Book: Проклятие виселицы



Проклятие виселицы

Мандрагора [1], также известна как яблоко Сатаны. Корень холоден и опасен, ибо холод его четвертой степени [2].

Николас Калпепер, английский фармацевт, ботаник и врач (1616-1654)

"Полный травник"


Nous appelons notre avenir I'ombre de lui-méme que notre passeprojette devant nous.

То, что мы называем будущим, это тень, отбрасываемая нашим прошлым.

Марсель Пруст (1871-1922)

Французский писатель, автор романа "В поисках утраченного времени"


Прости своих врагов, но запомни их имена.

Норфолкская пословица


Реквизиты переводчика


Переведено группой «Исторический роман» в 2017 году.

Книги, фильмы и сериалы.

Домашняя страница группы В Контакте: http://vk.com/translators_historicalnovel

Над переводом работали: nvs1408, vasso79, gojungle, mrs_owl и olesya_fedechkin.

Поддержите нас: подписывайтесь на нашу группу В Контакте!


Яндекс Деньги

410011291967296


WebMoney

рубли – R142755149665

доллары – Z309821822002

евро – E103339877377


PayPal, VISA, MASTERCARD и др.: https://vk.com/translators_historicalnovel?w=app5727453_-76316199


Действующие лица


Рассказчик

Ядва — мандрагора


Город Линкольн, Англия:

Гунильда — лекарь

Уоррен — нормандский дворянин

Деревня Гастмир, Норфолк:

Рафаэль/Раф — слуга и друг Джерарда

Джерард Гастмирский — лорд поместья

Леди Анна — вдовая мать Джерарда

Хильда — горничная леди Анны, злющая старая вдова

Уолтер — привратник

Элена — пятнадцатилетняя крестьянка, работает на полях поместья

Сесили — мать Элены

Атен — семнадцатилетний возлюбленный Элены

Джоан — мать Атена

Марион — старшая полевых работниц

Гита — знахарка

Мадрон — слепая мать Гиты

Осборн из Роксхема — бывший военачальник Джерарда

Хью — младший брат Осборна

Рауль — один из членов дружины Осборна


Город Норвич, Англия

Матушка Марго — хозяйка дома

Тальбот — привратник

Люс — проститутка

Финч — маленький мальчик


Город Ярмут, Англия

Мартин — приезжий из Франции


Город Акра, Святая земля

Аяз — сарацинский купец


Пролог

Год 1160 от Рождества Христова

— Мне нужен яд... сейчас... этой ночью. Такой, что убивает наверняка, но не слишком быстро — нельзя, чтобы меня застали рядом, когда он умрёт. — Незнакомец поколебался. — Это должно выглядеть как естественная смерть... чтобы когда обнаружат тело, никто ничего не заподозрил.

— Но почему ты пришёл ко мне? — возразила Гунильда.

— Мне сказали, что если есть в Линкольне, а то и во всём королевстве кто-то, способный наколдовать такое — так только ты, — он потянулся, и как заискивающий ребёнок, ухватил край её юбки. — Я больше ни к кому не могу обратиться за... сжалься, помоги мне... умоляю.

В тусклом горчичном свете мерцающей сальной свечи Гунильда с трудом различала его лицо, но в голосе ясно слышалось отчаяние. Если в глухой ночной час незнакомец стучится в дверь — он наверняка ищет не лекарство от бородавок.

Человек наклонился к ней, заговорил ещё тише.

— Без сомнения, твои знания стоят денег, и ингредиенты зелья дороги, — он развёл руками. — Как видишь, я небогат и не смогу заплатить монетой. Но у меня найдётся кое-что, способное заинтересовать женщину вроде тебя. Такое редкое и дорогое, что просто бесценно.

Он полез в кожаную суму на поясе, и извлёк свёрток размером с ладонь, замотанный в тряпки. Незнакомец принялся разворачивать их, но Гунильда остановила его, схватив за руку.

— Ты хоть понимаешь, о чём просишь? Я не собираюсь помогать тебе убить человека. Не знаю, каких ты наслушался сплетен, но я целительница, а не убийца. Если тебе надо уладить какую-то ссору — зайди в любой трактир или постоялый двор на пристани. Там слоняется много людей, что с радостью перережут человеку горло или проломят голову дубинкой, и обойдётся это не дороже бутылки эля.

Незнакомец покачал головой.

— Не думай, что я не рассматривал такую возможность. Но этот человек — нормандский рыцарь с хорошей охраной. Он не бродит по улицам в одиночку.

— И ты решил, что это убедит меня тебе помочь? — фыркнула Гунильда. Хочешь, чтобы я убила не просто старого бродягу или корабельную крысу. Нет, тебе надо прикончить нормандца, да ещё и дворянина. Ты не просто не в себе, совсем ума лишился. Думаю, лучше тебе уйти прямо сейчас, пока не довёл нас обоих до виселицы одними разговорами об этом.

Но посетитель даже не привстал. Он подался вперед, но лицо осталось скрыто тенью пучков трав, висевших над его головой.

— Ты не понимаешь. Я хочу убить человека, изнасиловавшего мою дочь. Ей нет еще и двенадцати. Он сделал ей больно, и теперь она в ужасе от того, что он вернется. Я не могу обвинить его, не опорочив ее, да и кто станет слушать бедняка? Если я выступлю против благородного, он просто станет все отрицать, и шериф ему поверит. Да если бы и нет, что он может сделать? Оштрафовать его? А потом он отомстит мне, или ей, что еще хуже. Мое дитя не сможет спать спокойно, пока он жив, и он заслуживает смерти.

Гунильда взглянула на собственную дочь, спавшую под кучей тряпья. Ей было столько же лет. И если бы мужчина дотронулся до нее, она разорвала бы ему глотку зубами. Любой, кто сделал такое с ребенком, заслуживает большего, чем просто яд.

Человек проследил за ее взглядом.

— За мою дочь, — взмолился он и продолжил разворачивать сверток.

Гунильда не остановила его. Увидев, что внутри, она ахнула.

— Это... Она настоящая?

Ему не нужно было отвечать: в ее руках существо тут же начало оживать. Черный скрюченный корень в форме человеческого тела, две руки, две ноги, лицо, морщинистое, как само время. Мандрагора! Настоящая мандрагора. Действительно бесценное создание.

— Откуда она у тебя?

— Я... приобрел ее на Святой земле, в Крестовом походе.

Гунильда понимала, что за осторожным словом "приобрел" скрывается некая кровавая история, но ничего не спросила. Есть вещи, которые никто не хочет слышать.

Незнакомец настойчиво смотрел на нее:

— Так ты дашь мне яд... за мандрагору?

Гунильда поколебалась. Она не впервые помогала человеку умереть, но в основном это были несчастные, страдавшие от невыносимой боли и молившие ускорить их уход. Все те, кто не мог платить заоблачные гонорары лекарей и аптекарей, шли к ней. Ее любили за лечение и боялись ее проклятий. Но хотя лекари злословили на её счёт, невинным она делала только добро, но вредила злодеям, и потому обычно её оставляли в покое.

Наконец, она встала.

— Что сотворил с твоей дочерью, он будет делать и с другими. Ради них — чтобы предотвратить большее зло — я дам тебе то, о чем просишь.

Прежде чем в монастыре отзвонил колокол к полуночнице [3], незнакомец выскользнул из дома Гунильды и растаял в глубине тёмной вонючей улицы. В его суме, где раньше покоилась мандрагора, лежал теперь пузырёк с ядом.

Гунильда сидела у очага с крошечным созданием в руках. Она чувствовала под пальцами его трепет, пульсирующую силу.

— Что он тебе дал? — из-за её плеча выглянуло сонное личико.

Гунильда крепко прижала дочку к себе, думая о том, другом ребёнке. Она подняла мандрагору.

— Я могла только мечтать о ней. Если правильно использовать, в ней есть сила излечить любую болезнь и даже повернуть проклятие против того, кто его наслал.

— Можно мне подержать её? — спросила девочка.

Гунильда покачала головой.

— Это слишком опасно. Сначала ты должна научиться правильно с ней обращаться. Если ошибиться, мандрагора может принести смерть или что похуже. Когда-нибудь я научу тебя всем её секретам, но на это нужно много времени. А теперь иди спать.

Гунильда старательно завернула мандрагору и спрятала в самом тёмном уголке дома, в яме под камнями пола, где они хранили монеты в тех редких случаях, когда ей платили деньгами. Она легла рядом с дочерью, погладила ее по волосам и тихо напевала, пока не почувствовала ровное сонное дыхание. Тогда Гунильда тоже закрыла глаза. Она спокойно спала, не волнуясь о том аристократе, которому подписала смертный приговор. Одним тираном в мире меньше — просто благословение.

Почти две недели спустя Гунильда снова проснулась на рассвете от стука в дверь, но на этот раз гости не стали ждать, пока им откроют. Прежде чем она успела подняться, дверь выбили и в дом ввалились солдаты. Дочь кричала, цепляясь за тащивших Гунильду, но солдаты швырнули ребёнка на землю и пинали ногами, пока она не осталась лежать всхлипывающим клубком. Запястья Гунильды привязали к хвосту лошади и повели на большой холм, к собору. Она слышала, как избитая рыдающая девочка зовёт её и плачет, взбираясь вслед за матерью по крутому подъёму.

В толпе, что ждала у двери собора, Гунильда узнала лишь одного — незнакомца, приходившего ночью в их дом. Но теперь он больше не был одет как бедняк. Оказалось, у него есть громкое имя, которое ей предстояло помнить до могилы и за её чертой — сэр Уоррен. Он дрожащей рукой указывал на Гунильду и притворно рыдал, выдавая её.

Она не сразу смогла понять, в чём её обвиняют. Наконец ей сказали, что жена сэра Уоррена умерла. Сначала эта смерть не вызвала подозрений. Покойную положили в гроб и отправили гонцов за безутешным мужем в Лондон и ее братом в Винчестер, дабы они присутствовали на похоронах, которые, учитывая ее богатство, были весьма пышные. Но когда Уоррен, едва гроб опустили в могилу, притащил в дом свою хорошенькую беременную любовницу, его шурин заподозрил неладное. Он настоял, чтобы могилу вскрыли в присутствии свидетелей. Невзирая на гневные протесты Уоррена и приходского священника, он повелел служанкам задрать одежду покойницы и осмотрел тело в поисках следов насилия. Он искал раны от кинжала, синяки от удушения, ушибы, но ничего не нашел.

Он уже был готов с неохотой признать, что ошибся, когда писец указал на кучу червей, упавшую на дно гроба, когда потревожили одежду. Женщина умерла уже несколько дней назад, и никто не видел ничего необычного в том, что на теле пируют черви. Однако, как указал писец, черви-то больше не пируют, они мертвы, как их обед. А потом и неудачливая свинья, съевшая кусочек печени покойной, от которой отказались псы, тоже заболела и умерла на следующий день. Жену Уоррена, без сомнения, отравили.

Хотя шурин теперь имел доказательства убийства сестры, подтвердить вину его зятя оказалось не так-то просто. Когда умерла его жена, Уоррен был в Лондоне по какому-то срочному делу, и клялся, что перед отъездом жена говорила, будто собирается позвать Гунильду лечить ее от какой-то женской хвори. Ни одному мужу сроду не описать в точности женские проблемы, так что никто не задал ему дополнительных вопросов. Трясущийся слуга поклялся в свою очередь, что видел Гунильду у своей хозяйки в тот самый день, когда она умерла. Конечно, Гунильда все отрицала, но кого она могла призвать в свидетели того, что Уоррен к ней приходил? Благородный нормандец, крадущийся в ее лачугу среди ночи — ну что за нелепая выдумка.

Гунильду испытали огнем, заставили десять шагов нести раскаленный железный прут. Затем руку перевязали и наложили на бинты печать, после чего Гунильду бросили в темницу епископа на три дня. Дочери позволили остаться с ней, и, несмотря на агонию матери, они шептались, разговаривали и почти не спали. Гунильда должна была передать дочери знания, а времени оставалось так мало. Всего лишь несколько часов назад она верила, что у нее есть годы на то, чтобы обучить своего ребенка, теперь осталось лишь три дня и ночи.

Гунильда была уверена в том, что обнаружат под бинтами на третий день, не стоило надеяться на чудо. Если бы у нее было время перед испытанием, она сумела бы это предотвратить. За годы она многих спасла от виселицы своей почти невидимой мазью, которая защищала руку от серьезных ожогов и помогала коже быстро заживать. Но у нее не было времени намазаться самой. Когда печать сломали и священник снял бинты, мокрая гниющая рана объявила ее виновной. Приговором стало сожжение со снисхождением в виде удушения до того, как ее коснется пламя, если она признается. Она призналась. Ложь не имела теперь значения, она не могла спастись, так зачем умирать в муках? Она не боялась уйти в загробную жизнь с отягощающей бессмертную душу ложью: ни она сама, ни ее рыдающая дочь не верили в милосердного Бога, во имя которого эти люди ее убивают.

Гунильда доверяла старым обычаям, древним богиням земли и воды, огня и крови, их именами она и прокляла на последнем дыхании Уоррена и нерожденного ребенка, что носила его любовница, и каждого ребенка, которого он мог зачать.

Ее осиротевшая дочь, совсем одна, смотрела, как тело матери превращается в пепел, и вдыхала запах горящей плоти. Она больше не плакала, лишь пылала ненавистью, когда ветер поднял белый пепел матери и мягко, как снежинки, опустил на ее темные волосы.




Год 1210 от Рождества Христова 

Барвинок.

Это растение смертные также называют "глаз дьявола" и "колдовская фиалка", ибо оно часто используется для чар и заклинаний. Преступников по пути на виселицу коронуют венком из него, ибо оно означает смерть. Если смертный вынет его из могилы, дух покойного будет преследовать его до самой смерти.

Листья, приложенные к нарыву, вытянут из него гной. Стебли, обвязанные вокруг ноги, снимут судороги, а если пожевать его, можно унять зубную боль или кровотечение из носа.

Кроме того, растение используют и в приворотных зельях. Если мужчина и женщина вместе поедят барвинок, молодило и порошок из червей, между ними вспыхнет любовь.

Травник Мандрагоры [4]


Рассказ Мандрагоры 

Без сомнения, вам говорили, что мандрагоры кричат, когда их выкапывают из земли. Это не совсем так. Определенно, раздается крик, долгий, мучительный, порой заставляющий человека совершить самоубийство, только чтобы больше его не слышать. Но это кричим не мы, мандрагоры, а наша мать, земля. Каждая женщина, рожая, кричит и стонет, когда дитя вырывают из ее чрева, так почему наша мать не должна кричать от боли, когда нас выдергивают из тепла и темноты ее живота на свет?

В родах смертные женщины проклинают мужчин, сделавших им ребенка, но проклятие нашей матери хуже любого из них, оно длится сто поколений. Наши отцы не видят нашего рождения, их глаза давно выклеваны воронами. Наши отцы — лихой народ: убийцы, предатели, фальшивомонетчики, чернокнижники, богатые, бедные, нищие, воры. Все они станцевали на виселице в уплату за удовольствия, что испытали в этом мире.

Вы, конечно, скажете, что невинных тоже вешают. Но я спрошу вас — а есть ли хоть один человек, живой или мертвый, без какой-нибудь постыдной тайны? А те, что приговаривают человека к виселице, не худшие ли они из всех? Но это вам судить вину и невинность, грех и грешника. Мы, мандрагоры, не судим, ибо те, кого вы осудили, все-таки наши покойные отцы.

Когда мужчину вешают, виновного или невинного, его семя, это соленое белое молоко, проливается на землю, и так появляемся мы, белые и черные, женщины и мужчины, жуткие потомки покойников, образы их темных душ. Да, если бы вы видели эти сморщенные и скрюченные души, то сразу бы поняли, что я — дочь своего отца.

Почему мужчины извергают семя в смертных муках — тайна даже для меня. Может от того, что смерть и вправду есть высший момент всей жизни, или это последняя отчаянная попытка дать жизнь потомству, когда его собственная уже на исходе. Но я предпочитаю думать, что это последний жест презрения к палачам — как поднятый палец — единственно возможный непристойный жест, когда руки крепко связаны за спиной. Какой бы ни была причина — преступники на последнем издыхании оплодотворяют нашу мать и так зачинают нас, мандрагор.

Полулюди, полубоги — так нас называют. Полубоги? Полу-, отчасти, почти — всё это, по-моему, почти оскорбления. Мы боги, целиком и полностью. Да и как же иначе, если нас порождают в извечном грехе и наша мать-земля стара, как само время? Мы вечны, а смертные, вырывающие нас, просто повитухи, ускоряющие роды.

Без сомнения, вы слышали о наших силах — как мы можем даровать ребенка бездетным и заставить мужчину влюбиться в девушку. Спросите ту еврейку, Лию, как мы привели Иакова в ее постель и в ту же ночь она забеременела.

Но помните, мы также можем сделать женщину бесплодной и разделить самых верных возлюбленных. Мы можем умерить самую жестокую боль. Можем вызвать демонов из ада. Можем сделать женщину богатой и превратить богача в нищего. Можем продлить агонию того, кто молит о смерти, и остановить дыхание того, кто хочет жить. Мы можем сделать все это для вас. Вы думаете, будто можете использовать нас, чтобы получить желаемое, и это правда. Мы не судим, добра вы желаете или зла.Но не забывайте, что мы боги. Будьте осторожны со своими желаниями — мы можем их исполнить.

Однако есть одно, чего просят у нас все люди — узнать собственную судьбу. И мужчины и женщины так отчаянно хотят заглянуть в своё будущее, что готовы отдать за это знание королевство. "Чем я стану, и что меня ждёт?" — в нашей власти дать им ответ. Но у знаний всегда есть цена, знания меняют вас, а возможно, и я тоже могу изменить ваш жребий.

Не верите? Позвольте мне доказать. У меня есть для вас история, которая тесно касается и меня. Выслушайте её прежде, чем судить, ибо как я сказала, мы, мандрагоры, никогда не судим.

Я родилась — как вы сказали бы, вырвана из земли — в жаркой, политой кровью сарацинской стране. Кем были мои повитухи и зачем они рисковали жизнями и рассудком, чтобы извлечь меня — это другая история, и возможно, однажды я поведаю её вам. Но та повесть, которой я хочу поделиться, началась спустя много лет после моего рождения.

Это произошло в холодных краях, далеко на севере — в Англии, если быть точной, в убогой деревеньке Гастмир, в Норфолке, во времена правления короля Иоанна.

Король получил при рождении множество титулов, один из них — титул герцога Нормандского, хоть он и уступил его впоследствии королю Филиппу Французскому. Но у Иоанна оставались другие титулы, и придворные льстецы называли его подлинным королём Англии.

Его племянник Артур [5], доживи он до такой возможности, без сомнения, окрестил бы его предателем, вором и цареубийцей. Папа провозгласил его вероотступником, худшим из отродий дьявола. Иоанн плевал на всех них, ибо у него уже был титул — Иоанн Безземельный. Этим насмешливым эпитетом наградил его отец, король Генрих II. У самого Генриха земель было в избытке — от Англии до северной Испании. Но когда родился Иоанн, его младший сын, Генрих не дал ему ничего, даже вонючей деревеньки. Младший из пяти алчных сыновей, он оказался лишним, все земли отца уже были обещаны старшим братьям.

И что прикажете делать с ребенком, не имеющим наследства? Что ж, вы отдаете его церкви, упекаете в аббатство и поручаете молиться за души царственного отца и благородных братьев. Но мальчик без будущего решил сам добыть его для себя, украв чужой жребий, раз нет другого пути. Он жаждал получить земли брата Ричарда, огромные владения в Нормандии, Аквитании и Англии. По мнению многих, преждевременная кончина Ричарда Львиное Сердце стала несчастьем, но для его любящего брата Иоанна она означала, что звёзды ему улыбнулись. Фортуна, подкреплённая хорошей дозой хитрости и сдобренная толикой убийства, благословила Иоанна. Его желание править Англией наконец-то сбылось. Желание народа Англии тоже сбылось: наконец у них появился король, готовый оставаться на родной земле и править их славным королевством. Можно бы подумать, все прекрасно, история со счастливым концом. Но нет, вовсе нет. Не надо быть мандрагорой, чтобы понять — нынче и король, и люди раскаялись в своих желаниях

1210 стал не лучшим годом для Англии. Страна оказалась под отлучением, церкви стоят запертыми. Тела усопших опускают в неосвящённую землю, в колыбельках спят некрещёные младенцы. Причина — проблема, вечно беспокоившая английский трон. Король считал, что имеет право назначать епископа Кентерберийского, и был твердо намерен увидеть пухлый зад своего секретаря Джона де Грея на самом могущественном церковном троне в государстве. Однако Папа Иннокентий III думал иначе. Он посмел написать Иоанну, что на пост уже назначен его любимый кардинал Стефан Лэнгтон. Король послал в ответ сердечные поздравления и просил передать Его Святейшеству, что коли кардинал Лэнгтон посмеет вновь ступить на английскую землю, он с радостью его вздернет на самой высокой из имеющихся виселиц.

В ответ папа приказывает епископам Лондона, Или и Вустера наложить на Англию интердикт [6]. Для мирян больше не могут совершаться никакие церковные службы. Людям отказывают во всех ритуалах кроме крещения младенцев и отпевания покойников, дабы спасти их души от ада. Однако, когда Иоанн в ярости отобрал у церкви её имущество, у народа Англии отняли и эти ритуалы. Епископы и священники покинули страну или скрывались, не смея показаться на свет даже ради спасения душ своих прихожан от вечного проклятия.

Такова уж счастливая Англия. Народ живёт в страхе умереть во грехе, церковь грозит вечными муками, феодалы строят планы восстания, а король Филипп Французский с благословения Папы готовится к вторжению. Но несмотря на потоки просьб и угроз, ежедневно льющихся в уши короля Иоанна, он упрямо отказывается подчиниться. И за одно это вам следует им восхищаться.

Но наш рассказ не о нем, хотя можно сказать, что он во многом стал причиной событий, если вообще один человек может отвечать за преступления других. Нет, наш рассказ о двух его нижайших подданых, Рафаэле и Элене, о которых король и не ведал.

По правде говоря, если имя Элены ничего не значило для короля, то и его имя также не имело значения для нее: крестьянам все равно, кто восседает на троне Англии. Это лорд поместья мог превратить ее жизнь в рай или ад, как ныне, так и в следующей жизни.

Но мужчина, мастер Рафаэль, или Раф, как называют его друзья, знал имя короля слишком хорошо. Он бился за него в Аквитании. И сейчас Раф шагает через двор поместья Гастмир, кляня своего сюзерена последними словами, ибо Раф винит Иоанна, Папу и всех трусливых попов в том, что собирается совершить.


Первый день убывающей луны, август 1210 года 

Сонная одурь.

Некоторые называют ее беладонной или бешеной ягодой. Это растение дурманит и приносит смерть, недаром ее так зовут. Из-за своего яда это священное растение богини Гекаты, обучавшей дочерей знаниям о растениях.

Смертные плетут из нее венки для исцеления лошадей, на которых наслали порчу, и чтобы оградить себя от заклинаний. Но дьявол ревностно стережет растение, ведь оно исполняет его приказы. И потому смертные, желающие его собирать, первым делом должны выпустить черную курицу, дабы дьявол погнался за ней, и тогда растение можно быстро собрать, пока он не вернулся.

Ибо человек, желающий кому-нибудь смерти, сначала должен обмануть.

Травник Мандрагоры


Избранница  

Элена не сразу заметила мастера Рафаэля. Она обратила на него внимание, только увидев, как другие девушки оборачиваются в его сторону. Он стоял в дверном проёме амбара, пронизанный ярким светом, так что контуры фигуры, выбеленной до призрачной бледности, казалось, мерцают на солнце.

Двери длинного амбара широко открыли, меж деревянных стен продувал лёгкий ветерок. Внутри амбара женщины собрались вокруг огромной кучи снопов. Марион запевала ритмичную песню и молотильные цепи свистели в воздухе в такт хору голосов. Женщины замедлили шаг, как усталый ослик в сонную послеобеденную жару, но едва заметив снаружи мастера Рафаэля, Марион завела темп поживее, чтобы подогнать молотильщиц. Она хорошо знала — если управляющий решит, что женщины лодырничают, его гнев обрушится на неё.

Я слышала, красавица стенала,

Как крепкого зерна она желала...

Женщины привычными точными движениями взмахивали цепами, и те, описывая круги над их головами, тяжело падали вниз, на снопы, выбивая зерно из колосьев. После каждого удара женщины делали маленький шажок в сторону, в такт. Потом цепы поднимались снова — взмах, удар, шаг, взмах, удар, шаг — повинуясь ритму песни. Пропустишь удар, пропустишь шаг — и под цепом хрустнет не колос, полный зерна, а череп.

...Милейший сэр, ведь вам не в тягость,

Зерно мне подарить и вашу благость...

Зерно подпрыгивало и падало на пол молотильни золотым дождём, густым облаком поднималась пыль, и казалось, женщины танцуют в тумане. Девушки завязывали тряпками рты и носы, чтобы не задыхаться, но всё же кашляли.

...И вот посеял я, настало время,

И втайне проросло в земле то семя...

Кое-кто из девчонок начал хихикать. Марион сердито покачала головой, но Элена видела — хотя рот и нос старшей прикрыты от пыли, глаза сияют весельем. Должно быть, она не случайно выбрала эту песню, зная, что ее слышит мастер Рафаэль.

Елена взглянула на высокую неподвижную фигуру, освещённую жарким солнцем. Выражение его лица не изменилось. Если он и понял, что его поддразнивают — вида не показал. Она ощутила сочувствие к этому человеку, однако не без дрожи отвращения.

Мастер Рафаэль зашагал к амбару. Марион, наблюдавшая за ним краем глаза, выкрикнула:

— Кончай молотить!

Женщины немедленно опустили цепы — как собаки, исполняющие команду по свистку. Они не могли не подчиниться такому приказу. Если в амбар по неосторожности забежит ребёнок или женщина споткнётся и упадёт, эти слова могли спасти жизнь. Все обернулись в сторону мастера Рафаэля, пыль взвивалась под его ногами. Марион сделала шаг вперёд, ожидая, что управляющий заговорит с ней, отдаст приказ или сделает замечание, но он не обращал на неё внимания. Его взгляд скользил по кругу женщин. Они неловко переминались с ноги на ногу. Почему этот человек ничего не говорит? У кого-то из них проблемы, это ясно по его мрачному взгляду. Вечно эта старая сволочь заставляет их ждать, когда упадёт топор.

Элена пристально смотрела на потрёпанные снопы под ногами, молясь о том, чтобы остаться незамеченной. Она видела, башмаки из толстой кожи направляются к ней, но не поднимала взгляд. Лицо под маской из тряпки раскраснелось от смущения — она вспомнила, что вчера на кухне поместья разбила полную бутыль вина. Она разметала по полу камыши, чтобы скрыть пролитое, тайком вынесла разбитую бутыль и спрятала осколки под кучей мусора во дворе.

Неужто он узнал? Что, если её увидел кто-то из слуг и доложил управляющему? Ведь всегда найдутся те, кто старается снискать расположение хозяев или отвлечь внимание от собственных проступков, сообщая о чужих. Элена увидела, что коричневые башмаки повернулись, словно их владелец собирался уйти. Она с облечением ослабила руку, судорожно сжимавшую цеп, он выскользнул из потных пальцев и с грохотом свалился на пол. Башмаки повернули назад.

— Эй ты, подойди ко мне.

Должно быть, он обращался к кому-то другому, не к ней. Элена не смела поднять глаза.

— Ты слышала, что я сказал?

Голос, высокий и пронзительный, как у маленькой девочки, раскатисто гудел из его огромной, как бочонок, груди и эхом отражался от стен амбара. Она почувствовала, как рука стоящей рядом женщины толкнула её в спину.

— Делай, как он говорит, Элена, — прошептала она. — Не искушай его. Он сегодня злой как собака.

Полевые работники и слуги, случалось, передразнивали управляющего у него за спиной, но мало кто посмел бы делать это перед ним. Люди по горькому опыту знали — если он поймает хотя бы с ухмылкой, повезёт, если не размажет в кашу лицо. Может, голос мастера Рафаэля и звучал как у маленького мальчика, но он имел нрав разъярённого быка, а также достойные быка габариты и силу.

Управляющий подождал и, убедившись, что Элена идёт за ним, зашагал из амбара. Она поплелась следом. Ей казалось, что ноги словно цепью прикованы к полу, но она заставляла себя идти. Все женщины в молотильном кругу смотрели ей вслед — одни с тревогой, другие подмигивали друг другу, думая, будто управляющий вызвал её потому, что проявляет к ней интерес.

Конечно, если его намерения таковы, он не увёл бы её вот так, при всех. Старый Уолтер, привратник в поместье, время от времени пытался затащить кого-нибудь из девушек на конюшню, в основном после ночи в таверне, когда напивался как свинья. Пинка коленом в пах и угрозы закричать всегда хватало, чтобы он отстал и, пошатываясь, потащился искать другую компанию. Но она уверена — чтобы справиться с мастером Рафаэлем, этого будет недостаточно.

Солнце нещадно палило опущенную голову Элены, обжигало кожу несмотря на платок, которым она покрыла волосы, чтобы защитить от пыли. Мастер Рафаэль неуклюже шёл через двор впереди неё. Даже для человека необыкновенно высокого роста руки и ноги у него были непропорционально огромные и длинные.

Сесили, мать Элены, говорила, что когда Рафаэль вернулся с сэром Джерардом из Святой земли, он, без сомнения, был самым красивым мужчиной графства. В Гастмире не было ни одной женщины, молодой или старой, не мечтавшей оказаться в его постели. Лицо в форме сердца, нежный, лишённый растительности подбородок, прекрасные иссиня-черные кудри — он выглядел прямо как архангел Гавриил, сошедший с фрески на церковной стене, облечённый в плоть и благоухающий как невинная девушка.

— Кто ж не захочет ощутить всё это меж своих ног? — мечтательно вздыхала мать Элены.

Мастер Рафаэль казался даже лучше любого небесного посланника, поскольку, как всем известно, в отличие от архангела Гавриила, он был кастратом, а потому можно не бояться, что он наградит тебя бастардом. Ничего необычного, если мужчины теряют яички при ранении на охоте на кабана или же отрезают их, чтобы избавиться от грыжи, а о том, как мастер Рафаэль лишился своих, ходило множество слухов. Тем не менее, все женщины сходились в одном: в их графстве не было другого кастрата с таким привлекательным телом, как у мастера Рафаэля.



Но молодые даже представить не могли, как он мог быть объектом желаний старшего поколения. По слухам, возраст мастера Рафаэля теперь приближался к сорока, он годился Элене в отцы, хотя, конечно, не мог породить ни одного ребёнка. Мать Элены и сама уже не верила, что когда-то желала его: ангельская красота давно поблекла. Нежная кожа задубела от солнца и ветра и покрылась боевыми шрамами. Волосы, хотя и до сих пор густые, стали цвета свинца. На животе, спине и бедрах висели складки жира, отчего его руки и ноги казались еще тоньше, длиннее и неуклюжее. Элене он напоминал раздутого паука.

Она содрогнулась, представив, как ее хватают эти длинные пальцы. Нет, он не станет, конечно не станет. Никто даже не говорил, что он покушался на женщин. И даже напротив, хозяйки пивных шептались — если он на что и способен, в чём большинство из них сильно сомневалось, то уж точно хочет быка, а не тёлку. А как иначе объяснить те часы, которые они с сэром Джерардом проводили вдвоём? И чего ещё ожидать от взрослого мужчины с голосом маленького мальчика?

Они подошли к конюшне, и у Элены внутри всё сжалось, но мастер Рафаэль прошагал мимо, в пыльный внутренний дворик, ведущий к большому дому. Элена следовала за ним так близко, что когда он остановился и обернулся, чуть не упала в его руки. Он поглядел сверху вниз, потом протянул ручищу к ней. Элена отшатнулась, но управляющий лишь сдернул с её лица тряпичную маску.

— Отряхни с платья пыль, девочка. Тебя желает видеть леди Анна.

Элена в ужасе смотрела на него.

— Мастер Рафаэль... то вино... я не хотела, это вышло случайно... клянусь.

Он нахмурился, словно она лепетала на непонятном ему языке.

— Вино? Оно здесь совершенно не при чём.

Суровое выражение его карих глаз внезапно смягчилось. Он сжал её плечи, и Элена съёжилась под его руками. Управляющий заговорил мягче.

— Тебе нечего бояться. Госпожа довольна тем, что о тебе слышала — ты хорошая девушка, скромная и воспитанная. Она решила взять тебя в дом вместо одной из надоевших горничных.

Элена изумлённо смотрела на него, не в силах поверить, что леди Анна даже знает о её существовании. Элена видела её раньше, но леди Анна никогда с ней не говорила. Так в чём же дело? Все указания крестьяне должны получать через управляющего, рива или бейлифа. А Элена в основном работала в поле, как и мать, а прежде — и бабка. Элена не подходила к хозяйскому дому дальше кухни, расположенной снаружи, во внутреннем дворе, куда её посылали принести поварам овощи или травы. Она ненавидела это место, огромное и шумное, со сверкающими ножами и людьми, носящимися взад-вперёд, выполняя приказы. А хуже всего — удушливый жар печей, дым, пар и висящая в воздухе вонь горелого жира, от которых глаза Элены начинало жечь, и слёзы текли ещё до того, как она переступала через порог. Ей всегда казалось, что муки ада должны быть похожи на кухни в поместье. Пресвятая Дева, неужто ей придётся там работать?

Она глядела на маргаритки, пробивавшиеся через пыль между булыжниками.

— А как она... как леди Анна обо мне узнала?

— Мне известно, что она искала новую горничную с тех пор как обрюхатили ту глупую девчонку, — ухмыльнулся смотритель. — Вот я и положил на тебя глаз. Думаю, ты прекрасно справишься.

Леди Анна стояла у окна, седеющие волосы мягкими складками покрывала льняная шаль. Безжалостно льющееся вечернее солнце освещало её тусклую шелушащуюся кожу, острые выступающие скулы. Леди Анне ещё не исполнилось и шестидесяти, но в глазах Элены она выглядела древней старухой, даже старее её бабки. А возможно, так оно и было. Глаза и рот окружали глубокие морщины, следы многих лет опасений и тревоги. Мать Элены говорила, что эта несчастная вот уже двадцать лет проводит ночи как вдова. А уж кому, как не Сесили, знать о скорбях вдовства, ведь её собственный муж скончался от болотной лихорадки ещё до того, как Элену отняли от груди.

Элена лишь кратко взглянула на леди Анну и присела в неуклюжем реверансе — комната восхищала её гораздо больше, чем её обитательница. В сравнении с деревенскими домами помещение казалось огромным, с высокими потолками и тяжёлыми гобеленами. Массивные кресла резного дерева и ещё более внушительных размеров сундуки стояли вдоль стен. Деревянный пол устилали не камыши, а ковры, поблёскивающие как вода на солнце. Элена никогда прежде не видела шёлка. Ей страшно хотелось прикоснуться к ковру, провести рукой по замысловатым узорам из синих, алых и жёлтых цветов, сплетённых так, что непонятно, где заканчивается один и начинается другой. Такие цветы не растут на лугах Гастмира. В дальнем углу разместилась широкая кровать под высоким балдахином, спадающим изящными петлями на богато расшитое покрывало. Элена догадалась — здесь спит сэр Джерард, сын леди Анны, когда бывает дома. Неужто такая великолепная постель может принадлежать кому-то кроме лорда поместья? Кровать казалась шириной с целую комнату вроде той, где Элена с матерью жили, спали и готовили еду. В Гастмире ходили слухи, что сэра Джерарда недавно сразила лихорадка. В сознании Элены появилась грешная мысль — если бы она могла целый день отдыхать в такой постели, тоже объявила бы себя больной. Она поспешно перекрестилась, отгоняя дьявольское искушение.

Подобно своему отцу, сэр Джерард отсутствовал годами, сражаясь сначала в войске короля Ричарда в Святой земле, а позже — с королём Иоанном в Аквитании. Сесили говорила — стыд и позор единственному сыну покидать свою бедную мать, заставляя нести бремя управления поместьем и деревней. Но все деревенские женщины и немало мужчин были вынуждены признать, что в отсутствие сына леди Анна управляла поместьем не хуже мужа, а кое-кто шёпотом утверждал, что на самом деле даже лучше. В ней живёт дух и упорство барсучихи — по секрету говорила Марион мать Элены, а Сесили славилась как женщина, не рассыпающая комплименты понапрасну.

Из распахнутых окон доносился далёкий шум голосов, грохот и удары десятков цепов в руках работников, но внутри комнаты тишину нарушало лишь гудение залетевшей сквозь открытые створки навозной мухи. Элена беспокойно переступила, внезапно осознав, что леди Анна не отводит от неё взгляда с тех пор, как она вошла.

— Миледи? — поклонился мастер Рафаэль.

Анна подняла взгляд, словно вдруг поняла, что ей следует говорить.

— Мастер Рафаэль сказал мне, что ты хорошая девушка. Ты каждый день читаешь молитвы?

— Элена покосилась на мастера Рафаэля, засомневавшись, вопрос это или утверждение. Но леди Анна не ждала ответа.

— Сколько тебе лет, дитя?

— Пятнадцать, миледи.

— Так молода, — вздохнула леди Анна. — И ты не замужем? Ты ещё девственница?

— Да, миледи, — ответила Элена, едва успев понять, что солгала, ну, почти солгала. После их с Атеном последней ночи она вряд ли вправе называться девственницей, но эта ложь не имела значения ни для кого, кроме нее самой. Она покраснела от этого воспоминания. Это была её первая ночь любви, её первый раз. И мог ли кто-то любить так страстно, как она обожала Атена? Она и не знала, что собственное тело могло доставлять ей такое удовольствие, и даже более, чем сам момент страсти — тепло и ласка, когда потом она лежала в его объятиях под звёздами, желая, чтобы он никогда её не отпускал. Теперь она стала женой Атена, настоящей женой.

— Но я надеюсь вскоре выйти замуж, как только... когда вернутся священники и церкви снова откроют.

— Конечно выйдешь, дитя. Каждая женщина надеется выйти замуж, почему бы и нет? Ты юная и хорошенькая, с такими прекрасными рыжими волосами. Уверена, в своё время для тебя найдётся супруг. Однако сейчас мастер Рафаэль утверждает, что ты хочешь работать в доме, на меня. Очень хорошо.

В улыбке леди Анны было нечто странное, она словно заставляла себя проявлять жизнерадостность, которой не чувствовала.

— Твои обязанности будут необременительными. Уверена, после работ в поле ты и за труд их не посчитаешь. И, конечно, нужно подобрать тебе хорошенькое платье, более подходящее для твоего нового положения. Осмелюсь сказать, тебе понравится. Но для этого нам ещё хватит времени, после молотьбы ты, должно быть, голодна и хочешь пить. Ступай, поешь, а когда освежишься, мы обсудим твои обязанности.

Элена оглянулась. На большом столе не было ничего кроме длинной неоконченной ленты, вышитой золотом, и пары маленьких серебряных ножниц, видимо, для обрезания нитей.

Леди Анна указала на большой сундук в дальнем углу. Он был покрыт белой скатертью, на ней стояли кувшин, маленькое деревянное блюдце с солью и деревянная тарелка, прикрытая от жужжащих мух плетёной крышкой из лозы. Рядом с сундуком разместилась низенькая скамейка.

Элена сомневалась. Она ужасно проголодалась, но не могла понять, почему ей предлагают еду. Может, ради проверки застольных манер? Она никогда не ела в таком зале, но от тех, кто прислуживал за столом, знала, что при этом полагалось выучить целую кучу правил — не чесать голову во время еды, не допускать отрыжки и не запускать пальцы в общее блюдо слишком глубоко. Те, с кем она делила полуденный перекус или ужин, не соблюдали подобных правил. А что если она совершит какую-то непростительную ошибку — её с позором вышвырнут вон?

Элена почувствовала, как чья-то рука берёт её за локоть — мастер Рафаэль спокойно, но твёрдо провёл девушку через комнату и усадил на скамью. Взмахнув рукой, чтобы прогнать мух, он поднял плетёную крышку. Под ней оказался кусок хлеба и ломтики баранины. Мастер налил в кубок хорошую меру эля и поставил рядом с хлебом. Элена глядела на него, готовая сказать, что вовсе не голодна. Однако он покачал головой, будто понял её без слов, и понизил голос:

— Тебе следует хотя бы попробовать каждое блюдо, иначе леди Анна сочтёт это страшным оскорблением.

— Но вдруг я сделаю это неправильно... — прошептала Элена.

— Преломи хлеб, обмакни в соль и откуси кусочек. Потом возьми ломтик-другой баранины, а когда проглотишь и твой рот опустеет — отпей из кубка. — Он ободряюще улыбнулся. — Совсем не сложно, верно?

Медленно и старательно, Элена сделала всё в точности как он приказал, изо всех сил стараясь есть изящно, не уронить ни крошки и не пролить ни капли. Это оказалось непросто — едва попробовав еду, она почувствовала себя ещё более голодной, ей хотелось набить рот мягким пшеничным хлебом и приправленной травами сладкой бараниной, которые так мало походили на тот грубый и чёрствый крошащийся хлеб [7] и жёсткое солёное мясо, к которым она привыкла. И хотя Элена пообещала себе съесть лишь один кусочек, она уничтожила всё до крошки, словно неделю не ела. Она осушила кубок и поднялась, сделала неуклюжий реверанс.

— Благодарю вас, миледи.

У леди Анны словно перехватило дыхание. Она ответила с глубоким вздохом, откинувшись на спинку кресла, и так крепко вцепилась в подлокотники, что костяшки пальцев побелели.

— Всё хорошо... но я устала. Эта невыносимая жара... Иди домой и возвращайся завтра, к заутрене. Моя горничная, Хильда, покажет тебе, что делать.

Мастер Рафаэль поклонился, вывел Элену из комнаты и провёл по лестнице вниз, во внутренний двор. Она встревоженно смотрела на него, пытаясь понять, не является ли то, что её отправили домой так внезапно, признаком недовольства.

— Ты всё сделала как надо, — отозвался он. Но когда Элена повернулась, чтобы уйти, управляющий схватил её за плечо, снова развернув лицом к себе.

— Если я когда-нибудь буду тебе нужен... — Он колебался. — Я... ты мне нравишься, Элена. Если потребуется, я стану защищать тебя как собственную сестру или дочь.

Увидев голод в его глазах, Элена испуганно вздрогнула. Юные девушки всегда чувствуют желание немолодых мужчин, гораздо более явно, чем мальчиков своего возраста. И не отвечая на любовь — это случается редко, девчонка жестоко высмеивает несчастного. Однако жестокость была Элене не свойственна, и она сделала единственное, что могла — убедила себя, что всё это не так. Опустив взгляд, она выскользнула из-под его руки, едва прошептав "спасибо", и быстро сбежала по каменным ступеням, не оглядываясь назад, хотя была уверена, что он смотрит ей вслед.

Как только Элена скрылась из вида, страх превратился в гнев на себя за этот испуг. Как они смели проверять, достаточно ли хороши её застольные манеры для того, чтобы им прислуживать? Они думают, деревенские едят с пола, из корыта, как свора собак? Можно подумать, ей когда-нибудь понадобится мастер Рафаэль как отец или брат! Да она годами без них обходилась. А если понадобится помощь — теперь у неё есть Атен. Атен! Надо найти его и рассказать новость! Негодование тут же обратилось в волнение, и она восторженно обхватила себя руками. Её избрали, чтобы прислуживать хозяйке поместья! Это наверняка означает деньги и подарки — леди Анна уже упоминала про новое платье.

Она слышала, что богатые хозяйки делают горничным подарки — разные деликатесы, перчатки, безделушки, а когда выходишь замуж — даже кошельки с деньгами. Конечно, Атен женится на ней и без всего этого, с чего бы деревенскому парню надеяться на приданое невесты? Но если дадут приданое — только подумать, что они смогли бы купить. Случившееся между ними прошлой ночью уже казалось ей божьим благословением. Все мысли и тревоги исчезли, и Элена, как маленькая девочка, бросилась бежать через двор и дальше по дороге, переполненная счастьем и возбуждением этого дня.

Раф, оставшийся наверху лестницы, смотрел, как Элена пронеслась за ворота, высоко, как девчонка, подбирая юбки. На тоненькой талии подпрыгивали длинные толстые косы, красным золотом пламенеющие на солнце. Без сомнения, она самая красивая женщина из всех, каких видел Раф. Большинство мужчин сочло бы её неуклюжей и невзрачной в сравнении с черноволосыми дьяволицами, совратившими множество благочестивых рыцарей в Святой земле. Но Элена обладала чем-то, чего в тех женщинах не было никогда, даже в детстве. В ней чувствовалось дыхание чистой невинности, её голубые, как барвинок, глаза смотрели так простодушно и наивно, будто клялись бессмертной душой — эта девушка неспособна никого предать.

Раф поставил на маленький столик перед леди Анной кубок горячего молочного поссета [8], щедро сдобренного крепким вином. Она сидела в кресле с высокой спинкой, устало сгорбившись, прикрыв глаза, подперев голову рукой. Но Раф знал — хозяйка не спит. Сегодня вечером она не позволит себе уснуть.

— Вам нужно выпить, миледи.

От кубка шёл пар, разнося смешанный аромат гвоздики, корицы, имбиря и мускатного ореха. В животе у Рафа заурчало, однако с едой придётся подождать. Он подошёл к сундуку, за которым ела Элена, и аккуратно убрал ещё остававшиеся на нём бутыль, блюдо и кубок. Потом снял покрывавшую сундук белую скатерть, собираясь с духом, чтобы открыть его. Тяжёлая крышка со скрипом откинулась назад.

Раф замер, глядя внутрь, на скрюченное тело. Труп лежал на боку, подогнув ноги, руки скрещены на груди. Вонь разложения уже начинала ощущаться, хотя сэр Джерард был мёртв меньше суток. К счастью, запах пока не настолько силён,чтобы проникнуть сквозь толстые дубовые стенки сундука, но при такой жаре нельзя больше медлить с похоронами. Словно в подтверждение, со стропил, как стая крошечных голубей, спустился рой жужжащих мух. Они ползали по лицу трупа, и теперь их уже не удавалось отогнать взмахом руки.

— Сегодня вечером, в большом зале, вам следует объявить о смерти сына, миледи. Сообщите, что мы уже обмыли и подготовили тело, так что незачем его осматривать.

— Нет! — вскрикнула Анна. — Мне нужно больше времени.

Раф отвернулся, не в силах вынести страдания на её лице, но он не мог позволить себе щадить её чувства.

— Его нужно похоронить завтра, миледи. Если оставить ещё на день, тело начнёт раздуваться от жары. Я прикажу, чтобы за ночь подготовили гроб и могилу.

Анна подняла голову.

— Где? — зло спросила она. — Где мне хоронить сына? Церковь заперта, значит, его нельзя положить в фамильном склепе. Чего ты от меня хочешь — чтобы я закопала его под мусорной кучей?

— В камере для заключённых, под фундаментом [9]. Я спускался проверить её этим утром.

— В кладовой! — возмутилась Анна. Думаешь, я хочу бросить своего сына среди вонючих связок сушёной рыбы и бочек маринованной свинины?

Раф в сердцах хлопнул кулаком по стене.

— Господи, женщина, ты думаешь, я... — взревел он, но тут же, сделав усилие, умолк, не закончив фразы.

Война научила его — те, кого бросили в наспех вырытую общую могилу, просто счастливцы. По крайней мере, унижение для них закончилось. Отрезанные головы, глядящие пустыми глазницами с крепостных валов, и гниющие обезображенные тела, свисающие со стен, быстро дают понять, что самые убогие похороны — честь, которой нет цены.

Раф глубоко вздохнул, пытаясь говорить спокойно.

— После того как установят гроб, эта часть тюремного подземелья должна быть замурована. Я сделаю это сам. Там сэр Джерард будет спать спокойно до тех пор, пока не снимут интердикт и гроб не будет погребён в церкви.

Леди Анна снова опустила голову на руки.

— Почему... почему он ушёл именно сейчас? — прошептала она.

Раф смотрел в сторону. Разве он не выкрикивал тот же вопрос всю ночь напролёт, обращаясь к чёрным, как ад, небесам, и не получил такой же ответ?

— Все долгие месяцы и годы, пока мой сын был вдали, сражаясь в Святой земле и Аквитании, я десяток раз за день преклоняла колени в молитве за него. Я чувствовала вину, если смеялась или спала, представляя, как смертельно раненный Джерард лежит на поле боя или его пытают варвары-сарацины, или как его корабль разбивается о скалы у побережья Франции и он тонет в бушующем море. И когда вы с Джерардом наконец вернулись и он на коленях поклялся мне, что больше не уйдёт на войну — можешь представить, какую я чувствовала радость и облегчение. Мой сын будет жить и похоронит меня, как и должно быть. Что же я сделала не так? Выказывала недостаточно благодарности за его счастливое возвращение? Пренебрегала молитвой? Или Бог наказывает меня за чрезмерную самоуверенность, за то, что посмела поверить, будто мой сын в безопасности? Почему же теперь Он забрал его?

— По крайней мере, вам известно, как умер ваш сын и где его похоронят. — Раф с трудом выдавливал слова из сжимающегося горла. — Многие матери в Англии всё бы отдали, чтобы знать так много.

— Думаешь, мне надо напоминать об этом? — с горечью сказала Анна. — Мой муж гниёт в общей могиле где-то в Акре. Знаю, мне следует быть благодарной за возможность оплакивать сына над его телом. Но это не утешение. Муж умер в священном крестовом походе, получив прощение всех своих грехов, но Джерард...

Раф повернулся к открытому сундуку и, низко нагнувшись, взвалил тело на плечи, нетвердым шагом пересек комнату и положил его на стол, бережно придержав голову. Он скрестил руки мертвеца на груди и вложил в восковые пальцы большое распятие. Теперь, когда окоченение прошло, лицо Джерарда выглядело умиротворённым, как будто он сбросил с себя тяжёлое бремя. Это несомненно доказывало, что их план сработал.

Сэр Джерард слёг с лихорадкой больше недели назад. Несколько дней его мучили понос и рвота. Он корчился, страдая от страшной боли в кишечнике, а живот его так раздулся, что казалось, кожа готова лопнуть, как гнилой плод, от неосторожного прикосновения. Леди Анна все дни напролёт сидела у его постели, не смея отойти, поскольку лекарь предупредил, что сын может покинуть её в любую минуту. И самое худшее — сэр Джерард знал, что умирает. Каждый раз, едва приходя в сознание, он хватал руку матери, умоляя привести священника.

— Я должен получить... отпущение... должен исповедаться.

Раф отошёл, в бессильной досаде стукнул кулаком по каменной стене. Как далеко отсюда ближайший священник — несколько дней пути или, может, недель? Людей разослали на поиски во все стороны. Но все вернувшиеся слуги повторяли одно — церкви заперты, наглухо забиты. Священники изгнаны или бежали прежде, чем их успели схватить люди короля.

Боже, ну почему Джерард не умер на поле боя вместе с тысячами других, чьи кости до сих пор белеют под жарким солнцем пустыни? Там священники были ни к чему. Папа поклялся, что каждый, сложивший голову в крестовом походе, получил полное отпущение всех грехов. Однако, несмотря на это, каждый солдат того войска на рассвете молился о том, чтобы уцелеть и дожить до заката под небом Акры, и каждый раз на заходе солнца они просили Бога о том, чтобы пережить ночь и увидеть новый день. Будь осторожен с тем, чего просишь в молитве, однажды сказал ему Джерард. Им обоим следовало бы хорошенько усвоить этот урок.

***

Джерарда вырвало, из рта полилась кровь, живот сводило мучительными судорогами. Он бессильно откинулся в постели, дрожащий, вспотевший от усилий.

— Священник... не придёт? — стискивая зубы выдохнул он. Боль поднималась снова. — Раф... ты не можешь дать мне умереть во грехе. Мы поклялись друг другу...

Анна прижала к лицу руку сына, омочив её слезами.

— Сын мой, на свете нет никого достойнее тебя. Нет ни одного, кем мать гордилась сильнее, чем тобой. Ты прожил чистую жизнь, сражался в Священных войнах. И это, конечно, перевесит небольшое количество мелких грехов, совершённых тобой. Я обещаю день и ночь молиться за твою душу, а когда интердикт снимут, что, должно быть, случится скоро, мы будем служить мессы о...

Джерард схватил её за руку.

— Молитв недостаточно... Я должен исповедаться... Мы совершили ужасное дело... Раф знает... Я не могу умереть, оставив это на совести. Тогда я отправлюсь прямо в ад.

Глаза закатились, казалось он уже больше не владел ни единой частью своего тела.

Раф неуклюже приблизился к постели друга, тяжело опустился на колени рядом, сжал другую руку умирающего.

— Открой глаза, друг! Тебе ещё нельзя засыпать. — Он встряхнул Джерарда, пытаясь заставить его остаться в этом мире, как будто старался привести в сознание пьяного. Рафу хотелось крикнуть: "Если ты умрёшь, мне придётся нести эту ношу одному. Ты не можешь оставить меня вот так". Однако, хотя эти слова читались в его глазах, он не посмел произнести их вслух.

Он словно удерживал руку человека, висящего на краю обрыва. Раф чувствовал, как утекает жизнь, как будто эти пальцы неумолимо выскальзывают из его хватки. Джерард был для него самым близким другом, спасшим его от унижений и позора жизни калеки, хозяином, возвысившим до компаньона и управляющего. Они так часто защищали друг друга в бою, что давно сбились со счёта, кто у кого в долгу. А та ночь, которая теперь всегда преследовала обоих, связала их цепью страха крепче, чем близость или кровное родство.

Переживает ли всё это тот ублюдок, Осборн, ночь за ночью в кошмарах? Раф знал, что нет. Даже отдавая приказы, которые приходилось исполнять другим, лорд Осборн беспокоился о них меньше, чем мальчишка, ломающий шею пойманной птичке. Он знал, что исполнять его команды придётся Джерарду. Осборн был сюзереном Джерарда, которого связывала с ним клятва верности. Отказ подчиниться приказу на поле боя был немыслим. Любого воина, совершившего такое, заклеймят как труса и предателя.

Той ночью, когда всё было кончено, Раф видел, как Осборн и его младший брат Хью, распив бутыль сладкого кипрского вина, строят планы на следующий день, они явно уже забыли о случившемся. Однако легко забыть, если тебе пришлось лишь произнести слова. Ты не видишь искажённых ужасом лиц, не слышишь вновь и вновь этих криков длинными тёмными ночами.

Раф сжимал ледяную руку друга, так что чувствовал кости под кожей. Веки Джерарда ещё трепетали, сопротивляясь боли. Его руку до сих пор украшало отцовское кольцо, тяжёлый золотой обруч с замысловатым филигранным узором, обрамляющим единственную яркую жемчужину. Кольцо было самой дорогой вещью для Джерарда. Стоя на коленях у кровати, Раф склонил голову и поцеловал кольцо.

— Я клянусь на кольце твоего отца, перед всеми святыми на небе. Клянусь своей бессмертной душой, Джерард, я не дам тебе унести это зло с собой в могилу. Я не позволю утащить тебя в ад.

Джерард поднял голову, не мигая глядя в тёмные глаза Рафа, словно пытался пронзить его. И Раф, никогда в своей жизни не боявшийся ничьих взглядов, внезапно вздрогнул, испугавшись вырвавшихся слов. Из груди Джерарда вырвался последний хриплый вздох, и замер а горле. Раф ощутил, как ослабла его рука. Ему незачем было подносить к губам Джерарда перо, чтобы понять — его жизнь кончена.

***

Раф снова смотрел на лежащее на столе тело своего друга и хозяина. Он протянул руку и погладил взъерошенные волосы.

— Я сдержал своё слово, Джерард. Теперь ты можешь уйти в могилу безгрешным, как будто тебя исповедал сам Папа. Я исполнил свою клятву.

Он повернулся, чтобы принести полотно и накрыть тело, но кто-то крепко схватил его за рукав. Леди Анна стояла рядом, заглядывая в лицо налитыми кровью глазами.

— Что мы сделали, Рафаэль? Какую ужасную ношу передали этой бедной девочке, Элене? Я требую, скажи, что сотворил мой сын. Я имею право знать.

Раф молча смотрел на Анну. За последние дни её тело словно усохло, сжалось, будто пытаясь уйти из этого мира. Эта женщина, так старавшаяся сохранить поместье для сына, смело бросавшая вызов каждой новой опасности или угрозе, женщина с острым, как меч, умом, не смогла выдержать смерти сына. Как он мог сказать ей то, что она хотела узнать? Это её уничтожит. Если Анна узнает правду, ей тоже придётся нести эту ношу до самой могилы. Знание о грехе пожирает душу так же безжалостно, как и сам грех. Он не смог бы смотреть, как её любовь и уважение к Джерарду рухнут в одно мгновение. Мать должна продолжать верить, что он был хорошим, достойным человеком, каким на самом деле был и останется навсегда.

Раф отвернулся и почувствовал, как ослабла её хватка. Анна знала его достаточно давно, чтобы понять — некоторыми вещами не могла распоряжаться даже она.

Она нежно подняла холодную и безвольную руку сына, сняла с пальца кольцо с жемчужиной, ощупью нашла руку Рафа и, прежде чем он успел понять, что она делает, надела на его палец золотой обруч.

— Нет, нет, миледи, я не могу... — запротестовал Раф, пытаясь снять кольцо.

Но Анна сжала его пальцы.

— Оно принадлежало отцу Джерарда, а когда он умер, перешло к Джерарду, но он не оставил сына, который носил бы кольцо в память о нём. Ты стал Джерарду больше чем братом. Теперь ты мне как сын. Прими это кольцо. Носи его в память о них обоих. Они хотели бы, чтобы оно было твоим.

Рафу казалось, что золотое кольцо сжимает его палец, сжигает, как раскалённая медная маска, надетая на лицо предателя. Ничто не могло бы заставить его почувствовать себя более виноватым и несчастным, однако он знал — она сделала это бесхитростно, только из любви и благодарности

Леди Анна нежно погладила щёку покойного сына, как будто он снова стал младенцем, спящим в колыбели.

— Скажи мне, Рафаэль, — прошептала она. — Ты уверен, ты совершенно уверен, что эта девушка может принять на себя грехи моего сына без вреда для неё или её семьи?

— Она и не знает о том, что несёт, — угрюмо сказал Рафаэль. — Это не станет для неё тяжёлым бременем. Она девственница. И как при испытании огнём, когда под бинтами рука невиновного оказывается невредимой, так и пожирателя грехов не может запятнать грех, если только этот человек чист.

— А что, если Элена не девственница? — продолжила Анна.

— Она девственница! — Раф произнёс это более категорично, чем намеревался. Вы слышали, как она сама это сказала, миледи. Кроме того, мы сделали это ради спасения души вашего сына и моего друга. Разве это не стоит дороже, чем жизнь и душа крестьянки?

Леди Анна глядела в осунувшееся лицо сына. Когда она снова подняла взгляд на Рафа, в её глазах он увидел ту же свирепую страсть, что когда-то горела в глазах её сына.

— Клянусь, Рафаэль, нет ничего ни в этом мире ни в мире ином, что я не отдала бы или не сделала ради спасения сына от адского пламени, даже если это погубит мою собственную душу.

Раф подумал о медноволосой девушке, бегущей от него по ступенькам. Теперь Элена связана с ним, хоть она этого и не знает. Ни освящённое церковью супружество, ни брачная постель не сделали бы их ближе. Ведь брак длится только до смерти, а этот грех им обоим придётся нести до могилы и дальше, в иную жизнь за её пределами.


Первая четверть растущей луны, декабрь 1210 года 

Омела.

Некоторые называют ее всеисцеляющей, а также Ведьминым гнездом и Веткой поцелуев. Весь год она висит в домах и приносит мир и плодовитость, хранит от грома и молнии, злых духов, демонов и лесных фей. Если повесить ее над входом или над очагом, гость поймет, что хозяева не таят зла, и он может войти, вверив им свою жизнь. Если смертельные враги окажутся под деревом с омелой, в этот день они уже не могут драться.

В канун Рождества омелу срезают и на Рождество вешают за место прошлогодней, которую сжигают. Но если срезать до срока, то она принесет неудачу, а если повесить в доме до Рождества, то кто-то из домочадцев умрет еще до следующего Рождества. Ее можно также срезать в канун Самайна или Дня Всех Святых, тогда побег обвивают вокруг шеи, чтобы отгонять ведьм. Но прежде смертный должен трижды обойти вокруг дуба и срезать омелу новым ножом, никогда не использованным.

Кое-кто называет ее двойные ягоды яичками Урана, их отсекли и выбросили в море, где они превратились в кровь и пену, из которой родилась Афродита. С тех пор мужчины целуют девушек под омелой и отрывают одну ягоду за каждый украденный поцелуй, пока не останется ягод, тогда должны закончиться и поцелуи.

Но осторожней! Если срубить дуб с омелой, семья, владеющая землей, где он стоит, иссохнет и зачахнет, а ее дом рухнет и превратится в руины.

Травник Мандрагоры


Проводник 

После яркого солнечного света в маленькой комнате темно, полно горшков, корзин, а с потолка свисает множество разноцветных полосок ткани. Элене и шагу не сделать, не наткнувшись на ящик или не цепляя тряпьё головой. Это какая-то кладовка, думает она, но рассуждать сейчас нет времени. Она оборачивается и, пригнувшись, ныряет в низкий дверной проём, откуда слышится крик, тоненький приглушённый плач младенца. Он доносится из дальнего угла комнаты. Элена нетерпеливо срывает тряпки, отпихивает в сторону ящики. Она ищет колыбель и не находит. А плач слышен всё громче. Он где-то совсем близко, но ей никак не увидеть младенца — кругом только груды корзин, укрытых тряпками, вроде тех, что свисают с потолка. Она всматривается и замечает, как подрагивает она из корзин. Элена срывает с неё покров.

В корзине на куче лохмотьев лежит ребёнок. Личико красное от крика, глаза зажмурены. Беззубый алый рот широко открыт, словно желая поглотить весь мир. Крошечные крепко сжатые кулаки сердито бьют о борта корзинки — нет ответа на этот настойчивый зов. Уродливый голый крысёныш. Теперь, открытый свету и прохладному воздуху, он кричит с удвоенной силой, яростно и нахально требуя, чтобы ему служили.

— Тише, — приказывает Элена.

Но ребёнок обращает на неё не больше внимания, чем если бы она была мухой на куче мусора. Вытянув руку, она хватает за лодыжки молотящие воздух ноги младенца и рывком поднимает вверх. Он болтается вниз головой, но не прекращает кричать.

— Замолчи! Заткнись...

Внезапно Элена проснулась. Хильда с силой трясла её, опираясь локтем на низкую кровать.

— Тихо! Хочешь опять разбудить госпожу?

В её голосе Элена услышала досаду и лёгкое удивление — она будит Хильду криками вот уже третью ночь подряд. Она испуганно посмотрела вверх, на огромную кровать, где спала теперь леди Анна. В комнате ещё стояла темнота. Но в неярком свете тлеющего очага Элена могла разглядеть лишь тяжёлые занавеси, окружающие постель госпожи. Она услышала тихое посапывание крепко спящей леди Анны. Элена перекрестилась в безмолвной благодарственной молитве.

Хильда с тяжёлым вздохом отвернулась, сдёрнув с Элены одеяло, и укуталась поплотнее. Элена не возражала — несмотря на то, что из трубы камина тянуло ледяным холодом, она насквозь промокла от пота. Она сжалась в кровати, как можно дальше отодвинувшись от Хильды, изо всех сил стараясь не засыпать. Нельзя разбудить Хильду ещё раз.

Старая вдова сразу невзлюбила Элену, жалуясь всем кроме, конечно, леди Анны, о том, что она понятия не имеет, с чего вдруг хозяйка наняла в горничные полевую работницу. В следующий раз, чего доброго, нарядят свинью в мантию и усадят на почётное место за стол. С самого первого утра, когда её заставили объяснять Элене обязанности горничной, вечно недовольная Хильда следила за девушкой как коршун, ожидая какой-нибудь ошибки, чтобы наброситься. А нынче вечером, сняв платье горничной, Элена встревожилась от того, что Хильда с подозрением глядит на её живот, словно догадывается, что скрывают складки белья.

Элена забеременела после первой же ночи любви. На самом деле, оказалось, что эта их единственная ночь. Элена могла бы ускользнуть из дому во время послеобеденного отдыха леди Анны, пока Хильда храпела над своей вышивкой. Только что в этом толку — Атен должен от рассвета до заката трудиться в поле или в лесу, как работал все прошлые десять лет, с тех пор как ему исполнилось семь. А когда по вечерам он наконец освобождался, Элена прислуживала леди Анне и могла лишь на короткое время, которого хватит, только чтобы принести блюдо из кухни, украдкой выбраться из зала.

Эти драгоценные минуты они с Атеном проводили вместе, урывками, в амбарах и коровниках или в тёмных углах позади поместья. Жадно вцепившись друг в друга, они вдыхали запах кожи, ощущали жар тел, чередуя жадные поцелуи и шёпот. Но они постоянно были настороже, прислушиваясь к звукам приближающихся шагов и ожидая непристойных шуточек других слуг, которые могли увидеть их вместе. Встречаясь украдкой, они больше всего говорили о ребёнке. Послушать Атена — так ни одному мужчине до сих пор не удавалось совершить такое чудо. И Элена изо всех сил старалась не дать ему растрезвонить о своих подвигах на всю деревню.

— Всего четыре месяца. Подожди ещё несколько недель, — упрашивала она, — пока мы не соберем ещё немного денег.

Ту горничную, которую она заменила, прогнали как только леди Анна узнала, о её беременности. Элена не надеялась, что после подобной новости с ней не поступят так же, а в её состоянии не очень хотелось возвращаться на работу в поле, да ещё и в зимний холод.

— Кроме того, надо подумать о твоей матери, — напомнила она Атену.

Он до корней волос залился краской.

— Она всегда хотела внука... Когда он родится, она будет счастлива, как кот рыбника, — добавил он, хотя звучало это скорее как отчаянная мольба, чем уверенность.

— Ну да, может, внука она и захочет, — отвечала Элена, — но не меня ему в матери.

Вся деревня знала, что Джоан на любую женщину младше семидесяти, посмевшую хоть взглянуть на её сына, смотрела как на развратницу и грешницу, намеревающуюся отнять её мальчика, и любая девушка, которой удастся его соблазнить, станет вечным врагом Джоан.

Атен скривился.

— Знаю, что у матери острый язык, но она вовсе не такая, а как увидит тебя с нашим ребёнком на руках... — он запнулся, даже сыну было трудно выговорить эту ложь. — Да ладно, какая разница, чего хочет мама? — Он крепче прижал к себе Элену. — Ты нужна мне, только это имеет значение.

Худенькое тело Элены припало к его груди, по спине пробежала знакомая дрожь, как всегда, когда он держал её в объятиях. От работы в поле мускулы на плечах и руках Атена стали мощными, как у быка, но она чувствовала только их нежность. Кое-кто из девчонок посмеивался над его жёсткими соломенными волосами, вечно торчавшими как воробьиные перья после драки, а некоторые считали, что нос у Атена чересчур короткий и курносый, а потому красавцем его не назовёшь. Элена не замечала этих недостатков. Больше всего на свете ей хотелось, чтобы ребёнок, которого она носит, был миниатюрной копией Атена.

В конце концов Атен согласился до последнего скрывать её беременность, но не раз был готов выболтать всё другим парням. Элена не сомневалась — как только приблизятся Рождественские Святки и Атен вместе с другими ряжеными пустится обходить деревенские дома, угощаясь под каждой крышей сидром, подогретым вином и пуншем — тайна тут же будет раскрыта. Кроме того — как долго ещё она сможет прятать свой растущий живот? Она снова видела во сне ребёнка, младенца, не желающего молчать. Внезапно Элена вздрогнула, ощутив ужасный холод.

***

День уже заканчивался, но уголки двора всё ещё окаймляли клочья ночной изморози, а вода в лошадином корыте снова начала замерзать. Маленький поварёнок спешил к пекарне, таща за собой корзину торфа. Внезапно он остановился, испуганный донёсшимся от дверей рёвом.

— Сейчас же подними, ленивый паршивец, не смей тащить по земле. Если прорвёшь дно корзины, я точно так же с твоей задницы шкуру сдеру.

Испуганный мальчишка попытался сделать почтительный поклон и одновременно поднять на плечи корзину, однако вместо этого только опрокинул, рассыпав половину торфа. Раф неуклюже двинулся к нему, и поварёнок съёжился от страха, но великан нагнулся, подобрал торф, поднял корзину на плечи мальчика, предварительно отвесив ему лёгкий подзатыльник, и насмешливо покачал головой.

Раф обернулся, почувствовав движение за спиной. По скользкому от мороза булыжнику через двор торопливо шла Элена, укутанная в толстый плащ.

— Далеко собралась, Элена? — Он поднял взгляд на тусклое солнце, уже опускающееся на вершины деревьев. — Скоро стемнеет.

Её щёки вспыхнули жаром в морозном воздухе. Всякий раз, когда Раф окликал её, он видел этот взгляд — блеск невинных голубых глаз, нежный полуоткрытый рот, руки, протянутые вперёд, как у ребёнка, ждущего, что его обнимут. Ему страшно хотелось, чтобы это мгновение длилось вечно. Но оно прошло, девушка потупилась, глядя под ноги, как всегда. Однако это не вызвало у него недовольства. Именно так и должна вести себя скромная юная девушка с мужчиной, который ей в отцы годится.

— Мне нужно бежать по поручению.

— Леди Анны? Наверняка один из мальчиков мог бы...

Он умолк, увидев, как девушка встревоженно оглянулась на окно большого зала. Нет, леди Анна её не посылала...

— Ты идёшь повидаться с матерью.

Поколебавшись мгновение, девушка кивнула.

Раф снисходительно улыбнулся. Несмотря на все удобства жизни в поместье, деревенские девушки предпочитали жизнь в тесноте, в своих убогих маленьких домишках, словно куры, связанные в корзине для рынка. Девушки скучали по своим семьям и всякий раз, как удавалось выскользнуть, бежали повидаться с ними.

— Жди здесь, — приказал он, и зашагал к кухне. Раф вернулся со связкой нанизанных на верёвку сушёных абрикосов, благоухающих, как розовые лепестки. — Нельзя же идти к матери с пустыми руками.

Она не сразу посмела поднять голову, встретить его взгляд и пробормотать слова благодарности. И в её глазах Раф увидел что-то ещё, не только смущение и признательность. Но что? Вину? Страх?

Элена опустила голову, но он взял её за подбородок и поднял лицо, заставляя смотреть в глаза. Его взгляд стал жёстким.

— Девочка, ты можешь поклясться, что идёшь повидаться с матерью, а не на свидание с мужчиной?

— Да... Клянусь, я не... не с мужчиной.

Раф ещё несколько секунд удерживал её лицо, потом, удовлетворившись ответом, ослабил хватку. Он отпустил подбородок Элены, нежно коснувшись её горла.

— Не задерживайся надолго. Не забудь вернуться до темноты —молоденьким девушкам опасно ходить этой дорогой в одиночку. Кроме того, ты должна прийти назад, прежде чем тебя хватится леди Анна. Не надо её сердить.

Она кивнула и поспешила в калитке в огромных воротах. Он смотрел вслед. Может, стоило предложить проводить её, просто ради безопасности. Он покачал головой, напоминая себе, что девушка всю жизнь бегает по этим дорожкам. К сожалению, она знает, как о себе позаботиться. А он отдал бы всё, чтобы увидеть в этих голубых глазах обращённую к нему мольбу о защите. Раф ощутил знакомую боль в горле. Глупо мечтать о ней, это только причинит ему боль, однако, как бы твёрдо он не решал выбросить её из своей головы, стоило лишь увидеть Элену, как вся решимость испарялась, словно капля воды, упавшая в ревущий огонь.

Раф уже прошёл полпути вверх по каменной лестнице, ведущей к Большому залу, когда за стеной послышался грохот. Не шум катящейся по камням повозки или плетущегося стада овец — топот быстро скачущих вооружённых всадников. Этот звук всегда означал неприятности. Раф уже слышал цоканье железных подков по камням, ржание резко осаживаемых лошадей. Он начал спускаться по ступеням. В высокую деревянную дверь оглушительно застучали, и все собаки поместья дружно принялись лаять и выть.

Привратник Уолтер, услыхавший стук, открыл маленькое зарешеченное окошко в обитой железом двери — узнать, в чём дело. Полученный ответ заставил его помчаться отпирать ворота. Едва он успел их распахнуть, как во двор рысью въехали пять всадников. Уолтер крикнул конюхам и побежал вперёд, чтобы взять поводья, которые главный бросил ему, выпрыгнув из седла.

Лошади вращали глазами, нервно били копытами. Раф тут же увидел причину их беспокойства. Позади одного из животных было привязано что-то, тащившееся по земле. На мгновение ему показалось, что это пара жердей с каким-то тюком, прикреплённым меж ними, так могли перевозить связку вяленой рыбы или сноп сена. Но когда лошадь дёрнулась в сторону, протащив за собой бесформенный тюк, Раф увидел на выбеленных морозом камнях смазанный след алой крови.

Это была не связка вяленой рыбы. К лошадиному хвосту длинной верёвкой, обвивавшей запястья, был привязан человек, или вернее то, что осталось от человека после того, как его протащили лицом вниз по промёрзшей булыжной дороге. Остатки изодранной в клочья одежды несчастного налипли на на израненные руки и ноги. Каждый дюйм кожи разбит и разодран так, что плоть напоминала кусок свежего сырого мяса на разделочном столе мясника.

Старый Уолтер молча таращился на безжизненное тело, в ужасе раскрыв беззубый рот. Потом перевёл растерянный взгляд на Рафа, молча спрашивая, что теперь делать. Раф жестом приказал ему отойти. Пока они не узнают, что произошло с этим человеком, благоразумнее не вмешиваться. Скорее всего, он волчья голова [10], разбойник или убийца, схваченный этими людьми, и они тащат его тело к шерифу, чтобы получить награду. Кем бы этот человек ни был, ему уже не помочь.

Незнакомец, спешившийся первым, уже шагал к лестнице, ведущей к Большому залу, стряхивая с тёмно-синего плаща пыль долгой дороги. Он остановился на площадке перед ступенями, глядя прямо вверх, на Рафа.

Раф осторожно преодолел последние несколько ступенек, его взгляд, как у любого бывалого солдата, оценивал не лицо чужака, а положение рук относительно висящего на поясе меча. Но пальцы незнакомца не подбирались ни к клинку, ни к кинжалу, свисающему с ремня. Вместо этого он не спеша, небрежно снял кожаные, отделанные золотом перчатки — словно стоял в своём доме, у очага.

Он был не столь высоким, как Раф — таких найдётся немного — но недостаток роста восполнялся шириной костяка, бычьей шеей, жилистой и толстой, и мощными квадратными плечами — результат многих лет обращения с тяжёлым массивным мечом и боевым копьём.

Воспоминания не всегда успевают за взглядом, но ещё до того, как в памяти всплыло имя стоящего перед ним, Раф почувствовал дрожь омерзения. С тех пор, как они в последний раз виделись, этот человек набрал вес и растерял последние остатки волос, но невозможно было забыть выражение злой усмешки в этих серых глазах на обожжённом солнцем лице, почти бесцветных, как след от слизняка.

— Осборн из Роксхема. Милорд.

Эти слова надлежало сопроводить поклоном или хотя бы склонить голову — любезность, подобающая любому высокому гостю — но спина Рафа внезапно стала негнущейся.

— Что привело вас к нашему дому, милорд? Если вы явились навестить моего хозяина, боюсь, уже слишком поздно. Разве вы не слышали...

— Что Джерард мёртв. Разумеется, слышал. Помню, он был неплох в бою.

Непочтительность Рафа, которая привела бы в бешенство кого угодно другого, похоже, только позабавила Осборна. Борода подёргивалась, как будто скрывая ухмылку. Через двор к нему направлялись ещё два человека, помоложе. Осборн обернулся к ним.

— Рафаэль, вы, должно быть, помните моего младшего брата Хью. А это Рауль, он присоединился к нашей компании недавно.

Раф так крепко сжал зубы, что они только чудом не раскрошились. Он едва взглянул на Рауля, всё внимание сосредоточилось на брате Осборна.

Хью небрежно кивнул Рафу, каким-то образом ему удалось вложить в этот жест глубокое презрение. Но спина Рафа упрямо не желала гнуться.

Хью отличался более хрупким телосложением и более короткими руками, лицо чисто выбрито. В отличие от Осборна, он мог похвастаться гривой чёрных, как вороново крыло, волос. Он, без сомнения, нравился женщинам. Черты его лица были изящнее, чем у брата, и казались старательно вырезанными искусным ремесленником, а лицо Осборна словно грубо вырубил неумелый подмастерье. Увидев их порознь, трудно заметить фамильное сходство, но когда братья стояли рядом, братские узы проявлялись безошибочно. Казалось, Хью научился замашкам у брата, но исполнял их смущаясь и неловко, как маленький мальчик, идущий в поношенных ботинках старшего. Сейчас на лице Хью повисла та же с трудом скрываемая ухмылка.

— Похоже, мерин остался без седока. Придётся нам принять меры, чтобы это исправить.

Раф изо всех сил старался сдержаться. Он с детства усвоил, что высокомерие и оскорбления высокородных не стоят кровавой драки и унижений.

Осборн потеребил бороду.

— Полагаю, братишка, ты не ждёшь, что я стану на нём ездить. К вожжам я его, конечно, приучу, но верхом никогда не сяду.

Хью и Рауль расхохотались, но рот Осборна лишь изогнулся в усмешке.

До сих пор Раф лишь однажды слышал смех старшего Осборна, но этот звук навсегда врезался в его душу, обжёг сильнее, чем раскалённое клеймо палача. Раф навсегда запомнил все подробности той ночи в Акре. Закрывая глаза, он по-прежнему слышал их, ощущал вкус и запах.

***

После изнуряюще знойного дня темнота принесла немного облегчения, хотя от раскалённых солнцем камней всё ещё поднимался жар. В душном воздухе стояла вонь козьего мяса, жарящегося на вертелах над кострами из сухого навоза. Усталые пехотинцы растянулись на земле с открытыми ртами, пытаясь вдохнуть побольше воздуха. У них уже не было сил топтать ползающих тараканов или отмахиваться от туч комаров, облепивших скользкие от пота тела. Некоторые провалились в сон во время еды, сжимая в руке кусок лепёшки.

Но сильнее всего Рафу помнилась тишина. В тот раз в лагере не слышно было жужжания сплетен и шуток, криков радости или ругани солдат, делящих добычу. Даже лошади слишком измучились от жары, чтобы отгонять насекомых, дёргая головами. Серебряные звёзды, похожие на стайку рыб в тёмном глубоком море, неподвижно висели в высоком небе.

Раф видел через открытый полог шатра — Осборн сидит за низким столом, напротив него Хью склонился над бутылкой вина. Джерард держал доклад, глядя обоим в лицо. Три тысячи мёртвых. Джерард пытался спокойно сидеть в кресле, пытался справиться с дрожью в руках, сжимающих кубок. Не допустить, чтобы снова вырвало, хотя с тех пор, как он вернулся в лагерь, его выворачивало уже столько раз, что в животе вряд ли что-то осталось. Внутри шатра мерцающим красным светом горел факел, шатёр зловеще светился в темноте, словно адская яма, а языки пламени связывали тени людей как верёвки. Джерард говорил так тихо, что Осборну и Хью приходилось наклоняться к нему, чтобы расслышать. Вопрос, ответ, ещё вопрос, ещё один усталый ответ. Раф не мог разобрать слова, да и незачем, он их знал. Он там был.

Допрос продолжался, потом Осборн внезапно разразился смехом, глубоким, утробно рокочущим весельем, так сильно хлопая рукой по шаткому столу, что тот чуть не сложился под ударами. Джерард вскочил на ноги, рука метнулась к кинжалу. В свете факела мелькнул клинок. Осборн резко пригнулся, выбросив вперёд руку для защиты, но Хью спас брату жизнь — схватил запястье Джерарда и выкручивал, пока по столу не звякнул выпавший нож. На мгновение все трое замерли. Джерард в ужасе смотрел на нож, не в силах поверить, как близко он оказался от убийства. Потом, пробормотав бессвязные извинения, поднялся, пошатываясь вышел из шатра и исчез в ночи.

И как по команде, в лагере тут же поднялся вой — сначала задрала голову одна голодная собака, потом ещё и ещё, и вскоре вся долина огласилась скорбным, полным горя завыванием, словно каждая жалкая тварь в этом мире оплакивала случившееся в тот день.

***

Сейчас, стоя на лестнице в английском поместье в сотнях миль от того места и тысяче часов от той ночи, Раф впервые понял, что не может простить не только отданный приказ и даже не то, что им пришлось совершить. Он не в силах забыть рёв того смеха. Раф никогда не простит этого Осборну.

Кожаные перчатки Осборна с силой хлопнули по груди управляющего.

— Ну же, мастер Рафаэль, неужто мне так скоро придётся дать трёпку своему новому мулу? Не стой здесь, свесив язык до колен, и не заставляй нас ждать. Покажи мне Большой зал и принеси нам вина, да побыстрее. Только смотри, хорошего вина.

Осборн уже поднимался по ступеням, когда страдальческий вопль старого привратника Уолтера заставил его обернуться.

— Сэр, Сэр! Прошу вас, милорд, я знаю этого человека...

Лошадей уже отвели в конюшню — всех, кроме той, на которой ехал Осборн. Испуганный мальчишка-конюший схватил поводья, пытаясь удержать животное, не дать протащить через двор привязанное тело. Уолтер опустился на колени, поднял окровавленную голову, перевернул лежащего, и тот содрогнулся и застонал, глядя в бледно-розовое закатное небо. Раф подошёл к нему. Уолтер поднял полные слёз глаза.

— Это парнишка фермера, с дальнего конца Гастмира. Он совсем плох.

Раф обернулся к Осборну.

— Это не преступник. Вы схватили не того. Любой в здешних местах в этом поклянётся.

Глаза Осборна сузились.

— Ты достаточно давно знаешь меня, мастер Рафаэль, чтобы понимать — я не делаю ошибок. Этого вора я поймал с силком для кроликов на землях поместья. Он браконьерствовал и даже не потрудился отпираться.

Высокий и тощий как хлыст человек Осборна, которого назвали Раулем, лениво махнул рукой в сторону раненого.

— Поразительная выносливость у этих деревенских. Бежал за лошадью дольше, чем любой другой, пока не свалился и его не потащило. Хью стоит заменить им одного из охотничьих псов — если, конечно, нюх у мерзавца так же хорош, как скорость.

Раф больше не мог сдерживаться. Не обращая внимания на Рауля, он резко обратился к Осборну:

— Кто дал вам право наказывать крестьян в этом поместье? Если... если этот человек крадёт кроликов из здешнего садка, это не касается никого, кроме хозяина поместья. Следует ли наказывать вора — решать здешнему лорду или его управляющему.

Осборн с братом переглянулись, обменялись довольными улыбками.

— Именно так, мастер Рафаэль, спокойно сказал Осборн. — Но кажется, я так был рад нашей встрече, что просто забыл упомянуть — король Иоанн счёл нужным передать это поместье под моё попечение. Теперь я здесь хозяин. И с этого момента я стану вершить здесь правосудие.

Каждый мускул в теле Рафа словно парализовало. Даже его лёгкие внезапно разучились дышать.

В тускло-серых глазах Осборна светился триумф.

— Ну что, мастер Рафаэль, поклонишься своему новому хозяину? Придётся нам поработать над твоими манерами. — Он повысил голос, чтобы услышали все во дворе. — Обрежьте этот кусок дерьма, но пусть остаётся лежать во дворе на всю ночь, в назидание другим. И чтоб никто о нём не заботился.

Нахмурившись, Хью тронул брата за рукав.

— К рассвету будет сильный мороз. Если этого человека оставить здесь, он точно умрёт. Не слишком хорошее начало для твоего управления поместьем, Осборн. Возможно, чтобы завоевать преданность слуг...

Глаза Осборна сделались холодными как Северное море.

— Я не намерен завоёвывать их преданность, братец. Страх — вот что управляет преданностью и покорностью. И потому этот человек останется здесь, как я приказал. — Осборн похлопал брата по щеке. — Держись за меня, брат, и я покажу тебе, как управлять людьми. Разве не я всему тебя научил?

Хью улыбнулся и почтительно склонил голову.

— Я такой, каким ты меня сделал, брат.

Осборн гордо улыбнулся в ответ. Потом, обняв за плечи Хью и Рауля, повёл их к лестнице.

— Идём, давайте поедим. После этой поездки аппетит у меня как у десятерых.

Раф, дрожа от ярости, смотрел, как они втроём поднимаются по ступенькам. Хотелось догнать их и сбросить с лестницы. Но ничего нельзя сделать. Он спустился вниз, к старому Уолтеру, всё ещё держащему на руках парнишку фермера.

— Не важно, что сказал Осборн. Иди за носилками, отнесём его в дом.

Уолтер покачал головой.

— Поздно, мастер Рафаэль, парень мёртв. И я так думаю, ему ещё повезло — если эти ублюдки и вправду станут здесь хозяевами — спаси Господи всех нас, особенно бедную леди Анну.

***

Домик знахарки стоял в самом конце Гастмира, укрываясь среди деревьев, совсем рядом с огромным дубом. Можно сказать, на самом деле старое дерево и было домом — огромные живые ветки прорастали сквозь тростник, образуя балки, державшие крышу. Дом наполовину принадлежал деревне, наполовину лесу, как и сама Гита. Отсюда неблизкий путь до любого из фермеров — хоть земли и недоставало, никто не хотел строить дом рядом с ней. Может, она и целительница, говорили деревенские, но кто знает, что случится, если перейти ей дорогу. Что если куры забредут в её тофт [11] и разроют рассаду или дети разобьют её горшок, гоняя мяч? Простой человек, конечно, разозлится и потребует компенсации, а может, в ответ тоже разобьёт горшок — из мести. Но как знать, на что способны чёрная магия и дурной глаз рассерженной знахарки.

Гиту остерегались, но это не мешало деревенским спешить к её двери, когда заболевали они сами или их скот, или когда они когда хотели получить защиту своих посевов. За прошлые годы Элена несколько раз приходила в дом Гиты. Ребёнком мать водила её к знахарке, когда болело горло, и после, с лихорадкой и жаром. Однажды её, беспомощную как ребёнок, привёз сюда сосед — Элена упала на острые зубья грабель для разгребания навоза [12] и сильно поранила бедро. Если бы эта рана загноилась, она могла потерять ногу или даже жизнь, как это случалось со многими крепкими мужчинами.

Но Гита обложила порез травами, а потом взяла румяное яблоко и воткнула в него двенадцать шипов, чтобы вытянуть из раны яд. И это сработало — глубокая рана зажила, не загноившись, хотя на бедре Элены до сих пор остался серебристо-белый шрам в виде бутона розы — как все говорили, знак надежды и обещания. Разве могла юная девушка получить лучшее благословение, примету грядущей любви и счастья?

Сейчас Гита сидела напротив Элены на низенькой скамейке у открытой двери, пытаясь воспользоваться последними лучами угасающего зимнего солнца, чтобы закончить работу — она выбирала в миску бобы. Гита была высокой и гибкой, с чёрными как вороново крыло волосами и синевато-серыми глазами, холоднее, чем замёрзшая сталь. Её мать поместилась на единственной в доме кровати, стоявшей в углу и заваленной одеялами и старыми изношенными плащами — для тепла. Старуха, когда-то великая целительница, сидела в постели, слепые синие глаза стали теперь молочно-белыми. Она постоянно что-то бормотала, кривые пальцы судорожно рылись в кучке выцветших белых костей, лежащей на её коленях — в основном позвонков кошек, лис и овец, хотя деревенские шептались, что в этой куче были и кости маленьких детей. В то же время, они жалели старуху за её слабость. У Гиты и её матери находились лекарства от любой болезни, какая только могла приключиться с человеком, но, как говорили деревенские, даже у них не было лекарства от старости.

Гита бросила горсть бобов в котелок, бурлящий на огне, разожжённом посреди дома, на земляном полу.

— Ну и чем закончился этот сон?

— Я подняла ребёнка... — Элена запнулась, теребя край толстой красновато-коричневой юбки.

Гита бросила на неё проницательный взгляд.

— А потом?

— Это всё. Потом я проснулась.

Элена смотрела на оранжевое пламя, бегущее по сухим веткам. Она чувствовала на себе взгляд Гиты и боялась встретиться с ней взглядом, боялась, что в её лице знахарка прочтёт то, о чём Элена не хотела говорить.

— Значит, во сне ты услышала плач ребёнка и взяла его на руки. — Гита недоверчиво вздохнула. — Если бы и вправду всё было так, детка, ты не пришла бы ко мне.

Гила сняла с огня горшок с бобами, подошла к сидящей девушке, подняла её на ноги и нажала на живот прежде, чем Элена успела ей помешать.

— Так я и думала. Должно быть, уже три или четыре луны. Подходящее время. Детишки зелёного тумана [13] рождаются мелкими, но растут лучше других. А твой парень знает, что его семя дало всходы?

Элена кивнула, закусив губу.

— Но больше никто не знает, чтобы слух не дошёл до поместья. Не хочу уходить раньше времени. Когда родится ребёнок, деньги нам очень пригодятся.

Гита, прищурившись, смотрела на неё.

— Значит, ты пришла ко мне не для того, чтобы избавиться от детёныша?

— Нет! — Элена в ужасе отшатнулась. — Нет, я никогда не захотела бы избавиться от ребёнка Атена. Я люблю его. Он так гордится, что станет отцом. Говорит, что станет любить меня ещё больше, когда я подарю ему ребёнка, и я хочу, чтобы он был счастлив со мной. Я хочу этого ребенка больше всего на свете, вот почему... — она боязливо оглянулась, словно слова, которых она старалась избегать, прятались где-то здесь, среди горшков и пучков трав, — ... вот почему меня пугают эти сны. Одно и то же каждую ночь — должно быть, это знак. Может, что-то не так... ребёнок в опасности.

Гита взяла с кровати матери заляпанный, весь в заплатах старый плащ и постелила на пол.

— Ложись, посмотрим, что я смогу увидеть.

Она взяла с полки неглубокую миску из тиса, налила воды и жестом приказала Элене лечь, задрать юбку и поставить миску на голый живот. Пальцы Гиты легко коснулись серебряной розы — шрама на бедре Элены.

— У тебя ещё остался шрам от той раны, что я лечила, когда ты была ребёнком, много лун назад. Время пронеслось, как взмах крыльев совы. — Она оглянулась на мать, и пальцы старухи быстрее стали перебирать белые кости. — Держи миску ровно, девочка.

Гита разбила в миску яйцо, потом спустила платье с плеча, взяла нож и сделала маленький надрез на левой груди так, что несколько капель крови упали в воду. Она размешала смесь ясеневой веткой и стала пристально глядеть в миску. Элена увидела, как углубились морщины меж глаз знахарки.

— Нет, этого не может быть... наверное, духи ошибаются, — тихо пробормотала Гита. Она поднялась, достала с полки другую ветку. Потом снова склонилась над миской, сжала порез на груди, и из него упали ещё несколько капель крови. Знахарка перемешала смесь новой веткой. Наконец она встала, взяла миску из рук Элены и вылила содержимое — воду, яйцо и кровь — в горшок с ужином, в котором над огнём кипели бобы и лесная дичь.

— Ты видела что-нибудь? — со страхом спросила Элена, поправляя юбку.

— Ты благополучно разрешишься от бремени, и для себя и для ребёнка. Об этом можно не волноваться. Можешь сказать своему Атену, что у него будет прекрасный сын, — ответила Гита, всё ещё стоя спиной к Элене.

Она обернулась и энергично отряхнула руками грубую домотканую юбку, словно пытаясь избавиться от пятна грязи.

— Я возьму сушёные абрикосы в оплату, а тебе сейчас лучше вернуться в поместье, пока не стало совсем темно и ещё можно разобрать дорогу.

— Нет... ты видела что-то ещё, я знаю, что видела. Я поняла по твоему лицу. Скажи мне, я должна знать.

Гита оглянулась на сидящую на постели мать. Та обратила к ним незрячие глаза, и, казалось, впервые за всё время обратила внимание на их присутствие.

— Мадрон, с тобой говорили духи? — спросила Гита.

Старая карга протянула к ним трясущуюся руку. На ладони лежала выцветшая белая кость, позвонок. Элена приняла бы кость за остатки старухиного ужина, если бы не винно-красная отметка, похожая на одиночную букву. Но девушка не могла узнать её потому, что не умела читать.

Гита застонала, трижды плюнула на кончики двух пальцев.

— Три раза — ясень, рябина, кость — и каждый раз то же. Решено, скреплено печатью. Во всём мире нет силы, способной это изменить.

— Но что решено? — спросила Элена.

— Тень идёт по пятам за ребёнком.

— Тень есть у каждого.

— Не такая. Не тень человека, тень лисы. Это предзнаменование обмана... то, чего стоит бояться. Лиса — это знак дьявола.

Элена испуганно вскрикнула и перекрестилась.

— Мой малыш... что... что с ним случится?

Гита покачала головой.

— Предостережение касается не ребёнка, а того, что идёт за ним по пятам. Тот сон, о котором ты рассказала — он повторяется каждую ночь и всегда один и тот же?

Элена молча кивнула.

— Тогда тебе нужно досмотреть его до конца — увидишь, что происходит с ребёнком во сне, и тогда всё узнаешь.

Элена закрыла лицо руками, раскачиваясь взад-вперёд.

— Но я не могу досмотреть этот сон, я всегда просыпаюсь, когда поднимаю ребёнка. Ты же можешь видеть будущее. Ты должна опять заглянуть в эту миску, пожалуйста...

— Ничего хорошего из этого не выйдет, духи не скажут больше. Это твой сон, только ты можешь увидеть, как он закончится. — Гита вернулась к очагу, помешала варево в железном горшке, подняв облачко густого пара, запахло варёной дичью и тимьяном. — Но я могу помочь тебе оставаться подольше в мире ночного кошмара, чтобы ты смогла яснее увидеть то, что должна.

Она снова посмотрела на мать, как будто молча о чём-то спрашивая. Старуха наклонилась вперёд в своей постели, облизнула губы, как голодное животное. На иссохшем лице проступило выражение такой жадности, что будь она помоложе, его можно было бы назвать похотью. Гита подошла к изножью материнской кровати, потянулась к узкой щели между ним и плетёной стеной, как будто нащупывая что-то, и наконец достала маленький деревянный ящик. Открыв его, она извлекла сморщенный чёрный корень. В его грубой форме можно было разглядеть две ноги, две руки и тело с головой в виде иссохшего узла там, где когда-то росли листья.

— Ядва. Некоторые зовут их мандрагорами. Те, что мужского пола, белые, но эта — женщина, чёрная и драгоценная как соболь. Из далёкой жаркой страны за морем.

По крайней мере насчет этого Гита не соврала. Мандрагора была настоящей. Немало есть болтунов, продавцов подделок, которые по незнанию или от жадности пытаются выдать за мандрагору корень переступня. Любой глупец, взяв эти корни, ощутит, что они безжизненны, как утопленные котята, почти так же они и полезны. Но эта знахарка была неглупа и слишком уважала наши способности, и потому звала нас, мандрагор, настоящим именем — ведь всякий бессмертный заслуживает величественного названия.

Гита бережно, как ребёнка, держала мандрагору в руках.

— Возьми каплю своей крови с языка и каплю белого молока мужчины, смажь голову этого существа, а после спрячь её под тем местом, где спишь. Она продлит твои сны, и ты сможешь услышать, что говорят тебе духи, сможешь яснее увидеть тень.

Элена потянулась за мандрагорой, но Гита отодвинула её подальше.

— Я тебе сказала, она растёт только в жарких землях. Люди рискуют рассудком и жизнью, добывая её — когда мандрагору вырывают из земли, она кричит так ужасно, что люди сходят с ума. Ядва стоит дорого, гораздо больше, чем несколько сушёных абрикосов.

— Но я хочу только взять её взаймы на ночь, чтобы она показала мне...

Гита рассмеялась.

— Её нельзя взять в аренду или одолжить. Проводник может дать видение лишь тому, кто им владеет. Ты можешь купить её у меня, и как только купишь — избавиться сможешь, только когда точно так же продашь, и за ту же цену.

— У меня есть деньги. Леди Анна даёт мне монеты и одежду, ту, что ей больше не нужна, и ещё красивые серебряные заколки.

Гита покачала головой.

— Думаешь, я заплатила за Ядву деньгами или драгоценностями? Да где бы я их взяла? Нет, ты можешь взять её сейчас, но однажды, когда придёт время — спустя месяцы или, может быть, годы — я попрошу тебя оказать мне какую-нибудь небольшую услуг. Это и будет платой. Согласна?

Элена колебалась, и неспроста. Ведь глупо заключать сделку, не зная цены. Всем известно — нельзя не платить знахарке, если ещё жить не надоело. Это так же опасно, как плавать у мельницы или убивать королевскую дичь. Даже медленное повешение быстрее и не так болезненно, как та смерть, которую может наслать знахарка. Но ведь от оплаты Гита отказалась.

— Поклянись на этих костях, — донёсся хриплый пронзительный голос с кровати.

Элена подпрыгнула от неожиданности. Она не могла припомнить, чтобы старуха когда-нибудь говорила. Старуха потянулась вперёд, незрячие глаза неотрывно глядели на Элену, словно пытаясь проникнуть в душу.

— Пока не увидишь, где скрывается тень дьявольской лисы, тебе не защитить ни себя, ни ребёнка. Тебе нужна Ядва. Поклянись, что сделаешь, как говорит моя дочь.

Обе женщины внимательно смотрели на Элену, и та вдруг поняла, что кивает. Старуха откинулась назад в постели, как будто это почуяла. Гита взяла девушку за руку и подвела к материнской кровати. Старуха нашарила свободную руку Элены и потянула вниз, на груду костей, с такой силой, будто хотела вдавить их в кожу. Элена дёрнулась, но старуха держала ее железной хваткой.

— Говори.

— Я... я клянусь.

Её отпустили. Гита завернула мандрагору в тряпку и сунула в Элене в руки.

— И помни, сначала ты должна накормить её — капля его семени, капля твоей крови.

Когда Элена уже уходила, Гита окликнула её:

— У Ядвы есть и иные, огромные силы, и она может обратить их против того, кто с ней не расплачивается. Предупреждаю — не предавай её.

Прислонившись к дверному косяку хибары, Гита смотрела, как в угасающих сумерках исчезает в тени лёгкая фигурка Элены. Потом знахарка вернулась к огню очага, протянула к пламени замёрзшие руки.

— Я сделала правильный выбор, Мадрон?

— Выбор никогда не был за тобой, что ты там себе возомнила? — огрызнулась старуха. — Ядва пометила ее в тот день, когда исцелила.

Мадрон с трудом выпрямилась в своей кровати, вытащила из-под грязных одеял маленькое сморщенное яблоко, высушенное над огнём и лёгкое как пёрышко, обвязанное окровавленными обрывками детской рубашки. Сухой плод пронизывали одиннадцать чёрных шипов. Двенадцатая колючка теперь стала пеплом, который куда-то уже унёс ветер.

— Её яблоко, — Мадрон держала сухой плод на сморщенной ладони. — Она пришла, когда ты жгла шипы. Из всех девушек, для которых ты делала яблоки, лишь она явилась на твой зов, и в тот самый день, как и сказали духи. Ядва выбрала её.

Гита взяла яблоко, покатала в ладонях, всё глубже вжимая шипы в сухую увядшую мякоть.

— Я могу призвать к себе любое живое создание, будь то человек или зверь, но заставить их действовать против своей природы не так-то просто.

— Сделай так, чтобы это стало её природой. Теперь у неё есть Ядва. Поэтому ты можешь заставить её сделать то, что нам нужно. Пока этого не случится, Ядва не оставит нас в покое, ни в этом мире, ни в будущем. Как тебе хорошо известно, безумными люди становятся не только от крика Ядвы.

— Но как я могу повлиять на неё, Мадрон? Она не...

— В этом твоя проблема, девочка, вечно ты хочешь знать как, зачем и когда. Слишком нетерпелива, ничему не даёшь завариться в полную силу. Что я всегда тебе говорила? Нужно построить скелет, по одной косточке за раз, прежде чем сможешь заставить его плясать. Мы много лет ждали, но теперь наконец знаем, что духи зашевелились. У нас уже есть первая кость, ты должна вызвать к жизни следующую. Доверься духам, они подскажут, как это сделать.

Нахмурившись, Гита бросила сухое дурманное яблоко [14] вместе с клочком пропитанной кровью ткани в висевшую на поясе старую сумку. Мадрон до сих пор обращалась с ней как с ребёнком, хотя ведь это Гите теперь приходится нянчиться с матерью. Мать и дочь по-своему любили друг друга — ради кого ещё им цепляться за жизнь? Но кроме того, их соединяли и иные узы. Такие, что сильнее даже любви или смерти. Мертвые завещают живым не только слова. Мадрон вскормила Гиту молоком, насыщенным ненавистью, и теперь она, как яд, бежала по жилам обеих.

Старуха повернула голову, пытаясь понять, что делает дочь.

— Мой ужин? Несёшь мой ужин? Что-то долго ты возишься.

— Потерпи, Мадрон, подожди, пока как следует не сварится. Разве не этому ты меня всегда учила?

Мать рассерженно плюнула на камышовый пол. Гита улыбнулась и медленно помешала варево в горшке, чтобы голодная старуха почуяла аромат дичи. Гита знала, как помучить свою Мадрон.


Три дня до полнолуния, декабрь 1210 года 

Соль.

Когда человек съест соль другого человека, их души навеки связаны и они клянутся защищать друг друга. Когда клятву произносят на соли, ее нарушитель умрет. Молитва, сказанная рядом с солью, наверняка будет услышана.

Если смертный переезжает на другое место, он должен оставить в доме немного хлеба с солью, иначе его, как и новых жильцов дома, будут преследовать неудачи. Если соль просыпали, ее нельзя собирать, а тот, кто ее просыпал, должен трижды бросить щепотку через плечо. Но нельзя бросать так, чтобы соль упала между ним и другим смертным, иначе они серьезно повздорят.

Солью окропляют колыбель некрещеного младенца, чтобы хранить его от фей и лесного народца, и кладут на тело умершего, чтобы им не завладел демон, а душу усопшего не украл дьявол до церемонии похорон.

Соль трижды помешивают в воде и окропляют предмет, чтобы снять с него сглаз, но если смертный хочет проклясть землю, дерево или животное, приносящие плоды, и сделать их бесплодными, ему следует бросить соль через плечо, когда он произносит заклинание.

Соль может принести удачу и проклятие, ибо соль остается солью, пока не попадет в руки смертных.

Травник Мандрагоры


Шёпот 

— Просто назови мне имя одного из этих людей! — потребовал Хью. — И обещаю, всё это закончится.

— Не могу... хозяин. Жизнью клянусь... Я рассказал вам всё. Он назывался... "Святая Катарина", это всё, что я знаю, — всхлипнул мужчина.

— Этого мало! — рявкнул Хью. — Я уже начинаю думать, что ты всё выдумал, чтобы спасти свою жалкую шею.

Хью поежился на ледяном ветру, задувающему над болотами. Его уже начало всё это утомлять. Быстро темнело, а в животе бурлило от голода.

Пленник упал на четвереньки.

— Это правда, каждое слово до единого... Французский корабль... всё...

Кнут конюха снова опустился на окровавленную израненную спину, человек закричал. Лошадь Хью испуганно фыркала и вставала на дыбы, натягивая привязанные к дереву поводья. Хью подошёл к ней, что-то тихо зашептал, ласково погладил шею, и животное наконец успокоилось. Молодые лошади всегда нервничают от запаха крови — пока не закалятся в бою.

Уже несколько дней они с Осборном наслаждались гостеприимством соседей. Вернее, наслаждался Осборн, а Хью изнывал от скуки, общаясь с этими льстивыми и мелкими людишками и с их ещё более тупыми жёнами, которые в своём гостеприимстве старались продемонстрировать новым соседям каждого борова и каждый хлев в своих убогих поместьях. Хью, которому удалось сбежать на несколько часов под предлогом дрессировки новой лошади, увидел человека с мешком на плечах, бегущего тропинкой по краю болота. Хью поскакал за ним и сбил с ног — больше ради игры, чем из подозрительности. Однако в немедленно открытом мешке обнаружились два больших оловянных блюда, которые вряд ли могли принадлежать обитателю здешних болот. Хью пригрозил оттащить беглеца к шерифу, но тот принялся молить о пощаде, сказав, что у него есть сведения, стоящие побольше, чем две тарелки. Хью позволил ему говорить, но негодяй принялся запинаться как раз в тот момент, когда его история начала становиться интересной.

Хью с отвращением рассматривал его. Человек лежал на сырой земле, и быстро, по-собачьи, дышал. Нос и рот уже так распухли, что он глотал ртом воздух. Конюх поднял взгляд на Хью, в явном сомнении, стоит ли продолжать. Хью нетерпеливо взмахнул рукой.

— Не стой без дела, идиот. Заставь его говорить.

Конюх снова пустил в ход кнут, использовав на этот раз тяжёлую деревянную рукоять. Он снова и снова бил лежащего по голове, а Хью не слишком обращал на это внимание, задумавшись об услышанном, — пока не понял, что человек с болота больше не кричит и не стонет, да и вообще больше ничего не делает.

Хью пнул ногой тело. Оно не шевелилось. Он обернулся к конюху.

— Ну и как теперь его допрашивать, никчёмный дурак? Ясно, что больше ничего от него не добиться.

— Может, он и не знал больше того, что сказал, — боязливо предположил конюх.

Хью хмурился. Стоить ли верить тому немногому, что сказал человек с болота? Если он говорил правду — это может дать Хью возможность, которую он уже давно искал. Однако, если так — придётся вступить в смертельно опасную игру. Нужно было узнать больше. Он кивнул конюху, а когда тот приблизился, схватил за горло и прижал к дереву.

— Я сам разберусь с этим делом. Если хоть словом проболтаешься о том, что говорил этот человек, если кто узнает — я своими руками вырву у тебя язык и скормлю собакам. Понял?

Конюх энергично закивал — насколько это возможно со сжатым рукой Хью горлом. Хозяин отпустил его. Конюх глотал воздух, потирая шею.

— А что... что мне с ним делать, милорд?

Хью отвязал поводья и вскочил в седло.

— Выбрось в одно из болотных окон, для того они и существуют.


Полнолуние, декабрь 1210 года 

Цикорий.

Смертные, имеющие при себе это растение, считают, что оно сделает их невидимым для врагов и злых духов, а воры клянутся, будто оно открывает любые замки, двери и сундуки. В основном его используют как афродизиак, чтобы пробудить усталого любовника. Но не следует думать, что его может вырвать из земли рука смертного. Выкопать цикорий можно лишь рогом оленя или золотым диском, напоминающим о тепле и плодородии солнца.

Чтобы использовать его силу, растение нужно собирать в День святого Петра или святого Иакова, но смертным следует знать - если тот, кто срежет цикорий, произнесет в это время хотя бы одно слово, он в тот же миг упадет замертво. Нужно научиться молчать, есть хочешь сохранить жизнь.

Травник Мандрагоры


Белое молоко 

Свечи оплывали на сквозняке, в пустой комнате на верхнем этаже дома плясали длинные тени. Элена спешила в дальний конец солара [15], к двери спальни леди Анны, молясь, чтобы Атен получил её сообщение. У них будет не слишком много времени, но она надеялась, что этого хватит. Только сначала ей надо достать мандрагору — она была спрятана под бельём в маленьком сундучке Элены. Возможно, это единственный шанс ей воспользоваться. Элена собиралась сделать это вечером. Ей нужно досмотреть сон. Она не в силах ещё одну ночь слушать жалобный крик младенца во сне, испытывать ужасный страх, от которого к горлу подкатывает тошнота и бешено колотится сердце. Безликий и безымянный страх, в тысячу раз хуже чудищ и демонов, злобно глядящих с церковной башни. Если удастся увидеть конец этого кошмара — может, он перестанет её мучить.

Элена схватилась за железное кольцо на двери в спальню, уже собралась повернуть — и замерла. За деревянной перегородкой, отделявшей спальню леди Анны от солара, слышались голоса. На Элену нахлынуло разочарование, почти паника. Она была так уверена, что маленькая комната окажется пустой. Леди Анна и Хильда находились в Большом зале. Лорд Осборн вместе с братом и дюжиной своих людей возвратился после визита в соседнее поместье. Однако Элена не видела никого из них.

Как только в поместье прискакал гонец с предупреждением готовиться к немедленному прибытию Осборна, леди Анна отправила молоденьких девушек на кухню или с поручениями в деревню — чтобы уберечь от людей Осборна. Cудя по крикам и взрывам хохота, доносившимся снизу — оно и к лучшему. Люди Осборна веселились так, что их голоса заглушали звон посуды, звяканье шпор, стук мечей и даже лай и свары их любимых псов, шныряющих под ногами хозяев. Мужчины готовились к ночлегу, ели и напивались у горящего огня.

Так кто же оказался в спальне в такое время? Элена знала — Хильда никогда не оставит хозяйку одну в Большом зале. Несмотря на собственный страх перед этими буйными людьми, она хлопотала над леди Анной как мать-куропатка, защищающая выводок. Кроме того, за перегородкой звучали мужские голоса. Может, там слуги, пытавшиеся избежать Осборна и его людей? Элена прижала ухо к двери.

— И этот Фарамонд будет на борту?

— Да, — отвечал второй. — Говорят, он лучше всех. На службе у Франции нет никого более умелого и опытного. Он может взять город одними переговорами, не обнажая мечей.

Элена не узнала голоса, но поняла, что это не слуги. Никто в Гастмире так не разговаривал.

— И ты уверен, что они сойдут на берег именно там?

— На берег? Нет, — сказал второй голос. — Но тебе будет несложно договориться о встрече с Фарамондом. Как только "Святая Катарина" выйдет из Северного моря в пролив, обогнёт полуостров у Ярмута и войдёт в воды Брейдона, на её пути вдоль болот будет много маленьких бухт, укрытых так хорошо, что не разглядишь даже в нескольких футах. Обитатели болот знают их как свои пять пальцев. Когда эти французы спустятся с корабля в рыбачьи лодки, они смогут скрыться и высадиться на берег где угодно. Нет, — продолжал он, — единственная опасность для наших друзей — в переходе пролива между Ярмутом и Горлстоном, но идёт весна, эти воды будут полны судов с грузами и людьми. Какая разница, что среди них будет ещё один? Если хочешь спрятать кость — положи её в склеп.

— Почему бы им не высадиться в Ярмуте? Теперь это свободный порт, король Иоанн больше не держит там войско.

— Но в Ярмуте у короля есть шпионы, особенно теперь, когда город ему не подчиняется. Он и самой Пресвятой Деве не поверит, если она придёт из Ярмута, — говоривший невесело усмехнулся. — В конце концов, корабль причалит в Ярмуте, заплатит пошлину и позволит осмотреть груз, но их настоящий груз будет спущен на берег задолго до того, как корабль войдёт в гавань.

— А ты уверен, можно доверять твоему источнику? — встревоженно спросил первый.

— Он сражался вместе с нами в Святой земле. Мне он больше чем брат, у нас общая цель, и достойная, как тебе известно. Он ещё больше, чем ты, ненавидит дьявольский выводок Плантагенетов и не успокоится, пока не увидит голову этого ублюдка Иоанна на пике. Кроме того, невозможно быть много лет знакомым с кем-то и не узнать некоторых его личных секретов, о которых он не хотел бы распространяться. Никогда не вредно напомнить об этом другу, верно?

— Ты мне угрожаешь? Если так, я вырву твой подлый язык!

Послышался грохот, как будто человек в ярости опрокинул стул на деревянный пол. Элена испуганно отскочила, задев локтем железное кольцо на двери, и не сдержавшись, вскрикнула от боли. Услышав звук торопливо приближающихся к двери шагов, она бросилась назад через освещённый свечами солар. Она едва успела добежать до скрывающего вход гобелена, когда услышала, как распахнулась дверь спальни.

Голос позади проревел:

— А ну стой! Поди сюда! Ты кто такая?

Но Элена не остановилась и не обернулась на зов. Она скользнула за гобелен и побежала вниз по винтовой лестнице, так быстро, будто за ней гнался сам дьявол. Элена пронеслась через тёмный двор к кухням, едва не выбив из рук поварёнка полное блюдо, однако не избежав его проклятий.

Кухня напоминала разворошённое осиное гнездо. Слуги носились взад-вперед, вопили и кричали друг на друга, добавляли жир, помешивали, разливали и нарезали. Пот градом лился с лиц мальчиков, поворачивавших над огнём огромные вертелы, на которые были насажены целые тушки птиц и дичи, кожица на жарком лопалась с брызгами и шипением.

Элена пробралась в заднюю часть кухни и притворилась, что занята разделыванием миног для пирога, боязливо поглядывая на открытую дверь. Однако тот, кто окликнул её в верхнем зале, похоже, не погнался за ней или отстал раньше, чем она добралась до кухни — никто, кроме спешащих слуг, не входил и не выходил. Элена боялась столкнуться с ним во дворе, однако прятаться больше не могла. Если Атен не найдёт её — решит, что она не сумела вырваться, и может уйти, а ей обязательно надо встретиться с ним сегодня вечером. Что-то... что-то неясное настойчиво, как крик младенца, твердило ей — это должно случиться сегодня.

Стараясь держаться в тени, Элена метнулась через двор, к амбару. В пылающем свете факела на стене она на мгновение заметила торопливо пробирающегося к воротам человека, однако тот исчез, лишь взглянув в её сторону. Одеждой незнакомец походил на монаха, вроде тех, что бродят от деревни к деревне, собирая подаяние. Элена подумала — какое подаяние мог получить этот монах у пьяных людей Осборна? Должно быть, его вышвырнули, дав пинка вместо монеты. Монах заговорил с привратником Уолтером, а она добралась до амбара и скользнула внутрь.

— Элена?

Атен высоко поднял фонарь, освещая амбар маслянистым жёлтым светом. Элена бросилась к нему.

— Опусти его ниже, Атен. Ты что, хочешь, чтобы нас увидело всё поместье? Не стоило зажигать огонь.

— Ничего страшного, если увидят, мы не делаем ничего плохого, — пробормотал Атен, но фонарь всё же опустил.

Элена взяла его за руку и повела к тюкам шерсти, сваленным в дальнем углу. Работники нарочно складывали тюки так, чтобы между ними и стеной оставалось пространство, тайное укрытие, где мог улечься человек, а если для него находилась пара — то и двое, и обычно там кто-то всегда наслаждался подобными играми. Однако сейчас из-за тюков не доносилось ни звука — все слуги были заняты ужином для Большого зала — ели, готовили или подавали — и Элена молилась, чтобы их с Атеном не беспокоили хотя бы час. Оказавшись в безопасности между тюков, Элена обвила руками талию Атена, протянула к нему губы для поцелуя, и он ответил ей с такой жадностью, словно они год не виделись. Элена чувствовала ту же дрожь наслаждения, как почти год назад, на ярмарке в Михайлов день, когда они поцеловались впервые.

Атен нежно тронул пальцами огненно-рыжие завитки волос Элены.

— Мать знает про ребёнка.

Элена замерла от неожиданности.

Атен поспешно добавил:

— Но тебе не о чем беспокоиться. Она не станет болтать, чтобы слух не дошёл до поместья.

— А она... довольна?

Он слабо улыбнулся в ответ.

— Довольна, довольна. Почему бы и нет? Гордится, как майская королева. Это ж её внук здесь, — он ласково погладил широкой ладонью округлившийся живот Элены. — Или внучка.

Элене хотелось поверить, но ведь Атен — безнадёжный врун. И ей это в нём нравилось, как и многое другое. Снаружи, со двора, послышался звук удара и грохот, а за ним — поток ругани. Видимо, один из поварят уронил блюдо на каменной лестнице. Ради его же шкуры Элена надеялась, что пустое. Но это напомнило ей, что времени у них немного. Она прижалась к груди Атена, наслаждаясь резким запахом его кожи. Если ей удастся вернуться наверх сразу после близости, она сможет накормить мандрагору. Пожалуй, так гораздо лучше, чем приносить ее в амбар. Атен мог удивиться при виде свёртка с мандрагорой, а ей не хотелось говорить ему про сон, пока не узнает, что он значит.

Атен взял в ладони её лицо и поцеловал так нежно и долго, что казалось, его губы не желают отстраняться от неё. Но его руки не скользнули вниз, к её ягодицам, он не прижимал её к себе, не пытался тронуть грудь, как делал всегда с их первой ночи. Он как будто внезапно стал бояться трогать её тело.

Элена не знала, что делать. Всё шло не так, как она планировала. Она думала, это получится просто. Во время их встреч это ей приходилось отталкивать его руки, забиравшиеся слишком далеко. И когда они, наконец, стали близки, она лишь отвечала на его ласки. До сих пор ей не приходилось возбуждать Атена и она понятия не имела, как это сделать — он был её первым и единственным любовником. Элена теснее прижалась к нему, ощущая свой живот между ними. Он тоже это почувствовал и отстранился. Девушка дрожала от волнения.

— Атен, что случилось? Я думала, ты будешь рад побыть со мной, нам давно не выпадало такой возможности.

— Я старался повидать тебя, ты же знаешь.

— Тогда почему ты обнимаешь меня не так, как всегда?

Он посмотрел на её живот, осторожно тронул его пальцами, как пилигрим, касающийся драгоценной реликвии.

— Мать предупредила, чтобы у нас с тобой ничего не было, пока ты в положении. Она говорит, когда кровь женщины становится горячей, это вредно для ребёнка в её утробе.

— Ерунда, — сказала Элена. — Если бы это было правдой, в этой стране не родилось бы ни единого живого младенца. Думаешь, другие мужчины обходятся без этого по девять месяцев? Уж конечно нет, а их детям от этого никакого вреда.

— Мать ведь хочет как лучше, — возразил Атен. — В конце концов, это её внук, и если с ним что-то будет не так, у неё сердце разобьётся.

— Твоя мать всего лишь хочет, чтобы ты держался от меня подальше, — огрызнулась Элена. — В Гастмире все знают, что она ненавидела твоего отца. Наверняка говорила ему, что спать с беременной вредно для ребёнка, только для того, чтобы муж её не касался.

Атен неловко переступил с ноги на ногу. Он не стал отрицать, что хотя мать вечно проклинала отца и обзывала его при соседях и любом проходящем мимо незнакомце потаскуном и бесполезным сыном шлюхи, она не скрывала своего облегчения, когда он отсутствовал всю ночь, а не являлся домой пьяным.

Элена сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь и успокоиться. Им нельзя ссориться. Нельзя отталкивать от себя Атена. Она отчаянно хотела его, хотела почувствовать его сильные руки и горячую плоть. Элена не понимала, как сильно нужна ей их близость, пока он не поцеловал её. Но поцелуев недостаточно. Если Атен не станет любить её — где ей взять семя? Гита сказала, прежде чем мандрагора заговорит, её нужно накормить — кровь Элены и белое молоко — иначе она ничего не покажет. На глазах девушки выступили слёзы отчаяния.

Атена охватила паника, как часто бывает с молодыми людьми при виде плачущей женщины. Он схватил Элену за плечи и крепко сжал, словно боялся, что она причинит вред себе или ему.

— Элена, прошу, не плачь. Я не вынесу твоего горя. Господи, если бы ты только знала, как я тебя хочу! Думаешь, мне легко? Ты и понятия не имеешь, как трудно сопротивляться. Я только об этом и думаю, когда работаю в поле, или ночью в постели. Я не слышу половину того, что говорят мне другие парни — мои мысли заняты только тобой. Знала бы ты, сколько раз я собирался пойти в поместье и унести тебя прямо у них из-под носа. И унёс бы — если бы не боялся напугать нашего ребёнка. Мать говорит... — он прервался, видимо, понял, и как раз вовремя, что сейчас не лучшее время для новых высказываний его матери.

Элена вытерла рукавом глаза, вздохнула поглубже и попыталась улыбнуться. Она взяла огрубевшую от работы руку Атена, поднесла к губам, поцеловала тёплую ладонь, положила в рот кончики пальцев, лаская кончиком горячего языка грубую кожу, и почувствовала, как расслабились напряжённые мышцы его руки.

— Но ты нужен мне, Атен. Мы так долго не виделись. Каждую ночь, лежа в постели, я мечтаю оказаться в твоих объятиях. Если ты будешь нежен, и я полежу тихо, это не причинит никакого вреда. Я знаю. И... — она не смогла удержаться и добавила: — я не хочу, чтобы ты бегал к моей кузине Изабель за тем, чего не можешь получить от меня.

Он открыл было рот, чтобы возмутиться оскорбительным намёком, но она поспешно закрыла его рот своей маленькой рукой.

— Если ты не будешь любить меня — я расстроюсь и стану думать, что ты делаешь это с другой, а ведь так ребёнку только хуже, верно?

Наклонив голову, Элена попыталась игриво взглянуть на него — как делают другие девушки, заигрывая с парнями, но поскольку она не была в этом искушённой, то стала лишь ещё больше похожа на ребёнка. Атен рассмеялся, глядя на неё. Он подхватил Элену на руки, осторожно положил на сено и принялся развязывать шнурки на своих штанах.

— Ты где была? — Из темноты двора появилась старая вдова Хильда и схватила Элену за руку, вонзая в плоть острые ногти.

Нет, нет! Только не сейчас, мысленно взмолилась Элена. Что здесь делает эта старая ведьма? Почему не прислуживает леди Анне? Сердце стучало — она чувствовала, что пока стоит здесь, липкая влага на её бёдрах высыхает. Она должна вернуться в спальню прямо сейчас, пока ещё не поздно. Но Хильда держала крепко, и хотя Элене отчаянно хотелось столкнуть её с дороги, она не посмела поднять руку на свободную женщину.

— Отвечай, девчонка! — Хильда встряхнула Элену, словно хотела вытрясти из неё ответ на свой вопрос.

— Уборная... Я была в уборной. Куда ещё я могла пойти в такое время?

— Не говори со мной таким тоном, девчонка. Я видела, как ты выбиралась из амбара. И не воображай, будто мне не известно, что там творится — грязная бесстыдная похоть, девушки прелюбодействуют с мужчинами, парни совершают противоестественные действия друг с другом. Ну и кто тот мужчина, что пролез туда для встречи с тобой? Должно быть, один из конюхов? Они ненамного лучше тех тварей, за которыми присматривают, захотят и свинью, если на неё юбку надеть.

Хильда выпятила челюсть, демонстрируя отвращение. Тусклый факел на стене освещал все морщины и вмятины огрубевшего старого лица — можно подумать, каменотёс, украшавший церковь, использовал эту старую вдову как образ злобной горгульи.

Элена беспомощно глядела на Хильду, перекрывшую путь к сундуку, где спрятан драгоценный чёрный корень. Если она сейчас же не достанет мандрагору и не смажет белым молоком — все усилия были напрасны. Ей было так трудно уговорить Атена заняться любовью сегодня вечером, и даже после, когда он уходил, на его лице Элена видела чувство вины и растерянность, словно он уже пожалел, что поддался на уговоры. Может, теперь, не доверяя себе, Атен больше не захочет оставаться наедине с ней, пока не родится их сын, спасибо этой старой мегере, его матери.

— Дай мне пройти, ты не имеешь права... — Элена пыталась отцепить пальцы старухи от своей руки, но Хильда только усилила хватку.

— Я в полном праве не дать паршивым кошкам вроде тебя обманывать мою бедную хозяйку. Она добрая и благочестивая женщина и не позволяет шлюхам оставаться в услужении. Давай посмотрим, что она на это скажет.

Продолжая кричать, Хильда потащила Элену к каменным ступеням. Элена пыталась сопротивляться, споткнулась о нижнюю ступеньку и чуть не упала, но её неожиданно подхватили чьи-то сильные руки.

— Что случилось, госпожа Хильда? — строго спросил Рафаэль. — Тебе так не терпится притащить девушку к леди Анне, что ты ей чуть мозги о камни не вышибла. Должно быть, дело очень важное.

Глаза Хильды в колеблющемся жёлтом свете факела сверкали яростью.

— Я видела, как она вышла из амбара. Что за дело может быть в том амбаре у горничной, да ещё в такое время, среди ночи? Думаю, только одно. Я предупреждала леди Анну — зря она берёт в горничные незаконнорожденную крестьянку. Чего же и ждать от такой? Они и ведут себя как бродячие собаки — если не дерутся и не рычат друг на друга, так хватают, что плохо лежит, или прелюбодействуют. Я их не виню, такая уж кровь, но за ними нужен глаз, как за сворой собак. А это ваша работа, мастер Рафаэль. Считается, что вся прислуга у вас в подчинении. Однако вы не обращаете внимания на бесстыдный разврат, что творится тут ночь за ночью, прямо под окном госпожи. Вам известно, что они потешаются над вами за вашей спиной, и ничего удивительного...

Рафаэль резко выбросил вперёд огромную руку, ухватил Хильду за сморщенную шею и прижал к стене, сжимая горло.

— Подлая старая карга! Завидуешь, что люди наслаждаются друг другом, а тебя даже твой несчастный муж в постели не хотел? Ничего удивительного, что несчастный мерзавец помер так рано, небось подкупил смерть с косой, чтоб пришла пораньше и забрала от тебя. Сомневаюсь, что ты ему за всю жизнь хоть одно доброе слово сказала. Сердце у тебя ссохлось, как сушёный горох, ещё до того, как ты сама высохла ему под стать.

Хильда выпучила глаза от страха и только издавала странные булькающие звуки, тщетно пытаясь оторвать от своего горла руки Рафаэля, но её движения всё больше слабели. Элена изо всех сил потянула Рафаэля за руку, боясь, что он задушит старуху.

— Стойте, прошу, остановитесь. Она же задохнётся.

Звук её голоса привёл Рафаэля в чувство, и он ослабил хватку. Хильда наклонилась вперёд, цепляясь за стену, чтобы не упасть, жадно хватая воздух и потирая передавленное горло. Рафаэль, тяжело дыша, старался взять себя в руки. Кулаки сжимались и разжимались, но обращённые к Элене слова прозвучали мягко:

— Можешь идти в дом, девочка, госпожа тебя позовёт.

Элена благодарно кивнула, но когда она уже пробежала полпути вверх по лестнице, Хильда подняла голову:

— Вы думаете, она невинна, мастер Рафаэль, чиста как белая голубка? Ну так посмотрите повнимательнее на её живот. Тогда и скажите мне, так ли безгрешна это сучка, как вы думаете. Она же вас дураком считает, мастер Рафаэль. Во всём поместье только вы одурманены этой кошкой и не видите, что творится прямо под носом.


Ночь полнолуния, декабрь 1210 года 

Сверчки.

Вино, настоянное на двадцати свечках, излечивает хрипы в дыхании, а если их съесть, облегчает колики и боли мочевого пузыря.

Если сверчка бросить в огонь, он не сгорит. Если сверчки поселились в доме, их нельзя убивать или прогонять, они приносят удачу, а их стрекот около очага предупредит о надвигающейся буре. Сверчок может даже сообщить смертной, что к ее дому приближается возлюбленный. Но если сверчок неожиданно покинет дом, это принесет несчастье.

Но осторожней, если вдруг у очага появится белый сверчок, тот, кто греет руки у огня, вскоре умрет.

Травник Мандрагоры


Поворот 

Привратник Уолтер никогда не любил покидать после ужина своё теплое местечко у очага, даже в жаркий летний день, и когда его подняли в поздний час и жуткий холод, не скрывал возмущения. Он тяжело тащился к воротам, дул на замёрзшие руки и ворчал, что калитка в воротах, скорее всего, накрепко примёрзла, так что после того, как откроет, ему уже на удастся затворить её весь остаток ночи.

— Можно подумать, у людей не хватает ума делать свои дела при свете дня, — ворчал он, — и не шляться по двору, когда надо быть в постели. Второй раз за ночь выдёргивают из кровати. Все эти хождения туда-сюда кого угодно замучат до смерти [16].

Раф был в отвратительном настроении и почти не обращал внимания на болтовню Уолтера, а бормотание о примёрзшей щеколде разозлило его ещё сильнее. Он с такой силой оттолкнул Уолтера с дороги, что тот покатился по обледеневшему булыжнику и тяжело свалился наземь. Раф даже не потрудился извиниться. Элена нагнулась чтобы помочь старику, но Раф схватил её за руку, вытолкнул за калитку и, пригнувшись в низком дверном проёме, выбрался вслед на ней. Элена стояла на дороге, дрожа от холода, прижимая к себе маленькую охапку своих пожитков и обречённо глядя на высокие стены поместья.

Раф мрачно посмотрел на полную луну — этой ночью она выглядела ближе и тяжелее, будто дразнила его плодородием своего круглого живота. Он поднял вверх горящий факел и зашагал в сторону деревни, безжалостно быстро — Раф знал, что Элене придётся почти бежать, чтобы не отставать от него. Как она могла так поступить? Как могла предать после всего, что он для неё сделал? Подумать только, какой бесполезной она оказалась для работы в доме, какой неуклюжей, сколько разбила горшков и бутылей — да другой управляющий давно отделал бы её палкой. А он покрывал её, закрывал глаза на то, что она удирает из поместья, когда пожелает, он даже давал ей подарки для матери. Господи, если бы сейчас у него в руках была палка, эта мелкая дрянь за всё поплатилась бы. А если бы на его поясе висел кнут — он отмечал бы им каждый её шаг по дороге из поместья в деревню. От мыслей о том, что всё это его вина и он сам взялся доставить Элену в руки другого мужчины, ярость Рафа становилась ещё сильнее.

Леди Анна охотно позволила бы Элене остаться в поместье до утра, а потом отправиться на телеге домой, но Раф настоял на том, чтобы девушка немедленно покинула поместье. И хотя управляющий с радостью утопил бы её в ближайшей канаве, он понял, что не может отпустить её ночью одну, без защиты. Раф чувствовал боязливые взгляды Элены, пытавшейся не отставать, но не оборачивался. Он не мог заставить себя говорить. Когда он вместе со старой мегерой Хильдой, триумфально замыкающей шествие, притащил Элену к леди Анне, девушка разрыдалась.

Раф не знал, что было причиной слёз — боязнь гнева леди Анны или боль от того, что он грубо сжимал её руки. В тот момент ему это было все равно, и он не ослабил хватку. Но леди Анна не разозлилась. Раф знал, что так и будет, несмотря на все надежды Хильды. Анна огорчённо покачала головой, но сказала лишь, что этого следовало ожидать. Элена поступила так же, как любая девушка, особенно теперь, когда брак невозможен из-за интердикта. Потом она надолго умолкла, глядя в огонь очага, и никто не смел прерывать молчание.

Наконец, не поднимая взгляд от огня, леди Анна сказала:

— Я не осуждаю тебя за то, что ты сделала, милая. Юная любовь — не преступление, за которое стоит наказывать. Но ты должна понимать, я не потерплю здесь младенцев. Для меня это слишком больно. Даже беременная женщина напоминает мне... о том, что я потеряла. Мне больно видеть, что жизнь продолжается, как будто моего сына никогда не было. Ты не можешь здесь оставаться.

Хильда заботливо склонилась над креслом хозяйки, злобно глядя на Рафа.

— Вам нужен покой, миледи. Я постоянно напоминаю об этом всем, а они даже внимания не обращают.

Леди Анна рассеянно отмахнулась от неё и снова взглянула на Элену.

— Возможно, это и к лучшему. Меня беспокоит, что молодым девушкам приходится ночевать в доме, когда здесь Осборн и его люди. Они думают, что могут утащить для развлечения любую хорошенькую девушку, словно голубя из голубятни, как бы она ни сопротивлялась. А я не могу постоянно прятать тебя на кухне. Теперь тебе лучше уйти отсюда, Элена, ради твоей же безопасности.

Хильда перекрестилась.

— Клянусь, я и глаз сомкнуть не смогу, пока эти скоты здесь.

Раф фыркнул.

— Можешь спать спокойно, госпожа. Любой мужчина скорее ляжет в постель с собственной лошадью, чем покусится на твою добродетель.

Хильда покраснела от злости.

— Да что ты знаешь о мужчинах, ты...

— Довольно! — Леди Анна встала. — Ступайте, говорить тут больше не о чем. Оставьте меня. Разве вам неизвестно — у меня достаточно более важных проблем, чем беременная девушка? Я потеряла мужа и сына, а теперь и своё имение. У меня больше нет сил! Но когда Раф уводил Элену, Анна добавила, уже спокойнее:

— Бог да хранит тебя своей милостью, Элена, тебя и твоего ребёнка.

Леди Анна — добрая женщина, думал Раф, просто святая, и не заслужила того, что король навязал ей этого негодяя Осборна в её собственном доме, где она всю жизнь прожила под защитой сына. Раф яростно пнул ногой камень на дороге и услышал, как он ударился о лёд в канаве.

Позади послышался визг, и Раф оглянулся. Элена скрючилась на обледеневшей дороге, потирая колено. Он тут же оказался рядом с ней.

— Ты ушиблась?

Девушка покачала головой, и Раф поднял её на ноги. Она покачнулась, на мгновение замерла, и он увидел, что она дрожит. В окружавшей их непроглядной темноте маленькая фигурка казалась ещё более хрупкой. Элена испуганно взглянула на него, круглые, как луна, испуганные глаза блеснули в свете факела. Раф на минуту передал ей факел, расстегнул плащ и накинул Элене на плечи. Забирая факел, он сжал замёрзшую маленькую руку. Девушка напряглась, пытаясь отстраниться, и его снова захлестнул гнев.

— Хватит изображать скромность! Ты такая же, как эта старая карга Хильда, думаешь, все мужчины тебя хотят. Скользко, ты уже один раз упала, в следующий может быть и хуже. Но если ты готова рисковать — в твоём-то положении — пожалуйста.

Он отвернулся и снова направился вперёд, но не пройдя и пары шагов ощутил, как под его руку скользнула маленькая рука. Гнев постепенно рассеивался. Он придвинул Элену к себе, и они пошли дальше, на этот раз помедленнее.

Неожиданно Раф почувствовал радость от того, что она рядом, впервые ощутив тепло прижавшегося к нему маленького тела, движение тонких рёбер — кости казались такими хрупкими, что могут сломаться под пальцами. В ледяном воздухе он видел её дыхание, как облачко белого тумана. Во всём мире сейчас не спали только они, единственный крошечный огонёк, плывущий в океане темноты. Слабый ветер колыхал ветви ив и берёз, шевелил высокий сухой камыш на обочине, и тот тихо пел, как бьющиеся о песчаный берег волны. Где-то вдали послышалось тявканье лисы, Элена вздрогнула и теснее прижалась к спутнику.

Глядя на покрытую капюшоном голову Элены, Раф, словно отец или любовник, испытывал непреодолимое желание защитить её, такую маленькую и невинную. Но он ей не любовник и не отец, а она далеко не безгрешна. Он не навязывался ей, как сделал бы на его месте любой другой. Он хранил её безупречную чистоту, хотя ему нелегко было контролировать себя, когда она постоянно, день и ночь, находилась с ним под одной крышей. Он не коснулся Элены, но она запятнала себя сама. Раф говорил себе, что глупо воображать, будто она никогда не была с мужчиной, однако чувствовал себя как ребёнок, который собирался насладиться сбережёнными засахаренными фруктами, и тут кто-то другой выхватил их из его руки и сожрал.

— Когда? — Он произнёс вопрос с такой яростью, что Элена подпрыгнула от неожиданности и чуть не упала снова.

Раф поймал её и продолжил, стараясь контролировать голос.

— Когда ты забеременела?

— Я... я не знаю.

— Не лги мне! Ты же была девственницей, когда пришла к леди Анне, ты сама так сказала. Значит, это случилось после того, как ты стала работать в поместье и начала удирать в амбар. Сколько же ты ждала — несколько дней или, может, недель? Ты была только с Атеном или с целой оравой потных крестьян?

Он сам заставил Элену назвать леди Анне имя возлюбленного, но сейчас чуть не задохнулся от злости, произнося его.

Она остановилась и удивлением посмотрела на Рафа, словно не могла поверить, что кто-то мог так о ней думать.

— Только с Атеном... Я никогда не была с другим и никогда не буду... даже если Атен меня больше не захочет. Я люблю его больше всего на свете и рада носить его сына, что бы ни думали Хильда или леди Анна. Я хочу этого ребёнка, слышите, хочу! Потому что это его ребёнок!

Элена отвернулась, но Раф слышал слёзы в её голосе — слёзы негодования и злости, но не раскаяния. Дальше они шли молча. Элена изо всех сил старалась успевать за мастером Рафаэлем, но не просила замедлить шаг. Она так устала от событий этой ночи, что толком не понимала, что чувствует, покидая поместье, горечь или облегчение. Теперь она каждый день будет с Атеном, каждую ночь засыпать в его объятиях — как она мечтала. Элена на собиралась возвращаться в материнский дом. Теперь, когда она носит ребёнка Атена, она его жена — по крайней мере, в глазах соседей. Жена должна быть в доме мужа, заботиться о нём и его родне. Элене стало не по себе при мысли оказаться на побегушках у Джоан, матери Атена, которая вечно всем недовольна, так что Хильда по сравнению с ней просто добрая фея. Но может, теперь, когда Элена носит её внука, Джоан будет к ней добрее?

Она взглянула на мастера Рафаэля. Отвернувшись от девушки, он пристально смотрел вперёд, на тёмную дорогу. Элена ясно ощущала его гнев и не могла понять, отчего он так зол на неё. Не в силах этого постичь, она попыталась убедить себя, что его плохое настроение не имеет отношения к ней. Как сказала леди Анна, после того как поместье захватил Осборн, у них хватает других забот помимо судьбы какой-то деревенской девушки.

Она так беспокоилась из-за Атена и потом, когда её поймала Хильда, что вечернее происшествие в спальне леди Анны совсем вылетело у неё из головы. Теперь, с лёгким чувством вины, Элена поняла — следовало сказать леди Анне о том, что она слышала. Она мало что поняла в этом разговоре, за исключением того, что те люди, кем бы они ни были, помогали врагам короля.

Жители Гастмира безжалостно высмеивали своих лордов и правителей за их спиной. Они всегда старались обойти закон повсюду, где только могли — прятали поросёнка, а то и пару, или несколько кур, чтобы не платить с них десятину, крали овечью шерсть при стрижке, пока она не попала в амбар поместья. Одурачить хозяев, да так, чтобы не поймали — что-то вроде игры. Но измена — это совсем не игра. Она влекла за собой пытки и верную смерть в этом мире и вечное проклятие в мире ином, ведь даже Христос не простит тех, кто восстаёт против короля, назначенного самим Богом.

Элене казалось заслуженным такое суровое наказание — хотя она, как и все жители Англии, не понимала причины раздоров между Англией и Францией, но слышала разговоры о готовящемся вторжении ненавистных французов, которые станут жечь деревни, насиловать женщин и убивать детей. А каждый англичанин, помогающий французам, такой же негодяй, как и они.

Элена взглянула на каменный профиль Рафаэля и с трудом проглотила комок в горле.

— Мастер Рафаэль, — прошептала она.

Он не подал вида, что слышал, и она немного повысила голос.

— Этим вечером в спальне леди Анны я услышала разговор двух мужчин. Её там не было, а я пошла, чтобы взять... Я думала, комната пуста. И услышала голоса внутри. Я не собиралась подслушивать.

Обернувшись, Раф хмуро взглянул на девушку.

— В спальне леди Анны? Они хотели что-то оттуда украсть? Если в поместье появились чужие, надо было сразу мне сказать.

— Нет, — заторопилась Элена. — Это были не воры. По крайней мере, я так подумала. Они просто разговаривали. Но... он говорили про корабль, французский корабль... он идёт сюда и доставит людей...

Мастер Рафаэль резко остановился и обернулся к ней.

— Ты уверена? Расскажи мне всё. В точности всё, что слышала.

Элена рассказала всё, что смогла припомнить из услышанного разговора. Она знала, её свидетельство неточно, и Рафаэлю пришлось не раз подсказывать ей, чтобы услышать всю историю, но всё же ей удалось вспомнить все имена, которые называли те люди. На это у Элены всегда была хорошая память.

Наконец, Рафаэль спросил:

— А ты смогла бы узнать тех людей?

Элена покачала головой.

— Я только слышала голоса. Но они говорили не так, как жители Гастмира. Думаю... наверное, они пришли с лордом Осборном.

— Ты уверена, они не догадались, что их подслушали?

Несмотря на ужасный холод, Элена почувствовала, как горят щёки.

— Я не знаю... Я споткнулась о дверь перед тем, как убежать. Они, должно быть, услышали удар, один из них открыл дверь и окликнул меня. Но я не посмела оглянуться и посмотреть, кто это.

Рафаэль схватил её за плечи, чуть не оторвав от земли. Лицо исказила тревога.

— Говоришь, эти люди видели тебя?

Элена вздрогнула, пытаясь вырваться.

— Он не разглядел моего лица, но мог видеть спину. Он может... вы думаете, он придёт за мной?

До сих пор эта мысль не приходила ей в голову. Она испуганно оглянулась в сторону поместья. Когда тот человек не стал преследовать её во дворе, она подумала — он решил, беспокоиться не стоит. Но теперь, увидев страх на лице мастера Рафаэля, Элена поняла, что подслушанное может навлечь на неё смертельную опасность.

Ослабив хватку, Рафаэль неуклюже попытался погладить её по руке, как ребёнка.

— Они не видели твоего лица, и это хорошо, как и то, что ты сегодня ушла из поместья. Иначе они рано или поздно столкнулись бы с тобой. Они могут узнать твоё платье или твои... — Он осторожно коснулся локона её рыжих волос.

Теперь Элена дрожала не только от холода.

— Идём, — сказал Рафаэль, гораздо мягче, чем говорил весь вечер. — Надо отвести тебя домой, пока не замёрзла насмерть.

Больше он не позволил себе сказать ни слова, до самого дома Атена. Гастмир погрузился в сон, даже собаки спали слишком глубоко или слишком замёрзли, чтобы лаять, только замёрзшая грязь похрустывала под ногами в тишине да кое-где в просветах ставень или щелях дверей мерцали огоньки камышовых свечей.

Элена остановилась у двери.

— Не хотите ли зайти погреться, прежде чем отправиться обратно, мастер Рафаэль?

Он сделал шаг назад, поднял руки к лицу, словно защищаясь. Видеть, как этот сильный парень обнимает Элену, кровать, на которой сегодня ночью они... Это казалось выше его сил.

— Помни, я всё ещё твой друг, Элена. Если понадобится помощь, приходи ко мне.

Слова вырвались сами собой, прежде чем он успел их остановить. Управляющий торопливо зашагал прочь, даже не обернувшись посмотреть, вошла ли она в дом. В висках гулко стучала кровь. В голове Рафа смешалась сотня мыслей — Осборн, ребёнок Элены, а теперь ещё и французы. Если она права, то сейчас в поместье спят по меньшей мере двое предателей английского трона, старающихся переправить в страну шпионов и подготовить почву для вторжения армии Филиппа.

В Англии у многих имелись причины ненавидеть Иоанна, многие рады были бы видеть вместо него на троне французского короля, особенно если им самим это поможет выдвинуться. Видит Бог, Раф не любил Иоанна. Но отдать Англию, родину Джерарда, армии захватчиков — такого предательства он вынести не мог. Кроме того, у слуг из поместья не хватило бы ни ума, ни страстного желания устроить заговор против трона, а значит, в этом замешан по меньшей мере один человек из свиты Осборна — как иначе он проник бы в дом и узнал, что спальня пуста?

Элена сказала, что они говорили о сражениях в Святой земле. Раф пытался припомнить — кто из людей Осборна был там вместе с хозяином?

Они с Джерардом отправлялись туда не с ним, хотя отец Джерарда плыл с Осборном на корабле за море, с армией короля Ричарда. Но когда к ним присоединились Раф и Джерард, уже шла осада Акры. Армия христиан осадила опоясанный стенами город, пытаясь очистить его от сарацин. Армия Саладина, их предводителя, атаковала христиан с тыла, чтобы снять блокаду.

Крестоносцы Ричарда метали в бастион камни с помощью боевых катапульт и пращей. Защитники лили вниз известь и кидали горшки с греческим огнем. На воинах невозможно было разобрать эмблем или шевронов — их покрывал толстый слой пыли. Это был сплошной хаос, когда людей, сражавшихся рядом, не разглядеть из-за дыма и песка, поднятого ветром. Любой из тех, кто приехал с Осборном, мог драться рядом с Рафом в том аду — в Святой земле.

Даже если он вычислит этого человека — что сделаешь без доказательств? Всё, что он имел — слово крестьянки, а если этот неизвестный изменник узнает, что Элена его подслушала, он может найти её и убить, не сомневаясь ни минуты.

Нет, он должен действовать только одним способом — поймать предателя в деле, при встрече с французами. Тогда Раф будет свидетелем сам, и незачем упоминать Элену. В этом ему мог помочь только один человек. Он обязан Рафу жизнью, а Тальбот [17] не забывал долгов, особенно долгов крови. Однако сегодня ночью ничего сделать нельзя, и Раф попытался отвлечься от этой проблемы. Корабль не появится до весны. Надо набраться терпения и ждать. А Элена тем временем будет в безопасности, только это имело значение. Если предатель и станет искать её, то среди слуг, а не в деревне и, как надеялся Раф, со временем решит, что кем бы ни была эта девушка, она мало что слышала и не представляет опасности.

Глотнув ледяного, раздирающего лёгкие воздуха, Раф внезапно понял, что в бешеном темпе шагает из деревни, и остановился перевести дух. Болотная топь у края дороги подёрнулась кромкой льда, бурый обледеневший камыш согнулся в поклоне, касаясь головками мёрзлой воды. Лёд поблёскивал в пламени факела. Раф взглянул вниз, на своё отражение — толстые обвисшие щёки, нелепое тело. Он с юности стал стариком, не насладившись плотскими радостями даже в начале жизни. С течением дней его тело становилось всё отвратительнее.

А Элена, девушка с рыжими как огонь волосами, сейчас в объятиях крепкого парня, юнца, у которого вся жизнь впереди, подарившего ей ребёнка. Жизнь свободной женщины, деньги и даже сама любовь, всё то, что мог предложить Элене Раф — вонючая навозная куча в сравнении с тем, чего он никогда бы ей не дал.

Мать как-то сказала ему, что именно этого каждая женщина хочет больше всего на свете — держать на руках своего ребёнка. Иначе её жизнь не полна. Но когда появляется новый младенец, а первый уже слишком большой, чтобы сидеть на руках — что к нему чувствует мать?

Раф почему-то никогда не винил отца за то, что с ним сделали. Отец заплатил, Раф никогда не знал сколько, но, должно быть, немалую сумму — мать постоянно напоминала сыну, что он должен быть благодарен за то, чем они ради него пожертвовали. Отец день и ночь работал на ферме, однако заплатил не раздумывая. Как понял Раф, это было вложение денег не только в ребёнка, но во всю семью. Они возлагали на Рафа надежды на будущее, а он их не оправдал. И только один отец не бросал ему в лицо этих слов, хотя Раф читал их в его глазах всякий раз, когда тот смотрел на никчёмного сына.

Мужчинам нередко приходилось видеть страдания сыновей. Их мальчиков отправляли умерщвлять плоть в холодных монастырских кельях или терпеть побои на кораблях, снова и снова рискуя и подвергаясь опасностям. Молодые люди гибли в сражениях, срывались со стен церковных башен, по-прежнему крепко сжимая в руках долото каменотёса. Мужчины и мальчики, отцы и сыновья страдали и умирали бок о бок, но разве не долг матерей просить и молиться, всеми силами стараясь облегчить удары судьбы?

Его мать этого не делала. Когда сыну исполнилось восемь, она сама отвела его к палачу. Он помнил, словно всё это случилось вчера — жгучая жара того вечера, клубы пыли вокруг босых ног на белом песке дороги. Мать тащила его за руку, оторвав от игры в мяч с друзьями. Они шли через сонную деревню, мать торопила Рафа, и когда он хныкал и спрашивал, куда они направляются, только подносила к губам палец. У его потного лица роились мухи, после игры в мяч и долгого пути по жаре ужасно хотелось пить. Он живо помнил ту жажду, и как потом, при виде корыта с холодной водой, хотелось опустить в него голову и пить.

Наконец, ему дали какое-то питьё, не воду. Оно оказалось горьким, но Раф проглотил его прежде, чем успел разобрать вкус, и выплёвывать было поздно. Мать помогла ему раздеться, хотя уже много лет этого не делала. Его это оскорбило. Он путался в шнурках штанов, и мать, сердито ворча, шлёпнула его по рукам и сама развязала узлы со словами, что он заставляет почтенного господина ждать. Но он не мог поторопиться — руки словно отделились от тела и порхали, как бабочки.

Он пошатываясь двинулся вперёд. Пол под ногами опрокидывался. Землетрясение! Нужно бежать на улицу, так всегда учил отец, но ноги не слушались, и кажется, больше никто не замечал, что комната кружится.

Раф не помнил, осталась ли мать посмотреть, что тот человек станет с ним делать, хотя тысячу раз переживал это заново. Кто-то поднял его и бросил в ледяную воду, от внезапного шока застучали зубы. Он слишком поздно увидел нож, почувствовал боль от пореза в паху. Пальцы, ощупывая, проникли в кровоточащую рану, и потом — невообразимый огонь, когда что-то вырывали изнутри, один раз... потом второй.

В комнате были люди, но хотя от ужаса Раф смутно осознавал происходящее, он точно помнил — когда очнулся там, в темноте, один, привязанный к незнакомой кровати с растянутыми ногами так, что не мог двинуться — матери с ним не было. Его запястья тоже связали, он не мог коснуться себя, понять, что с ним сделали, что вырвали из него, как он изуродован. Он лежал там один, в темноте, испытывая самую страшную в своей короткой жизни боль, кричал и плакал и не мог даже вытереть нос.

И отчего-то самым худшим из всего, самым страшным предательством казалось то, что матери тогда не было с ним, чтобы утешить и вытереть слёзы. А Элена бросила бы своего плачущего ребёнка? Может, в конце концов, так поступают все матери?

Луна, висевшая внизу, подо льдом замёрзшего болотца, раздувалась на глазах, словно собираясь разбиться на тысячу маленьких звёздочек-младенцев, а они маленькими рыбками разлетятся в чёрной воде.

Что, если Атен сейчас с Эленой, там, темноте? Его пот сбегает по её бледной коже, руки трогают её грудь, он заставляет её смеяться и стонать, и молить о пощаде. Лицо Элены плыло перед глазами Рафа. Казалось, он видел, как прижимается к Атену её обнаженное тело.

Он в ярости швырнул факел в болотную воду, вдребезги разбив луну. Лёд раскололся, на ноги и лицо брызнула грязная вода. Пламя погасло, теперь Раф дрожал в холодном серебряном свете звёзд. Но холодная вода сделала своё дело — привела его в чувство, как хорошая пощёчина. Элена ушла, и это к лучшему. Он сможет иногда, мельком, видеться с ней в деревне, но она больше не будет жить у него под носом, вечно напоминая о том, чем он не мог обладать. А через несколько лет Элена нарожает ещё детишек, растолстеет, муж и дети добавят морщин на её лицо. Что ж, может, тогда он не то что не захочет её, а даже и не узнает при встрече.

Тщетно убеждая себя, что ему теперь всё равно, Раф решительно шагал в сторону поместья. Луна упрямо плыла вслед за ним, освещая путь и насмехаясь над попыткой её разбить.

С каждым шагом всё больше отдаляясь от Элены, Раф старался представить её толстой, старой, непривлекательной. Он изобразил седыми рыжие волосы. Он наделил её обвисшей грудью и огромным родимым пятном, потом мысленно убрал даже седину, сделав её лысой, как яйцо — но по-прежнему не мог прогнать эту девушку из своих мыслей.

Смертные глупы, все до единого — они верят, что если смогут убедить себя в чём-то, значит, так оно и будет. Но им никогда не удаётся в должной мере себя убедить.


Новолуние, апрель 1211 года 

Тис.

Смертные не должны сидеть в его тени и ставить рядом ульи, иначе пчелы изготовят отравленный мед. Пить из тисового кубка тоже нельзя.

Те же, кто использует тисовые ветви для колдовства, не должны владеть ими, покупать или одалживать, а только выкрасть с кладбища. Если девица хочет, чтобы ей приснился суженый, она должна положить краденую ветку тиса под подушку.

Если смертный потеряет нечто дорогое, он должен ходить, держа ветку тиса перед собой, и тис приведет его к потере. Стоит смертному приблизиться к потерянному предмету, как тисовая ветвь начнет извиваться в руке как змея.

Ибо в тисовом дереве заключены духи земли, как злые, так и добрые, они связаны крепкими узами на многие века.

Травник Мандрагоры


Пробуждение 

Маленькая комната заставлена горшками и корзинами, с потолка свисают цветные тряпки. Элена нетерпеливо разрывает ткань, отпихивает в сторону коробки. Она ищет колыбель, но её нигде нет. Ей нужно найти ребёнка. Как они смеют его прятать?

Крик становится громче. Он где-то рядом, но Элена по-прежнему не видит ничего, кроме кучи корзин и висящего повсюду тряпья. Присмотревшись, она замечает, что одна из корзин подрагивает. Думали, спрятать от неё ребёнка так легко? Элена срывает с корзины тряпку. Ребёнок щурится от внезапного света, но не умолкает. Он весь измазан в собственных вонючих экскрементах, корчится и продолжает орать. Он даже и на человека не похож — мерзкое животное, зловонный демон в адской грязи.

Элена хватает его за лодыжки, рывком поднимает из корзины. Теперь он, выворачиваясь и извиваясь, как вытащенная из воды рыба, висит в её кулаке. Спустя мгновение она яростно размахивается и, как рыбу, ударяет его головой о каменную стену. И сразу становится тихо. Элена спокойно смотрит на огромное пятно алой крови, стекающее по белой стене. Ребёнок с открытыми застывшими глазами безвольно висит в её руках, и она впервые замечает, что глаза у него синие, глубокие и бездонные, как вода в океане, — глаза ангела.

***

Элена выгибает спину, пытаясь облегчить боль, но из-за слишком тяжёлого живота едва не опрокидывается с бочонка, на котором сидит. Пришлось опереться рукой о стену маслобойни, чтобы не упасть.

После целой недели затяжного дождя земля стала слишком сырой для работы в поле, и потому Марион собрала женщин для работы на маслобойне. Большую часть времени там справлялись три молочницы — доили коров, кормили телят и поросят, делали масло и сыр. Но сейчас, когда все телята отлучены от полных молока коров, очень нужны лишние руки.

Живот у Элены слишком большой, она не может даже держать маслобойку под нужным углом, а лодыжки слишком распухли, чтобы целый день стоять. Поэтому ей позволили сидеть, наполняя желудки только что забитых телят водой с отваром терновника и трав, чтобы получать из них фермент, необходимый для производства сыра. Это противная и грязная работа, платье Элены уже совсем промокло, но она не жалуется.

Послышался душераздирающий вопль и в маслобойню вошла Джоан, мать Атена, стараясь удержать в руках чёрную кошку. Кошка по опыту знала, что её ждёт, и потому изо всех сил царапалась, пытаясь вырваться, но Джоан крепко держала её за шкирку. Одна из молочниц схватила несчастное животное за хвост и поворошила, выискивая в чёрной шерсти белые волоски, нашла и с силой выдрала клок. Кошка взвыла, дико изогнулась, выпрыгнула из рук Джоан и бросилась вон из маслобойни, как будто за ней гнались все собаки ада.

Молочница обошла маслобойню, бросая по три белых волоска из хвоста чёрной кошки в каждое из больших каменных корыт, где молоко должно отстаиваться перед взбиванием. Все женщины знали, что кошачья шерсть поможет подняться сливкам и помешает проискам злобных духов. Это было нужное дело, ведь Гастмир изобиловал злопыхателями, и людьми и духами, которые только и ждали, чем бы повредить.

— А огонь уже посолен? — спросила молочница у Джоан, подмигивая остальным женщинам. Они переглянулись, хитро ухмыляясь. Вопрос был задан, лишь чтобы поддразнить Джоан, они уже знали ответ.

Джоан гордо вздёрнула подбородок.

— Разумеется. Я всегда это делаю прежде всего, до начала работы, иначе всё пойдёт не так. Можете ни о чём не беспокоиться, пока я здесь.

Джоан считала, что никто, даже молочницы, не знают лучше неё, как защититься от ведьм, которые могут испортить сыр или помешать сбиться маслу. И никто больше нее не заботился о том, чтобы принять все меры предосторожности.

Прожив четыре месяца под одной крышей со свекровью, Элена поняла, что у Джоан есть все основания бояться сглаза — в Гастмире не осталось ни единого мужчины, женщины или даже ребёнка, не пострадавшего от её злого языка и втайне не посылавшего ей проклятий.

Увидев, что острые маленькие глазки свекрови шарят по маслобойне, Элена попыталась скрыться из вида. Но сделаться невидимкой с таким животом невозможно — Джоан заметила невестку и, сжав губы, направилась к ней. Боясь язвительных замечаний, которые уже приготовила ей Джоан, Элена вздрогнула, жирный телячий желудок выскользнул из опухших пальцев и шлёпнулся на пол, жидкость из него хлынула девушке на ноги. Элена с трудом удержала бочонок и попыталась вернуть желудок на место, но Джоан уже подхватила его.

— Какая бессовестная небрежность! Желудок можно наполнять только шесть раз, потом жидкость слишком слаба и никуда уже не годится. А ты из-за своей неуклюжести потеряла первый, самый крепкий сок.

Марион забрала желудок из рук Джоан и проворно долила в него тернового настоя.

— Брось донимать бедную девочку, Джоан. Ничего страшного, желудок ещё даже и не намок. — Она подмигнула Элене, и та благодарно улыбнулась.

Джоан покраснела от возмущения. Но Марион не обращала на неё внимания.

— Как дела, детка? Справляешься? Думаю, осталось недолго. Последние недели всегда самые тяжёлые, но когда держишь на руках своего ребёнка, понимаешь, что оно того стоит. От боли ты будешь вовсю клясть своего Атена, но тебе на грудь положат твоё дитя — и забудешь про боль в спине и страдания родов. Верно, девушки?

Женщины заулыбались, бормоча слова согласия.

— Пользуйся этими последними неделями, детка, — продолжала Марион. — Когда появится ребёнок — настанет конец ночному сну, на долгие годы. Даже когда уже отнимешь от груди, всё равно не сможешь спать, беспокоясь о нём.

— С тех пор как к нам пришла эта девица, мой бедный сын лишился спокойного сна, — резко сказала Джоан, всё ещё разозлённая вмешательством Марион.

Марион насмешливо подняла брови.

— Правда? Держишь его в хорошей форме, детка? Ну и правильно.

— Ничего подобного! — яростно выпалила Джоан. — В её состоянии я этого ни за что не позволила бы. Уж я-то знаю, что должна защищать своего внука, даже от его матери. Нет, это из-за её снов мы все не спим. Стонет во сне каждую ночь. Я за последние месяцы почти глаз не сомкнула. Просто чудо, если меня это в могилу не сведёт.

— Кошмары снятся, детка? — сочувственно спросила Марион. — Такое с каждой случается, особенно с первенцем.

— Не так, как с ней, — вставила Джоан. — Один и тот же сон каждую ночь, по крайней мере, она так говорит. Слышит, как плачет её ребёнок, и идёт к нему, только он не умолкает, и она вышибает ему мозги.

Женщина заохали, некоторые трижды поплевали на указательные пальцы чтобы защититься от зла, которое может случиться после таких слов. И даже Марион забеспокоилась.

На минуту все умолкли, потом Марион сказала с притворным весельем:

— Мне как-то снилось, будто я уложила ребёнка в поле, а когда вернулась, он превратился в гриб с глазами, орущий во всю глотку. Вылитая копия отца, насколько я его помню.

Кое-кто захихикал. У всего выводка Марион отцы были разные, и не один не задержался даже настолько, чтобы узнать о своём потомстве.

— А мне снилось, что я бросила своего в пруд, где стирала, — сказала одна из женщин. — Иногда так хочется вправить мозги этому мелкому паршивцу.

Женщины забормотали, выражая искреннее согласие. Её сын замучил всю деревню, и у матери уже не осталось сил бранить его. Но если кто-то приходил в её дом пожаловаться на сына, она вставала на защиту своего детёныша яростнее барсучихи.

Марион подтолкнула Джоан локтем.

— Помню, ты мне рассказывала, что тебе тоже всякое снилось, когда ты носила своего Атена. Разве ты не видела во сне, как запекла своего младенца в пирог, спутав его с зайцем?

Женщины ухмылялись, посматривая друг на друга, а Джоан залилась краской.

— Может и так, только я моему сыночку никогда вреда не причиняла, даже волоска на голове не тронула.

Весь Гастмир знал, что это не совсем так. Атен до сих пор припоминал жгучие удары материнского кнута, которым та нередко орудовала, когда ей казалось, что сын становится похожим на своего никчёмного отца.

— Вот видишь, — Марион ободряюще похлопала Элену по плечу, — у каждой женщины бывают странные фантазии, когда она носит ребёнка, и ничего от этого не случается.

Элена устало улыбнулась, стараясь сделать вид, что поверила, но очень обрадовалась, когда одна из женщин крикнула, что молоко готово к сбиванию. Все тут же взялись за работу, и вскоре маленькую маслобойню наполнило ритмичное хлопанье сбивалок.

Когда Элена поделилась с Атеном своими страхами, он тоже сказал, что сон ничего не значит, но после, когда они остались наедине, прошептал, что возможно мать права, им не следовало заниматься любовью, пока Элена в положении. Наверняка её ночные кошмары из-за этого. Но Элену не убедили рассказанные женщинами истории. Она никогда в жизни не видела более реальных снов.

После той ночи, когда с помощью мандрагоры она увидела конец сна, она много раз пыталась сделать это снова, каждый раз молясь, чтобы всё кончилось иначе. Она постоянно думала про этот сон. Она и при свете дня не могла больше ни о чём думать. День медленно тянулся, а Элена с нетерпением ждала наступления ночи. Она боялась сна, не забывая о нём ни на минуту, как о зубной боли, но убеждала себя, что нужно пытаться увидеть его снова, и на этот раз, этой ночью, всё может случиться по-другому. Ещё раз, только один раз, и всё обязательно изменится, должно измениться.

Даже и не будучи беременной, Элена не смогла бы заниматься любовью с Атеном, когда его мать рядом, в той же комнате. А после того как рассказала о кошмаре, она и не смогла бы убедить его уйти для этого в амбар или в поле. Однако вскоре Элена узнала, что как бы ни был мужчина добродетелен днём, он беспомощен, когда спит. Похотливая соблазнительница, ночная ведьма Лилит часто приходила к Атену и обольщала во сне, так что Элена могла получить белое молоко, уже пролитое им. Она научилась незаметно красть несколько капель, едва коснувшись пальцами и не разбудив его, а потом выскальзывала из постели, пока Атен и его мать продолжали дружно храпеть.

День за днём Элена кормила мандрагору и ночь за ночью получала в награду один и тот же сон, пока окончательно не уверилась, что убьёт ребёнка, которого носит, хотя и не понимала почему. Возможно, она сделает это под влиянием минутного безумия, ненависти или отвращения — всё это Элена испытывала во сне. Одно она знала наверняка — что бы ни говорили Марион, Атен или Джоан, она не сможет остановиться. Ничего не поделаешь. Она убьёт своего сына потому, что уже увидела это.

***

Рауль заметно беспокоился. Осборн удалился в солар с Хью, отослав всех своих людей кроме Рауля. Кажется, они собирались говорить о поместье. По крайней мере, так начался разговор, но Рауль провёл в свите Осборна достаточно времени, чтобы понимать — как гадюка способна спрятаться в корзине с розами, так и в самом невинном замечании может скрываться смертельно опасная ловушка.

Осборн развалился в резном кресле, и оно протестующе хрустнуло под его весом.

— Ты и впрямь решил, что я намерен бессмысленно проводить время на этой помойке? Как думаешь, почему Иоанн отдал мне Гастмир? Уж точно не для развлечения. Он знает, что половина здешних баронов замышляют мятеж, и хочет отдать эти земли в руки верных людей, которым может доверять, и достаточно сильных, чтобы задушить малейшее недовольство.

Рауль до сих пор не понимал, к чему ведёт этот разговор. Скрывая смущение, он поднялся, долил в кубок вина из бутыли на краю стола и оглянулся в сторону окна на Хью, угрюмо глядевшего на усиливающийся дождь. Хотя Хью стоял к Раулю спиной, по сгорбленным плечам было ясно, что он в отвратительном настроении. День без псовой или соколиной охоты Хью считал потерянным. Рауль знал обоих братьев не так уж давно, но провёл рядом с Хью достаточно времени и понимал — бодрствует тот или спит, в голове у него только охота.

Осборн нахмурился.

— Иоанн отдал мне это поместье потому, что я один из немногих, кому он доверяет. Но вот в чём вопрос, Рауль, чего хотел добиться Иоанн, посылая сюда тебя?

Рауль вздрогнул. Вот оно что. Осборн далеко не глуп и очень давно состоит на службе у короля, а потому знает — если король присылает к тебе одного из своих придворных, так не для того, чтобы поучить застольному этикету. Врать Осборну не стоило. Не то чтобы Рауль не умел притворяться — в королевские фавориты не прорвёшься, не научившись кое-каким полезным навыкам. Но, должно быть, Осборн уже почти угадал правду, а Раулю нельзя его отталкивать, заставляя думать, что с ним обошлись как с дураком.

Рауль прошёл вдоль длинного стола и опустился на скамью напротив Осборна.

— Вам известно, что после провозглашения интердикта Папа не скрывает того, что оказывает поддержку Филиппу Французскому против Иоанна?

— Папа не имел никакого права навязывать своего кардинала английской церкви! — рявкнул Осборн. — А теперь он строит заговор вместе с врагами Англии.

— Да, да, — Рауль взмахнул длинной изящной ладонью. — Но Папа утверждает, что Иоанн — вассал Филиппа, а Иоанн вёл войну против Филиппа в Аквитании.

— Аквитания принадлежит Иоанну, это земля его матери. Мы сражались, чтобы вернуть украденное у Англии, — Осборн наклонился вперёд, пристально глядя на Рауля.

Но Раулю случалось встречаться со вспышками гнева посильнее, чем у Осборна.

— Никто не сомневается в вашей преданности, милорд, — спокойно ответил он. — Но каждый день Иоанну докладывают, что Англия кишит шпионами Филиппа, доносящими, где и как ему лучше вести свою армию. Недавно Иоанн узнал, что Филипп намерен заслать провокаторов и подбить народ драться вместе с ним, когда он высадится, а также и посланников, которые попытаются убедить мятежных английских баронов выступить на стороне французов.

— Неужто после всего, что я сделал для него в Аквитании, Иоанн думает, что я примкну к французам? — взорвался Осборн. Он вскочил с кресла и заходил взад-вперёд по комнате. — Это мои умение и опыт помогли ему захватить замок Монтобан. Это я приказал перебить повстанцев прежде, чем им удалось присоединиться к людям Филиппа.

— Я могу в этом поклясться, — оборачиваясь от окна сказал Хью, который наконец-то отвлёкся от дождя. — Я служил вместе с братом и могу уверить — после нас в живых не осталось ни одного мятежника. Мы выкурили даже тех, кто укрылся в монастыре, а после и сам монастырь сожгли дотла, в назидание всем в Аквитании. Пусть знают, что случается с теми, кто смеет восставать против лорда. Мой брат сам отдавал приказы, научил подданных Иоанна подчиняться своему королю. Нет более преданного Иоанну человека, чем Осборн.

— Именно поэтому Иоанн и отдал в его руки это поместье, — ответил Рауль, стараясь, чтобы в голосе не слышалось раздражение. Хью восхвалял брата чаще, чем деревенская девчонка своего кавалера. С другой стороны, в голове Хью нет ни единой мысли, не внушённой Осборном.

Рауль снова повернулся к Осборну.

— За эту часть Англии он боится больше всего. Морской путь из Франции в Норфолк длиннее и опаснее, чем через южные порты, и поэтому большинство советников Иоанна считают, что Филипп попытается высадиться именно на юге. Однако некоторые полагают, что шпионы прибывают не через южные порты — они слишком хорошо охраняются. В здешних местах любой высадившийся может моментально исчезнуть в болотном тумане, но им необходим тут свой человек. Ни один чужак не сможет пройти через болота в одиночку, и кто-то должен помочь им встретиться с нужными людьми... — Рауль поколебался, но решил, что можно рассказать. — Иоанн считает, что в здешних местах есть предатель, может, даже в этом самом поместье. Он послал меня избавиться от него.

Хью яростно взмахнул рукой, опрокинув кубок Рауля на шёлковый ковёр. Он даже не глянул на растекающуюся лужу красного вина.

— Этот мерин! Я так и знал. Никогда не доверял ему. Рафаэль — чужак, он наверняка на стороне врагов Англии. Чего ещё ждать от мужчины, который на самом деле и не мужчина вовсе, кроме подлого предательства? Ты должен немедленно выгнать его, брат.

Рауль покачал головой.

— Нет, если это он, нужно держать его поблизости, пока не получим доказательств. Рано или поздно они себя выдадут, а уж тогда — пусть Бог смилостивится над их душами, поскольку Иоанн не проявит милости к их жалким телам.

Но только Бог знает, когда это случится, с горечью подумал Рауль — поскольку, хотя он заверил Иоанна, что обнаружит предателя, о том, как это сделать, он имел не больше понятия, чем как испечь пирог или постирать рубаху. До сих пор он ровным счётом ничего не обнаружил. Даже если предатель — мастер Рафаэль, как, скажите на милость, действовать, чтобы заставить его — или кого-то другого — выдать себя? Вряд ли можно подойти к нему и спросить прямо. У Рауля оставалась одна надежда — теперь, когда Осборн всё знает, он сделает эту работу за него... ну и, конечно, предоставит Раулю возможность приписать заслугу себе.


День полнолуния, май 1211 года

Бобы.

Простушка, выпившая бобовую настойку, станет красавицей. Бородавки следует потереть бобовой шелухой, а потом закопать ее. Когда шелуха сгниет, бородавки исчезнут.

Но от запаха бобовых цветов возникают дурные сны, и если кто заснет на бобовом поле, то будет страдать от кошмарных видений и сойдет с ума. А если один боб в стручке окажется белым, то в семье, посеявшей эти бобы, кто-то умрет.

Бобы едят на похоронах, чтобы призраки не проникли в мир живых. А сушеными стручками стучат, чтобы отогнать злых духов.

В древние времена, когда приносили человеческие жертвы, тянули жребий, и того, кто вытянет черный боб из горшка с белыми, обрекали на смерть. Так задумайтесь: своей ли рукой он выбирал смерть или его пальцы тянулись к ней, потому что им приказывали свыше?

Травник Мандрагоры


Рождение и смерть

— Нет, нет, убери. Я его не возьму. — Элена отвернулась от протянутого Гитой свёртка и пристально смотрела на шершавую плетёную стену.

— Господи, ребёнок-то не там, — усмехнулась Гита. — У тебя мальчик, красивый и здоровый, как я и говорила. Он, конечно, тощенький, дети зелёного тумана всегда такие, но на твоём молоке живо растолстеет, особенно если будешь есть хорошее свежее мясо.

Джоан, свекровь Элены, пренебрежительно фыркнула.

— Всем известно, май — неудачный месяц для рождения. Моя мать всегда говорила, что майского младенца не откормишь — слишком они болезненные. Если бы Атен меня слушался...

— Тише! Не говори такого бедной девочке, — проворчала Марион, но по обеспокоенному выражению её лица Элена понимала, что та согласна с каждым словом.

Крошечный домик свекрови наполнился людьми. Мать Элены, Джоан, Марион, Гита и две кудахчущие соседки — все столпились в единственной комнате вокруг лежащей Элены. Она снова чувствовала себя маленькой девочкой, потерявшейся в толпе на ярмарочной площади среди чужих ног и колёс.

Элена лежала на утоптанном земляном полу, руки и ноги у неё слишком отяжелели, чтобы двигаться. Над ней, поддерживая, промокая тряпкой потный лоб, склонилась мать. Она что-то тихонько ворковала, будто это её дочь была новорожденным младенцем. Спина Элены затекла и онемела от холода жёсткого пола. Когда боли усилились, женщины сняли её с высокой кровати, разгребли камыши, задрали юбку и уложили голыми бёдрами на сырую холодную землю — чтобы она смогла взять силу у матери-земли, породившей всех людей.

Так рожали много поколений женщин Гастмира, и Элена знала, что даже возражать против этого не стоит. Теперь ей отчаянно хотелось вернуться в кровать, свернуться клубочком от боли и отчаяния и никого не слышать, но она слишком измучена, чтобы подняться.

— Ну же, милая, — уговаривала Гита. — Знаю, ты очень устала. Но просто позволь ребёнку сосать, потом он уснёт. Ему нужно материнское молоко. А если ты боишься уронить малыша, я помогу его подержать.

Гита попыталась подтолкнуть хнычущего младенца к Элене, но та подняла руку, как будто защищаясь от палки.

— Уберите его, — всхлипнула Элена. — Мне он не нужен. Я не хочу его видеть.

Женщины заохали и принялись плевать на пальцы, чтобы защититься от зла, которое непременно придёт вслед за такими словами.

— Просто стыд такое говорить, — проворчала мать и больно ущипнула Элену за руку, как делала, когда дочь была маленькой и плохо себя вела, заставляя стыдиться перед соседями.

Она бросила взгляд на пустую колыбель, куда Гита уже положила веточку омелы и посыпала соль — чтобы ребёнка не забрали духи.

— Я знаю, знаю. Хочу, чтобы его забрали, — расплакалась Элена.

Мать испуганно перекрестилась и застонала:

— Пресвятая Богородица и все святые, спасите нас. Она не понимает, что говорит.

Гита трижды легонько ударила Элену по губам.

— Не говори так, они услышат и заберут ребёнка.

Джоан поджала губы.

— А я знала! Знала, что она никогда не станет хорошей матерью. Я предупреждала Атена, да разве он послушает? Вы же слышали, какие ужасные вещи она говорила ещё до того, как бедный ягнёночек родился. Одного этого достаточно, чтобы напугать младенца. Просто удивительно, что он не родился с двумя головами и хвостом.

— Она станет чувствовать себя иначе, когда ребёнок потянет её соски, — успокаивающе сказала соседка. Она похлопала Джоан по плечу, словно желая утешить в горе, причинённом такой бессердечной невесткой.

Женщины вытерли ребёнка, но Элена всё равно чувствовала от него вонь родильной слизи и собственной крови. Ребёнка не мыли водой. Детям не положено мыть руки, пока им не исполнится год, иначе им никогда не скопить богатства. Среди сотни других заповедей Джоан не раз напоминала Элене об этом за последние месяцы — как будто это могло хоть как-то ослабить её страх за ребёнка. Ничто не могло ей помочь. Мандрагора сделала всё, что обещала Гита. Она показала Элене конец сна, и теперь она уже точно была уверена, что обречена убить собственного ребёнка.

Элена лежала на холодном полу, пока Гита клочком соломы очищала кровь и слизь с её бёдер. В дом вернулась Джоан с маленькой ступкой в руках.

— Я только что рассказала своим пчёлам, что у нас в семье прибавление. Теперь нужно помазать ей соски мёдом и маслом. Пусть бедный малыш почувствует вкус, а пчёлы дадут ему силу и сделают характер лучше.

Элена почувствовала, как распахивают её промокшее платье. Она попыталась оттолкнуть, но мать крепко сжала ей руки, а свекровь грубо намазала воспалённую грудь липкой смесью мёда и масла.

— Масло даст ему доброе здоровье. А мёд защитит бедного малыша от духов. — Джоан мрачно покачала головой, как будто считала излишними все эти предосторожности, ведь Элена безо всякой причины искушает дьявола.

Они крепко держали Элену, и та не смогла оттолкнуть ребёнка. Она чувствовала, как крошечное личико прижимается к её груди, тепло щеки, движение. Мягкие маленькие губы сжали сосок, вызывая в её теле сначала волны боли, потом удовольствия — как Атен в их первую ночь. Её тело расслабилось от тепла крошечного свёртка, прижимающегося к голому животу. Элена высвободила руки, баюкая сына, и вся решимость не прикасаться к младенцу растаяла, как масло на солнце.

Но даже в этот момент, когда она навсегда полюбила своего драгоценного малыша, Элена словно слышала крик изнутри:

— Нет, нет, я не могу. Мне нельзя брать его на руки. Я причиню ему боль. Я знаю, так и случится. Я убью своего маленького сына.

***

Раф искоса глянул на холодное серое небо, проглядывающее сквозь едва покрывшиеся молодой листвой ветки деревьев. Над равниной собирались тяжёлые облака, и свет дня уже начинал угасать. С невысокого холма он хорошо видел покачивающиеся на якоре корабли — когги [18] — в гавани залива Брендона. Подавшись вперёд, он пристально всматривался в сторону болот, окаймлявших твёрдую землю, но не мог разглядеть никакого движения среди зарослей камыша. На самом деле он и не надеялся ничего увидеть — в глубоких болотных озёрах могла скрываться дюжина маленьких лодок, и никто не заметит их, пока они не выйдут в открытые воды залива.

— Они не тронутся с места, покуда как следует не стемнеет, — проворчал голос сзади.

Испуганный Раф резко обернулся — и услышал смех. Он не заметил, как подкрался Тальбот. Ноги у старого солдата стали кривые, как обручи на бочке, однако он до сих пор умел двигаться бесшумно, словно наёмный убийца.

Тальбот в низко надвинутом на грубое лицо капюшоне протиснулся в укрытие между деревьями, где лежал Раф, и в знак приветствия слегка ударил кулачищем по его руке.

— Помню, бывали времена, когда ты приставил бы мне к горлу нож прежде, чем я подобрался бы к тебе на расстояние удара копья.

— Я заметил тебя, горилла, — соврал Раф. — Ты такой шум поднимаешь, что топот и на "Святой Катарине" услышат.

Они знали друг друга двадцать лет, но старый бродяга нисколько не изменился с их первой встречи в Акре. Тальбот тогда был сапёром [19] — одна из худших должностей а армии крестоносцев. Сапёры прорывались под стены города и поджигали их, чтобы ослабить и обрушить, а защитники в это время сбрасывали им на голову снаряды. Сарацины рыли встречные туннели изнутри города. Если подземные ходы встречались, враги сражались в кромешной темноте узких подземелий. Чтобы выжить там, нужно было обладать выносливостью и бесстрашием горного льва — как Тальбот.

Раф приветливо улыбнулся другу.

— Но я не ожидал увидеть тебя здесь. Твоим парням не терпится получить деньги?

— Я пришёл прикрывать твою спину, Бычок, — возмутился Тальбот. — Если люди с болот увидят, что ты шпионишь за ними и их грузом — твоя жалкая тушка окажется на дне самой глубокой трясины, и выругаться не успеешь. Ну, а я могу им сказать, что ты просто бедный дурень, который не позаботится о своей заднице, если её не пнуть. Достаточно только глянуть на тебя — и понятно, что так и есть.

Скажи такое кто-то другой — Раф не раздумывая уложил бы его на лопатки, но сейчас он просто усмехнулся. Там, где Тальбот не мог уладить дело кулаками, он умел справляться при помощи слов, по крайней мере, с простыми людьми. Однако он не слишком хорошо умел вести такие беседы со знатью, не навлекая на себя проблем. Если бы не Раф — качаться бы Тальботу на виселице, повешенным собственным командиром. Этот долг перерос в прочную и постоянную дружбу между двумя столь разными людьми.

Раф знал, что может довериться другу и с его помощью получить сообщение о появлении на побережье "Святой Катарины". В распоряжении Тальбота имелась целая сеть уличных мальчишек и лодочников, знавших каждый дюйм реки от Норвича до Ярмута. В Ярмуте даже собака не могла бы тявкнуть, чтобы об этом не стало известно Тальботу. С помощью своей сети подонков он мог получить что угодно — лишь бы кто-то за это заплатил — но если заказчик хотел, чтобы его кишки оставались в брюхе, разумнее было не спрашивать, каким образом.

— И никаких следов того человека? — спросил Тальбот.

— Пока никаких, но он появится здесь. Как только я узнаю, кто предатель, я дам под присягой показания шерифу в Норвиче о том, что я слышал тот разговор, и через день предатель окажется в цепях. А если нам повезёт этой ночью, может, и от Осборна избавимся. Когда предателя арестуют, Иоанн должен будет отобрать у него поместье. В конце концов, лорд, у которого не хватает ума обнаружить, что его собственные люди планируют измену, вряд ли достаточно компетентен для контроля над королевскими землями. А Иоанну очень не понравится, что Осборн позволил бунту зреть под его крышей.

— Сдаётся мне, ты с самого начала хотел избавиться от этого ублюдка Осборна, — прищурился Тальбот. — Так почему бы сразу не выложить всё, что тебе известно? Если ты ясно слышал того человека, разве по голосу не узнал? Даже если и нет — так узнай, ты наверняка с тех пор не раз его слышал.

Раф сомневался. Если бы речь шла о деньгах — он не доверил бы Тальботу и обрезанного фартинга, но готов был, рискуя жизнью, положиться на его умение хранить тайну.

— Если хочешь правды, я сам их не слышал. В поместье работала девушка, крестьянка, она мне и сказала. Но она думает, один из тех людей мог её видеть, по крайней мере мельком. Если, узнав, что его подслушали, он ещё будет свободен — её жизнь не стоит грязи на его сапогах. Вот почему мне нужно получить доказательства прежде, чем действовать. Тогда я скажу шерифу, что сам это слышал, и незачем упоминать её.

— Значит, готов лгать ради той девчонки, — ухмыльнулся Тальбот. — Хорошенькая?

— Я стану лгать ради спасения жизни, — огрызнулся Раф. — И нам обоим известно, что не в первый раз, верно?

***

Странные существа эти смертные. Цепляются за жизнь, даже если вся она — только боль и страдание, но готовы отдать эту жизнь за одно только слово, за идею или даже за флаг. Волки мочатся, помечая свою территорию. Учуяв вонь чужой стаи, они тут же убираются прочь. Зачем рисковать в бою, где тебя могут искалечить или убить? Но люди станут резать и убивать тысячи себе подобных, чтобы водрузить на холме или вывесить на бойницах стены жалкий кусочек тряпки. Мы, мандрагоры, можем дать им победу, но кого стоит ей награждать?

У каждой стороны свой резон. И кто же храбрец, кто предатель? Решайте сами, мы, мандрагоры, никогда не делаем выбора. Мы просто даём и тем и другим то, чего так страстно жаждут сердца — иллюзию славной смерти, которую эти несчастные глупцы считают бессмертием.

Не верите? Позвольте я покажу. Два старых солдата бок о бок лежат на холме и видят, как в бухте качается на волнах маленький корабль. Моряки с корабля смотрят не берег. И все они ждут, когда благословенная темнота укроет своим плащом их жалкие маленькие делишки. Но солнце не станет спешить ради прихоти людей.

***

Когг покачивался на якоре в волнах начинающегося прилива. Сгорбившись под зубчатой надстройкой на юте, Фарамонд дрожал на холодном ветру. Свет дня над болотами Норфолка угасал, а ветер усиливался. Хотя песчаный остров у Ярмута укрывал корабль от огромных океанских волн, на якоре качка казалась ещё сильнее. Три реки несли свои воды в этот залив, а морской прилив противостоял им, создавая водовороты, которые ощущались куда тяжелей, чем морские. Фарамонд пытался подвинуться, отвернуться от ветра, несущего прямо в лицо дым древесного угля и вонь маринованной свинины. Но он не мог покинуть убежище в тени корабельной кормы, и потому лишь натягивал плащ, прикрывая им нос и рот для защиты от тошнотворного запаха.

Как только "Святая Катарина" вошла в зону видимости с английского берега, пятерым французам пришлось проводить дневные часы, скрючившись под башней корабельной надстройки на корме, скрываясь от взглядов. Хотя французы и были одеты в тонкие залатанные рубахи моряков, но двигались по кренящейся палубе шатаясь, как новорожденные телята. Любой случайный наблюдатель мог догадаться, что они непривычны к жизни на море.

Капитан с руганью проталкивался через сбившихся в кучу людей, чтобы вынуть моток верёвки.

— Сколько нам ещё здесь сидеть? — возмущённо проворчал один.

Капитан схватил его за плечо.

— Я тебе говорил — держи рот на замке. Звук разносится по воде. — Он прищурился, глядя на горизонт, где бледное солнце уже погружалось в волны. — Знак подадут не скоро, они не рискнут пересекать открытую воду до темноты. Так что лучше ложитесь спать — потом глаз не сомкнете. Когда выдвинетесь, голова решит, что вам веки отрезали.

Другой человек схватил его за рубашку и прошептал:

— Они сегодня появятся, ты уверен?

— Да уж лучше бы этим мерзавцам появиться. Я не стану тут долго торчать со всеми вами на борту.

Глаза человека тревожно сузились:

— Но если им что-то помешает...

— Они будут здесь, — твердо, будто успокаивая ребенка, сказал капитан. — У них везде наблюдатели, и они не рискнут держать нас здесь дольше, чем нужно.

Он выбрался и быстро зашагал к носу, словно старался держаться как можно дальше от своих нежеланных пассажиров.

Французы закрыли глаза, но Фарамонд знал — они не смогут уснуть, как и он сам. И причина не в скованности их онемевших тел, не в жёстких досках и холоде — видит Бог, эти люди привычны к худшему. Нет, им не давала покоя боязнь того, что могло случиться в ближайшие несколько часов, дней и недель. Во время плавания у них было достаточно времени об этом подумать и как следует представить — что может стать с тем, кого схватят враги в чужой земле. Подойдёшь не к тому человеку или выдашь себя неосторожным словом — и смерть покажется тебе благом.

Недаром король Иоанн Анжуйский стал повсюду известен как худший из всего их дьявольского отродья. Во Франции распространился слух, будто Иоанн приказал Хьюберту де Бургу кастрировать своего шестнадцатилетнего племянника Артура, законного наследника анжуйского трона, выколоть ему глаза, заковать в кандалы в подземелье замка Фалез и заморить голодом. А когда Хьюберт отказался, Иоанн забрал мальчика в свой замок в Руане и держал в заключении. Ночью на Пасху, опьянев после ужина, он своими руками убил племянника и, привязав к телу тяжёлый камень, бросил его в Сену.

Человек, который мог так жестоко убить собственного родственника, способен придумать для французского шпиона столь изысканную пытку, прежде чем смерть милосердно не освободит его жертву, что это просто за гранью человеческого воображения. И разве жизни самого Фарамонда и его спутников не зависели теперь от этих чужаков, чья верность очень сомнительна, ведь они изменяли своему королю? Вчера человек на твоей стороне, а завтра может с лёгкостью предать. Некоторым людям так же легко сменить убеждения, как птице направление полёта.

Однако, как говорил сам Фарамонд, изо всех сил стараясь успокоить рыдающую жену, это просто война, дворянство намерено свергнуть злобного тирана, которого осудил даже Папа. Человек, избавивший мир от врага Господа и святой матери-церкви, короля Иоанна, получит папское благословение. Конечно, понтифик высказался далеко не так определённо, но всем было понятно его мнение — любого, кто поможет свергнуть злодея, благословит сам Бог.

Лёжа без сна на качающемся корабле и борясь с постоянно подступающими рвотными позывами, Фарамонд повторял эти слова. Бог на их стороне. Теперь, страдая от страха перед тем, что принесут ближайшие часы, он снова пытался напоминать себе об этом, но понимал — это всего лишь слова. Не в силах убедить себя, что выполнить богоугодное дело так просто, как говорил другим, дрожа от холода, он мог думать лишь о том, как их схватят, станут издеваться, подвергнут пыткам, а потом...

Святой Юлиан, все святые, молю защитить меня. Фарамонд тронул ладонью куртку на груди, маленький серебряный ковчежец с крошечным фрагментом кости святого Юлиана из Бриуда под кристаллом прозрачного кварца. Жена продала все свои драгоценности, чтобы купить эту реликвию — так отчаянно она хотела, чтобы муж был в безопасности.

Один из матросов, несущий вахту на палубе, внезапно замахал капитану, и тот в одно мгновение оказался рядом с ним, пристально вглядываясь в берег. Уже совсем стемнело, лишь на холмах над болотами крошечными рубинами светились огоньки деревень. Матрос указал на что-то там, в стороне болот, и капитан кивнул. Он поднял фонарь, освещая поручни, и быстро опустил, повторив сигнал трижды. Потом, шмыгнув в укрытие, где сидели французы, потряс ближайшего за плечо, чтобы разбудить.

— Лодки уже в пути. Будьте готовы, как можно быстрее. И не звука до тех пор, пока они не скажут, что вы в безопасности. На болотах много ушей.

Фарамонд и его товарищи быстро оделись, запахнули плащи, в сотый раз проверили, что их баулы и сумки надёжно связаны. Они ехали налегке, никаких писем, только пара сменной одежды и немного еды. Ничего, что могло помешать им, если придётся бежать, кроме плоских круглых серебряных слитков, привязанных на груди у каждого, под рубахой. Громоздкие диски уже натирали кожу, но без них обойтись нельзя — ведь людям придётся платить, и немало.

Капитан жестом приказал им пригнуться и кивнул в сторону борта, где между поручнями уже развернули верёвочный трап. Фарамонд так окоченел от холода, что с трудом сумел даже подняться, не то что устоять на качающейся палубе. Он упал на колени и пополз, а добравшись до поручней глянул вниз, на чёрную воду. Как только глаза привыкли к темноте, он разглядел внизу три контура, движущиеся по воде к кораблю. За шумом ветра, поющего в снастях корабля, и ровного хлопанья волн по борту с маленьких лодок не слышно было плеска опускаемых в воду вёсел. Но лодочники явно знали своё дело, и это немного успокоило Фарамонда.

Внутри него всё до боли сжималось. Он заглянул через поручни. Корабль качался на волнах, и с каждым рывком верёвочный трап с силой бился о борт. Он казался очень длинным, уходящим далеко вниз. Корабль в темноте словно скользил по огромной куче чёрных червей, пожиравших какого-то огромного зверя там, внизу. Фарамонд дрожал. И не только от холода.

К борту приблизилась первая лодка. Стоявший на корме человек грёб единственным веслом, раскачиваясь из стороны в сторону, пытаясь поставить маленькую лодку так, чтобы человек на носу смог поймать брошенную с корабля верёвку.

Матрос уже собрался бросить её вниз, как вдруг из задней лодки раздался резкий писк, похожий на крик чибиса. Испуганный Фарамонд увидел, что лодка тут же развернулась и исчезла в темноте так же быстро, как приблизилась.

— Стойте, куда же вы? — выкрикнул Фарамонд, начисто позабыв капитанское предупреждение молчать.

Но капитан неподвижно застыл, вглядываясь в небо над проливом между островом Ярмута и материком. Потом он стал отдавать команды. Не успев ещё толком понять, что случилось, Фарамонд почувствовал, как чьи-то сильные руки хватают его и толкают назад, к открытому люку.

— Лезь сюда, прячься, прячься!

Его с такой силой толкнули по шаткому деревянному трапу, что на полпути вниз он потерял равновесие и свалился в вязкую грязную воду. Там было не больше фута глубины, но доски внизу оказались скользкими, и он не мог устоять. На секунду ему показалось, что от падения он ослеп, настолько полной была темнота, но он слышал ругань своих спутников, шлепавших по грязи. От жуткой вони сперло дыхание, воздух жег грудь — он будто свалился в озеро тухлых яиц. Затем он услышал, как над головой ставят на место решетку люка.

Голос капитана крикнул:

— Если хотите жить, сидите тихо, как покойники. Там корабль короля Иоанна, направляется прямо к нам...

Если капитан и сказал что-то ещё — Фарамонд не слышал. Поверх решётки люк захлопнули деревянной крышкой, и французы услышали, как забивают болты.

В трюме они, как велено, совершенно прекратили барахтаться в попытках встать, несмотря на то, что сидеть в ледяной воде ужасно тяжело. Корабль качало, и вода то и дело заливала их спины, а тяжёлые удары волн о деревянный корпус эхом отдавались в темноте. Сверху доносились крики, рёв команд, но толстое дерево заглушало звуки. Фарамонд слышал, как люди рядом с ним тяжело дышали, пытаясь ухватить хоть глоток воздуха — от вонючей воды поднимался ядовитый газ. Потом что-то тяжёлое со скрежетом прошло по шпангоутам судна. Значит ли это, что корабль захвачен, и они тоже? И на борт уже прыгают солдаты короля, чтобы обыскать каждый фут "Святой Катарины"?

Несмотря на предупреждение капитана, Фарамонд стал осторожно пробираться по вонючей воде в сторону люка, стараясь не оказаться на свету, если люк откроют. Насколько он мог слышать, остальные тоже потихоньку двигались, ругаясь под нос, когда задевали руками или ногами шершавые балки. Они прислушивались, пытаясь разобрать тяжёлый топот ног над головой, грохот бьющихся ящиков и крики споров, но не слышали ничего кроме плеска воды, ни единого голоса.

Возможно, капитану удалось убедить людей короля, что весь груз судна составляют бочки с вином и другие припасы, лежащие на палубе. В трюме стояла такая темнота, что у Фарамонда, напряжённо вглядывавшегося во мрак, начали болеть глаза — он отчаянно пытался разглядеть хоть маленький проблеск света, знак того, что люк открывают.

Наконец он увидел просвет, оранжевую линию, такую тонкую и яркую, что на мгновение решил — его подводят глаза, уставшие глядеть в темноту. Он увидел вторую полоску света и попятился. Если нырнуть с головой под воду — как долго ему удастся не дышать? Но свет шёл не оттуда, где, как он считал, находился люк, хотя в темноте это трудно припомнить.

Потом он почувствовал запах, скорее даже тень запаха. Вонь от воды перебивала всё, так что трудно быть уверенным, однако теперь к ней примешивалось что-то новое...

— Огонь! — раздался крик из темноты. — Они подожгли корабль!

Все бросились к трапу. Они шарили в чёрной воде, цепляясь за балки и друг за друга, пока кто-то не крикнул, что нашёл. Мгновением позже и сам Фарамонт схватился за трап и тут же ощутил рядом другие руки, холодные как лёд. Он попытался встать на ступеньки, но первый уже взобрался наверх. Люди услышали, как он с воплями принялся колотить по решётке. По трапу взобрался ещё один пленник и столкнул первого в воду. Тот тяжело упал, вскрикнул лишь раз и затих.

— Решётку не сдвинуть, она заперта! Нас здесь заперли!

— Давай я попробую! — выкрикивали остальные, но Фарамонд не присоединился к ним.

Он прошлепал назад к борту, нащупал нож и принялся отчаянно кромсать деревянную обшивку судна, стараясь проделать дыру. Он понимал, что это бесполезно. Даже если он сможет пробить дерево маленьким ножом, каков шанс, что удастся сделать дыру достаточно большой, чтобы выбраться прежде, чем хлынет вода и всех их затащит на дно? Но он всё резал, отчаянно стараясь расколоть просоленное дерево.

Люди вокруг него кричали или молились. Теперь над ними, сильнее, чем плеск волн, слышался рёв огня, пожирающего пропитанные маслом и просмолённые доски. Дым проникал в трюм, смешивался с донным газом. Фарамонд задыхался. Балки над их головами вспыхнули, и люди ощутили жар, как будто были заперты в огромной печи.

Фарамонд схватил ковчежец с реликвией, висевший под рубашкой.

— Благословенный святой Юлиан, спаси меня, помоги мне!

Раздался громкий треск — в воду свалилась мачта, потом ещё раз, когда на палубу рухнула башня надстройки, и вслед за ней брёвна провалились в трюм. Последнее, что видел Фарамонд — слепящее оранжевое пламя, лижущее огромный обломок дерева, который нёсся прямо ему в лицо. Его ударило с силой, которую можно счесть милосердием — бедняга мгновенно отправился в темноту, из которой уже нет возврата.

***

Как только острые глаза Тальбота заметили, как три маленьких лодки выбрались из болот и заскользили в сторону корабля, он осторожно спустился с холма, чтобы получше разглядеть, где они собираются высадиться. А Раф сосредоточил всё внимание на берегу, пытаясь рассмотреть, не наблюдает ли за высадкой и предатель. Поэтому, только снова глянув на воду, чтобы проследить продвижение маленьких лодок, он увидел королевский корабль. Он направлялся к "Святой Катарине".

Капитан и матросы на "Святой Катарине" его тоже заметили. Они тут же спустили шлюпку и принялись грести прочь от своего корабля, но перед этим кто-то из них отрезал якорь и швырнул горящий факел в канаты и бочки смолы, сваленные на палубе.

Шлюпка уходила вверх по реке Бер и растворялась в темноте, а корабль всё сильнее охватывало пламя, освещая море вокруг. Потом капитан и его экипаж потребуют убежища и помощи как моряки, пострадавшие при кораблекрушении — кто сможет свидетельствовать против них, ведь все доказательства исчезли как дым?

Но и моряки, и солдаты на королевском корабле были заняты гораздо более неотложными проблемами, чем уходящая шлюпка. Все на борту бросились опускать парус и отводить корабль от столкновения с дрейфующим горящим судном. Им удалось уклониться от столкновения с "Катариной", но в самый последний момент. Наконец, они бросили якорь на безопасном расстоянии, там, где прилив и ветер уже не могли направить на них пылающий корабль.

Теперь людям короля было незачем подниматься на борт "Катарины". Огонь охватил её корпус от носа до кормы, в чёрное, как дёготь, небо вырывалось пламя и дым. Такой огонь погасить могло только море, что и случилось довольно быстро. Корабль огромным пылающим шаром опустился в волны, унося с собой все свои тайны.

На этот раз, когда Тальбот пробирался через заросли кустарника, Раф услышал за спиной треск веток.

— Слишком поздно. Команда с корабля удрала, но скеги [20] — нет.

Тальбот, как и многие англичане, родился с ненавистью к французам. Он назвал французских солдат "Жёлтыми скегами", насмехаясь над их эмблемой, геральдической лилией. Но несмотря на это, в голосе слышалась необычная для него нотка жалости.

Раф застонал.

— Королевский корабль должен был стоять в засаде, чтобы схватить всех участников. Но как, чёрт возьми, люди Иоанна узнали?

— Я тут ни при чём! Должно быть, предупредил кто-то из болотных людей, — сказал Тальбот. — Они всегда рады получить деньги с обеих сторон, если смогут удрать. Нельзя доверять болотным людям, они преданны только собственному карману.

Со словами Тальбота согласились бы многие, но не Раф. Во всяком случае, пока.

Тальбот кивнул в сторону пылающего в темноте корабля.

— Думаю, ублюдок капитан перерезал глотки тем несчастным людишкам, как только увидел, что затевается. Не хотелось быть схваченным с поличным на перевозке в Англию скегов, а оставить в живых не рискнул, чтобы не проболтались после того, как он сбежит. Насколько я мог разглядеть — за борт никто не прыгал. Если бы они были живы — прыгали бы, неважно, умеют плавать или нет. Любой человек скорее утонет, чем сгорит.

Оба минуту помолчали. Им прежде случалось быть свидетелями страданий сжигаемых, слышать крики и видеть, как лопается плоть. Им до сих пор это снилось в кошмарах. Сарацины в Акре обладали ужасным оружием. Его называли "греческий огонь". Они бросали глиняные горшки в деревянные осадные башни и в атакующих людей. Горшки вспыхивали огнём, свирепым, как в горне кузнеца, поражая дерево, кожу, металл, плоть — всё вокруг. Вода не гасила этот огонь, только уксус, а где его взять посреди боя?

Они видели кружащих от боли людей, ослеплённых, с охваченными огнём лицами, заживо поджаривающихся в своих доспехах, падающих под милосердным ударом меча или копья. Они оба слишком хорошо знали, как положить конец агонии.

Тальбот настойчиво потянул Рафа за руку.

— Смотри, вон там, между теми деревьями.

Раф взглянул на холм. Высокий всадник наблюдал за горящим кораблём. Раф дал знак Тальботу следовать за ним и крадучись двинулся вперёд. Даже в темноте по длинному и тяжелому плащу, он мог видеть, что это не житель болот.

Лошадь нетерпеливо переступала на месте. Всадник подхватил поводья и развернул её, собираясь уехать. Он бросил последний взгляд на корабль, и отблески пламени высветили профиль. Такой знакомый, что Раф мог бы нарисовать его по памяти.

— Чтоб тебя! — выдохнул он. — Ты видел? Это же Хью, брат Осборна!

Тальбот обхватил Рафа рукой, с силой прижал голову к земле — как раз в тот момент, когда Хью вонзил шпоры в бока лошади и проскакал прямо рядом с укрывавшими их зарослями. Как только топот копыт затих вдали, Раф сел, отряхнул с лица сухие листья и выплюнул кусочки веток.

Тальбот присвистнул сквозь зубы.

— Так вот кто твой предатель. Я всегда ненавидел этого мерзавца.

Раф недоуменно покачал головой.

— Если бы я не видел своими глазами — ни за что бы не поверил. Я знал, что это кто-то из людей Осборна, но его брат! Чёрт возьми, он ведь дрался за Иоанна в Аквитании!

— Как и я, — напомнил Тальбот. — И это не заставило меня полюбить ублюдка.

— Мне отвратителен Иоанн, но я ни за что не стал бы помогать врагам Англии, даже ради спасения собственной жизни.

— Легко говорить, когда на кону не твоя жизнь, — проворчал Тальбот. — Вопрос в том, что ты собираешься теперь делать? Похоже, так и остаётся — твоё слово против слова Хью, или, вернее, слово той девчонки. И...

Раф стукнул кулаком по своей ладони.

— И я ни черта не могу доказать. Если бы я видел его с Фарамондом, или люди короля захватили бы живьём хоть одного француза и допросили — может, он назвал бы имя Хью. Но Осборн и слова против брата слышать не захочет. Если он хоть к кому-то в этом мире что-то чувствует, так только к этому мелкому отродью.

Раф в сердцах выдрал из земли пучок травы. Надежда доказать, что в поместье — шайка изменников, выскользнула из рук, и он не знал, как её вернуть.

— Дело в том, — сказал Тальбот, что Хью рано или поздно заинтересуется, кто сообщил людям короля и, полагаю, решит, что девчонка подслушала разговор и кому-то рассказала. Если у тебя к ней какие-то чувства — лучше проследи, чтобы она спряталась и не попадалась ему на глаза.

Раф провёл пальцами по волосам. Господи, могло ли быть хуже? Но по крайней мере, Элена в деревне, а Хью вряд ли станет пачкать обувь и водить знакомство с крестьянами из Гастмира. Только бы у Элены хватило ума оставаться подальше от поместья.

Они в молчании смотрели на темнеющий залив. Языки пламени плясали вокруг гибнущего корабля, отражаясь в зеркально-чёрной поверхности воды, как черти на ведьминском шабаше. Наконец, корабль с громким треском опрокинулся на бок. Волны ударили о палубу, огонь выше взметнулся в небо, словно отчаянно пытался спастись от моря. Но лишь на мгновение — его тут же захлестнула вода. "Святая Катарина" со всем своим грузом всё глубже и глубже погружалась в холодную чёрную воду.


Седьмой день после новолуния, июнь 1211 года

Рябина.

С древности известна как могущественное оружие против ведьм и сглаза.

Ягода-рябина и красная нить, от ведьм нас сохрани.

Друиды жгли ягоды рябины, чтобы вызвать духов на поединок или принудить их отвечать на вопросы. Смертные часто сажают дерево у порога, чтобы зло не могло войти в дом. На растущей луне, когда злые духи сильнее всего, смертные кладут ветку рябины на притолоку и подоконник, чтобы зло не могло войти.

Некоторые смертные носят бусы из древесины рябины и вешают их в коровниках или на рога животных, чтобы их не сглазили.

А если корову все-таки сглазили и ее молоко не сбивается в масло, нужно делать его в маслобойке из рябины. Если лошадь заколдуют, и она сбросит седока, ее нужно стегать рябиновым прутом. Но тем, кто и впрямь боится злых духов, следует найти летающую рябину - дерево, чьи корни не касаются земли, а растут в расселине скал или на другом дереве, ибо такая древесина самая могущественная.

Но остерегайтесь, смертные, рябина защитит вас от зла человеческого, но не сохранит от силы мандрагоры, ибо мы не ведьмы и не духи, чтобы нами повелевать. Мы - сами боги.

Травник Мандрагоры


Разрыв

— Никогда не заворачивай так ребёнка, — заявила мать Атена, выхватывая младенца у Элены из рук и энергично похлопывая его по спине.

Ребёнок перестал хныкать, только удивлённо смотрел на неё.

— Когда закончишь здесь, пойдёшь в амбар, к остальным, — сказала Джоан. Это прозвучало как приказ, а не вопрос. — Они помогут тебе с малышом.

На самом деле это значит "я не доверяю тебе присматривать за ним", подумала Элена, но придержала язык и только кивнула в ответ. С тех пор как родился ребёнок, это будет первый день не рядом со свекровью.

Когда вот-вот должна начаться стрижка овец и всё ещё продолжалась пахота, а на дальних лугах уже начинался сенокос, к работе привлекали всех — мужчин, женщин и детей, не обращая внимания на возраст или немощь.

Атен ушёл в поле затемно, ещё до того, как солнце показалось над тёмным краем болот. Надо было воспользоваться каждым драгоценным часом дневного света, пока держится хорошая погода. Но его мать всё продолжала медлить у двери, следила за Эленой, как лиса за кроликом, ожидающая, когда тот подойдёт ближе, чтобы напасть.

Ну иди уже, думала Элена.

— Не забудь взять чистую тряпку, ему понадобится смена.

Элена кивнула в сторону заранее приготовленного узла.

— Я взяла. Может, тебе лучше поторопиться? Марион не понравится, если опоздаешь.

Джоан фыркнула.

— То, что эта шлюха греет постель бейлифам, не даёт ей права...

Её окликнула Марион, идущая мимо открытой двери их дома вместе с другими женщинами, и Джоан прервалась на полуслове. Она ещё немного задержалась — только для того, чтобы огласить остальной список указаний, как заботиться о её внуке — и рьяно помчалась догонять работниц, спеша поделиться с ними последними промахами Элены в роли жены и матери.

После ухода Джоан в открытую дверь дома словно вошли мир и покой. Элена взяла сына на руки, нежно поцеловала. Глаза у него были сонные, но сквозь почти прозрачные веки просвечивала их яркая синева, как драгоценные камни сквозь туман.

Элена пригладила мягкий светлый пух на его голове, тронула пальцем крошечный кулак и ощутила крепко сжимающие крошечные пальчики, как будто он и не глядя знал, что это рука матери.

Они так и звали его — ребёнок. Атен сказал, что уже выбрал имя, но Джоан заявила — нельзя называть его вслух до крещения, чтобы чужаки или духи не узнали и не смогли околдовать младенца, пока его имя не освящено церковью. При крещении Атен шёпотом скажет имя священнику возле купели, но Элена узнает, как они решили назвать её сына, только когда священник провозгласит это имя перед всей паствой.

В душе у неё уже было имя для сына, хотя ей никогда не позволят так его называть. Иногда Элена произносила его шёпотом, когда была уверена, что никто не услышит, тайное имя для обожаемого ребёнка. Но Элена знала — какое бы имя она ни дала сыну, оно его не защитит, на это способна лишь церковь, только крещение. Вот только когда же он будет крещён?

Пока действует интердикт, церкви закрыты, а половина священников в бегах или в заключении, не будет окрещён ни единый младенец. Сколько ещё месяцев придётся звать его просто ребёнком? И всё это время он будет не защищён от сглаза ведьм, от лесного народца, который может его украсть, или от чудовищ, способных пожрать его душу. А если младенец умрёт прежде, чем станет христианином, душа его вечно останется заблудившейся и потерянной. Его зароют за границей кладбища, на перекрёстке дорог, где хоронят самоубийц, душегубов и нищих.

Когда-то, много лет назад, Джоан рассказывала о девушке из их деревни, которая родила и скрыла это от всех потому, что до смерти боялась мужа. Ребенок был зачат, после того как муж ушел на Священную войну, и он сразу бы понял, что младенец не от него. Вскоре несчастный малыш умер. Церковный сторож обнаружил мать, пытавшуюся похоронить на погосте крошечное тело, вырвал его из её рук и зарыл на перекрёстке дорог, за границей деревни. Он знал — если труп не убрать из Гастмира, душа некрещённого ребёнка станет каждую ночь бродить по деревне, стуча в двери с ставни — искать мать, чтобы та его впустила.

Путники, что имели несчастье оказаться ночью на том перекрёстке, слышали жалобный детский плач. Если же глупец подходил поближе и искал ребёнка, он видел выбирающегося из земли младенца, бледного, как кость, с огромными пустыми глазницами. Он полз вперёд, цепляясь одной рукой и одной ногой, и кричал так пронзительно, что и лошади, и люди сходили с ума. Местные старались не ходить туда после наступления темноты, а уж если им приходилось идти тем путём — всегда брали с собой ветку рябины и подкову, чтобы защититься от этого создания. Но многие не знавшие о нём путешественники падали с лошади, испуганной криком.

Элена смотрела на нежные круглые щёчки, крошечный нос и пухлые губы, сморщенные, будто он и во сне продолжал сосать. Она никогда не позволит хоронить своего сына на каком-то пустынном перекрёстке, в безымянной могиле. Она не хотела бы, чтобы над ним топали лошади или тащились телеги. Она не позволит проклинать своего прекрасного ангела и не желала смотреть, как его истлевший труп выползает из земли. Но если она убьёт его — всё так и случится. У неё отберут его маленькое тельце, зароют там, в холодной мёрзлой земле, и могилу не отметят даже веткой.

С каждым днём Элена всё сильнее любила сына и понимала, что от этого лишь труднее сделать то, что придётся. Это должно случиться сегодня, она не могла больше ждать. Ей нужно решиться, иначе будет поздно. Она должна спасти его — от них, и больше всего от самой себе, его матери.

Элена выскользнула из дома, прижимая к груди закутанного в шаль ребёнка. Дорога была пуста, все, кто мог ходить, уже на работе, в поле или в амбаре. Но Элена шла не к амбару, а в сторону леса, спеша изо всех сил.

С восходом солнца поднялся лёгкий ветерок. Он шевелил листья на кустах смородины, ворошил яркие зелёные побеги лука на грядках. Элена осторожно вытащила из висевшей на яблоне плетёной корзинки одного из двух молодых голубей и понесла в дом.

Она уселась на скамью у грубого деревянного стола. Голубь яростно хлопал крыльями, стараясь вырваться, но она прижала крылья, и птица безвольно затихла в её руках, только глядела чёрными блестящими глазками. Элена чувствовала, как под мягкими тёплыми перьями колотится маленькое сердце.

— Ну, тише, — прошептала она, — я не сделаю тебе больно.

Снаружи второй голубь ворковал в корзинке на жарком солнечном свете. Элена нежно гладила птицу, и та почти успокоилась и уснула в тепле очага. Рука потянулась к шее птицы, скрутила и оторвала одним резким движением. Голубь шлёпнулся ей на колени. Она тут же принялась его ощипывать — это легче сделать, пока тело ещё тёплое. Элена выдёргивала перья, и они мягким холмиком сыпались на заранее постеленную под ноги тряпку. Когда птица была очищена, девушка выпотрошила её и бросила тушку в железный горшок, уже булькавший на огне.

Потом она вышла из дома к плетёной корзинке, где всё ещё ворковала вторая птица, с неослабевающей надеждой зовущая подругу. Осторожно поглаживая, Элена извлекла её и понесла в дом — на ту же скамью и в кипящий горшок.

Она готовила пищу с тех пор, как научилась ходить — как и все остальные девушки Гастмира. Элену научила мать, а ту — её мать. Она делала это привычно, не думая, и пока руки работали, мысли уносились далеко.

Но сейчас она вдруг вспомнила, как ребёнком смотрела на мать, разделывающую птицу. Картинка виделась так ясно, будто Элена снова была в материнском доме, хота прежде она никогда не вспоминала об этом. Маленькая Элена поднималась на ноги, цепляясь за юбку матери, и заворожённо, как могут лишь дети, смотрела, как кружат лёгкие серые перья, опускаясь и слова поднимаясь на ветру, будто стайка крошечных птиц. Она вспомнила, как протягивала маленькую руку, чтобы поймать их, теряла равновесие и падала на покрытый камышом пол. Мать, смеясь, наклонялась и снова поднимала Элену на ноги. Её большие, грубые и красные руки пахли перьями, луком и кровью.

По лицу Элены потекли слёзы — она вдруг поняла, что никогда не почувствует, как сын хватается маленькой рукой за её юбку, чтобы встать на ноги, никогда не услышит, как он смеётся, когда от её дуновения плывут в солнечном луче пушинки одуванчика, никогда не сделает лодочку из коры, чтобы он запустил её в луже. И ещё множество мелочей, которых она никогда не сделает для него, совсем обыденных, не таких, как пища или тепло. Но сейчас эти мелочи значили для неё больше всего на свете.

Снаружи донеслись голоса, и когда открылась дверь, Элена успела смахнуть слёзы с глаз. Она старалась выглядеть спокойной, сжимала руки, чтобы унять дрожь. Но беспокоиться было незачем — Джоан на невестку даже не взглянула.

— Ты с чего это дверь закрыла? — проворчала старуха, устало опускаясь на скамью. — Этак мы все от очага заживо поджаримся.

Джоан выглядела на все свои сорок пять, а то и старше. На лице запеклись пыль и пот, седые волосы растрепались и прилипли к влажному лбу.

Элена, всё ещё дрожа, протянула ей кружку эля. Свекровь схватила её, обмахиваясь свободной рукой, и чуть заметно кивнула, что Элена готова была понять как "спасибо".

Осушив кружку жадными глотками, Джоан заговорила.

— Ты должна радоваться, девочка, что работать придётся в тени, в амбаре. В поле жара, как в печке, и весь день ни ветерка.

Джоан глянула в распахнутую дверь. Дневной свет уже почти угас, в доме напротив уже зажгли тусклые свечи.

— Сегодня закончили стрижку. Я думала, мой сын к этому времени уже вернётся.

— Наверное, задержался в пивной с друзьями, — робко предположила Элена.

— Тебе жалко, если он выпьет глоток, чтобы утолить жажду? — тут же возмутилась Джоан. — Радоваться надо, что тебе не достался муж вроде моего. Засыпал в трактире, а мне приходилось искать его и тащить оттуда. Мой сынок для тебя просто сокровище, помни об этом, цени своё счастье. Надеюсь, ужин готов, а то бедный парень придёт таким голодным, что готов будет лошадь с телегой съесть.

Элена чувствовала себя слишком опустошённой, чтобы отвечать. Её тошнило от мыслей о том, как сказать им, что она сделала, и она пыталась не думать, выкладывая в миску Джоан голубя и похлёбку из бобов. Свекровь подозрительно понюхала, зачерпнула роговой ложкой, отхлебнула и недовольно поморщила нос.

— Слишком много соли. Мы не должны столько тратить, девочка, с такими ценами, как эти воры на рынке ломят. — Она вытащила нож, отрезала кусок голубиной грудки и сунула в рот.

Элена молча опустила голову, но всё же заметила, что несмотря на ворчание Джоан, похлёбка быстро исчезала в её глотке.

Джоан протянула опустевшую миску за добавкой.

— Ну, ты хотя бы уложила спать моего внука до возвращения Атена. — Она кивнула в дальний угол дома, в сторону деревянной колыбели с пологом. — Видишь, ты вполне можешь управляться с ребёнком, если постараешься. Ты уж слишком легко сдаёшься, девочка, вот в чём твоя проблема.

Обе женщины подняли взгляд — дверной проём заполнила тяжёлая фигура Атена. Он прошагал к очагу, потирая уставшие плечи, остановился, чтобы поцеловать сначала мать, потом жену.

Джоан нетерпеливо похлопала Элену.

— Ну, хватит его лапать. Моему сыночку нужна еда, а не твои поцелуи. Побыстрее, пока бедный мальчик не упал в обморок от голода.

Элена наполнила миску из дымящегося котелка, и Атен принялся есть, урча от удовольствия. Как и предполагала Джоан, он ужасно проголодался. Мать ласково улыбалась, нежно поглаживала его волосы, как будто он всё ещё был маленьким мальчиком — хотя она с трудом до него дотягивалась.

Элена тоже смотрела на Атена, и сердце у неё сжималось от любви к нему. Даже теперь, когда ушла юношеская жажда и они фактически стали уже старой супружеской парой, она не могла смотреть на него без восторга. Ей нравились в нём даже нелепые мелочи — как его песочные волосы слиплись от жира после стрижки овец и поблёскивали в свете очага, или как он, словно ребёнок, проводил пальце по краю деревянной миски, подбирая последние капли.

Должно быть, Атен почувствовал её взгляд — он улыбнулся в ответ, голубые глаза смотрели беззаботно, как у собаки, думающей только о сочной косточке. Во рту у Элены пересохло. Как же начать? Он поймёт, конечно, поймёт. Он её любит. Если бы она могла поговорить с Атеном наедине, он потом сам объяснил бы всё матери. Атен защитит её. Она знала, он за неё заступится... когда дело будет по настоящему серьезное.

Джоан, уставшая после долгого дня в поле, уже клевала носом — голова откинулась к стене, рот открыт. Элена схватила Атена за руку и, прижав палец к губам в знак молчания, потянула к двери. Он оглянулся на спящую мать, широко улыбнулся и вышел вслед за Эленой.

Ветер, дремавший на дневной жаре, наконец-то задул всерьёз, разгоняя облака вокруг луны. Прежде чем Элена успела заговорить, Атен обхватил её, увлекая в тёмный простенок между домами, она чувствовала на шее его горячее дыхание.

— Я весь день скучал по тебе, мой ангел, — прошептал он.

— Атен, я... — Элена собиралась объяснить, что ей срочно нужно поговорить с ним, но он закрыл её рот долгим и жадным поцелуем.

Она ничего не могла поделать с собой, отвечая на поцелуй. Её тело жаждало его. С тех пор как Элена пришла жить в их дом, они ни разу не были близки, и сейчас она отчаянно хотела его прикосновений, как и он. Сегодня она больше чем когда-либо хотела утешения, чтобы он поддержал её, сказал, что всё в порядке. Ей нужны его крепкие объятия, нужно прогнать прочь страдание и боль. Они бросились друг к другу, и даже если бы у Элены ещё оставались силы говорить — в голову сейчас не приходило ничего кроме слов любви к Атену.

Должно быть, в очаге зашипело вспыхнувшее полено, а может, материнский инстинкт подсказал Джоан, что с сыном что-то не так. Она проснулась — и сразу же до Элены и Атена донёсся из-за двери пронзительный голос.

Атен страдальчески скривился, пытаясь не обращать внимания, но это было бессмысленно — голос матери действовал как ушат ледяной воды. Они тут же отстранились друг от друга, не глядя поправили одежду и вернулись в дом. Джоан встретила их недоуменным взглядом.

— А где ребёнок? Вы ведь не оставили его на улице? И вообще, незачем было тащить его с собой. Ночной воздух вреден для детей.

Атен покачал головой.

— Он спит в колыбели.

— Его нет, — заявила Джоан. — Посмотри сам, в колыбели пусто. Поэтому я и решила, что вы взяли его с собой.

Атен бросился к колыбели, отдёрнул полог. Потом поднял колыбель, перевернул и потряс, как будто ребёнок, как потерявшаяся монетка, мог закатиться на дно. Атен яростно обвёл взглядом дом — единственную крошечную комнату.

— Кто-то его забрал. Бродячий торговец!

— Только не пока я была дома, — сказала Джоан. — Думаешь, мимо меня пройдёт какой-то разносчик?

— Но ты видела ребёнка, когда вернулась?

— Нет... Джоан задумалась, глаза у неё сузились. — Я не видела. Элена сказала, что он спит в колыбели, но сама я не видела.

Оба обернулись к Элене, застывшей в дверном проёме. Атен бросился к ней и схватил за плечи.

— Ты не видела, никто не входил в дом после того, как ты уложила ребёнка? Ты уходила в туалет, оставляла его одного?

Но Элена стояла молча, обхватив себя руками. Атен легонько встряхнул её, чтобы привести в чувство, и она безвольно, как тряпичная кукла, качнулась в его руках.

— Подумай, мой ангел, вспомни! Когда ты в последний раз заглядывала в колыбель?

Но Элена не отвечала и не смотрела на него. Только теперь, когда он обнаружил, что колыбель пуста, она окончательно поверила, что ребёнка нет. До этого ей почти удавалось убедить себя, что сын спокойно спит в своём уголке. Но теперь, когда Атен перевернул колыбель и вытряхнул на пол, притворяться больше невозможно. Даже её любовь не вызовет тень ребёнка в этот пустой деревянный ящик.

Атен крепко обнял Элену.

— Всё в порядке, мой ангел, не волнуйся, мы его найдём. Кто бы его ни взял, он не мог уйти далеко. Мы его поймаем, и я обещаю, сын вернётся в твои руки ещё до рассвета. — Он обернулся к матери. — Позаботься об Элене. А я пойду подниму тревогу. Созову на поиски всю деревню.

Он был уже у двери, когда Элена наконец заговорила.

— Ребёнка не забрали. Я хотела сказать тебе. Я пыталась... но ты не слушал. Тот сон... он предупреждал меня. Так что мне пришлось, понимаешь, Атен? Мне пришлось это сделать. Прошу, скажи, что ты понял.

Но Атен недоуменно смотрел на неё.

— Понял — что?

— Она убила его, вот что! — глаза Джоан вспыхнули ненавистью.

Атен открыл рот.

— Ма, как ты могла даже подумать такую дикую глупость? Да Элена обожает нашего сына, она бы и волоска на его голове не тронула. Ты же видишь, как она расстроена. — Он привлёк Элену к себе. — Я знаю, мам, Элена тебе никогда особенно не нравилась, но на этот раз ты зашла слишком далеко. Понимаю, ты моя мать, но она — моя жена, и я не желаю, чтобы ты так о ней говорила.

Джоан вызывающе вздёрнула подбородок.

— Тогда давай, сынок, спроси её. Спроси, что она сделала с моим внуком.


Восьмой день после полнолуния, июнь 1211 года

Бузина.

Смертные любят этот кустарник, ибо верят, что он излечивает много недугов, от укуса бешеной собаки до зубной боли, от ячменя на глазу до меланхолии. Побеги бузины - прекрасная приправа к супам, из веток делают дудки для веселых мелодий, бутоны маринуют, цветы придают вкус пирогам, а из ягод получается превосходное вино.

Но берегитесь, смертные, если вы срежете древесину, не попросив разрешения у Бузины-матери, чей дух обитает в кусте. Ибо если потом сделать стул или стол, он непременно треснет и сломается. Так следует обратиться к бузине: "Бузина-матушка, дай мне свои ветви, и я дам тебе свои, когда превращусь в дерево". Но знайте: ведьма часто может принимать обличье бузины. Если на деревню наслали чары, на Иванов день нужно устроить праздник и срезать ветку бузины. Если из среза потечет кровь, то это ведьмина бузина, и если после этого вы заметите женщину с порезом на руках или ногах, то это ведьма.

Младенца нельзя класть в колыбель из бузины, иначе феи будут щипать его до синяков. Дрова из бузины нельзя ворошить в очаге, иначе можно заманить в дом дьявола.

Древесину бузины не используют для кораблей, ибо ведьма может оседлать ветку бузины, как лошадь, и заведет корабль в шторм, что переломит его надвое. Но если посадить бузину у могилы, она защитит тело от тех, кто хочет его выкопать с нечистыми помыслами.

Ибо бузина может нести на одной ветви как ягоды исцеления, так и погибели, но не многие смертные могут их отличить.

Травник Мандрагоры


Суд 

— Подведите её ближе, — лорд Осборн нетерпеливо пошевелил затянутыми в перчатку пальцами.

Он погладил грудку сокола, сидевшего на левой руке. Птица перевела пристальный взгляд круглых жёлтых глаз на Элену, которую подтащили к помосту в дальнем углу Большого зала. Она испуганно оглядывалась и дрожала, как загнанная охотниками лань.

В зале собрались чуть ли не все женщины Гастмира. Они сбились в тесную кучку, что-то мрачно бормотали друг другу и бросали на Элену злобные взгляды. Как всем им удалось так быстро собраться — оставалось тайной, но как говорят, слухи разносятся быстро — за час по всей деревне. Обеденный стол Осборна убрали, сейчас он восседал в центре помоста, в глубоком резном кресле. Рядом с ним, за наклонным письменным столиком, на скамейке устроился писарь. Луч яркого послеполуденного солнца скользил по полированному дереву помоста, в нём кружились и плясали крошечные частички пыли. В любой другой час Элена подумала бы, как это красиво. Сейчас она не видела ничего кроме холодных, серых, как море, глаз человека, взиравшего на неё сверху вниз.

— Надеюсь, это достаточно важно, чтобы отвлекать меня от охоты, а не то вам достанется, — недовольно сказал Осборн.

Обернувшись к соколу, он натянул на его голову кожаный клобук и дал знак слуге унести птицу.

— Не корми его, пусть захочет поохотиться. И держи моих лошадей осёдланными, мы выедем, как только закончим с этим делом. Ну? —обернулся он к Рафаэлю, не делая паузы. — Вы что, не можете сами разобраться с деревенской склокой?

Покраснев от гнева, Рафаэль сделал шаг вперёд.

— Эту девушку обвиняют в убийстве собственного ребёнка. Поскольку вы её господин...

— Убийство? Интересно. И кто же предъявляет такое обвинение?

— Свекровь этой девушки, Джоан. Она пришла ко мне с первыми лучами солнца и заявила, что Элена убила её внука.

— Эта женщина здесь? — Осборн оглядывал столпившихся в дальнем конце зала женщин, пытаясь понять, кто из них эта свекровь.

Рафаэль кивнул, и Джоан поспешно подошла к помосту, по пути бросив на Элену ненавидящий взгляд.

— Я вернулась с поля домой вчера вечером, милорд... — она замялась, сообразив, что в спешке забыла сделать реверанс прежде, чем выкладывать свою историю. Джоан неуклюже присела, изобразив полуреверанс и полупоклон, едва не приложившись головой о помост.

— Ты пьяна? — возмутился Осборн. — Нет? Тогда прекрати шататься, женщина. Ты вернулась с поля, и что дальше? Нашла внука мёртвым?

Джоан неистово замотала головой, потом внезапно остановилась, испугавшись, что опять решат, будто она шатается.

— Она сказала, мой внучок спит в колыбели. А я не посмотрела, побоялась его разбудить. Моя мать всегда говорила — пусть детишки тихо спят. И я так измучилась — сенокос, да ещё приходится вставать к ребёнку по десять раз за ночь. Это ведь я о нём заботилась. А эта злобная девка даже кормить его не хотела. Если б меня там не было — оставила бы бедняжку помирать с голоду. А я ей говорила...

Осборн нетерпеливо забарабанил пальцами.

— Значит, ты говоришь, ребёнок умер от плохого обращения и голода?

— Нет, милорд, она его убила, хладнокровно убила. Вышибла ему мозги, бедненькому крошке. Она всё грозилась этим с тех пор, как он родился. Говорила, ей это снилось. Вот, а теперь она взяла да и сделала, убила моего бедного невинного внука. Злобная убийца, вот кто она такая. А я предупреждала сына. Я говорила, что она принесет беду, — Джоан шумно всхлипнула.

Пару мгновений Осборн с отвращением разглядывал продолжающую стенать и вопить Джоан. Несколько женщин из толпы тоже зарыдали, как будто у них отняли собственных детей.

Наконец, Осборн махнул Рафаэлю.

— Принесите тело, мастер Рафаэль. Я повидал достаточно убитых на войне, и детей тоже, чтобы понять, правду ли она говорит.

— Но тела нет, милорд, — сказал Рафаэль. — Видимо, Джоан просто обнаружила, что колыбель пуста. Она утверждает, что Элена созналась в убийстве ребёнка, как и угрожала, но у нас есть только слова Джоан. Мы обыскали и дом, и тофт. Нет никаких признаков ни тела, ни крови.

— Значит, всё, что у нас есть — слова этой крестьянки, что совершено преступление, — сказал Осборн, сжимая пальцы. — Она не первая свекровь, воюющая с женой сына. — Он наклонился, хмуро глядя на Джоан.

— Но если ты, женщина, зря тратишь моё время и обвиняешь невестку назло — я заставлю тебя пожалеть, что на свет родилась. Засеку до костей и...

Джоан в ужасе повалилась на колени.

— Нет, нет, милорд, это правда. Клянусь покровом Пресвятой Девы. Мой... мой сын, он вам скажет. Он много раз слышал, как она угрожала ребёнку, даже ещё до рождения. А прошлой ночью он слышал, как она созналась в убийстве.

Не вставая с колен, Джоан обернулась и ткнула пальцем в Элену.

— А если она не извела моего внука, так где же он? Велите ей, пусть приведёт его сюда и докажет, что невиновна.

Осборн кивнул.

— Может, она и болтливая дура, но говорит правильно. — Он пристально посмотрел на Элену. — Так где же твой ребёнок? Ты убила его, как говорит эта женщина?

Элена плакала и умоляла половину ночи. Теперь горло у неё так опухло, что она не была уверена, сможет ли говорить.

— Я... я не убивала его, клянусь, — прошептала она.

— Скажи громко, девушка! — рявкнул Осборн. — Если ты говоришь правду, позволь нам её услышать.

Элена ужасно хотела хоть глоток воды, но не смела просить. Она попыталась говорить громче, но голос не подчинялся ей. Осборн нетерпеливо наклонился вперёд, стараясь расслышать её слова.

— Я боялась, что убью своего ребёнка... Мне это снились, тут Джоан права. Но я не причиняла ему вреда. Я пыталась защитить его, хотела, чтобы он был в безопасности.

— Тогда, девушка, я снова тебя спрошу — где ребёнок? Совершенно простой вопрос, любой дурак поймёт. Где твой ребёнок? — спросил он, громко и ясно, словно она глухая или тупая, иди даже и то и другое. — Просто скажи нам, где его искать. Тогда всё закончится, и ты сможешь вернуться к своим овцам или к прялке, или чем ты там занимаешься.

Элена попыталась облизнуть пересохшие губы.

— Милорд, я не причиняла ребёнку вреда, но так боялась этого, что отнесла его в дом к знахаркам, у леса — к Гите и её матери. Гита обещала найти для моего сына кормилицу в другой деревне и позаботиться о нём, пока он не станет старше. А когда опасность, которую я видела во сне, пройдёт, она вернет его обратно.

Толпа деревенских за спиной Элены разразилась яростным бормотанием, разрывая на части новый лакомый кусок.

Осборн поднял руку в знак молчания.

— В какой деревне? Куда она отнесла ребёнка?

— Я не знаю, — зарыдала Элена. — Она не сказала, чтобы я не могла туда добраться и найти его, чтобы сон не сбылся. Она говорила, так случается, и единственный способ предотвратить это — чтобы я не знала, где его искать.

Деревенские азартно принялись обсуждать правдивость её слов, но на этот раз шёпотом, боясь гнева Осборна.

Осборн сердито взглянул на Рафаэля.

— Похоже, в этом поместье только у меня остался разум? Почему ты не пошёл к этой женщине, Гилл, или как там её чёртово имя, и не выяснил, где искать ребёнка? По моему, тут всё просто: либо она может предъявить младенца, и тогда эта девушка невиновна, либо нет, тогда можно с уверенностью предположить, что ребёнок мёртв. Это очень легко проверить, даже для тебя.

По лицу Рафа было видно, что он изо всех сил старается сдержаться.

— Как только я услышал историю Элены, немедленно отправился к знахарке. Но Гита и её мать исчезли и забрали с собой все пожитки, во всяком случае, то немногое, что имели.

— И куда они отправились?

— Они жили у леса, далеко от самых последних домов деревни, и, кажется, их уже неделю никто не видел. Но это ничего не значит, деревенские ходят к знахаркам, только когда им что-то нужно. Гита могла уйти вчера или даже сегодня утром, прежде чем мы приехали.

Некоторые из деревенских закивали.

— Я отдала им своего ребёнка вчера утром, — вмешалась Элена. — Должно быть, они ушли искать для него кормилицу. Когда вернутся, они всё вам расскажут, я уверена.

Джоан поднялась на ноги и подошла ближе к помосту. Она увидела, что дело поворачивается, как ей хотелось, и страх на её лице сменился радостью победы.

— Это точно доказывает, что она врёт, милорд. Мать Гиты слепая, даже с кровати слезть не может, и не ходит много лет. С чего бы Гите тащить старуху с собой, если она собиралась только отдать ребёнка кормилице и вернуться в деревню? И зачем брать все свои горшки и припасы? Нет, они переехали, ушли навсегда, ещё неделю назад, и это ведьме Элене хорошо известно. Она бессердечная мать. В Гастмире много женщин подтвердят, что нам пришлось держать её и заставлять кормить собственного ребёнка, когда тот родился. Это вам даже мать Элены скажет. Что это за мать, которая не желает кормить своё дитя? Какая женщина станет просить фей забрать её ребёнка?

Женщины в толпе принялись креститься и шёпотом проклинать такую безнравственность. Мать Элены в голос рыдала на руках у соседок, сообщая всем, что она не понимает, как такое произошло с её дочерью, она-то старалась воспитывать её хорошей девочкой. Соседки огорчённо качали головами — такой позор наверняка раньше времени сведёт бедную женщину в могилу.

Джоан, поощряемая одобрением толпы, принялась выкрикивать, как священник на проповеди:

— Элена назло мне убила моего дорогого внука и притворилась, что отнесла его к Гите, потому что хорошо знала — Гита с матерью уже давно ушли из деревни, они не придут сюда обличать её ложь.

Рафаэль открыл было рот, чтобы возразить, но не смог ничего сказать и только мрачно глядел в пол.

Откинувшись в кресле, Осборн обратился ко всем собравшимся:

— Итак, если больше никто не свидетельствует в её защиту, значит, эта девушка без сомнения виновна.

Элена задрожала от ужаса. Она смотрела на собравшихся в зале, надеясь, что хоть кто-то встанет на её защиту, но ответом ей были лишь холодные взгляды и гримасы отвращения.

— Мама, — взмолилась она, — скажи им, что я не могла так поступить. Скажи, что я никогда не причинила бы вреда своему ребёнку.

Но Сесили только разрыдалась ещё сильнее на руках утешающих подруг и отвернулась от дочери.

Элена сделала несколько шагов вперёд. Люди, как один, шарахнулись от неё, словно боялись, что она набросится на них.

— Я не убивала его. Вы должны мне верить. Я только унесла его, чтобы спасти. Атен, прошу, скажи им! Ты ведь знаешь, я ни за что не причинила бы вреда нашему сыну. Ты же говорил Джоан, я не могла такое сделать. Скажи им, Атен, скажи им!

Элена увидела, как отхлынула кровь от обожжённого солнцем лица Атена.

Осборн резко кивнул в сторону Атена.

— Так это ты отец младенца, парень?

Атен скорее дёрнулся, чем кивнул, его лицо исказилось от боли. Но Осборн принял это как знак согласия.

— Можешь сказать что-нибудь в защиту этой девушки? Ты давал ей разрешение отнести вашего сына к знахаркам?

Атен переводил взгляд с матери на Элену, рот судорожно дёргался, по щекам лились слёзы. В отчаянии он протянул к Элене руки.

— Мне так жаль, так жаль, — прошептал он. — Я люблю тебя... даже если... я никогда не перестану тебя любить.

Расталкивая столпившихся слуг, он бросился к двери и выбежал на улицу, на солнечный свет.

Осборн поднял брови.

— Думаю, это следует рассматривать как "нет". Поэтому нам пора приступить к вынесению приговора.

— Но разве у Элены не будет возможности доказать свою невиновность? — возразил Раф.

— А как, по-твоему, она это сделает, мастер Рафаэль? Она не может предъявить ни живого ребёнка, ни женщины, которой, как она утверждает, его отдала.

— Мы могли бы подождать и спросить Гиту, когда та вернётся.

Элена почувствовала, как в ней снова оживает надежда. Она остановила взгляд на лице Осборна, молясь, чтобы он согласился.

Осборн фыркнул.

— Обратите лучше внимание на ваши собственные веские доводы, мастер Рафаэль. Разве не вы сказали, что знахарка забрала с собой дряхлую мать и всё своё имущество? Ясно, что в Гастмир она возвращаться не собирается, поэтому нам следует решить, что делать с девушкой. Если бы не интердикт, наложенный Папой на эту землю, её следовало бы подвергнуть испытанию водой или огнём, а мне тогда бы не пришлось тратить хороший день на это разбирательство вместо охоты. Но поскольку, благодаря Папе, здесь нет священника, чтобы привести человека к присяге, я вынужден сам решать, виновна она или нет. По приказу нашего возлюбленного монарха, короля Иоанна, я поставлен охранять закон в этом поместье, а также следить, чтобы нарушитель был наказан. Завтра на рассвете эта девушка будет повешена.

Он произнёс приговор таким обыденным тоном, словно приказывал присмотреть за лошадью, и Элена толком не поняла, что он сказал.

— Стойте! — раздался голос с галереи менестрелей в дальнем конце зала.

Все обернулись. Леди Анна стояла наверху, держась за перила.

— Закон церкви гласит, что дитя, умершее некрещёным, не считается человеческим существом, поскольку не имеет души, так? Следовательно, женщина, покончившая с новорожденным до крещения, невиновна в убийстве.

Осборн ухмыльнулся как палач, наслаждающийся своей работой.

— Как любезно с вашей стороны это проявление интереса, леди Анна. Однако, как я только что объяснил своему управляющему, который, очевидно, как и вы несведущ в подобных вопросах, все мы находимся под интердиктом. Кто знает, как долго это продлится, прежде чем снова возможно станет крестить детей? А когда эти дети станут взрослыми — значит ли это, что если их убьют, убийцы должны оставаться безнаказанными? И прошу, госпожа, не тратьте понапрасну моё время, доказывая, что эта девица действовала в приступе меланхолии или не понимала, что делает. По её собственному свидетельству, она многие месяцы мечтала совершить это преступление и даже мучила угрозами свекровь. Но я наказываю её не только за убийство.

Едва заметно усмехнувшись, Осборн обернулся к Рафаэлю. Похоже, он получал огромное удовольствие, бросая вызов леди Анне.

Рафаэль удручённо кивнул.

— Итак, умерший ребёнок также являлся крестьянином, а значит принадлежал поместью. Эта девушка не только умышленно убила собственного ребёнка, но причинила ущерб собственности поместья. Моей собственности, госпожа. Смерть паршивого младенца меня не особенно волнует, а вот потеря будущего работника — да, не говоря уж о поколениях крестьян, которых он мог бы породить. Я с полным основанием должен повесить её дважды — один раз за убийство и второй за воровство. И довольно на этом. Заберите эту девушку и заприте до утра.

Кто-то закричал. Элена не понимала, слышит ли она собственный вопль или крик матери. Ноги подкосились, и она без чувств свалилась на пол.


Девятый день новолуния, июнь 1211 года

Колокольчики.

Кое-кто называет их "колоколами покойника", ибо если смертный услышит звон колокольчика, он слышит собственный похоронный звон.

Лес с колокольчиками — это самое зачарованное место на земле, и смертные не должны входить в него в одиночестве, ведь в нем колдуют лесные феи. Ребенок, в одиночку собирающий колокольчики, исчезнет, и никто его больше не увидит. Взрослого заведут в чащу лесные жители, и он будет ходить кругами, не в силах выбраться из леса, пока не умрет от истощения, разве что кто-нибудь отыщет его и доведет до дома.

Есть одна невинная детская забава, ребятишки смеются и водят хороводы. Они поют: "Войди и выйди вон из колокольчика... Я твой хозяин". Им не следует играть в такие опасные игры настолько беспечно, ибо хозяин, которого они призывают, не кто иной, как сам король лесного народца, и он поведет их в веселом танце — туда, откуда нет возврата обратно в жизнь.

Травник Мандрагоры


Наказание 

Рафаэль крепко сжимал руку Элены, ей показалось, что хрустнула кость. Он тащил её к открытой железной решётке в полу подвала под Большим залом.

— Сюда, — он указал на шаткую деревянную лестницу, уходившую в глубину тёмной ямы. Он поднял повыше фонарь, освещая первые ступеньки.

Хотя солнце ещё не село, в дальнем углу подвала за бочками было уже совсем темно. Элена заглянула вниз. На дне ямы в два человеческих роста глубиной стоял бейлиф с короткой железной цепью в руках. Один конец цепи был прикреплён к стене, с другого свисал разомкнутый железный ошейник. Огонь фонаря осветил утоптанный земляной пол, покрытый грязной соломой, и стены, позеленевшие и осклизлые от сырости. В холодном влажном воздухе воняло гнилью, как из разрытой могилы. Элена задрожала и попыталась отодвинуться от ямы.

— Нет, пожалуйста, не отправляйте меня туда, прошу. — Она в отчаянии обернулась к Рафаэлю. — Вы же можете приковать меня здесь, в подвале.

— Чтобы ты сбежала? —ответил он. — Выбирай — либо ты сама спускаешься по этой лестнице, либо я сброшу тебя вниз. И уверяю тебя, лежать там с переломанными костями намного хуже.

Рафаэль удерживал её совсем близко к краю и легко мог сбросить вниз одним движением руки. Он тащил Элену сюда из Большого зала с такой яростью, что у неё не осталось сомнений — он так зол на неё, что готов столкнуть в яму. А в Зале ей казалось, что он на её стороне, и только он один ей ещё верит. Она не могла понять, почему и он теперь против неё. Поверил словам Джоан?

Шатаясь, Элена спустилась по лестнице и не стала сопротивляться, когда бейлиф толкнул её к стене и закрепил вокруг шеи железный ошейник.

— Ты остаёшься в хорошей компании, — бейлиф кивнул в сторону грубой каменной стены в глубине подвала. — За ней гниёт сэр Джерард. Можешь поболтать с его трупом — скоро и сама такой станешь.

Он с силой подёргал цепь, проверяя прочность, рванул ошейник так, что тот врезался в горло и Элена чуть не задохнулась.

— Только тебе не покоиться в свинцовом гробу. Осборн оставит твоё тело висеть в клетке, пока ты не сгниёшь до костей, а после их раздробят на куски и вышвырнут в болото. А я вот что скажу — туда тебе и дорога. На земле нет твари хуже, чем женщина, убивающая своё невинное дитя. Это против человеческой природы.

Удовлетворённый состоянием цепи, он взял фонарь и начал подниматься по лестнице.

— Умоляю, ради Бога, оставьте мне свет! — закричала Элена, вокруг которой сгущалась тень.

Бейлиф остановился наверху лестницы и засмеялся.

— Для чего тебе свет, девчонка? Тут и глядеть-то не на что, только крысы да призрак старичка Джерарда. Увидишь, когда он придёт за тобой.

Кулак Рафаэля мгновенно метнулся вперёд, как атакующая гадюка. Он схватил бейлифа за шиворот и чуть не зашвырнул обратно в яму.

— Для тебя — сэр Джерард, сукин ты сын. И чтобы я ни слова не слышал о призраке в присутствии её светлости.

Но через миг Раф протянул руку и вытащил бейлифа из подвала, как близкого друга.

— Идём, приятель, в Зале нас ждёт бутылка вина. Оставим эту убийцу с крысами. Может, нам повезёт, и они её прикончат, тогда не придётся завтра вешать.

Вдвоём они вытащили из люка лестницу. Железная решётка с грохотом захлопнулась, и Элена увидела, что они уходят и угасает свет их фонарей. Но, по крайней мере, они не захлопнули деревянную крышку люка, она бы не вынесла, если бы оказалась замурованной, как... как в гробу.

Элена понимала, что должна умереть, но всё же это казалось невозможным. Она не могла поверить в реальность происходящего. Пройдёт всего несколько часов, и она будет мертва, отправится в иной мир. И что её там ожидает? Мучения и пытки, как на картине с церковной стены, где беспомощных людей бросают в огонь, варят в котлах, отрывают руки и ноги или пронзают ножами. Элену мутило от ужаса. Нет, нет, она не станет думать об этом, не надо об этом думать.

Она свернулась на сгнившей сырой соломе в уголке крошечной кельи. Даже если бы не была прикована к стене, она всё равно прижималась бы к ней, твёрдой и надёжной, боясь неизвестности и темноты. Элена никогда не видела такого густого мрака, совершенно непроницаемого, как будто она ослепла. Она напряжённо прислушивалась к каждому шороху соломы, но не слышала ничего, кроме биения собственного сердца. Девушка изо всех сил старалась не думать о теле, лежавшем всего в каком-то футе от неё, за непрочными камнями. Услышит ли она скрип открывающейся крышки гроба?

Только вчера она готовила дома ужин для Атена, а теперь она здесь, и её собираются повесить. Нет, этого просто не может быть, она же невиновна. Как они не понимают, что она отдала ребёнка, только чтобы спасти? Они должны поверить. Гита вернётся ещё до утра, она скажет, что ребёнок жив. Она должна вернуться и всё рассказать, должна.

Элена подтянула коленки к подбородку, крепко обхватив руками, и откинула голову на стену за спиной. В груди, разрываемой молоком, которое больше никогда не будет пить её сын, пульсировала боль, такая сильная, что Элена едва терпела её. Она так устала. Она не спала всю прошлую ночь и сейчас хотела бы погрузиться в забвение сна. Но если уснуть — последние часы её жизни пройдут, как одно мгновение, и утро настанет раньше, чем она успеет к нему подготовиться. Если Элена сможет не спать, ей как-нибудь удастся растянуть эти часы, дать Гите время вернуться.

Нужно молиться. Она должна найти слова, которые спасут от адского пламени. Но Элена не помнила, что следует произносить перед смертью. А может, и никогда не знала. С тех пор как закрыты церкви, прошло уже три года, и она не могла припомнить ни слова из того, что проповедовали священники. Конечно, она всегда молилась как умела, о том, чего никогда не просят священники — пусть Атен меня любит. Но это были её собственные, неправильные слова, не латынь. Элена знала — только магические заклинания священников имеют силу спасать от ада.

Пресвятая Дева, Матерь Божия, спаси меня. Но Мария была доброй матерью, она не видела снов, где убивает сына. Может, Элена отвратительна ей, как и собственной матери? И Пресвятая Дева не станет её слушать, потому что в душе она — убийца? Как говорил ей когда-то деревенский священник , думать о том, как что-то делаешь, такой же грех, как и на самом деле это совершить. Она убила своего ребёнка, потому что снова и снова представляла, как убивает. Она виновна. Она держала ребёнка, болтающегося в руках как мёртвый кролик. Алая кровь капала с рук на белую ткань. Крупные капли расплывались, сливаясь друг с другом, пока белый цвет совсем не исчез. Теперь ткань стала красной, словно боярышник, как будто всегда была такой. Её гнев утекал вместе с каплями крови, и глядя на крошечное тело, она уже была не в силах поверить, что сделала это. Она не верит, что сделала. Знает, что должна была, что хотела. Была охвачена ненавистью, горела желанием сломать, разбить, уничтожить. Но не помнит, как убивала. Она знает только то, что держит мёртвого младенца и совсем одна. Ноги подкашиваются, и Элена падает на колени, ребёнок выпадает из рук на окровавленную ткань.

Её стошнило. Элена вытерла рот тыльной стороной дрожащей ладони, а когда обернулась — увидела, что лежащий ребёнок не мигая глядит на неё огромными голубыми глазами. Нежные губы полуоткрыты, но с них уже не срывается дыхания. Она не собиралась причинять ему вред. Сейчас Элена могла думать только об этом — она не хотела убивать. Внезапно она услышала скрип открывающейся двери и обернулась.

Она дёрнулась, железное кольцо больно врезалось в горло, и Элена проснулась, вскрикнув от боли. Что-то со скрипом открывалось, над головой проскрежетало железо. Она услышала тяжёлое дыхание, почувствовала какое-то движение за спиной. Может, раздвигается каменная стена? И тело Джерарда... Элена закричала.

— Тише, девочка, ты же не хочешь разбудить всё поместье? — прошептал из темноты мальчишеский голос.

Элена увидала тусклый свет прикрытого плащом фонаря и поняла, что сверху опускается деревянная лестница, а минутой позже услышала скрип дерева под тяжестью осторожно спускающегося в яму мужчины.

Рафаэль опустил фонарь, потянулся к ней, и Элена решила — он пришёл что-то сделать с ней, может, изнасиловать. Она пинала его, отталкивала длинные пальцы, задыхаясь в железном ошейнике. Она снова попыталась закричать, но рука Рафаэля крепко зажала ей рот.

— Перестань вырываться, дурочка, — прошептал он. — Зачем ты меня пинаешь? Не видишь, что я пришёл помочь? Но времени мало. За тобой придут на рассвете, и к тому времени мы должны уже быть далеко. Надо торопиться. Ну, теперь обещаешь не шуметь?

Элена кивнула, и он медленно убрал руку от её рта, потянулся в суму за ключом и неуклюже попытался разомкнуть ошейник. Выругавшись, сунул фонарь ей в руки.

— Держи так, чтобы я видел, и стой спокойно.

Она молча подчинилась, и через минуту он уже карабкался по лестнице, приказав ей идти следом. Рафаэль помог Элене перебраться через край ямы, потом схватил за руку и потащил через полутёмный подвал, пробираясь между телегами и бочками. Возле арки, ведущей во внутренний двор, он остановился, вглядываясь в темноту.

До рассвета оставалось уже недолго, и факелы, освещавшие двор, почти догорели. Рафаэль правильно выбрал время. Он быстро провёл Элену вдоль стены по краю двора, прикрывая собственным телом, пока они не добрались до огромных ворот, укреплённых железом. Створка окошка калитки была открыта, изнутри доносился громкий храп.

Рафаэль склонился к Элене.

— Вот, держи свою суму и плащ, они тебе понадобятся. Как только открою дверь — беги. Беги к канаве на другой стороне дороги. Спрячься и жди меня там. Не шевелись, поняла?

Он отпихнул её в сторону, чтобы отворить маленькую калитку, встроенную в тяжёлые ворота поместья. Со всей возможной осторожностью он отодвинул засов и тихонько потянул на себя дверь. Яростно рванулась и залаяла цепная собака, послышалось ворчание — в надвратной башне слезал с постели старый Уолтер. Как только лай сторожевой собаки подхватили все псы поместья, Рафаэль вытолкнул девушку в калитку и захлопнул дверь.

Элена подобрала юбки и, спотыкаясь и путаясь в траве, бросилась через разбитую телегами дорогу к канаве. Из-за стены доносились крики и собачий лай. Она отчаянно искала укрытие, но канаву отделяла от поместья лишь полоска тощих берёз и кустарника. Там и кролику не спрятаться, не то что женщине. Она скрючилась за ними, молясь, чтобы темнота скрыла то, что не могут спрятать деревья. Внутри неё всё кричало — беги, но ей было велено ждать. Надо ждать, но как долго? А если он не придёт? Скоро рассвет, и как только сумрак над болотами начнёт проясняться, у неё не останется надежды спастись. Нужно уходить, пока не поздно.

Элена собрала все силы и выглянула из-за деревьев, но тут же спряталась обратно — огромные ворота поместья со скрипом отворились. Показался Рафаэль, но не один. За ним выскочили четверо, ещё потирая заспанные глаза, а вслед за ними — ещё двое, у каждого по паре псов на поводке. Собаки неслись вперёд, обнюхивая землю и едва не задыхались, вырываясь из ошейников. Они шли по её следу.

Элену мутило от ужаса. Она обернула вокруг шеи кожаный ремень сумы, подползла к канаве и упала, пытаясь сдержать крик — холодная вода доходила ей до бёдер. Она присела, погрузившись по шею в вонючую воду, прижимаясь к зарослям камышей.

— Сюда! — крикнул привратник.

Элена слышала, как над головой сопели и лаяли собаки. В нескольких ярдах от неё из канавы вспорхнула, хлопая крыльями, испуганная утка.

— Держите чёртовых собак на привязи! — крикнул Рафаэль.

— Но они что-то чуют, — возмутился Уолтер.

— Водяная крыса, только и всего. Я же сказал — я видел, как вор побежал в сторону деревни. Так что берите этих паршивых собак и выслеживайте его. А если вернётесь без вора, Богом клянусь, я сам с вас шкуру спущу за то, что оставили ворота незапертыми.

— Они были закрыты. Я сам проверял, как всегда, — возразил бедняга Уолтер. Клянусь своей правой рукой, я не оставил бы засов открытым.

— Так найди вора! — взревел Рафаэль. — А не то я заставлю тебя сдержать клятву и оторву руку. Это и вас касается, ленивые ублюдки.

Ему не понадобилось повторять дважды — люди оттащили упирающихся собак от канавы и поспешили в деревню, а Рафаэль подгонял их проклятьями и угрозами, пока они не скрылись из вида.

Когда собачий лай затих вдали, он подошёл к краю канавы и тихо окликнул Элену.

Она протянула руку, чтобы Рафаэль помог ей выбраться из канавы, но вместо этого он снял сапоги, связал верёвкой и накинул на шею, а потом тоже спустился в канаву. Он привлёк Элену к себе, но она так окоченела от холода и страха, что едва держалась на ногах.

— Мои друзья ждут нас там, где канава впадает в реку, но они уйдут с первыми лучами солнца. Нам надо поспешить, — добавил он, тревожно оглядывая болота. — И лучше держаться канавы. Они думают, ворота открыл вор, но если догадаются проверить яму для пленников и увидят, что там пусто — натравят собак. Если повезёт, вода перебьёт твой запах. Идём. Прежде чем поймут, что ты сбежала, мы должны быть уже далеко.

Элена, дрожа от холода, пыталась идти вброд, но её ноги глубоко погружались в толстый слой ила на дне канавы, а длинные юбки тащили назад.

— Я не могу, — простонала она.

— Предпочитаешь встретиться с петлёй палача? Тебе придётся долго плясать на верёвке — сомневаюсь, что даже твоя собственная мать пожелает потянуть тебя за ноги, чтобы прекратить страдания. — Он обхватил Элену и потянул вперёд, продолжая говорить уже более мягко. — Только до конца канавы — и ты будешь в безопасности.

Они брели по чёрной как дёготь воде, ноги на каждом шагу увязали в грязи. Из камышей, хлопая крыльями, с шумом и брызгами вылетали вспугнутые птицы. Что-то большое, мягкое и склизкое скользнуло по ногам Элены, и она крепче уцепилась за Рафаэля, пытаясь утешиться тем, что, по крайней мере, эта тварь не двигалась. Внезапно Рафаэль остановился и потянул её вниз, они пригнулись за зарослями камышей. Ветер донес далекий собачий лай.

— Чёрт бы их побрал! — выругался Рафаэль. — Должно быть, они вернулись, или Осборн выслал в погоню ещё собак.

Они боялись дышать. Собаки приближались, или, может, это лишь шутки ветра? Элена взвизгнула — что-то метнулось из камышей на её голову, острые когти царапнули по лицу. Она яростно взмахнула руками, и существо шлёпнулось в воду. Она слышала, как колотится сердце, и не понимала — её или Рафаэля. Он бросил взгляд на светлеющее небо.

— Нам нельзя ждать. Если лодочник уйдёт, не дождавшись, мы оба мертвы.

Отбросив осторожность, он изо всех сил зашлёпал вперёд по вязкой грязи, таща за собой Элену.

Над болотами занимался бледный, как разбавленное молоко, свет. Они уже слышали впереди шум бегущей по камням реки. И вода в канаве, словно стремясь скорее соединиться со своей старшей сестрой, внезапно тоже ускорила течение и принялась бить их по ногам.

Рафаэль с силой толкнул Элену к берегу.

— Выбирайся скорее. Если опрокинешься в реку, тебя может унести.

Окоченевшими от холода руками она с трудом вытянула из воды промокшие юбки и выбралась на сушу. Ноги дрожали, она опустилась на берег, пытаясь отдышаться, но Рафаэль не дал ей отдохнуть. Он поднял Элену на ноги и потащил через кусты и деревья в сторону реки. Они выбежали на берег, отчаянно оглядываясь. Дальнего края реки уже коснулся утренний свет, в бледном небе показался оранжевый круг солнца. Река была пуста, лишь три лебедя безмятежно покачивались на поблёскивающей воде прямо перед ними.

— Чёрт возьми, где эта проклятая лодка? Я же сказал ждать меня здесь.

Элена схватила Рафаэля за руку, указывая на изгиб реки впереди, где едва виднелся контур длинного плоского судна, медленно удаляющегося от них. Рафаэль рванулся вперёд, сунул в рот пальцы и трижды громко свистнул, но лодка уже исчезла за поворотом реки. Он застонал.

— Если они когда-нибудь попадутся мне в руки — убью. Они клялись...

Рассветную тишину опять нарушил звонкий лай собак, похоже, они подобрались ближе. Элена испуганно оглядывалась, дрожа от холода в мокрой одежде.

— Тебе нужно вернуться. Если заметят, что тебя нет — поймут, что это ты меня освободил. А я могу бежать.

— Осборн уже приказал привести тебя на казнь, и они обнаружили твоё исчезновение, — Рафаэль в отчаянии взъерошил волосы. — Он выслал в погоню всадников. Тебе от них не сбежать. Мы должны...

Он прервался, услышав негромкий свист. Лодка возвращалась за ними, лица обоих гребцов скрывали капюшоны.

— Благодарение Пресвятой Деве, — перекрестился Рафаэль.

Как только лодка приблизилась к берегу, он перенёс Элену на борт и бросил маленький кожаный кошелёк старшему из гребцов, смуглому и морщинистому, как дубовая кора.

— Половина денег, как обещал. Доставите её невредимой куда велено, и как только я узнаю, что она в безопасности, получите остальное.

Человек сплюнул в воду и ухмыльнулся беззубым ртом.

— Там ей будет тепло и уютно, не сомневайся.

В его насмешливом тоне Элене слышалось что-то пугающее. За всеми тревогами побега, она не подумала спросить Рафаэля, куда он её отправляет.

Она попыталась выбраться из лодки.

— Куда они меня забирают?

Мужчины в лодке обменялись улыбками, но Рафаэль, не обращая на них внимания, подтолкнул её обратно.

— К моему другу, в Норвич. К матушке Марго. Она примет тебя в своём доме. Там никто и не подумает тебя искать.

Элена с облегчением перевела дыхание. Матушка Марго, должно быть, настоятельница монастыря. Лодочник прав, там она будет в безопасности. Ведь никто не посмеет обыскивать монастырь? Элена всегда немного побаивалась монахинь, их строгих одежд и мрачного выражения лиц, но если они могут спасти её от Осборна и от петли... она вздрогнула, взглянув на поднимающееся солнце.

Если бы Рафаэль не спас её, сейчас она бы уже задыхалась на верёвке. Элена тронула пальцами горло.

— Мастер Рафаэль, я буду работать, делать что-нибудь. Я найду способ вернуть вам деньги, — она с благодарной улыбкой коснулась его руки.

Далеко не радостное выражение лица Рафаэля внезапно сменилось на гнев.

— Я не волнуюсь о деньгах, но, как я говорил в тот первый день, когда привёл тебя к леди Анне, если тебе был нужен друг, ты могла бы обратиться ко мне. Следовало сказать о ребёнке, и я помог бы тебе. Незачем было доводить до этого. Мы связаны друг с другом, ты и я. Ты должна доверять мне, Элена.

— Но вы помогли мне больше, чем я смела просить. Я...

Лодочник внезапно вскочил на ноги.

— Сюда скачут лошади, быстро.

Прежде чем Элена успела понять, что случилось, он толкнул её на дно лодки, а сверху свалил тяжёлый и адски вонючий парус.

— Я к тебе скоро приеду, Элена, — шепнул Рафаэль.

Мужчины с ворчанием погрузили в воду вёсла. Элена почувствовала, как лодка медленно двинулась к центру реки, на пару мгновений застыла, а потом, набирая темп, заскользила вперёд, на восток.

Когда Раф прошлёпал во внутренний двор, старого Уолтера на посту не оказалось, а бросив взгляд на людей, столпившихся у подвала, он понял, почему. Он колебался, решая, какую позицию занять. Гнев? Удивление? Но Рафаэль не успел принять решение, поскольку в этот момент его заметил Осборн.

— А, вот и мастер Рафаэль, наконец-то. Может, он сумеет пролить хоть какой-то свет на это дело. — Он посмотрел на вымокшую и грязную одежду Рафаэля. — Вы принимали ванну, мастер Рафаэль? В городе обычно снимают одежду и используют чистую воду, но, возможно, вам в Гастмире привычнее барахтаться вместе со свиньями. Или вы не просто валяетесь с этими несчастными свиноматками?

Ясно было, что все собравшиеся во внутреннем дворе напряжены до предела — никто не засмеялся.

Раф не стал обращать внимания на этот укол.

— Я искал вора в канавах, он мог там спрятаться от собак. Значит, вы схватили этого мерзавца?

Осборн подался вперёд, пепельно-серые глаза сузились, внимательно изучая лицо Рафа, но тот не дрогнул и не отвёл взгляд.

— Девушка, которую должны быль повесить, — с угрожающим спокойствием заговорил Осборн. — Похоже, она исчезла. Бейлиф клянётся, что застегнул на её шее железный ошейник, убрал лестницу из ямы и запер решётку. Он утверждает, что ты можешь это подтвердить.

Раф бросил взгляд на испуганное лицо бейлифа.

— Так и есть. А после мы вместе пошли на кухню, выпить по кружке эля.

— Если это правда, — сказал Осборн, — значит ночью кто-то пришёл и освободил её. Она не могла выбраться из оков и ямы без посторонней помощи. Но если это случилось ночью — как ей удалось выйти со двора так, что её не услышал наш добросовестный страж?

Теперь настала очередь Уолтера замереть от ужаса. Сторожу, который позволил пленнику беспрепятственно пройти через его ворота, вряд ли стоит надеяться избежать строгой кары.

Уолтер нервно мял в руках шапку.

— Должно быть, девушка выскользнула, когда я открывал ворота людям, погнавшимся за вором. Клянусь, до этого не могла пробежать даже блоха, потому что моя собака...

— Ах да, тот таинственно исчезнувший вор, который явился украсть... что именно? Ровным счётом ничего. Разве это не ты поднял тревогу, мастер Рафаэль? Так что же ты видел?

Раф ответил без колебаний. По крайней мере, это он уже продумал.

— Я видел, как кто-то обходил кухню. Но его лицо было в тени. Сначала я решил, что это слуга, но как только он заметил меня — побежал к воротам, и я понял, что он не работает в поместье. Но это была не девушка, тут я уверен — фигура слишком высокая и крепкая.

— А с чего ты решил... — начал Осборн, но прервался из-за визга и воплей, донёсшихся снаружи, с дороги.

В открытые ворота поместья ввалились несколько крепких служителей, тащивших мужчину и женщину. Мужчина извивался как угорь, и им с трудом удавалось его удержать. Сердце Рафаэля болезненно сжалось. Пресвятая Дева, только бы это не были Элена или лодочник. Но когда человека с силой вытолкнули вперёд, Рафаэль увидел, что пленник — Атен, который отчаянно сопротивлялся, несмотря на связанные за спиной руки.

Двум служителям, идущим сзади, приходилось полегче — их пленница не оказывала никакого сопротивления. Сесили, мать Элены, безвольно плелась, свесив голову так низко, что казалось, если стражники её отпустят, она тут же зароется в землю и спрячется от стыда. Но ни Атен, ни Сесили не способны были произвести такой шум.

Вопли, визг и вой издавала третья фигура — мать Атена, Джоан, которая неслась вслед за слугами, используя каждую возможность ударить, укусить или пнуть тех, кто держал её сына.

Осборн указал на землю, и двоих пленников заставили опуститься на колени в грязь двора. Это произвело немедленный эффект — умолкли все, даже Джоан, она остановилась позади этой группы, вытаращив глаза на Осборна и зажимая рот руками. Он выжидал, прохаживаясь перед Атеном и Сесили взад-вперёд и сурово вглядываясь в лица, пока оба не задрожали от страха. Наконец, Осборн заговорил.

— Элена сбежала из поместья. Я полагаю, вам, как крепостным, не надо напоминать, насколько это само по себе серьёзное нарушение. Но мало того, она признана виновной в убийстве и приговорена к смерти. — Осборн продолжал шагать перед пленниками. — Как вам хорошо известно, любой, кто помогает сбежать осуждённому, сам становится преступником, обвиняемым, и подлежит такому же наказанию, как и тот, кому он пытался помочь. Тем не менее, прошлой ночью кто-то безрассудно помог убийце уйти от правосудия. — Осборн внезапно оборвал речь и остановился перед стоящим на коленях Атеном, как в игре в считалку, без предупреждения ухватил в горсть его волосы и дёрнул вверх. — Ты, как любовник девчонки, главный подозреваемый.

Лицо Атена, обычно румяное, стало мертвенно-бледным.

— Ох, клянусь жизнью, это не я, милорд. Помните... помните, это же мы, я и мать, сказали вам, что Элена сделала с моим сыном. Зачем я стал бы ее спасать?

Осборн дёрнул голову Атена назад, так резко, что Раф подумал — он может сломать парню шею.

— Не указывай мне, что припомнить, как будто я выжил из ума, мальчишка. Я прекрасно помню, что ты мне вообще ничего не сказал. Это твоя мать вчера всё говорила. А ты был одурманен этой девушкой. Разве ты не клялся, что будешь любить её вечно...

Джоан больше не могла сдерживаться.

— Мой мальчик считает её грязной шлюхой, как и я. Эта дьяволица убила его ребёнка. Бедняга не в себе от горя. Ясно как белый день, он и пальцем не пошевелил бы, чтобы помочь этой убийце-потаскухе. Кроме того, — гневно добавила она, вздёргивая подбородок, — он всю ночь был дома, со мной, и не выходил до рассвета.

Осборн фыркнул.

— Ты в самом деле воображаешь, что я приму свидетельство любящей мамаши как подтверждение невиновности сына? Не сомневаюсь, ты поклянёшься, что твой сын может превращать солому в золото, если решишь, что это ему поможет.

Однако, несмотря на эти слова, Осборн отпустил голову Атена. Он шагнул к Сесили и оказался так близко, что лицо женщины уткнулось в его пах.

— По-моему, ты мать девчонки. Разве не ты вопила в голос вчера, когда был произнесён приговор, единственная из деревенских что-то возражала против повешения? Мать сделает всё, чтобы спасти дочь, так?

Сесили подняла заплаканное лицо.

— Я не могла поверить, что моё дитя... моя плоть и кровь, могла совершить такое ужасное дело. Я... я слышала, как она говорила про это... про сны, то же, что и Джоан. Но все знают, демоны часто терзают беременных женщин во сне, завидуют, что те носят детей. Я никогда бы не подумала, что она и вправду...

— Значит, ты помогла ей сбежать, — спокойно сказал Осборн. — Это глупо, очень глупо, но с другой стороны, все женщины без ума от своих детей.

— Нет, милорд, нет! Клянусь, я ей не помогала! — взвыла Сесили. — Ни одна женщина не хочет, чтобы повесили её ребёнка, но как же я могла её спасти? И даже если бы посмела — где я взяла бы ключ, чтобы отпереть подвал или её оковы?

Слуги вполголоса переговаривались, и Осборн поднял руку, приказывая всем умолкнуть.

— Твоя дочь призналась, что частенько советовалась со знахарками. Наверняка и ты тоже, и дочь освободила с помощью колдовства.

— Нет, нет! — Сесили застонала и пошатнулась, словно вот-вот упадёт в обморок.

С тошнотворным ужасом Раф понял, к чему ведет этот допрос, и вмешался.

— Милорд, знахарки ушли из деревни. Разве не их отсутствие стало главным подтверждением виновности девушки? Так где же Сесили могла получить помощь, такое могущественное колдовство, что заставило запоры открыться без ключа?

Осборн на шаг отступил от рыдающей женщины, на его грубом лице отразилось приближение триумфа.

— Значит, ты, мастер Рафаэль, решил, что умнее меня? Если ты так уверен, что это не колдовство, тогда нам следует возобновить поиск рук смертного. Скажи мне тогда — кто добыл ключ и освободил девчонку? Хорошенько подумай, что ответить, мастер Рафаэль, поскольку я тебе обещаю — повешение сегодня состоится, если не самой девушки, то её сообщника.

Раф проглотил комок, слишком поздно понимая, что сказал. Он смотрел в насмешливые серые глаза, пытаясь определить — может, Осборн уже знает правду, и всё это действо — просто игра, предназначенная для того, чтобы показать свою силу и его унижение.

Раф никогда в жизни не лгал, чтобы избежать наказания, но позволить Осборну повесить его как вора-карманника, чтобы смех Осборна стал последним, что он услышит в жизни — такого он не допустит. И что станет с Эленой? Осборн наверняка попытается выпытать у него, где она, прежде чем повесить. Раф лучше многих умел переносить боль — с годами он узнал, что мозг может заставить тело справиться почти с чем угодно. Однако Осборн способен причинить такую боль, которую обычному человеку даже представить трудно.

Понимая, что Осборн ждёт, Раф открыл рот, не имея ни малейшего понятия, что скажет. Но прежде чем он успел произнести хоть слово, позади раздался голос:

— Я освободила эту девушку, лорд Осборн.

Обернувшись, Раф увидел леди Анну, спокойную, но мертвенно бледную, со скрещенными руками.

— Я сочла ваш приговор несправедливым. Я знаю все семьи в этом поместье — они много лет находились под моим попечением и заботой. Элена некоторое время была моей горничной, и я не могла бы стоять и смотреть, как её наказывают за то, чего, я уверена, она не совершала.

Осборн изумлённо смотрел на неё, к лицу прилила краска.

— Вашей горничной? — В три стремительных шага он подскочил к леди Анне, едва не ткнув бородой ей в лицо. — Ваш сын здесь больше не хозяин. Я тут главный, и, видит Бог, я покажу вам, что это значит.

Анна спокойно рассматривала его.

— Даже вы не посмеете повесить знатную леди по своей прихоти, лорд Осборн.

— Нет. Но могу заставить её захотеть этого. Вы ведь были очень близки с вашим сыном, миледи? Как насчёт того, чтобы стать ещё ближе? Посмотрим, не укротит ли вас месяц в яме на цепи, рядом с его гниющим телом. Когда выйдете оттуда, вы будете не слишком похожи на аристократку, это я вам обещаю.

Леди Анна отшатнулась, заметно бледнея.

— Вы не посмеете, — вспыхнула она, но дрожь в её голосе выдавала испуг.

Рот Осборна изогнулся в насмешливой ухмылке.

— Вы думаете? — он обернулся к слугам. — Бросьте её в яму.

Но никто не двинулся. Слуги застыли, ошеломлённо глядя на него.

— Нет, — Раф поспешно встал между леди Анной и Осборном. — Она не отпускала девушку. Я...

— Он прав, милорд, — перебил его робкий голос.

Рядом с леди Анной появилась Хильда. Она протягивала руки, прикрывая хозяйку, словно готовясь отбросить прочь всякого, кто у ней приблизится.

— Моя госпожа всю ночь крепко спала в своей постели.

— Нет, Хильда, — попыталась возразить леди Анна, но преданная служанка на этот раз не стала обращать внимания на её слова.

— Леди Анна так расстроилась из-за этой девушки. Я знала, что она не сможет уснуть, и потому добавила несколько капель макового сока в её поссет. Она и пошевелиться не могла, не то что помочь той мерзавке. Я всегда знала, что от этой девчонки будут неприятности, она была настоящее зло, просто воспользовалась доверчивостью леди Анны.

Анна прерывисто вздохнула.

— Хильда что-то путает... — начала она, но слова как будто ускользали от неё. Она заметно пошатнулась и вынуждена была ухватиться за руку Хильды, чтобы не упасть.

Осборн обернулся к Рафу, глаза горели яростью.

— Итак, похоже, мы прошли полный круг! —взревел он. — Кто освободил эту девчонку? Как управляющий, ты несёшь ответ за порядок в моём поместье, а потому ты и будешь решать. Кого мы повесим вместо девчонки — любовника или мать? Выбирай.

Сесили, Атен и Джоан в ужасе завопили. Испуганные лица обратились к Рафу, слишком ошеломлённому, чтобы говорить.

— Нет! Вы не должны просить меня выбирать. У вас нет доказательств, что кто-то из них это сделал.

— В таком случае, у меня нет другого выбора, кроме как возложить ответственность на леди Анну. В конце концов, она призналась, а её горничная, без сомнения, соврала из ложного чувства преданности. Возможно, мне следует наградить её, позволив присоединиться к своей госпоже в яме.

Хильда захныкала, протестуя, но Осборн не обращал на неё внимания.

— Ну же, мастер Рафаэль, ты и в самом деле думаешь, что такая хрупкая женщина, как леди Анна, выживет месяц в темноте, на цепи, в холоде и сырости, на одном только хлебе и воде? Я видел, как мужчины сходили с ума и за половину этого срока, а о темноте и говорить нечего. Да ещё рядом с телом её несчастного сына. Какой мукой это станет для любящей матери!

Взгляд Рафа скользнул по лицу леди Анны. Она вызывающе высоко держала голову, но он видел дрожащие губы, морщинки вокруг усталых глаз. Если придётся, она с гордостью пойдёт в эту яму, но оба знали — ей не выйти оттуда живой.

— Итак, мастер Рафаэль, повторяю — выбор за тобой. Кого мне повесить — любовника или мать?

Никто из собравшихся во дворе слуг не двигался, только ветер трепал их одежду, как тряпки на каменных статуях.

Лицо Атена позеленело, казалось, его вот-вот стошнит. Глаза были открыты, губы отчаянно шевелились — он бормотал что-то, похожее на молитву. Сесили скрючилась на земле, охватив голову руками и раскачиваясь взад-вперёд.

Джоан теребила свои юбки и яростно бормотала, взывая к милосердию. Но при этом так всхлипывала, что было невозможно разобрать, кого она умоляет спасти её драгоценного сына — Рафа, Осборна или самого Всевышнего.

Глаза всех слуг обратились к Рафу, но он поднял взгляд вверх, не в силах ни на кого смотреть. В тускло-голубом небе над болотами, как столб дыма, кружила стая скворцов. Раф знал, что сделал бы Джерард на его месте — немедленно сознался бы. Он никогда не позволил бы кому-то умереть за него. Но с другой стороны — в жилах Джерарда текла благородная кровь, он никогда не оказался бы на виселице. Раф не мог лишиться жизни от рук Осборна, умереть осмеянным и лишённым чести.

Он прожил всю жизнь в унижениях, пока его не нашёл Джерард, и не желал умирать с позором, после всего, через что довелось пройти. А кто тогда заступится за леди Анну и Элену? Он не мог бросить их беззащитными на милость Осборна. Ради них он должен остаться в живых.

Если бы этот бесхребетный болван Атен встал перед матерью на защиту Элены, как ему следовало — никто из них не оказался бы в таком положении. Элена была бы в безопасности, и всё оставалось бы в порядке. Этот мерзавец соблазнил её, сделал ребёнка, а защитить мать собственного сына от виселицы у него оказалась кишка тонка. Атен не стал спасать Элену, но, чёрт возьми, должен был! Элена обожала его, а он стоял бы рядом с этой ведьмой, своей мамашей, и смотрел, как вешают женщину, которую клялся любить. Такой ублюдок заслуживает смерти.

Раф резко обернулся к Осборну.

— Атен! Вешайте его.

— Нет, только не моего сына! — закричала Джоан. — Вы не можете. Возьмите её. Возьмите Сесили. Это её дочь — убийца. Она виновна, она мать Элены, это она плохо воспитала дочь. Не моего мальчика! Не моё невинное дитя! — Она бросилась к сыну, пытаясь защитить.

Осборн смотрел на них с довольным лицом.

— Мудрый выбор, мастер Рафаэль, мы тебя ещё приучим к узде.

Он обернулся к людям, державшим Атена.

— Вздёрните его немедленно, и чтобы безо всяких фокусов и попыток спасти.

Атена потащили к толстому железному крюку, прикреплённому над дугообразным сводом подвала под Большим залом. С крюка уже свисала крепкая верёвка с петлёй на конце. Атен скулил и упирался. Джоан со страдальческим воем кинулась под ноги Осборна, цепляясь за него, моля и причитая. Осборн поглядел на неё, как на бродячую собаку, вздумавшую мочиться ему на ноги, и пинком отбросил в сторону.

— Ты ведь радовалась вчера, глядя как собираются повесить чужого ребёнка, так что это справедливо, разве нет? Возможно, теперь ты и остальные деревенские поймёте, что разумнее улаживать свои мелкие склоки между собой и не тратить понапрасну время достойных людей.

Под петлёй поставили скамью, но Атен повалился на землю, его тошнило от страха. Его попытались заставить взобраться на скамью, но он не мог или не хотел встать. Наконец, двое стражей подняли его силой и удерживали с обеих сторон, не давая упасть, а третий приладил на шею петлю и крепко затянул верёвку. Лицо Атена исказил ужас. Казалось, он что-то бормочет, но никто не мог понять, мольба это или молитва. Все взгляды обратились к Осборну.

— Чего вы ждёте? — рявкнул он. — Я сказал, повесить его немедленно!

Двое, удерживавшие Атена, спрыгнули вниз, а третий выбил из под него скамью. Атен забился в агонии, он судорожно извивался, глаза закатились, лицо сделалось багровым.

— Помогите ему! — вопила Джоан. — Помогите моему мальчику! Она рвалась, пытаясь дотянуться до него, но двое слуг крепко её держали.

— Оставьте его, — приказал Осборн. — Пусть попляшет. Для остальных это будет хороший урок. И чтобы до ночи никто к нему не прикасался.

Раф бросил на Осборна яростный взгляд, подбежал к висящему Атену, сжал железной хваткой его ноги и резко дернул вниз. Судороги прекратились, голова в петле свесилась набок, глаза остекленели. Молчание нарушали только рыдания Джоан.

Раф, не глядя ни на кого, медленно прошёл через толпу притихших слуг. Когда он поравнялся с Осборном, тот ухватил его за руку и дёрнул так, что они оказались лицом к лицу.

— Ты дорого за это заплатишь, — зарычал Осборн. — А если когда-нибудь выяснится, что это ты приложил руку к исчезновению девчонки, богом клянусь, я заставлю тебя пожалеть, что сегодня повесили его, а не тебя.

Выражение лица Рафа не изменилось. Он молча вырвался из хватки Осборна и пошёл дальше, к воротам. За спиной он слышал крик Осборна:

— И не думай, что эта смерть избавит девчонку от наказания. Я не успокоюсь, пока её не притащат сюда привязанной к конском хвосту. Я найду её, мастер Рафаэль, найду рано или поздно, не сомневайся.


Десятый день после новолуния, июнь 1211 года

Зверобой.

Смертные используют это растение как приворотный талисман и чтобы увеличить плодовитость. Самую большую силу он имеет, если собрать в канун Иванова дня, пока еще лежит роса. Если девица соберет его попостившись, он принесет ей мужа, не пройдет и года, а если она положит зверобой под подушку, то ей приснится суженый.

Говорят также, что если бесплодная жена желает зачать, она должна раздеться донага и собрать цветы зверобоя в канун Иванова дня, тогда еще до следующего лета она будет на сносях.

Но остерегайтесь наступать на зверобой, ибо из-под земли встанет лошадь и унесет вас. Она будет вставать на дыбы и брыкаться, но пронесет вас через колючие изгороди и сточные канавы, и пока вы не набьете синяков и шишек, вы не сможете с нее слезть. Вам придется скакать на ней до пения петухов, тогда лошадь-призрак исчезнет и вам придется брести домой много миль.

Травник Мандрагоры


Матушка Марго  

Держа Элену с обеих сторон под руки, лодочники торопливо тащили её по тёмной улице. До Норвича они добрались до темноты, но пришвартовались в укромном месте, на болотах у реки Уэнсум, недалеко от города. Лодочники предложили Элене хлеб, лук и полоски сушёного угря, но она не чувствовала голода, хотя не ела уже больше суток, её мутило даже от пары кусочков грубого хлеба. Грудь, переполнившаяся молоком, горела так, что Элена едва могла выносить прикосновение ткани платья.

Как только стемнело, лодочники взялись за вёсла, направили лодку к окраине города и остановились возле прогнивших деревянных мостков, покосившихся и утопающих в липкой грязи.

Теперь они торопливо пробирались через лабиринт задворков и улочек, избегая главных улиц, где плясало яркое пламя оплывающих факелов, укреплённых на стенах домов. Узкие переулки укрывала темнота, лишь между ставен или из-под дверей пробивались узкие, как кинжал, полоски жёлтого света. Большинство жителей Гастмира обитало в крошечных однокомнатных домишках, отделённых от соседей широким тофтом, где росли овощи, фрукты и травы, а куры, гуси и свиньи бродили на свободе. Элене и не снилось, что где-то может быть столько улиц, так много домов, тесно прижатых друг к другу.

Наконец, провожатые остановились перед большим деревянным домом. Элена предположила, что, сделав круг, они опять оказались где-то у реки — она ощущала на лице дуновение сырого прохладного ветра, хотя и не видела воду.

Такой большой дом мог бы принадлежать какому-нибудь торговцу, но располагался на улице, которую человек с деньгами никогда не выбрал бы для жены и детей. Мостовую по щиколотку усыпали кости, овощные очистки и мусор, выброшенный из ближайших трактиров и таверн. Из домов гремела музыка колёсных лир [21] и дудок, сквозь оконные переплёты доносились непристойные звуки и хриплый смех.

Один из лодочников потянул шнурок, и где-то в глубине дома звякнул колокол. Почти сразу же, как будто за дверью ждали, в ней открылось маленькое зарешеченное окошко, из него выглянул человек, держа повыше фонарь, чтобы осветить лица гостей.

Лодочник подался ближе к решётке.

— Бычок велел доставить эту посылку Матушке Марго.

— Сейчас? Тогда придётся рассмотреть её получше.

За дверью долго копошились, потом она распахнулась и лодочник втолкнул Элену внутрь.

— Ждите меня этой ночью у "Адама и Евы", там и рассчитаемся, — сказал привратник. Оба лодочника молча кивнули и, быстро оглядев пустую улицу, исчезли в темноте.

Положив руку Элене на плечо, привратник провёл её в узкую длинную комнату. В яме посередине жарко горел очаг, дым, извиваясь, поднимался ввысь, к закопчённым балкам крыши. По верху стены украшали резные зловещие маски — какие-то ухмыляющиеся лица, вроде тех, что Элена видела на церкви в Гастмире.

В дальнем конце комнаты стоял длинный стол со скамьями с каждой стороны. Он был завален бутылями, кожаными стаканами, тарелками с недоеденным мясом, жареной птицей, пирогами, хлебом и ломтями жёлтого сыра. Похоже, там ужинала большая компания, которой подали больше еды, чем она могла съесть. При виде мяса к горлу Элены подступила новая волна голода и тошноты. Она проглотила слюну и попыталась отвлечься.

Коренастый привратник, переваливающийся на толстых кривых ногах, разглядывал Элену с нескрываемым любопытством. Сломанный криво сросшийся нос и торчащие из седеющих волос толстые уши свидетельствовали о том, что их владелец участвовал в многочисленных драках. Однако привратник имел задиристый и самодовольный вид — он явно всегда выходил из сражений победителем, неважно, какой ценой.

— Хотел бы я знать... скажи, девушка, ты работала в поместье с мастером Рафаэлем?

— Совсем недолго... горничной.

По морщинистому лицу скользнула странная довольная ухмылка.

— Значит, это тебя он с таким рвением защищает. Видать, умеешь ты создавать проблемы, девочка.

Он кивнул сам себе. Потом бросил взгляд в дальний конец зала, словно что-то привлекло его внимание, хотя Элена не замечала ничего, кроме резных уродцев.

— Жди здесь, — приказал он.

Привратник скрылся в узком дверном проёме на противоположной стороне длинной комнаты. Элена услышала скрип ступенек, наступила тишина, и наконец, ступеньки заскрипели снова. Остановившись у двери, привратник поманил её к себе.

— Давай-ка, иди за мной, девочка. Матушка Марго не любит ждать.

Элена поплелась за ним, крепко прижимая к груди суму, словно для защиты. Хотя она никогда в жизни не видела монахинь, войдя в дом, поняла сразу — это не монастырь. Однако в глубине души она ещё цеплялась за остатки надежды. Ведь если не монастырь, то что это?

Привратник поднимался по лестнице, опустив фонарь так, чтобы Элена могла видеть ступеньки. У тяжёлой двери лестница закончилась. Он постучал, взял Элену за руку и ввёл внутрь.

Верхняя комната оказалась меньше той, что внизу, окна выходили куда-то за дом. Но ставни были плотно закрыты. В углу поместилась огромная кровать с тяжёлыми портьерами, а большую часть оставшегося пространства занимал стол, заваленный кучей книг, перьями и остатками ужина — судя по недопитому вину и гусиным костям, очень неплохого.

Позади стола Элена увидела высокое резное кресло, задвинутое глубоко в тень, так что можно было разглядеть лишь неясную фигуру, да что-то, поблескивающее зелёным. В тусклом свете единственной восковой свечи комната казалась пустой.

— К тебе тут новенькая малышка, Матушка.

— А, девушка Бычка. — Казалось, голос шёл из-под толстой шерстяной ткани, отгораживающей угол. — Так что привело тебя сюда, милочка?

Элена замялась, смущённая необходимостью обращаться к невидимому собеседнику.

— Мастер... мастер Рафаэль сказал, что вы примете меня, и что я буду здесь в безопасности... Я постараюсь, Матушка, я могу делать любую работу...

— Рада это слышать. Очень рада, но почему ты должна быть в безопасности? Что угрожало тебе там, откуда ты явилась? Говори правду, дорогая. Я всегда вижу, когда мне лгут, и не люблю лжецов, верно, Тальбот?

Привратник неуклюже дёрнул головой в знак согласия.

Элена смотрела под ноги, отчаянно надеясь, что намерена поступить правильно. Но Рафаэль сказал, что Мать Марго — его друг, и отправил Элену сюда не для того, чтобы её прогнали.

— У меня был ребёнок, мальчик. Я боялась за него, и потому отдала, а они сказали... сказали, что я его убила. Но я не убивала... клянусь. Вы должны мне верить, — добавила она в отчаянии.

— Я не должна верить никому, дорогая моя, и редко верю. Значит, или сюда, или на виселицу, так? Это должно увеличить твоё желание работать. Ну, посмотрим, что прислал нам мастер Рафаэль.

Завеса шевельнулась, и кто-то из-за неё вышел.

Элене случалось бывать наивной, но не глупой. Она больше не ожидала, что появившаяся фигура будет одета в монашеское платье, но оказалась совершенно не готовой к тому, что увидела. Женщина оказалась карлицей, не больше трёх футов ростом, с огромной головой. Казалось, будто голову великана приставили к телу младенца. Длинное и широкое алое платье на ней, хоть и заляпанное и слегка поношенное, должно быть, когда-то стоило так же дорого, как и любой из нарядов леди Анны. Выпуклые мышцы рук Матушки Марго сжимали тяжёлые золотые браслеты. Сальные чёрные волосы, извивавшиеся как змеи вокруг головы, скреплялись длинными золотыми шпильками с драгоценными камнями, кроваво красными в свете свечей. Жёлто-зелёные, выпученные как у лягушки глаза Матушки оценивающе разглядывали Элену.

— Ну, значит, за девственницу нам её не выдать, слишком растянута после этого ребёнка. Тебе сколько лет, девушка?

Элена таращилась на Матушку Марго в таком изумлении и растерянности, что даже не сразу поняла вопрос и, тем более, не могла ответить. Наконец, она с трудом прошептала:

— Шестнадцать.

Матушка Марго бросила взгляд на застывшего в дверях Тальбота.

— Она выглядит гораздо моложе. Кое-кому нравятся такие, невинные с виду — хотя бы в начале ночи.

Тальбот пристально посмотрел на Элену — так, словно оценивал лошадь.

— По мне, Матушка, так она малость тощая. Большинство любит, чтоб было за что ухватиться, хотя некоторым нравятся и такие, как мальчишка. Хочешь, чтобы я приставил её к делу?

Матушка Марго переваливаясь приблизилась к Элене, обошла вокруг и неожиданно ущипнула её воспалённую грудь. Элена вскрикнула от боли, платье намокло от выступившего молока.

— Нет, пока нет. Сначала она может отрабатывать своё содержание как служанка, пока не придут вести от Рафа. Возможно, у него на эту девчонку особые планы. — Она посмотрела на Элену снизу вверх. — Я дам тебе кое-что, и молоко уйдет. Наши клиенты не желают, чтобы им напоминали о последствиях грехов. Им больше нравится думать, что милостивый Бог создал груди ради их удовольствия. А если бы они хотели молока — спали бы с коровой или с собственной мамашей. Верно, Тальбот?

Он фыркнул.

— Я полагаю, некоторые так и поступают.

Лицо Элены горело. Она пыталась притвориться, отгородиться от действительности, но даже такая наивная девушка не могла не понимать, куда попала. Мастер Рафаэль, единственный, кому она доверяла, отправил её сюда, в этот... она даже в мыслях не могла произнести это слово, но ясно понимала, где она. Как он мог ее предать? Как она могла быть такой глупой, поверить, что он станет её защищать? Он так злился в ту ночь, когда её прогнали из поместья, так яростно угрожал, отправляя её в яму. Элене следовало понять, что мастер Рафаэль ненавидит её. Он поверил, что она убила сына, и это его способ ее наказать. Но почему? Зачем? Разве не проще было бросить её, позволить повесить.

Элена бросилась к двери, Но Тальбот преградил ей путь.

— Выпустите меня! Вы не можете держать меня здесь!

У неё не было ничего, похожего на план, лишь одна мысль — бежать отсюда, и как можно скорее. Она попыталась оттолкнуть Тальбота, но тот, хотя и не старался её удержать, не сдвинулся с места. Матушка Марго тут же ухватила её запястье, вывернула так, что девушка, не в силах сопротивляться, упала на колени, а потом потянула руку Элены ей за спину с силой, не оставляющей сомнений, что эта крошечная женщина переломит кость как сухую ветку — если сочтёт нужным.

— И куда именно ты собралась бежать? — поинтересовалась Матушка, не обращая внимания на плач Элены. — Думаешь, я не знала, что тебя ищет Осборн, задолго до того, как ты ступила на мой порог? Да я в этом городе узнаю, когда последний нищий пускает газы, прежде чем он сам почует вонь. Тебя разыскивают за убийство, и больше того, ты — беглая холопка. Уже завтра на улицах каждого городка или деревни на милю вокруг появятся глашатаи, предлагающие награду любому, кто доставит тебя живой или мёртвой. И скажу тебе, Осборн дело знает — за такую награду многие продали бы и собственных детей. А если и этого недостаточно — он угрожает тем, кто станет покрывать тебя, страшными карами. Так что, дорогая, тебе надо радоваться, что я готова так рисковать из-за тебя, потому что, повторяю, если Осборн намерен искать тебя, ни одна душа в этом городе или в каком другом не согласится тебя принять.

От травяной настойки, которую дала ей Матушка Марго, чтобы избавить от молока, во рту у Элены ещё горчило. Она снова спустилась по узкой лестнице, но на этот раз Тальбот повёл её в левую дверь, выходившую во внутренний двор.

Элена задрожала в прохладном ночном воздухе. Внутренний двор и сад в его дальнем конце со всех сторон укрывали массивные стены зданий. Полдюжины дверей вели, должно быть, в задние комнаты. А вместо пылающих факелов на ветру раскачивался фонарь. Свет фонаря, падавший сквозь роговые пластинки, был слишком тусклым, чтобы отчетливо рассмотреть что-либо, но его хватало, чтобы пересечь двор и не провалиться в колодец или не набить шишек, спотыкаясь о стоящие в беспорядке массивные лавки. Дверь побольше, расположенная сбоку в стене, видимо, вела со двора во внешний мир.

Заметив взгляд Элены, Тальбот кивнул.

— За той дверью конюшни. Ведь некоторые наши гости прибывают верхом, и даже не думай, что тебе удастся сбежать через ту дверь. Для вас, девочек, отсюда только один выход — такой же, каким вы вошли сюда, через гостиную. Лучше не пытаться ускользнуть, если конечно, Матушка сама не позволит уйти. Ты и не заметишь, что она за тобой наблюдает, а если Матушка застукает девочку за каким-нибудь непозволительным по ее мнению занятием, поверь мне, очень скоро эта особа сильно пожалеет.

Тальбот провел Элену мимо нескольких комнат. Изнутри сквозь щели пробивался свет, доносились звуки смеха, хрюканье и визг. Элена содрогнулась.

Тальбот ухмыльнулся.

— Шумные ублюдки, да? Всегда напоминают мне свиней, толпящихся у корыта с пойлом. — Он остановился напротив последней двери в дальней части двора. — Здесь спят девочки. Сюда не водят клиентов, поняла?

И он затолкал ее внутрь.

В тусклом свете фонаря было трудно что-либо разглядеть. Вдоль стен под разными углами друг к другу стояли невысокие деревянные помосты, покрытые соломой. Элена заметила между ними небольшие сундуки и свернутое тряпье, скромное имущество их хозяек. Еще больше одежды лежало на соломенных тюфяках. Она мысленно пожалела женщин, владевших этими скудными пожитками — и тут же поняла, что у неё самой нет ничего, кроме сырых и вонючих лохмотьев, что сейчас на ней, и сумы. Элена прижимала к себе мокрую кожу, но знала — сума пуста, там нет ничего, кроме сморщенной мандрагоры, а какой в ней сейчас толк?

Она вспомнила о небольшом сундуке, набитом безделушками и платьями, подаренными леди Анной, но он остался в доме свекрови. Что сделает с ними старая ведьма? Станет носить или продаст? Ее переполнял гнев. Джоан никогда не считала Элену подходящей для своего сына и изо всех сил старалась сделать так, чтобы невестку повесили — и как женщина может быть такой злобной? Она вздрогнула от мысли, что если бы Джоан добилась своего, она бы уже болталась на виселице в компании ворон, выклёвывающих её невидящие глаза. Элена попыталась внушить себе — важно лишь то, что она жива, она должна радоваться этому, но вспомнила, где оказалась, и её снова наполнили страх и отвращение.

Несколько женщин уже спали. Одни лежали вытянувшись, руки и ноги выглядывали из-под покрывал, другие свернулись в клубок, щурясь во сне, когда свет от фонаря Тальбота касался их лиц. Осторожно ступая, Тальбот прошёл между ними к уже догоревшему очагу в середине комнаты. В дальнем углу на помостах спали четверо или пятеро молоденьких мальчиков, лежавшие тесно в ряд, как селёдки на прилавке торговца рыбой, перетягивая друг у друга одеяло, будто дрались во сне. Тальбот остановился возле двух женщин, которые шептались, лёжа бок о бок.

— Вот, — хриплым шёпотом произнёс он. — Матушка прислала новенькую. Ты уж найди для неё уголок, Люс. А завтра займёшься ею, расскажешь, что к чему. Она пока что только для уборки, больше ничего. И имей в виду, Люс, обращайся с ней как с собственной сестрой. Она — девчонка Бычка.

Темноволосая девушка с большими выразительными глазами приподнялась, опираясь на локоть.

— Так ты принадлежишь мастеру Рафу? Вот счастливая-то! Ну и как он, Бычок? Говорят, умеет такое, чего даже корабельные шлюхи не знают. — Она потянула Элену за грязный и мокрый подол юбки. — Раз мы с тобой сёстры, ты должна рассказать мне, что он делает в постели. Во всех подробностях, я всё хочу знать.

Элена выдернула юбку из её рук.

— Я не... Я никогда не позволяла ему к себе прикасаться. Он же старик.

Люс рассмеялась.

— Погоди, когда увидишь, каких сморщенных старых петухов мы тут иногда принимаем — поймёшь, что мастер Раф по сравнению с ними просто цыплёнок. Тебя как звать, киска?

— Эл...

Элена запнулась на полуслове от крепкого подзатыльника Тальбота.

— Вот дура! Никогда и никому здесь не называй настоящее имя. Слушай, Люс, — добавил он, качая головой, словно поражённый безнадёжной глупостью Элены, — придумай сама ей имя.

Девушка тихонько хихикнула.

— Мелкая колючка, да ещё рыжая, как ягоды падуба. Назовём её Холли. Ну, я скажу, с таким пламенем на голове её не спрятать ни под кустом, ни даже в чаще.

Тальбот рассмеялся.

Оглядев комнату, Люс указала Элене на лежанку рядом со своей.

— Бери эту, рядом с Абрикоской. Просто скинь её узел вон на тот сундук, вечно она всё разбрасывает.

Элена пробралась к свободной лежанке, стянула промокшие башмаки и улеглась не раздеваясь, прижимая к груди суму. Она уже начинала дрожать от холода так, что зубы стучали.

— Нечем укрыться, Холли? — Элену шлёпнуло по лицу брошенное грубое одеяло. — Снимай мокрое, не то простудишься до смерти.

Элена с удовольствием укрылась одеялом, но даже не попыталась снять мокрую одежду, хотя ей хотелось обсохнуть и согреться. Оказаться голой в этом месте означало признать себя одной из них, а она не была таковой, и не позволила бы себе стать как они.

Люс взглянула на Тальбота и пожала плечами. Тальбот, покачав головой, будто никогда не мог понять женщин, вышел из комнаты.

***

Матушка наполнила кубок вином и толкнула бутыль через стол к Тальботу, но тот, как всегда, отказался. Он мог выхлебать за вечер столько эля, сколько весит сам, и даже после этого вспомнил бы каждое слово из тех сплетен, что услышал в таверне "Адам и Ева", но пить вино не умел. Тальбот беспокойно застыл перед столом Матушки. Он знал, что это значит — и молчание, и то, как сосредоточенно она очищала яблоко острым, как бритва, ножом. Матушка недовольна, а если она недовольна — можно не сомневаться, она чертовски постарается, чтобы и он не слишком радовался.

— Итак, дорогой мой, - произнесла Матушка, — Почему бы тебе не объяснить, зачем я рискую собственной шеей, укрывая эту девчонку? Только не говори мне, что просто делаешь одолжение Бычку.

Тальбот усмехнулся.

— Красивая девка, и вид у нее невинный — многим захочется испортить, да не по разу. Она принесёт тебе хорошие деньги.

— Я никогда не беру девочек, которые не приносят денег. Что еще? — Матушка царапнула длинными ногтями по оловянному кубку, рубины на коротеньких пальцах блеснули в свете свечей.

Ухмылка Тальбота мигом исчезла. Он понимал, терпение Матушки вот-вот закончится.

— Ну ладно, раз ты хочешь знать — ещё весной Раф рассказал мне, что служанка в поместье подслушала чей-то разговор о том, как доставить французских шпионов в Англию. Она не поняла, кто именно говорил, но оказалось, что крыса — не кто иной, как Хью Роксхем, младший брат Осборна. Раф не донес об этом из опасения, что Хью доберется до неё первым. Полагаю, рыжая малышка внизу — та самая девчонка, которую Раф пытался защитить. А теперь у нее, похоже, возникли проблемы и cо вторым братом.

Матушка вытаращила желто-зеленые глаза, казалось они вот-вот лопнут.

— Как! И ты уговорил меня взять ее сюда! Я поджарю твои яйца — пока они у тебя еще есть.

Тальбот отступил, подняв руки в знак возражения.

— Матушка, постой, ты разве не видишь? Это может обернуться для нас выгодой. Шериф всегда пытается наполнить свою тощую казну налогами и штрафами. А с этим ублюдком Иоанном, который требует на военные нужды все больше и больше денег из Норвича и других городов, совсем скоро в округе вновь появятся шерифы и найдут предлог, чтобы нас оштрафовать. У Осборна сейчас большая власть в округе, и он любимчик Иоанна. Если кто-то и мог бы убедить шерифа оставить нас в покое, так только Осборн. Нам просто нужно дать ему повод. Девушка всего лишь убила своего ребёнка, а это не то же самое, что убить лорда, поэтому мы могли бы сказать, что король Иоанн простит ее, если она выдаст предателя. Он, скорее всего, все равно бы её повесил, но какое это имеет значение? Дело в том, что Осборн потеряет слишком много и не станет рисковать братом, которого обвинят в измене. Если ему намекнуть, что эта рыжая что-то знает, он мог бы убедить шерифа оставить нас в покое и даже внести щедрую сумму в нашу скромную обитель — просто за то, чтобы мы держали девчонку взаперти.

Матушка крепко сжала кубок.

— Шантаж - опасная игра, особенно когда речь идет о таких, как Осборн. Это может привести нас на виселицу. — Она уставилась на Тальбота немигающим взглядом. — А теперь послушай меня, дорогой, и слушай внимательно. Эта девочка пока останется здесь, в безопасности, мы же посмотрим, куда дует ветер. Как только придет время, мы сыграем в твою игру, но если она покажется мне слишком рискованной, я сама выдам ее Осборну. Я решу сама. А до тех пор держи рот на замке, понял?

Тальбот кивнул. На большее он и не надеялся.

Он был почти в дверях, когда Матушка тихо сказала:

— А того лорда, который ещё там, в Святой земле, хотел вздёрнуть тебя за воровство — я припоминаю, ты кажется говорил, его звали Хью. Это случайно не тот ли самый Хью, дорогой мой?

Тальбот нахмурился.

— Все, кто там был, набивали карманы, а жаднее всех —знать. Я всего лишь подбирал крохи. А этот изворотливый ублюдок Хью обыскал меня и нагло отобрал всё. Затем он приказал своим людям вздёрнуть меня за мародёрство. Он и был самым настоящим чёртовым вором. И это его стоило повесить. Это были мои трофеи, я их нашёл. Для людей вроде него это просто жалкие крохи, а мне этого серебра и золота хватило бы на всю жизнь. Я мог бы купить себе небольшое заведение, приносящее доход, и быть там хозяином, если бы не эта мразь.

— Вот мы и докопались до настоящей причины. — Матушка улыбалась, показывая острые белые зубки. — Бычок был для нас верным другом, и я оставлю эту девчонку ради него, но если мне покажется, что ты подвергаешь меня или этот дом опасности, чтобы отомстить этому твоему Хью, клянусь Богом, я превращу твою жизнь в ад, и ты проклянешь Рафа за то, что он спас тебя от петли.

***

Элена неподвижно лежала на жёсткой постели, прислушиваясь к стонам, храпу и бормотанию спящих рядом с ней. Она слышала, как последние пьяные клиенты плетутся через внутренний двор, кто-то орал песни, кто-то прощался хриплым шёпотом, так громко, что мог бы поднять и святых из благоуханных гробов. Время от времени дверь отворялась, женщина или мальчик проскальзывали в комнату, пробирались между телами спящих к своей лежанке, сбрасывали одежду, ныряли голыми под одеяло и сразу же засыпали.

Всего несколько часов назад Элена молилась об избавлении от петли, а сейчас... она даже не знала, о чем молиться. Сколько времени пройдет до того момента, когда ей придется присоединиться к остальным в тех комнатах, и что с ней там станут делать? Все шуточки и женские разговоры, которые она невольно слышала от Марион и других женщин, снова звучали эхом в голове. Они хихикали над тем, что вытворяли с мужчинами — Элена не могла представить, что женщина захочет по своей воле сделать такое. Сначала она считала, что они все выдумывали, чтобы вогнать молодых девушек в краску, но теперь засомневалась. До этого она спала лишь с Атеном, и мысль о том, что другой мужчина может оказаться сверху, прикоснуться к ней, лапать её, заставила Элену стиснуть зубы, а ведь она даже не думала о том, чего ещё могут от неё потребовать.

Она повернулась и вздрогнула, когда нежные, опухшие груди кольнула жёсткая солома, которой была покрыта грубая лежанка. Она отчаянно хотела снова почувствовать, как крохотный ротик прижимается к ней, хотела ещё хоть один, последний раз подержать своё дитя. Глаза Элены жгло от слез, она плакала от усталости, голода и страха, но главным образом от отчаяния, ведь рядом не было Атена и ее сына. Она так любила Атена. Но лицо, которое возникало перед глазами, когда она пыталась представить его, было искажено сомнениями, теми же, что она видела в его глазах, когда он в последний раз посмотрел на нее.

Неужели он правда поверил, что она могла сделать это? Почему не заступился за неё перед Осборном? И почему прошлой ночью он даже не попытался проникнуть к темнице и поговорить с ней? Атен сказал, что будет всегда ее любить. Это были его последние слова, обращённые к ней, и Элена отчаянно цеплялась за них. Но можно ли по-настоящему любить женщину, если веришь, что она способна убить свою крошку?

Слезы покатились из глаз Элены, но она сердито смахнула их. В конце концов, Рафаэль оказался единственным, кто ей помог, и она должна верить, что он и дальше станет её защищать. Кому ещё она могла теперь доверять? Если Элена позволит себе поверить, что осталась совсем одна, она просто не сможет жить дальше. В тот день, когда Рафаэль впервые привел её к леди Анне, он обещал заменить ей отца, а отец не захочет, чтобы дочь стала шлюхой. Он отправил Элену сюда только ради её безопасности, и это наверняка хорошая мысль, ведь люди Осборна никогда не догадаются искать её здесь.

А когда Гита вернётся в Гастмир и подтвердит невиновность Элены, она сможет вернуться домой к Атену, и он нежно посмотрит на неё, как и в ту ночь, когда они зачали сына. И всё будет хорошо, обязательно будет. Ей нужно только ждать. Цепляясь за эту единственную ниточку надежды, Элена наконец провалилась в тяжелый сон.


Одиннадцатый день после новолуния, июнь 1211 года

Муравьи.

Говорят, что от них воняет мочой.

Если у смертного вздутия или бородавки, нужно собрать муравьев, завернуть их в тряпицу вместе с улиткой и сжечь, а пепел смешать с уксусом. Потом оторвать муравью голову, а тело раздавить пальцами и смазать этой жидкостью вздутия, тогда они опадут.

Некоторые считают, что муравьи - часть лесного народца, просто они прошли через много превращений, становились всё мельче и мельче и стали муравьями, прежде чем исчезнуть насовсем.

Другие говорят, что они души некрещёных детей, что не могут попасть ни в рай, ни в ад, и потому нельзя разрушать муравейник. А если в нужный момент в новолуние на муравейник положить кусочек олова, то он превратится в серебро.

Муравьиными яйцами можно разрушить любовь мужчины к женщине или девушки к парню, если смертный сам желает заполучить этих людей. Ибо смертные во всем непостоянны, кроме одного - больше всего они пылают страстью, когда эта страсть безответна.

Травник Мандрагоры


Притон  

Облачко лилового дыма просочилось сквозь ярко-зелёную листву огромного бука и растаяло, не успев коснуться бледного рассветного неба. Внизу, под ветвями, Гита вертела в руках высохшее яблоко, считая воткнутые в мякоть шипы: иена, дина, дийна, дас, катлер, вина, вийна, вас, иена, дина [22]. Гита и так знала, сколько использовала шипов: один — чтобы привести девушку к ней, один для ребёнка, один — чтобы запустить дело. Подсчёт должен только усилить колдовство. Она вытащила третий шип и бросила на тлеющие угольки очага, и спустя мгновение он вспыхнул маленьким языком пламени. Гита успела лишь перевести дыхание, и огонёк погас, осталась только крошечная кучка пепла в форме серой лисицы. Гита молча улыбнулась и сдула пепел. Она добавила в огонь несколько поленьев и снова уселась на пол, глядя на зелёный купол над головой. Солнце, проникавшее сквозь ветки, освещало паутинку крошечных жилок в каждом нежном новом листке. Хорошее время, чтобы пожить вне дома. Ей этого не хватало.

Она чуяла движение за спиной, но не трудилась оборачиваться. Гита знала — это всего лишь парнишка, что с самого утра болтается по лесу, не показываясь ей на глаза. Пытается набраться храбрости и выйти на поляну.

Мальчик наконец кашлянул.

— Есть одна девушка...

Он не добавил никаких объяснений, должно быть, думал, что тому, кто его ждёт, этих трёх слов достаточно. Гита поворошила огонь, а паренек продолжал глядеть на неё во все глаза, словно в том, как она подбрасывает в костёр ветки или дует на угольки, тоже есть своя чёрная магия.

— Можешь это сделать? — наконец выпалил он.

— Ну конечно, она может, — ответила Мадрон.

Мальчишка резко обернулся на голос, как будто в него попала стрела.

— Кто это сказал? — он испуганно озирался. — Это дух?

— Злобный старый дух, — пробормотала Гита.

Но взглянув на испуганное лицо мальчика, знахарка смягчилась. Она показала на полускрытый за деревьями маленький шалаш, сплетённый из ветвей и прошлогоднего папоротника

— Там одна старая карга. Она слепая. Она не причинит тебе вреда.

Совсем не убеждённый её словами, мальчик отступил на несколько шагов.

Он был одним из сыновей угольщика, живущего большую часть года в глубине леса, день и ночь поддерживая огонь. Каждый дюйм его кожи загрязняла копоть, а одежда представляла собой множество слоёв грязного разноцветного тряпья. Высокий и угловатый, мальчик походил на слишком быстро выросшее молодое деревце. Светлые спутанные волосы торчали из-под шапки, спадая на плечи. Он постоянно двигался, как ребёнок, однако редкая поросль над верхней губой и на подбородке наводила на мысль, что, возможно, он старше, чем кажется.

Гита вздохнула.

— Ну, и когда ты последний раз видел эту девушку, в которую влюбился?

Парень ещё раз испуганно посмотрел на шалаш и снова сосредоточил внимание на Гите.

— В Михайлов день, на селёдочной ярмарке, в Ярмуте.Отец взял нас с собой продавать уголь на корабли. В первый день отец и братья послали меня купить что-нибудь на ужин, и там, на отмели, я её встретил. Она продавала устрицы из большой корзины на спине. На следующий день я опять пришёл, и ещё на следующий, иногда и дважды покупал, пока братья не сказали, что их уже тошнит от одного вида устриц. А тогда я просто приходил постоять и поглядеть на неё. Она такая... как королева. И волосы у неё... так блестят, будто она носит драгоценности. А когда я это ей сказал, она ответила, что это ветер нанёс в волосы рыбьей чешуи, и она смеялась, а на щеках у неё ямочки...

— Ты говорил ей, что влюбился? — перебила Гита, по опыту зная, что страдающий от неразделённой любви юнец способен весь день говорить о своей возлюбленной, если его поощрять.

Мальчик повесил голову, жалостно шаркнул босой ногой по высохшим прошлогодним листьям.

— Не говорил, — сказала Гита.

— Но когда в этом году мы туда вернёмся, я скажу. В этот раз я скажу, только... а если она полюбит другого прежде, чем я ей скажу...

— Тогда тебе понадобится что-нибудь, чтобы она разлюбила его и полюбила тебя.

— Можешь дать мне чего-нибудь чтобы её добиться? — горячо спросил парень.

— Для приворота мне понадобится что-то от неё. У тебя есть что-нибудь, чего она касалась или носила? Может, прядь её чудных волос? Или обрывок ленты?

Поколебавшись, парень вытащил из-за пазухи половинку устричной раковины, которую носил на обрывке шнурка на шее.

— Она сама её открыла, вылила устрицу в рот и выбросила раковину. А я подобрал и сохранил, — он благоговейно, как святую реликвию, тронул слоящуюся раковину.

Гита не сомневалась, что под слоем грязи он покраснел. Она крепко сжала губы, стараясь удержаться от улыбки. Мужчины, как собаки, ненавидят, когда над ними смеются. Она протянула руку.

— Если она из неё ела, меня это устроит. Приходи за амулетом на закате.

Гита знала, что эта затея обречена на неудачу, как если бы влюбились лосось и ласточка. Парнишка был лесным жителем, девушка принадлежала морю, и где бы они свили гнёздышко? Но молодые наивно верят, что любовь преодолеет все препятствия.

— Ты не потеряешь эту раковину? - с тревогой спросил парень.

— Я буду беречь ее как жемчуг.

Паренёк осторожно положил раковину на ее ладонь и быстро отскочил в сторону.

Гита повернула раковину в ладони и провела пальцем по внутренней гладкой переливающейся поверхности. Она наклонила ракушку к солнечным лучам, наблюдая, как серебристые, голубые и розовые искорки вспыхивают на освещенной солнцем поверхности, словно песчинки в ручейке.

— Ты собираешься использовать те же чары, что и тогда, на сэра Джерарда? — подала голос Мадрон. — Они длятся недолго. Я говорила тебе использовать Ядву, но ты меня не послушала.

Гита сердито поднялась и, подойдя к шалашу, уставилась на лежащую внутри старуху, которая чуть приподнялась на постели из сухого папоротника.

— Я тебе говорила, я не применяла к нему чары. Он хотел меня. И взял бы меня в жены, если бы не его мать.

Старуха хрипло рассмеялась. Слепые глаза обратились в сторону Гиты — Мадрон точно чувствовала, где стоит дочь.

— Ему нравилось спать с тобой детка, но мужчина знатного происхождения никогда не возьмет в жены знахарку, даже рожденную свободной, если конечно, его не околдовать. Я предупреждала тебя, просто раздвинуть ноги — недостаточно, чтобы поймать самца вроде него, нужны силки покрепче.

— А ты всегда была против, чтобы он взял меня в жены, — резко ответила ей Гита. — Боялась, что я оставлю тебя гнить в одиночестве в твоей халупе, чтобы ты померла от голода и все про тебя позабыли бы.

— Ты была уже слишком стара, чтобы шляться как влюблённая девчонка. Кроме того, когда леди Анна запретила ему даже подходить к тебе, ты довольно быстро расквиталась за обиду.

Гита вздернула голову.

— Я всего лишь сказала правду.

— Это уж точно, но нужно ли было говорить правду?

Гита отвернулась, шагая между деревьями, не особо задумываясь, куда идёт, наверное, хотела уйти от Мадрон и ее слов. Но она знала, что никогда не сможет этого сделать. Двадцать лет назад Мадрон произнесла те же самые слова, они засели внутри Гиты, словно ленточный червь, и не давали покоя.

Когда-то Джерард любил ее. Она в этом уверена. Она была его первой любовью, и хотя он был младше на шесть лет, но что значила эта разница в возрасте — говорили они друг другу. Она привела его к первым робким прикосновениям, их тела впервые соединились в теплой влажной траве жарким летним вечером. Однако уже после нескольких встреч, когда она помогла ему открыть все тайны наслаждения своим и его телом, он брал её с бешеным исступлением.

Отстранившись друг от друга, обессиленные и счастливые, они лежали, глядя сквозь ветви деревьев вверх, на звёзды. Он называл ей незнакомые и странные имена созвездий, которые знал из книг — Дева, Лев, Скорпион. Она учила его называть звёзды именами, которые передавали из поколения в поколение — добрые знакомые имена: Путь мёртвых, Плуг, Лебедь. Они слушали уханье сов, зовущих подруг, крик козодоев и лай лисиц. А потом он снова обнимал её, и тогда они больше не видели и не слышали ничего, кроме жара своих сердец.

После того, как о них узнала его мать, Джерард не приходил много недель. Когда же он наконец появился, Гита была безумно рада — за то, что ослушался мать, она обожала его ещё больше. Она бросилась к нему, обхватила руками, поцеловала. Но Джерард взял её за плечи и отодвинул от себя.

— Я не могу. Я пришёл только сказать, что скоро женюсь — как только отец вернется со Святой войны. Я подумал, тебе следует знать. Я был обручён с ней ещё ребёнком.

— Обручён? — ошеломлённо повторила она. — И всё это время, шепча мне, что любишь, ты был обещан другой?

Он потупил глаза.

— Я едва знаком с этой девушкой, мы не встречались с самого детства. Я думал, ты понимаешь — все мужчины в моём положении... Кроме того, ты ведь знала, у нас с тобой не было будущего, мы просто приятно проводили время.

— Приятно! — вскрикнула она.

Джерард пытался остановить яростный поток гневных слов, зажимая ей рот, но она укусила его до крови. Он выругался, зажимая под мышкой руку. Он стал говорить другие слова, утешать, успокаивать, но Гита ничего не слышала. Она больше не хотела ничего слышать. Она бесновалась и кричала, и когда он ушёл, она думала о заклинаниях и ядах, в равной мере желая приворожить его и отравить, но в итоге так ничего и не сделала.

Мадрон права, ей следовало привязать Джерарда к себе с помощью Ядвы. Она могла так приворожить его, что он женился бы на Гите, несмотря на целую армию матерей. Но что толку привязывать к себе мужчину с помощью магии? Какая радость лежать в его объятьях, зная, что это не его выбор и он не понимает, что делает? Какое удовольствие просыпаться каждое утро, боясь, что сегодня чары рассеются, и когда он откроет глаза, в обращённом на тебя взгляде ты увидишь лишь отвращение?

Нет, Гита не желала так усмирять свою боль. Встречая холодный серый рассвет после многих бессонных ночей, она смогла придумать только одно, что отомстит за ее боль. Месть не вернёт ей Джерарда, но она накажет его страшнее, чем это способна сделать любая земная сила. Ведь так всегда учила дочку Мадрон — вкус мести слаще, чем вкус любви.

***

Люс провела Элену к первой из гостевых комнат, как их здесь называли. Она распахнула дверь и принялась распахивать ставни, чтобы впустить в комнату свежий воздух раннего утра.

— Тебе лучше начать отсюда. Расправь постели, проверь, что лампы наполнены маслом, а фитили подрезаны. Потом повороши камыш на полу, подсыпь немного свежей травы. Матушка любит порядок. Масло для ламп и мешки с травами для пола найдёшь во дворе, в кладовой.

Комната, прошлой ночью наполненная довольным хрюканьем, утром была пустой и тихой, только в дальнем конце ещё храпела какая-то пара. Они спали, сцепившись друг с другом, совсем голые, наброшенный плащ едва прикрывал зад девушки, положившей ногу поверх паха клиента. В отличие от комнаты, где Элена провела ночь, здесь имелись невысокие перегородки, отделявшие лежанки друг от друга — не ради уединения, поскольку отсеки были открыты со стороны узкого прохода, а чтобы хоть немного защититься от зимних сквозняков, а также чтобы клиенты случайно не задевали друг друга и не скатывались друг на друга в порывах страсти.

Люс опустилась на ближайшую кровать и, зевнув, свернулась поудобнее.

— Начинай, Холли.

Неуклюже двигаясь в одолженной Люс слишком большой юбке, Элена принялась разглаживать покрывала в первом отсеке.

Она почти наслаждалась работой — той, что она делала каждый день, обычной женской работой по дому. Но это не её дом — нагнувшись, она почувствовала сладко-солёный запах от пятен на покрывалах, резкую вонь пота, заглушённую мускусным ароматическим маслом. Элена отшатнулась, руки задрожали. Неужто чужак продержит её здесь, среди этих пятен и запахов, до тех пор, пока её волосы не провоняют ими, как у Люс?

Элена огляделась, стараясь успокоиться, пытаясь найти хоть что-то, не кричащее о том, что происходило в этой комнате. Она заметила приколоченную к стене у двери длинную доску, разделённую на квадраты, и в каждом было что-то вроде картинки. Любопытство заставило её подойти ближе. Она застыла на минуту, не в силах постичь то, что видит, потом отвернулась, залившись краской. Элена услышала хихиканье Люс. Девушка соскользнула с кровати и, обняв Элену за плечи, заставила снова обернуться к доске.

— Смотри, это то, что мы предлагаем.

В каждом из маленьких квадратов была грубо нарисованная фигурка, иногда две, а иногда и три, изображавшие людей в различных странных позах. Элена была неопытна в сексе, но всё же выросла в естественном окружении, среди плодовитой природы. Ещё не выучив названий животных, она уже видела петухов, вспархивающих на спины кур, баранов, спаривающихся с овцами, жеребцов, покрывающих кобыл или даже других жеребцов. Она смеялась над парнями и девчонками, кувыркающимися на пастбище. Все эти ежедневно повторяющиеся хрипы, стоны и крики казались естественным проявлением жизни.

Соития людей в крестьянских домах или даже в Большом доме не слишком отличались от случек животных — поспешные, спрятанные под одеялами. Звуки приглушались из страха побеспокоить детей, родителей или какого-нибудь вспыльчивого соседа по кровати. Воображения там не требовалось, достаточно лишь естественного стремления, жажды и похоти. Однако Элене предстояло узнать, что праздный человеческий ум способен создавать очень странные фантазии, которые никогда не придут в голову петуху или собаке.

Люс кивнула, указывая на доску.

— Мы принимаем здесь много иностранцев — моряков, торговцев и тому подобных. Мы не всегда понимаем, чего они хотят, так что они могут просто показать здесь. И знаешь, с некоторыми местными парнями мы тоже используем эту доску. Стоит им прийти сюда, как из их убогих голов исчезают все слова, и они начинают лепетать как младенцы. — Она ласково улыбнулась. — У меня тут на днях один парень даже не мог припомнить, кого он заказывал, женщину или мальчика.

— Мальчика?

Люс махнула рукой.

— Мальчики работают в другой комнате, за следующей дверью. Здесь некоторым клиентам не нравится видеть мужчин с мальчиками. Смешно, — добавила она, словно про себя, — то, что вызывает у одного мужчины восторг, у другого вызывает рвоту.

— Я думала, те мальчики — сыновья здешних женщин.

— Все они чьи-то сыновья, — фыркнула Люс. — Немало отцов и матерей продают сыновей сюда, на работу. Но они не наши, хотя некоторые женщины для них больше матери, чем те, что у них были.

Элена прикрыла глаза от стиснувшей голову внезапной боли. Что стало с её собственным сыном? Что с ним сделала Гита? Он сейчас в безопасности, или знахарка продала его? И не окажется ли он в конце концов в таком вот месте? Она была почти рада, что оказалась здесь, как будто этого достаточно, чтобы ублажить небеса и защитить от этого сына. Элене хотелось верить — раз это произошло с ней, значит такого не случится с её сыном. Но в глубине души она понимала, что это не так. И женщину, и её ребёнка легко убить вместе, так часто случалось, однако она упорно цеплялась за ту же мысль — я делаю это, чтобы защитить его.

И почему смертные считают страдание платой, способной купить справедливость или спасение? Мы, мандрагоры, усвоили мудрость наших отцов — жизнь даётся тебе почти даром, если умеешь украсть, если же нет — можешь страдать сколько угодно, но этим не приобретёшь для себя ничего, кроме боли.

Взглянув ещё раз на доску с картинками, Элена не смогла скрыть отвращения. Теперь, глядя на Люс, она пыталась представить, что из этого делает она.

Люс помрачнела, увидев выражение лица Элены.

— Не стоит тебе насмехаться над нами. Ты и сама ведь тоже здесь, верно?

— Но я не стану этого делать! — сказала Элена.

— Ты удивишься тому, что сможешь сделать, когда заставят. А если прогнёшься немного, киска, можешь даже получить от этого удовольствие.

Элена почувствовала, что краснеет — Люс точно угадала её мысли. Но она всё ещё не могла вообразить, как можно проделывать такое с незнакомцами. Она не смогла бы и не станет. Она ведь на самом деле замужем. Она никогда не будет такой, как Люс. Да ей и не понадобится. Совсем скоро, может даже сегодня, появится Рафаэль и заберёт её отсюда куда-нибудь в безопасное место. Она не останется, не будет жить здесь, как другие девушки. Сегодня, или, может быть, завтра, за ней придёт Рафаэль.

Пытаясь не смотреть на доску с завораживающими картинками, Элена занялась чисткой и уборкой, изо всех сил стараясь сосредоточиться на разглаживании, встряхивании, рассыпании, выравнивании — на повседневной работе, от которой дома, в Гастмире, ей хотелось побыстрее избавиться. Теперь Элена вцепилась в неё с яростью нищего, сжимающего свою единственную монетку.

Люс улыбалась про себя — она прекрасно понимала страх Элены. Ей довелось увидеть немало девушек, входящих в Матушкин дом, и Люс знала — на всё нужно только время. Пусть Элена привыкает понемногу, думала она. И потому Люс не стала говорить, что эти простые и безликие комнаты — всего лишь общие помещения, предназначенные для самых бедных — нищих ремесленников и прыщавых девственников-подмастерьев, моряков и бродячих торговцев, которые хотят эля, мяса и женщин — именно в таком порядке. Сюда приходили и мелкие клирики, у которых после долгих часов мрачной службы на латыни разыгрывались такие нечестивые фантазии, что они не смели исповедовать их никому, кроме шлюх.

Однако были здесь и другие, тайные комнаты, они пока неизвестны Элене, но ей предстоит их узнать. О да, в своё время, как приходится узнавать любому смертному, что в каждой душе есть свои тёмные и потаённые уголки.


Седьмой день после новолуния, июль 1211 года

Вербена.

Это древнее магическое растение, друиды почитали его не меньше омелы. Христиане говорят, что ее прикладывали к ранам Христа на кресте, и тогда из нее потекла святая вода. Считают, что она оберегает от зла и останавливает кровотечение. Тем не менее, ведьмы и колдуны часто используют ее в заклинаниях как приворотное зелье, а если вор приложит ее к надрезу на руке, то сможет открыть любой замок.

Если смертный страдает от опухоли, ему следует разрезать корень вербены пополам и повесить одну часть на шею, а другую высушить у очага. Когда корень сморщится у огня, скукожится и опухоль. Но смертный должен хранить высушенный корень в безопасном месте, иначе враг или злой дух, желающий ему худого, украдет корень, бросит его в воду, и тогда корень снова раздуется, как и опухоль.

Смертные верят, что если бросить вербену в воду для купания, они познают будущее и получат всё, чего желает сердце.

Но осторожней! Срывать вербену нужно только в определенные фазы луны. Нужно читать заклинания и оставить на том месте пчелиные соты в качестве компенсации за вред, причиненный земле, когда из нее выдрали такое священное растение. За всё, вырванное из земли, нужно платить, ибо если этого не сделать, плата будет взята силой.

Травник Мандрагоры


Маленькая птичка  

Еще до того как Рафа провели в комнату Матушки, голова у него закружилась от усыпляющего тепла и тяжёлого запаха мускусного масла, которое Матушка Марго втирала в свои блестящие чёрные волосы. И хотя снаружи ярко светило солнце, ставни на окнах, как обычно, были плотно закрыты.

Комнату освещали насаженные на острия толстые свечи на стенах. Под острия слоями стекал, капая на пол, расплавленный воск, а стены, обрастая желтоватой плесенью потёков, как гниющее дерево грибами, с каждым днем всё больше покрывались жиром и становились неровными. На столе уже стояли бутыль вина и два кубка, а рядом с ними — подносы с холодным мясом, зажаренной птицей, сыром и фигами.

Раф догадывался, что Матушке стало известно о его появлении задолго до того, как он спрыгнул из седла на её конюшенном дворе. Щелчком унизанных кольцами пальцев она указала гостю свободное кресло на противоположном конце узкого стола, и Раф послушно опустился в него, оказавшись лицом к лицу с хозяйкой. Кресло Матушки, более высокое, чем у Рафа, было снабжено деревянными ступеньками спереди, чтобы крошечная женщина могла в него забраться. Хотя Раф знал — она всегда усаживалась до того, как Тальбот проведёт к ней гостя.

По правде говоря, слово "кресло" казалось для этого предмета слишком скромным, он гораздо больше походил на трон — спинку и подлокотники украшали резные фигуры, напоминавшие змей, раскрашенные жёлтым и чёрным с вкраплениями золота. Алые языки гадюк, свисавшие на проволочках, трепетали при малейшем движении обитателя кресла. Глаза змей были инкрустированы кусочками изумрудного стекла. По крайней мере, Раф предполагал, что это стекло — ведь даже Матушка вряд ли могла позволить себе настоящие изумруды. Зелёные змеиные глаза поблескивали в дрожащем свете свечей, словно следили за жертвой, сидящей в кресле напротив, вызывая у Рафа ощущение тревоги — казалось, змеи готовы в любую минуту броситься вперёд и укусить.

Мать Марго подвинула к нему бутыль, и Раф налил в свой кубок тёмно-рубиновой жидкости.

— Явился повидать свою голубку?

Раф вздрогнул от неожиданности, расплескав вино, и губы Матушки изогнулись в улыбке.

— Она... в добром здравии? — спросил Раф.

Матушка пожала плечами.

— В первую неделю была лёгкая молочная лихорадка, но уже прошла. Сильная девушка, эти полевые работницы всегда такие. И довольно неплохо работает, делает, что поручено. Нет! Не волнуйся, — Матушка подняла коротенькую руку, предупреждая вопрос, который он уже готов был задать. — Только уборка и тому подобное, никаких клиентов — до тех пор, пока мы не узнаем, какие у тебя на неё планы.

Матушка лукаво взглянула на него, вытащила из собранных чёрных волос украшенную камнем булавку и принялась выцарапывать грязь из-под острых ногтей.

— Дело в том, что я не могу вечно держать здесь девушку, которая годится только для уборки. У меня хватает женщин не первой свежести, клиентов у таких уже немного, так что они рады прибраться здесь вместо того, чтобы бродить по улицам. Они верно служили мне много лет, и я не могу выгонять их ради новенькой. Этой твоей девушке придётся начать зарабатывать деньги, причём немалые. Я очень рискую, укрывая здесь беглянку, когда Осборн назначил жирный куш за её голову. — Матушка Марго подвинула к себе деревянный поднос, воткнула свою булавку в крошечную тушку жареной певчей птички, изящно поднесла мясо к губам и целиком сунула в рот. Тонкие косточки хрустнули под острыми зубами. — Если её узнает кто-то из моих клиентов...

— С какой стати? — возмутился Раф. — До сих пор она ни разу не выбиралась из своей деревни, а деревенским, что приезжают на рынок, твои цены не по карману.

Матушка безмятежно улыбнулась в ответ, показывая на накрытый стол.

— Мы даём клиентам то, чего они хотят, а они за это платят. В Норвиче полно лакомых кусочков, шлюху здесь можно купить не дороже, чем кубок эля. Но при этом легко столкнуться с такими сюрпризами, за которые ты вовсе не платил.

Раф знал — так и есть. Что бы не говорили о Матери Марго, её клиентам не случалось, проснувшись, обнаружить, что украден кошелёк, или очнуться проданным в рабство на пиратском корабле.

Откинувшись назад в своём змеином гнезде, Матушка пристально наблюдала за гостем.

— Так что же ты собираешься с ней делать, мастер Раф? О ней уже спрашивали многие клиенты — с такими рыжими волосами она довольно заметна. Знаешь, как говорят мужчины — пламя сверху означает жаркий огонь внутри, и многие уже готовы платить хорошие деньги, чтобы утолить жажду.

Раф тут же вскочил на ноги.

— Сейчас же закрой свою грязную пасть!

Он выбросил вперёд руку, чтобы схватить её горло, но забыл о длинной золотой булавке. Раф вскрикнул — острие с безошибочной точностью вонзилось в его ладонь.

— Держи себя в руках, мастер Раф, — с довольным видом сказала Матушка, глядя, как он слизывает выступившую кровь. — Сядь. Налей ещё вина, съешь мяса. Голодные мужчины всегда действуют слишком поспешно.

Морщась от боли и гнева, Раф неохотно вернулся на место, оторвал кусок жареной утки и сунул в рот. Он продолжил есть в гробовом молчании, пока, наконец насытившись, не оттолкнул поднос.

— А теперь, — сказала Матушка, — давай говорить о деле.

Она говорила так спокойно, что если бы не ноющая от укола булавкой рука, Раф решил бы, что ему привиделась эта дикая вспышка ярости.

— Ты отправил сюда эту девушку, мастер Раф, зная, чем я занимаюсь. Что ж, должно быть, у тебя были на это причины. Ведь если бы тебя волновала только её безопасность, она сейчас могла бы уже быть во Фландрии. Но тогда тебе её не достать, верно?

— Не совсем так. Я думал только о безопасности девушки, именно поэтому и не пытался отправить её за границу. Пришлось бы ждать несколько дней, пока найдётся корабль, чтобы забрать её с побережья, а Осборн уже через несколько часов поставил в гавани свой дозор.

Матушка откинула голову, заходясь от смеха.

— Не пытайся меня надуть. Мы оба знаем — если бы ты заплатил, Тальбот мог провести на корабль хоть целый бордель, и никто бы не заметил.

Раф покраснел от гнева.

— Как может крестьянка, никогда прежде не бывавшая дальше полей поместья, позаботиться о себе в чужой стране? Умрёт через месяц — окажется нищей на улице, а то и чего хуже.

— Доят коров и работают в поле повсюду одинаково. Мы оба знаем — она легко нашла бы работу. Так что давай не будем зря тратить слова. — Матушка больше не улыбалась, глаза зло заблестели. — Ты хочешь, чтобы здесь она была у тебя под рукой. Но если остаётся у нас — пусть отрабатывает своё содержание. Я десять раз могла взять на место Элены кучу девушек, которые рады делать, что я им велю, за крышу над головой и еду.

— Ты мне должна, — рявкнул Раф. Да если бы не я — твоего брата повесили бы в Святой земле и ты никогда бы его не узнала. Я поклялся тебе, что никогда не скажу ему, кто ты, и до сих пор держал слово. Ведь мы оба знаем — как только Тальботу станет известно, что вы с ним родня, он сейчас же решит, будто он здесь хозяин. Он потребует долю от прибыли, и гораздо больше, чем просто долю.

Матушка улыбнулась, хотя её глаза оставались холодными и жёсткими.

— Не стану отрицать, эта старая обезьяна мне полезна. Но мы оба знаем, за прошедшие двадцать лет я сполна с тобой расплатилась. Я отдала жизнь за жизнь, и больше ничего не должна. Поэтому если твоя девчонка не принесёт мне хорошей прибыли, я её вышвырну. — Матушка наклонилась вперед и взяла с подноса фигу, не сводя немигающих глаз с Рафа, словно хотела убедиться, что он понял каждое её слово. — Наши родители умерли, когда я была ещё младенцем, а Тальботу не исполнилось и десяти. Как он и говорил тебе, отец успел отдать его капитану корабля в оплату долга. Меня взяли к себе дядя с женой, рассчитывая сделать служанкой, как только я подрасту достаточно, чтобы держать метлу. Но когда они поняли, что я никогда не вырасту, меня продали первому же человеку, согласному заплатить круглую сумму, чтобы спать с уродцем. Знаешь, некоторые мужчины хотят попробовать все типы женщин, прямо как те, кто, оказавшись на пиру, не успокоятся, пока не попробуют все блюда. Им по вкусу всё, что чересчур необычно или причудливо, — карлицы вроде меня, женщины без рук или ног, великанши, еврейки, мавританки или альбиносы. Некоторые мужчины думают, что если женщина выглядит столь необычно, то между ног у неё тоже что-то особое. — Матушка сжала фигу в кулачке так сильно, что по руке побежал сок. — Мне повезло, если можно так сказать. У человека, который меня купил, были деньги, и у его друзей тоже. А я не была дурой. Я поняла, что есть только два пути: сопротивляться, зная, что меня всё равно возьмут силой, или делать всё добровольно с улыбкой. Вытягивать из них каждый пенни, исполняя то, чего они хотели, и даже такое, о чем и мечтать не могли. С тех пор как мне исполнилось двенадцать, я выживала и богатела, предоставляя мужчинам то, что они желали, и порой это были такие желания, о которых у них не хватило бы духу рассказать на исповеди. Я узнала мужчин лучше, чем они сами себя знают, так что поверь мне, мужчина не станет прятать свою драгоценную цыпочку в лисьем логове, если не думает, что его курочка на самом деле - лиса. Так что, осознаешь ли ты или нет, мастер Раф, но раз ты привел эту девочку сюда, в публичный дом, значит веришь, что она может стать одной из нас.

Раф наклонился к столу, обхватив руками голову, пытаясь справиться с кипящей внутри яростью. Он чувствовал себя словно в ловушке между двумя готовыми к бою армиями. Он всей душой хотел сохранить Элену в безопасности, чистой и незапятнанной, такой, как увидел в тот день, когда привёл её к телу Джерарда. Но она изменила ему с Атеном. Раф мог представить каждую деталь. Он представлял это много раз, — какое-то поспешное потное лапание в вонючем хлеву или конюшне. И если она раздвигала ноги перед этим безмозглым юнцом, кто знает, не было ли у неё других?

Даже если и так, убеждал себя Раф, он простил бы Элену, если бы только она доверяла ему. Почему она не могла принести дитя к нему, если хотела избавиться от ребёнка? Ведь он предлагал ей, глупой девчонке, деревенской простушке, свою любовь и защиту, а она даже не снизошла до его предложения. Он знал, стоило только бросить Матушке несколько монет, и Элена была бы его, и он мог бы делать с ней всё, что угодно, и сколько угодно. Старой фурии нужны лишь деньги. Но даже сейчас, после всего, чем он рискнул ради Элены, он не мог этого сделать. Он не смог бы видеть на её лице гримасу отвращения, если бы она увидела его обнажённым, насмешку в её глазах, издёвку на этих пухлых губах. Он не мог заставить себя взять её силой, зная, что потом она его возненавидит.

Довольная улыбочка тронула губы Матушки. Она подвинула бутыль с вином поближе к гостю.

— А сейчас, мастер Раф, позволь мне поделиться с тобой своими планами на девчонку.

***

Немногие джентльмены посещали заведение Матушки сразу после полудня, большинство из них были заняты собственными делами. Женщины пользовались этим затишьем, некоторые спали, другие стирали или чинили белье, или прихорашивались, готовясь к вечеру, к приходу ранних посетителей. Но Элена, закончив убираться в комнатах, всегда проводила послеобеденное время в дворовом садике. Чаще всего она бродила среди вербены и дубровника, лаванды и бергамота, прикасаясь юбками к кустам, чтобы избавиться от запахов. Частенько она выдёргивала сорняки или обрывала засохший цвет, помогая растениям. Это не было частью ее обязанностей, но она очень скучала по полям и лесам своей деревни, в которую, как она думала, ей уже не вернуться.

Когда Элена работала в поле, ещё до того, как мастер Раф забрал её из молотильни, она позволяла себе жаловаться на непосильную работу — рыхление и посадку, жатву и сбор урожая. Но тогда она не понимала, насколько свободна — она могла любоваться широким голубым небом, белыми кораблями облаков, неторопливо плывущими по небесному морю, смотреть, как беспокойные стайки грачей кружатся вокруг раскачивающихся на ветру деревьев. Куда не брось взгляд, во все стороны раскинулась земля, окрашенная всеми оттенками коричневого и зеленого, чем дальше, тем цвета становились все бледнее, пока не сливались с небесным океаном. Но здесь она не видела ничего, кроме высоких стен внутреннего двора, которые ограничивали небо над головой синим квадратом, похожим на раскроенный лоскут ткани, который вот-вот обметают, сошьют и свернут.

Там, в Гастмире, она могла уйти одна собирать ежевику или хворост, отыскать тихое местечко и послушать трели чёрного дрозда или свист ветра в камышах. Но здесь её днём и ночью окружали женщины, которые вечно болтали, смеялись или храпели. Из-за всего этого она тосковала по деревенским просторам, но было ещё кое-что, чего она желала больше всего: встречи с Атеном. Какими же драгоценными были те минуты, когда они гуляли вместе, взявшись за руки, под огромным звездным куполом ночного неба, и тогда ей казалось, что они одни во всем мире. С кем теперь он гуляет под звёздами? Слезы навернулись на её глаза. Почему Атен не попытался отыскать ее? Или ему уже все равно, что с ней случилось?

Должно быть, она пробормотала это вслух — из-за обложенной дёрном скамейки, на которой цвели ароматный фиолетовый чабрец и дикая душица, показалось испуганное личико. И тут же исчезло.

Элена на цыпочках обошла её и увидела мальчика, сидящего в траве за скамейкой, он прижал колени к подбородку, крепко обхватив их руками.

Он беспокойно взглянул на нее, а затем снова опустил голову, наверное подумав, что если не смотреть на девушку, то она его и не заметит.

— Прячешься? — С улыбкой спросила Элена, но мальчишка молчал.

Не обращая внимания на жару, остальные мальчишки неистово гоняли на усыпанной гравием дорожке мяч, сплетённый из ивовых прутьев. А когда одна сторона брала верх над другой, тишину оглашали крики радости и недовольства. Элена присела на дерновую скамью, наслаждаясь мгновенно окутавшим её облачком сладких ароматов смятого чабреца и душицы. Но мальчик даже не пошевелился. Чуть наклонившись, она нежно прикоснулась к непослушной копне светло-пепельных волос. Они были шелковистыми и мягкими, как у младенца, как у ее сына. Мальчик отдернул голову.

— Разве ты не хочешь погонять мяч, или тебя не принимают в игру?

Он не подал вида, что слышал. Элена смотрела на розовые щёчки — всё, что удалось рассмотреть в его лице.

— Я... я Холли. — Она ещё не привыкла к этому имени, и другим девушкам нередко приходилось кричать три, а то и четыре раза прежде, чем она понимала, что обращаются к ней.

Мальчик медленно поднял голову, и при взгляде на ребёнка Элену пронзила боль. Она увидела синие, как васильки, глаза, длинные золотистые ресницы. Нежное лицо портил только маленький серебристый шрам над бровью. Её огорчило не само это лицо, а застывшие, мёртвые глаза, словно полностью отрешённые от мира. Ребёнок походил на ангела, но напомнил Элене старые сказки о вставших из гроба мёртвецах, что бродят по свету, не узнавая никого и ничего.

— А у тебя есть имя? — ласково спросила она.

Несколько мгновений мальчик смотрел сквозь неё, словно она была призраком сада. Затем разжал руку и внимательно посмотрел в ладонь, будто там мог быть написан ответ.

— Ф.. ин...ч - произнес он, хлопая в ладоши при каждом слоге, будто бы имя было вбито в него, звук за звуком.

— Финч, зяблик — хорошее имя, - ободряюще улыбнулась Элена. — Ты давно здесь, Финч?

Его лицо ничего не выражало, казалось, он не понял вопроса о времени.

Элена не видела этого ребенка раньше, но возможно, он просто прятался. Интересно, сколько ему лет, семь, восемь? Трудно сказать — он казался очень маленьким, но пальцы длинные и тонкие, почти как у юноши. А как выглядел бы её сын в этом возрасте? Она тихонько запела, как будто укачивала собственное дитя.

Зелен и синь

      Дили ди

      Лаванды склон

Тебя я люблю

      Дили ди

      В меня ты влюблен

Она почувствовала как что-то коснулось ног, и, взглянув вниз, увидела, что мальчик осторожно склонил к ней голову, словно настоящая птица, готовая вспорхнуть при малейшем движении. Элена не шевелилась и продолжала петь.

Помощь зови

      Дили ди

      Работа не ждет

Кто сено гребет

      Дили ди

      Кто в гору идет

Финч подался ближе, уткнувшись лицом в ее ноги.

Птицы поют

      Дили ди

      Ягнята шалят

Наш здесь приют

      Дили ди

      В сене – мир и уют

Она перестала петь и какое-то время они сидели неподвижно, Элена на скамейке, покрытой тимьяном, а маленький Финч — на земле. Оба погрузились в свои мысли, не слыша ни криков играющих детей, ни жужжащих над розами пчел.

Элена вздрогнула, когда белое облако закрыло солнце, бросив тень на сад.

— Хочешь, покажу секрет? — внезапно спросил Финч и выпрямился.

— Конечно, — ответила Элена, ласково улыбнувшись. — Это твоё сокровище?

Ещё с детства она знала, что у всех детей есть секретные сокровища — скорлупа яйца дрозда, речной камешек, галька, сияющая как рубин, острый черный зуб дракона, — и все это тщательно спрятано от глаз взрослых.

Финч помотал головой.

— Это не мой секрет. Пошли, я покажу. Только никому не говори. — Он взял ее за руку маленькой теплой ладошкой и потянул за собой.

— Ах вот ты где, киска. Я тебя везде искала, у меня кое-что для тебя есть.

Как только Элена обернулась к направлявшейся к ней через сад Люс, маленькая ладошка тут же отпустила её руку. Она глянула вниз, чтобы сказать что-нибудь Финчу, но мальчик уже исчез.

— Матушка послала меня передать, что к тебе посетитель, ты будешь рада его увидеть.

Радость наполнила Элену, на лице засияла восторженная улыбка.

— Атен, это Атен? Где он?

***

Раф нетерпеливо расхаживал по комнатушке и наконец неуклюже устроился на стуле с высокой спинкой. В комнате было не много мебели. Один угол занимала широкая кровать, но к счастью, её закрывали тяжёлые, кое-где потертые шторы. В другом углу расположилась длинная низкая скамья, а в третьем стояла высокая деревянная рама, с которой свисали кожаные ремни. Раф с отвращением взглянул на нее. Он догадывался, какие орудия могли скрываться за пологом кровати, достаточно насмотрелся на обнаженные мужские спины с рассеченной до костей кожей, чтобы считать порку приятной забавой.

Он безрадостно оглядел комнату. В тот день, когда он выбрал Элену из круга молотящих женщин, чтобы она съела кусочек хлеба с солью, мог ли он предвидеть, что это приведёт её сюда? А если бы Раф выбрал другую девушку, результат был бы тот же? Его с самого детства мучил вопрос - можешь ли ты выбирать что-то по-настоящему или за тебя уже всё предрешено.

Когда Рафу было шесть лет, отец косил, и коса наскочила на лежавший в траве камень. Вот и все. Этого оказалось достаточно, чтобы изменить весь ход жизни Рафа, просто обычный камень оказался в неудачном месте. Лезвие косы отскочило от камня и глубоко порезало ногу отца, рана загноилась, и мать Рафа испугалась, что муж умрёт.

Соседка божилась, что Святой Георгий обязательно поможет бедняге, стоит лишь матери Рафа попросить его о помощи. И тогда мать решила совершить паломничество в аббатство, где хранилась фаланга пальца святого, и пожертвовать янтарное ожерелье, которое получила в день свадьбы, чтобы заручиться помощью святого. Она настояла, чтобы Раф отправился с ней и помолился за здоровье отца.

Раф с матерью вышли из дома, прежде чем солнце взошло над холмами. Они достигли аббатства в вечерней прохладе, как раз к началу вечерней службы, и вместе с толпой прихожан поднялись по высоким белым ступеням в храм. Как только Раф вошел в это огромное здание, он сразу же позабыл о жажде и голоде. Он как вкопанный застыл в дверях с открытым ртом, не в силах оторвать взгляд от грандиозного зрелища.

Деревенская церквушка, где он пел в маленьком хоре, была расписана яркими красками — изображениями ангелов и святых, которые брели по знакомым полям и парили над такими же домишками, как и их собственный. Но здесь стены и колонны, устремившиеся ввысь, украшала роспись со сценами рая и ада, сотворения мира и Страшного суда. С огромного купола на него глядели ангелы, и сам Господь, воседающий на золотом троне, казалось, оглядывал всю церковь. Его темные миндалевые глаза пристально смотрели прямо в глаза Рафа.

Раф, слишком занятый осмотром храма, и не заметил, как хор начал петь псалмы, пока певчие не затянули магнификат [23]. Он никогда не слышал таких голосов в деревенском хоре, они звучали гораздо мелодичнее, выше и звонче, чем у любого мальчика. Не обращая внимания на мать, которая яростно шипела, призывая его вернуться, Раф стал протискиваться сквозь толпу прихожан, пока не оказался в первом ряду. Но всё равно не смог ничего разглядеть из-за резной ширмы. Пригнувшись, он стал пробираться вперёд, огибая её, пока не увидел тех, кто издавал эти прекрасные звуки. Раф увидел монахов и послушников, преклонивших колени в молитве, но неземная музыка исходила не от этих простых созданий. Он покрутил головой и увидел собравшихся вместе певчих. Некоторые из них — юноши, другие — мужчины, должно быть, такого же возраста, как и его отец, с чисто выбритыми лицами.

Звуки, которые они издавали, вызывали дрожь благоговения и восторга, мурашки пробежали по спине Рафа. Он замер, устроившись на корточках в тени, и слушал. Наконец, когда служба закончилась, монахи ушли, а небольшая группа безбородых певчих, смеясь и болтая, начала быстро расходиться через свою собственную узкую дверь. Раф во все глаза глядел на них, мотая головой, как собака с больными ушами — он не мог поверить, что эти девичьи голоса могли принадлежать мужчинам. Женоподобные мужчины покидали церковь. Последний из них оглянулся и посмотрел прямо в тот тёмный угол, где прятался Раф, а потом улыбнулся и подмигнул. Только демон мог бы разглядеть мальчика в тёмном углу. Испуганный Раф вскочил на ноги и с криком побежал обратно к матери, не обращая внимания на удивлённо оглядывающихся прихожан.

Мать, поглощённая беседой с одним из священников, пришла в ужас и устыдилась за сына, устроившего святотатство в таком священном месте. Священник нахмурился, пристально глядя на Рафа.

— Это и есть тот мальчик?

— Да, святой отец, но клянусь, обычно он ведет себя хорошо. Просто никогда раньше...

Но священник взмахом руки заставил ее умолкнуть. Он схватил мальчика за подбородок и повернул его лицо к огню свечей. Казалось, увиденное его удовлетворило. Он провел пальцами по горлу Рафа, по груди, животу и паху.

Священник крепко сжал у него между ног. Раф извивался, пытался вырваться, но мать крепко его держала.

Наконец, священник выпрямился.

— Многообещающе, весьма многообещающе, — сказал он матери Рафа, и та радостно улыбнулась в ответ.

Священник снова взглянул на Рафа.

— А теперь, мальчик, встань на колени и помолись о выздоровлении твоего отца. Молись искренне, ведь Господь узнает, если ты был рассеян и не молился от всего сердца. Мальчики, огорчающие Бога, попадают в ад, ты же знаешь об этом? Но Святой Георгий услышит молитвы чистых и безгрешных детей.

Мать Рафа заставила его встать на колени перед множеством тоненьких зажжённых свечей. От них исходил такой сильный жар, что Рафу казалось, будто его лицо тает, оплывая как воск.

— Ты слышал, сынок, молись за своего отца. Он надеется на тебя.

Если они чисты и без греха. Казалось, тяжкий груз отцовской болезни навалился на худые плечи Рафа. Все совершенные им грехи закружились вокруг в отблеске свечей, огненные бесенята словно насмехались и подшучивали над ним. Украденные персики; ложь о том что он работал, а сам в это время лазал по деревьям; порванная рубашка, которую он попытался утаить; бесчисленные вечера, когда он клялся, что молился, а на самом деле не делал этого. Он стоял на коленях, а все его страшные злодеяния скакали вокруг, вращали глазами и не обращали внимания на его молитвы.

Когда на следующий день они вернулись домой, малыш Раф был уверен, что отец уже мертв. Драгоценное янтарное ожерелье матери, которое теперь украшало реликварий святого, принесено в жертву напрасно. Святой Георгий отказался слушать, потому что Раф согрешил. Господь, должно быть, убьет его отца в назидание Рафу. Мать разрыдается. Семья умрёт от голода. И всё это, все страдания в мире — его вина.

Но его отец не умер. В конце концов он полностью выздоровел, и маленький Раф чуть не кричал от радости, что никто в деревне не узнает, какой он грешник. Он думал, что избежал божьей кары, но оказалось, что это не так. Спустя два года вся семья вернулась в церковь того аббатства. И только в тот день, когда родители отдали его священнику, Раф понял, что он, как и янтарное ожерелье матери, стал частью её сделки с Богом — сын в обмен на жизнь мужа.

Лишь тогда ему рассказали, откуда у смертных мужчин такие высокие ангельские голоса. И только тем утром в аббатстве он наконец понял, зачем его искалечили.

***

Дверь распахнулась, в потоке солнечного света в комнату ворвалась Элена. Медные волосы сверкали на солнце, а на лице сияла такая пылкая радость, что Раф чуть не вскочил и не бросился к ней. Но едва взглянув на него, девушка отпрянула, блеск в глазах тут же угас. После короткого замешательства, она попыталась улыбнуться, но Раф знал — это просто вежливая улыбка, которая причинила ему больше боли, чем он мог представить.

Элена выглядела намного лучше, чем в последний раз, когда он посадил ее, дрожащую, в мокрой одежде, в лодку. Она казалась опрятнее, и даже слегка поправилась — в доме Матушки Марго девушки питались гораздо сытнее и разнообразнее, чем на деревенской диете из грубого хлеба, бобов и трав, к которой привыкла Элена. Страх и страдание, отражавшиеся на ее лице в ту ночь, когда он спас её, исчезли, теперь она снова выглядела моложе своих шестнадцати лет. Рыжие волосы больше не заплетены в косы, а свёрнуты в узел и заколоты на затылке, хотя, как и остальные здешние девушки, Элена не прикрыла их сеткой или вуалью. И одежда на ней другая. Простое серое домотканое платье сменило другое, зелёное, спадающее до середины икр, поношенное, но из хорошей ткани, из-под него виднелась белая льняная оборка. Низкий V-образный вырез надёжно сколот дешёвой оловянной булавкой. Откуда Элена всё это взяла? Уж точно не у Матушки Марго — если бы Матушка добилась своего, булавка была бы расстёгнута, соблазнительно открывая выпуклую грудь, как фрукты на лотке торговца.

Кого Элена надеялась увидеть в этой комнате? Кому предназначался этот восторженный взгляд? На этот вопрос Раф получил ответ, едва девушка заговорила.

— Ты видел Атена? Он здоров? Он знает, где я? Он пытался разыскать меня, когда узнал, что я сбежала? — Она лепетала, как возбуждённый ребёнок, не дожидаясь ответов. — Это только Джоан думала, что я убила своё дитя. Знаю, в глубине души Атен в это не верил, он просто тоже слишком испугался и не стал с ней спорить. Он отказался свидетельствовать против меня на суде, а значит, знал, что я сказала правду. Он знает, я никогда ему не лгала.

При имени Атена лицо Элены светилось. В её глазах Раф видел не только надежду — нечто большее, отчего сжималось сердце. Перед ним явно была влюблённая женщина. Рафу случалось и раньше видеть такое, но нежный и полный желания взгляд никогда не обращался к нему. Элена всё ещё любила никчёмного Атена, даже теперь, после того как этот бесхребетный олух позволил своей мамаше обвинить её перед мерзавцем Осборном. Даже предательство Атена не привело Элену в чувство.

Рафу на мгновение захотелось изменить своё решение, сказав Элене правду — твой драгоценный Атен мёртв, повешен вместо тебя. Раф представил, как сморщится это возбуждённое личико, на глазах выступят слёзы, и она, рыдая, бросится за утешением в его объятья. Но взглянув опять на лицо девушки, он понял, что даже знание о смерти Арена не избавит её от любви к этому мальчишке. Знание принесёт ей лишь отчаяние и чувство вины, этого самому Рафу пришлось вынести слишком много, он не мог позволить ей так страдать.

Он поднялся, и, отвернувшись от Элены, перевёл взгляд на освещённый солнцем сад за открытой дверью.

— Я пришёл сказать, что тебе пора самой начинать зарабатывать на жизнь. Матушка Марго — добрая женщина, но она не может держать тебя здесь, если ты не работаешь.

— А я думала, ты пришёл забрать меня отсюда, — в её голосе послышалось недоумение.

Раф резко захлопнул дверь, обернулся к ней и раздражённо заговорил:

— Ты в самом деле вообразила, что я пришёл забрать тебя? Ты — беглая крестьянка, признанная виновной в убийстве. Да, знаю, ты утверждаешь, что невиновна, но в глазах закона ты — осуждённая женщина. Ты ведь не собираешься рассказать мне, что нашла ту знахарку, она может вернуть ребёнка и очистить твоё имя?

Элена горестно повесила голову.

— Похоже, нет, — сказал Раф. — Осборн назначил за тебя награду. Объявил сбежавшей от правосудия, волчьей головой. Любой англичанин имеет право убить тебя на месте и потребовать денег за твою голову. Поверь, Осборн предложил столько, что никто и минуты сомневаться не станет. И как думаешь, кто возьмёт тебя к себе и спрячет?

— Я думала... монастырь... — бессильно пробормотала Элена.

— Ты что, забыла, что на всю Англию наложен интердикт? Где ты найдёшь священника, чтобы скрепить клятву? Где возьмёшь приданое, чтобы стать монахиней? А если тебя не допустят к монашескому сану, ты станешь там только служанкой, и монастырь не сможет тебя защитить. Они отдадут тебя Осборну.

Раф увидел, что Элена дрожит, и лишь тогда понял, как она напугана. Он глубоко вздохнул и постарался говорить помягче.

— Тебе нужно пробыть здесь год и ещё один день. Если до тех пор тебя не найдут, ты будешь считаться не крепостной крестьянкой, а свободной женщиной... — Он смущённо умолк. Что он может ей сказать? Нужно ли говорить правду — быть объявленной свободной само по себе мало что значит. И если она не докажет свою невиновность, возможно, никогда не уйдёт отсюда. Раф подошёл к девушке, остановился, глядя на неё сверху вниз, и нежно погладил щёку — как отец, успокаивающий дочь. — Нужно смириться с тем, что ты останешься здесь по меньшей мере на год. Но за год многое может измениться. Кто знает, может, эта твоя знахарка вернётся обратно с ребёнком. Однако, — твёрдо добавил он, — тебе придётся отрабатывать своё содержание.

— Я работаю, — сказала Элена. — Чищу и убираю, делаю всё, что скажут.

Раф снова опустился в кресло напротив, остановив на девушке мрачный взгляд.

— Это не то, что Матушка называет работой. Это плата только за еду, но не за риск, который она принимает, держа тебя здесь. Ей нужно, чтобы ты начала зарабатывать.

Он смотрел на руки Элены, не решаясь взглянуть в её широко распахнутые синие глаза. Когда-то в Святой земле он видел, как сарацины привязали руки и ноги человека к четырём диким арабским жеребцам. Кони, одновременно пущенные всадниками в галоп в разные стороны, разорвали вопящую жертву на куски. Сейчас Раф чувствовал, что с ним происходит то же самое. Часть его хотела заставить Элену страдать за то, что предала его с Атеном, что отказалась доверять, за отвращение, которое он видел в её глазах, когда бы она ни взглянула на него.

Он хотел сделать её шлюхой, какой она и была — грязной и униженной. Хотел, чтобы мужчины смотрели на Элену с презрением — так же, как она на него. Однако мысль о том, что другой мужчина станет ее лапать, о чужом потном теле рядом с этой нежной плотью, казалась Рафу невыносимой. Даже теперь ему больше всего на свете хотелось защищать её, чтобы только к нему она обращалась за любовью и утешением. Он хотел сохранить её чистой и неприкосновенной — теперь, когда Атен мёртв, он снова мог представить, что это так. Они с Эленой связаны чем-то более прочным, чем брачные обеты — почему же она этого не чувствует? Он проглотил застрявший в горле комок и попытался говорить сухо и по делу.

— От тебя не ждут работы с простыми клиентами — это самое большее, чего я смог добиться от Матушки Марго. Но когда время от времени к ней заходят особый посетитель, ты будешь уделять ему внимание.

— Уделять внимание? Что... что это значит? Что я должна буду делать? — голос Элены задрожал.

— Без сомнения, Матушка Марго и этот джентльмен будут каждый раз объяснять тебе, что делать. У всех мужчин разные аппетиты.

— Аппетиты... — растерянно повторила Элена.

Она что, нарочно притворяется глупой? И он должен это повторять?

— Не изображай невинность, девчонка, рявкнул Раф. — У тебя был ребёнок, так что нечего притворяться, будто не знаешь, что происходит между мужчиной и женщиной. Или теперь ты скажешь, что это было непорочное зачатие и твой ублюдок чудесным образом вознёсся на небо? И поэтому ты не можешь его найти?

Прежде чем Раф успел понять её намерения, щёки Элены вспыхнули от ярости, и она влепила ему пощечину. Раф изумлённо замер, глядя на неё. Уже во второй раз за этот вечер он позволил женщине застать себя врасплох и напасть. Неужто он растерял своё воинское чутьё? Матушку Марго Раф знал уже давно и мог ожидать, что она станет защищаться. Но ни один крепостной никогда прежде не позволял себе ударить его, тем более женщина. Рафу потребовалась пара мгновений, чтобы понять — Элена кричит на него, сжимая кулаки от ярости.

— Может, я и не свободнорождённая, но и не шлюха. Я не стану спать ни с кем, кроме Атена. Он мой муж. Он знает, что я не убивала его сына, и будет ждать меня, пока я не смогу доказать всему миру свою невиновность. И я не предам его! Нет!

Раф схватил запястье девушки, притянул её к себе, крепко сжал другой рукой её лицо, наклонившись так, что его рот оказался у её губ. Элена изворачивалась и пыталась вырваться, скривившись, как будто думала, что он пытался ее поцеловать.

Раф сжал её крепче и медленно, чтобы заставить её услышать, и произнёс:

— Ты будешь в точности исполнять то, что велит Матушка Марго, всё, о чём она попросит. И ты станешь делать это с улыбкой на хорошеньком личике, потому что если Матушка не получит своих денег так, то добудет их иначе. Откажешься — она сдаст тебя Осборну и получит свою награду. Осборн тебя повесит, и на этот раз побега не будет. И я давно знаею Осборна — прежде чем повесить, он заставит тебя страдать так, что ты и представить себе не можешь. А то, что ты помолвлена с Атеном, не помешает ему попользоваться тобой для собственного удовольствия, вообще-то, это даже добавит ему радости.

— Но Атен... — чуть слышно простонала Элена.

— Атен уже в других объятиях! Поверь мне, Атен тебя не ждёт!

Он почувствовал, как обмякла девушка в его руках, и опустил её на скамью. Элена дрожала, но не разрыдалась, как ожидал Раф, так что он невольно восхитился ею за это.

— Это моя кузина Изабель? Атен с Изабель, да? — спросила Элена, пристально глядя на него.

Раф не ответил, и девушка, похоже, сочла это подтверждением. Лжёт ли молчание? Возможно, оно — самый худший обман, и видит Бог, за свою жизнь Раф не раз в таком провинился.

Элена не сводила взгляд с бесцельно блуждающей по стене мухи.

— Изабель не долго уживётся с Джоан, та всегда звала её шлюхой. Джоан её живо выставит вон.

— Ты меня не слушаешь, — выкрикнул Раф. — Он не станет больше тебя ждать. Прекрати разыгрывать из себя дурочку и решись наконец делать то, что тебе говорят. И поверь, ты всё равно это сделаешь, а по доброй воле это будет значительно легче.

Элена дрожала так, что Раф боялся, как бы она не развалилась на куски. Он опустился перед девушкой на колени, ласково взял её холодные руки.

— Послушай, всё, чего Матушка хочет от тебя — только чтобы ты время от времени была любезной с богатым купцом или капитаном корабля. Неужели это так уж трудно? Разве лучше, чтобы тебя насиловал или мучил этот ублюдок Осборн? По крайней мере, так ты останешься жива. Поверь, ничто на этом свете не стоит так дорого, как жизнь — ни твоя невинность, ни честь, ни даже твоя любовь к Атену. Если ты умрёшь непрощённой, задыхаясь на конце верёвки — для тебя не будет больше ничего, кроме бесконечного страдания и мук, на целую вечность. Что бы ни случилось, ты должна крепко, обеими руками держаться за жизнь, и не важно, чего это стоит. Ты должна оставаться живой для меня, Элена. Мне нужно, чтобы ты жила.


Ночь полнолуния, август 1211 года

Розы.

Если смертному приснится красная роза, он получит любовь, к коей стремится его сердце, но если ему приснится белая роза, это дурной знак, несущий только печали в любви. Если девушка хочет вернуть неверного возлюбленного, она должна срезать три розы в канун Иванова дня. Первую ей нужно закопать под тисовым деревом, вторую - в свежей могиле, а третью положить под голову во время сна. Через три ночи ей следует сжечь эту розу, пока от нее не останется лишь пепел. Ее возлюбленного будут мучить мысли о ней, и он не будет знать покоя, пока к ней не вернется.

Если девушка желает найти свою настоящую любовь, в Иванов день она должна срезать бутон розы и спрятать его до Рождества, а тогда, если он по-прежнему яркий и ароматный, носить его с собой, и бутон вырвет из ее рук ее суженый. Но если бутон скукожится и побуреет, ей следует опасаться за свою жизнь, ибо это дурное предзнаменование.

Белые розы - знак молчания, ибо Купидон дал священную розу Гарпократу, богу молчания, чтобы он не открыл любовные тайны Венеры, матери Купидона. А потому люди благородного сословия вырезают или рисуют розу на потолке над обеденным столом или вешают белую розу на потолочную балку, когда проводят встречу, в знак того, что ни одно слово не должно покинуть это место.

Смертные говорят "под розой", когда хотят сохранить разговор в тайне. Но остерегайтесь, смертные! Мы, мандрагоры, всё видим и всё откроем, когда придет время, ибо роза не имеет силы закрыть нам уши или рты. В конце дней мы сломаем молчание богов и смертных, ибо разве не рождены мы в крике?

Травник Мандрагоры


Вызов  

— Пора, — сказала Мадрон.

Её молочно-белые глаза обращались в сторону Гиты, как будто старуха могла видеть дочь в темноте, читая все её мысли.

Гита ворочалась в жёсткой постели из папоротника, пытаясь не обращать на мать внимания. Как только дело сделано, им надо двигаться вперёд, а Гите было так хорошо здесь. Ей совсем не хотелось тащиться в город. Она его ненавидела. Люди там глядят с подозрением, словно ты собираешься их обокрасть — если, конечно, не пытаются ограбить сами. Дышать там нечем, а люди кричат и толкаются. Из-за глупого гомона их голосов не слыхать ничего, даже собственных мыслей.

— Вынеси меня наружу, — голос Мадрон звучал жалобней, чем обычно.

Гита со вздохом поднялась на ноги. Стояла тёплая ночь, и ей не понадобилось накидывать шаль поверх грубого поношенного платья. Она склонилась над матерью, и старуха обхватила руками её шею. Гита подхватила её на руки и, низко склонившись, вынесла из хижины. Мадрон была легкой, словно мешок с рыбными костями, но её худая рука держала шею Гиты хваткой такой же крепкой, как зимний лед. Гита осторожно поместила ее в центр поляны. Старуха подняла голову и повернула лицо к яркой луне, будто чувствовала её холодный свет.

Она ущипнула Гиту за руку.

— Принеси мне кости и терновый прутик.

Гита вернулась в хижину, принесла всё это и положила на колени матери. Теперь потребуется более сильная магия, чем яблоко с колючками, потому что у них не было принадлежащих ему вещей, которые они могли бы использовать против него.

Воздух в лесу был неподвижным и тяжелым. Из-за листвы деревья казались лохматыми. Они окружали поляну, как огромные немые тролли, молча наблюдая за мерцающими в вышине звездами: Медведица и Лебедь, огромный изогнутый мост звезд, по которому уходят души мертвых. Джерард когда-то говорил, что нужно называть его Млечный Путь, но теперь он, должно быть, узнал настоящее имя, ведь его душа идёт сейчас тем путём. Гита это видела.

Мадрон сидела на корточках на поляне. Распущенные волосы отливали серебром в лунном свете, кожа - жемчугом. Терновым прутом она обвела себя кругом на покрытой ковром из листьев земле. Затем сделала на круге четыре пометки. Посторонний мог бы не разобрать грубо начертанные символы, но Гита хорошо их знала, ведь мать научила её этим символам еще в младенчестве: змей обозначал землю, рыба - воду, птица - воздух, а саламандра - огонь. Лунный свет разливался по очерченным линиям на земле, наполняя их серебром. Мадрон этого не видела, но Гита знала, что мать могла чувствовать их так же хорошо, как и руками.

Мадрон пошарила в сумке и вытащила тонкую косточку, длиной не больше женской ладони. Она поместила её перед собой, потом вынула из рукава маленький пучок трав, связанный алой нитью, - барвинок, заячья капуста, вербена, аконит и смертоносная беладонна. Мадрон положила пучок поверх косточки, так что получился наклонный крест. Наконец она обратила незрячие глаза на Гиту, протягивая ей руку.

— Подойди, нужно встать внутри круга, иначе ты не в безопасности.

Гита осторожно перешагнула через начертанные на лесной земле знаки, стараясь не нарушить круг. Затем присела за спиной матери в ожидании.

Старуха запрокинула лицо к луне. Она начала бормотать древние, давно забытые миром слова, которым женщины обучали своих дочерей с тех пор как летает сова, а волк охотится. По коже Гиты побежали мурашки.

Бормотание Мадрон стихло, и в залитую лунным светом рощу вернулась тишина, твердая и прозрачная, словно стекло. Облако заслонило луну, погружая поляну во тьму. Лес затаил дыхание.

Земля вокруг них задрожала, затряслась, словно по ней мчалась тысяча лошадей. Когда облако вновь обнажило луну, Гита увидела нечто, поднимающееся перед ними, у самой границы круга. Из-под земли появилось облачко тумана, выталкивая вокруг себя землю, как первый росток травы. Потом столб тумана вырвался из чёрной земли с тонким воплем, похожим на крик новорожденного. Столб вращался, кружил, и по лесу шёл низкий стон, словно по веткам блуждал ледяной зимний ветер, но деревья не шевелились. Стон перерос в вопль, который становился все выше и выше, пока тьма не завибрировала болью. Затем вопль внезапно оборвался. Перед ними стоял голый младенец, настолько худой, что ребра торчали как шпангоуты разбившегося судна. Губы ввалились, обнажая беззубые десны, а пустые глазницы чернели тёмным огнем. Мадрон обратила к дочери незрячие глаза.

— Он пришел? Ты его видишь?

Гита не могла отвести взгляд от стоящего перед ней крошечного тельца.

— Он здесь, Мадрон, младенец здесь, — прошептала она.

Старуха подняла сложенные вместе кость и пучок трав и направила на стоящую фигуру.

— Дух, я приказываю тебе привести Хью из Роксхема. Приведи его к нам.

Тельце бросилось к ней, скрюченные пальцы левой руки напрасно царапали воздух, будто ребёнок пытался что-то схватить. Правая нога отсутствовала.

— Приказываю тебе, — повторила Мадрон. — Приведи Хью из Роксхема. Ты должен доставить его сюда. Ты должен его привести!

Существо сделало ещё шаг к ней, подбираясь к протянутой кости, но отпрянуло, словно обожглось, как будто воздух внутри круга горел.

— Дай мне, дай мне! Это моё. Моё!

Мадрон подняла голову, повторяя слова в третий раз.

— Приказываю тебе костью твоего тела, приведи нам Хью из Роксхема. Ступай, иди сейчас же. Ка![24]

Как только она произнесла последнее слово, тельце задрожало и упало наземь. На мгновение Гита решила, что оно собирается скрыться обратно в землю. Но на её глазах пепельно-восковая кожа младенца начала покрываться волдырями, как будто из неё вылезали личинки, покрывая тело от черепа до ступней. На коже проступили мягкие белые перья. Младенец поднял голову, и в тёмных пустых глазницах блеснули две черные жемчужины. Пара длинных крыльев развернулись по бокам, захлопала, бледное существо безмолвно взмыло в воздух. Над ними пронеслась амбарная сова, на мгновение заслонив раскинутыми крыльями луну, потом развернулась и поплыла прочь над тёмной кущей деревьев.

Опустошенная Мадрон откинулась назад, обернулась к Гите.

— Готово. Отнеси меня обратно в хижину. Ты знаешь что делать, когда он придет.

Гита наклонилась чтобы поднять мать.

— Ты уверена, что он придет, Мадрон?

— Он придёт. Рано или поздно его потянет к нам.

Гита уложила мать в хижине, вернулась, прошла под деревьями, посеребренными лунным светом. Она достала из-под сорочки спрятанное на груди сморщенное яблоко и вытащила еще один шип. Может, это впустую? Должна ли она терпеливо ждать, пока подействуют чары Мадрон? Шестое чувство подсказывало Гите, что нужен ещё один маленький трюк с яблоком. Что-то от неё самой. Она бережно положила шип на угли вечернего костра. Крошечный огонёк пламени вспыхнул и заплясал во тьме, и по спине Гиты пробежала дрожь наслаждения. Она наблюдала, как он горит — она любила смотреть, как они горят.

***

Зевая и пытаясь расправить ноющие плечи, Рауль плёлся через внутренний двор к лестнице, ведущей в Большой зал. Свет факелов, закреплённых на стенах, мерцал и поблёскивал на неровном булыжнике, так что и не поймёшь, куда ступить. Господи, как он устал и измучился! Зад весь в синяках, плечи болят после целого дня в седле. Рауль ещё и проголодался, однако не был уверен, что не заснет, прежде чем успеет поесть.

Услыхав топот ног по ступенькам, он поднял голову — как раз вовремя, чтобы увидеть спускающегося вниз Осборна. Рауль мысленно застонал. Он знал, что обязан повидать Осборна этой ночью, чтобы вручить послание, но надеялся выпить хоть кубок-другой вина прежде, чем придётся вести разговор. От дорожной пыли горло пересохло как старая кожа.

Осборн столкнулся в ним на нижних ступенях.

— Ну, и как поживает король?

Рауль потёр пересохшее горло.

— В добром здравии. Его величество выглядит вдвое моложе своих лет, и настолько же энергичнее. В дурном настроении... — Рауля передёрнуло от воспоминаний.

О королевских вспышках ярости ходили легенды, и Рауль в полной мере ощутил немилость Иоанна, когда пришлось признаться, что до сих пор не удалось установить личность ни одного из пособников врагов Англии. И ему ни за что не хотелось бы повторить этот опыт. Король чуть умерил гнев, лишь когда его самая последняя любовница, милая и добросердечная девушка, жеманно улыбаясь Раулю, напомнила его величеству, что "Святой Катарине" не удалось высадить своих пассажиров на берег исключительно благодаря храбрости и преданности Рауля.

Это произошло совершенно без его участия. Рауль даже не слышал об этом корабле и его французском грузе, пока не вернулся ко двору, так что он понятия не имел, кто предупредил людей короля, однако противоречить слухам не собирался. И только это спасло его голову от полной меры королевского гнева. Рауль вздохнул. Он не годился для этой работы — шнырять повсюду, разоблачать шпионов и предателей. Всё, чего он желал — достичь достойного положения при дворе, а единственное, что ему хотелось разоблачать — грудь какой-нибудь привлекательной юной девушки вроде этой любовницы короля, чье тело просто молило о насилии.

Осборн выдернул его из мечтаний.

— Давай же, приятель, расскажи, что сказал король?

Рауль извлёк из сумы свиток пергамента, скреплённый тяжёлой восковой печатью.

— Его величество поручил передать тебе это, но мне известно, о чём там говорится — такие сообщения разосланы по всей Англии. Иоанн созывает на совет преданных ему лордов. Он намеревается выработать планы на случай, если Филипп попытается высадиться на берег. Вам с братом и другим испытанным в боях военачальникам велено присутствовать. Король ждёт вас к себе в трёхдневный срок.

— Чёрт возьми! — Осборн яростно сжал кулаки.

Но должно быть, он увидел испуг на лице Рауля, поскольку тут же добавил:

— Разумеется, я сочту за честь послужить королю в таком деле. Но я только сегодня кое-что узнал и надеялся лично принять в этом участие.

Осборн на мгновение прикусил губу, потом его лицо прояснилось.

— Иоанн не приказывал тебе явиться?

Рауль попытался скрыть дрожь. Он не спешил показываться на глаза королю в его нынешнем настроении.

— В отличие от тебя, я никогда не участвовал в битвах. Его величеству от меня было бы мало толку.

— Значит, вместо этого ты можешь оказать мне услугу.

Осборн окинул взглядом темнеющий двор. В канделябрах ещё горело совсем немного свечей — большинство обитателей поместья уже отошли ко сну. Однако он всё равно оттащил Рауля от лестницы в угол двора, подальше от всех дверей или окон.

— Сегодня вечером я получил весть от шерифа из Норвича. Один из его людей слышал, будто после того, как моя беглая крестьянка удрала отсюда, её отвезли на лодке в Норвич, и она до сих пор где-то в городе. Я хочу, чтобы завтра ты первым делом отправился туда, может, удастся её отыскать.

При мысли об ещё одном дне в седле, каждая ноющая мышца и каждая кость в теле Рауля протестующе вопила.

— Милорд, неужто шериф не может приказать своим людям найти её?

— Этот тип — ленивый никчёмный болван, который только и думает, как наполнить свой кошелёк. Он говорит, рыжих девчонок в Норвиче полно, как птичьего дерьма, а людей, чтобы стучаться в каждую дверь в городе, у него не хватит. Так что придётся тебе этим заняться. Я бы отправился сам, но король...

— Но я в глаза не видел этой девчонки, — возмутился Рауль. — Как я найду её, если даже люди шерифа не могут?

— Человек, который принёс мне весть, сказал, что слышал разговор в таверне. Он назвал её "Адам и Ева". В то местечко частенько заходят все пройдохи, жулики и воры Норвича — ну, так он сказал. Найми там жильё. Выпей с ними. Заигрывай с местными шлюхами. Покупай завсегдатаям их мерзкое пойло, чтобы залили свои чёртовы глотки и болтали свободнее. Мне всё равно, что ты станешь делать, просто найди ту девчонку. Я не позволю крестьянам в этом поместье считать, что можно меня оскорбить и остаться в живых.

Лицо Рауля слегка прояснилось. Что ж, пить и таскаться со шлюхами — это он неплохо умеет. В конце концов, две недели в Норвиче могут оказаться совсем не плохими. А если он не сумеет найти ту девчонку — всегда можно сказать Осборну, будто видели, как она удрала из города на телеге или в лодке.

Взбираясь по ступеням в свою кровать, Рауль всё ещё улыбался. Он представлял стройное, гибкое тело любовницы короля, такой восхитительно юной и беспомощной. Да, он заслуживает небольшой передышки, и если в Норвиче девки хоть вполовину соблазнительны, как та королевская шлюха, подобная работа уж точно доставит ему удовольствие.


Первый день после полнолуния, август 1211 года

Лиса.

Некоторые смертные ведут свой род от лисиц, и если кто-то в семье при смерти, множество лис собирается вокруг дома. Укушенный лисой смертный проживет только семь лет.

Тот, кто хочет обрести мужество, должен носить лисий язык, он наделит храбростью. Тот, кто хочет излечить опухшую ногу, должен носить лисий зуб.

Промытая в вине и высушенная лисья печень облегчит кашель. Если в смертного вонзился шип, нужно на ночь приложить к занозе лисий язык, и тогда на заре заноза выйдет.

Настойка пепла лисицы на вине исцеляет смертных от печеночных колик. Купание в воде, где сварили лису, облегчает подагру, а если лысый протрет плешь лисьим жиром, у него снова отрастут волосы.

Ведьмы могут принимать обличье лис, и часто во время охоты лиса вдруг исчезает, и охотник обнаруживает на ее месте лишь старуху.

Ибо хотя ее плоть исцеляет, смертным следует опасаться лису, ведь она - символ дьявола, и ежели лиса перебежит дорогу, это дурное предзнаменование, за ним последует беда.

Травник Мандрагоры


Клетка  

За огромным деревянным столом, вытащенным на середину внутреннего двора поместья, маленький тощий писец Осборна походил на беспомощного неоперившегося птенца. Болезненно-бледный человечек нервно передвигал книги счетов и пергаменты с одного конца стола на другой, потом начинал подсчитывать свеженаточенные перья в своём горшке, как будто точное количество имело жизненно важное значение.

Осборн раздражённо постучал по столу рукоятью кнута, чтобы привлечь внимание писца.

— Я хочу, чтобы чтобы вся арендная плата была выплачена сегодня, полностью и без отговорок. Те, кто не может платить, в тот же день покинут дома или мастерские. Это же касается и земельных наделов — кто не может заплатить ренту за землю, тот её лишается.

Писец открыл было рот, чтобы возразить, но при виде угрожающе сдвинутых бровей Осборна хорошенько подумал и энергично закивал в знак того, что и не собирался возражать. Раф тоже молчал. Несколькими неделями ранее он пытался спорить, но понял, что от этого Осборн действует ещё более беспощадно. Так что лучше молчать, игнорируя его приказы. Некоторые просрочки платежей удалось бы скрыть, если бы можно было надеяться, что этот мелкий писака станет держать рот на замке и не настучит своему хозяину. Но Раф был уверен — писца удастся уговорить, когда Осборн отправится в путь.

Осборн обернулся к Рафу — словно прочёл его мысли.

— Не забудь послать людей пройти по деревне, напомнить всем, что сегодня Ламмас [25].

— Сомневаюсь, что в деревне найдётся хоть новорожденный младенец, не знающий, какой сегодня день. Все деревенские считают дни до того, как смогут вывести свой скот на луга, на общие пастбища — от многих животных уже остались кожа да кости, а трава так вытоптана, что и пасти негде.

— Значит, им следует научиться заготавливать корм скотине, — сказал Осборн. — Но проследи, чтобы рвение выводить скот на пастбище не заслоняло для них главного долга — мне. Этим утром мы с братом отправляемся с визитом по воле короля, а ты в моё отсутствие обеспечишь, чтобы собрали всё, до последнего пенни. За все потери я спрошу с тебя. Так что тебе лучше проследить, чтобы каждый явился с тем, что должен, а если кто слишком болен или слаб,чтобы явиться лично — надеюсь, ты пройдёшь по их домам и принесёшь плату.

Осборн рассматривал Рафа, пытаясь разглядеть хоть искру возмущения, но тот постарался остаться невозмутимым.

— Ты слышал, что я сказал, мастер Рафаэль?

Раф позволил себе выдержать вызывающую паузу, потом спокойно ответил:

— Да, милорд, я вас слышал.

Хлыст дрогнул в руке Осборна. Раф понял предупреждение, но в отличие от писаря, не отступил. Он был рад, что леди Анна отправилась с визитом к заболевшей кузине, иначе она непременно попыталась бы выступить в защиту крестьян, а Осборн ещё не забыл, как она бросила ему вызов в деле Элены и Атена. Ей нельзя больше его злить.

Осборн ещё раз злобно взглянул на Рафа, потом проревел привратнику:

— Хватит таращиться как идиот, бездельник. Пошевеливайся, открывай ворота.

Уолтер, уже целый час стоявший наготове, положив руку на засов в ожидании приказа своего господина, бросился действовать — поднял из скобок огромную балку и широко распахнул ворота.

Если Осборн надеялся увидеть толпу селян, жаждущих уплатить подать — его ждало жестокое разочарование. Пара стариков проковыляла к столу и ужасающе медленно принялась рыться в потрёпанных кошельках и отсчитывать пенни корявыми опухшими руками. Осборн с нарастающим раздражением наблюдал, как его писарь так же неспешно пересчитывает стариковские гроши, боясь ошибиться на глазах хозяина. Наконец, Осборн развернулся и зашагал обратно, к лестнице, ведущей в Большой зал. Взбираясь наверх, он хлестал по каждой ступеньке кнутом.

Хотя селяне, очевидно, отсутствовали, во дворе хватало суеты. Люди Осборна и слуги носились туда-сюда, таскали маленькие дорожные сундуки, готовили к поездке любимых соколов Осборна и собак Хью — ведь кто знает, как долго король продержит лордов при дворе?

Раф нехотя двинулся к Большому залу. Одна их его многих обязанностей — проверить, что ничего не забыто, и подстегнуть медлительных или неловких слуг. Теперь, когда в поместье находились братья, он всё сильнее ненавидел эту работу. Ему с трудом удалось скрыть радость от вести, что Осборн и Хью уезжают. Раф молился, чтобы король продержал их при себе хотя бы несколько недель, а то и месяцев, но, пожалуй, это было бы слишком большой удачей.

Раф остановился, увидев возле лестницы незнакомого парня, выделяющегося среди мальчишек из поместья.

— Эй ты, поди-ка сюда, — приказал Раф.

Парнишка обернулся, послушно сделал несколько шагов. Он был босой, одет в заплесневелые кожаные штаны и странную шапку из кожи угря, сидевшую на голове так плотно, что походила на чёрную лысину.

— Болотный житель? — спросил Раф. — И чего тебе тут надо?

— Пришёл повидать её светлость.

— Леди Анну? А с чего ты взял, что можешь просто явиться сюда и надеяться, что знатная леди тебя примет?

Мальчишка насупился, выпятив нижнюю губу.

— Я не сам пришёл, — сказал он. — Я принёс ей сообщение.

Раф схватил парня за руку и затащил в тень под высоким фундаментом.

— Ну, и кто тебя прислал? И что за сообщение?

Мальчишка упрямо вздёрнул подбородок.

— Он сказал, никому не говорить, окромя неё.

— Леди Анна уехала из поместья навестить больную кузину. Не вернётся дня три-четыре. — Раф быстро оглянулся на Большой зал. — Слушай меня, парень. Тут главный - лорд Осборн, он человек опасный и с леди Анной не в ладах. Если узнает, что она от него что-то скрывает — ей не жить. А теперь говори, что тебе поручили ей передать, я постараюсь, чтобы она узнала об этом, как только вернётся.

На лице мальчика отразилась тревога. Он переводил взгляд с Рафа на лестницу и обратно, явно прикидывая, кому доверять.

— Тогда будет уже слишком поздно. Он сказал, что должен получить от неё ответ сегодня ночью.

— Кто, парень, кто тебе это сказал? — спросил Раф.

Мальчик склонил голову на бок, как ворон, и хитро поглядел на Рафа.

— Он сказал, она даст мне серебряный пенни за это послание.

Раф схватил куртку парня и хорошенько его встряхнул.

— Если сейчас же не скажешь, я дам тебе подзатыльник, и это ещё пустяк по сравнению с тем, что с тобой сделает лорд Осборн, если увидит. Он с тебя шкуру до костей сдерёт, чтобы узнать правду.

Глаза мальчика округлились от испуга. Он попытался выдернуть из хватки Рафа руку, но не особенно успешно.

— Я скажу тебе, хозяин.

Он окинул взглядом двор, боясь, что их подслушивают.

— Там, на болотах, прячется человек. Говорит, ему нужно попасть на корабль во Францию, пока его не обнаружили. И ему сказали, что леди Анна поможет.

— Что за человек?

— Он не называл своё имя. — Выражение лица мальчика внезапно изменилось. — Чуть не забыл, — добавил он, — я должен отдать ей вот это.

Он пошарил под курткой и вложил что-то в руку Рафа. Это оказался маленький знак в форме колеса, символ святой Катарины. Сердце Рафа забилось сильнее. Может, этот человек на болоте и есть французский шпион? Спасся ли хоть кто-то из них при пожаре? Но откуда он знает Леди Анну и почему так уверен, что она станет ему помогать? Ведь и её муж, и сын воевали за Англию. Нет, она не предаст свою страну ради французов, только не она, Раф готов был поклясться в этом собственной жизнью. Тогда как же она во всём этом замешана?

Мальчишка протянул руку, напуганный, но твёрдо решивший получить обещанный пенни.

Раф выудил монетку из маленького кожаного кошелька на поясе. Глаза мальчика радостно сверкнули при виде серебряного пенни.

— Ты приплыл на лодке?

— В коракле [26], — ответил мальчик, не отводя глаз от монетки.

Раф закусил губу. Коракл парня не выдержит двоих, тем более когда один таких габаритов, как Раф.

— Есть одно место вверх по реке, где ее делит надвое островок. Знаешь, где это?

Мальчишка кивнул.

— Если встретишь меня там, у займища, на закате — этот серебряный пенни твой. Жди на дальней стороне острова, там кусты скроют тебя от дороги. Если проведёшь меня к тому человеку и обратно — получишь ещё один пенни.

Мальчик неохотно кивнул, провожая жадным взглядом скрывшуюся в кошельке Рафа монетку. Раф видел, что он разочарован и колеблется.

Станет ли он ждать? Мальчишке трудно набраться терпения на несколько часов. Вполне возможно, что он устанет и уйдёт, несмотря на обещанные деньги. С другой стороны, если дать ему пенни сейчас, мальчик может просто исчезнуть.

— Оставайся здесь, — приказал Раф.

Раф поспешил к кухне. К счастью, все там были слишком заняты, мешая что-то в котлах и изнывая от жара, так что никто не обратил на него внимания. Он схватил немного хлеба, лука и пару жирных бараньих котлет, поспешно завернул в кусок мешковины и вернулся к мальчику.

Раф сунул ему свёрток.

— Это чтобы ты не голодал, пока будешь ждать.

Мальчик заглянул в свёрток, и его рот широко растянулся в улыбке.

— Спасибо, хозяин!

И он всё ещё улыбался, выбегая за ворота.

***

Утро почти закончилось, а Элена всё сидела на покрытой дёрном садовой скамье. Она один за другим обрывала лепестки чабреца и душицы, стараясь надышаться их запахом, но аромат исчезал, едва она успевала его ощутить. Как будто пытаешься удержать в горсти туман. Элена знала — пора возвращаться, заканчивать уборку комнат. И не могла. К горлу подступали запахи пота и липких пятен, картины происходящего за этими перегородками душили Элену, приходилось выбегать из дома, и её тошнило в углу двора. Она не сможет лежать в тех стойлах. Она не станет там лежать, не может позволить взбираться на неё, касаться влажными губами её губ, трогать тело. Каждое утро, едва через ставни проглядывало солнце, её первая мысль была — вдруг это случится сегодня? Не сегодня, молю тебя, Пресвятая Дева, не дай им заставить меня делать это сегодня.

Все последние ночи после визита Рафа Элена почти не спала — стоило только закрыть глаза, и в её голове начинали роиться картинки. Атен в объятьях другой, мужчины, лапающие её тело, Осборн, шагающий к ней с петлёй в руках. Она снова и снова слышала барабанный бой слов: год и ещё один день, год и ещё один день!

Элена судорожно вздохнула и сорвала с сидения ещё одну травинку.

— Тебя обидел мужчина, — прошептал чей-то голос.

Она подпрыгнула от неожиданности. Сзади к ней подкрался Финч, да так, что она даже не заметила. Она покачала головой — горло сжимала судорога. Финч выдернул несколько острых травинок.

— Мальчиков они иногда обижают.

— И тебя? Они тебя обижают?

Жалость Элены к себе тут же растворилась в беспокойстве о нём.

Финч не ответил, продолжая рвать травинки. Потом поднял взгляд.

— Я могу показать тебе тот секрет.

Она попыталась улыбнуться.

— Не сейчас. Может, в другой раз.

Мальчик осторожно коснулся грязным пальцем её руки.

— Пожалуйста. Тогда ты не будешь грустить.

Элена уже была готова отказаться, но видела мольбу в его ярко-голубых глазах. А она слишком устала, чтобы придумывать причину отказа. Кроме того, это хоть немного отодвинет её возвращение к уборке. И она позволила малышу потащить себя — как ломовая лошадь позволяет вести себя слабому человеку.

Финч направился через двор, к комнатам, где мальчики развлекали клиентов. Элена вздрогнула, входя туда, и постаралась отводить глаза от отсеков. но комната пустовала — ещё слишком рано для клиентов. Финч остановился у одного из отсеков, отодвинул покрытую соломой лежанку и вытащил палочку. Сначала Элена решила, что это и есть его тайный клад, хотя что бы мальчик ни выдумал, в ней не было ничего особенного для игры. Но Финч двинулся дальше.

— Идём, подгонял он Элену. — Это там.

Она покорно последовала за его взъерошенной светлой головой до конца комнаты, к большой деревянной подпорке у стены. Финч подвёл её к нише за опорой. Элена уже убирала эту комнату раньше, но никогда не замечала, что там есть низенькая дверца, которую не видно из комнаты.

Мальчик оглянулся, проверяя, что они одни. Потом провёл пальцами по двери, нащупывая маленькое отверстие сбоку. Теперь Элена поняла, зачем понадобилась палка — Финч сунул её в щель, и с другой стороны звякнула упавшая щеколда. Дверь приоткрылась, мальчик скользнул внутрь и потащил за собой Элену — она едва успела пригнуться, чтобы не удариться головой о низкий дверной проём.

Она оказалась наверху широкой винтовой лестницы, уходящей вниз. Оттуда неслась ужасная вонь, от которой глаза начинали гореть и слезиться — запахи дерьма, мочи, гниющего мяса и ещё чего-то непонятного. На полпути вниз, на стене горел единственный факел.

— Идём, — прошептал Финч.

Он увидел, что Элена колеблется, и взял её за руку.

— Не бойся. Я за тобой присмотрю.

Элене ужасно хотелось бежать отсюда, и чем скорее, тем лучше, но она решила — если маленький мальчик не боится спускаться по этой лестнице, значит, там, внизу, нет ничего страшного. Опираясь рукой о стену, чтобы не упасть, Элена спускалась вниз. На шершавом камне каплями оседала сырость. Они прошли вниз мимо горящего факела, и она наконец ощутила под ногами твёрдую землю. Они оказались в длинном и узком пространстве, которое изгибаясь вело куда-то влево. Огонь факела на лестнице едва освещал первые несколько ярдов. Выложенный плитами пол немного наклонялся в направлении ямы возле лестницы, такой большой, что туда вполне мог провалиться человек. Вода со стен, собираясь в маленькие ручейки, сбегала вниз, громкий звук капель эхом отдавался в глубине чёрной пасти.

Но внимание Элены привлёк не шум капель. Она услышала за поворотом стены какое-то движение, словно кто-то шуршал соломой.

— Там кто-то есть? — прошептала она Финчу.

В ответ где-то впереди раздалось низкое, гортанное рычание. Элена бросилась назад, но Финч оказался проворнее. Он промчался мимо неё вверх по ступенькам, и на мгновение Элена испугалась, что это ловушка, он заманил её вниз, чтобы запереть, но спустя минуту мальчик вернулся с горящей камышовой свечой в руке, старательно прикрывая слабый огонёк от сквозняка. Он прошёл несколько шагов за поворот стены и поднял тускло горящую свечу.

— Посмотри сюда.

Свет проникал не слишком далеко, но что-то блеснуло в темноте — там вспыхнули два огромных светящихся пятна. Охваченная ледяным ужасом, Элена поняла, что это пара глаз. Глубокий утробный рык повторился и эхом разнёсся по комнате, как будто кто-то рычал в ответ из темноты.

Элена испуганно ахнула, бросилась бежать к лестнице, но поскользнулась на мокрых каменных плитах, споткнулась и шлёпнулась на пол. Она вскочила на ноги, попыталась схватить мальчика за руку и увести наверх, но Финч воспротивился.

— Ты ведь их и не разглядела как следует. Ничего, они не причинят тебе вреда. Они же в клетке. Видишь?

Он направился вперёд, Элена на дрожащих ногах — за ним, крепко ухватившись рукой за плечо мальчика, чтобы отдёрнуть его назад в случае опасности.

Финч отвёл влево огонёк свечи. У покрытой влагой стены стояла железная клетка, внутри, в тесноте, метался взад и вперёд огромный зверь. Пол клетки был усыпан большими обглоданными костями и, судя по смраду, огромным количеством навоза. Елена подошла ближе, стараясь получше разглядеть эту серую тень в свете чадящей камышовой свечи. Животное повернуло к ней голову и зарычало, обнажая острые белые зубы.

Элена только раз в жизни видела такого зверя, и тогда он безжизненно болтался на охотничьем шесте. Она тогда разочаровалась как ребёнок — то мёртвое создание выглядело не страшнее большой собаки. Но теперь, увидав зверя живьём, глядя как ходят по шкурой мускулы, ощущая жаркое дыхание и чувствуя остановившийся на ней взгляд горящих янтарных глаз, она впервые поняла, отчего люди вздрагивают, упоминая о волке.

Внезапно волк бросился к прутьям железной решётки. Элена отступила назад, на что-то наткнувшись. Она почувствовала, как что-то схватило её юбку, обернулась — и чуть не свалилась с ног при виде второй клетки.

Она никогда раньше не видела ничего подобного. Существо с рёвом вскочило на ноги, громадные лапы проскрежетали по решётке в дюйме от её лица. Огромную голову окружала грива желтовато-коричневой шерсти. Длинный хвост с чёрным кончиком бил по полу, выдавая злость. Элена выскочила из узкого пространства между клетками и бессильно прислонилась к стене подвала, слыша, как колотится сердце.

— Что это за зверь?

— Лев, — ответил чей-то голос. И это не был голос Финча.

У подножия лестницы стояла крошечная фигурка Матушки Марго. В руке она держала фонарь. Лицо, подсвеченное снизу, походило на ухмыляющийся череп. Финч с криком бросил камышовую свечу на пол и попытался спрятаться за Элену, цепляясь за её юбку.

— Правильно делаешь, что прячешься от меня, Финч, — угрожающе сказала Матушка. — Тебе не позволяли сюда ходить.

Мальчик негромко всхлипнул. Элена взяла его за руку.

— Ребёнок тут не при чём. Это моя вина. Я заставила его привести меня сюда. — Она пыталась говорить решительно, но до сих пор не могла отдышаться от испуга при виде этих тварей.

Матушка улыбнулась, явно не поверив ни слову.

— Здесь надо быть поосторожнее.

Она указала на огромную чёрную дыру в покатом полу подвала.

— Это — бездонный колодец. Говорят, купец, построивший этот дом, решил, что его юная невеста слишком много времени проводит со своим духовником. Он считал, что не так уж много у неё должно быть грехов для исповеди, а значит она совершает новые, и он точно знал, что не с ним. Поэтому он схватил молодого священника и бросил сюда, чтобы и он немного исповедался. Он опустил его в эту дыру, чтобы развязать язык, а когда через несколько часов вернулся и вытянул верёвку, обнаружил, что она оборвана. Жена торговца обезумела, услыхав, что священника утопили, и бросилась вниз вслед за ним. По крайней мере, так говорил всем купец — по его словам, это доказывало их вину. И кто знает, может, их кости до сих пор там, внизу.

Элену бросило в дрожь, а Финч крепче прижался к её юбке. Матушка глядела на них, по её губам скользнула довольная улыбка.

— Я не позволяю никому ходить сюда, ненавижу, когда моих бедных тварей раздражают и дразнят. Но раз вы уже здесь, можете посмотреть на них.

Она подняла фонарь, и Элена увидела, что в другой руке Матушка держит корзину. Она подошла к клетке волка, рычание сменилось радостным визгом. Матушка передала Элене корзину. Глядя, как легко, без усилий карлица её держит, Элена думала, что корзина совсем лёгкая — и неожиданно пошатнулась от её веса.

Матушка вытащила из корзины окровавленную сырую баранью голень и перекинула через прутья. Волк схватил мясо, утащил в дальний угол маленькой клетки и принялся глодать кость. Матушка обернулась к льву, тот возбуждённо заходил по клетке. Лев потёрся лохматой головой о прутья решётки, и прежде чем бросить мясо, она погладила грубую гриву. Огромная кошка улеглась на пол, зажав кусок в лапах и облизывая его шершавым языком.

— Значит, это лев? — прошептала Элена. — Но я видела львов на знамёнах, они совсем не такие.

— Наверняка золотого льва — флаг короля Ричарда, — усмехнулась Матушка. — Люди имеют привычку обожествлять тех тварей, которых боятся. Они помещают их на колонны, покрывают позолотой, поклоняются им и считают, что приручили. Но твари не становятся ручными. Звери и чудища, Бог или дьявол — всё едино, моя дорогая, все жаждут лишь одного — убить и разрушить. Не забывай об этом.

Матушка прошла дальше за поворот. Там стояли другие клетки. В одной бессильно хлопал крыльями орёл, в другой на корточках сидел бурый медведь, глядя на них злобными поросячьими глазками. Некоторые звери скрывались в тени в глубине своих клеток. Мех казался чёрным как сажа, и Элена почти ничего не могла разглядеть, только маленькие горящие в темноте глаза. А Матушка давала каждому порцию сырого мяса.

— Зачем вы их держите? — спросила Элена.

— Они мои стражи, мои питомцы. Но у них есть и другое предназначение. Они отрабатывают своё пропитание, как все мы здесь. И я люблю их, а они любят меня. Должны любить, ведь я для них бог. Я приношу им еду и воду, они это помнят. Кто знает, — усмехнулась она, — быть может, когда я опаздываю, они молятся мне. Panem nostrum quotidianum da nobis hodie — хлеб наш насущный дай нам на сей день.

В корзине оставался ещё один кусок мяса, и Матушка пошла дальше, подняв фонарь. Тварь в последней клетке не ходила нетерпеливо взад-вперёд, как другие звери, а сжалась в дальнем углу. Даже в свете матушкиного фонаря Элена не могла разобрать, кто это — голову как у льва закрывала масса спутанных тёмных волос, а лежащее тело наполовину зарылось в солому.

— Твой ужин, моя зверушка, — окликнула Матушка, бросая в клетку последний кусок окровавленного мяса.

Существо медленно подняло голову, и Элена прижала руку к губам — с почти совершенно чёрного от грязи лица на неё смотрели голубые глаза, без сомнения человеческие. Он был голый, но Элена почти не обратила на это внимания — тело словно покрывала одежда из грязи. Человек подался вперёд и пополз к куску мяса. Когда он приблизился, Элена внезапно поняла, почему он движется таким странным образом — у него были обрублены ступни и кисти рук. Кожа была сморщена и покрыта шрамами — кровоточащие обрубки рук и ног погружали в кипящую смолу, чтобы закрыть раны и не дать до смерти истечь кровью.

Элене случалось видеть увечья — отрезанные за воровство или другие преступления руку, нос или ухо, но она никогда не видела прежде так жестоко изуродованного человека. Несчастный сел, обрубками рук подтянул мясо к груди и, придерживая зубами, оттащил подальше от решётки.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — спросила Матушка, и Элена удивилась мягкости, с которой был задан вопрос.

Человек не ответил. Его взгляд метался между Матушкой и Эленой. Он глядел на Элену с таким ужасом, что ей хотелось отвернуться, но она не могла отвести глаз. Потом, словно внезапно осознав свою наготу, он отвернулся, сгрёб обрубками рук несколько клочьев соломы и подтянул к паху.

— Кто... кто это? — выдохнула Элена.

— Ты так ничему и не научилась, дорогая? Ни у кого из нас здесь нет имён. Его знают как моего питомца — и только. Да и зачем ему имя? Но идём, я недавно послала Люс тебя искать. У меня есть для тебя работа на сегодняшний вечер, дорогая, очень важная работа, и тебя нужно к ней как следует подготовить. Этот джентльмен точно знает, чего он хочет.


Вечер первого дня после полнолуния, август 1211 года

Угорь.

Угри - порождения воды и грома, ибо они сгущаются из рыбьей слизи, когда неистовствует гроза. Многие смертные боятся купаться там, где водятся угри, чтобы те не высосали их кровь.

Если втереть жир угря в глаза, смертный обретает дар видеть лесной народец и чужие секреты. Печень угря облегчает роды, а их кровь исцеляет бородавки.

Если угря высушить на солнце, размягчить в жире, а потом набить тимьяном и лавандой, его можно носить вместо подвязки, чтобы облегчить боль в суставах, что приходит с возрастом, или болотную лихорадку.

Но если жена желает излечить мужа от пьянства, она должна бросить живого угря в эль или вино и подождать, чтобы он там издох, а потом предложить эту выпивку мужу. Он никогда больше не захочет выпить.

Травник Мандрагоры


Болотные травы 

Люс осторожно опустила венок из белых роз на распущенные рыжие волосы Элены.

— Ну вот, — успокаивающе пробормотала она, — Они отлично подходят к той маленькой отметине в виде бутона белой розы на твоём бедре. Если у него такая страсть к розам, ему понравится. Джентльмены любят находить скрытые от глаз родинки и шрамы, им кажется, что они открывают тайну.

Она поправила венок, и Элена взвизгнула — шип уколол ей голову. Люс закусила губу и оглянулась на Матушку, а та пожала плечами.

— Ты слышала его слова, он хочет, чтобы шипы остались.

Люс огорчённо посмотрела на свои руки, исцарапанные в кровь от плетения этой короны.

— А это он не хочет увидеть?

— Он может смотреть на всё, что пожелает, если платит за это, — резко ответила Матушка. — Ну-ка, дай взглянуть на тебя, дорогая.

Элена с трудом дышала через маленькое отверстие в деревянной маске, плотно прилегающей к лицу. Она выглядывала сквозь узкие прорези для глаз и уже ощущала нарастающую панику. Элена не понимала, зачем этот человек потребовал, чтобы она надела маску. Маска была просто выкрашена в белый цвет. Ни черт лица, ни контуров — гладкая поверхность, как будто лицо не имело значения, не существовало. Важна была только плоть, только тело.

Элена искоса взглянула вниз, на прекрасное белое платье — простое и гладкое, спадающее до пола, повязанное алым шёлковым поясом. Мучительно было сознавать, что под платьем нет ни сорочки, ни чулок, ни ботинок, и Элена чувствовала себя голой.

Матушка удовлетворённо кивнула.

— Ну, ступай. Он хочет, чтобы ты была готова к его приходу.

— Но, Матушка, прошу, скажите, чего он от меня хочет, что мне делать? — жалобно спросила Элена.

— Полагаю, совсем немного, по крайней мере, для начала. Сперва он всё сделает, а после выполняй то, что он скажет. — Она открыла дверь, ведущую во вторую приёмную, и махнула Элене унизанной украшениями рукой. — Входи, дорогая. Сюда.

Элена смотрела на распахнутую дверь, как заключённый на раскалённые клещи палача, и не двигалась. Люс взяла её под руку и повела вперёд.

— Вот увидишь, это и вполовину не так страшно, как кажется, — прошептала она, подбадривая Элену. — Некоторые джентльмены бывают очень даже приятными. Знают, как доставить девушке удовольствие.

Элена поплелась вперёд. Вторая комната оказалась просторнее, чем та, где её одевали. Там были беспорядочно расставлены маленькие столики с бутылями, кубками, подносами с мясом, медовым печеньем и фруктами. В стороне возвышался деревянный помост, покрытый толстым тюфяком, который выглядел так, словно набит перьями, а не соломой. Элена вздрогнула при виде этого ложа. Так вот где он это сделает? С другой стороны стояла неглубокая мраморная чаша в форме створки гигантской раковины, такая большая, что в ней могли поместиться два человека. В центре раковины был укреплён резной шест, разрисованный резвящимися дельфинами, увешанный странными фруктами и цветами, которые никогда не росли у моря. Наверху красовалась гигантская рыба, раскрашенная в красный и золотой цвета. Она нависала над чашей, широко разинув позолоченный рот.

Подойдя к раковине, Люс нажала плавник на рыбьем хвосте. Изо рта рыбы изящно изогнутой струёй на шест извергся поток воды и потёк вниз. Люс рассмеялась.

— Хвалит, Люс, не трать воду, а то придётся снова наполнять, — сказала Матушка, однако довольно улыбнулась. — А теперь поспеши, дорогая. Он скоро будет.

— Ты должна войти в эту ванну. — Люс помогла Элене переступить через край, потов сама влезла за ней. — Повернись, прислонись спиной к столбу.

Матушка полезла за чем-то под стол и вернулась к Люс с длинной верёвкой в руках. Элена внезапно сообразила, что они собираются делать, оттолкнула Люс, подобрала длинную юбку и попыталась выбраться из чаши.

— Держи её! — рявкнула Матушка.

Матушка с трудом перебралась через низкий край раковины, схватила руки Элены и снова прижала её к столбу, так крепко, что та на мгновение задохнулась. Прежде чем Элена успела понять, что происходит, Матушка отвела её руки назад, за столб, а Люс крепко связала запястья. Элена вопила и вырывалась, но верёвка уже обвила её плечи и туго перетянула грудь, так что она оказалась крепко привязанной к столбу.

Запыхавшиеся от усилий, Люс с матушкой выбрались из раковины и тщательно осмотрели свою работу. В суматохе шипы кое-где расцарапали кожу Элены, и по белой маске со лба стекали тонкие струйки алой крови. Она рыдала, всхлипывая и задыхаясь под маской, умоляя отпустить её, но по их лицам видела — они этого не сделают.

— Ну, хватит вырываться, Холли, прошу тебя — состроила гримаску Люс. — Ты только себе хуже делаешь. Это же просто игра. Некоторым мужчинам нравится изображать героев. Надо полагать, он всего-то и хочет — притвориться, что спасает тебя. Если подыграешь, тебе понравится, вот увидишь.

— Я не хочу, не буду, — выкрикнула в ответ Элена, но голос заглушало дерево. — Если хочешь получить удовольствие, сама это делай. А я не хочу играть. Я не стану делать, что он хочет. Я буду сопротивляться. И как только он меня отпустит — раздеру ему лицо.

Матушка кивнула Люс.

— Тебе лучше бы пойти взглянуть, не готов ли джентльмен, а потом возвращайся и последи за воротами. У Тальбота какие-то дела, и он до сих пор не вернулся.

Едва за Люс захлопнулась дверь, Матушка шагнула вперёд, приложила к губам руку, глядя на Элену снизу вверх.

— А теперь послушай меня, дорогая. Я всё это уже видела, мольбы и слёзы меня не тронут. Если не угодишь тому джентльмену — окажешься в общем зале, будешь удовлетворять матросов и золотарей, пьяных и вонючих как помойка. Полдюжины в день — и быстро научишься проглатывать свою гордость, да тебе и не только её придётся проглатывать. И можешь просить и умолять сколько пожелаешь — джентльменам такое нравится. Это разжигает им кровь. Но предупреждаю — чем больше упрашиваешь, тем он больше распаляется.

Матушка быстро оглянулась, заслышав снаружи приближающиеся шаги. Едва она успела предупреждающе махнуть рукой и скрыться в гардеробной, дверь в комнату открылась. В проёме появилась высокая запахнутая в плащ фигура, обрамлённая темнотой коридора. Элена подавила крик, увидев в мерцающем сиянии свечей лицо — не человеческое, а маску демона.

***

— Хочешь, чтобы я шёл с тобой? — спросил у Рафа ловец угрей. — Могу показать тебе лучшие места для рыбной ловли. Но не скажу, где расставлены мои ловушки, этим секретом я поделюсь только на смертном одре.

Он сморщил в беззубой ухмылке потрёпанное непогодой лицо и постучал пальцем по носу [27], большая часть которого отсутствовала. Он, как и все старики, любил рассказывать с кровавыми подробностями, как это случилось — когда-то, много лет назад огромный угорь вцепился в кончик его носа и откусил почти начисто. Рыбак был так стар, что никто уже не мог припомнить, правда ли это, но с годами тот чудовищный угорь в рассказе становился всё больше и толще, так что каждое новое поколение детей изумлялось, что этот зверюга откусил только нос, не сожрав всего человека.

— Я хочу пойти на рыбалку один. Хоть на ночь уйти подальше от Осборна и шума поместья, — объяснил Раф.

Старик сочувственно кивнул.

— Что ж, могу это понять. Я не смог бы возиться с людьми день и ночь. На реке, в компании собственных мыслей — полный покой.

Раф сунул монету в загорелую сморщенную руку. Это было больше, чем старик заработал бы за ночь ловлей угрей, и оба они это знали. Рыбак взял монету, без сомнения чувствуя благодарность за возможность провести вечер у очага вместо того, чтобы таскать свои старые кости по стылой реке.

Раф воткнул в ил конец длинного шеста, чтобы не потерять равновесие, и шагнул в плоскодонную лодку, длинную и узкую. Её слишком легко по неосторожности опрокинуть, но для такого большого человека, как Раф, она всё же лучше, чем маленький круглый коракл. Лодка угрожающе закачалась под ним. Раф уже давно не пользовался такой, да и прежде плавал в ней только с Джерардом.

Ловец угрей скептически смотрел на него, потом сунул в лодку короткое тупое весло.

— Может, с ним выйдет лучше. Балансировать проще, если сидишь.

Уйдя подальше от домика рыбака, Раф нашёл подходящее место и спустил в воду пару крепких шнуров с плетёными силками из овечьей шерсти на конце и с червями для наживки. Шнуры он прикрепил к склонившимся над водой ивам.

Раф целый день думал, как удрать, чтоб его не поймали. Войны научили его, что безрассудная храбрость не заменит тщательно продуманного плана. Но судьба не всегда прислушивается к людским планам.

Когда Раф подошёл на лодке к задней части острова на середине реки, солнце уже спускалось над горизонтом. Берег у заливного луга был пуст, только потревоженная серая цапля, бросив свою рыбалку, тяжело поднялась в небо. Раф проклинал себя за глупость, за то, что дал пареньку слишком много еды. Мальчик попросту подумал, что это достаточное вознаграждение за доставку сообщения, и не стал ждать. Но когда лодка Рафа плавно скользила мимо нависшей над водой ивы, он заметил небольшой, обтянутый кожей коракл, скрытый под ветвями, лодочка так хорошо сливалась с темной растительностью, что Раф наверняка пропустил бы ее, если бы не выискивал намеренно.

Мальчик спал, свернувшись внутри, но, услышав всплеск весла Рафа, мгновенно проснулся.

— Ты готов, малец?

Паренек кивнул, обшаривая взглядом лодку в поисках обещанного запаса еды, и широко улыбнулся, заметив на дне закрытую корзину.

— Тогда веди. Я следом за тобой, но помни, я должен тебя видеть, и я не такой юркий на воде, как ты.

Мальчик направился вперёд, в сгущающуюся темноту. Раф не ошибся — коракл оказался продолжением тела мальчишки. Его весло беззвучно опускалось и поднималось, а двигался он так быстро, что почти сразу же исчез из вида. Раф греб изо всех сил и чуть не врезался в маленький коракл, когда миновал следующий поворот, за которым его ждал парнишка.

— Постой, — сказал Раф. — Лучше давай свяжем лодки, иначе ты потеряешь меня в темноте или я врежусь в тебя и потоплю.

На дне плоскодонки ловца угрей валялись куски старой веревки. Раф привязал коракл к своей лодке и помог мальчику перебраться в неё.

— А теперь устраивайся на носу и говори, куда править.

Мальчик послушался и примерно через час гребли указал на просвет в зарослях впереди, который Раф никогда бы не заметил в темноте. С помощью паренька, который подталкивал и тянул лодку под склонившейся берёзой, Рафу удалось провести неуклюжую посудину в заводь, теперь они плыли в тысяче кружащих протоков, ведущих через болота. Камыш высокой каймой раскачивался и шуршал над их головами, кое где заросли осоки и болотный мирт образовывали островки на густой, липкой грязи.

Внезапно, где-то в камышах невидимая выпь издала хриплый, пронзительный вопль, словно у самого уха. Раф подпрыгнул от неожиданности, а мальчик захихикал. Маслянистая черная вода плескалась между темными грязными берегами, но только паренёк мог отличить воду от суши. Резкий запах грязи, застоявшейся воды и гниющей растительности хлынул в ноздри Рафа, и он утонул в этой вони. Одно неверное движение, неловкий поворот, и они завязнут в чавкающей топи. А вокруг, в темноте, болото что-то шептало, повизгивало и покачивалось, словно знало, что в его королевство вторгся чужак, и било тревогу.

Каждый сам отмеряет свои часы — когда Рафу казалось, что, должно быть, скоро рассвет, а для мальчика времени прошло совсем немного, он обернулся к Рафу и прошептал, чтобы тот остановился. На чёрном небе наконец показалась луна, и в её свете Раф заметил обрубок палки, которая могла быть швартовым столбиком или обломком болотного дуба, торчащим из грязи. Он накинул на него лодочный конец и обвязал вокруг палки.

Мальчик спрыгнул во что-то, что похожее на ещё один островок тростника. Раф пошатываясь перебрался на нос плоскодонки, болезненно ощущая свой огромный размер, и потыкал шестом почву. Она оказалась топкой, но конец шеста в ней не утонул. Раф подхватил корзину с едой и осторожно сошёл с лодки, молясь, чтобы почва выдержала его вес.

Пробившись сквозь заросли, Раф обнаружил, что поднимается по узенькой тропе, выложенной сухим тростником и камнями, чтобы немного приподнять дорожку над уровнем болота. Он поднялся по пологому склону и почти уткнулся в хижину, небольшую, но занимавшую большую часть поляны. Из-за дома показалась рука мальчика, подзывая Рафа обойти вокруг. Там обнаружился вход, закрытый кожаной занавесью, Раф сдвинул её и пригнулся как можно ниже — человек его роста не смог бы выпрямиться под этой тростниковой кровлей.

В яме посреди хижины горел костёрок, клубящийся дым заполнял всё вокруг, пытаясь пробиться сквозь покрытую тростником крышу. Кроме того, в доме воняло рыбой. Вскоре Раф увидел почему. На деревянный кол, воткнутый прямо в землю, была насажена чайка, в клюве горел фитиль из ободранного камыша, а жир для огня сочился из птичьей тушки.

Из дымной завесы раздался резкий голос:

— Кто это? — В голосе сквозила тревога. — Ты предал меня, мальчик?

— Нет, отче, — обиженно ответил мальчик. — Он сказал, леди Анна далеко от поместья, сказал, что поможет заместо неё.

— Я не обещал этого, парень, — возразил Раф. — Он пристально смотрел на укрытую тенью фигуру, пытаясь разглядеть лицо, но глубоко надвинутый капюшон надёжно скрывал голову незнакомца. — Я пришел узнать, что за дело у тебя к леди Анне, ведь если бы твое сообщение попало не в те руки, это могло привести к её гибели, если не хуже. Тебе повезло, что мальчишка наткнулся на меня, а не прямо на лорда Осборна. Парень назвал тебя отцом? Ты ему родня или священник?

Незнакомец колебался.

— Не знаю, могу ли я доверять тебе, но поскольку ты должно быть догадался, что я беглец, вряд ли будет хуже, если я признаюсь — я еще и священник.

Пока Раф стоял скрючившись в низкой хижине, его спина с каждой минутой затекала. Он сел, скрестив ноги, на покрытый тростником пол, и священник осторожно последовал его примеру.

— Ты пытаешься добраться до Франции?

Священник кивнул.

— А почему обратился к леди Анне?

— Она благочестивая женщина. Я слышал, она помогала другим божьим людям. Переправляла еду и деньги, передавала сообщения тем, кто мог им помочь. Я подумал, вдруг она знает кого-то, кто сумеет помочь мне найти безопасный путь.

— У него есть еда, — нетерпеливо перебил болотный парнишка, указывая на корзину.

— Есть, — произнес Раф. — Но пусть сперва священник досыта поест. Готов поспорить, он давно не набивал свой живот, в отличие от тебя, парень.

Мальчишка сразу поник, но покорно передал корзину священнику и был вознагражден, когда тот разломил пирог и отдал ему половину. Прервавшись, только чтобы кратко вознести благодарение на латыни, священник, не переводя дух, разделался со второй. Прежде чем он успел проглотить последний кусочек, его рука уже опять пошарила в корзине.

Пока священник ел, Раф размышлял, что делать. Он никогда не думал, что леди Анна играет в такую опасную игру. Хотя он был уверен, что она не встречалась со священниками лично, но даже передача сообщений грозила леди Анне потерей не только свободы, но и жизни, если такое послание перехватят или преданность доверенного человека будет куплена толстым кошельком. Оказание любой помощи врагу короля считается изменой. То, что она знатная женщина, не спасло бы её, ведь в таких преступлениях для короля не имеет значения благородное происхождение преступника. Знал ли Джерард, чем занимается его мать? Сам он не прочь был рискнуть, но никогда не позволил бы этого матери, и кроме того, Джерард доверял Рафу. Более вероятно, что скорбь об умершем без покаяния сыне вовлекла леди Анну в эту опасную сеть.

Но было в безрассудном поведении этого человека и что-то ещё, заставившее Рафа насторожиться.

— Ответь мне, отче, — сказал Раф.

Священник жадно глотал вино из бутыли, найденной в корзинке Рафа, но всё же неохотно отставил её и обернулся.

— Скажи, отчего ты так рвёшься во Францию? Иоанн не чинит зла простым приходским священникам. Он лишает свободы тех, кто противостоит ему, но многие просто оставили свой образ жизни, спрятались или нашли приют в монастырях.

Священник минуту помолчал, и Раф понял — он прикидывает, насколько можно ему доверять.

— До сих пор я скрывался в убежище. Но... я не простой приходской священник. Я был капелланом Ильского епископа.

Раф присвистнул сквозь зубы. Теперь он понимал, почему этот человек так встревожен. Именно епископ Ильский вместе с епископами Лондона и Вустера по указанию Папы вынесли приговор наложить на Англию интердикт, когда Иоанн отказался принять назначении Стефана Лэнгтона архиепископом Кентерберийским. Иоанн упивался возможностью отомстить любому из окружения епископа, кто попадет к нему в руки. А капеллан наверняка знал, есть ли у епископа какие-нибудь маленькие тёмные тайны, которые Иоанн мог использовать против него, чтобы одержать верх. Может, в глазах церкви капеллан и был ничтожным человечком, но для Иоанна он мог бы стать ценной добычей. А методы Иоанна, побуждающие говорить упрямых пленников, уже стали легендарными в своей изощренной жестокости, даже для сына Анжу.

— И почему же ты не остался в своём безопасном укрытии? — спросил его Раф.

Священник вздрогнул.

— Мою экономку арестовали. Она на сносях, а семья не смогла выплатить штраф за её освобождение. Она опасалась за свою жизнь и жизнь нерождённого ребенка, поэтому рассказала людям Иоанна, где меня искать.

Раф с трудом подавил улыбку. Несомненно, ребенок был от священника. Все знали, что экономка священника в большинстве случаев еще и его любовница, поэтому Иоанн арестовывал множество таких женщин, зная, что для священников это даже более ощутимая утрата, чем конфискация их имущества. Обычно их освобождали, но лишь после уплаты немалого штрафа, который попадал в сундуки Иоанна, и без того раздутые от сокровищ. Но в этом случае люди короля, должно быть, с радостью обнаружили, что поймали в ловушку лебедя вместо воробья.

Священник подался вперед.

— Ты мне поможешь? У меня есть деньги, чтобы заплатить за проезд.

Значит, не всё пропавшее церковное серебро попало в сундуки Иоанна, подумал Раф. Священники, несомненно, постарались удрать не с пустыми руками.

— Мне понадобятся деньги вперед — заплатить речному лодочнику, что отвезет тебя на корабль, а также парням, которые доставят на тот корабль весточку. — Заметив, что священник собрался возразить, Раф добавил: — На жалование управляющего не смажешь все жадные ладони.

— Откуда мне знать, что ты просто не сбежишь с деньгами? — подозрительно произнес священник.

— Тебе придется довериться кому-то или прозябать здесь, ожидая месяцы или даже годы, пока не снимут интердикт, поскольку Иоанн не намерен уступать Папе.

Священник задумался, а затем пожал плечами, угрюмо соглашаясь.

— Означает ли это, что ты мне поможешь?

Раф пристально разглядывал священника, поглаживая лишённый растительности подбородок.

— Клянешься ли ты кровью Христа, что весь твой рассказ — правда? И у тебя нет иных причин, чтобы отправиться во Францию?

Священник перекрестился.

— Клянусь священной кровью и телом нашего Господа. Какая же еще причина может у меня быть?

Раф фыркнул.

— Помочь врагам Англии?

— Да никогда в жизни! — возмутился тот. — Я священник, а не предатель.

— Много таких, и священников и предателей одновременно, — произнес Раф. — Но я помогу тебе уйти. Нет, не так быстро, постой. — Он поднял руку, чтобы остановить его благодарности. - Сначала ты должен сделать кое-что для меня.

— Я не смогу отслужить тайную мессу, у меня нет святых даров или других...

— Достойный, храбрый человек, сын леди Анны, лежит непогребенным в поместье. Он скончался без необходимых обрядов, поскольку в этих краях не нашлось ни одного священника, кто пришел бы к смертному ложу. Прежде чем ты отправишься во Францию, ты придешь, благословишь место его погребения и помажешь его.

— Но если он умер во грехе, — возразил священник, — я не могу его соборовать. Церковь не дозволяет...

— Я сказал, что он умер не исповедавшись, но не во грехе.

Священник нетерпеливо взмахнул рукой, показывая, что это одно и то же.

— Можешь быть уверен, я стану молиться за него, и если ты поможешь мне безопасно добраться до Франции, я закажу ежедневную мессу за упокой его души, чтобы воздать тебе по заслугам. Достаточно ли за проезд служить мессы три месяца?

Раф неожиданно схватил его за за грудки, и священник вскрикнул от страха.

— Ты придешь в поместье и помажешь его, иначе обещаю —ты никогда не ступишь на французскую землю.

Священник попытался освободиться из кулачища Рафа, но безуспешно.

— Не дури, сын мой, это слишком опасно. Ты сам сказал, что мальчик чуть не попался лорду Осборну - а что будет, когда он поймает меня? Я не могу просто войти в оживлённое поместье, где меня увидит сотня пар глаз. К тому же Господь услышит мои молитвы за душу Джерарда из Франции точно так же, как если бы я возносил бы их у гроба умершего.

— Но я не услышу, — возразил Раф.

Он выпустил священника, и тот забился в угол тесной хижины, так далеко, как только сумел.

— А теперь, – твёрдо сказал Раф, — я уйду и договорюсь насчет твоего побега во Францию. Когда все будет готово, я отправлю тебе весточку с мальчиком, чтобы он привел тебя в усадьбу после наступления темноты. Как только ты исполнишь свой долг над телом Джерарда, тебя посадят на лодку. Если же ты не придешь в усадьбу, когда я пошлю за тобой, лодка отчалит без тебя. У тебя есть выбор, святой отец — свобода и безопасность или голодать на болотах, пока мне не надоест ждать и я не расскажу людям короля, где тебя искать.

— Ты предашь меня? — глаза священника округлились от ужаса.

— Я не бы стал предавать священника. Но если ты не поступаешь, как подобает священнику, если твоя жалкая шкура для тебя дороже, чем бессметная душа другого человека — тогда ты отказался от своих обетов и больше не священник.

***

Элена лежала без сна, свернувшись в клубок, на покрытой дёрном скамье в потемневшем саду. Она так измучилась, что казалось, ей никогда больше не хватит сил даже поднять голову. Но она не могла уснуть. Невозможно даже закрыть глаза — вдруг он снова придёт к ней во сне. Зелёная чешуя, поблёскивающая в мерцании свечей, длинные чёрные рога и острые клыки, торчащие из ярко-красного рта. Двигались только сверкающие из-под деревянной маски глаза. Элена снова и снова видела, как он молча, с непроницаемым видом приближается к ней. Холодные зелёные глаза, горящие над её телом. Она опять чувствовала верёвки, которыми привязана к столбу, беспомощная, как насекомое в паутине, ожидающее, когда паук запустит в него свои ядовитые зубы. Элена до боли придавила кулаками глаза, чтобы больше не видеть то, что их жгло.

Вода, холодная вода из огромного рта толстой рыбы стекает по её маске, затекает под неё, ей начинает казаться, что она тонет, лёгкие рвутся и трудно дышать.

Высоко в небе, в маленьком чёрном квадрате между стен внутреннего двора мерцали колючие звёзды. Элена прижималась щекой к жёстким веточкам тимьяна, не обращая внимания на царапины. Такой пустяк рядом с болью, охватившей всё тело, пылающей между ног.

Большинство женщин уже разбрелись по комнатам или спали в объятьях заплативших за ночь клиентов. Давно стихли визги и смех, а Элена всё не могла пошевелиться. Она дрожала, но не могла заставить себя вернуться в дом, быть рядом с человеческой плотью, чувствовать вонь пота и семени от женских тел. Она безуспешно пыталась втянуть очищающий запах тимьяна, чтобы избавиться от этой вони, возвращающейся снова и снова, как бесконечное эхо.

Рафаэль говорил, ей нужно пробыть здесь год и ещё один день. Год и день, чтобы обрести свободу, но если она не сумеет доказать невиновность — кто знает, сколько ещё? И сколько раз за год опять придёт этот человек или другие вроде него? Знать бы, сколько ещё придётся терпеть это место — может, она сумела бы его вытерпеть. Но вдруг она будет ждать, надеяться и никогда отсюда не выйдет? Никогда не почувствует объятья Атена, не увидит лицо своего сына. Она должна знать, будет ли этому конец.

Казалось, двигаться нет больше сил, но всё же Элена заставила себя подняться и на дрожащих ногах побрела в сторону общей спальни. Она осторожно, чтобы никого не разбудить, прошла между спящими женщинами к своей лежанке и, подняв край, пошарила внизу, пока пальцы не нащупали холодную кожу сумы. Элена тихонько вытащила её и осторожно прокралась назад, в залитый лунным светом сад, на покрытую дёрном скамейку.

Она похолодела от страха, услышав, как открылась и захлопнулась дверь в коридоре. Но в сад никто не вошёл — должно быть, кто-то покинул бордель. За стеной послышался вой собаки, но внутри, во дворе, было тихо. Посеребренные деревья тихонько шуршали на тёплом ночном ветерке, тёмные тени ветвей грациозно, как в танце, скользили по чёрной траве.

Чтобы выполнить то, что собралась, Элене не нужен был свет — она много раз делала это в доме у Атена, пока он спал. Она вытащила из сумы узелок и осторожно развернула. Потом взяла нож и, собравшись с силами, провела острым лезвием по языку. Семя того человека налипло на её бёдра. Она подняла юбку, и кровь, капавшая с языка, смешалось с подсыхающей белой коркой. Потом Элена осторожно помазала мандрагору кровавым солёным молоком.

Прошли уже месяцы с тех пор, как Элена меня кормила. Я не пила с рождения ребёнка и была голодна, ужасно голодна. Это красное молоко у меня во рту — словно сладость вина для мужчин. От него так легко опьянеть, а от запаха, тяжёлого как железо, кружится голова. Но в отличие от пьянеющих от вина смертных, мозг наш от этого становится лишь острее, а силы растут с каждой новой каплей густого красного молока. Я трепетала под её пальцами, и она чувствовала мою дрожь.

Я знала, чего она хочет, куда лучше, чем сама Элена. Но она должна была это сказать, всё, что ей нужно сделать — это лишь сказать. Таков наш закон, наш обет — проси, и дано тебе будет. Это было нашей клятвой задолго до того, как ее присвоил другой — ведь виселицы и кресты стояли столетиями, прежде чем Он впервые заплакал в хлеву. Мы стары, как само убийство, и лишь ангел смерти может назвать себя нашим старшим братом.

Элена поднесла меня к самым губам и прошептала:

— Покажи мне сон. Покажи мне то, что случится. Человек, тот что был здесь сегодня, покажи, придёт ли он снова. Расскажи, как мне стать свободной.

Но я знала, о чём она просит на самом деле. Я слишком хорошо это знала.


Второй день после полнолуния, август 1211 года

Тимьян.

Эта трава придает мужество малодушным и веселье при меланхолии. Растертые листья облегчают боль от пчелиных укусов, излечивают головную боль, убивают глистов и предотвращают дурные сны. Глупые женщины дают веточки тимьяна уезжающим на Священные войны любовникам, в тщетной надежде на то, что те их не забудут.

В тимьяне укрываются души умерших. Когда умирает смертный, в его дом приносят тимьян и хранят до похорон, но из него не плетут похоронные венки, ибо душе незачем надолго задерживаться в этом мире.

Но если мужчину или девушку подло убили, на том, месте, где они пали, будет вечно витать сладкий аромат тимьяна, даже если он не растет поблизости. Ибо время не смывает греха убийства, ведь жертвы больше нет среди смертных и она не имеет ни языка, ни рук, чтобы даровать прощение супостату.

Травник Мандрагоры


Безумное преступление  

В темноте она видела — он стоит спиной к ней, неотрывно глядя в огонь маленького очага. Он чуть-чуть опускает голову. Он устал, изнурён, заворожён пляшущими оранжевыми языками пламени. Она подходит ближе с ножом в руке, но не собирается убивать. Только не это, нет. Цель у неё другая. Бесшумно и быстро, как атакующая кошка, она бросается сзади, хлещет ножом его бёдра. Он падает ничком с криком ужаса, едва не задев огонь. Откатывается в сторону, корчится на земле, вцепившись в собственные ноги.

Элена уверена — они кровоточат, но слишком темно, чтобы видеть. Она поднимает вверх рукоять ножа и с силой опускает на голову этого человека. Но удар недостаточно сильный. Он всё ещё шевелится, всё ещё верещит. Нужно заставить его утихнуть. Если она не справится, кто-нибудь может прийти. Она заносит нож, как дубинку, чтобы снова ударить, но тот человек уже понял, что происходит, и когда она наносит удар, он вырывает нож и отшвыривает в темноту.

Он старается встать на колени, нащупывая на поясе меч, но слишком потрясён, чтобы действовать быстро, да и трудно стоящему на коленях извлекать из ножен длинный клинок. Однако со временем он сумеет вытащить меч, и тогда Элена окажется в его власти, ведь у неё больше нет оружия. Она не может разглядеть свой нож и не станет тратить время на поиски — а он всё кричит, зовет на помощь. Скоро кто-нибудь его услышит.

Элена стягивает с талии верёвку, которой хотела его связать, но понимает, что ничего не выйдет. Уже слишком поздно. Она накидывает её петлей на голову стоящего на коленях человека и крепко затягивает на шее. Он вырывается, старается схватить Элену за руки, но верёвка всё туже перетягивает горло. Если бы он сумел достать Элену, то перекинул бы через голову. Она это знает, она видела, как мужчины так делали. Элена борется с ним, что-то прокатилось у неё под ногами. Хворостина для растопки, слишком маленькая, чтобы ею ударить, но Элена подхватывает палку, сует сквозь верёвочную петлю и с её помощью туже закручивает верёвку.

Она слышит судорожные хрипы, видит, как он яростно и безуспешно машет руками, и закручивает веревку всё туже и туже. Наконец она понимает, что лишь веревка удерживает его в вертикальном положении, а руки безвольно повисли. Его голова поникла. Он уже не кричит. И не хрипит. Она отпускает веревку, тело падает, и на этот раз он не поднимается.

***

Раф держался от усадьбы подальше, пока не увидел, как рано утром кухонные трубы закурились дымком, а через ворота прогромыхала первая телега. Если бы он принялся колотить в ворота среди ночи, чтобы Уолтер впустил его, то слух об этом облетел бы всё поместье быстрее молнии. Но если он зайдёт утром, в толчее слуг, возможно, удастся остаться незамеченным. Раф благодарил Бога за то, что Осборн и Хью уехали.

Он не зря провёл эту ночь. Маленькая лодка, нагруженная мешками с зерном, уже плыла вверх по течению, к Норвичу, с теми же лодочниками, которые увезли Элену в безопасное место. Они везли сообщение Тальботу — требуется посадить на корабль джентльмена, которому срочно надо ускользнуть из здешних мест. Тальбот знал, где найти капитана, не задающего вопросов.

Несколько часов сна на дне лодки перед рассветом Раф провел беспокойно. Возможно, из-за мыслей о встрече со священником впервые за много лет ему приснилась не война, а то аббатство, где он жил в детстве.

Те годы в хоре аббатства стали самыми счастливыми в его жизни. Маленький Раф, отданный церкви в уплату за жизнь отца, оправившись от первого шока разлуки с родителями, неожиданно оказался среди друзей, мужчин и мальчиков - таких же, как и он, искалеченных во славу Божью. Он научился читать и писать, петь на латыни и разбирать ноты. Миряне, съезжавшиеся в церковь аббатства, относились к кастратам как к принцам. Солидные матроны боролись друг с другом за право печь для них самые вкусные угощения, девушки дарили цветы, а богатые мужчины покупали дорогие безделушки. В сравнении с простыми хористами с обычными, пусть и совершенными голосами, эти редкие и ценные мальчики и мужчины считались элитой.

Мальчики-кастраты восхищались прекрасными молодыми людьми чуть за двадцать, чьи внешность и голоса напоминали ангелов. Однако над старшими кастратами с обрюзгшими телами посмеивались и шептались у них за спиной, хотя их пение из-за ширмы заставляло людей плакать. Им не приходило в голову, что придёт время, и их тела тоже постареют и станут нелепыми.

Рафу нравились товарищеские отношения в этой маленькой группе избранных братьев. Но самой большой его радостью стало пение — стоять в хоре, слышать голоса, взмывающие вверх, к престолу самого Бога. Он каждый день мечтал, что однажды вся церковь затаит дыхание при звуках его голоса, льющегося как расплавленное лунное серебро.

Но хотя Раф молился каждую ночь и убеждал себя, что он один из них, он знал — с самого начала с ним что-то было не так. Даже если бы Раф не видел, как учителя пения качают головами, а хористы отводят глаза всякий раз, когда ему приходится петь одному, он понимал — его голос не похож на другие. Он идеально чувствовал музыку. Он точно знал, как должна звучать каждая нота. Он понимал, чего от него требуют, но когда открывал рот — даже сам морщился от досады.

Когда Рафу исполнилось одиннадцать, за ним послали, и у ворот аббатства уже ждала телега, чтобы отвезти его обратно в деревню. Иногда после упражнений голос улучшается, сказали ему, но его — лишь становится хуже. Так случается с некоторыми кастратами. В отличие от обычных мальчиков, голоса у них не ломаются, но с возрастом могут стать надтреснутыми, как колокол с трещиной, из которого не извлечь чистой ноты.

Раф умолял позволить ему стать монахом или принять сан священника, чтобы он мог остаться среди них и слушать их голоса, пусть сам он и не станет одним из них. Но ему в ответ только грустно качали головами.

Разве не знал он, не выучил на уроках, что сказано в Святой Библии — У кого раздавлены ятра, тот не может войти в общество Господне. Евнухи неестественны. Они мерзки и нечисты. Он был искалечен для Бога, и за это теперь его выбрасывали вон с Его глаз.

Когда Раф вернулся домой, отец ничего не сказал. Мать, напротив, постоянно твердила о напрасно потраченных деньгах и разбитых надеждах, которые вся семья на него возлагала. Он разрушил все их мечты тем, что не старался учиться и не был достаточно хорош. А кровать, где раньше спал Раф, занял его младший брат. Его работу на ферме взяли себе другие. Его возвращения никто не ждал. Как над брошенным в пруд камнем, вода сомкнулась над ним, не оставив следа. Но всё это Раф мог бы вынести — ничто не ранило его сильнее, чем отцовское молчание.

***

Лебедь опустился на воду с громким всплеском, едва не столкнувшись с лодкой. Рябь пробежала по воде, и плоскодонка чуть закачалась. Раф прищурился, глядя на небо — солнце поднялось высоко, Уолтер, должно быть, уже открыл ворота, а слуги приступили к утренним работам. Он с трудом поднялся, яростно расчесывая распухшие укусы болотных мошек на руках.

Вернув лодку старому рыбаку, Раф направился в усадьбу. Ему не удалось подавить зевоту, когда он пересекал внутренний двор, лавируя между суетящимися слугами.

— В такой ранний час, и уже утомился, мерин?

Раф обернулся и увидел Хью, младшего брата Осборна, стоящего перед конюшней. Святые угодники, когда он вернулся? Только вчера он отправился верхом вместе с Осборном и остальными его людьми ко двору короля. Что он здесь делает?

Хью осмотрел управляющего с ног до головы с презрительной усмешкой.

— Во имя Крови Христовой, ты еле стоишь на ногах, и будь на твоем месте кто-то другой, я мог бы поклясться, что он провел ночь в объятиях шлюхи, но мы то знаем, что ты не спал совсем не из-за этого, не так ли?

Раф знал, что остальные слуги едва скрывают улыбки, и отвернулся, с трудом сдерживая гнев. Это было нелегко, кулак так и чесался приложиться о нос Хью.

— Вижу, ты так и не научился хорошим манерам. Ты должен как пес по свисту бежать со всех ног, когда к тебе обращаются хозяева.

Раф развернулся и стремительно зашагал к Хью, сжав кулаки. Он остановился так близко, что Хью, который был на голову ниже, пришлось задрать голову, чтобы взглянуть в лицо Рафа.

— Вы чего-то хотели? — холодно спросил Раф.

Хью усмехнулся.

— Знаешь, я много раз слышал твою речь, но до сих пор не могу привыкнуть к голосу девчонки из тела мужчины. Ну, я сказал "мужчины", но мы оба знаем, что это не совсем верно, да? — Его тон внезапно изменился. — Да, я кое-чего хочу, мерин. Хочу знать, где ты вчера шлялся. Прошлой ночью, вернувшись, я горел в жару, а служанки не принесли мне ничего, чтобы мне полегчало. Я прождал несколько часов хоть какой-нибудь еды, а когда эти никчемные дурёхи наконец соизволили принести съестного, оно оказалось на вкус как собачье дерьмо. Я послал за тобой, чтобы потолковать об их нерадивости, но, видимо ни один из тупиц, которых ты смеха ради зовёшь слугами, не смог тебя найти. И откуда же ты так крался?

— Я не крестьянин, — холодно произнес Раф. — И могу приходить и уходить, когда мне заблагорассудится. Поскольку я выполнил свои обязанности, то решил провести эту ночь на свежем воздухе, в компании более приятной, чем та, которую приходилось терпеть в последние недели. Так что я ночевал на реке, в обществе рыб.

— Тогда давай поглядим? — взгляд тёмно-серых глаз Хью метнулся к корзинке Рафа, в которой он прошлой ночью нёс еду для священника. — Открой её!

Раф пожал плечами и поднял крышку. В гнезде из влажных водорослей извивался клубок из трёх жирных чёрных угрей. Как и надеялся Раф, они забрались за червями в ловушки, оставленные им на реке перед встречей с мальчиком, их зубы застряли в спутанной овечьей шерсти. Этих угрей он извлёк из воды на рассвете всего за несколько минут, но кто теперь может проверить, как долго пришлось их ловить?

Хью нахмурился.

— Значит, ты развлекался, вместо того чтобы следить за слугами. Хорошо, что я вернулся взглянуть, как поместье моего бедного брата остаётся без надзора, стоило ему отвернуться.

— Слуги знают своё дело.

— Ты так думаешь? Эй, ты! Поди сюда, мальчик.

Из темноты появился мальчишка-конюший, тощий и со впалой грудью. Он опустил голову, съёжившись и отворачиваясь от Хью, и Раф сразу понял, почему. Окровавленный нос мальчика так раздулся, что трудно было сказать, сломан он или нет. Глаза заплыли лиловым, один распух так, что едва открывался. Изодранные руки покрывали синяки. Мальчик хромал, и Раф понял, что под одеждой скрываются и другие повреждения.

Хью схватил конюшего за шиворот и подтолкнул к Рафу.

— Этому мерзавцу было велено ухаживать за моей лошадью, а когда я пришёл посмотреть, всё ли в порядке с бедным животным, то увидел, что его копыта до сих пор в грязи.

— И вы его избили? — возмутился Раф.

Если бы кто-то из мальчишек оказался настолько ленив, что пренебрёг уходом за ценной лошадью, Раф и сам бы его отхлестал, но никогда не стал бы наказывать так. Кроме того, все хорошо знали, что оставленная на копытах грязь может вызвать нагноение. А этот мальчик обожал лошадей, души в них не чаял, как будто все они были его любимцами. Раф понимал — Хью избил конюшего, только чтобы наказать управляющего за отсутствие, а не за то, что бедняга пренебрегал своими обязанностями. Господи, не будет Рафу покоя, пока он не найдёт доказательств, что Хью изменник, а когда это случится — ничто не доставит ему большей радости, чем медленная и мучительная смерть этого ублюдка.

Мальчик стоял перед ними. Раф положил руку ему на плечо и был потрясён тем, как он съёжился от страха. Раф окликнул поварёнка, пробегавшего через двор с охапкой свежесрезанных трав.

— Отведи этого парня на кухню и скажи кухарке, пусть подогреет для него немного эля. Скажи, я велел. И попроси кого-нибудь помочь ему, да поосторожнее. А я скоро буду.

Поварёнок по-братски обнял мальчика и поскорее повёл прочь, испуганно оглянувшись на Хью.

— Ты защищаешь ленивого грязного щенка вместо того, чтобы задать ему трёпку, — загремел Хью. — Не удивительно, что ты не можешь уследить за порядком в поместье.

Терпение Рафа наконец иссякло.

— Ты в этом поместье не хозяин, а если ещё когда-нибудь поднимешь руку на моих подопечных, я в ней все кости переломаю, одну за другой.

Хью побелел от гнева, на бледных щеках вспыхнули два красных пятна.

— Берегись, мерин. Я ещё увижу, как тебя кнутом отхлестают, Богом клянусь.

Он бросился в конюшню, выхватил у мальчика поводья, прыгнул в седло и поскакал через двор в открытые ворота, напуганные куры и служанки брызнули в разные стороны.

Чуть поостыв, Раф уже ругал себя за эту вспышку. Теперь Хью станет следить за ним и караулить как коршун. Как он теперь протащит сюда священника мимо Хью? Раф тронул жемчужное кольцо Джерарда, висевшее под рубашкой на кожаном шнурке. Он обязан сделать это, несмотря на опасность. Если есть хоть малейший шанс, что миропомазание даст упокоение душе Джерарда, Раф должен попытаться, даже если это будет стоить ему жизни.

***

Тяжело переваливаясь служанка плелась через двор за таверной "Адам и Ева", стараясь не расплескать на юбку содержимое помойного ведра. Окна постоялого двора затворены ставнями — постояльцы не начнут шевелиться ещё час, а то и больше. Да и тогда, если вспомнить, сколько вина и эля выпито прошлой ночью — хорошо, если у них хватит сил сползти с лежанок. Служанка оглянулась на ставни, за которыми до сих пор храпели хозяин таверны и его сварливая жена. Им-то хорошо, могут спать сколько хотят, но эта старая мегера будет целый день ворчать, если к тому времени, как она изволит проснуться, домашняя работа ещё не сделана.

Она зашла за деревянный домик, где в большой печи готовили еду, и не глядя выплеснула помои из ведра в выгребную яму. Смотреть было незачем — последние пять лет она выносила сюда помои по меньшей мере дважды в день. Раздался визг, и под ногами, шипя от возмущения, пронёсся кот с мокрым хвостом. Его внезапное появление заставило служанку глянуть вниз. Она на минуту замерла, пока, наконец, её разум не понял что видели глаза. Потом она закричала и уже не могла остановиться.

Служанка продолжала вопить, пока из-за домика не выбежал трактирщик, полуголый, в короткой рубахе, едва прикрывающей костлявые бёдра. Хозяина сопровождала жена, вооружённая тяжёлой дубинкой. За ними плелись несколько ворчащих побеспокоенных постояльцев. Служанка трясущейся рукой указала на землю у мусорной кучи.

В грязи на животе лежал человек с раскинутыми в стороны руками. Мухи роились над тёмной запёкшейся кровью в волосах, ползали по распухшему лиловому лицу, сидели на чёрных кровоподтёках, охватывающих шею. Мёртвую тишину во дворе нарушало лишь гудение мух.

Трактирщик наконец пришёл в себя, схватил служанку за плечо и закричал, приказывая поднять тревогу и послать кого-нибудь за бейлифом. Её незачем было особо уговаривать. Когда вскоре явился бейлиф, во дворе трактира уже собралась половина улицы - поглядеть, что случилось. Бейлиф посмотрел с разных сторон на лежащее тело, даже не пытаясь его коснуться.

— Всё ясно, как свиное ухо, — заключил он, обращаясь к толпе. — Ему врезали по затылку чем-то тяжёлым, возможно, когда он, пьяный, пошёл помочиться. Это его и свалило. А после его придушили, чтобы он уж наверняка помер. Он, похоже, особо и не сопротивлялся, поскольку уже был полумёртвый от удара по голове, а если сразу отключился, так и совсем. Чтобы так убить, много сил не нужно. Это мог сделать любой мальчишка, равно как и взрослый мужчина... или женщина, если уж на то пошло.

Бейлиф многозначительно глянул на дубинку в руках жены трактирщика.

— Должна сказать, у меня нет привычки убивать посетителей, — возмутилась она. — Что в этом толку?

— А он ваш клиент? — сказал бейлиф, как будто это всё объясняло. — Тогда подозреваемых будет достаточно. К вашим дверям сходятся все мерзавцы, и здешние, и из Ярмута. Уверен, это просто разборка между ворами.

Хозяйка гостиницы собралась было дать достойный ответ на эту злостную клевету на её респектабельное заведение, как вдруг что-то привлекло её внимание.

— Что это там такое?

Предмет, наполовину скрытый в руке трупа, всё ещё ярко выделялся на черной грязи и навозе.

Бейлиф наклонился, не скрывая отвращения, и извлек его из холодных пальцев. Измятый, порванный, но всё ещё хорошо узнаваемый. Одинокая белая роза.

Все замерли, разглядывая цветок, а тем временем жужжание становилось всё громче. Казалось, вокруг трупа роились уже все мухи Норвича.

***

Свечи на стенах таяли, капля за каплей стекая наплывами воска. Матушка Марго, как на троне, восседала в своём змеином кресле, на столе перед ней стоял нетронутый кубок вина. Матушка пристально смотрела на Элену, выпученные жёлто-зелёные глаза не мигали в свете свечей. Элена чувствовала себя больной, ей ужасно хотелось опуститься в кресло перед столом Матушки, но она не смела сесть без приглашения. Она схватилась за спинку кресла, стараясь удержаться на ногах. После того, как Тальбот сказал, что Матушка желает её видеть, внутри у неё все сжималось от страха. Только бы не ещё один джентльмен, не так скоро, думала Элена.

— Прошу, Матушка, я не могу! Не могу...

— Жди, когда тебе позволят говорить, девчонка, — проворчал Тальбот.

Элена подпрыгнула, она не ожидала, что он всё ещё стоит позади. Но Матушка всё продолжала разглядывать её, не произнося ни слова.

У Элены стучало в висках. Когда-то в поместье она выпила слишком много сидра на празднике урожая и помнила такое же головокружение и тошноту, которые чувствовала сейчас.

Но прошлой ночью она почти совсем не пила, только пару глотков вина, когда тот человек настоял. Может, в вине были какие-то травы или яд?

Пальцы Матушки гладили голову змеи, вырезанную на подлокотнике.

— Где ты была прошлой ночью?

Элена изумлённо смотрела на неё, не уверенная, что правильно поняла вопрос.

— С тем джентльменом... вы сами меня одевали, вы и Люс.

— А после его ухода? — Голос Матушки был тихим, но острым как кинжал.

— Я была здесь, спала.

— Врёшь. Люс клянётся, что когда она пошла спать, тебя в спальне не было, а она уходила не раньше, чем пробило полночь. К тому времени твой джентльмен давно ушёл. И Тальбот сказал, ты не лежала в постели во время его обхода. Итак, я опять тебя спрашиваю, дорогая, где ты была?

— Я... я уснула в саду, на скамейке. Я не могла быть в доме после... после того, что он сделал.

— Не важно, что он сделал, — резко сказала Матушка. — Вопрос в том, что сделала ты.

Она кивнула Тальботу, тяжёлый кроваво-красный рубин на пальце блеснул в свете свечей, словно знак опасности. Тальбот обошёл стол и встал рядом с Матушкой. Его сломанный нос в тени казался ещё сильнее искривлённым.

— Расскажи ей, — приказала Матушка.

Тальбот сложил толстые волосатые руки и бросил взгляд на Элену.

— Этим утром во дворе за "Адамом и Евой" нашли тело. Убийство.

— Ты знаешь, кто тот человек? — спросила Матушка.

Элена покачала головой. Оба так пристально смотрели, что щёки у неё вспыхнули, непонятно почему.

— Того человека звали Рауль. Он служил лорду Осборну, — сказала Матушка.

Сердце Элены забилось сильнее.

— Он приехал в Норвич искать меня?

Тальбот и Матушка переглянулись.

— Он задавал в таверне вопросы о беглой с рыжими волосами, — сказала Матушка. — И не особо осторожничал. Но в последнюю ночь, похоже, просто развлекался.

У Элены перехватило дыхание.

— И, оказывается, развлекался именно с тобой, — с наслаждением добавила Мать Марго. — Он был тем джентльменом, которого ты принимала прошлой ночью.

— Но он не называл мне своё имя, — испугалась Элена. — Я не знала. Я не знала, кто это был. Он был в маске, вы же видели.

— Должен сказать, — начал Тальбот, — здесь никто не называет настоящих имён. И теперь ты знаешь почему. Если бы он прошлой ночью услыхал твоё настоящее имя...

У Элены закружилась голова, она схватилась за край стола. Ей пришлось развлекать одного из людей лорда Осборна. Знала ли Матушка, кто он? Но этого не может быть. Она ведь старалась спрятать Элену.

— А теперь Рауль мёртв, — продолжала Матушка. — Так что же случилось, дорогая? Ты случайно произнесла своё имя? Ты испугалась, что он узнал тебя, или он сам сказал, что из людей Осборна? И потому ты пошла за ним отсюда? Потому ты и убила его — чтобы не проговорился?

Ногу больше не держали Элену. Она опустилась в кресло и уронила голову на руки.

— Я не... Я не смогла бы это сделать! Мне снилось, что я его убиваю, но я этого не делала. Это был только сон, предупреждение... о будущем. Не на самом деле.

— Что за сон? — резко спросила Матушка. — Когда ты его видела?

— Прошлой ночью, когда уснула на садовой скамейке... Мне снилось, что я кого-то убила. Я не хотела, но он кричал, и я должна была его остановить. Но это был только сон. Я и раньше видела сны. Мне снилось, что я убиваю моего ребёнка, поэтому я его и отдала.

— Это ты так говоришь, — медленно проговорила Матушка. — Но многие считают, что ты на самом деле убила своего ребёнка, иначе ты бы сейчас здесь не была. А если убила один раз — потом уже легче убить снова. В том твоём сне — как умер этот человек?

— Я... он был... задушен, — Элена отчаянно посмотрела на хозяйку. — Рауль ведь не так умер, правда? Скажите, прошу вас!

Тальбот и Матушка снова переглянулись.

— Именно задушен, — с удовлетворённой ухмылкой ответил Тальбот.

Элена застонала.

— Но это не могла быть я. Я не помню такого. Я спала на скамейке и проснулась тоже там.

— Только никто тебя там не видел, — напомнила Матушка. Потянувшись, она извлекла что-то из-за спинки своего змеиного кресла и бросила на стол. Это оказалась белая льняная рубаха, которая была на Элене прошлой ночью, смятая и испачканная подсохшей кровью. Матушка ткнула пальцем, показывая пятна, и насмешливо подняла бровь.

— Но это моя кровь, — возразила Элена, — из-за шипов... это не его. Она не может быть его.

— А тот алый пояс, что был у тебя на талии прошлой ночью, дорогая, куда он делся? Его не нашли вместе с платьем. Люс повсюду искала, но он словно исчез.

— Им удобно задушить человека, — сказал Тальбот.

Матушка подалась вперёд, склонив голову набок. На украшенных рубинами булавках в её чёрных кудрях блеснул свет.

— Понимаю, дорогая, убийство - ужасная вещь, переворачивающая душу.

— Да уж, —ухмыльнулся Тальбот. — Ужасная для бедного задушенного ублюдка.

Матушка бросила на него сердитый взгляд.

— Мне говорили, что тот, кто во сне творит такие ужасные вещи, ничего не помнит, когда просыпается, ему всё кажется смутным сном. Страх придаёт нам смелости, дорогая. Ты обнаружила, что Рауль — человек Осборна, и запаниковала. Я понимаю. — Она изобразила что-то вроде сочувственной улыбки, но для испуганной Элены эти острые белые зубы выглядели как волчий оскал. — Надо было тебе прийти ко мне или Тальботу, рассказать, чего ты боишься. С такими делами можно управляться иначе, не разбрасывая трупы по всему городу для любопытных глаз.

— Но я не знала, кто он, клянусь, — в отчаянии сказала Элена.

Матушка не обратила внимания на эти слова.

— Ты подвергла всех нас смертельной опасности.

— Столкнула всех в помойную яму, — проворчал Тальбот.

— Если Рауль сказал кому-то, куда ходил прошлой ночью... — речь Матушки перебил громкий настойчивый звон дверного колокольчика.

— Судя по звуку, они уже узнали, — сказал Тальбот.

Чёрные брови Матушки угрожающе нахмурились.

— Тальбот, открой дверь. Но прежде чем вести сюда, задержи их как можно дольше.

Несмотря на искривлённые ноги, когда надо, Тальбот умел двигаться быстро, как нападающий бык. Он оказался у двери и затопал вниз по лестнице раньше, чем Матушка успела выбраться из своего кресла.

— Сюда, дорогая.

Но Элена застыла от страха и недоумения. Матушка вцепилась в её запястье и потащила к закрывавшему угол комнаты занавесу, из-за которого появилась в ту ночь, когда Элена впервые её увидела. Угол был погружён в темноту, и Элена ничего не могла разглядеть за шторой, но Матушка явно не нуждалась в свете, чтобы отыскать нужное. Она нащупала что-то на полу. Элена услышала, как открывается потайной люк, и Матушка подтащила её к этой дыре.

— Опустись на край и нащупай ногами ступеньки, — приказала Матушка.

Элена содрогнулась, вспомнив яму для заключённых в подвале поместья, и изо всех сил попыталась вырваться из хватки Матушки. Но та была так же сильна, как и Тальбот. Разгневанная, она резко вывернула руку Элены, чтобы привести её в чувство.

— Лезь вниз, не то тебя заберут за убийство. Просто подумай — если за убийство младенца-крепостного тебя хотели повесить, только представь, что сделают с крестьянкой, убившей дворянина!

— Но я этого не делала, Матушка, клянусь, — всхлипнула Элена.

— Можешь клясться в чём угодно, тебе и в этот раз поверят не больше, чем в предыдущий. А теперь лезь вниз и помни — сиди тихо как в могиле.

— Дайте мне хотя бы свет, — умоляла Элена. — Я даже лестницу разглядеть не смогу.

— Времени нет, — сердито прошипела Матушка. — Всего семь ступенек, и окажешься на твёрдой земле. Торопись, я уже слышу, Тальбот поднимается по лестнице!

Как только голова Элены оказалась ниже уровня пола, Матушка захлопнула люк, оставив Элену в полной темноте. Она стояла на лестнице, боясь даже ступить вниз. А когда пошевелилась — деревянные ступени затрещали под её весом. Боясь свалиться, Элена нащупала ступеньку вниз, потом ещё одну, пока, как и обещала Матушка, ноги не оказались на твёрдой земле. Она обернулась, коснулась рукой чего-то мохнатого, отпрянула с криком, вспомнив клетки со зверями, и снова прижалась к деревянной лестнице. Но что бы там ни было, оно не двигалось. Элена нерешительно потянулась, потрогала густую шелковистую шерсть, мягкую, как растопленное масло. Но шерсть казалась холодной, и Элена поняла, что под этой шкурой нет зверя.

Глаза немного привыкли, и Элена увидела, что под полом не совсем темно. Сквозь щели в противоположной стене пробивались лучи дневного света. В их смутном свете Элена разглядела треугольную комнату. Она стояла рядом с лежанкой, толстый матрас покрывала куча шкур. Некоторые были белыми, как снег в лунном свете, другие чёрные как ночь. Она погладила мех пальцами, удивляясь его мягкости.

По деревянным перекрытиям над головой прошлёпали чьи-то шаги, слышался скрип ножек кресел и гул голосов. Но как Элена ни прислушивалась, не смогла разобрать ни слова.

Боязливо взглянув на потолок, Элена внезапно увидела глядящие прямо на неё из темноты дьявольские перекошенные лица. Она съёжилась от ужаса. Что там — летучие мыши или демоны? Элена разглядывала их, затаив дыхание. Они не двигались. Выставив вперёд руку для защиты, она подкралась поближе, и тогда поняла, что это. Под потолком были вырезаны уродливые маски, как в церкви. Человеческие лица со свиными рылами, женщины с отвислой грудью и спутанными бородами, мужчины с перекошенными, как у прокажённых, лицами, совы с человеческими головами и люди с головами собак.

Элена опустилась на кровать, стараясь не смотреть на таращащиеся на неё издевательские маски. А над головой всё ещё слышался гул голосов.

Что им сказала Матушка? Не выдаст ли она им Элену? Тело покрылось холодным потом. Раф предупреждал, если Матушка не получит от Элены дохода, она может сдать её, соблазнившись наградой.

Она отчаянно старалась вспомнить, что происходило той ночью. Она не могла убить этого человека. Она хотела этого, всё время, что была рядом с ним, каждая частичка её тела кричала, требуя его смерти. Если бы Элена могла тогда высвободить руки, если бы у неё был нож или палка, хоть что-нибудь для защиты, она бросилась бы на него, несмотря на страх, в этом она была совершенно уверена. Но она даже не знала, где "Адам и Ева", а если бы и нашла, проследив за ним — как попала бы туда, а потом выбралась, ничего об этом не помня? Однако она смогла живо припомнить, как стояла позади него, боясь, что он закричит, и руки, тянувшиеся к ней, пока она всё туже закручивала верёвку. Она припоминала тяжесть мёртвого тела, обвисшего в её руках, когда он качнулся вперёд.

Элена с болезненной ясностью видела эти картины, словно тело лежало прямо перед ней, в этой комнате. Образы казались такими же ясными, как когда она видела убийство своего ребёнка. Но ведь она этого не делала? Элена прижала к глазам руки. Она больше не была ни в чём уверена. Ясно только одно — Рауль мёртв. Человек, который её насиловал, умер. Если она убила его и не помнила, как это случилось, тогда, возможно, Джоан права, она убила своего ребёнка. Может, она только вообразила, что отдала его Гите. Элена больше не знала, где реальность, а где сон.

Над головой опять послышались шаги, она забилась в угол кровати, но люк не открылся. Затем она услышала голоса, словно говорили рядом. Элена соскользнула с кровати и на цыпочках подкралась к противоположной стене. Одно из изображений в углу было вырезано ниже остальных, размещённых чуть выше головы Элены. Оно напоминало маску, но повернутую лицом к стене, так что в комнату смотрело углубление оборотной стороны. Тусклый бледный свет проникал в комнату сквозь зрачки глаз и открытый рот. С одной стороны от маски располагалась деревянная заслонка, к самой маске вели несколько ступенек, таких же как те, по которым Матушка поднималась в своё кресло.

Элена встала на первую ступеньку и приложила лицо к каменной маске. Сквозь прорези для глаз она увидела соседнюю комнату, тот гостевой зал, куда Тальбот привел её в первую ночь. Трое мужчин допивали последние глотки эля из кубков и один за другим передавали их Тальботу, вытирая рты тыльными сторонами ладоней в знак одобрения.

— Ты будешь держать ухо востро и сразу же сообщишь нам, если услышишь сплетни, которые могут дать намёк.

— Да, ты узнаешь первым, если я что-нибудь услышу, — ответил Тальбот. — Как думаешь, что Рауль делал в "Адаме и Еве"? Это не место для джентльмена.

Главный пожал плечами.

— Возможно, твои девочки были для него лишь деликатесным блюдом и разожгли аппетит к мясцу покрепче. Захотелось вонзить зубы в сочную толстую ляжку уличной шлюхи.

Второй хлопнул главного по спине.

— Если думаешь, что здешние девочки — деликатес, значит пышка Алиса никогда не садилась на твоё лицо. Гарантирую, мясца в её бёдрах достаточно для любого мужчины.

Все четверо рассмеялись.

— Кроме того, - продолжил тот, — такой благородный человек вызвал бы шлюху в съёмную комнату. Он же не прыщавый подмастерье, который, опасаясь своего мастера, берет девушку прямо на улице, прижав её к стене.

Главный кивнул.

— В этом что-то есть, но это просто предположение, пока мы не найдём убийцу. Во имя Господа, жаль, что это оказался не кто иной, как человек из окружения лорда Осборна. Будь на его месте любой другой, мы схватили бы первого попавшегося разбойника и назвали бы это правосудием. Это и положило бы делу конец. Но Осборн уже обвинял нас что мы не нашли ту беглую преступницу-крестьянку. Он, конечно же, захочет пощекотать каленым железом любого убийцу, которого мы поймаем. Осборн спит и видит, как вышвырнет меня с должности, если я не принесу ему чью-нибудь голову на острие копья.

Тальбот проводил посетителей к двери.

— Будьте покойны, я стану держать ухо востро, хотя на вашем месте поспрашивал бы ростовщиков или устроителей собачьих боев. Как я слышал, Рауль любил делать ставки на бойцовских псов или петухов, а некоторые люди не способны любезно относиться к человеку, который не хочет или не может платить долги, — он постучал по носу.

Мужчины с серьёзным видом закивали, как будто Тальбот только что выдал им те сведения, которые они искали, а затем поспешили прочь.

— Благодари звезду, под которой тебя родила мать, за то, что Тальбот хороший лжец, — тихо прозвучал голос позади.

Обернувшись, Элена увидела стоящую за спиной Матушку. Матушка оттолкнула её от маски и пихнула на кровать. Она стояла прямо перед Эленой, скрестив руки на обвисшей груди.

— Надеюсь, ты благодарна, моя дорогая. Тальбот только что спас твою шею. Если они станут расспрашивать завсегдатаев петушиных боёв, их отправят по кругу, да так, что в итоге они уткнутся в собственные задницы и будут второй раз жрать собственный уже съеденный обед. Но для тебя этим дело не закончится, дорогая. Они знают, что сюда приходил Рауль. Если не найдут, на кого повесить убийство, рано или поздно один из них захочет поговорить с девочкой, развлекавшей Рауля, и лучше бы тебе помолиться, чтобы вопросы задавал не сам Осборн.

— Но я не убивала его, Матушка, — монотонно повторяла Элена, хотя сама она уже больше себе не верила.

Карлица посмотрела на неё и пожала плечами.

— Думаешь, это что-нибудь изменит, хоть на крошку размером с блошиное дерьмо?

Она схватила Элену за плечи, и та съёжилась — пальцы Матушки впивались в плоть как железные оковы.

— А теперь послушай меня, дорогая. Если хочешь, чтобы мы продолжали защищать тебя, то следи за собой, а в особенности делай то, что я говорю. В следующий раз, когда будешь принимать посетителя, работай как следует и делай вид, что тебе тоже нравится. Предоставь клиенту все что он хочет, и даже больше. У мужчин с воображением туго, но у нас с этим все хорошо. Мы показываем им то, о чём они даже мечтать не могли, и за это они готовы продать собственных матерей. Но в то же время, если ещё веруешь — молись на коленях, чтобы не объявился кто-нибудь, видевший тебя прошлой ночью возле "Адама и Евы".


Седьмой день после полнолуния, август 1211 года

Аронник.

Его еще называют Дьяволов член, Кровавые пальчики, Ангелы и демоны, Разбуди Робина, дикий арум и Зеленый Джек.

Это растение вызывает у нас отвращение своим нахальством. В отличие от мандрагор, растущих у подножия виселицы, этот сорняк заявляет, будто вылез на свет у подножия Святого креста, вот так. Его темные листья, как утверждают смертные, забрызганы кровью Христа, в то время как мы можем претендовать лишь на семя бесчестного человека.

Более того, смертные считают, будто он может служить противоядием. Они также говорят, что он возвращает женщине месячные, и она может зачать, даже когда ее детородные годы позади, а также, что это сильное приворотное зелье.

И многие глупые юнцы поют перед праздником или веселым танцем: "Положил тебя я в башмаки, ты девиц мне завлеки".

Но не обманывайтесь, Дьяволов член - это лишь слабая тень того, на что способна мандрагора.

Травник Мандрагоры


Мертвец  

Раф затащил Тальбота под укрытие ивовых ветвей на берегу реки.

— У меня мало времени, я должен вернуться, пока меня не хватятся, — Раф оглянулся через плечо в сторону усадьбы. — Хью должен был отправиться ко двору вместе с братом, но покинул его посреди дороги и вернулся сюда, якобы из-за лихорадки, хотя я никогда в жизни не видел более крепкого и здорового человека.

— Чёрт возьми! — Тальбот сплюнул в реку. — Вот некстати. Я ведь пришёл сказать тебе, что в Ярмуте есть корабль, отплывающий послезавтра, так что нужно отправить груз вниз по реке сегодня ночью. Сможешь провернуть это дело, когда за тобой рыскает Хью?

— Я это сделаю, — мрачно заявил Раф. — Чем раньше тот человек уйдет, тем безопаснее для нас.

Раф подумал о леди Анне, но не упомянул о её участии в этом деле. Тальбот ненавидел и презирал всех дворян, а также и женщин — просто по праву рождения. Незачем сообщать ему сведения, которые он с удовольствием продаст.

Чуть ниже по течению, согнувшись в своей посудине, сидел лодочник, жевал полоску сушёного угря и строгал ножом маленький кусок дерева. Время от времени он бросал взгляды на беседующих, но понимал, что безопаснее не проявлять интереса ни к каким делам, в которых замешан Тальбот.

— Лодочники будут ждать рядом с пристанью, у рыбацкой таверны, около полуночи. Они отвезут его вверх по реке, до Ярмута. Покажи им этот знак. Иначе они могут и горло тебе перерезать. В наши дни никто никому не доверяет. Смотри, приведи пассажира к таверне сегодня вечером, иначе корабль уйдёт без него. Люди Иоанна сторожат все порты, так что пройдут недели, а то и месяцы, прежде чем мы отыщем другого капитана, согласного рисковать своей шеей.

— Он там будет, — сказал Раф и собрался уходить, но Тальбот ухватил его за рукав.

— Погоди, есть ещё кое-что. Ты знаешь человека по имени Рауль?

— Он один из людей Осборна, — нахмурился Раф. — Но теперь мне кажется, я уже несколько дней не видел его в поместье. Однако уверен, он не поехал ко двору вместе с Осборном. Почему ты спрашиваешь? Что тебе о нём известно?

— Что он мёртв, вернее убит. Его труп нашли во дворе таверны "Адам и Ева".

— В Норвиче? Но что он там делал?

— Задавал вопросы о твоей девчонке. Похоже, он думал, что она в городе.

Раф ощутил, как от лица отхлынула кровь. Встревожившись, он схватил Тальбота за плечо.

— Рауль узнал, где она?

— Трудно сказать, но одно известно точно — она узнала, где он. Это твоя девчонка его убила.

— Нет! — вырвалось у Рафа так громко, что лодочник вскинул голову и поглядел на них, прежде чем вспомнил, что не должен слушать.

— Твоя девчонка всё равно что призналась. Да и доказательства есть.

— Это безумие... — Раф чувствовал себя, как будто его ударили под дых. — Он не могла. Как... зачем она?

— Этот Рауль пришёл к Матушке в ту ночь, перед смертью. И твоя девушка его развлекала. Наверное, потом пошла вслед за ним, поскольку, закончив с ней, он ненадолго остался выпить в гостевом зале, и никто не видел, как он уходил.

Раф не мог поверить услышанному.

— Как тебе в голову взбрело позволить ему её увидеть, не говоря уж о том, чтобы развлекать, если ты знал, что он её ищет? — яростно сверкая глазами, Раф ухватил Тальбота за рубаху. — Ты же клялся, что сохранишь её в безопасности, мерзавец.

Тальбот не двигался. Хотя Раф и был намного выше, Тальбот, без сомнения, оказался бы лучше в любой схватке.

— Меня тогда не было. Я старался подыскать корабль для твоего друга, — твёрдо сказал Тальбот. — У ворот оставалась Люс, она и впустила Рауля. Но она и не знала, кто он, Рауль не назвал настоящего имени, а кто называет? Даже если бы он это сделал — для Люс оно пустой звук, его имя. Дело в том, что твоя девчонка исчезала из дома той ночью и точно знала, как умер Рауль ещё до того, как ей рассказали.

— Может, слышала чей-то разговор или догадалась... — слабо возразил Раф. — Но она не могла никого убить, она просто молоденькая девушка, такая слабая, что не убила бы даже птичку.

— А разве она не убила собственного ребёнка? — хрипло произнёс Тальбот. — Мы оба с тобой повидали немало женщин, дравшихся насмерть под знаменем крестоносцев в Святой земле. Помнишь ту деваху, которая уложила из длинного лука более сорока воинов, пока ее не сразили сарацины? Даже Саладин ею восхищался, хотя она и христианка. Когда у женщины кипит кровь, она беспощаднее любого мужчины.

— Элена не такая.

Рафу показалось что земля уходит у него из-под ног. С того самого дня, как её обвинили, он пытался убедить себя, что она не убивала своё дитя, но разве в нем никогда не закрадывалось крошечное семя сомнения? Бывало, что матери причиняли вред своим детям...Но не Элена. Он представил её широко открытые, невинные глаза, пристально смотрящие на него. Это не глаза убийцы.

Затем его осенила мысль.

— А как насчет тебя, Тальбот? Где ты был, когда погиб Рауль? Ты всегда торчишь в "Адаме и Еве", и если бы увидел, что это один из людей Осборна, то, недолго думая, убил бы его при первой же возможности.

— Я могу спросить тебя то же самое. Мужчина, охваченный страстью к женщине, способен на всё, чтобы защитить её, и если бы ты понял, что этот Рауль ее выискивает...

И Тальбот проницательно взглянул на него. Раф промолчал. Ему в голову пришла ещё более тревожная мысль.

— Люди шерифа подозревают в этом Элену? Они разыскивают её?

Тальбот коротко взглянул на него.

— Говорят, что Рауль задолжал денег завсегдатаям собачьих боев.

— А это правда?

Тальбот усмехнулся.

— Кто же знает? Стоило нашептать в нужное ухо, и не успеешь пересчитать когти у кота, весь городок будет уже уверен в этом, хотя никто и не припомнит, кто пустил слух. Понадобится некоторое время, чтобы разобраться. Но если Рауль — один из людей Осборна, то Осборн наверняка знает, что его беглянка в Норвиче. Но ещё не знает где именно, иначе его человек не задавал бы вопросов. И когда Осборн вернётся и узнает, что его человек убит, он будет в ярости. А его самого не так просто надуть, как его карманного шерифа с лягушачьими мозгами.

***

Гита, вытаскивавшая из родника ведро с водой, услышала за спиной яростный хрип и треск ломающихся веток. Она оглянулась. В нескольких шагах от неё стоял огромный кабан, бока вздымались от тяжёлого дыхания. Зверь открыл красную пасть, показывая жёлтые, закрученные вверх клыки, острые как кинжалы, и принюхивался, подняв чёрную косматую голову. Гита осталась совершенно спокойной. Она знала — одно быстрое движение этой огромной головы, и клыки разорвут ей живот. Говорят, когда на кабана охотятся, его клыки становятся такими горячими, что могут прожечь шерсть охотничьей собаки.

Гита испытывала уважение к огромному зверю, но не боялась. Она медленно подняла руку с открытой ладонью и тихо начала читать заклинание, призывая древних Фрейра и Фрею [28], чей священный вепрь с золотой горящей щетиной освещает самый мрачный шторм. Зверь не сводил с неё красных глазок.

— Тише, тише, — ласково произнесла Гита.

Кабан повернулся, и она увидела, что из глубокой раны на задней ноге в траву капает кровь. Этим утром Гита слышала отдалённый зов охотничьего рога и отчаянный собачий лай. Должно быть, этот зверь и стал их добычей. Он ранен, похоже, копьём. Теперь Гита поняла — он страдает от жажды. Несчастный кабан хотел только воды, учуял её. Гита медленно и осторожно вылила перед ним воду из ведра. Большая часть ушла в землю прежде, чем зверь успел до неё дотянуться, но он наклонил тяжёлую голову к грязному ручейку.

Он отвлёкся, и Гита воспользовалась этим, чтобы отойти от родника, освобождая животному путь. Влекомый жаждой, кабан проковылял вперёд и опустил рыло в холодную чистую воду. У вепрей плохое зрение, но Гита знала — он может почувствовать любое движение и напасть. Поэтому она стояла, затаив дыхание, надеясь, что зверь утолит жажду и уйдёт.

Послышался хруст веток, неуклюжие шаги, и оба — женщина и кабан — встревоженно подняли головы. Кто-то ломился к ним сквозь кусты. Кабан обернулся на звук с ловкостью, неожиданной для такой огромной туши, и фыркая опустил голову, готовясь к нападению. Кто бы там ни шёл, он не успеет понять, кто на него набросился, как его ноги разорвут клыки.

Выкрикнув предупреждение, Гита схватила камень и бросила на скалу за ручьём. Он упал, отозвавшись эхом, а после шлёпнулся в воду. Кабан обернулся на звук. Человеку в кустах хватило ума затихнуть. Зверь рванулся в сторону озера, потом замер, покрутил головой, нюхая воздух.

Гита снова подняла руку, твердя заклинание. Потом издалека донеслись звуки охотничьего рога и приглушённое тявканье гончих. Кабан зарычал, развернулся и бросился прочь сквозь подлесок, подальше от лающих псов. А Гита наконец опустила руку.

Из-за раздвинувшихся кустов показался человек, и Гита сразу поняла — это не угольщик. Прекрасные перчатки и сапоги из красной кожи шил скорняк не из здешних краёв. И охотился незнакомец явно не ради того, чтобы накормить голодное семейство — блеск золотых нитей отделки его камзола отпугнул бы зверей на мили вокруг. Он прихрамывал, и Гита решила, что он упал с лошади, ведь вряд ли такой человек пошёл в лес пешком, а из длинной глубокой царапины на щеке ещё сочились капельки крови.

Мужчина кивнул, но в холодных, серых как сталь глазах Гита не увидела ни капли почтения.

— Полагаю, мне следует поблагодарить тебя за столь своевременное предупреждение, госпожа?

— Вы охотились на этого кабана?

— Мои люди пытались загнать его, но упустили, идиоты.

— А ваша лошадь? — спросила Гита.

Лицо незнакомца вспыхнуло гневом от унижения. Ни один мужчина, а особенно высокородный вроде него, не желает признать, что не справился в глупым животным.

— Прямо в лицо мне бросилась амбарная сова, средь белого дня. Готов поклясться, целилась мне в глаза, — затянутые в перчатку пальцы коснулись царапины на щеке.

По телу Гиты пробежала дрожь, но она постаралась скрыть возбуждение. Тон её голоса сделался серьезным.

— Сова среди дня. Это плохая примета. Предзнаменование смерти.

Он вызывающе вздёрнул подбородок.

— Если решила напугать меня, женщина — не на того напала. Я участвовал в битвах, где людские кишки превращали в кашу. Я не стану дрожать из-за какой-то птицы, как старая деревенская баба.

Но Гита по-прежнему видела неуверенность в его взгляде.

— Есть вещи, с которыми не справиться при помощи меча, Хью из Роксхема.

На этот раз в серых глазах Хью мелькнуло что-то, похожее на страх.

— Откуда ты меня знаешь?

— Каждый в здешних краях слыхал о тебе и о твоём брате. Говорят, в вашей паре Хью самый красивый.

Хью рассмеялся.

— Тебе сказали правду, госпожа.

— А ещё говорят, у Осборна больше власти.

— Так говорят? — недовольно проворчал Хью.

Гита знала — искушать такого, как Хью, не разумнее, чем дразнить раненого вепря, но ей нужно было заманить зверя, чтобы он попался в ловушку.

— Осборн родился раньше меня, разве не в этом причина? Старший сын получает и титул, и собственность, а объедки бросают младшему. — Лицо Хью запылало от ярости. — Мой глупый брат обращается со мной, как со слабоумным ребёнком. Вся власть и богатство — в его руках, а он не знает, что с этим делать. Он слепо повинуется тому, кто сидит на троне, даже если это ведёт к погибели. Его заставили дать взаймы целое состояние, оплачивать участие Ричарда и его людей в Святых войнах, а вернул он трофеями едва половину. А теперь Иоанн требует ещё денег на новые войны.

— Но что ты можешь тут поделать, — невинно сказала Гита. — Такова жизнь, естественный порядок вещей, когда младший повинуется старшему, а тот — королю.

— Иоанн не сидел, ожидая, когда по праву помазанника унаследует трон, — сказал Хью, и в его глазах сверкнула злость. — А иначе сейчас его королевский зад не покоился бы на троне. Но клянусь, мой брат не станет... — Хью внезапно понял, что сказал, схватил Гиту за запястье и дёрнул её к себе. — Тебе-то что до этого? Чего ты хочешь?

Гита постаралась не показать, что он причинил ей боль — это искусство она освоила ещё в детстве. Пришлось, ведь к детям знахарок ровесники нечасто хорошо относятся.

— Несправедливо, когда глупец верховодит мудрыми, — спокойно сказала она. — Я могла бы помочь получить то, чего заслуживает человек вроде тебя.

Хью презрительно фыркнул, бросив взгляд на заляпанну домотканую юбку Гиты.

— И что может нищенка предложить человеку вроде меня — деньги, людей, власть? Чем ты способна помочь?

— Сегодня я уже спасла тебя от смерти, — ответила Гита. Её рука скользнула в суму и извлекла длинную узкую полоску чёрного меха с кожаными завязками на концах. — Это защитит тебя от проклятия совы и поможет получить власть, которой ты жаждешь.

Растерявшийся Хью как будто против своей воли протянул руку и тронул пальцем мех. Потом, словно придя в себя, покачал головой и грубо оттолкнул его.

— Не смей принимать меня за дурака. Решила, что я куплю у тебя этот паршивый обрывок меха? Зарабатываешь на жизнь, дурача простофиль поддельными амулетами? Я могу как следует высечь тебя за это.

Гита пожала плечами и сунула мех обратно в суму.

— А как, по-твоему, мне удалось стоять рядом с раненым кабаном и остаться невредимой?

Она повернулась к ручью и медленно погрузила в него ведро. Минуту оба молчали, потом Хью подозрительно спросил:

— А что ты попросишь за это? Предупреждаю, не пытайся меня надуть, я знаю, чего стоят такие штуки.

Гита положила на голову плотно скрученное кольцо ткани и подняла полное ведро, чтобы поставить сверху.

— Ничего. Сейчас ничего не попрошу. А когда ты добьёшься власти, к которой стремишься, возможно, и вспомнишь меня.

Хью хрипло рассмеялся.

— Значит, думаешь, когда получу состояние брата, я не скупясь тебя награжу?

Гита совсем так не думала. Но она хорошо знала — люди с подозрением относятся ко всему, что получают задаром, и к любому, кто даром даёт. Она улыбнулась и опустила ведро на землю.

— Покажи мне руку.

Поколебавшись мгновение, Хью стянул перчатку. Гита провела пальцами по его ладони, поворачивая руку и так, и этак к солнечному свету, как будто внимательно её изучала. Но на самом деле это было не так. Ей ничего не расскажут линии этой ладони. Гита уже решила, что ему говорить.

— Ты влиятельный человек, Хью из Роксхема. Такие, как ты, сильней самого монарха.

Он удивлённо распахнул глаза.

— Ты знаешь... ты... ты можешь это увидеть? — Хью смотрел на собственную ладонь, как будто никогда раньше не замечал, что рука заканчивается такой странной штукой.

Гита отпустила его руку, и та безвольно упала. Потом знахарка снова извлекла из сумы полоску меха и подняла вверх перед жадными глазами Хью.

— Ты должен носить это на талии, как пояс, только на голой коже. Он будет вести тебя. Выполняй все, к чему он тебя приведёт. Доверяйся желаниям, которые он пробудит в тебе — удовлетворяя их, ты будешь увеличивать свою власть. Как только наденешь его, ты сразу почувствуешь голод, ощутишь, как в тебе растёт сила.

Хью хотел было что-то сказать, но она остановила его, подняв руку.

— Слушай, сюда идут твои друзья.

Он оглянулся на звук. Гита не ошиблась, лай собак и стук лошадиных копыт становились всё громче, приближаясь к ним. Хью повернулся, чтобы что-то ей сказать, но женщина уже исчезла. Он озадаченно опустил взгляд и вздрогнул, обнаружив, что держит в руках меховой пояс.

Гита не сомневалась, Хью станет носить этот пояс. Он не способен устоять перед искушением, тем более, если решил, что перед ним лёгкий путь получить желаемое. А когда Хью наденет пояс, будет вынужден подчиниться желаниям, которые он пробудит. Ему придётся действовать, и пояс поведёт его за собой. Это был лишь маленький шажок, но шаги следуют один за другим. Прежде чем заставить скелет плясать, нужно поднять хоть одну его кость.

***

Время растягивается в темноте, как мокрая шерстяная ткань. Одинокий человек, ждущий под звёздами, ощущает, как медленно тянется каждый час, и уже не верит песочным часам, отмеряющим время, а у Рафа не было даже песочных часов.

Он сидел, укрывшись среди деревьев, пристально глядя на колышущуюся тёмную речную воду, стараясь расслышать всплеск весла. Руки и ноги у него затекли, он уже боялся, что когда придёт лодка, не сумеет подняться навстречу. Голова Рафа отяжелела ещё сильнее, чем ноги. Хотя весь день он почти не думал ни о чём другом, но до сих пор не смог примириться с мыслью, что Элена убила Рауля. Невозможно представить, как такое хрупкое невинное создание могло убить человека. Однако Тальбот говорил, она фактически в этом призналась. Если Элена узнала Рауля, если он угрожал увезти её обратно в Гастмир — должно быть, она пришла в ужас. Если он причинял ей боль, давил на неё, в панике она могла на него наброситься, как загнанный в угол зверь, не желая убить, просто несчастный случай. Но Тальбот сказал, тело нашли в таверне, а она исчезала ночью. Это значит, Элена пошла за ним и... нет, Раф не мог допустить таких мыслей. Он не позволит себе так думать.

Когда Осборн узнает, что Рауль мёртв — перероет весь город. Сердце Рафа громко стучало. Ему нельзя сейчас думать об этом, так легко довести себя до безумия. Он не может позволить себе расслабляться, только не этой ночью, когда на карту поставлено слишком много.

Раф должен сосредоточиться на священнике. Если его поймают и он начнёт говорить, и Раф, и леди Анна лишатся жизни. И есть ещё тело Джерарда. Может, это единственный шанс соборовать Джерарда. Раф не подведёт друга. Нет, прежде чем думать об Элене, он обязан разобраться со священником. Пока Осборн ещё при дворе короля, Элена в безопасности там, где она сейчас. Пресвятая Дева, пусть Иоанн отправит Осборна во Францию, Фландрию, куда угодно, лишь бы подальше от нас.

С болот налетел холодный ветер, и Раф плотней завернулся в плащ. Боже, ну почему в Англии вечно чертовски холодно по ночам? Даже посреди лета — едва спускается ночь, тебя обступает холод, словно ты похоронен в пещере.

Ребёнком, дома, в горной Италии, Раф мог летними ночами лежать, глядя на огромные сияющие звёзды, а воздух вокруг был нежным и тёплым, как благоухающая ванна. Такой ночью он впервые увидел Джерарда.

Джерард лихо прискакал на их ферму вечером, на закате, со всей бравадой восемнадцатилетнего юнца, распугав бросившихся врассыпную кур. Вслед за ним во двор на взмыленных конях въехали четыре других рыцаря. На вспотевшие лица налипло столько белой дорожной пыли, что одна из маленьких сестрёнок Рафа при виде их закричала, что на дом нападают мертвецы.

Все мужчины и мальчики в усадьбе, схватившись за вилы и крепкие палки, бросились защищать ферму, если понадобится, ценой жизни, но Джерард легко спрыгнул из седла и направился к ним, подняв руки в знак мирных намерений. Он сказал, одна лошадь потеряла подкову, и если продолжить путь до ближайшего города, этой лошади они лишатся. И потому объявил — этой ферме выпало счастье насладиться их обществом на ночь.

Мать Рафа и тётка зашептали отцу — надо бы гнать этих рыцарей прочь. У них мало запасов еды, да и где укладывать спать господ, ведь им не предложишь постель в хлеву?

Отец Рафа с мрачным видом приказал умолкнуть бранящимся женщинам.

— То, что вы им не отдадите, они всё равно заберут, и не только это. Разве не видели вы их знак?

И отец показал на одного из рыцарей, который держал копьё, украшенное подвеской — алый крест на белом фоне. Крестоносцы! Женщины принялись креститься, бормотали молитвы и плевали на пальцы, чтобы отогнать зло. Ведь если верить слухам, а они всегда верили, крестоносцы — настоящие демоны, дьяволы во плоти. Если они въезжали в деревню, то, как правило, оставляли после себя горящие дома, а их сумы распирала награбленная в деревне и церкви добыча.

Мать Рафа схватила его младшего брата.

— Возьми сестёр и кузин, полезайте в подвал, а оттуда в пещеры. Предупредите наших соседей.

Подвалы каждого дома и церкви на этой стороне горы соединялись с лабиринтом пещер, в которых когда-то давно жили их предки, сейчас же пещеры использовали как хранилища и способ скрыться, убежать для тех, кто не хотел показываться на виду. Человек мог войти в один дом, и пока преследователи наблюдали за дверью, выскользнуть из другого дома, расположенного в миле или даже дальше.

Брат Рафа знал, что делать. Он собрал и повёл в подвал пятерых незамужних девушек и беременную сестру, потому что большой живот не станет помехой для разгорячённого солдата. А старухам оставалось лишь молиться Пресвятой Деве, чтобы крестоносцы оказались не настолько отчаянными и не тронули их, ведь должен же им кто-то готовить.

Мужчины стаскивали во двор грубые столы и лавки и крикнули Рафу принести вино, а женщины тем временем раскладывали лук и заправленные оливковым маслом оливки в деревянные миски, чтобы немного утолить голод гостей, выиграть время и добавить побольше овощей и бобов к скудной похлёбке, приготовленной для семьи. Крестоносцы подозрительно вертели миски в руках. Один зачерпнул пригоршню оливок и яростно запустил их прямо в голову Рафа.

— Божья задница, это что, овечий помёт? Вы пытаетесь нас отравить?

Раф вытер с лица капли масла.

— Это плоды с дерева, очень вкусные.

Воин пристально посмотрел на него, потом рассмеялся.

— Так ты девушка или парень? Готов поклясться, никогда не слышал, чтобы мужчина говорил девчачьим голосом. Или, может, твоя мать додумалась нарядить дочерей в одежду братьев, чтобы защитить от насилия?

Остальные тоже рассмеялись, на время забыв о голоде. Даже братья Рафа хихикали. Один лишь Джерард не смеялся, он смотрел сапфирово-синими глазами в тёмные глаза Рафа. Лицо исказила гримаса боли, как будто насмехались над ним.

— Значит, это дочка, а, матушка? — спросил рыцарь. — Скажи-ка мне, кого ты тут наплодила. Это самая симпатичная девица, что я вижу в твоём семействе, и думаю, она могла бы отлично согреть мне постель, если, конечно, тебе некого больше предложить взамен.

Мать Рафа с отвращением взглянула на сына.

— Делай с ним всё, что вздумается, он ни мужчина, ни женщина и не принес нам ничего кроме стыда.

— В таком случае, госпожа, я от него откажусь. Однажды в детстве я выудил из реки рыбу, покрытую белой шерстью. "Что это? — удивился я. — Баранина, которую можно есть в рыбный день, не иначе как чудо". Но когда я её отведал, это оказалась птица, а я всю ночь болел, словно набравшийся пьяница.

Остальные зафыркали и засмеялись, но это только напомнило им о голоде, и они снова заревели, требуя еды, стуча рукоятями ножей по деревянному столу. Даже похлёбка не удовлетворила гостей, они потребовали мяса. Когда отец Рафа заверил, что мяса у них нет, двое воинов отправились в хлев, где сидели на насесте куры, и вернулись, сжимая в кулаках пять тушек со свёрнутыми шеями. Мать Рафа ощипывала их и рыдала.

Семья провела ночь, сгрудившись в хлеву, а крестоносцы заняли кровати в доме. Рафа не было ни в хлеву, ни в доме, ему не спалось, он бродил в одиночестве в оливковом саду под звёздным небом.

Слова того крестоносца лишь скользнули по нему, как не попавшее в цель копьё, оставив неглубокую царапину. Раф глотал такие насмешки с тех пор, как вернулся в деревню. Он уже почти не различал боль от каждого такого замечания, они сливались в одно целое, как синяки. И не смех крестоносца заставлял его снова и снова бить кулаком по стволу оливы, а жгучая боль от слов матери, разрывавшая на части изнутри.

— Ты можешь бить человека с такой же силой, как колотишь по этому дереву?

Внезапно прозвучавший голос испугал Рафа, он обернулся, пытаясь найти источник, и наконец увидел во тьме человека, растянувшегося на земле под миндальным деревом.

— Могу избить до полусмерти любого, — стиснув зубы похвастался Раф.

— Тогда не изводи кулаки на врага, до которого не можешь добраться. Едем с нами, попробуешь силу на людях, которых можно избить.

Лицо Рафа пылало от гнева. Он шагнул ближе.

— Ты дерёшься так же хорошо, как и смеёшься? Встань, сразимся лицом к лицу.

— Я не хочу с тобой драться, — человек протянул ему руку. — Я Джерард из Гастмира, и я не насмехаюсь над тобой, друг мой. Я серьёзно. У меня нет оруженосца, который бы меня сопровождал. — Он пожал плечами. — Вернее был, но мне не удалось его вырвать из объятий красотки с глазами лани, которую он нашёл в первую же ночь, когда мы высадились на этот берег. Я мог бы, конечно, заставить его поехать со мной, но мне не нужно, чтобы рядом скакал бок о бок или пил в таверне тот, кто не желает этого от всего сердца. Поэтому я позволил оруженосцу остаться, пока она ему не надоест, или наоборот.

Он рассмеялся снова, открыто и искренне, и Рафа, против его собственной воли, потянуло к этому человеку.

— Так что же ты скажешь, парень? Останешься здесь и проведешь всю жизнь мальчиком для битья у своей семьи или поскачешь со мной и заставишь мужчин уважать себя за храбрость и кулаки? Конечно, не буду тебя обманывать, куда бы ты ни поехал, ты услышишь достаточно шуток на свой счёт. Мои спутники станут издеваться над тобой так, что ты захочешь разбить им головы. Но если будешь бить сильнее, скакать быстрее и сражаться храбрее, чем они, тогда эти рыцари назовут тебя братом и своими мечами прогонят любого, кто скажет хоть слово в насмешку.

Но Рафа и не требовалось больше убеждать.

Это двое сидели под огромным звёздным куполом. Джерард рассказывал о поместье Гастмир и о своих любимых родителях. Его отец покинул поместье и оставил Джерарда за главного, когда отправился с королём Ричардом на Священную войну. Джерард отчаянно пытался поехать вместе с отцом, но тот и слышать об этом не хотел. Долг сына - остаться, присматривать за матерью и поместьем. А когда они оказались одни, отец добавил:

— Я не хотел бы, чтобы твоя бедная мать потеряла сына и мужа в одной битве. А так, скорее всего, и будет, ведь мне придётся отвлекаться от боя, наблюдать, как сражаешься ты, и я вряд ли смогу защищаться.

— Тогда почему ты теперь едешь в Святую землю? — спросил Раф. — Твоя мать что, умерла?

Джерард покачал головой, затем запинаясь заговорил.

— В нашей деревне живёт одна женщина, и я ... я когда-то любил её. У неё есть дар ясновидения. Она рассказала мне, что отец скоро окажется в смертельной опасности. Его мысли обращаются ко мне, он отчаянно нуждается в моей помощи.

— А ты доверяешь той женщине? — спросил Раф.

Джерард долго молчал, пристально глядя на звёздное небо.

— Знаешь ли ты, что люди называют звёзды разными именами? Кто-то ведь смотрит на то же самое небо, но видит в нём совершенно иные очертания, других существ? Раньше я думал, что знаю истинные названия звёзд, но если все люди называют одни и те же предметы разными именами, откуда мы знаем, какое из них настоящее? Думаешь, есть у звёзд имена, известные только им? — Он обернулся и яростно схватил Рафа за руку. — Мой отец нуждается во мне, и я должен идти к нему. Я никогда не прощу себя, если узнаю, что мог бы спасти его, но не спас. Если есть хоть малейшая возможность ему помочь, я должен это сделать, понимаешь?

Раф кивнул, хотя на самом деле он этого не понимал. В свои семнадцать лет он не мог представить подобную любовь или привязанность к какому-либо человеку, и уж конечно, не к своему отцу. Но сейчас, спустя годы, он наконец-то понял, на что способен мужчина ради любви.

Но в итоге все оказалось напрасно. Джерард прибыл в Акру слишком поздно, чтобы спасти отца, но той ночью, той славной звёздной ночью, этим двум молодым людям казалось, что невозможно потерпеть неудачу. Они с Джерардом сидели рядом в оливковом саду. Темнота трепетала стрекотом цикад. Тёплый воздух поднимался от земли вокруг них, окутывая летними ароматами дикого чабреца. А они сидели и говорили, и говорили, обо всём и ни о чём, пока их не свалила усталость и они заснули как младенцы в колыбели на посеребрённой луной земле.

Наутро крестоносцы ушли. Раф ехал верхом на муле, пока для него не удалось купить лошадь.

Отец Рафа сумел пробормотать что-то похожее на благословение: "Береги себя, мальчик". Они поскакали прочь, и Раф не оглядывался, ему не на что было смотреть.

Мать немедленно вернулась в дом, пытаясь навести там порядок после того, что учинили буйные рыцари. Когда она кратко прощалась с Рафом, глаза у неё оставались такими же сухими и безжизненными, как выжженная солнцем трава. Она уже не оплакивала своих кур. Они теперь только груда костей в котле. Так о чём ещё плакать?

Раздумья Рафа прервал пронзительный свист, и он увидел тёмный силуэт плоскодонки, подгребающей прямо к нему по реке. Он поднялся и чуть не упал, ноги свела судорога. Раф пошевелил ногами, пытаясь вернуть им чувствительность. Будь проклята эта английская погода.

Паренёк с болота на этот раз прибыл на более длинной посудине, чем лёгкий коракл, и когда он передавал Рафу верёвку, руки у него были потные, несмотря на холодную ночь. Судя по всему, пассажир нисколько не помогал ему грести. Но когда Раф схватился за холодную ладонь священника, чтобы помочь выбраться на берег, он понял, что тот скорее был бы помехой мальчику, чем помощью — такие нежные и изящные маленькие руки покрылись бы волдырями после нескольких взмахов вёслами.

— Мальчик сказал, ты посадишь меня на корабль. Где же он? — Священник дрожа озирался вокруг, словно в самом деле думал, что большое морское судно может пришвартоваться где-то здесь, на реке.

Не обращая внимания на этот вопрос, Раф обратился к мальчику:

— Спрячь лодку на другой стороне острова. Когда священник закончит, я приведу его назад и крикну совой. Как только услышишь крик, веди лодку сюда.

Он передал мальчику корзину с едой, на которую тот жадно глядел с тех пор, как причалил.

— Постарайся не слопать всё, священнику тоже понадобится немного еды в дорогу.

Парнишка кивнул, однако Раф сомневался, что к их возвращению в корзине останется что-либо кроме крошек. Он улыбнулся и похлопал мальчика по плечу. Раф помнил, каково это — быть вечно голодным мальчишкой, и не жалел для него еды. Но священник наверняка огорчится.

— Сюда, святой отец. И накинь капюшон; я думаю волосы у тебя уже отросли достаточно, но всё же имеющий глаза заметит твою тонзуру.

Он помог священнику выбраться на берег и указал на тропу, ведущую к поместью.

— Но где же корабль? — повторил священник, боязливо всматриваясь в каждое дерево и куст, словно ожидал, что из-за них вот-вот выскочат солдаты.

— Когда закончим здесь, мы вернёмся на лодку и отвезём тебя на корабль.

Священник застыл.

— Но нам нужно идти сейчас же, немедленно, иначе корабль уйдёт.

— Я сказал, ты никуда не пойдешь, пока не проведешь обряд над телом Джерарда.

Заметив, что священник собирается возразить, он схватил его за руку и потащил за собой, рыча ему на ухо:

— Послушай, без меня ты не сможешь добраться до корабля, поэтому если не хочешь провести зиму, скрываясь на замерзающих болотах, или лежать закованным в цепи в какой-нибудь сырой и вонючей темнице — лучше следуй за мной и помалкивай.

Он торопил священника и чувствовал, что тот сопротивляется каждому шагу, но Раф тянул его легко, как ребёнок тряпичную куклу. Он остановился перед воротами поместья, отворил их так тихо, как только мог и, заглянув в них, убедиться, что двор пуст. Никого. Он затащил священника внутрь и быстро повёл к сводчатым аркам под Большим залом.

Раф принял меры предосторожности — нашёл женщину, которая бы отвлекла привратника, и пообещал постоять на воротах вместо Уолтера в обмен на некое выдуманное одолжение, о котором его попросил. Та женщина давным-давно отцвела, её всклокоченные волосы уже поседели, лицо обезобразила оспа, но Уолтера не интересовало её лицо. Привратник отправился в деревню с такой широкой улыбкой, которая буквально поделила его старое морщинистое лицо пополам.

Уолтер в ответ заверил Рафа, что тот может спокойно спать в надвратной башне, а если кто-то приблизится к воротам, пара собак лаем поднимет его хоть из могилы. Собаки непременно так бы и сделали, если бы Раф не угостил каждую сочным куском баранины, щедро смазанной маковой пастой. Теперь эти псы испускали единственный звук — глубокий и громкий храп.

Раф подвёл священника к заднему ходу в подвал и открыл люк, а затем решётку, закрывающую яму для заключённых. Как только он поднял деревянную крышку, из отверстия хлынуло зловоние, от которого даже опытного, побывавшего в битвах воина вывернуло бы наизнанку. Священник стянул капюшон и закрыл им рот и нос.

— Я подготовился к твоему приходу, взломал стену и открыл гроб, — сообщил ему Раф.

Священник содрогнулся от отвращения.

— Я чувствую. Но делать это было необязательно.

Священник беспокойно оглядывал безмолвный и тёмный двор, дёргая носом, словно испуганная мышь, которая отовсюду ждёт опасности.

— Я прочту заупокойные молитвы, но мы должны спешить, — произнёс он, торопливо перекрестился и встал на колени.

Но едва мозолистые колени священника коснулись каменных плит, как Раф схватил его за руку и опять поднял на ноги.

— Как ты думаешь, для чего я открыл гроб? — прошептал Раф. — Ступай вниз, соверши над ним святое соборование.

У священника отвалилась челюсть, как у повешенного.

— Нет! Нет! Соборование требуется, если человек болен. Если он умер совсем недавно и его дух витает где-то рядом с телом, это тоже разрешено. Но этот человек мёртв уже несколько месяцев, как ты сам сказал, а если бы не говорил — мой нос засвидетельствовал бы это. К тому же соборование разрешено проводить, лишь когда совершается исповедь и таинство покаяния, или, если умирающий слишком болен, чтобы исповедаться, то когда священник, по крайней мере, уверен, что тот скорбел о своих грехах.

— Джерард жил в постоянном ужасе из-за своих грехов. Ни один человек не испытывал такой скорби о том, что сделал.

— Всё это хорошо на словах, — возразил священник, — но как мне это проверить? - И раздражённо добавил: — Всё равно, слишком поздно соборовать тело, так давно мёртвое, и... и кроме того, у меня не осталось елея.

Раф разозлился так, что ему с трудом удалось сдержаться и не вырвать эту тощую лживую глотку.

— Дай мне твою суму, — приказал он.

Человечек инстинктивно покрепче сжал маленькую кожаную сумку, висевшую на поясе, но взглянув на разъярённое лицо Рафа, испугался так, что как только Раф протянул к нему огромную руку, священник дрожащими пальцами отстегнул пояс — смиренно, как невеста, разоблачающаяся по приказу мужа.

Раф полез в суму, извлёк крошечную фляжку с изображением распятия, изящно отделанную серебром, открыл и понюхал, не выпуская из рук.

— А это что, отче, чудо? Должно быть, Бог наполнил твою флягу маслом, пока ты спал.

— Но это всё, что у меня есть, — взмолился священник. — И если мне придётся идти к больному и умирающему — чем я его помажу? Для твоего друга уже слишком поздно, но ведь ты не хочешь осуждать на вечные муки другие души? Представь, что это твоя жена или ребёнок... — он запнулся, с опозданием сообразив, что говорить такому, как Раф, о жене и ребёнке — всё равно, что тыкать палкой в разъярённого медведя.

— Не морочь мне голову, — рявкнул Раф. — Ты заботишься о чужих душах не больше, чем собака о блохах. Хочешь — проверим, хватит ли тут елея, чтобы помазать тебя после смерти? А что для тебя страшнее — путешествовать через море или сгорать от лихорадки в гнилых подземельях короля Иоанна? — Держа в руке флягу, Раф сделал шаг к яме для заключённых. — Помажь его как подобает, и можешь оставить себе несколько капель. Иначе мне придётся самому вылить всё на гроб.

— Нет, прошу тебя! — в отчаянии прошептал священник. — Боже мой, нет! Я сам это сделаю!

Раф закрыл сосуд и вложил в трясущиеся руки священника, а тот схватил её и поцеловал прижимая к губам.

— Тогда тебе лучше с этим не медлить, — поторопил его Раф. - Корабль отойдёт с приливом, и ждать никого не станут.

Маленький человечек безнадёжно сунул флакон обратно в суму, пристегнул её к поясу и поставил ногу на лестничную ступеньку. Он помедлил, бросив на Рафа ещё один умоляющий взгляд, но тот оставался неумолимым, как гранит. И священник стал медленно спускаться в вонючую яму. Раф нагнулся над краем люка, опустив вниз фонарь. Священник уже стоял на сыром полу, глядя на отверстие в стене, за которой лежал гроб. Тело конвульсивно содрогалось от рвотных позывов, он поскуливал, как раненая собака. Он поднял к Рафу бледное лицо.

— Там... нечего помазывать. Только кости и куски разложившейся плоти, и... и большая часть уже расплылась в жижу. Я не могу к нему прикоснуться, — по лицу побежали слёзы. — Прошу вас, прошу, не заставляйте меня это делать.

— Если у него есть кости, значит, ты можешь понять, где были губы, гениталии и руки, — сказал Раф, с уверенностью, которой совсем не чувствовал.

Ему потребовались все силы и каждая капля воли, чтобы не взорваться от крика, не разрыдаться при виде отвратительной вонючей слякоти, в которую превратилось лицо его самого близкого друга.

— Делай это, отче. Делай, или Богом клянусь, я закрою эту решётку и оставлю тебя гнить внизу, рядом с ним.

Священник повесил голову. Потом, шатаясь как паралитик, протянул трясущуюся руку в темноту гроба. Смоченными в драгоценном елее пальцами он трижды сделал по пять крестов — трижды в знак Троицы, пять означало чувства — помазание глаз, ушей, ноздрей, губ, рук, ног и гениталий — или хотя бы тех мест в гнилой плоти, где когда-то были все эти органы, источник людских грехов.

— Я помазываю... я помазываю трижды... святым елеем во имя Троицы, во спасение души во веки веков.

Раф склонил голову и перекрестился. Он молился так пылко, что чуть не пропустил звук шагов во дворе. Но человек, который провёл в ожидании много долгих ночей, стараясь услышать короткий вздох убийцы прежде, чем тот вонзит нож ему в спину или полоснёт кинжалом по горлу, никогда не позволит себе молиться или уснуть, или даже заниматься любовью без того, чтобы его шестое чувство оставалось настороже.

Быстрей, чем выпущенная из лука стрела, Раф вынул фонарь и закрыл люк над ямой для заключённых, услышав, как священник внизу вскрикнул от ужаса. Раф наступил на деревянную крышку, надеясь, что внизу его голос слышен так же хорошо, как и во дворе.

— Кто здесь? — спросил он, стараясь говорить как можно громче.

Раф молился, чтобы у священника хватило ума сидеть тихо, не потерять с перепугу рассудок и не закричать.

— Что это ты здесь шляешься в темноте, мерин?

Чёрт возьми! Это Хью! Последний, с кем Раф хотел бы встретиться этой ночью.

Раф поспешил во двор, чтобы увести Хью подальше от звуков, которые может издать священник, оставшийся там, внизу, в темноте, рядом с разложившимся трупом.

— Как и проложено управляющему, я совершаю обход, проверяю, чтобы никто не попытался подобраться к припасам. А что не даёт спать тебе в такой поздний час — не можешь найти себе женщину, чтобы согреть постель?

Хью нахмурился, и Раф понял, что угадал.

— А тебе только и пользы от женщины, что постель согревать, так, мерин?

С некоторым удовлетворением Раф заметил, что Хью хромает. Слуги, посмеиваясь, болтали, что днём на охоте его сбросила лошадь. Это падение, а также то, что охотнику не удалось убить ни одного кабана, привело Хью в ещё более отвратительное настроение, чем обычно.

Хью кивнул в сторону сторожки у ворот.

— Один из людей брата, Рауль, не вернулся из Норвича. Я собрался разбудить этого лентяя-привратника, узнать, не присылал ли Рауль весть, что задерживается.

Значит, они ещё не знают о Рауле. Раф вознёс короткую благодарственную молитву. Но надо помешать Хью пойти к воротам. Если он обнаружит, что привратника нет, пострадает не только Уолтер. Рано или поздно Хью узнает, кто отослал привратника, и его подозрения усилятся. Однако Раф очень старался не выдать тревоги.

— Если бы пришло сообщение, тебе бы его сразу же передали.

— Уолтер отправил бы слугу с сообщением, но поскольку ты не слишком старался их вышколить, чтобы знали свой долг, тупица мог на полпути позабыть, что ему велено. У всей оравы слуг в этом поместье мозгов не больше, чем у слизняка.

Хью развернулся к надвратной башне, но Раф преградил ему путь.

— На твоём месте я туда не ходил бы. Уолтер лежит в горячке. Возможно, это просто болотная лихорадка, но если она заразна, может распространиться. До утра нам не узнать, насколько это серьёзно. Лучше иди в постель, а я присмотрю за воротами.

Уолтер и его женщина сейчас, должно быть, пьяны как свиньи, и если повезёт, к утру у него будет тяжёлое похмелье. Он будет выглядеть настолько больным, что кого угодно убедит, будто ночь пролежал в горячке.

Хью потоптался на месте. Отчасти он всё ещё был настроен пойти посмотреть самому, но из соображений безопасности не слишком хотел приближаться к больному. Наконец, осторожность победила.

— Если будет весть от Рауля, сообщи мне немедля, не важно, в котором часу. Надеюсь, хоть это ты сможешь. — Хью ткнул рукой в сторону ворот. — Ну, ступай, мерин. Если караулишь — так делай это. Сиди и сторожи ворота вместе с другими собаками. По крайней мере, ты хоть тут знаешь, где твоё место. Я всегда говорил — оно среди дворняжек.

Раф с трудом заставил себя промолчать, хотя ему это чуть не стоило зуба, так крепко сжимались челюсти. Но он смиренно пошёл к воротам и сел у жаровни, согревая руки. Хью посмотрел ему вслед, потом, очевидно, вполне удовлетворившись, стал подниматься по лестнице к Большому залу. В тёмном дворе поместья воцарилось тревожное молчание — стало так тихо, что Раф слышал шелест листьев на деревьях за стеной. Но он по-прежнему не смел освободить священника из его гробницы. За окном наверху промелькнула тень, значит, Хью ещё наблюдает за ним. Раф молился, чтобы священник не решил, будто его бросили, и не начал вопить и стучать чтобы выйти наружу. Раф поплотнее запахнул плащ и потихоньку склонил голову на грудь, словно клевал носом. Так он сидел, пока наконец не решился бросить взгляд в сторону окон, не поднимая головы. Раф никого не увидел. Господи, хоть бы Хью уже устал наблюдать за ним и отправился бы в постель. Раф притворно зевнул, потянулся, встал, и не спеша побрёл по двору, словно проверяя, всё ли в порядке.

Подойдя к своду под Большим залом, где его уже не могли увидеть, он поспешил к подвалу и открыл крышку люка над ямой. Оттуда, как густое облако тумана, вырвалась вонь.

— Отче, — шёпотом позвал Раф, — я пришёл забрать тебя на корабль.

Ответа не было. Раф лёг на живот и опустил фонарь пониже в яму. В тусклом свете он разглядел лежащее на полу тело. Глаза священника были закрыты, и он не двигался. Пресвятая Дева, неужто он задохнулся насмерть? Раф поспешно спустился по лестнице. Места внизу оказалось так мало, что он едва не наступил на лежащего ничком священника. Раф прикусил губу, чтобы сдержать рвотные позывы, стараясь не заглядывать в чёрную дыру, где стоял открытый гроб.

Он неуклюже наклонился и потряс священника, но тот не отзывался. Раф сунул ладонь под его рубаху и с огромным облегчением нащупал слабое сердцебиение, хотя кожа на ощупь была холодна как рыба. Раф подтянул обмякшее тело вверх и, пригнувшись, вскинул его на плечи.

Непросто карабкаться по лестнице в таком тесном пространстве, да еще и с полумертвым человеком на плечах, и он несколько раз чувствовал, как голова священника ударяется о каменную стену. Они почти поднялись наверх, когда ступенька под ногой сломалась, не выдержав тяжести, и Раф почувствовал,что скатывается набок. Лестница наклонилась, Раф заскользил вместе с ней и едва не свалился, однако на этот раз его спасло узкое пространство. Плечо Рафа с силой ударилось о стену, но остановило лестницу от дальнейшего падения. Раф с трудом сохранял равновесие, пытаясь перевести дух, но зловещий скрип дерева напомнил ему, что опоры лестницы не смогут долго удерживать их вес.

С огромным трудом ему удалось протолкнуть тело священника через отверстие люка, чтобы ослабить давление на опору. Оттолкнувшись от лестницы, он наконец поднялся наверх, оказавшись рядом с лежащим телом. Руки и ноги Рафа дрожали от напряжения, но он боялся, что шум мог разбудить слуг, поэтому выбора не оставалось — он опять взвалил священника на плечи и, пошатываясь, поспешил к воротам.

Стараясь идти быстрее, он уже не соблюдал осторожность. Если Хью сейчас наблюдал за ним, на этот раз ему не выкрутиться. Единственная надежда - попасть на лодку прежде, чем Хью поднимет своих людей и доберется до ворот.

На берегу Раф с облегчением опустился на колени и уложил тело на землю. Он поухал совой, чтобы вызвать мальчика. Ответа не последовало, и он позвал снова, в ответ прозвучал крик чибиса. Почти сразу же он увидел, как у дальней стороны островка показался тёмный контур лодки.

— Что случилось? — испуганно спросил мальчик, увидев лежащее на траве тело. — Он что, умер?

— Он жив, просто упал в обморок, — заверил его Раф.

— Упал в обморок? — мальчик осторожно подтолкнул тело пальцами босой ноги. Раньше он никогда о таком не слышал — болотные жители выносливы и не теряют сознания как хилые священники.

Раф бесцеремонно закинул священника в лодку. Пытаясь привести его в чувство, он нашарил корзину с едой, которую дал мальчику. Все что там оставалось — бутыль с вином, и то только потому, что паренёк не привык к вину и ему не понравился вкус, как он сказал Рафу, сморщив нос.

Общими усилиями им удалось влить немного вина в глотку священника, отчего он наконец открыл глаза, хотя и чуть не захлебнулся.

Раф оглянулся в сторону поместья. Всё было тихо, никаких звуков погони, только шум бегущей реки. Однако Хью мог обнаружить, что его нет у ворот, и Раф не хотел рисковать.

— Я не могу ехать с тобой, парень. Ты должен сам отвезти его к месту встречи. Ниже по течению, возле рыбацкой таверны, есть старая пристань.

Там будет ждать лодка с двумя людьми. Дай им это, как знак. — Раф вложил в грязную ладонь мальчика жетон, который вручил ему Тальбот. — И ещё это, — он сунул мальчику небольшой кошелёк, — плата тем двоим, что ждут тебя ниже по течению. Они знают, что делать дальше. Ты сможешь сам его отвезти? Это недалеко.

— Конечно, могу, — пренебрежительно ответил мальчик, — но что это с ним? Он, похоже, рехнулся.

Священник лежал на дне лодки, свернувшись калачиком, уставившись немигающим взором в небо, стуча зубами от шока и холода. Он снова и снова бормотал: "Sed libera nos — избавь нас от лукавого!" Казалось, он не мог припомнить остальных слов молитвы.

Мальчик с опаской смотрел на него.

— Что если он нападет на меня или попытается выпрыгнуть за борт? У нас на острове жил человек, которого как-то одолели призраки, и он попал прямо в трясину, хотя прожил на болотах всю жизнь и знал, что там его засосёт.

— Просто отвези его к тем людям. Если он станет копошиться, напои остатками вина, это его успокоит.

Казалось, мальчик ещё сомневался, но всё же кивнул и крепко сжал весло, словно приготовился огреть священника по голове при первых признаках беспокойства. Он направил лодку на середину реки, всего несколько взмахов весла, и лодка скользнула в темноту, исчезнув из вида.


Три дня до новолуния, август 1211 года

Орляк.

Если орляк срезать у основания, когда он дорастет до полной высоты, на стебле видны отметины. Некоторые смертные полагают, что это буквы, означающие Христа, а другие - что это след дьяволова копыта, а кое-кто находит в них имена суженых.

На Иванов день орляк выкапывают, вырезают из корня подобие ладони и запекают, пока он не засохнет. Смертные называют это рукой мертвеца и используют как оберег от ведьм и демонов.

Семена орляка наделяют собравшего их способностью вызывать любое живое существо, зверя или человека, из земли, воздуха или воды. Семена также делают смертного невидимым, если он проглотит их или положит в башмак.

Узелок с семенами, вплетенный в лошадиную гриву, делает и лошадь, и седока невидимыми для злых духов на дороге или для воров, поджидающих путешественника.

Но семена не так-то легко собрать. Это можно сделать только до полуночи в канун Иванова дня. Сборщик должен положить под вайю папоротника белую льняную ткань или оловянное блюдо. В этот час опасно прикасаться к вайям голой рукой, ее нужно наклонить раздвоенной веткой орешника, чтобы семена упали на ткань или блюдо.

Но орляк стерегут духи и демоны, не желающие, чтобы смертные приобрели такую силу. Они будут мучить того, кто собирает семена, колоть его и щипать, и являться пред ним в таких чудовищных обличьях, что некоторые смертные могут умереть от испуга. А многие возвращаются домой и видят, что собранные на ткань семена исчезли.

Травник Мандрагоры


Кошка  

Гита брела назад, к хижине, плетёная корзина была полна крапивы, дикого лука и щавеля. Укрытые прохладной травой, в корзине лежали две жирные форели. Она выудила их из ручья, используя вместо крючка пальцы и хитрость вместо наживки. Она могла бы поймать больше, но знала, что если взять больше, чем нужно на этот день, река не позволит взять снова в другой. Гита так же аккуратно ела рыбу, всегда от хвоста до головы, чтобы та не обиделась. Она старательно собирала все крохотные косточки и возвращала их в реку, чтобы рыба могла переродиться.

Так устроена жизнь. Выучи законы леса, болот и ручья, узнай повадки зверей, птиц и рыб, и тогда у тебя всегда будет пища.

Гита шаркала босыми ногами по тёплой опавшей листве, вдыхала горячий летний воздух, насыщенный ароматом фруктов и гниющих листьев, с горьковатым привкусом сныти и дудника. Бук, дуб и вяз простирали длинные руки ветвей над её головой, осыпая каплями зелёного света сквозь залитый солнцем купол. Ей будет жаль оставлять этот лес, когда придёт время тронуться в путь, но всё же им скоро придётся уходить. До зимы нужно найти убежище потеплее и запастись едой. Гита по опыту знала, как быстро тёплые солнечные деньки сменятся дождями и убийственным холодом. Однако, возможно, до тех пор им удастся вернуться назад, в свой дом.

Мадрон, похоже, надеялась, что Ядва закончит свою работу еще до конца года. Гита не была в этом уверена. Она родилась в этом ожидании, не знала ничего другого в жизни и не представляла, что могло бы его сменить. Мадрон сидела у шалаша, там, где Гита её оставила, удобно устроившись между корявых корней древнего дуба, как старая ободранная ворона в гнезде. Скрюченные руки рылись в лежащей на коленях куче жёлтых костей, но невидящие глаза обратились к дочери, едва та показалась из-за деревьев.

— Ядва накормлена, — торжественно объявила она, когда Гита вышла на поляну. Старуха облизнула сморщенные губы, как будто сама попробовала красное молоко.

— И что с того? — спросила Гита.

Она ни на мгновение не усомнилась, что старуха сказала правду. Мадрон и Ядву всегда соединяла крепкая связь, прочнее, чем между матерью и ребёнком. Даже теперь, когда мандрагора была далеко, во многих милях от них, Мадрон всегда знала, когда та пробуждалась к жизни — возможно, из-за того, как она её получила. Но по волнению в голосе старухи Гита поняла, что на этот раз произошло нечто большее. Мадрон медленно выговаривала слова, как будто не желала расстаться с ними слишком быстро.

— Я бросила кости, и когда духи указали мне, какую выбрать, я увидела, что на ней сидит бабочка и не улетает.

— Бабочка... на высохшей кости? Значит, там побывала смерть.

Старуха удовлетворённо кивнула.

Гита отложила корзину и поспешила вперёд. Она опустилась на колени перед матерью, рассматривая кости у неё на коленях.

— Какая... ты помнишь, что это была за кость?

— Я слепая, а не слабоумная, — фыркнула старуха. — Я знаю свои кости.

Она плотно сжала губы и отвернулась. Гита давно знала это выражение — оно означало, что Гита больше ничего не скажет ей до тех пор, пока не успокоится. Вредная и упрямая старая карга. Гита вернулась к своей корзинке, и не говоря ни слова принялась чистить рыбу. Они обе умеют играть в эту игру.

— Рыба на ужин? — фыркнула Мадрон.

— Мне на ужин.

Старуха склонила голову на бок.

— Но ты же не допустишь, чтобы я умерла от голода?

— Разве?

— Я могу наложить на тебя заклятье, от которого ты никогда не избавишься, — рассердилась старуха. — Могу оживить приготовленную рыбу у тебя в горле, когда будешь глотать, и ты задохнёшься насмерть. Ты пока не знаешь и половины того, что умею я, девчонка, и никогда не узнаешь. У тебя нет ни сноровки, ни терпения овладеть этой силой. Не пришлось учиться этому, чтобы выжить, как мне, вот в чём всё дело.

— Твори своё зло! — Гита в ярости проткнула кончиком ножа брюшко форели и вскрыла её. — Только подумай вот о чём: если меня не станет, кто выловит для тебя ещё одну рыбу или кролика, или хоть принесёт немного крапивы?

Обе надолго умолкли. Потом Мадрон неохотно проворчала:

— Это была собачья кость.

У Гиты с языка едва не сорвался вопрос, уверена ли старуха, но она знала — Мадрон не ошибается, только не с костями. Она разочарованно вздохнула.

— Нечего хныкать, девочка, — сказала Мадрон. — Нужно дать им время. Тень лисы бежит, прямо как ты говорила, след в след за совой. У нашей малышки Элены всё хорошо. Она призывает их к себе одного за другим, хоть и не знает об этом. Они потянутся к ней, словно мухи, слетающиеся к мёртвому телу. Наберись терпения. Нельзя торопиться натягивать новый лук, не то он лопнет, и пропадёт вся работа. Этой ночью ты должна вынуть из яблока ещё один шип. Подождём и посмотрим, что будет.

Гита налила немного воды в деревянную миску, бросила туда окровавленные рыбьи кишки и глядела, как они извиваются в воде, словно угри, пока не осели на дно.

Когда-то давно Джерард сидел напротив неё, скрестив ноги, и так пристально глядел в миску, что всякий при виде него решил бы, что он умеет читать, о чём говорят кишки. Но он не умел. Он полагался на Гиту и доверял ей. И она никогда не предавала Джерарда. Она просто сказала ему всю правду. Дала ему то, что просил.

— Твой отец подвергается смертельной опасности. Он хочет, чтобы ты пришёл на помощь. Ты ему нужен.

Она дала любовнику то, чего хотят все мужчины — открыла для него будущее, зная, что он станет действовать в соответствии с увиденным и не сможет сопротивляться. А потом проклянёт себя за это. С мужчинами так всегда, они ничего не могут с этим поделать. Ни на земле, ни на небе нет сил, способных так наказать Джерарда за причинённую ей боль, как этот единственный дар. Поведай человеку о его будущем — и он сам разрушит собственную душу. Для Гиты это стало завершением, кульминацией, совершенной местью.

***

Она останавливается у подножия узкой винтовой лестницы. Темно, так темно, что она не видит даже собственную руку, не говоря уж о руке того, кто возможно крадётся следом. Удары мечей, железо, бьющееся о камень, крики и стоны умирающих отзываются эхом под сводчатым потолком и разносятся по длинным узким проходам, звуки путаются и искажаются. Возможно, они над ней или внизу, а может, раздаются в её голове.

Она вытягивает шею, пытаясь взглянуть на звёзды. Где-то вверху, над ней, мерцает тусклый жёлтый свет, слабый как крыло мотылька, но она не может понять, что это. Свеча на стене? Фонарь в руках человека? Лестницы строят так для того, чтобы защищаться.

Воин с мечом в правой руке может сверху ударить того, кто взбирается по ступенькам, а противникам помешает замахнуться стена. Тот, кто хочет выжить, должен научиться сражаться обеими руками.

Она выжидает, прислушиваясь. Что, если кто-то невидимый тоже ждёт, ловит звуки её шагов? Ей слышно чьё-то дыхание, но за этими толстыми стенами так холодно, что это может быть и её собственный хрип. Неужто ей суждено умереть здесь, упасть в темноте, проливая кровь на ледяные ступени? Она старается побороть страх. Ждать больше нельзя. Она перехватывает клинок в левую руку и начинает медленно подниматься по лестнице, прижимаясь к стене на случай, если кто-то бросится на неё сверху.

Она приближается, и свет набирает силу, но всё же по-прежнему непонятно, откуда он. Она осторожно взбирается выше и выше, и наконец свет льётся прямо на неё. Она видит крошечную, чуть больше ниши в стене, открытую келью. Спиной к ней стоит на коленях человек в монашеской рясе. Перед монахом стол, на нём — резная раскрашенная статуэтка Пресвятой Девы с младенцем Иисусом на руках. Младенец вытянул руки в мольбе, словно просит, чтобы его забрали из материнских объятий. У подножия скульптуры горят три тонких свечи. Алый рисованный рот Пресвятой Девы, подсвеченный трепещущими огоньками, улыбается, как будто она знает о том, что случится, и это её забавляет.

Монах поднимает голову — как собака, которая что-то учуяла. Похоже, он понимает, что не один. Он с трудом понимается на ноги, оборачивается к ней, на его лице — ужас. Она прикладывает палец к губам, предупреждая, чтобы не вздумал кричать.

Она снова спускается по ступенькам. Она не хочет причинять ему вред, не хочет ранить монаха. Но тот, испугавшись, хватает обеими руками тяжёлую деревянную статую, поднимает над головой и с криком бросается к ней. Рукава его одеяния спадают вниз, она видит, как на руках вздуваются мускулы, собирая силы для удара.

Она понимает — придётся защищаться. Знает, что нужно ударить первой, но ведь он же монах. Она не может причинять вред человеку в священном сане.

Ухмыляющееся лицо статуи нависает над ней. И тогда срабатывает инстинкт. Она выставляет навстречу монаху клинок — только чтобы заставить его придержать руки. И видит, как за спиной монаха поднимается тень. Руки монаха замирают, не успев нанести удар. Он с ужасающим криком изгибается назад, грудь разрывает острие меча, и монах падает на колени, прямо на её клинок. Пресвятая дева с младенцем вылетает из его рук и вдребезги разбивается о холодную каменную стену. Взмах рясы в падении мгновенно гасит огоньки трёх свечей, как будто их задул сам дьявол.

Она остаётся в полной темноте. Она ничего не видит. Но чувствует, как что-то течёт по рукам, и знает, что с её пальцев на эти священные камни капает кровь благочестивого монаха.

***

Элена с криком проснулась и вскочила в постели, задыхаясь как после бега. В висках колотилась кровь. Тело промокло от пота, а покрывало на тонком соломенном матрасе отсырело, как будто пролили воду. Несколько минут Элена старалась успокоиться, выбросить эти картины из головы.

В общей спальне стояла не остывающая весь день удушливая жара. Даже сейчас, когда солнце уже начало опускаться за дома и тени удлинились, в саду гораздо прохладнее, но теперь Элена вряд ли рискнёт уйти из спальни. Она боялась, что бейлиф и его люди могут вернуться, когда она будет сидеть снаружи, и найдут её прежде, чем она успеет подготовиться. Элена знала — если бейлиф начнёт задавать вопросы, она тут же выдаст себя.

Люс окрасила ей волосы и брови в тёмный цвет пастой из сока грецкого ореха. Приказ Матушки. "Очень жаль, — сказала она со вздохом, — мужчинам нравятся медноволосые, за них платят больше". Элена никак не могла привыкнуть к собственному виду. Из-за тёмных волос лицо казалось бледнее, и бросая взгляды в общее серебряное зеркало, она словно видела незнакомку. Она сомневалась не только в том, что понравилась бы Атену такой — вряд ли он даже узнал бы её теперь.

Люс сунула голову в приоткрывшуюся дверь, оглядывая кровати.

— А, вот ты где, Холли. Ты мне нужна.

— Мужчина? — у Элены свело живот.

— Нечего пугаться, как телёнок при виде мясницкого ножа. Он пришёл не за тобой, этот хочет мальчика. Идем, побыстрее. Матушка убьёт меня, если мальчишка не будет готов.

Элена едва успела натянуть башмаки, как Люс потащила её за дверь, к комнатам наверху.

— Этот Финч не хочет одеваться, — жаловалась она. — И не позволяет мне одеть его. Упирается и начинает орать, как только я до него дотронусь. Если привести Матушку или Тальбота, они с ним, конечно, разберутся, но мальчик доверяет тебе. Думаю, ты сумеешь его уговорить.

— Ты наряжаешь Финча для того мужчины? — Элены схватила её за руку. — Ох, Люс, пожалуйста, не надо. Ты не должна его заставлять. Пошли какого-нибудь другого мальчика.

— Распоряжение Матушки. Она выбрала Финча, — Люс печально улыбнулась. — Ты же знаешь, как это, Холли. Он должен работать, как и все остальные.

Люс быстро шагала по коридору, и Элена едва поспевала за ней. Открыв тяжёлую деревянную дверь, она втолкнула Элену в комнату.

Посередине стояла высокая деревянная кровать с изогнутыми спинками. К одной стене прислонился колченогий комод, рядом с другой разместился длинный стол с бутылкой, стаканами, тарелкой с жареной уткой, зайчатиной, цаплей и блестящей от жира свиной ногой. Стол украшала жареная кабанья голова со страшными клыками, морда почернела от сала и сажи, похожих на шерсть, которой была покрыта при жизни. На стенах комнаты красовались сцены охоты. Быков убивали пиками. Медведи в агонии прижимали лапами вонзённые стрелы, одетые в шкуры люди пытались уклониться от занесённых над ними мечей. Все торжествующие охотники были голыми, мышцы напряжены в броске на жертву, красные рты разинуты в боевом крике.

Элена с порога почувствовала наполняющую комнату звериную вонь, перекрывавшую запах жареного мяса. Она с содроганием вспомнила о животных в подвале. Вонь казалась не такой едкой и сильной, но в этой комнате или есть, или были какие-то звери. Едва Элена подумала об этом, и тут же раздалось тихое рычание. Прежде чем она поняла, откуда доносится звук, что-то метнулось в её сторону из-за кровати. Элена прижалась к стене, зверь прыгнул, но цепь на шее рванула его назад. Он тяжело шлёпнулся на пол и, задыхаясь, опять поднялся на лапы.

Существо было чёрным как из преисподней, с короткой плотной шерстью и круглыми жёлтыми глазами. Оно в точности походило на кота, но нереального, размером с волкодава. На спине под шерстью играли мускулы. Спустя пару минут зверь опять ускользнул за кровать.

— Что это? — прошептала Элена, её сердце ещё колотилось от испуга.

Люс поморщила нос.

— Матушка называет его "ведьмин кот". Но если это кот, то мыши, на которых такая скотина охотится, должны быть размером с чёртова барсука. Не бойся, этого зверя на свободу не пускают. Такая цепь удержит даже нападающего вепря, как я всё пытаюсь ему объяснить.

Она показала в самый дальний от кота угол, и Элена впервые заметила, что в комнате есть кто-то ещё. В дальнем углу, прижав к подбородку колени и закрыв руками лицо, сидел Финч.

— Он должен одеться вот в это. Приказ Матушки.

На полу лежала длинное скомканное одеяние из густого, короткого и тёмного меха, похоже, сшитое из множества крысиных шкурок.

Держась у стены, Элена пробралась через комнату к мальчику, присела рядом и погладила по голове. Она опасливо оглядывалась в сторону кровати, но животное не появлялось, хотя Элена слышала его хриплое дыхание.

— Боишься, Финч? — спросила Элена, хотя её собственный голос звучал не особенно уверенно. — И поэтому не хочешь одеваться?

Финч кивнул, но не поднял голову.

Люс подбоченилась.

— Я всё говорю ему, что если не будет готов до прихода Матушки, она, скорее всего, сама скормит его этому зверю.

Элена сердито взглянула на неё.

— Это бесполезно. Конечно, он боится этой твари, как и все. — Она опять обернулась в Финчу, ласково уговаривая. — Но Люс права, кошка на такой крепкой цепи, что и дракон не разорвёт. И кроме того — посмотри на всю эту еду на столе. Тот мужчина всё это не съест, значит, это для кота. Это мясо он чует, а не тебя.

Как будто поняв слово "мясо", огромный кот зарычал из-за кровати, и мальчик ещё дальше забился в угол. Он поднял к Элене залитое слезами лицо.

— Но что тот мужчина собирается делать с этим... котом? Может, спустит с цепи?

— Нет, — мягко сказала Элена. — Он побоится, что зверь может и на него наброситься. Да и Матушка ему не позволит, она же не хочет, чтобы эта тварь бродила повсюду и распугала всех её клиентов.

— Но тогда зачем этот кот здесь? — не успокаивался Финч.

Элена взглянула на Люс, та пожала плечами.

— Некоторые от этого возбуждаются.

Элена не была уверена, что понимает, о чём речь, хотя теперь, слушая смешки и болтовню других девушек, она многое узнала. Мало что из этого имело для неё смысл, но всё же гигантская кошка — без сомнения, самое странное. Элена вытерла слёзы с круглых щёчек Финча.

— Эта большая кошка до тебя не доберётся. Она не опасна, как и те, что у Матушки в клетках. А тех зверей ты ведь не боишься? Помнишь, ты говорил мне, что к ним подходить не страшно? Прошу тебя, Финч, делай то, что велела Матушка. Как все мы. Позволь, я помогу тебе одеться, и всё будет хорошо, обещаю.

Финча пришлось ещё долго просить и уговаривать прежде, чем он позволил Элене снять одежду с его маленького тельца и натянуть через голову меховое одеяние, свисающее как короткая туника. Теперь ребёнок стоял смирно, руки ослабли, как у тряпичной куклы, голова опущена — как будто он понимал, что больше нет смысла сопротивляться. Элена видела неживое усталое выражение его лица и знала, что сейчас он ушёл в себя, закрылся от всех. Она понимала Финча — той ночью, в яме, в подвале поместья, когда её собирались повесить, с ней происходило то же самое. Иногда, если тело сковано цепью и выхода нет, единственный способ спастись — позволить мыслям унести тебя прочь.

Она едва успела закончить с одеждой, когда огромный кот громко и хрипло зарычал, а спустя мгновение снаружи послышались приближающиеся тяжёлые шаги. Дверь отворилась, но на этот раз кот не прыгнул. Он вышел из-за кровати насколько позволила короткая цепь и остановился, насторожив уши и высоко задрав хвост. В комнату вошла Матушка в сопровождении темноволосого мужчины.

— Мальчик готов?.. — заговорила она, но запнулась при виде Элены, стоящей на коленях рядом с ребёнком. В глазах вспыхнула тревога. — Люс, я ведь велела тебе его приготовить.

— Я не могла, Матушка. Он только с ней согласился одеться.

— Не слушается, паршивец? — мужчина шагнул вперёд — Тем лучше, Матушка Марго. Я с удовольствием его поучу.

— Его незачем учить, — резко сказала Элена. — Он просто боялся. Эта зверюга кого угодно испугает.

— Ну, довольно, — торопливо прервала её Матушка. — Теперь ты можешь идти.

Элена повернула к двери, но мужчина встал перед ней, преграждая путь. Он казался странно знакомым — правильные черты лица, волосы чёрные, почти как шерсть огромного кота, но Элене вспомнились его глаза, серые и холодные, как ноябрьское небо.

Похоже, он её тоже узнал. Он смотрел, словно старался вспомнить.

— Как тебя зовут, девочка?

— Холли, — тихо пробормотала Элена и внезапно поняла, кто он.


Прежде чем ей удалось справиться с чувствами, на лице отразился ужас. Она постаралась взять себя в руки, но его взгляд стал ещё пристальнее.

— Уверен, мы с тобой...

Матушка Марго энергично захлопала в ладоши.

— Марш отсюда, девушки, и поживее. Молодому человеку наверняка не терпится поразвлечься, нечего портить ему вечер вашей болтовнёй.

И она выставила Элену и Люс за дверь.

— Ну, сэр, в комоде вы найдёте всё, что потребуется. А на случай, если пожелаете чего-нибудь ещё — я велю Люс остаться в конце коридора, крикните, и она всё подаст. — Матушка погрозила Финчу толстым пальцем. — А ты в точности исполняй всё, что прикажет этот джентльмен, иначе ты у меня попляшешь.

Последнее, что успела увидеть Элена — испуганное лицо мальчика, глядящего на направившегося к кровати клиента.

Дойдя до конца коридора, Матушка схватила Люс и притиснула к стене с такой силой, что девушка вскрикнула.

— Оставайся здесь всю ночь, на случай если он что-то захочет — это научит тебя подчиняться моим приказам. Когда соберётся уходить, проводи его до самой двери. Не позволяй ему никуда соваться. А если спросит про Холли, скажи, что прежде чем пришла к нам, она работала на рынке в Норвиче. Поняла?

— Да, Матушка, — покорно кивнула Люс, потирая ушибленное плечо.

Матушка потащила Элену вниз по лестнице, во двор, и остановилась подальше от комнат.

— Тебе не следовало туда ходить. Я не смогла бы отказать такому как он, иначе он может решить, что нам есть что скрывать. Но если бы вы с Люс слушались меня, он никогда бы тебя не увидел. Полагаю, ты знаешь, кто он?

Элена дрожала от страха.

— Я думаю, он... возможно, он брат лорда Осборна.

— Да. Хью из Роксхема. Тальбот сразу его признал. Что ж, теперь он понял, что видел тебя раньше, но явно не уверен, где именно. Ты с ним часто встречалась?

— Я... я видела его в Большом зале, в тот вечер, когда Осборн впервые приехал в поместье, но только издали, и он никогда не говорил со мной. Не думаю, что он обращал на меня внимание, там была целая толпа слуг. — Элена прикусила кулак. — Думаете, он пришёл сюда искать меня?

— Он не расспрашивал о беглой. Даже если он как-то выяснит, что Рауль приходил сюда в ночь перед смертью, он никак не сможет узнать, что именно ты его развлекала... или убила, — хмуро добавила Матушка. — Нет никаких причин думать, что он искал что-то кроме удовольствия, а куда ещё идти за этим джентльмену, как не к нам? Всем известно, заведение Матушки Марго самое лучшее. Так что, если все мы будем говорить одно и то же, сумеем заставить его поверить, что он встречал тебя на улицах Норвича, потому-то лицо и показалось знакомым. Очень кстати мы покрасили тебе волосы. Ты ведь ничего не рассказывала Финчу о себе, например, откуда ты? — длинные ногти Матушки впились в руку Элены. — Если так, лучше скажи мне сейчас.

Элена сжалась от боли, но покачала головой. Матушка долгим взглядом посмотрела ей в лицо, потом отпустила руку.

— Иди, ложись в постель, и смотри, не показывайся пока Люс не скажет, что он ушёл.

Но Элена не сдвинулась с места.

— Матушка, что Хью собирается делать с маленьким Финчем?

— Что он делает — тебя не касается, — проворчала Матушка. — Лучше молись, чтобы ему это так понравилось, что он о тебе и думать забыл.

— Но он не будет мучить Финча? Он такой маленький.

Карлица нахмурилась, и Элена отступила назад, ожидая пощёчины. Однако, когда Матушка заговорила, голос звучал неожиданно мягко.

— Немного будет, ничего не поделаешь. Но я предупреждала, чтобы не заходил слишком далеко.

Она смотрела на Элену снизу вверх, и в жёлто-зелёных глазах девушка видела боль и ярость.

— Всё проходит, моя дорогая, помни об этом. Всего через несколько лет Финч станет юношей. Тогда он сможет делать что пожелает с мужчинами постарше, да и с женщинами тоже. Найдутся те, кто будет рад позволять себя дурачить, и за улыбку или ласки красавчика станут лизать землю под его ногами. Тогда придёт их черёд страдать. И поверь, придёт день, когда тебе станет их жалко.

— Но это не сотрёт того, что творилось с ним, — сказала Элена. — Он будет помнить.

— О да, — мрачно улыбнулась Матушка. — Он всегда будет это помнить. — Я об этом позабочусь, и когда-нибудь он заставит их дорого заплатить за то, что с ним делали. А когда он поймёт, что справился со всеми — могу тебе обещать, этот момент доставит ему больше радости, чем самый лучший королевский пир. Выжить, моя дорогая, это всё, что требуется, только выжить. И если сумеешь — время поможет тебе отомстить.

***

Раф нетерпеливо выглядывал из-за створки окна в комнате леди Анны. Наконец, она вышла из конюшни и пересекла внутренний двор. Леди Анна выглядела усталой — неудивительно после такой долгой поездки. В гостях у кузины она пробыла почти две недели, и тревога Рафа, ожидавшего её возвращения, росла с каждым днём. Он бросил взгляд в сторону ворот. Осборн выслал вперед посланника с донесением, что уже этим вечером он возвращается от короля. Раф горячо молился, чтобы Осборн не явился прежде, чем удастся поговорить с леди Анной.

Он смотрел, как медленно и устало она идёт через двор, снисходительно кивая в ответ на торопливые поклоны и подскоки слуг, спешащих мимо с травами и фруктами на кухню или с охапками белья в прачечную. Потом отворилась дверь Большого зала, и Хильда, угрюмая старая горничная леди Анны, поспешила вниз по ступенькам, лихорадочно размахивая руками, как гусыня с подрезанными крыльями.

Должно быть, у Хильды накопилось множество жалоб к леди Анне, которой наверняка хотелось пару недель пожить спокойно. Она не могла путешествовать с горничной, бегающей в уборную по нескольку раз за час. Поэтому Хильде пришлось остаться дома, рыдать и стенать в комнате хозяйки. Раф знал — сейчас она перечисляет все оскорбления, реальные и мнимые, нанесённые ей в отсутствие её светлости. Но леди Анна только рассеянно кивала в ответ на болтовню Хильды, явно не слыша ни слова.

Раф мерил шагами деревянный пол, молясь, чтобы леди Анна сразу направилась к себе, а не осталась обедать в Зале. Ему нужно было поговорить с ней наедине. После мучительного ожидания наконец послышалось визгливое блеяние приближающейся к комнате Хильды, он знал, что леди Анна скорее всего идёт вместе с ней.

— ... а эти слуги лорда Осборна не проявляют ко мне уважения. Вот, на днях один, тот что без пальца, посмел сказать мне — мне — что я должна принести...

Дверь открылась, женщины вошли и удивлённо воззрились на Рафа, не ожидая его здесь увидеть. Раф сдержанно поклонился.

— Добро пожаловать домой, миледи.

— И ты называешь это домом? — поморщилась леди Анна. — Боюсь, каждый раз, возвращаясь сюда, я всё меньше чувствую себя как дома.

Она тяжело опустилась в кресло. Лицо леди Анны было серым от усталости, и даже усилие от стягивания дорожных перчаткок, похоже, истощило её силы. Раф поспешно наполнил вином кубок и протянул ей.

— Миледи, я должен поговорить с вами... наедине, — добавил он, указав глазами на Хильду.

Анна пренебрежительно отмахнулась.

— Если это очередные жалобы на свиту Осборна, можно подождать. Кроме того, ты же знаешь, я ничего не могу сделать, чтобы обуздать слуг Осборна. Теперь, по приказу короля Иоанна, Осборн здесь хозяин. Лучше обратись к нему, если считаешь, что от этого будет какой-то толк.

Раф склонил голову.

— Прошу прощения, миледи, но это не может ждать. Вопрос не касается Осборна. Вообще-то, мне необходимо поговорить с вами, пока он не вернулся.

Глаза Хильды загорелись любопытством, она нагнулась, расшнуровывая ботинки леди Анны, и нетерпеливо подняла взгляд к Рафу, словно говоря "слушаю".

— Тогда лучше говори сейчас, — устало сказала леди Анна.

Раф поспешно опустился на колени, отодвинув в сторону Хильду, и принялся сам развязывать шнуровку.

— Это деликатный вопрос, миледи... может, вы будете так любезны и отпустите горничную?

Хильда обернулась к нему и зашипела как кошка, которой наступили на хвост.

— Её светлость только что вернулась, я должна помочь ей снять грязную одежду и переодеться. Ты предлагаешь сам это сделать? Как бы то ни было, сейчас леди Анна слишком устала, чтобы беседовать. А я не хочу, чтобы она из-за тебя расхворалась. Что бы ты ни хотел сказать, придётся подождать. Уверена, не так уж это важно.

Леди Анна прикрыла глаза и вздохнула.

— Хильда, будь так любезна, скажи на кухне, чтобы принесли в мою комнату тёплый поссет. Когда Осборн вернётся, передай, что я простыла по дороге и сегодня вечером не присоединюсь к нему в Большом зале.

— Но миледи... — запротестовала Хильда.

— Пожалуйста, Хильда, поторапливайся, боюсь, я заболею, если немедленно не поем.

Обеспокоенная нездоровьем леди Анны, Хильда тут же отбросила своё возмущение тем, что её прогоняют. Теперь она думала только о том, что тёплый поссет убережёт её дорогую хозяйку от неминуемой смерти. Не говоря больше ни слова, Хильда умчалась из комнаты.

Наклонившись, леди Анна схватила за плечо стоящего перед ней на коленях Рафа.

— Поторопись Рафаэль, если это и в самом деле важно.

Раф взглянул на тяжёлую дубовую дверь, проверяя, закрыта ли она, потом обернулся к леди Анне.

— В ваше отсутствие, миледи, к вам явился мальчик с посланием. Он принёс знак — колесо святой Катарины, эмблему паломников.

Глаза леди Анны широко распахнулись.

— А он... он говорил обо мне? — встревоженно спросила она.

— Он сказал, послание предназначено лично вам, но если бы Осборн схватил его...

— Но не схватил? — встревоженно спросила леди Анна. — Мальчик в безопасности?

— C ним всё в порядке.

— Нужно передать ему, что я вернулась, — леди Анна приподнялась в кресле, словно собираясь тут же броситься за ворота.

Раф тяжело вздохнул. Он понятия не имел, как леди Анна собиралась отвечать, ведь её личные сообщения перехватывают.

— Я убедил мальчика передать послание мне.

— Ему настрого приказывали не говорить ни с кем, кроме меня, — вспыхнула леди Анна. Несмотря на усталость, ее глаза заблестели прежним огнём, которого побаивался даже её муж. — А ты не имел права перехватывать почту, предназначенную только мне. И то, что ты был другом моего сына, не даёт тебе...

— И очень хорошо сделал, — вспылил Раф. — Иначе тот несчастный священник до сих пор дрожал бы на болотах. Или пусть бы он помирал от голода, пока вы не вернётесь?

— Священник? — теперь леди Анна забеспокоилась. — Что с ним случилось? Кто он?

— Капеллан епископа Ильского. Он скрывался на болотах, боясь за свою жизнь. Я помог ему уехать во Францию. Он наверняка уже благополучно сошёл на французский берег. Но вот в чём вопрос, миледи — почему он обратился именно к вам? В какую безумную игру вы играете? Разве вам не понятно, что помощь тем, кто бежит от короля, многие сочтут изменой? Осборн — один из самых преданных Иоанну людей. Если у него появится хоть малейшее подозрение, что вы в таком замешаны, он отдаст вас в руки короля, не сомневаясь ни минуты. И у меня есть основания считать, что здесь уже подозревают измену.

Леди Анна вздрогнула. Несколько минут она не отвечала. Потом, наконец, потянулась к Рафу и взяла его руку в свои.

— Я не изменница, Рафаэль, но я должна это делать, понимаешь? Люди Иоанна преследуют священников, ни в чём не повинных людей. Если я сумею помочь им спастись, помочь верным слугам Господа избежать опасности — может, тогда Христос и Пресвятая Дева смилуются над душой моего сына. Это моё искупление, ради Джерарда, понимаешь? Единственное, что я могу для него сделать. Я не сумела помочь сыну при жизни. И не могу оставить его после смерти.

На лице леди Анны Рафаэль видел мольбу, как у маленькой девочки, которая обращается к отцу. Если бы она не была столь знатной, он мог бы обнять её, чтобы успокоить, такой она казалась потерянной и отчаявшейся, но он не смел прикоснуться к леди Анне.

— Миледи, — мягко сказал он, — прежде чем священник отбыл во Францию, он приходил сюда, в поместье, соборовал тело вашего сына.

В глазах леди Анны показались слёзы радости, она крепко сжала пальцы Рафа.

— Скажи мне, что это правда. Поклянись. Ты ведь не станешь меня обманывать?

— Я клянусь вам, что это правда, — торжественно подтвердил Раф, попытался прямо взглянуть ей в глаза, но не сумел.

Он чувствовал, как леди Анна сверлит его взглядом, стараясь прочесть ответ по лицу. Рафаэль знал — ему легче устоять перед ножом палача, чем справиться с болью в её глазах. Но, в самом деле, что мог он ей сказать? Священник начинал соборовать её сына, но благословит ли Бог такое таинство, угрозами вырванное у Его слуги? Раф даже не был уверен, что это чрезвычайное соборование выполнено до конца, ведь вряд ли можно надеяться, что священник продолжал его после того, как Раф захлопнул над его головой крышку люка. Даже если священник сразу же не потерял сознание, он скорее проклинал Джерарда, чем благословлял его.

Раф молча проклинал себя. И о чём только он думал? Тот священник был прав — что толку соборовать так сильно разложившееся тело? Но ведь кости святых и поныне имеют силу исцелять? Они высохли, рассыпаются в прах, но несмотря на это, люди целуют их и молят о благословении. Но Джерард не был святым. Не аромат нетленных останков исходил из его гробницы. Должно быть, священник не сомневался, такое неестественно быстрое разложение свидетельствует, что он скончался в смертном грехе. А гниющие останки в гробу, отвратительная жидкость и ужасная вонь — это не Джерард, не тот, кого Раф любил и называл другом.

Как будто прочтя его мысли, леди Анна прошептала:

— Мой сын, как он выглядел? Он покоится в мире?

Раф нахмурился, стараясь выбрать слова так, чтобы не ранить её ещё сильнее. Он кивнул, не глядя в глаза.

— Благодарю, — прошептала она, но Раф не был уверен, что она не благодарит его лишь за попытку утешить, за эту спасительную ложь.

— А та девушка, что понесла грех моего сына, Элена... ты ничего о ней не слышал?

— Надеюсь, она в безопасности... сейчас... — ответил Раф. Он чуть не добавил — пока Осборн не вернулся и не нашёл её.

Леди Анна слабо улыбнулась.

— Я рада это слышать. Знаю, мы сделали это ради спасения души моего сына от вечных мук, но меня до сих пор не оставляет чувство вины за то, что пришлось обмануть невинную девушку. Я не хотела причинить ей вред.

Раф поморщился. Что сказала бы леди Анна, если бы знала — Элена, ради которой оба они рисковали свободой, защищая от Осборна, в конце концов может оказаться хладнокровной убийцей?

Снизу, со двора, послышались крики и рёв, а вслед за тем — стук копыт и собачий лай. Осборн вернулся. Раф поднялся на ноги.

— Они не должны видеть, как мы разговариваем наедине. Осборн может заподозрить, что затевается заговор против него. Но, миледи, пообещайте — вы больше не должны помогать врагам короля. Это слишком опасно, особенно когда Осборн здесь. Ни ваше происхождение, ни пол не помогут, если вас обвинят в измене. Иоанн не щадит даже своих родственников, и на самом деле кажется, что чем они более благородны, тем более жестоко с ними обходятся. Обещайте мне, что больше не будете.

Но Раф так и не услышал ответа, если она, конечно, что-то произнесла — Осборн поднимавшийся по лестнице в Большой зал, выкрикивал его имя. Несколькими шагами Раф пересёк комнату и оказался за дверью. Как только она захлопнулась, леди Анна прижала ладонь к губам и заплакала.

***

Элена долго лежала без сна той долгой ночью, никак не могла забыть о Финче. Прежде она не задумывалась, что делает посетитель с кем-нибудь из мальчиков или девушек. Наоборот, с тех пор, как оказалась здесь, она молила только об одном, — пусть они делают это с другими, но не со мной. Пресвятая Дева, не позволяй им делать это со мной. И когда уходил последний посетитель, Элена чувствовала огромное облегчение — этой ночью за ней уже не пошлют.

Она уже начинала привыкать к повторяющимся ночным звукам. Сначала женские голоса зазывали гостей пройти через двор в комнаты, раздавался дикий хохот и визг — уже подвыпившие мужчины забавы ради пытались ущипнуть задницу или сорвать поцелуй. Затем следовали несколько часов приглушённого смеха, криков и стонов из комнат, снова сменяющихся звуком голосов и шагами через двор. Теперь, из-за выпивки или усталости, речь мужчин становилась невнятной, а хихиканье девушек — более натянутым, слышались прощальные шлепки и поцелуи. А потом, когда все женщины прощались со своим последними ночными посетителями, дверь общей спальни много раз открывалась и закрывалась, девушки и мальчики проскальзывали внутрь и, зевая, засыпали почти сразу же, как только ложились на соломенные тюфяки.

Наконец, на бордель опускался огромный мягкий покров тьмы, и пытка ожиданием заканчивалась до следующей ночи. Обычно Элена с облегчением вздыхала и, свернувшись калачиком, засыпала, кратко помолившись, чтобы Господь сберёг её сынишку и любимого Атена, и чтобы она поскорее их увидела. Завтра, пусть Атен придёт ко мне завтра, горячо шептала она.

Но этой ночью Элена не спала, она лежала среди удушающей духоты, слушая сопение, храпы и постанывания спящих, а время от времени где-то далеко, в городе лаяла собака. Финч так и не вернулся. Его маленькое, хрупкое личико стояло у неё перед глазами. Элену преследовал полный ужаса потерянный взгляд мальчика, брошенный на неё, когда она выходила из той комнаты, оставляя его с Хью и чудовищной кошкой.

Но не только мысли о Финче не давали ей уснуть. Люс тоже не было. Если она всё еще на посту, значит Хью до сих пор где-то здесь, в борделе. Может быть, сейчас он тоже лежит без сна, потягивая вино и пытаясь вспомнить, где он в последний раз видел ту шлюху, что повстречал в комнате.

Подобные мысли обычно изводят людей. Такие воспоминания приходят посреди ночи.

Пусть её волосы окрашены, но Хью мог запомнить лицо, выражение, жесты. А что если он уже ушёл и сейчас придёт сюда вместе с шерифом? Элена лежала неподвижно, живот сводило от ужаса. Несмотря на жару, она не осмеливалась раздеться. В одежде она чувствовала себя менее уязвимой, и если за ней придут, так будет проще убежать и спрятаться, или даже вырваться из их рук у самой двери.

Элена поймала себя на мысли, что планирует побег. Если они придут ночью, можно сбежать в подземелье - туда, где дикие звери. Наверняка никто из других девушек не знает, где вход, иначе она бы обязательно услышала сплетни о том изувеченном человеке в клетке. А если за ней придут днём, что тогда? Сумеет ли Матушка спрятать её, прежде чем они начнут поиски? Захочет ли её укрывать? Она ведь уже грозилась выдать беглянку, если та не начнёт отрабатывать своё содержание, а Элена понимала, что это вряд ли так.

Элена уловила какое-то движение во тьме. Медленно и бесшумно дверь в общую спальню отворилась. Элена поднялась и села, напряжённо замерев в темноте. Пожалуйста, пусть это будет Финч, молила она.

Невысокая фигура с фонарем походила на Финча, но это оказался не он. Фонарь держала Матушка, мягкий свет лился на спящих, большинство даже не шелохнулись. Когда жёлтое пятно от фонаря осветило Элену, сидящую на тюфяке, Матушка поманила её пальцем с длинным острым ногтем, в рубиновом кольце сверкнуло пламя.

Панический страх сковал горло Элены. Что это значит? Неужели Матушка собирается ее выдать? На трясущихся ногах она пробиралась между спящих женщин, а мысли убегали вперёд. Если она толкнёт Матушку, то сможет убежать, но куда? Матушка знала о подземелье. Единственная надежда — броситься бежать, как только она окажется за стенами борделя.

Элена спотыкаясь добралась до двери. Матушка схватила её за руку и потащила наружу.

— Ты дрожишь, дорогая, я чувствую. У тебя лихорадка? — Она подняла фонарь и подозрительно осмотрела лицо Элены.

Элена прищурилась от яркого света, испуганно оглядела двор.

— За мной пришли?

Матушка тихонько рассмеялась.

— Ах, вот оно что. Нет, не пришли... пока нет. Но мне нужна твоя помощь с Финчем. Сюда.

Она направилась к верхним комнатам, но Элена не решалась последовать за ней.

— Идём, дорогая. Если ты боишься столкнуться с мастером Хью, он уже давно ушёл.

Матушка сунула фонарь в руки Элены, пока та поднималась по лестнице, держась за натянутую сбоку верёвку. Хотя ступеньки, приспособленные к коротким шагам Матушки, были ниже обычных, подъём всё же оказался тяжёлым.

Люс не было видно. Матушка толчком открыла дверь в комнату. Она повесила фонарь на крюк внутри, и кивком головы велела Элене войти. Элена осторожно перешагнула порог, держась поближе к стене, ожидая, что дикая кошка бросится в любой момент, но рычания не последовало.

— Зверя благополучно отвели вниз, в клетку, — сказала Матушка.

В тусклом жёлтом свете фонаря трудно было что-либо отчётливо разглядеть, но Элена увидела, что матрас на кровати наполовину сдвинут, а на нём видны тёмные пятна, хотя она не могла сказать, что это.

— Хорошо, дорогая. Я отправила Тальбота за водой и тряпками. Приведи Финча в порядок и успокой. Ему лучше остаться здесь на ночь, и тебе тоже, за компанию. Я велела Тальботу прихватить немного вина с маковым соком. Заставь мальчика выпить, если получится, это поможет ему заснуть.

Матушка подняла угол матраса. Финч словно в крошечной пещере, образованной свисающим матрасом и боковиной кровати. Он прижал колени к подбородку и раскачивался взад и вперёд. Как только свет коснулся мальчика, он зажмурился и дрожащим голосом запел — зелен и синь, дили-ди, лаванды склон. Он повторял эту строчку снова и снова, будто молитву.

Элена подошла ближе и наклонилась. Но ребёнок так плотно сжал веки, что казалось, ни один луч света не способен проникнуть сквозь них. Мальчик сидел наполовину обнажённым. Длинное серое одеяние, похожее на крысиную шкурку, было разорвано, а под ним Элена увидела длинные лиловые рубцы, сочившиеся кровью и обнажавшие вздувшуюся плоть. Руки и ноги тоже покрывали рубцы, и хотя она не видела его спину, но догадывалась, что там то же самое.

Его избивали кнутом? Она внезапно поняла, что тёмные следы на матрасе — это кровавые пятна, кровь Финча. Возмущённая увиденным Элена резко выпрямилась и обернулась к Матушке.

— Вы обещали! Вы сказали, что он побьёт Финча совсем немного. И это, по-вашему, немного? Вы же знали, что он так сделает? Сколько он заплатил, чтобы поиздеваться над Финчем? Сколько, я спрашиваю?

Не раздумывая, что делает, Элена попыталась схватить Матушку и хорошенько встряхнуть, но крошечная женщина оказалась гораздо сильнее и проворнее. Она тут же вцепилась мёртвой хваткой в запястья Элены.

— Ты просто идиотка! Неужто ты думаешь, я этого хотела? Помимо всего прочего, мальчик теперь много недель не сможет работать, а мне придётся кормить и лечить его всё это время.

Пальцы Матушки больно впивались в руки, но Элена не успокаивалась.

— Вы только думаете только об этом — монеты, деньги, драгоценности? Он же просто ребёнок, весь изранен и напуган до полусмерти. Ему больно. И вы ничего к нему не испытываете?

— Да что ты знаешь о боли и страданиях? — рассердилась Матушка. Я видела больше ран и знала больше боли, чем любой солдат на поле боя. Ты ещё даже и не начинала понимать, как жестоко люди способны наносить удары, моя дорогая, и женщины тоже. Иногда они ещё хуже. Ты и в самом деле думаешь, если я буду сидеть рядом с ребёнком и рыдать — это ему поможет? И он справится с этим в следующий раз, и потом?

— Вы ведь больше не позволите Хью к нему приблизиться? Прошу вас, Матушка, на надо, — жалобно сказала Элена.

Карлица отпустила её руку и печально покачала головой, в свете свечей в лоснящихся чёрных волосах сверкнули украшенные драгоценными камнями шпильки.

— Неужто ты считаешь, дорогая, если я скажу этому человеку, что мне не нравится, как он обошёлся с мальчиком, это его остановит и он не станет повторять такого с кем-то ещё, с другим ребёнком, которого некому защищать?

— И вы называете это защитой? — Элена ещё потирала ушибленные запястья, но в резком тоне слышались вызов и ярость.

— Случись всё это вне нашего дома — возможно, он не ушёл бы, пока не убил мальчика, — она похлопала Элену по бедру и устало добавила: — Позаботься о Финче. В тебе есть материнские чувства, ты сумеешь его успокоить. — Матушка остановилась у двери. — Помни, что я тебе сказала, дорогая. Если удастся выжить — отомстить ты сможешь всегда. Поверь мне, сделавший это дорого заплатит, я обещаю. Заплатит.

Матушка ушла, в комнату тяжело ввалился Тальбот с миской горячего отвара чабреца и шалфея, тряпками, миндальным маслом и мёдом, чтобы смазать раны, а также с бутылкой вина. Увидав дюжего привратника, Финч глубже забился под матрас.

— Хочешь, чтобы я его вытащил? — проворчал Тальбот.

Элена раскинула руки, защищая мальчика.

— Нет, нет, оставь его мне. Он сам выйдет, когда сможет, — добавила она, больше для того, чтобы успокоить Финча, чем для Тальбота.

Привратник только фыркнул в ответ и, покачиваясь из стороны в сторону на искривлённых ногах, направился к двери.

— Если этому малявке понадобится что-то ещё, скажи мне, поняла? — хрипло сказал он. — Еда, эль, всё, что он захочет. Только попроси.

Элена, поражённая неожиданной мягкостью сурового стража, подняла взгляд.

— Ты добрый человек, Тальбот.

Тальбот оглянулся.

— Да уж, не всякому парнишке достаётся так, как этому. Я тебе прямо скажу — мне бы с тем ублюдком встретиться один на один в тёмном переулке, я бы ему живо объяснил, что такое страх. Он бы у меня начал визжать и звать свою мамашу быстрее, чем священник прочтёт "Отче наш". - Тальбот сжал огромные кулаки, как будто Хью уже стоял перед ним. — А к тому времени, как я с ним закончу, он про такие игры навсегда забудет. Когда-нибудь негодяй получит по заслугам, уж я об этом позабочусь.

Дверь за Тальботом захлопнулась, и Элена услышала, как на лестнице затихли тяжёлые шаги.

— Ну вот, Финч, все ушли, — ласково сказала она. — Вылезай, позволь мне обмыть раны и приложить что-нибудь для облегчения боли.

Но ребёнок не пошевелился. Элена пыталась снова и снова, уговаривала его, предлагая вино и обещая, что не причинит вреда, но он по-прежнему не двигался. Она отказалась от мысли вытащить его. Финч и без этого испытал достаточно насилия. В конце концов, Элена отошла в дальнюю часть комнаты и устало уселась, прислонившись к стене, в недоумении, что же делать дальше.

Что именно Хью сделал с мальчиком? Она достаточно долго пробыла в борделе, чтобы узнать, чего обычно хотят некоторые мужчины от маленьких мальчиков, но эти раны — как он нанёс их и что ещё сделал?

Из-под матраса снова послышалось тихое тоненькое пение.

Зелен и синь

      Дили-ди

      Лаванды склон.

Зелен и синь

      Дили-ди

      Лаванды склон.

Это был тонкий, необычно слабый голосок, не похожий на голос Финча или другого знакомого ей ребёнка, он больше напоминал мяуканье животного, попавшего в беду. Элена начала тихонько подпевать.

Тебя я люблю

      Дили-ди,

      В меня ты влюблен.

Помощь зови

      Дили-ди,

      Работа не ждет.

Кто сено гребет

      Дили-ди,

      Кто в гору идет.

Птицы поют

      Дили-ди,

      Ягнята шалят.

Наш здесь приют

      Дили-ди,

      В сене – мир и уют.

Внезапно ребёнок выскочил из-под матраса, пронёсся через всю комнату прямо к ней, он кричал и колотил её по груди маленькими кулачками. Атака была столь неожиданной, что Элена инстинктивно отвернулась к стене, пряча лицо, а мальчик тем временем в исступлении колотил и пинал её.

— Ты обещала, — кричал он. — Ты сказала, если я переоденусь в эту одежду, то всё будет хорошо. Ты сказала, что кошка не тронет меня, ты сказала... ты сказала, что она до меня не дотянется. Ты лгала, как и все остальные. Ненавижу тебя! Ненавижу!

Обессиленный, он опустился на пол и лежал, всхлипывая.

Элена помедлила, ожидая нового нападения, потом протянула руку, ласково погладила кудри Финча. Он вздрогнул и плотнее свернулся в клубок, отстраняясь от неё.

— Уйди. Оставь меня. Я тебя ненавижу.

Глаза Элены наполнились слезами.

— Я не знала, что он причинит тебе вред, клянусь, не знала. Мне жаль, очень жаль.

Но то, что сказал мальчик, звучало невероятно. Она не могла представить, чтобы дикая кошка послушалась незнакомого человека. И разумеется, никто, даже такой самонадеянный человек как Хью, не сделает такой глупости — не спустит с цепи опасного зверя, который легко мог наброситься и на него.

— Финч, я не понимаю. Он что, спустил кошку с цепи?

Мальчик, всё еще лежащий на полу, помотал головой.

Элена снова стала рассматривать свежие длинные порезы на его руках. Её не раз царапала полосатая кошка матери, когда она играла с ней ещё ребёнком, и она узнавала эти параллельные царапины, хотя раны на теле мальчика выглядели гораздо страшнее. Плоть разорвана, но это только порезы, хотя и довольно глубокие. Такое большое животное вполне могло оторвать ему руку, а не просто поцарапать кожу. И лицо Финча осталось невредимым.

Она опять протянула руку и вновь погладила маленькую голову.

— Финч, пожалуйста, скажи мне, что он сделал. Ты говоришь, он не спускал дикую кошку с цепи, тогда как же он тебя ранил?

Он поднял голову и пристально взглянул на Элену. Лицо мальчика покрылось пятнами от слёз, из носа текло, он прерывисто всхлипывал.

— Тот человек, он и был котом... снял рубашку и повязал на талии шкуру. Он что-то бормотал. "Ты почувствуешь силу", снова и снова. И глаза у него стали странными... словно он смотрел на что-то, чего здесь не было. А потом... он начал меняться, превращаться в зверя, только не в обычного, как эти, — Финч указал на картины на стенах. — Он стал... стал котолаком [29]. Он мог стоять на ногах, как человек, но это был не человек, а огромный кот с острыми длинными когтями. И он не был прикован цепью и набросился на меня. Его руки были покрыты густой шерстью, а глаза — глубокие и безумные, как у демона. Он... поймал меня, и я не мог вырваться. Не мог вырваться... — Финч застонал, содрогаясь от ужаса.

Элена, дрожащая, как и мальчик, привлекла его к себе, укрыла руками, прижимая маленькое лицо к своему плечу. Он не сопротивлялся, но вцепился в неё, дрожа и всхлипывая. Они долго сидели вместе, пока дыхание ребёнка наконец не стало ровным.

В конце концов, Финч позволил ей промыть раны, вздрагивая от боли, когда тряпка касалась порезов, но не издал при этом ни звука. Элена втёрла в порезы миндальное масло с мёдом, чтобы боль утихла и раны поскорее зажили, а потом уговорила мальчика выпить вина с маковым сиропом. Она стащила матрас с кровати, перенесла в дальний угол, оба устроились там, и Элена обняла ребёнка всем телом, крепко прижимая к себе, защищая и успокаивая. Она чувствовала, что вино и маковый сироп действуют и мальчик постепенно расслабляется. Когда она уже решила, что мальчик уснул, он пробормотал:

— Котолак спрашивал про тебя.

Элена отпрянула, словно от удара.

— Что... что он спрашивал? — спросила она, стараясь не показывать страха в голосе.

— Твоё имя, — сонно пробормотал Финч. — Я сказал — Холли. Мне пришлось сказать ему, он заставил.

Мальчик снова задрожал, и Элена погладила его по голове.

— Конечно же, тебе пришлось, это ничего. Но он говорил что-нибудь ещё? Про меня?

Она почувствовала, как ребёнок обмяк в её руках, но ей хотелось, чтобы он не засыпал и ответил.

— Подумай Финч, я знаю, тебе нелегко, но пожалуйста, это очень важно. Что ещё он про меня говорил?

Финч долго молчал, и Элена уже решила, что он спит, когда он, наконец, пробормотал:

— Сказал, что в следующий раз... он возьмёт тебя.


Третий день после новолуния, сентябрь 1211 года

Ноготки.

Их также называют выскочкой-наездником, золотым цветом или солнцеворотом, ибо их цветы преданно следуют за солнцем. По этой причине девушки вплетают их в свадебные венки, чтобы мужья хранили им верность. Если девушка хочет, чтобы возлюбленный был ей верен, ей следует собрать землю из его следа, насыпать ее в горшок и посеять ноготки.

Цветы используют в поссетах и пудингах. Цветочные головки, растертые на пчелином укусе, облегчают боль. Настоянные на вине семена излечивают и защищают от болотной лихорадки и подобных хворей. А смешанные со свиным салом и живицей, снимают сердечные боли, если втереть в грудь.

Если смертный посмотрит на цветок на заре, это на весь день защитит его от недугов, а если понюхает, то это отгонит всякое зло. Съеденные перед другой пищей, цветы исцелят меланхолию и утешат печали.

Смертные считают ноготки символом жестокой любви и страданий. Но смертным необходимы страдания, как рыбам вода. Ибо смертным недостаточно тех страданий, что причиняют им другие, они причиняют их себе сами.

Травник Мандрагоры


Недобрый ветер из Франции  

— Ради всего святого, Хью, прекрати дразнить этих животных, — рассерженно рявкнул Осборн. — Не то я выгоню их на псарню, к остальным собакам.

Он подтянул ближе стеклянный шар, усиливающий свет свечи, и склонился ниже над свитками пергамента и приходными книгами, разложенными на столе перед ним.

Хью развалился на сиденье под окном солара, скармливая двум своим любимым псам кусочки жареного мяса. Он высоко поднимал сочное лакомство, а собаки истекали слюной и тявкали, не в силах дотянуться. Когда он в конце концов кидал кусок мяса, псы наперебой бросались за подачкой, поскальзываясь на шёлковых коврах и подпрыгивая, чтобы поймать мясо ещё налету. Проигравший возвращался назад, стуча лапами по деревянному полу, и усаживался рядом, выжидательно глядя на хозяина.

Хью на мгновение решил не подчиняться брату, но только взглянув в лицо Осборна, сразу понял, что тот в отвратительном настроении, и если ему перечить — пожалуй, прикажет забить собак Хью и скормить остальной своре. Хью опустил на пол оловянное блюдо с мясом, хлебом и подливкой, и стал смотреть, как псы вылизывают его начисто.

Он обошёл вокруг стола и выбрал баранью отбивную пожирнее. Господи, как ему хотелось мяса. Все эти дни Хью никак не мог им наесться. Слава небесам за то, что церкви закрыты. Хотя всё ещё полагалось воздерживаться от мяса по пятницам и в десятки Святых дней в году, без грозящих пальцем священников Хью даже не притворялся, что соблюдает это правило. Он облизал жир с пальцев. Когда священники вернутся — хватит времени покаяться, только всему собору придётся целый месяц выслушивать его исповедь. Он начнёт с того, что сделал с тем мальчишкой в борделе. Воспоминание об этом было отвратительно Хью, но в то же время возбуждало. Он никогда не чувствовал себя таким живым, таким сильным. Ему никогда прежде не хотелось мальчика, и сама мысль об этом казалась отвратительной, но теперь он жаждал всё повторить.

Даже охота, которая когда-то так волновала, теперь казалась бессмысленной и пресной, как молочная сыворотка после хорошего вина. Хью стиснул зубы, стараясь подавить возбуждение, которое появлялось от одного воспоминания о той ночи. Усиленно стараясь отвлечься, он подошёл к Осборну, щёлкнул по одному из свитков пергамента.

— Это от короля Иоанна? Я видел, что прибыл посланник. Насчёт убийства Рауля?

Брат раздражённо покачал головой.

— Иоанн хочет денег, взаймы, как он говорит — на формирование и экипировку войска. Он просит всех преданных ему лордов финансировать постройку новых кораблей, чтобы увеличить флот. Но где мне взять такие деньги? Половина торговцев Европы перестала ездить в Англию за шерстью из-за интердикта. Церковь объявила, что добрым христианам негоже торговать с теми, кто предан анафеме. Кроме того, они боятся оказаться на вражеской Филиппу стороне. Цены на шерсть так сильно упали, что я вряд ли могу дать эти деньги.

— Так откажи Иоанну, — небрежно сказал Хью, накалывая очередную отбивную.

Осборн стукнул кулаком по столу.

— Как я могу отказывать королю после того, как он даровал мне это поместье? — он сердито посмотрел на Хью. — Ты в таких делах всегда был полным болваном. Хорошо, что я родился первым. Если бы ты отвечал за земли и собственность нашего отца — растерял бы всё за год, а возможно, и головы бы лишился, — он провёл рукой по своей бороде. — Придется мне занять у евреев. Наверняка они потребуют грабительские проценты.

— Но ведь евреи являются собственностью короля, — напомнил Хью. — Это он решает, какие проценты им требовать. Сомневаюсь, что ты в этих краях найдёшь кусок пирога, в который Иоанн ещё не сунул свою лапу.

Осборн прищурил глаза.

— Следи за языком, братишка. Если король услышит такие слова — ты его лишишься.

Хью взмахнул костью от отбивной.

— Здесь нас никто не слышит, а я не такой болван, брат, чтобы говорить такое снаружи. Кстати, какое поручительство предлагает король за этот заём?

— Он обещает даровать мне и другим, кто поддержит его, богатые поместья, отобранные у мятежных баронов, когда победит Филиппа, — угрюмо ответил Осборн.

— Если победит Филиппа! С такими же надеждами ты преследовал мятежников после того, как Иоанн захватил замок Монтобан, а всё, что тебе удалось выпросить у него за хлопоты — вот это убогое поместье. Надо было потребовать больше. Наш отец так и сделал бы.

Осборн вскочил, отшвырнув кресло, и без предупреждения влепил Хью крепкую пощёчину. Хью отшатнулся, всхлипнув от боли. Прежде чем он успел понять, что делает, рука потянулась за кинжалом, и он с трудом смог удержаться и не выхватить оружие. Он отвернулся от брата, задыхаясь от ярости. Мгновение спустя Хью ощутил, как рука опустилась на его плечо.

— Прости меня, братец. Я устал. Мне не следовало...

— Чего не следовало, брат? — подумал рассерженный Хью. Бить меня? Годами обращаться со мной как с ребёнком, как с идиотом? Держать без гроша, как низкородного крестьянина?

Он изобразил улыбку на лице и повернулся к Осборну с почтительным поклоном.

— Это я должен просить у тебя прощения, брат. Я говорил глупости. Я болван, как ты и сказал.

Ему понадобилось всё возможное терпение, чтобы произнести эти слова хоть сколько-нибудь доброжелательным тоном. Но Осборн не услышал скрежет льда в голосе брата, и лишь кивнул, решив, что между ними всё улажено.

Боясь взорваться от ярости, Хью постарался побыстрее сменить тему.

— Я удивлён, что Иоанн не упомянул о Рауле.

Осборн снова уселся за стол, не глядя на брата.

— Я ему пока не сказал, — он поднял руку, словно хотел прекратить возражения. — Думаю, лучше не говорить, пока убийца Рауля не пойман. Иоанн послал Рауля сюда найти изменника, и его величеству может не понравиться, что его человеку причинили вред, когда он был под моей защитой. Кроме того, сейчас у Иоанна слишком много забот, не стоит нагружать его ещё одной. Успеем сказать, как только я выслежу убийцу Рауля. Я сам поеду в Норвич и заставлю этого никчёмного шерифа действовать.

Хью почувствовал, как на него снизошла благодать Бога и всех святых с небес. Меховая повязка на его талии словно стала туже и пульсировала на коже, он даже ощутил между ног растущую дрожь наслаждения.

— Нет, брат, нет, у тебя и так достаточно дел с этим сбором денег для Иоанна. Позволь мне отправиться в Норвич. Ты верно сказал, в имущественных делах от меня никакого толка. Но я могу быть тебе полезен в Норвиче. Позволь, я поеду, — он смотрел в лицо Осборна, страстно желая, чтобы тот согласился.

Осборн колебался.

— Тебе следует кое-что узнать. Рауль был в Норвиче не по поручению короля, это я его послал. Я слышал, что моя беглая крестьянка нашла там убежище, и послал Рауля посмотреть, нельзя ли её найти. Возможно, этот неведомый изменник воспользовался возможностью — последовал за ним и убил, боясь быть обнаруженным, или его убили, чтобы помешать искать девчонку. Но в любом случае, братишка, предупреждаю — будь очень осторожен.

— За меня не бойся, — улыбнулся Хью. — В отличие от Рауля, я могу постоять за себя, и клянусь — я возвращусь не только с его убийцей, но и с твоей беглянкой заодно. Я не успокоюсь, пока не выслежу ту суку и не притащу её сюда привязанной к лошадиному хвосту, тебе в подарок.

Хью заключил старшего брата в объятья, словно ссора между ними теперь забыта, но под его улыбкой бушевали гнев и ярость. Пощёчина не забыта и не прощена. Он заставит брата пожалеть об этом оскорблении, последнем в длинной череде унижений, причинённых его рукой. Еще до конца года Хью заставит Осборна вспомнить о каждом из них.

***

Рыбацкую таверну окружали захудалые полуразрушенные домишки. Ветхие деревянные строения ютились на узкой полоске суши, зажатой между тёмной рекой и чёрными топкими болотами. Дохода от обитателей домишек не хватило бы даже на приличное содержание трактирщице, не говоря уж о преуспевании бизнеса. Но таверна процветала, несмотря на изолированное расположение — хотя казалось бы, кроме пиявок и комаров в этом заброшенном месте процветать ничего не могло. Именно уединённость таверны и привлекала сюда клиентов определённого типа. Заблудившиеся странники, ловцы угрей, птицеловы и лодочники, сборщики камыша и осоки — все были рады зайти в таверну при свете дня, когда занимались своим ремеслом в сырости и одиночестве где-то неподалёку.

Однако ночью, когда тёмные углы и потайные закоулки дают радушный приют тем, кто не желает показать своё лицо, в таверну сходились совсем иные гости. В дневное время таверна была хорошо заметна, но Раф всегда удивлялся — по ночам она словно растворялась в темноте. Контуры дома скрывали камыши, свет внутри горел так тускло и слабо, что несмотря на потрескавшиеся и побитые непогодой ставни, через тёмные заросли не мелькали даже проблески.

Раф поднял щеколду тяжелой двери и скользнул внутрь. Как обычно, сделав первый вдох, он поперхнулся приторной рыбной вонью дыма, курившегося над горящими морскими птицами, насаженными на штыри в стенах вместо свечей. В туманном маслянистом свете он видел смутные контуры людей, сидевших по двое или трое за столами, слышал их тихое бормотание, но лиц разглядеть не мог, как не видел и собственных ног, тонувших в тени.

Крупная, крепко сложенная женщина поставила на стол бутыль и два кожаных стакана, переваливаясь подошла к Рафу и, притянув его голову к себе, от души поцеловала гладкую щёку.

— Думала, ты совсем нас забыл, — упрекнула она. — Надоел мой пирог с угрём?

— Как может надоесть такой божественный вкус? — Раф крепко обнял её пухлые плечи.

Обвисшая грудь женщины заколыхалась от глубокого искреннего смеха. Рафу нравилось, как она смеётся.

— Вон он, твой друг, — тихонько сказала она. — Уже довольно долго ждёт.

Раф благодарно кивнул, направился к столу, стоявшему в тёмной нише, и сел на узкую скамью. Даже в грязно-жёлтом тусклом свете он узнал сломанный нос и толстые уши Тальбота.

Тальбот поднял взгляд от своего стакана и фыркнул. Вместо приветствия он подтолкнул к Рафу полупустую бутыль эля. Раф подождал, пока служанка поставит перед ним большую порцию пирога с угрём и отойдет подальше. Он не заказывал еду, как и все остальные. В Рыбацкой таверне ели и пили то, что ставят перед ними на стол, и платили за это.

Река и болото были слишком близко для споров, а хозяин таверны, здоровяк, по слухам, в четырнадцать лет до смерти забивший собственного отца за то, что тот слишком часто замахивался на сына плетью. Относительно того, чего заслуживали отец и сын, пострадавшие от рук друг друга, мнения разделились, но в этих краях никто даже не думал доносить об убийстве. А поскольку сам отец владельца таверны гнил где-то в болотной трясине, он был не в том положении, чтобы жаловаться.

Раф наклонился к Тальботу через стол.

— Ты прислал весть, что это важно. Что случилось? Элену не арестовали?

— Нет, она пока в безопасности. Твоё присутствие потребовалось из-за другого дела.

Он не спеша отхлебнул из своего стакана. Судорожно стучавшее сердце Рафа начало успокаиваться. Всю дорогу сюда он так боялся, что Тальбот принесёт ужасные вести о Элене, но она в безопасности, ничего важнее быть не может. Вернувшийся Осборн не отправился сразу же на поиски в Норвич, как боялся Раф. По-правде говоря, Осборн, поглощённый своими проблемами, казался удивительно равнодушным к убийству Рауля. И с каждым днём казалось всё менее вероятным, что люди шерифа вообще найдут убийцу.

Тальбот поставил стакан, вытер рот обратной стороной ладони.

— Я получил весть, что груз, который ты отправлял на корабле, благополучно прибыл на место.

— Это хорошо, — рассеянно сказал Раф, по-прежнем