на брата.

— Боже мой, что же делать? Как уберечь его от этой опасности, Франсуа?

— Очень просто. Герцог должен на время исчезнуть из Парижа и не появляться, тем паче завтра на псовой охоте.

— Но как его предупредить, ведь он ничего не знает! Ах, боже мой, мои фрейлины… где же они?

Она схватила со стола колокольчик и яростно позвонила, но никто не отозвался.

— Бесполезно. Никто не придет. Следят за всеми, кто входит к тебе и выходит от тебя. Потому я и вошел к тебе с черного хода.

— Но что же делать?! — в отчаянии вскричала Маргарита, и слезы показались у нее на глазах. — Выходит, он обречен?

— Да, если я не помогу тебе. У меня есть такой человек…

— Так не медли, действуй! Сделай что-нибудь для спасения герцога, и я отблагодарю тебя так, как ты хочешь.

Франсуа довольно улыбнулся.

— Для этого ты должна написать записку — герцог не поверит на слово.

Маргарита села за стол, взяла перо и быстро набросала на клочке бумаги несколько слов. Потом вопросительно посмотрела на брата.

— Если король найдет эту записку, он упрячет меня в темницу.

— Успокойся, сестра, предоставь действовать мне. Сделка заключена, и я буду с тобой честен до конца. Вручить записку твоему герцогу поможет наш брат, Генрих Анжу. Именно от него придет к тебе посланец.

— Анжу? — округлила глаза Марго. — Да ведь он же… — она вспомнила недавнюю сцену избиения ее собственным братом и матерью, — ведь он вместе с Карлом!

— Ничуть не бывало; он любит тебя, как и прежде, и желает тебе только добра. Твое счастье и благополучие, Марго, для нас с ним превыше всего. Помни всегда об этом. И другого выхода, увы, нет, сестра.

Марго кивнула:

— Я согласна.

— Итак, сестра, я сказал тебе все, что хотел. Скоро сюда придет посланец от Анжу, жди его. — И Алансон исчез так же бесшумно, как и появился.

Спустя некоторое время из покоев герцога Анжуйского вышел какой-то человек в костюме дворянина, неторопливо пересек коридор и направился к группе придворных, расхаживающих вдоль окон галереи. Здесь он подошел к одному из дворян и потихоньку шепнул ему несколько слов. Оба тотчас отошли в сторону и, непринужденно беседуя, неторопливо скрылись в том же направлении, откуда только что появился незнакомец. Мгновение спустя они уже входили в кабинет, где ждал их, стоя у окна, герцог Анжуйский.

— Шевалье де Монфор? — спросил Месье.

— К вашим услугам, монсеньор.

— Можете ли вы выполнить одно поручение, которое даст вам король?

— Разумеется, монсеньор, приказывайте.

— Человек, который привел вас сюда, проводит вас в покои принцессы Валуа. Вы выполните все, что она вам прикажет; этим вы потрудитесь для блага Франции. А когда вернетесь, принцесса Маргарита щедро вознаградит вас за ваши труды. А пока возьмите вот это как задаток. — И герцог снял со своего пальца перстень с алмазом.

— О, благодарю вас, монсеньор.

— Ступайте скорее, не теряйте времени, дорога каждая минута. Принцесса уже ждет вас.

Шевалье и его провожатый поклонились и вышли от герцога черным ходом, который через потайную анфиладу комнат вел в покои Марго.

Едва они ушли, из-за портьеры вышел Алансон.

— Зачем ты отдал ему перстень, Генрих?

— Хм, велика ли беда? Ты принесешь мне его обратно вместе с письмом, которое найдешь на груди трупа. — И он позвонил в колокольчик.

В дверях тотчас показался дворянин.

— Трех человек ко мне с оружием! И самых лучших!

Те вскоре явились и через полминуты исчезли где-то в темных закоулках дворца. Спустя некоторое время из комнаты, расположенной по соседству с покоями принцессы Валуа, вышли двое. Когда подошли к лестнице, ведущей вниз, один сказал:

— Спускайтесь по ней. Дальше пройдете безлюдным коридором первого этажа, повернете налево, а оттуда — пять шагов до ворот. Так вас никто не заметит.

— Благодарю вас, сударь.

— Счастливого пути.

Но, едва Монфор прошел два пролета, как увидел человека, явно поджидавшего его.

— Бетизак? — удивился он. — Что ты здесь делаешь?

— Поджидаю тебя. Не мог же я оставить тебя одного в этом волчьем логове, называемом Лувром.

— Благодарю тебя, друг мой, но, право же, твоя помощь мне не нужна.

— Это как сказать. Куда он тебя потащил, этот тип?

— К герцогу Анжуйскому.

— Зачем ты ему понадобился? Именно ты! Что-то здесь не чисто, Монфор.

— Месье направил меня к принцессе. Та дала мне письмо, которое я должен отнести в дом Гизов и вручить лично герцогу.

— Час от часу не легче. Они дали тебе хоть какой-то аванс?

— Месье дал перстень. Такой же подарила и принцесса.

— Отлично, этого хватит, чтобы безбедно прожить целый год. Вот видишь, а ты говорил, что я напрасно тебя ждал. Как бы ты один рискнул справиться с этим поручением, да еще с таким сокровищем в кармане? Мы ввязались с тобой в какую-то опасную игру, друг мой, а потому будем настороже.

И они оба, оглядываясь по сторонам и прислушиваясь к малейшему постороннему шуму, отправились по пути, указанному недавним провожатым.

А еще через четверть часа бледный и тяжело дышащий герцог Алансонский вбежал в комнату к брату и тяжело рухнул на стул.

— Что случилось? — торопливо подошел к нему Анжу. — Где письмо? Где мой перстень? И где кольцо самой Маргариты? Отвечай же, Франсуа!

— Нет ни письма, ни драгоценностей, — тяжело переведя дух, ответил Алансон.

— Черт с ними, с драгоценностями! Письмо! Почему ты мне его не принес?

— Письмо ушло по назначению.

— Как! — и герцог отпрянул в недоумении. — А мои люди? Где они?

— Убиты. Безжалостно изрублены!

— Убиты? Кем? Одним человеком?

— Их было двое.

— Откуда взялся второй?

— Не знаю, но, кажется, это его друг.

— И они вдвоем изрубили в куски троих моих людей, моих лучших фехтовальщиков?!

— Да, Анри, когда я спустился вниз, там уже были люди. От твоих рубак осталось только кровавое месиво. Один из тех, что сбежались на шум драки, сказал, что узнает руку Лесдигьера, лучшей шпаги королевства.

— При чем здесь Лесдигьер? Он сейчас далеко, в Ла Рошели, где оплакивает безвременную кончину его супруги.

— Тот человек сказал еще, что эти двое — бывшие гвардейцы Лесдигьера, хоть и католики. Это он обучал их искусству фехтования, еще когда они все вместе служили у маршала Монморанси. Черт знает, как они оказались вместе; никто этого не мог предвидеть. Это нелепый случай, Генрих, какой-то злой рок…

— Герцог Анжуйский медленно подошел к окну и задумчиво уставился вниз, туда, где уже закладывали первые камни будущего дворца Тюильри.

— Все тот же Лесдигьер, — проговорил он, не разжимая зубов. — Опять он… Повсюду его след… — Он постоял еще немного, все еще бессмысленно глядя в сторону башни Буа, потом медленно повернулся, криво улыбнулся брату и произнес: — Выходит, Франсуа, мы с тобой спасли жизнь герцогу Гизу? — И он сухо и отрывисто рассмеялся, но без тени улыбки на лице.

Но Генрих и не догадывался о той игре, которую в действительности вел его брат. Алансон сам желал выдвинуться на его место. Такова была потаенная зависть младшего брата к старшему, таков был его расчет: убрав с дороги Анжу, самому оказаться ближайшим к престолу.

Вся эта история с любовницей — миф. Алансон хорошо знал Монфора, и именно он сообщил Бетизаку, чтобы тот встретил своего приятеля на лестнице, ибо на того готовится нападение. В успехе схватки он был уверен, поскольку знал обоих друзей как незаурядных фехтовальщиков. Что касается Анжу, то Алансон намеревался сделать так, чтобы король узнал, кто именно послал человека к Маргарите. В крайнем случае, можно будет впоследствии подключить к этому делу и самого Гиза. Зная, что младший брат не упустит случая «насолить» ему, Карл без труда поверит этому. Легко представить, как он будет взбешен и какую ненависть станет испытывать к Анжу, быть может, даже сошлет его куда-нибудь подальше, где его и прикончат. Вот тут-то и настанет триумф Алансона. К тому же он собирался поставить герцога в известность через Монфора о том, что именно он, Франсуа, помог ему избежать смерти. Алансон мечтал заручиться дружбой Генриха Гиза и приобрести в его лице надежного и сильного союзника, который пригодится ему в дальнейшей борьбе за престол.

Был и еще один приятный выигрыш. Компрометирующей Марию записки в руках Анжу теперь уже не окажется, и он только облизнется. Мало того, Марго смертельно возненавидит его, лишь только узнает, что Анжу послал наемных убийц в погоню за ее письмом. И как же она потом будет благоволить к нему, Франсуа, когда он расскажет ей, кто выслал подмогу ее посланцу. Эта двойная услуга, которую Алансон оказал Маргарите, должна была, по его расчетам, немедленно уложить сестру в его постель.

Таким авантюристом, не гнушающимся ничем, даже жизнями своих друзей, становился юный герцог Франциск Алансонский; таким он будет и впоследствии.

Все произошло именно так, как задумал герцог Алансонский. Предупрежденный запиской Марго, герцог Гиз на несколько дней исчез, а потом внезапно объявили о его свадьбе с Екатериной Клевской, вдовой принца Порсиан, племянницей покойного принца Людовика Конде. Король успокоился, полагая, что теперь связь бывших любовников уже не возобновится. Но Анжу, который никак не мог простить себе своей оплошности, при встрече с принцессой Порсиан расписал в красках любовную связь ее нового супруга со своей сестрой, однако ничего не добился. Самому Гизу пригрозил, что прикажет убить его, если связь бывших любовников возобновится. Гиз только рассмеялся в ответ. Однако сопротивление Гизов подписанию мирного договора было сломлено, ибо кардинал поспешно покинул Париж вслед за племянником, боясь, как бы гнев короля не перекинулся на него. Так был разрешен этот инцидент, благодаря которому (и, разумеется, его идейному вдохновителю дю Гасту) никто теперь уже не мешал подписанию эдикта о мирном урегулировании конфликта с гугенотами, который давал им право свободного вероисповедания.

Глава 2

Утраченные иллюзии

Однажды погожим октябрьским утром трое всадников, по виду не ландскнехты, а простые дворяне неторопливо ехали на Пуату вдоль проселочной дороги, по краям которой расстилались поля. Где-то совсем недалеко от них раздавался звук охотничьего рога, слышалось ржание лошадей и лай собак. Да и у самих всадников у каждого было приторочено к седлу по такому же рогу. Похоже, это были охотники, а если судить по тому, что они явно никуда не торопились, то можно было заключить, что охота закончилась, и они возвращались домой. Кто-то звал их, настойчиво трубя в рог со стороны леса, но они не откликались, зная, что через четверть часа тропинка непременно выведет их на дорогу, по которой двигалась остальная группа всадников. Впрочем, один из них все же протрубил в рог, и те, что звали их, замолчали.

Внезапно впереди за живой изгородью из высокого кустарника, разделяющего одно поле от другого, послышались крики. Поскольку не слышно было звона оружия, то становилось ясно, что избивают беззащитных, безоружных людей.

Всадники переглянулись, и один из них воскликнул, указав рукой направление:

— Вперед, господа! Кажется, здесь кто-то готов нарушить перемирие, подписанное самим королем.

И все трое дали шпоры своим скакунам. И тотчас, за стеной кустарника, они увидели, как несколько человек верхом на лошадях безжалостно избивают крестьян, рубя и коля их шпагами. Крестьяне пытались защищаться косами и сумели свалить одного всадника на землю, вспоров лошади брюхо и зарезав самого седока, но и сами понесли немалый урон: пятеро из них уже лежало на земле, истекая кровью; неподалеку стояли их жены с маленькими детишками и истошно кричали, призывая проклятия на головы убийц.

Теперь крестьян оставалось еще пятеро, их мучителей — семеро.

Трое всадников быстро подъехали к месту избиения, и один из них зычно крикнул, подняв вверх руку:

— Остановитесь именем закона!

Избиение вмиг прекратилось. Все как один недоуменно обернулись.

— Что здесь происходит? — спросил один из троих. — Кто дал вам право избивать этих людей?

— А вы кто такой, сударь, и на каком основании задаете эти вопросы мне, которому принадлежит эта земля? — прозвучало в ответ.

— Меня зовут Франсуа де Лесдигьер, граф де Сен-Пале, а рядом — шевалье де Шомберг и граф де Матиньон.

— А я — управляющий графа де Ла Марш и зовут меня Ален де Ла Комб. А теперь объясните, милостивый государь, кто дал вам право вмешиваться не в свое дело? Разве мы нарушили эдикт короля?

— За что вы убиваете этих беззащитных людей?

— Вот уж кому я не стану давать отчет в своих действиях, так это вам, милейший. Я не стал бы оправдываться даже перед королем, ибо я служу только своему хозяину. А посему отправляйтесь-ка, господа, своей дорогой, ибо правосудие само разберется — кто прав, кто виноват. Впредь не советую вам совать нос во владения графа, не то мы его вам быстренько укоротим.

И за его спиной послышался негромкий смех его спутников, сознающих свое превосходство в численности.

— Тебя, жирный боров, я первого проткну! — вскричал Матиньон, выхватив шпагу. — А потом мы разделаемся и с остальными, ибо, сдается мне, вы все тут заодно.

Они уже двинулись друг на друга, но Лесдигьер неожиданно преградил им путь своей лошадью.

— Одну минуту! Спросим сначала у этих бедных людей, чем они провинились перед этими головорезами. Говори ты, — приказал он одному из крестьян, стоявшему ближе всех, — что произошло здесь между вами?

— Что вы себе позволяете, милостивый государь? — вскипел Ла Комб. — Кто вы такой?

— В данное время я исполняю обязанности справедливого судьи, — спокойно ответил Лесдигьер.

— А мы, представьте себе, не желаем видеть в своих владениях никаких судей и заявляем, что ни один из вас теперь не уйдет отсюда живым, ибо своими действиями вы наносите нам оскорбление.

Лесдигьер любезно улыбнулся:

— Перед смертью, господин управляющий, не откажите в любезности, позвольте нам все же выслушать этих людей и понять, в чем их вина. Я думаю, мы, как осужденные, имеем право на последнее желание перед тем, как расстаться с жизнью.

— Странная просьба, — криво усмехнулся Ла Комб. — Впрочем, сделайте одолжение. Да не забудьте в течение этого времени прочитать предсмертную молитву, мсье.

— Спасибо, что напомнили, — ответил Лесдигьер, — весьма печально было бы покинуть этот мир, не вручив при этом свою душу Господу. — И он махнул рукой крестьянину, чтобы тот начинал свой рассказ.

— Мы косили все вместе наш хлеб, — начал тот, — и нас было десять человек, а там… — он показал рукой на пригорок невдалеке, — там наши жены и дети, которые принесли нам молока и помогают нам серпами. Это наше поле, господин, — и крестьянин обвел рукой тот небольшой участок, на котором они стояли. — А там, по другую сторону тропинки, — и он жестом указал на обширные угодья, простиравшиеся за спинами всадников, — поле нашего господина. Вы видите, оно уже скошено и стебли убраны в снопы. Теперь поле будет отдыхать до весны. Но это только половина. А другую половину надо засеять под зиму. Но еще есть время, и мы успеем сделать это. А вот наше деревенское поле необходимо убрать до сезона дождей, иначе хлеба полягут и сгниют на корню. Солнца ведь больше не будет, и они не поднимутся, а тогда вся деревня останется без муки, а зимой мы все и наши дети останемся без хлеба. Мы управились бы за один день, поэтому планировали закончить работу, а завтра засевать господское поле, но управляющий потребовал, чтобы мы оставили свою работу и немедленно переходили на поле господина. А ведь там надо работать всей деревней никак не меньше недели.

— И на этом дело не кончится, — осмелев, вступил в разговор второй крестьянин. — Потом мы должны молоть зерно на мельнице графа и выпекать хлеб в его печи, а потом еще давить виноград и делать из него вино.

— Когда же вы будете убирать собственный хлеб? — спросил Шомберг.

— По ночам, господин. А потом приедут люди епископа и потребуют свою часть урожая, как будто бы им мало собственного. А если мы сейчас же не бросим работу и не пойдем на поле графа, то управляющий грозится вытоптать наш хлеб копытами своих лошадей или поджечь наше поле. Чего они добиваются? Нашей погибели? Да ведь они сами рубят сук, на котором сидят. Сосуд, из которого пьют, не разбивают. А ведь мы и так пробиваемся одной водой да молоком, что дают наши несколько коров и овец. Каждый год нас преследуют неудачи: то пройдет войско и вытопчет наши посевы, а заодно и разграбит деревню, то случится пожар, засуха, проливные дожди или просто неурожай. Как же нам жить дальше, где же искать правду, если даже церковь не может нам помочь? А эти… — нахмурился крестьянин и со злостью поглядел на своих мучителей. — Они все пьяны!.. Они убили Жана, когда он отказался идти работать на графское поле! Они перебили бы и остальных, да мы взялись за косы…

— Смотри-ка, как ты похудел на своих хлебах! — зло крикнул Ла Комб. — Все вы, ублюдки, не хотите работать и только даром едите господский хлеб!

— Да ты просто скотина! — вскричал Шомберг. — Ведь они сказали тебе, что примутся за твое поле завтра, чего же тебе еще надо?

— Только одного: чтобы вы убирались отсюда и не мешали нам творить правосудие в собственных владениях.

— И это ты называешь правосудием? — вскипел Шомберг и указал рукой на раненых и убитых крестьян. — А ну, слезай с лошади! Клянусь рогом Вельзевула, ты ответишь за свои злодеяния!

— Нет! — воскликнул Лесдигьер, вынимая шпагу из ножен. — Первым он оскорбил меня, и это оскорбление он смоет своей кровью!

Ла Комб усмехнулся:

— Сразу видно повадку еретиков. Сначала сунут нос не в свое дело, а потом сами же расплачиваются за это своими шкурами. Да уж не сын ли со мной говорит того самого Лесдигьера, который воевал еще при Франциске I и Генрихе II и поместье наши доблестные солдаты разнесли в пух и прах, а его самого, кажется, повесили под окнами собственного дома? — и он рассмеялся. — Хорош же сынок у этого солдата, ему впору бы образумиться, а он…

Но он не договорил, потому что внезапный удар хлыста, которым наградил его Лесдигьер, рассек наглецу лицо.

— Проклятые гугеноты! Да ведь вы сами провоцируете нас на драку и этим нарушаете королевский указ о перемирии!

— Я не нарушаю его, — спокойно ответил Лесдигьер и, спрятав плетку, взял шпагу. — Только наказываю наглеца-паписта, посмевшего в моем присутствии дурно отозваться о моем отце и моей религии.

— Ты не уйдешь отсюда живым, щенок! — вскричал взбешенный Ла Комб и взмахнул шпагой.

— Да здравствует проповедь!

— Да здравствует месса!

И все десятеро бросились друг на друга. Лесдигьеру пришлось схватиться сразу с тремя, считая самого управляющего, на долю же Шомберга и Матиньона выпало по паре противников.

Фехтовать верхом на лошади, да еще одному против троих одновременно, было нелегко, и Лесдигьеру, вероятно, пришлось бы туго; это было совсем не то, что драться стоя на земле. Но ему помог один из крестьян, тот, кто заговорил с ним первым. Едва один из солдат повернулся к нему спиной, как он, ловко и сильно взмахнув косой, рассек его надвое, воскликнув при этом:

— Это тебе за Жана!

Теперь стало легче, и Лесдигьеру уже ничего не стоило заколоть одного из нападавших, весьма посредственно владевшего оружием. С Ла Комбом пришлось повозиться, но зато финал превзошел все ожидания: голова управляющего, все еще продолжавшая удивленно таращить глаза, будто цветок одуванчика слетела с плеч своего хозяина и покатилась по полю, потом ткнулась носом в ямку меж двух комьев земли, да так и застыла.

В следующую минуту общими усилиями было покончено и с остальными.

Когда шум драки утих, друзья спешились, вытерли лезвия шпаг об одежду убитых и вложили клинки в ножны.

Крестьяне, молча в страхе, глядели на них, не зная, что сказать, на что решиться. Все они были добрыми католиками, но к этому их принудила церковь, застращав вечными муками ада. Им было все равно, какую религию исповедовать, и если бы священник приказал, они молились бы Святой Деве так же, как и католики на лик Мадонны. Но они никак не могли вообразить, что дворяне вот так просто, из-за невзначай брошенного слова, из-за различий в вероисповедании могут за какую-то минуту-другую перерезать друг другу глотки. А то, что эти трое вступились за них, — в это просто не верилось. Да когда же это было, чтобы дворяне вступались за крестьян, которых они всегда только грабили и убивали? Но видно, и среди дворян есть справедливые и благородные люди.

Крестьяне стояли и выжидательно смотрели на своих спасителей. Что же теперь будет? Ведь о происшедшем здесь сразу же узнают и всех их тотчас перевешают!.. Этим-то что, вскинутся в седла — и поминай, как звали. А они?.. Что будет с ними?

Ответа не знал никто.

— Черт знает, в каком веке вы живете, похоже, вы отстали в своем развитии столетия этак на два, на три, — нарушил молчание Лесдигьер.

— К сожалению, в этих районах еще существует крепостной уклад, — заметил Шомберг.

— Пора бы уж вам, друзья мои, — обратился Лесдигьер к крестьянам, — становиться самостоятельными держателями земли — цензитариями. Поделите графское поле и заберите себе, а ему платите ренту. А нет — так разбегайтесь отсюда в другие провинции, а ваш граф пусть сам засевает свое поле и давит виноград.

Крестьяне понуро молчали, недоуменно глядя из-под косматых бровей на говорившего с ними господина. Для них он был человеком из другого мира, того, о котором они краем уха слышали, но ничего не знали, а потому и не мечтали туда попасть.

Глядя на их разинутые рты, Лесдигьер улыбнулся и кивнул в сторону их поля:

— Теперь убирайте свой хлеб и ни о чем не беспокойтесь, никто вас не тронет, потому что никому не придет в голову, что это ваших рук дело. А завтра вы пойдете на господское поле и будете, как ни в чем не бывало сеять на нем зерно. Не вздумайте никому рассказывать о том, что здесь произошло, иначе всех вас перевешают, а деревню вашу сожгут.

Крестьяне в знак понимания дружно закивали, а потом, указывая на убитых, спросили:

— А с ними, что нам делать, добрый господин?

— Закопайте их на кладбище, ибо убитые были все же христиане. Но не вздумайте брать что-либо себе из их одежды: по ней вас легко найдут. Их оружие утопите в болоте и не забудьте обшарить их карманы. Деньги и драгоценности, которые вы найдете, возьмите себе, они помогут вам скрасить ваши безрадостные дни. Но не зовите священника на отпевание: он сразу же поймет, в чем дело.

Крестьяне заволновались:

— Как же без отпевания? Христиане же…

— У вас наверняка имеется свой сельский пастор, позовите его.

— Да ведь он гугенот!

— Вот и отлично, тем больше причин у него молчать обо всем, когда вы скажете ему, что убитые — католики.

Крестьяне переглянулись и снова согласно закивали головами. Потом один из них спросил:

— А с лошадьми, что нам делать, господин?

Наступило молчание. Теперь переглянулись дворяне.

— Лошадей оставлять нельзя, — сказал Матиньон, — их сразу же обнаружат и поймут, что они — не рабочие клячи, а резвые скакуны.

— Верно, — поддержал его Шомберг. — И продать их бедняги не смогут: их тут же начнут допытываться, откуда эти кони? Конечно, они не будут знать, что сказать и на первом же допросе выболтают наши имена. И вот тогда король потребует у адмирала ответа.

Лесдигьер повернулся к крестьянам:

— Лошадей мы заберем с собой. Вам они без надобности, если вы хотите сохранить собственные жизни, а заодно и наши. А теперь прощайте; оставайтесь с миром и да поможет вам Деметра.

— Да пребудет Бог и вечная благодать с вашими милостями во веки веков, — проговорили крестьяне и низко поклонились.

Когда они вновь подняли головы, на том месте, где стояли всадники, только пыль клубилась, постепенно оседая.

Когда друзья выехали на перекресток, там уже поджидала их группа всадников с борзыми и охотничьими трофеями.

— Уж не заблудились ли вы, господа? — спросил один из них. — Мы ведь трубили, и вы нам ответили. Что задержало вас в пути?

— Ничего особенного, — ответил Лесдигьер, — просто Шомберг свалился с лошади и вывихнул ногу. Пришлось подождать, пока боль немного утихнет, — и он выразительно посмотрел на друга.

Охотники дружно рассмеялись:

— Ай-ай-ай, капитан Шомберг, как же это? Вы, такой искусный наездник, и вдруг — упасть с лошади!

— Представляете, — воскликнул Шомберг и заулыбался, — моей кобыле вздумалось провалиться передним копытом в какую-то яму, совершенно не заметную на тропинке. Ноги у нее подкосились, она упала, а я не удержался в седле и… И кому это, черт возьми, понадобилось выкопать там яму, да еще и присыпать ее ветками, ума не приложу.

— Ничего, бывает, — согласился с ним охотник. — Сельские жители порою выкапывают такие ямы, в которые попадается мелкий зверь, например лиса.

Неожиданно всадник повернул голову и увидел целый табун чужих лошадей, да еще и под седлами.

— Посмотрите, господа, каких прекрасных лошадей привел с собой Матиньон! Прямо берберийские скакуны! Но, клянусь тиарой папы римского, да пребудет он в аду гостем Вельзевула, что лошади мадам Д'Этамп заслуживают большего внимания, нежели эти.

— Почему вы так решили? — спросил один из охотников.

— Потому что им ежедневно читает проповеди пастор герцогини, а эти, сдается мне, кроме мессы ничего и не слыхали. А ну-ка, скажите-ка нам, Матиньон, откуда у вас эти лошади? Ведь уезжали вы на трех, а вернулись на десятерых.

И снова весь отряд дружно рассмеялся этой шутке, в том числе и сам Матиньон.

— Кстати, — добавил всадник, лукаво улыбаясь, — почти все они, по-моему, забрызганы чьей-то кровью.

— Поверите ли, — пожимая плечами, ответил Матиньон, — но проезжая мимо одной из балок, мы увидели там вот этих самых лошадей, мирно пасущихся на лужайке. Ну а вам всем, разумеется, известно о моей страсти к лошадям. Разве же мог я проехать мимо, тем более что никакого хозяина поблизости и в помине не было и совершенно не у кого было спросить, чья это собственность. А поскольку я не люблю долго раздумывать над такого рода задачами., то я взял на себя труд привязать этих лошадей одна к другой, чтобы вывести их из балки и пригнать сюда. Полагаю, этим королевским подарком я окажу герцогине Д'Этамп немалую услугу.

— Безусловно, господин Матиньон, кто будет с этим спорить, тем более что герцогине не надо теперь ломать голову, где достать новые седла для этих скакунов. Но подумали ли вы о том, что вдруг это окажутся лошади папистов, которые в это время все как один повыпрыгивали из седел и отправились на водопой, наказав своим четвероногим друзьям, чтобы того, кто посягнет на их собственность, те тут же отвезли в стан врага, невзирая на перемирие?

— Мы поставим их в стойло с нашими протестантскими жеребцами, — ничуть не смутясь ответил Матиньон, — и, бьюсь об заклад, что на следующее утро они с таким же удовольствием будут слушать проповедь, с каким до этого слушали мессу.

— Браво, Матиньон! — закричали все вокруг. — Это ответ, достойный истинного сына нашей церкви.

— А теперь в путь, господа! — возгласил тот, с кем и велась дружеская беседа все это время. — Госпожа герцогиня наверняка уже нас заждалась.

И отряд всадников, разбившись в колонну по двое, помчался в сторону Пуатье.


…После заключения перемирия Колиньи отвел свои войска в Ла Рошель, за ним и все остальные. Тут теперь находилась штаб-квартира гугенотов, а также вожди и войско, часть которого, состоящая из немецких рейтаров, была распущена. Здесь же были и Лесдигьер с Шомбергом, которые по зову адмирала встали под его знамена.

Удивительное дело, но Жанна Д'Альбре сразу же обратила внимание на Лесдигьера и стала оказывать ему знаки особого внимания, часто вызывая его к себе для задушевных бесед. Иногда она отсылала его курьером в какую-нибудь провинцию, но всегда в сопровождении большого эскорта наиболее преданных ей солдат. Временами она даже советовалась с ним о чем-то, как с человеком, хорошо знавшим французский двор и особенно мадам Екатерину, но никогда она не посылала его к ней, хотя безопасность Лесдигьера, как ее эмиссара, была ему в этом случае гарантирована.

Здесь был у Жанны собственный двор, состоящий из фрейлин и придворных, и между ними уже потихоньку ядовитой змеей поползли слухи о необычайном благоволении королевы к красивому капитану, особенно после того, как она одним прекрасным днем подарила ему графство в одной из своих областей. Лесдигьер ничего не понимал, Шомберг тем более, и неизвестно, что вышло бы из этого дальше, если бы однажды не прибыл курьер от герцогини Д'Этамп, которая в настоящее время жила близ Пуатье. Она узнала о том, что вожди гугенотского войска, а значит, и ее Матиньон, находятся в Ла Рошели, и перебралась сюда, поближе к ним, благо тут находился один из ее родовых замков, к тому времени заброшенный и почти забытый ею. Оттуда она написала письмо королеве Наваррской с просьбой отпустить к ней ее возлюбленного, особой надобности в котором протестанты сейчас, надо полагать, не испытывали. Жанна любезно согласилась, и Матиньон (рана которого, полученная в сражении при Жарнаке, оказалась не смертельной) помчался на крыльях любви к даме своего сердца, с нетерпением ожидавшей его. А месяца два спустя Жанна получила еще одно письмо, в котором герцогиня просила отпустить к ней в замок на некоторое время господ Лесдигьера и Шомберга, поскольку кумир ее сердца Жерар де Матиньон, кажется, начал скучать без своих друзей. Жанна нахмурилась и поначалу решила ответить отказом, но потом, подумав, что нехорошо обижать старую герцогиню. Однако на всякий случай спросила у Лесдигьера его мнение по этому поводу. Ее ждало горькое разочарование. Не подозревая о ее чувствах к нему, он сразу же согласился и немедленно побежал, чтобы известить об этом Шомберга.

На другой день оба друга покинули Ла Рошель и отправились под Пуатье к своему приятелю Матиньону, который, и вправду, начал скучать без них, хотя и находился в обществе все еще прекрасной, несмотря на свой почтенный возраст, герцогини Д'Этамп.

Так бывает нередко. Как бы ни манил к себе сильную половину человечества женский пол, какими бы чарами не старался его обольстить, а потом намертво пришпилить к подолу своего платья, но мужчина всегда стремится к своим братьям по духу, ибо только здесь находит отдохновение для души и возможность в полной мере удовлетворить тягу к своим привычкам, идеалам и интересам. Он не допускает беспрекословного подчинения женщине, а тем более не прощает ей грубого посягательства на свой внутренний мир, которым он живет.

Прошла неделя, и Матиньон отпустил своих друзей, но взял с них обещание, что они непременно вернутся, как только он снова позовет их, и что они немедленно известят его, если адмирал или принцы станут нуждаться в нем.

Надо сказать, что и герцогиня Д'Этамп весьма неохотно отпускала Лесдигьера и Шомберга. Они приятно скрасили ее дни, и она любила просиживать со всеми троими долгие вечера вплоть до самой ночи и слушать бесчисленные рассказы о приключениях придворных при дворе Карла IX и о своих собственных.

До Ла Рошели оставалось уже совсем немного, как вдруг Лесдигьер сказал:

— Послушай, Гаспар, заметил ли ты странность, которая появилась с недавнего времени в поведении наваррской королевы?

— А что такое? — повернулся в седле Шомберг.

— Она смотрит на меня как-то особенно. Будто хочет выделить меня из всех и порою подходит так близко, что я готов сквозь землю провалиться.

— Хм, — хмыкнул Шомберг. — Он готов провалиться… Ну и что же из того, что подходит? Наверное, принц Наваррский наболтал ей кучу небылиц про тебя, вот она и старается рассмотреть тебя получше.

— Нет, Шомберг, тут дело не в этом. Ее глаза… В них читается не интерес и не любопытство, а что-то другое. Такими глазами смотрела на меня Камилла: из них дождем сыпались стрелы Амура.

— Ба! Да уж не влюблен ли ты, мой дорогой друг?.. Или… Уж не поразил ли златокрылый Амур своей стрелой сердце твоей Медеи?

— Об этом я не смею даже и подумать. В это невозможно поверить, и я не хочу верить в это. Ведь она королева, а я простой дворянин.

— Ты теперь граф, дорогой Франсуа, не забывай об этом.

— Вот это-то меня и пугает. Для чего она сделала меня графом?

— Чудак-человек. Это всего лишь ее степень благодарности тебе за твою доблесть, которую ты проявил в борьбе с папистами за истинную веру. Разве ты мало пролил за это своей крови и разве не заслужил этот титул? Право, я бы удивился, если бы она этого не сделала. Кстати, мне кто-то говорил, будто адмирал просил королеву как-то отметить твои заслуги.

— В самом деле?

— Ну да, что ж тут удивительного? А ты вообразил себе бог невесть что.

Они помолчали с полминуты, и Шомберг добавил:

— Хотя если вдуматься хорошенько, то, чем черт не шутит, вдруг она и вправду влюблена в тебя?

— Но ее повышенное внимание ко мне бросается в глаза многим. Шомберг, я замечаю завистливые взгляды и лукавые улыбки, которыми придворные встречают каждое мое появление, а когда я прохожу мимо них, они загадочно перешептываются за моей спиной, поглядывая при этом в сторону покоев королевы. А один раз мне даже недвусмысленно намекнули, что королева в меня влюблена.

Шомберг покрутил ус и изрек:

— Дыма не бывает без огня, дорогой Франсуа. Значит, так оно и есть, — ты не безразличен наваррской королеве. Она видит в тебе не только человека и солдата, но и мужчину, к которому неравнодушна.

— Да ведь она королева! Я не знаю, что мне делать, Гаспар.

Шомберг усмехнулся:

— А ты возьми да спроси ее об этом.

— В своем ли ты уме? Могу ли я решиться на такое? Нет, Шомберг, никогда.

— Ну а если она сама признается тебе, видя и понимая твою нерешительность?

— О, тогда я сойду с ума.

— От горя или от счастья? — рассмеялся Шомберг. — Глупец, разве от этого сходят с ума? В такой омут бросаются, очертя голову, забыв обо всем на свете. Не каждому смертному выпадает любовь королевы.

Лесдигьер вздохнул и покачал головой.

— Что же мне делать, Шомберг? Что мне ответить ей, если наши с тобой догадки окажутся верны и в один прекрасный день она…

— Скажет тебе о своей любви?.. Скажи ей, что ты тоже любишь ее, и притом давно.

— Я не посмею, Шомберг. Скорее язык прилипнет к гортани.

— Ничего, не прилипнет. Все дело в том, как будет себя вести при этом она сама. Мужчины всегда поступают так, как позволяют им женщины, или, вернее, как они того хотят. Но помни, дорогой друг, что нет ничего опасней в мире, чем любовь королев.

— Я ничего не боюсь, Шомберг.

— Напротив, бойся не шпаги, но измены, кинжала и яда. И запомни еще одно: нет ничего прекраснее в мире, чем любовь королев. Ибо в постели она для тебя уже не королева, а всего лишь женщина, которой присущи те же слабости, что и всем смертным, женщина, которая тебя беззаветно любит и за которую тебе самому не жалко собственной жизни. К сожалению, в моей жизни таких еще не было. Тебе повезло в этом больше… Прости, я вспомнил о Камилле… Но, может быть, тебе повезет еще больше, потому что выпадет случай отдать жизнь за свою королеву… возлюбленную королеву!

— Или ей придется отдать ее за меня… — задумчиво произнес Лесдигьер.

Шомберг шумно вздохнул:

— Кто знает, Франсуа, день и час нашей смерти? Пути Господни, как и зигзаги нашей судьбы, неисповедимы.

Вскоре они подъехали к воротам Ла Рошели. Их впустили в город и они тут же услышали новость: королева Наваррская больна! Лесдигьер вздрогнул. Шомберг поглядел на него и нахмурился. Оба тотчас же отправились к адмиралу, чтобы справиться о здоровье Жанны Д'Альбре.

— Благодарение богу, друзья мои, — ответил на их вопрос адмирал, — болезнь отступила, и наша королева пошла на поправку. Сегодня утром она уже сама вставала и ходила по комнате, а около двух часов пополудни даже позвала меня для беседы о делах государства.

— Что же за болезнь? — спросил Лесдигьер.

— Острое воспаление легких. Она сильно кашляла, потом у нее поднялась температура и ее уложили в постель, где она и пролежала с неделю.

Оба друга тяжело вздохнули; они пожирали глазами адмирала, ожидая, не скажет ли он что-нибудь еще. При этом ни один из них не вспомнил о недавнем разговоре и не сопоставил его с внезапной болезнью Жанны. Каждый думал только о том, что в опасности находится жизнь Жанны Д'Альбре, королевы протестантов, их королевы — единственной, любимой ими всеми женщины, которую они не уберегли.

Видя расстроенные лица друзей и понимая их внутреннее состояние, адмирал счел нужным еще раз успокоить их:

— Благодаря стараниям врачей болезнь отступила. Можете быть спокойны и передайте это всем, кого увидите.

Друзья откланялись и хотели уже уходить, как вдруг адмирал сказал:

— Мсье Лесдигьер, королева Наваррская сказала мне, что она хотела бы вас видеть, как только вы вернетесь.

Он что-то еще добавил про герцогиню Д'Этамп, но Лесдигьер уже смутно понимал его. Сердце его вдруг сильно забилось, едва он представил себе их будущий разговор и увидел мысленно бледное лицо Жанны Д'Альбре. Зачем она его зовет? Что сулит ему это свидание? Что скажет он ей, когда войдет? Как встретит она его и что скажет сама?

— Да полно, не забивай себе голову, — сказал Шомберг, когда они вышли от адмирала, и он по выражению лица Лесдигьера без труда прочел его мысли. — Что будет, то и будет, а там — как Бог даст. Иди смело и ни о чем не думай. Она — твоя королева, а ты — ее подданный, и она зовет тебя, чтобы выслушать отчет о твоем путешествии. Если бы тебя позвала к себе Екатерина Медичи, ты тоже шел бы с подобными мыслями и с таким же опрокинутым лицом?

— Но что я ей скажу, Шомберг?

— Тебе и не надо ничего говорить. Ты должен только отвечать на ее вопросы, вот и все. А теперь ступай, я подожду тебя у лестницы.

И, когда Лесдигьер уже повернулся, чтобы идти к покоям королевы, Шомберг внезапно ухватил его за плечо и с улыбкой проговорил:

— Если она будет обижать тебя, зови на помощь.

Войдя в комнату к королеве, Лесдигьер сразу же увидел ее слева от себя, напротив окна с цветными стеклами. Она сидела на диване, обитом зеленым венецианским сукном, и гладила маленькую белую пушистую собачонку, которая сидела у нее на коленях. На ней был изящный розовый халат, выполненный и расшитый лионскими ткачами, а на голове против обыкновения не было ничего, и Лесдигьер впервые увидел, как красиво уложены ее волосы. Напротив нее, в двух шагах, стоял столик, накрытый атласной голубой скатертью, на нем были какие-то флаконы, мази, бокал и графин с водой.

Жанна повернула голову и с улыбкой посмотрела на вошедшего.

— Входите, мсье Лесдигьер, что же вы встали у дверей.

Он подошел поближе и остановился, держась рукой за край стола.

— Садитесь, не стойте. Полно, вы ведь не на официальном приеме, я позвала вас как старого знакомого, чтобы послушать о том, как прошло ваше путешествие. Ведь вы мне расскажете, я надеюсь, как поживает герцогиня Д'Этамп и как чувствует себя господин Матиньон? Ну, и об остальном тоже.

— Ваше величество, я шел к вам с единой мыслью — увидеть вас здоровой и веселой, такой, какой мы привыкли видеть вас всегда, и этим успокоить свою душу.

— А, вам, наверное, наговорили невесть сколько про мое внезапное недомогание, и вы, конечно, уже вообразили себе, что королева Наваррская лежит на смертном одре?

— Все было почти так, и когда адмирал сказал нам, что состояние вашего здоровья вызывало даже опасение за вашу жизнь…

— Ох, уж мне этот адмирал… Вечно он сгущает краски. А вы и поверили ему? Нет, граф, не для того несу я на своих плечах бремя королевы протестантов, чтобы раньше времени отдать свое тело земле, а душу вручить Богу и предать этим самым святое дело, за которое мы воюем. Не дождутся они этого от меня. Я еще сильна духом и здоровьем, и никакой недуг не в состоянии сломить меня, покуда жива святая вера и доколе живы будут люди, для которых она и только она является светочем жизни. Ну вот, я вижу, как разгладился ваш лоб и потеплел взгляд. Вы и в самом деле опасались за мою жизнь, Лесдигьер?

Она с любопытством и блуждающей улыбкой на губах смотрела на него, ожидая ответа. Но услышала не то, что хотела, а потому улыбка медленно, будто нехотя, начала сползать с лица.

— Да, ваше величество, — ответил Лесдигьер, — и вы хорошо знаете об этом, потому что я являюсь одним из тех людей, о которых вы только что говорили и которые всегда готовы по первому вашему зову отдать за вас свою жизнь.

— Не за меня, граф, а за нашу святую веру.

— Нет, ваше величество, за вас, потому что вы даже вообразить себе не можете, как благоговейно любим мы свою королеву. Ведь это ее стараниями был подписан такой долгожданный мир, и благодаря ей мы обрели свободу вероисповедания во всех областях Франции.

— Благодарю вас, Лесдигьер, за теплые слова. Но что я могла сделать одна, без вас, моих верных соратников, которых я всех одинаково люблю?

— Под вашим знаменем и с вашим именем на устах шли мы в бой, ваше величество, и не было для нас ничего прекраснее, чем умереть за нашу веру и за вас.

— Благодарение богу, теперь этого не потребуется, граф, если, конечно, эти фанатики-паписты не дерзнут вновь открыто напасть на нас и развязать войну.

Лесдигьер был серьезен. Ему не совсем нравился тот холодный, официальный тон, которым говорила с ним Жанна. Но он упустил благоприятный момент. Поздно поняв это, он постарался хоть немного исправить положение, дав понять Жанне Д'Альбре о необходимости некоторого смягчения тона беседы. Это граничило с дерзостью, но он решил, что имеет на это право, потому что испытывал к ней с недавнего времени не только верноподданнические чувства, о которых с минуту назад говорил, и этим своим замечанием хотел дать ей понять об этом.

Догадается ли она?..

Несколько секунд он хранил молчание, потом медленно проговорил, не глядя на нее и с трудом подбирая слова:

— Не будет ли с моей стороны нескромностью попросить ваше величество об одной маленькой услуге…

— Вы хотите меня о чем-то попросить? — Она с интересом посмотрела на него, и ее красивые карие глаза заблестели в полутонах солнечных лучей, пробившихся в ее покои сквозь мозаику стекол. — Говорите, граф, я постараюсь в меру своих сил сделать то, о чем вы меня попросите.

— Ваше величество, я просил бы вас… я хотел бы… — Пауза. Потом взгляд на нее. И снова глаза вниз. — Я хотел бы, ваше величество, чтобы вы не называли меня графом… во всяком случае, на неофициальном приеме. Прошу вас простить меня…

Она внезапно звонко и весело рассмеялась, потом с удивлением вскинула брови:

— Почему? А, понимаю, вы еще не успели привыкнуть к вашему новому титулу. Ничего, привыкнете, уверяю вас. Впрочем, если вам так этого хочется, я не буду вас так называть. Но не станете же вы просить всех об этом?

— Нет. Мне достаточно будет того, что моя королева будет называть меня так, как зовут меня мои друзья и хорошие знакомые.

— Как вы сказали? Моя королева?..

Их взгляды встретились. В ее глазах он прочел любопытство, смешанное с изумлением. И Лесдигьер подумал, уж не совершил ли он оплошность, позволив себе ни с того ни с сего такую фамильярность, за которую сейчас получит нагоняй. Он хотел уже было попросить у нее прощения за свои необдуманные слова, как внезапно она проговорила с легкой улыбкой на губах:

— Никто меня еще так не называл, даже мой покойный супруг… И я никому бы не позволила так обращаться ко мне, но вы… вам я прощаю, Лесдигьер, как может простить женщина чересчур большую вольность по отношению к ней своего любовника. Но у нас с вами другие позиции, и я прощаю вас, как королева прощает своего верноподданного, которого она любит как мать. Но прошу вас, не забывайтесь впредь.

Если бы знала она тогда, что пройдут всего лишь сутки, и она возьмет эти свои слова обратно. Сутки… Как это мало в бесконечном потоке человеческой жизни и как это бывает порою много, если в течение этого времени жизнь круто меняется и уходит в другое русло.

Лесдигьер сразу же остыл и взял себя в руки, услышав последние слова Жанны Наваррской; он понял, что беседа их носит чисто официальный, ну, в крайнем случае, дружеский характер, но отнюдь не тот, который он себе вообразил. Он горько улыбнулся своим мыслям и подумал, что Шомберг был прав, когда напутствовал его последним словом.

— Простите, ваше величество, я, кажется, забылся.

— А чему это вы улыбаетесь, Лесдигьер? Уж не воспоминаниям ли о том времени, которое вы провели в обществе ваших друзей у герцогини Д'Этамп? Однако улыбка у вас получилась какая-то вымученная, словно что-то омрачило радость вашего путешествия. Почему вы не расскажете мне об этом? Говорите, я с удовольствием послушаю ваш рассказ. Итак, как поживает наша добрая приятельница герцогиня?

Это была первая игла ревности, кольнувшая Жанну в сердце. В самом деле, не о любовнице ли, оставленной им в замке герцогини, думал он сейчас, когда она увидела на его лице улыбку сожаления?

И Лесдигьер, который уже решил, что на этом их беседа закончилась, и с облегчением подумал, что ему пора уходить, ибо он стал чувствовать себя неловко, незаметно для Жанны тяжело вздохнул и принялся рассказывать о том, как они с Шомбергом провели время в обществе герцогини Д'Этамп.

Когда рассказ был окончен, королева, не уловив в тоне и поведении Лесдигьера ничего, что подтвердило бы ее подозрения, успокоилась и, рассмеявшись, спросила:

— Значит, вы все-таки привели этих лошадей, которых Матиньон вознамерился перевоспитать на протестантский манер? И что же герцогиня? Поблагодарила она своего кавалера?

— Надо полагать, что так, ваше величество, хотя никто не присутствовал при этой сцене.

— Благодарю вас, Лесдигьер, что вы пришли ко мне, — сказала Жанна некоторое время спустя, — ваш визит доставил мне приятное развлечение, и теперь я окончательно поправлюсь, потому что именно такой непринужденной и задушевной беседы мне как раз и не хватало все эти дни. Разве с адмиралом или с кем-либо еще могла я так мило поболтать?

Лесдигьер поднялся, чтобы уходить.

— Кстати, вы не собираетесь никуда уезжать в ближайшие дни?

— Нет, ваше величество. Правда, я намеревался привезти сюда свою дочь Луизу.

— Привезите ее, мне будет очень радостно ее видеть… Бедное дитя… С вашего позволения, Лесдигьер, я постараюсь заменить ей мать…

— Я был бы только счастлив, ваше величество…

— Поставьте меня в известность, если адмирал пошлет вас куда-нибудь или вы сами надумаете уехать.

— Я никуда не уеду без вашего на то соизволения.

— Ну что вы, вы неправильно меня поняли. Вы абсолютно вольны в своих действиях и влечениях.

— И все же я обещаю вам, что сразу же сообщу вам, согласно вашему желанию, как только мне придется покинуть Ла Рошель.

— Хорошо, граф.

— Позвольте мне откланяться, ваше величество.

И Лесдигьер ушел. Но как дорого дал бы он, чтобы увидеть сейчас, как Жанна, оставшись одна, зашлась в сильном кашле, потом согнала с колен собачонку, рывком поднялась с места, прошла через всю комнату и, остановившись у окна, принялась в бессильной ярости ломать пальцы на руках.

В коридоре Лесдигьера ожидал неизменный Шомберг, и, едва его друг спустился с лестницы, как он тут же подбежал к нему:

— Ну, что?

— Ни слова о любви.

— А что я тебе говорил?

— А я-то, глупец, вообразил себе…

— А глаза? Ее глаза, Франсуа? Ведь это зеркало женской души!

— В них не было ничего необычного.

— Ты хорошо в них смотрел?

— Я не сводил с нее взгляда.

— Значит, в прошлый раз тебе показалось.

— Я не мог ошибиться.

На что Шомберг, немного поразмыслив, философски изрек:

— Коли так, то она — охотник, а ты для нее — всего лишь загнанная добыча. И, как умный охотник, она ждет своего часа, который, и она уверена в этом, скоро наступит. Ты сам начинаешь верить, вот что ей нужно. Еще одно свидание — и ты окажешься в капкане. Это произойдет, быть может, даже раньше, чем ты думаешь.

Лесдигьер только вздохнул в ответ.

Глава 3

Визит коннетабля

В этот же вечер пришло известие о том, что в Ла Рошель направляется маршал Франсуа де Монморанси в сопровождении полусотни всадников. На другой день он должен быть уже здесь. И действительно, после полудня дозорный с башни сообщил, что вдали показался небольшой конный отряд, который неторопливо движется к городу по дороге из Ниора.

Высланные вперед двое трубачей возвестили, что у стен города ожидает коннетабль Монморанси с охраной. Поскольку соответствующие распоряжения на этот счет были уже отданы заранее, стражники открыли ворота, и новый коннетабль въехал в город в сопровождении своих всадников, на древках копий которых красовались знамена и вымпелы с лилиями царствующего дома династии Валуа.

И первым же, кого увидел Монморанси, был Лесдигьер во главе отряда гугенотов. Они подъехали друг к другу и улыбнулись как добрые старые знакомые.

— Так вот вы где теперь, граф, — произнес Монморанси, — а я-то уж думал, что больше не увижу вас или, во всяком случае, это произойдет очень не скоро. И Шомберг с вами? Право, вы оба — как Кастор и Полидевк: вчера католики, сегодня — гугеноты.

— Я рад вас приветствовать и видеть в добром здравии, монсиньор, — наклонив голову ответил Лесдигьер. — Но, признаюсь, чрезвычайно удивлен вашей осведомленностью по поводу моей персоны.

— Да ведь слухами земля полнится, Лесдигьер, — ответил коннетабль. — Но удивляться все же не стоит, ведь не о простом человеке идет речь, а о том, чье имя всего лишь год или два тому назад было на устах у всего Парижа.

— Что же сейчас, оно уже забыто?

— О вас по-прежнему говорят повсюду, так что вам стоит только вернуться в Париж, как толпы фрейлин начнут осаждать ваше жилище, капитан.

— Я не спешу туда, монсиньор, — ответил Лесдигьер. — Слишком мало веры у адмирала в добрые намерения королевы-матери, и пока он сам не решится показаться при дворе, мы, его верные слуги, останемся при нем.

— Значит, вы служите теперь ему?

— Я слуга нашей святой веры, монсиньор, за которую сражается адмирал.

— Браво, Лесдигьер. Видит Бог, как горько я жалею о том, что не вижу вас больше подле себя. Но я не осуждаю вас, ибо знаю, что с вами произошло. На вашем месте я поступил бы так же.

— Благодарю вас; я рад, что вы поняли меня и не сердитесь.

— Смею надеяться, мой храбрый гвардеец, что когда-нибудь все же вы вернетесь ко мне.

— Монсиньор, я всегда был и остаюсь вашим покорным слугой. Мой друг Шомберг готов заверить вас в том же.

Шомберг молча, склонил голову.

На этом их беседа закончилась, и они направились к замку, где уже ожидали коннетабля, привезшего, вероятно, какие-то важные известия, все вожди гугенотской партии.

В зале с двумя высокими окнами и длинным столом с резными ножками находились Жанна Д'Альбре, адмирал Колиньи, принц наваррский Генрих, его брат принц Конде, супруга Людовика Конде Франсуаза де Лонгвилль и Ла Ну. Все стояли и молча, ждали появления коннетабля Франции, о котором только что доложил дежурный офицер.

Монморанси вошел, одетый в синий бархатный костюм, прикрытый голубым плащом, и сразу же снял шляпу, дабы показать, что он здесь всего лишь гость, а не властелин.

— Я рад приветствовать вас, господа, в вашем доме, — произнес он и, подойдя к королеве Наваррской, почтительно поцеловал ей руку. — Я счастлив, ваше величество, что вы уже вполне здоровы. Пока я добирался сюда, мне сообщили, что вы тяжело больны.

— Благодарю вас, герцог, я абсолютно здорова, а слухи о моей болезни были, конечно же, явно преувеличены.

— Как бы там ни было, я рад видеть вас, мадам, а также всех вас, господа, в добром здравии.

Легким кивком головы присутствующие выразили герцогу одобрение и признательность за его слова, а затем стали рассаживаться на стулья, стоящие вокруг стола. Лесдигьер с Шомбергом, которые и сопровождали коннетабля хотели было выйти, чтобы не присутствовать при разговоре, который их непосредственно не касался, как вдруг Жанна Д'Альбре воскликнула:

— Нет, нет, господа, останьтесь здесь. Никаких секретов ни у кого и ни от кого здесь нет, тем более от наших храбрых капитанов. Станьте по эту сторону дверей, это одновременно будет для нас лучшей охраной.

И при этом так выразительно посмотрела на Лесдигьера, что это сразу же всем бросилось в глаза. К тому же чересчур длительным был этот взгляд, и даже Монморанси удивленно посмотрел на королеву. А Лесдигьер, хорошо помня вчерашний разговор и урок, усвоенный им, как ни в чем не бывало отвернул лицо в сторону и бесстрастным взглядом уставился в окно.

Легкое облачко грусти пробежало при этом по лицу Жанны Д'Альбре, но она, женщина волевая, тут же взяла себя в руки и с улыбкой обратила взор на присутствующих. И только Шомберг заметил это облачко и отметил про себя легкую тень вымученности на губах Жанны, когда она повернулась к коннетаблю.

И никто из сидящих за столом, и сам Лесдигьер, не поняли, что сделала она это нарочно, чтобы ни у кого не оставалось больше никаких сомнений и чтобы перестали наконец распускать всевозможные сплетни у нее за спиной.

Один Шомберг догадался об этом. Едва эта мысль пришла ему в голову, он тут же наклонился к уху Лесдигьера, собираясь поделиться с ним своим открытием, как вдруг услышал:

— Господин Шомберг, будьте так любезны, отдайте приказание, чтобы нам принесли вина. Или нет, лучше сами сходите в подвал, на ваш вкус и опыт мы вполне полагаемся.

— Слушаюсь, ваше величество. — И Шомберг исчез за дверями.

Едва Шомберг ушел, Жанна Д'Альбре повернулась к Монморанси:

— Мы рады видеть вас у себя, герцог. Вы, кажется, единственный человек при дворе Карла IX, кто открыто симпатизирует Реформе и, будучи католиком, терпимо относится к вопросам веры.

— Отнюдь не единственный, ваше величество.

— Вот как! Значит, партия политиков не столь уж и малочисленна, как о том говорят? Кто же еще радеет о благе государства, а не только о том, как поцеловать пятки Филиппу II и истребить французских гугенотов?

— Это всем известные Салиньяк, Пишель, Депанс, Монлюк…

— Как, и этот тоже? Волк в овечьей шкуре! Ох, уж мне этот Монлюк! Всю жизнь преследует меня, словно охотник свою добычу. Но Монтгомери разбил его в Лангедоке, и теперь он зализывает раны где-то в Жеводане.

— Он уже вернулся оттуда с остатками войска и теперь мирно почиет на лаврах победителя и рьяного борца за католическую веру.

— Двуличная лживая свинья! Попадись он мне в руки, я приказала бы его четвертовать.

— Его можно понять: он выполняет приказы короля.

— Или, вернее, его мамочки. Что может приказать этот тщедушный припадочный юнец, который держится за юбку своей матери, но при этом не прочь заглянуть и под платье собственной сестры.

— Туда заглядывает не он один. Его сестричка отличается фривольным поведением и не в силах отказать никому, кто посмотрит на нее похотливым взглядом. Совсем недавно лавры победителей на этом поприще стяжали себе ее братец Генрих Анжуйский и его фаворит мсье дю Гаст. Но после того, как обнаружилась ее связь с Гизом…

— Как! Она уже перебралась в постель к Гизу?

— Ну и детки у мадам Екатерины! — со смехом воскликнул Генрих Наваррский. — Какой-то вертеп разврата, а не царствующий дом. Теперь я начинаю верить предсказаниям астрологов о скором вымирании династии Валуа.

— Здесь смеха мало, — нахмурила брови Жанна. — Через эту связь Лотарингский дом продвинется к трону! Дело может дойти даже до того, что они сметут Бурбонов, первых принцев королевской крови! Вот куда стремятся Гизы, и вот о чем надлежит подумать.

— Опасения вашего величества не напрасны, — кивнул коннетабль, — и, к счастью, их разделяет и сама Екатерина Медичи. Она ведь понимает, как это опасно для ее детей. Гизы нужны ей были как оппозиция протестантам, теперь они стали опасны, и король принял свои меры во избежание усиления могущества Лотарингского дома.

И Монморанси загадочно улыбнулся при этих словах.

— Что же предпринял король? — живо спросил адмирал. — Удалил Гиза?

— И да и нет. Оба, дядя и племянник, сами ретировались, причем весьма поспешно, ибо жизни Гиза-младшего угрожала смерть. Узнав о шашнях сестренки, король приказал убить его, а принцессу Марго просто-напросто выпорол, запретив ей впредь заниматься чем-либо подобным.

— Выпорол? — вскинула брови Жанна. — Как же он это сделал?

— Очень просто: ей приказали прийти в зал, где ее уже поджидали сам король и его матушка. Они закрыли за нею двери, сорвали с нее одежду и нещадно исколотили бедняжку, причем лупили, не стесняясь, по самым интимным местам. Бедная принцесса целую неделю после этого не могла присесть, чтобы не охать и не ахать при этом.

Все присутствующие сдержанно посмеялись, услышав такие пикантные подробности.

— А Гиз? Что же предпринял он в ответ на это?

— Он просто-напросто бежал из Лувра и заперся в своем особняке. А когда узнал, что его хотят убить, тотчас объявил о своей свадьбе с Екатериной Клевской, дочерью герцога Неверского.

— Так, так, — протянула Жанна. — Значит, Гиз-младший женится. Когда же свадьба?

— Она состоится со дня на день. Король, кажется, успокоился, а его матушка даже выразила желание почтить своим присутствием молодую чету на их бракосочетании.

— А что же кардинал, его дядя? Насколько мне представляется, он был бы рад такому союзу, а поскольку его племянник попал в опалу, то и он окажется там же?

— Кардинал уехал в Реймс, поближе к своим владениям. Там он чувствует себя в безопасности и будет ожидать, покуда пройдет гнев короля.

— Почему же до сих пор толстушку Марго не выдадут замуж за какого-нибудь суверенного государя? — внезапно спросил Конде. — Ведь, кажется, возможностей для этого предостаточно, взять к примеру Филиппа II. Или Екатерина Медичи не хочет строить счастье своей младшей дочери на прахе старшей?

— Ему не нужна французская принцесса, он удовольствовался старшей дочерью императора Максимилиана, а королю Франции оставил младшую. Надо было видеть при этом злость мадам Екатерины. Возможно, в пику Филиппу она и решила заключить мир с гугенотами. Пусть позлится, не будет своевольничать. Да и то сказать, мало того, что этот фанатик угробил дочь Екатерины Елизавету, он еще и обрек на смерть в тюрьме своего сына дона Карлоса, на которого королева-мать тоже имела виды.

— Я всегда считала его чудовищем, — с негодованием воскликнула королева Наваррская. — Меланхолик! Черный рыцарь печального образа! В своем слепом поклонении вере он готов шагать по трупам друзей и врагов, лишь бы это было угодно другому фанатику — Пию V. А императору я все же напишу: где были, в самом деле, его глаза? Отдать свою дочь в жены этому врагу всего живого на земле!.. Простите, коннетабль, я перебила вас. Какие же еще партии рассматривались для принцессы Валуа?

— Были планы выдать ее замуж за дона Себастьяна Португальского. Однако посланные туда эмиссары нашли, что этот ипохондрик еще более туп и невежественен, чем Филипп II. А поведение его было настолько странным, что объяснить сие можно было лишь помутнением рассудка, так что вариант этот не отпал.

— И бедная принцесса, невзирая на такое обилие женихов, осталась в девках! — не сдержался Генрих Наваррский. — Им надо было выдать ее замуж за родного брата Анжу, вот была бы семейка! Настоящие Валуа! Бедная мадам Екатерина, мне ее искренне жаль. В Лувре, наверное, не осталось ни одной постели, в которой не валялась бы эта шлюха, вполне достойная своей мамочки, переспавшей со всеми итальянцами, которых она привезла с собою из Флоренции.

— Самое интересное, сир, в том, что королева-мать как-то доверительно шепнула мне, что мечтает выдать свою дочь замуж за…

— За кого же? — живо заинтересовался Генрих.

— За вас, сир. Этим она думает навсегда примирить обе враждующие партии, доказав этим самым свою искренность в отношении договора с протестантами, что, по ее мнению, должно обеспечить на веки вечные мир в королевстве. Этот пункт, кстати, оговорен и в мирном договоре.

Генрих от души рассмеялся, потом, взглянув на серьезное лицо матери, сразу осекся и воскликнул:

— А обо мне она при этом подумала? Каково мне будет обнимать свою супругу после липких и грязных пальцев придворных волокит ее матери?

— Соображение безопасности и благосостояния государства должно быть выше личных соображений, сир. Таковы законы как внутренней, так и внешней политики любой страны. На этом, в конце концов, и стоят троны европейских держав. Однако вам рано еще беспокоиться по этому поводу, королева-мать только намекнула, но ничего пока не решила.

— То, что вы сообщили, герцог, весьма любопытно и заслуживает внимания, — внезапно произнесла Жанна. — Мы с сыном подумаем об этом, и к тому времени, как мадам Екатерина соизволит сделать нам предложение, у нас будет готов ответ.

— Ты это серьезно, мама? — спросил Генрих.

— Не знаю, — неуверенно ответила она, — я тоже еще ничего не решила. Но у нас с тобой еще будет время поговорить об этом. Так кто же предложил Карлу в жены младшую дочь Максимилиана? Неужто сам император? Впрочем, я догадываюсь: дело рук Филиппа.

Монморанси с интересом посмотрел на королеву:

— Как вы догадались, ваше величество?

— Я не была бы королевой Наваррской, если бы не поняла этого. Король Испанский не желает терять родственных связей с домом Валуа; таким образом, он хочет воздействовать на Францию и сделать ее раз и навсегда католической державой. Нам необходимо что-либо противопоставить этому, и если мадам Екатерина имеет свои планы в связи с обручением ее дочери, то у нас они будут свои, направленные на поддержание нашей веры в противовес католической. И она внимательно посмотрела на сына:

— Ты понимаешь меня, Генрих? Готов ли ты пожертвовать собой, коли будет согласие королевы-матери и короля на эту свадьбу?

Генрих помолчал, потом повернулся к брату:

— Ну что, Конде, возьмем в жены дочку Генриха II? Заодно породнимся с коннетаблем Монморанси, ведь Диана де Франс тоже дочь короля Генриха.

Конде оглядел всех по очереди, помедлил с ответом и неожиданно произнес:

— Если только это не ловкий ход, чтобы отравить будущего главу протестантов в собственном доме, а заодно и устранить первого претендента на престол.

В зале повисло тягостное молчание. Нельзя было не признать справедливость слов Конде, и каждый по-своему думал теперь над тем, что он сказал.

Молчание нарушила Жанна:

— Вы слишком сгущаете краски, Конде. Вряд ли она решится на это.

— Она может решиться и не на такое, — поддержал Конде адмирал. — Разве не испытали вы на себе коварство Екатерины Медичи? Разве не известна вам ее лживая и вероломная натура? Конде прав: тут есть над чем подумать.

— Хорошо, — нахмурилась Жанна, — остановимся пока на этом. Предложение заманчивое, но в то же время и опасное. Подождем событий. А герцог Монморанси, надеюсь, будет нас информировать о том, что предпринято в отношении предстоящей женитьбы, если, конечно, королеве-матери не вздумалось таким образом пошутить.

— Ваше величество, я буду держать вас в курсе всех событий, касающихся этого дела. Вы будете сразу же извещены мною о малейших изменениях в планах королевы-матери. Слава богу, она мне еще доверяет, недаром сделала коннетаблем. Кроме того, у меня есть другие каналы, например, моя жена Диана, которую любит и почитает ее приемная мать.

Жанна кивнула:

— Я уже говорила и еще раз повторяю, герцог, вы единственный человек при дворе, кого я искренне люблю и кому безоговорочно доверяю. Капитан Лесдигьер много хорошего рассказывал мне о вас… Очень жаль, что ваша супруга не находится при мне, она была бы мне как родная сестра, хоть и приходится племянницей. Но вы не рассказали нам о том, что же происходит в самом Париже? Как народ воспринял это перемирие? Ведь не секрет, что Сен-Жерменский договор расценивают как унизительную капитуляцию вдовствующей королевы Франции перед королевой Наварры.

— Народ ликует и искренне рад. Во всяком случае, создается такое впечатление. По приказу короля с Гревской площади и Монфокона убрали виселицы, чучела сожгли и предали забвению.

— Какие виселицы? Какие чучела? О чем вы, герцог? — спросил Колиньи.

— Ах да, вы же не знаете. Король приказал сделать чучела всех протестантских вождей и повесить их принародно на Сен-Жан-ан-Грев. Первым повесили вас, господин адмирал; ваш дом полностью разграбили, а имущество продали.

— Бессовестные негодяи! — вскипел адмирал и в сердцах хватил рукой по столу. — Так они думали расправиться со мной? Несчастные чернокнижники! Сами твердят о превосходстве своей религии над всеми другими, а между тем слепо верят всяким шарлатанам и колдунам, которые путем изготовления чучел пытаются убедить этих фанатиков, что именно таким образом можно и должно уничтожить своего врага!.. Там что же, Монморанси, были и другие виселицы?

— Да, и на них были повешены чучела других протестантских главарей.

— Жалкие, хилые выродки вместе с их епископами и кардиналами! И они еще смеют поносить нашу церковь и нашу веру, которая призывает не верить во все эти чудодейственные ритуалы, созданные, чтобы выбить человека из колеи, совершенно затуманить ему голову и заставить его поверить в присутствие каких-то кабалистических сверхъестественных сил!

— Увы, но приходится признать справедливость ваших слов, адмирал. Иначе как тупостью и мракобесием церковников это не назовешь.

— Не было ли посла от Елизаветы Английской ко французскому двору? — спросила Жанна Д'Альбре. — Я писала ей; она не прочь взять в мужья одного из сыновей мадам Екатерины.

— Королева-мать живо ухватилась за это предложение и показала послу своего Анжу, а потом отправила с ним его портрет. Но Елизавете он не понравился. Так она и написала Екатерине, хотя подоплека отказа другая: она попросту не пожелала делить трон с принцем Французским, которому, как она полагает, нужна не она сама, а ее королевство. К тому же он был слишком юн для нее. Ничуть не смущаясь этим, королева-мать предложила ей последнего своего сына — Франциска Алансонского, но и тут семейство Валуа постигла неудача. Елизавета слишком хитра и никому не позволит быть хитрее себя.

— Жаль, — медленно проговорила королева Наваррская, — мы должны что-то противопоставить католической партии при дворе, но пока ничего не получается. Я еще раз напишу Елизавете, ее позиция остается для меня загадкой.

— Наверное, ее можно понять не только как правительницу, но и как женщину, ведь ей стукнуло уже тридцать семь, а герцогу Анжуйскому всего лишь девятнадцать.

Елизавета и сама подчас шутила по этому поводу. Узнав о возрасте претендента на ее руку и сердце, она с деланным смехом произнесла, обращаясь к своим придворным:

— Что скажут люди об этом? Как вы думаете?

Те отвечали, что их королева все еще молода и хороша собою, поэтому разница в возрасте едва ли будет бросаться в глаза. Ответить по-иному — значило бы вызвать у повелительницы гнев.

— Чушь! — возразила им на это королева. — Они скажут, что я выхожу замуж за собственного сына!

Жанна с некоторым отчаянием подумала про свои годы: она была на пять лет старше Елизаветы. Но другая мысль тут же отогнала эту — она ведь не собирается замуж!

Монморанси неожиданно повернулся к принцессе Конде:

— Король выражает глубокую скорбь по поводу кончины вашего мужа, мадам, и просит вас явиться ко двору, где вам будет оказан самый радушный прием.

— Да как он смеет! — вскричал юный Генрих Конде и вскочил из-за стола. — Являться ко двору, где живут убийцы моего отца и вашего мужа, сударыня! Видеть перед собой ежедневно гнусную рожу герцога Анжуйского и знать, что не сможешь убить его и этим самым отомстить!

— Добираются потихоньку до каждого из нас, — подал голос из своего угла адмирал. — Начинают с мадам герцогини, следом за которой думают заманить туда же и ее приемного сына, потом позовут меня якобы для того, чтобы решать важные государственные дела, ну а напоследок устроят свадьбу с королем Наваррским. Вот и нет никакой Ла Рошели! Будет только мрачная тюрьма, называемая Лувром, будут заговоры, интриги, яды, шпаги и кинжалы. Останетесь вы, ваше величество, — он посмотрел на королеву Наваррскую, — но и до вас они вскоре доберутся, заманив к себе под каким-нибудь предлогом, уж помяните мое слово.

— И все же я поеду, господа, раз король так хочет, — неожиданно объявила Франсуаза де Лонгвилль. — Поеду, во-первых, для того, чтобы быть в курсе всех событий и сразу же сообщить вам, если итальянка начнет плести против вас сети, а во-вторых… — тут она осеклась, не зная, как продолжить, но быстро нашлась: — во-вторых, я так давно не видела брата, а ведь он теперь принц крови.

Никто не знал, почему запнулась внезапно принцесса Конде. Знал лишь один ее приемный сын Генрих, что в Париже у герцогини де Лонгвилль есть любовник, которого зовут Клод де Клермон-Тайар, приятель Лесдигьера. К нему она и собиралась поехать и поэтому сразу же ухватилась за возможность покинуть Ла Рошель, которую так кстати предоставил ей коннетабль. Но никто из них не знал, что Клермон-Тайар был убит в сражении при Монконтуре. Узнает об этом герцогиня лишь в Париже. Сейчас она сидела за столом, в нетерпении ломая пальцы на руках, договаривалась с Монморанси о том, когда им надлежит выехать.

— С удовольствием отправлюсь вместе с вами, мадам, и обеспечу вам в пути самую надежную охрану, — пообещал коннетабль.

— Благодарю вас, герцог, — ответила Франсуаза и вся засветилась от счастья, вызвав этим недоумение у всех присутствующих, за исключением Конде, который только криво усмехнулся.

— Больше король никого не желает видеть? — с некоторой долей сарказма спросила Жанна Д'Альбре. — Например, моего сына, своего кузена, к которому всегда испытывал самые дружеские чувства?

— Именно это и является целью моего визита к вам, ваше величество, — ответил Монморанси. — Карл IX выражает горячее желание видеть у себя короля Наваррского.

— Ну вот, что я говорил? — развел руками адмирал.

— Значит, он тоже склоняется к этому брачному союзу? — продолжала королева. — Иначе, зачем ему мой сын?

— Не совсем так, ваше величество, хотя, не буду скрывать, что он был бы не против этого союза. И дело тут даже не столько во внешней политике, сколько в семейных неурядицах. Карл не любит своего брата Анжу: лавры победителя при Жарнаке и Монконтуре не дают ему покоя. Зависть к брату гложет его сердце и, желая показать всем, что он более дальновиден и не менее смел и решителен, он надумал выступить в Нидерланды, чтобы разбить там испанцев и прибрать эту богатую страну к своим рукам. Замысел двоякий: одновременно он хочет отомстить Филиппу II за то, что тот гневно выступил против предполагаемого брака герцога Анжуйского и Елизаветы Английской. Брака, который был бы выгоден Франции как средство объединения с Англией в борьбе против возрастающего могущества испанского короля. Вам, сир, король готов предоставить командование армией. Во главе второй поедет он сам. Что касается самого Карла, то в ноябре намечено его бракосочетание с Елизаветой Австрийской. Свадебные празднества состоятся в Мезьере. И король хотел бы, чтобы по этому случаю рядом с ним находился его кузен Генрих Наваррский, а не его братья, которых он, и в этом нет секрета, открыто ненавидит.

— Я не могу так сразу согласиться на это предложение, — ответил юный принц, — не согласовав этого с моей матерью и своей совестью. Предложение слишком заманчивое, чтобы на него можно было так сразу дать ответ.

— Эти слова вы можете передать вашему королю, герцог, — поддержала сына Жанна Д'Альбре, — а если он заупрямится и начнет ругать вас, скажите, что свобода и чистый воздух юга для короля Наваррского неизмеримо дороже, нежели тюрьма и отравленная атмосфера севера. Но не будем впадать в крайности, обещаю вам, что мы подумаем над предложением Карла Французского и в самом скором времени дадим ответ.

— Одним словом, вы не решаетесь?

— А как бы вы поступили, герцог? Отправили бы вы своего единственного сына в пасть этой волчицы, которая только и ждет подходящего момента, чтобы избавиться разом от протестантских вождей? Я целиком и полностью разделяю ваши опасения, адмирал. Не будем торопить события, герцог, слишком еще свежи в нашей памяти смерть Людовика Конде и массовые убийства гугенотов, совершаемые с молчаливого согласия правительства. А теперь, господа, — и Жанна с улыбкой оглядела всех присутствующих, не забыв одарить им и двух капитанов, сидящих на резных стульях возле дверей, — давайте прекратим на сегодня разговоры о политике…

Она внезапно закашлялась и прикрыла рот платком. Лесдигьера словно пружиной подбросило со своего места. Генрих Наваррский схватил мать за руку, пытливо заглядывая ей в лицо. Но она ласково положила свою ладонь на его руку и улыбнулась ему:

— Ничего, ничего… Герцог, вам, наверное, хочется отдохнуть с дороги, да и не ошибусь, если скажу, что вы голодны. Нам всем не мешает отдохнуть, господа, а поэтому все свободны. Утром мы еще обдумаем и обговорим некоторые детали сегодняшней беседы с коннетаблем Монморанси. Господин Шомберг, вам я поручаю нашего гостя. Позаботьтесь о том, чтобы его светлость не испытывал ни в чем недостатка в нашем замке.

Шомберг поклонился.

Жанна поднялась, за ней встали остальные и направились к дверям, услужливо раскрытым с обеих сторон капитанами. Пропустив всех впереди себя, Шомберг с Лесдигьером тоже хотели выйти, но неожиданно Лесдигьер почувствовал, как королева Наваррская, которая одна оставалась в зале, легко удержала его сзади за рукав камзола.

Он обернулся.

— Останьтесь, Лесдигьер, — тихо произнесла Жанна, — мне нужно вам кое-что сказать.

Друзья переглянулись. Шомберг вышел и молча, затворил за собой двери.

Глава 4

Предсказание цыганки

Оставшись одни, Жанна Д'Альбре и Лесдигьер с полминуты молча, глядели друг на друга, ни слова не говоря. Теперь он понимал, почему она не дала ему никаких приказаний, а доверила заботу о госте одному Шомбергу. Она все заранее обдумала. Он нужен был ей. Лесдигьер чувствовал, что королева задержала его неспроста, но, верный своей службе, а также хорошо помня вчерашний урок, терпеливо ждал ее приказаний. Но, поскольку их не было, и в ее глазах внезапно прочел, что рядом с ним находится теперь вовсе не строгая и надменная королева Наваррская, правительница своего маленького государства, тонкий политик и мудрый стратег с холодным и расчетливым умом, а совсем другая, обычная женщина, далекая от политики и ничуть не похожая на ту, какою она только что была. Как только он понял это, мысли капитана сразу же понеслись в другом направлении, и в глазах его засветилась если не любовь, то безграничное обожание женщины, которая стоит сейчас перед ним в строгом коричневом платье, расшитом серебряными и золотыми нитями и с высоким ажурным белым воротником вокруг шеи.

А Жанна смотрела на него глазами, полными любви, и не знала, как начать такой трудный для нее разговор, варианты которого она уже сотни раз перебирала в уме и не могла остановиться ни на одном и который должен был произойти для нее именно сегодня, потому что больше ждать она не могла. Она, королева Наварры, перед которой склонялись в поклоне правители иноземных государств, которая сама всегда открывала любое совещание и говорила на нем о судьбах держав так свободно, будто речь шла об отдыхе на морском побережье, она, одним своим словом или жестом повелевавшая людьми, отправлявшая их на плаху или возвеличивавшая из безвестности, — теперь оробела перед простым солдатом, который смотрел в ее глаза, не говоря ни слова. И уже тогда она поняла, что не простой смертный стоит перед ней, а тот, кем отныне будут заняты ее мысли, чей образ глубоко вошел в ее сердце, да так и остался там, лишив его покоя.

А Лесдигьер, чувствуя, что с этой минуты эта женщина становится для него всем, — матерью, женой и любовницей одновременно, — он, внезапно понявший, что в течение всей предыдущей беседы она думала только о нем и о предстоящем им объяснении, — не смел начать разговор прежде нее, да и не знал что сказать, и единственное, на что решился, это негромко проговорил:

— Ваше величество… — И опустил голову в поклоне.

Королева медленно развернулась и неторопливой поступью направилась к окну. Остановилась там и устремила взгляд вдаль, на равнины, расстилающиеся в вечерних сумерках за пределами замковых стен.

Лесдигьер не знал, как поступить в этой ситуации, и все так же стоял на месте. Возможно, будь на месте Жанны другая женщина, не столь знатная, он быстро нашелся бы, но перед ним была королева, и это сковывало его движения, лишало способности действовать, думать и говорить.

Она повернула голову и посмотрела на него, догадываясь о его состоянии.

— Подойдите сюда, Лесдигьер…

Голос звучал совсем иначе, чем только что в зале за столом. Это был голос матери, тихо подзывающей к себе любимого сына.

Он подчинился и остановился в трех шагах от нее.

— Ближе…

Лесдигьер сделал еще шаг. Она смущенно улыбнулась:

— Еще ближе… Как вы, однако, нерешительны… Вы так же робки и с другими женщинами? — Она замолчала, с любопытством глядя на него. Потом сделала жест рукой. — Встаньте вот сюда, рядом со мной. Ну, что же вы не отвечаете на мой вопрос?

Лесдигьер готов был провалиться и никогда здесь больше не появляться. Он, смело выходивший рубиться на шпагах и кинжалах один против пятерых, с горсткой смельчаков отчаянно бросавшийся на вдесятеро превосходящего числом врага, — оробел сейчас перед одной-единственной женщиной, которая стояла от него на расстоянии вытянутой руки и с легкой улыбкой на губах глядела на него своими прекрасными карими глазами.

И он ответил на ее вопрос так, как думал и чувствовал:

— Ваше величество, мне никогда еще не приходилось стоять так близко к королеве…

Она улыбнулась еще шире, показав при этом маленькие белые зубки:

— А мне не приходилось быть так близко с другим мужчиной…

Они помолчали, глядя друг на друга. Обоим показалось в эту минуту, что этими двумя фразами они сказали друг другу все, что давно собирались сказать.

Она отвернулась, посмотрела в окно и вдруг ни с того ни с сего спросила:

— Что вы думаете о сегодняшней новости, которую привез нам коннетабль? Я говорю о моем сыне.

Вот уж чего Лесдигьер не ожидал, так это такого вопроса. Все что угодно могла она сказать ему сейчас и ко всему он был готов, но только не к разговору о политике. Лесдигьер, будто его только что окатили ведром холодной воды, с трудом собравшись с мыслями, ответил:

— Не смею дать совет вашему величеству, но считаю, что самым правильным будет не отпускать принца Наваррского в Париж ко двору. Пусть улягутся страсти и окрепнет мир, не стоит раньше времени бросаться в объятия Екатерины Медичи. Как бы они не задушили юного короля.

— Я так и сделаю, как вы сказали.

Она снова повернулась к нему. Больше разговоров о политике не будет; об этом нетрудно было догадаться по выражению ее лица. Щеки начали розоветь, губы дрогнули, и он понял, что решающая минута настала, дальше играть в прятки друг с другом нельзя. Жанна опустила голову и тихо проговорила, словно извиняясь:

— Вы должны простить мне мою вчерашнюю холодность в разговоре с вами…

Так не могла сказать королева, но так могла говорить любящая женщина.

— Могу ли я прощать вас, ваше величество?.. Вас, ведь вы королева, а я всего лишь бедный дворянин.

Все еще не поднимая головы, вся красная от смущения, она ответила:

— Это было бы справедливо, если бы речь шла действительно о королеве и ее подданном, но вы не подданный мой…

— Кто же я?

— Вы… вы…

Она подняла голову. В глазах ее горел не огонь, в них бушевало пламя. Ее лицо было так близко, что ему показалось, будто до объятий — один шаг! Но кто его должен сделать?..

— Вы знаете, какие сплетни распускают о нас с вами наши придворные? — Она, теперь не отрываясь глядела в его глаза.

— Увы, мне это известно, ваше величество.

— Почему же «увы»?

— Потому что сплетни эти — всего лишь плод их воображения и не соответствуют действительности.

Вымученная и виноватая, но вместе с тем и такая милая и ласковая улыбка застыла у нее на губах:

— Слепец, да разве вы не видите, что я отличаю вас одного среди всех? Что же вы думаете, это всего лишь женская прихоть, каприз или желание посмеяться над вами?..

Сердце Лесдигьера забилось так сильно, будто он один сражался против всей армии короля, и от этой битвы зависела жизнь наваррской королевы, которую он обожал и боготворил.

— Но тогда… — уже плохо соображая, что говорит, пролепетал Лесдигьер, — я не вижу объяснений…

— Я королева — вот объяснение всему этому, — произнесла она, не сводя с него своего завораживающего взгляда. — И человек, которому оказываются такие знаки внимания с моей стороны, должен бы сам догадаться… — Она запнулась, прикусила губу и опустила глаза. Видно было, какого труда стоило ей подбирать нужные в эту минуту слова. Наконец она нашла их: — Но вся беда в том, что мне первой придется объясняться вам… потому что вы никогда не сделаете этого раньше меня.

И она глубоко вздохнула.

— Признаюсь вам, ваше величество, — прерывающимся от волнения голосом проговорил Лесдигьер, сам удивляясь собственной смелости, — я начал догадываться… но не смел самому себе в этом признаться…

Она медленно сделала полшага вперед. Теперь их лица были почти на расстоянии ладони одно от другого. Лесдигьер чувствовал на своих губах ее горячее дыхание. Глядя неотрывно в его глаза, Жанна быстро и страстно проговорила:

— Вы догадались? О чем же? Говорите же, Лесдигьер!

— Я не смею, ваше величество, — почти прошептал он.

— Говорите же! Я приказываю вам! — И в ее голосе послышались нотки мольбы.

— Бог простит мне мои слова, как и вы, ваше величество, но я догадывался, что ваше внимание и благоволение ко мне вызваны не чем иным, как…

— Да говорите же вы ради всего святого! Господи…

— Любовью…

Легкий вздох облегчения сорвался с уст Жанны, и благодарная улыбка озарила ее лицо.

— Наконец вы произнесли это слово! Теперь вы понимаете… — она остановилась на мгновение, — что я люблю вас!.. — выдохнула она.

— Да!.. — И Лесдигьер страстным поцелуем припал к ее руке, которую она держала на груди.

— Люблю вас не как королева своего верноподданного, — продолжала она, глядя на свою руку, которую бережно и благоговейно держал в своих ладонях Лесдигьер и к которой он снова припал губами, — а как женщина — избранника своего сердца, о котором она денно и нощно думает, который грезится ей ночами и которому она безоглядно и навсегда готова вверить свою судьбу. А вы, вы, Лесдигьер… — пытливо спросила она, силясь заглянуть в его глаза, — ведь не случайно вырвались у вас вчера те слова, за которые я отругала вас? Они шли из глубины вашего сердца, я чувствовала это; я видела ваши глаза — и поняла, что вы готовы ответить на мои чувства, еще минута — и вы примете меня в свои объятия!.. Но вчера было не время, мой милый кавалер, и я не могла открыться вам. Меня все еще душил проклятый кашель, я еле сдерживалась, чтобы не показать этого вам. Могла ли я в то время говорить о своей любви к вам или выслушивать ваши признания?

— Как я мог не догадаться об этом тогда? — воскликнул Лесдигьер. — Несчастный слепец…

— Вы простили меня?..

— О, моя королева…

Он обнял ее за плечи, и она вся задрожала в его объятиях.

— Называйте меня отныне только так и не иначе, потому что других слов я от вас уже не потерплю… А вы, вы, Франсуа, любите ли вы меня? Скажите, я хочу это слышать…

— Люблю ли я вас, моя Жанна?.. И вы еще спрашиваете? О вас я только и думаю, вас вижу в мечтаниях, вами одной дышу и живу… Я люблю, люблю вас, моя королева… и я готов вам повторить это тысячу раз!

Он упал перед ней на колени и стал покрывать поцелуями ее руки. А она стояла и счастливо улыбалась, закрыв глаза и подняв лицо к небу. Она не желала сейчас думать ни о чем, ничто ее в эту минуту не заботило, — только этот миг блаженства, который поглотил всю ее целиком, без остатка. Он был сейчас для нее самым дорогим, самым желанным на свете. Как долго у нее его не было… А если припомнить, то, наверное, никогда.

— Поднимитесь, Франсуа…

Он поднялся, не выпуская ее ладоней из своих, и целовал их, стоя, а она с улыбкой смотрела на него и говорила:

— Я долго ждала этой минуты. Один Бог видит, как долго. Но не было подходящего случая для нашего объяснения. Ла Рошель нас сблизила и бросила в объятия друг к другу. Вот видите, и война, оказывается, имеет свои положительные стороны; если бы не она, мы с вами, вероятно, так и не открыли бы друг другу своих чувств.

— О Жанна, страшно подумать, что было бы с нами, не встреть я вас тогда в Лувре восемь лет тому назад. А ведь еще тогда я подумал, как вы прекрасны и как недосягаемы в то же время.

— Правда, Франсуа? Вы ведь тоже тогда поразили меня, но разве до любви было нам в те мгновения?.. А теперь мы будем любить друг друга открыто, на зависть всем, ибо наши сердца соединил Купидон.

— Но что подумают наши вожди, моя королева? А ваши придворные?

— Ах, я и сама со страхом думаю об этом. Мой сын меня поймет и не осудит; но все остальные?.. Представляю себе вытянутую физиономию адмирала, этого ходячего кодекса чести, — и Жанна звонко рассмеялась. — Нет, серьезно… Неприступная и неподкупная королева Наваррская… строгая и надменная дама в темных одеждах, с холодным взглядом бесчувственных глаз и без единой тени улыбки на лице… И вдруг?..

Она перестала смеяться, с любовью посмотрела на Лесдигьера, прижала его ладони к своей груди и страстно прошептала, вся подвинувшись к нему:

— Но теперь мне все равно… И я хочу, чтобы вы поцеловали меня…

Этот поцелуй был, наверное, самым сладким в ее жизни, если не считать первых лет ее второго замужества. Она отдалась ему со всей страстью соскучившейся, исстрадавшейся и истосковавшейся по мужским ласкам женщины.

— Я слишком долго ждала вас, Лесдигьер, — шептала она ему на ухо, не выпуская из своих объятий, — но я всего лишь женщина, а меня считают солдатом в юбке… Восемь лет тому назад я потеряла мужа… Он не любил меня, мой Антуан. В последнее время мы были с ним холодны, он хотел даже посадить меня в тюрьму за то, что я стала протестанткой и обратила в эту религию нашего сына… и только любовь к Генриху все еще как-то сближала нас…

— Жанна, Жанна, зачем вы мне все это говорите?

— Потому что теперь я буду вашей, а вы мой, Франсуа!.. С нынешнего же дня, с этой самой минуты вы будете служить мне и никому другому… Вы будете моим телохранителем, я хочу всегда видеть вас рядом с собой… И знайте, если однажды вы окажетесь вдали от меня, то мне будет очень больно и грустно.

— Я сделаю все, что вы пожелаете, моя королева! — пылко воскликнул Лесдигьер. — Я буду вашим слугой, вашей тенью, я не позволю и волоску упасть с вашей головы, моя Жанна…

— Любите меня, Франсуа… — в упоении, закрыв глаза, произнесла она, — знайте, эта любовь будет у меня последней, и в тот миг, когда я потеряю ее, наступит моя смерть. Она наступит гораздо раньше, я знаю это, а потому хочу очертя голову броситься в омут, который называется любовью, и забыть при этом обо всем на свете. Дайте мне эту возможность, Франсуа, и я клянусь вам — вы будете щедро вознаграждены моей искренней любовью к вам.

— Я буду любить вас, моя королева, и ничто на свете не сможет разрушить эту любовь, клянусь вам!

— И я клянусь вам в том же, мой отважный рыцарь!

И неизвестно, сколько еще времени продолжалось бы объяснение в любви этих двух людей, если бы не доложили о приходе пастора, который явился прочесть вечернюю проповедь.

Лесдигьер, весь во власти только что произошедшего, еще пахнущий духами королевы и даже со следами ее помады на губах, спустился по лестнице, ведущей из зала, и первым, кого встретил, оказался принц Наваррский. Видимо, он ожидал его здесь.

— Господин Лесдигьер, — сразу заговорил Генрих, — что вы делали в зале после нашего ухода? Вас не было целых два часа. Вам приказала остаться моя мать?

— Да, сир.

— Зачем? Что она могла говорить вам в течение этих двух часов?

Лгать было нельзя, и Лесдигьер знал это. Тем более что перед ним стоял ее сын.

— Сир, я не могу лгать вашему величеству и как сыну королевы, и как ваш собрат по партии. Королева Наваррская, ваша мать, только что сказала мне, что она…

— Не говорите дальше, Лесдигьер, я избавлю вас от этого труда. Хотите, я скажу, о чем у вас был разговор?

— Признаюсь, сир, вы вывели бы меня из большого затруднения.

— Она объяснялась вам в любви.

— Сир!.. Как вы догадались?

— Это было нетрудно. Во-первых, только слепой мог бы не видеть ваших отношений в последнее время, а во-вторых, от вас несет духами, которыми пользуется моя мать.

— Все, что вы сказали — истинная правда, ваше величество.

Генрих вздохнул и испытующе посмотрел на Лесдигьера:

— А вы любите мою мать?

— Я ни